Джеймс Эллрой

Кровавая луна

В память о Кеннете Милларе 1915-1983

Засохли все лавровые деревья.

Грозя созвездьям, блещут метеоры,

А бледный месяц стал багрян, как кровь;

Зловещие блуждают ясновидцы

И страшные пророчат перемены.

Шекспир «Ричард II»[1]

Часть 1

Вкус первой крови

Глава 1

В пятницу, десятого июня 1964 года, лос-анджелесская радиостанция «Местная волна» анонсировала на выходные передачу «Из золотого фонда наших песен». Двое заговорщиков отправились изучать территорию предполагаемого «похищения», врубив свои портативные приемники на полную мощность. На третьем этаже шел ремонт классной комнаты. Вой электропил и грохот отбойных молотков боролись за превосходство с группой «Флитвуде».

Ларри Крэйги, по прозвищу Птичник, прижимая приемник к самому уху, удивился, чего это в школе затеяли ремонт за неделю до конца занятий. Но тут по радио запел Гэри Ю-Эс Бондс: «Наступил счастливый час, перешел я в новый класс». Ларри так и рухнул на засыпанный опилками линолеум, давясь от смеха. Может, Гэри Ю-Эс Бондс и перешел в новый класс, а вот он, Ларри, точно не перешел, и плевать на это хотел. Он катался по полу прямо в новенькой ворсистой рубашке пурпурного цвета. Плевать, все равно краденая.

Делберт Хейнс, по прозвищу Уайти, взглянул на приятеля с отвращением. Он все больше злился. То ли Птичники вправду свихнулся, то ли придуривается. Уайти всегда держал его за болвана. Но, если Птичник придуривается, выходит, он перехитрил самого Уайти. Что же это значит? Птичник смеется над ним? Уайти терпеливо выжидал, пока Ларри угомонится и перестанет кататься по полу. Наконец тот принял исходное положение для отжимания. Уайти знал, что за этим последует: сейчас Ларри начнет трепать языком, как он будет отжиматься на Рути Розенберг, как заставит ее лизать себе яйца, пока сам подтягивается на кольцах в спортзале.

Смех Ларри затих, и он открыл рот, собираясь заговорить. Однако Уайти не дал приятелю зайти так далеко. Ему нравилась Рути, он терпеть не мог, когда при нем говорили гадости о хороших девочках. Поэтому заехал носком башмака прямо промеж лопаток, где – он точно знал! – больнее всего. Ларри завопил и вскочил, прижимая к груди приемник.

– Мог бы обойтись и без этого.

– Мог бы, – согласился Уайти, – но не захотел. Я тебя насквозь вижу, псих. Не придуривайся. И нечего язык распускать насчет приличных девчонок. Нам надо с ублюдком разобраться, а приличных девчонок не трожь.

Ларри кивнул. И правда: чего обижаться, когда ему доверили столь важный план? Он подошел к ближайшему окну и выглянул, высматривая ублюдка. Ублюдок носил педиковатые двухцветные башмаки и свитерки с рисунком в ромбик. Весь из себя такой прилизанный, да еще стишки кропает и печатает в фотомастерской на Альварадо, где ему дают кормежку и крышу в обмен на уборку помещения.

«Поэтический обзор школы Маршалла» – дерьмовые стишки, слюнявые любовные вирши. Вся школа знала, что они посвящены этой ирландской мороженой селедке. Ее перевели в школу Маршалла из церковно-приходской, и она была надутая, как и остальные сучки из поэтического кружка. А еще ублюдок посмел затронуть в своих стишатах и Уайти, и самого Птичника, да и других ребят, учившихся в школе Маршалла, между прочим, с самого первого класса. Когда Ларри нанюхался клея и закидал вишнями клуб песен кантри, «Поэтический обзор» запечатлел это событие карикатурой, где Ларри был изображен в виде спецназовца, с уничижительной подписью:

Чернорубашечник, по кличке Птичник,

Темный, тупой, совсем не отличник.

От него неприятностей целый воз,

Он больше всего похож на навоз.

Уайти удостоился еще более уничтожающего отзыва. Когда он в честной драке пнул в задницу Большого Джона Кафеджана, ублюдок посвятил ему целый выпуск «Поэтического обзора» и описал происшествие в «эпической поэме», где назвал Уайти белой швалью, неудачником и провокатором. Заключительная фраза звучала как надгробная надпись:

И вскрытие нам не расскажет

О тайнах темной душонки.

Есть сила – ума не надо,

Пусть это эпитафией будет подонку.

Ларри добровольно вызвался помочь Уайти в скорой и правой расправе. Он был стороной заинтересованной: директор пригрозил ему отчислением за новую драку или эпизод с вишнями. При одной мысли распрощаться со школой он на радостях чуть не обмочил джинсы. Но Уайти отверг идею быстрой расправы.

– Нет, это слишком просто, – сказал он. – Ублюдок должен страдать, как мы страдали. Он сделал из нас посмешище. Мы ответим тем же. И еще добавим.

Так зародился план: раздеть, избить, раскрасить и побрить гениталии. И теперь, если они правильно все рассчитали, предстояло привести план в исполнение. Уайти подобрал брусок два на четыре дюйма и принялся рисовать свастики в опилках на полу. Ларри наблюдал за ним. По радио Дел Вайкинг спел «Пошли со мной», и начался выпуск новостей. Значат, уже три часа. Через секунду послышались возбужденные голоса, Ларри увидел, как рабочие собрали инструменты и ушли вниз по главной лестнице. На этаже, кроме них с Уайти, никого не осталось. Они ждали стихоплета.

Ларри нервно сглотнул и ткнул Уайти локтем в бок, решившись прервать друга, с головой ушедшего в рисование.

– Ты уверен, что он придет? Вдруг расчухает, что записка липовая?

Уайти поднял голову и пнул полуоткрытую дверцу настенного шкафчика, да так, что сорвал ее с петель.

– Он придет. Записка от этой ирландской шлюхи! Шутишь? Да он решит, что это любовное свидание, мать его. Не дергайся. Записку писала моя сестра. Розовая бумага, девчоночий почерк. Только это будет не любовное свидание. Понял, что я имею в виду?

Ларри кивнул: он понял.

Заговорщики ждали молча. Ларри думал о чем-то своем, Уайти шарил в брошенных настенных шкафчиках: вдруг где чего завалялось? Когда внизу, в коридоре третьего этажа, послышались шаги, Ларри выхватил из коричневого бумажного мешка короткие эластичные плавки, а из кармана извлек тюбик ацетатного клея, применяемого в самолетостроении. Он выдавил на плавки все содержимое тюбика и прижался спиной к стене за ближайшим к лестнице шкафчиком. Уайти встал рядом и нацепил на пальцы правой руки самодельный кастет.

– Любовь моя?

Робкий нежный шепот слышался где-то совсем рядом, шаги неуклонно приближались к площадке четвертого этажа. Уайти начал считать про себя. Когда ему показалось, что стихоплет уже близко и можно до него дотянуться, он оттолкнул Ларри и занял место рядом с лестницей.

– Дорогая?

Ларри не выдержал и хихикнул. Стихоплет замер, занеся ногу на новую ступеньку и взявшись рукой за перила. Уайти схватил эту руку и дернул. Стихоплет растянулся лицом вниз на последних двух ступеньках. Уайти снова дернул и вывернул руку, вынуждая стихоплета упасть на колени. Когда противник поднял голову и бросил на него беспомощный умоляющий взгляд, Уайти пнул его ногой в живот и рывком поднял на ноги. Стихоплет затрясся мелкой дрожью.

– Давай, Птичник! – прохрипел Уайти.

Ларри залепил плавками, измазанными клеем, нос и рот стихоплета и держал, пока не послышалось судорожное, захлебывающееся бульканье. Кожа на висках у стихоплета порозовела, потом покраснела, потом посинела. Он начал отчаянно ловить воздух.

Ларри отпустил его и попятился. Плавки упали на пол. Стихоплет долго корчился, стоя на ногах, потом повалился навзничь и врезался головой прямо в полуоткрытую дверь одного из шкафчиков. Уайти так и остался на месте. Стиснув кулаки, он смотрел, как стихоплет, отчаянно давясь и откашливаясь, пытается перевести дух.

– Мы его убили. Мать твою так, мы, ей-богу, его убили! – прошептал Уайти.

Ларри, бухнувшись на колени, стал молиться и креститься, но тут в легкие стихоплета наконец-то попал кислород, и он выплюнул здоровенный комок клея, покрытый слизью, после чего опять хрипло закашлялся.

– Сволочи! – выкрикнул он с первым свободным вздохом. Цвет лица у него постепенно пришел в норму, и он медленно поднялся на колени. – Сволочи! Грязная белая шваль, подонки! Тупые, злобные уроды!

Уайти Хейнс захохотал от облегчения, а Ларри Крэйги поперхнулся. Его сложенные в молитве руки сжались в кулаки. В смехе Уайти послышались истерические нотки, а стихоплет уже поднялся на ноги и выплеснул на него всю свою ярость:

– Кусок мяса, заводной хрен! Ни одна женщина тебя близко к себе не подпустит! Все мои знакомые девочки над тобой смеются с твоей двухдюймовой пушечкой! Болван без члена, никогда у тебя бабы не будет…

Уайти побагровел и затрясся от бешенства. Он размахнулся и что было силы пнул стихоплета прямо в пах. Тот взвыл и рухнул на колени.

– Врубай радио на полную! – заорал Уайти.

Ларри повиновался. Песня «Бич-бойс» залила коридор, а Уайти принялся молотить и лягать стихоплета. Тот свернулся, как зародыш, бормоча: «Сволочи, сволочи…» – пока на него сыпались удары.

Когда лицо и руки стихоплета превратились в кровавое месиво, Уайти отступил на шаг, упиваясь своей местью. Он расстегнул ширинку, чтобы напоследок окропить поверженного противника теплой жидкостью, и обнаружил, что у него стоит. Ларри взглянул на своего вожака, пытаясь понять, что бы это значило. А Уайти вдруг страшно испугался и взглянул на стихоплета. Тот простонал: «Сволочи…» – и выхаркнул длинный сгусток кровавой слюны прямо на его высокие башмаки военного образца с кованными сталью мысками. Когда до Уайти дошло, что означает его стояк, он опустился на колени возле стихоплета, стянул с него джинсы и боксерские трусы, раздвинул ему ноги и неуклюже вошел в него. Стихоплет вскрикнул, когда в него проникло чужеродное тело; потом его дыхание превратилось в нечто, до странности напоминающее иронический смешок. Уайти кончил и оглянулся за поддержкой на своего приятеля. Птичник все еще пребывал в столбняке. Чтобы облегчить ему задачу, Уайти вывернул ручку приемника до предела. У обоих заложило уши от пронзительных воплей Элвиса Пресли, и Ларри покорно последовал примеру своего вожака.

Там они его и бросили. Слез у поэта больше не было, он ничего не чувствовал, кроме пустоты и отчаяния. Когда насильники повернулись, собираясь уходить, братья Эверли запели по радио песню «Клоун Кэти». Они оба засмеялись, а Уайти напоследок пнул его еще разок.

Он лежал, пока не убедился, что никто не придет, вспомнил свою возлюбленную и вообразил, что она здесь, с ним. Ее головка покоится у него на груди, она шепчет, как ей понравились его сонеты. Он посвятил их ей.

Наконец он поднялся на ноги. Идти было трудно, при каждом шаге стреляющая боль пронизывала все его внутренности, поднимаясь до самой груди. Он ощупал лицо, покрытое чем-то засохшим. Кровью, наверное. И принялся яростно тереть щеки рукавом, так что по коже побежали свежие струйки крови. От этого ему стало легче. Он вспомнил, что не заплакал, не унизил себя слезами. Стало еще легче.

В большом квадратном дворе дети из младших классов играли в салочки. Поэт медленно пересек двор, каждый шаг оборачивался пыткой. До него не сразу дошло, что по ногам бежит теплая жидкость. Он завернул правую штанину и увидел носок, пропитанный кровью, смешанной с чем-то белым. Сняв носки, он дохромал до выложенного мрамором «Коридора славы», запечатлевшего спортивные достижения школьных команд, и вымазал кровью высеченные золотом по мрамору надписи вдоль всего коридора – от «Афинян» 1963 года до «Дельфийцев» 1931 года. В башмаках на босу ногу поэт вышел через южные ворота школы на Гриффит-парк-бульвар. В голове крутились обрывки стихотворных строк и нежных рифм, предназначенных для возлюбленной.

Увидев цветочный магазин на углу Гриффит-парк и Гиперион-стрит, он понял, что туда-то ему и надо. Страшно было даже подумать, чтобы с кем-нибудь заговорить, но, собрав в кулак всю свою волю, он вошел, купил дюжину красных роз и велел послать их по заветному адресу. Этот адрес он знал наизусть, но никогда не посещал. Выбрав карточку без надписи, он нацарапал на оборотной стороне несколько слов о том, что любовь вплетена в его кровь. Потом вложил карточку в коробку с розами, и цветочник заверил его, что посылку доставят в течение часа.

Поэт вышел из магазина. Оставалось еще два часа до темноты, а идти было некуда. Эта мысль привела его в ужас. Он попытался сочинить оду угасающему дню, уничтожающему страхи, но разум отказывался ему служить. Его опасения переросли в панику, он рухнул на колени, рыдая в поисках единственного слова, которое могло бы все исправить, все вернуть назад.

Глава 2

Двадцать третьего августа 1965 года, когда Уоттс[2] взорвался в дыму и пламени, Ллойд Хопкинс строил из песка замки на пляже в Малибу. Мысленно он заселял их членами своей семьи и персонажами, рожденными его гениальным воображением.

Вокруг долговязого двадцатитрехлетнего Ллойда собралась целая толпа детишек. Они жадно наблюдали за строительством, но не вмешивались, испытывая инстинктивное почтение к великому уму, который угадывали в этом высоком молодом человеке, чьи руки с удивительной ловкостью лепили подъемные мосты, рвы и крепостные стены. Ллойд ощущал странное единение с детьми и со своим разумом, который воспринимал как некую отдельную сущность. Дети следили за ним, и он чувствовал их нетерпение, их желание быть рядом, интуитивно понимая, когда надо улыбнуться или пошевелить бровями, чтобы они остались довольны, а он мог вернуться к своей подлинной игре.

Его предки, ирландские протестанты, сражались со старшим слабоумным братом Томом за власть над замком. Это была битва между верными лоялистами прошедших веков и придурком Томом, стоявшим во главе военизированных экстремистов. Экстремисты считали, что всех негров надо отправить обратно в Африку, а шоссейные дороги должны перейти в частное владение. Им временно удалось взять перевес: у Тома на заднем дворе был собран внушительный арсенал ручных гранат и автоматов. Но преданные своему делу лоялисты держались мужественно и сражались доблестно, а Том и его банда были трусами. Под предводительством будущего полицейского офицера Ллойда Хопкинса ирландский отряд овладел ситуацией и обстрелял огненными стрелами арсенал Тома. Метко пущенная стрела вызвала взрыв. Ллойд вообразил вздымающиеся над песком языки пламени и в десятитысячный раз за этот день спросил себя, каково будет в академии. Труднее, чем на подготовительном обучении? Наверно, труднее, ведь Лос-Анджелес был по уши в неприятностях.

Ллойд вздохнул. Он со своими лоялистами одержал победу в бою, и его родители, необъяснимым образом обретшие ясность ума, пришли на берег похвалить своего сына-триумфатора и облить презрением проигравшего.

– Против мозгов не попрешь, Дорис, – сказал его отец матери. – Хотел бы я, чтобы это было не так, но мозги правят миром. Выучи другой язык, Ллойди, пусть Том общается со своими подонками на птичьем жаргоне, а ты умеешь разгадывать загадки. Ты правишь миром.

Его мать молча кивнула: инсульт лишил ее возможности говорить.

Том злобно надулся, переживая свое поражение.

Откуда ни возьмись послышались звуки музыки. Ллойд с большим трудом заставил себя повернуться в сторону хриплого, дребезжащего шума.

Маленькая девочка держала радиоприемник, прижимая его к себе, как младенца, и пыталась подпевать. Стоило Ллойду увидеть девочку, и сердце его растаяло. Малышка же не знала, как он ненавидит музыку, как она подрывает его мыслительный процесс! С такой крохой надо действовать помягче. Впрочем, он всегда обращался мягко с женщинами всех возрастов. Ллойд поманил к себе малышку и заговорил ласково, хотя голова болела все сильнее:

– Тебе нравится мой замок, милая?

– Да, – сказала девочка.

– Тогда я дарю его тебе. Доблестные лоялисты победили в битве за прекрасную даму, и прекрасная дама – это ты.

Музыка становилась оглушительной, казалось, весь мир ее слышит. Девочка кокетливо тряхнула головкой, и Ллойд спросил:

– Ты не могла бы выключить радио, милая? Тогда я устрою тебе тур по замку.

Девочка послушалась, но по ошибке повернула ручку не в ту сторону. Как раз в этот миг музыка кончилась, и диктор суровым голосом объявил:

– Согласно только что прозвучавшему объявлению губернатора Эдмунда Дж. Брауна, национальной гвардии приказано в полном составе собраться в Южном округе Центрального Лос-Анджелеса и положить конец двухдневному господству грабежей и террора, уже унесших жизни четырех человек. Все члены следующих подразделений немедленно вызываются…

Девочка выключила радио в ту самую минуту, когда головная боль Ллойда уступила место полной тишине.

– Ты когда-нибудь читала «Алису в Стране чудес», милая? – спросил он.

– Мне мама читала и показывала картинки из книжки, – ответила девочка.

– Вот и хорошо. Знаешь, что это значит: прыгнуть в нору вслед за кроликом?

– Это как Алиса в Стране чудес?

– Верно. И старику Ллойду как раз пора прыгать следом за Алисой: об этом только что сказали по радио.

– А старик Ллойд – это ты?

– Да.

– А что теперь будет с твоим замком?

– Ты его унаследуешь, прекрасная дама. Он твой, делай с ним все, что хочешь.

– Правда?

– Правда.

Девочка высоко подпрыгнула и приземлилась прямо на замок. Тот рассыпался в пыль. Ллойд побежал к своей машине. Он спешил туда, где надеялся получить боевое крещение.

На оружейном складе штаб-сержант Беллер отозвал свои лучшие кадры в сторону и сказал им, что за некоторую сумму они могут значительно сократить шансы быть съеденными заживо в краю ниггеров, а заодно и развлечься.

Он сделал знак Ллойду Хопкинсу и двум другим ефрейторам пройти вслед за ним в уборную, выложил свои трофеи и пояснил:

– Автоматический, сорок пятый калибр. Классическое оружие офицера для поясной кобуры. Стопроцентно уложит любого злобного ниггера за тридцать ярдов при любом ранении. Для рядовых категорически запрещено, но само по себе – ценное приобретение. Эта игрушка – автоматический пистолет-пулемет, а я к ней приспособил свою фирменную двойную обойму на двадцать зарядов. На перезарядку ровно пять секунд. Ствол перегревается, но я прилагаю перчатку. Ствол, две двойных обоймы, перчатка: всего стольник. Кто берет? – Беллер протянул пистолеты, предлагая оценить их на ощупь.

Два ефрейтора из шоферского состава взглянули на пистолеты с тоской и даже взвесили на ладони, но отказались.

– Я на мели, сержант, – сказал первый.

– Я остаюсь на командном пункте с вездеходами, – объяснил второй.

Беллер вздохнул и перевел взгляд на Ллойда Хопкинса, которого побаивался. Парни в роте называли его Большими Мозгами.

– Ну а ты что скажешь, Хоппи?

– Беру оба, – ответил Ллойд.

В рабочей робе третьего разряда с кожаными накладками на икрах, с полной амуницией и в защитных шлемах рота А второго батальона сорок шестой дивизии калифорнийской Национальной гвардии стояла, выстроившись по линейке в позе «вольно», в главном зале арсенала Глендейла и ждала инструкций. Командир батальона, сорокачетырехлетний дантист из Пасадены в чине подполковника запаса, обдумал свою речь, чтобы придать ей характер суровый и краткий, и заговорил в микрофон:

– Господа, мы отправляемся в самое сердце огненной бури. Как только что сообщила городская полиция, участок Южного округа Центрального Лос-Анджелеса площадью в сорок восемь квадратных миль[3] охвачен огнем.

Целые торговые кварталы разграблены и подожжены. Наша задача: защитить жизнь пожарных, борющихся с этими поджогами, и своим присутствием остановить грабежи, а также прочие уголовные деяния. Вы являетесь единственной боеспособной пехотной ротой бронированной дивизии. Я уверен, что вы, солдаты, будете в первых рядах миротворческих сил гражданской обороны. Дальнейшие инструкции получите по прибытии на место. Доброго вам дня. С нами Бог!

Никто не упомянул о Боге, когда конвой полугусеничных бронированных вездеходов выполз из Глендейла и двинулся на юг, к скоростной автостраде «Золотой штат». Болтали в основном об оружии, сексе и неграх, но тут отличник боевой подготовки ефрейтор Ллойд Хопкинс, истекающий потом в крытом брезентом вездеходе, сбросил тужурку и заговорил о страхе и бессмертии.

– Во-первых, вы должны сказать себе, признаться, выговорить: «Я боюсь. Я не хочу умирать!» Это ясно? Нет-нет, вслух не надо, это будет не так сильно. Скажите это самим себе. Вот так. Во-вторых, – это вы тоже должны себе сказать, – «Я хороший белый мальчик, учусь в колледже. Я пошел в эту гребаную Национальную гвардию, чтобы меня не загребли на два года в регулярную армию». Верно?

Ополченцы, чей средний возраст не превышал двадцати лет, начали улавливать мысль Ллойда. Кое-кто пробормотал:

– Верно.

– Я вас не слышу! – заревел Ллойд, подражая штаб-сержанту Беллеру.

– Верно! – хором грянули ополченцы.

Ллойд засмеялся. Остальные, радуясь спаду напряжения, последовали его примеру.

Ллойд вздохнул, принял развязную позу отдыхающего негра и заговорил с сильным негритянским акцентом:

– И все вы цветных испугались?

Вопрос был встречен молчанием. Потом ополченцы приглушенно загудели, разбившись на группки. Ллойд рассердился. Инициатива ускользала, а ведь это был ключевой момент его жизни.

Он с грохотом обрушил приклад своей винтовки М-14 на железный пол вездехода и заорал:

– Верно! Верно, вы, тупые подкаблучники, трусливые недоноски, испугавшиеся негритосов куски дерьма, мать вашу! Верно? – Он снова стукнул по полу прикладом. – Верно? Верно, я вас спрашиваю? Верно? Верно? Верно?

– Верно!!! – взорвался вездеход.

Все орали с чувством, с неожиданной для самих себя, только что обретенной гордостью за собственную откровенность. А потом ополченцы разразились оглушительным смехом и приободрились, поглядывая друг на друга не без удали.

Ллойд в третий раз бухнул прикладом в пол, призывая своих товарищей к порядку.

– Значит, им нас не достать. Всем ясно?

Он дождался ответного кивка от каждого, потом вытянул штык из чехла и прорезал большую дыру в брезентовой крыше вездехода. При своем росте он без труда смог выглянуть наружу. Вдалеке виднелись растянувшиеся намного миль громады обожаемого им Лос-Анджелеса, объятые дымом. Вся низина была в дыму, а по южному краю пробивались в воздух языки пламени. Ллойд подумал, что ничего прекраснее в жизни своей не видел.

Дивизия разбила лагерь в парке Маккаллум на углу Флоренс и Девяностой улицы, в миле от центра пожара. Деревья срубили, чтобы дать дорогу сотням военных машин с вооруженными до зубов мужчинами, которым предстояло патрулировать улицы Уоттса в эту ночь. С борта пятитонного грузовика раздавали сухие пайки. Командиры взводов объясняли задания своим подчиненным.

Ходило множество слухов, распространяемых связными офицерами полиции Лос-Анджелеса и службы шерифа. «Черные мусульмане» собираются выйти толпой, выбелив себе лица, и разграбить многочисленные магазины дешевых электротоваров в районах Вермонт и Слаусон. Десятки молодежных негритянских банд, накачанных энергетическими таблетками, угоняют машины и формируют отряды «камикадзе», направляющиеся в районы Беверли-Хиллз и Бель-Эйр. Роб Джонс, по прозвищу Магавамби, и его «Афроамериканцы за Голдуотера» заняли откровенно левую позицию и требуют, чтобы мэр Йорти передал им восемь торговых кварталов на бульваре Уилшир в качестве репарации за преступления полиции Лос-Анджелеса против человечности. Если их требования не выполнят в течение двадцати четырех часов, эти восемь торговых кварталов будут сожжены дотла зажигательными бомбами, спрятанными глубоко в дегтярных ямах Лабреа.[4]

Ллойд Хопкинс не поверил ни единому слову. Он чувствовал, как растет страх, и понимал, что и его товарищи по ополчению, и полицейские заводят себя, готовясь убивать, а значит, многие несчастные черные ублюдки, вышедшие на улицу, чтобы под шумок спереть цветной телевизор или ящик виски, погибнут.

Ллойд съел сухой паек и выслушал командира своего взвода, лейтенанта Кэмпиона, ночного менеджера ресторана «Биг бой», объяснявшего приказы, спущенные ему из верхних эшелонов командования гражданской обороной:

– Поскольку мы – пехота, то обеспечиваем пешее патрулирование, останавливаем вооруженных лиц, проверяем подъезды, переулки, дворы. Даем почувствовать свое присутствие. Штыки примкнуты, боевая готовность и прочее дерьмо в том же духе. Прошлым летом в лагере мы тренировались вместе с броневым взводом, помните? Вот рядом с ним и держитесь сегодня. Вопросы? Каждый знает лидера своей группы?

Сержант Беллер, растянувшийся на траве позади взвода, поднял руку:

– Лейтенант, вам известно, что во взводе на четыре человека больше обычного? Пятьдесят четыре человека.

Кэмпион откашлялся.

– Да… э-э-э… да, сержант. Мне это известно.

– Сэр, а известно ли вам, что у нас также имеются три человека с особой военной специальностью? Не простые пехотинцы.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, сэр, что я сам, Хопкинс и Дженсен представляем пехотную разведку и – я уверен, вы со мной согласитесь, – могли бы принести больше пользы данной операции, если бы вы позволили нам выдвинуться вперед, оторваться от броневого заслона. Верно, сэр?

Ллойд заметил колебание лейтенанта и вдруг понял, что хочет этого не меньше Беллера. Он поднял руку:

– Сэр, сержант Беллер прав. Мы можем отойти на дальнее расстояние и при этом защитить взвод, сделать его автономным. Во взводе людей больше, чем нужно, и…

– Хорошо, – сдался лейтенант. – Беллер, Хопкинс и Дженсен, вы пойдете на двести ярдов впереди конвоя. Будьте осторожны, не теряйте бдительности. Больше вопросов нет? Все свободны.

Танки и вездеходы уже заводили двигатели, заливая сумеречный воздух бензиновыми парами. Беллер улыбнулся, Ллойд понимающе усмехнулся ему в ответ.

– Далеко выдвинемся, сержант?

– Далеко-далеко, Хоппи.

– А как же Дженсен?

– Да он сопляк. Я скажу ему, чтоб отстал, держался поближе к броне. Главное, мы прикрыты. Получили карт-бланш, вот что важно.

– По разным сторонам улицы?

– Нормально. Свистни дважды, если что не так. Почему тебя зовут Большими Мозгами?

– Потому что я очень умный.

– Значит, ты согласен, что ниггеры уничтожают всю эту гребаную страну?

– Нет, я слишком умен для такого дерьма. Любой, у кого есть хоть капля мозгов, понимает, что это всего лишь случайная вспышка. Это Пройдет, и все опять встанет на свои места. Дела пойдут как обычно. Я пришел сюда спасать жизни невиновных.

– Все это чушь, – презрительно фыркнул Беллер. – Лишний раз доказывает, что с мозгами слишком много носятся. Главное, чтоб у человека кишка не была тонка.

– Мозги правят миром.

– Чего ж тогда в мире столько дерьма?

– Не знаю. Давайте посмотрим, что там творится.

– Да, это верно. Давай посмотрим.

Беллер начал опасаться за свою задницу. Умный-то он умный, но что-то уж больно Хоппи похож на любителя черномазых.

Они оторвались от дивизии и пошли на юг – туда, где выше всего вздымались языки пламени, а эхо выстрелов слышалось громче.

Ллойд шел по северной стороне Девяносто третьей улицы, Беллер – по южной. Каждый нес на плече винтовку с примкнутым штыком, рыская глазами по бесконечным рядам дешевых белых щитовых домиков. В окнах горел свет, негритянские семьи смотрели из этих окон или сидели на крылечках, курили, выпивали, разговаривали и ждали, когда же хоть что-нибудь произойдет.

Они добрались до Центрального проспекта. Ллойд сглотнул, чувствуя, как струйка пота течет у него по спине прямо в трусы, еле держащиеся на бедрах: их оттягивали книзу два автоматических пистолета особой конструкции, засунутых за пояс.

Беллер свистнул с другой стороны улицы и указал вперед. Ллойд кивнул: ему тоже ударил в нос запах дыма. Они шли на юг, и Ллойду понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы осмыслить чудовищную логику развернувшегося перед глазами саморазрушения.

Сожженные магазины, ночные клубы, парикмахерские, церкви перемежались с незастроенными площадками, на которых стояли выгоревшие изнутри брошенные машины. Все винные лавки были разграблены, повсюду валялись разбитые бутылки. Придорожные канавы были забиты дешевыми электротоварами, очевидно, схваченными впопыхах, а потом выброшенными, когда грабители сообразили, что в ломбарде их не примут.

Ллойд потыкал штыком в разбитое окно, прищурился, глядя в темноту, навострил уши, как собака… Он пытался уловить малейший звук или движение. Ничего. Только вой сирен да треск выстрелов в отдалении.

Беллер бегом пересек улицу в тот самый миг, когда черно-белая полицейская машина повернула на Центральный проспект с Девяносто четвертой улицы. Два офицера в бронежилетах выскочили из машины. Водитель подбежал к Ллойду.

– Какого хрена ты тут околачиваешься? – возмущенно заорал он.

Ответил Беллер. Ему удалось застать полицейских врасплох – они повернулись к нему, на ходу вынимая пистолеты тридцать восьмого калибра.

– Разведка, офицер! Мы с приятелем получили приказ выдвинуться впереди роты и засечь снайперов, если таковые имеются. Мы из пехотной разведки.

Ллойд сразу понял, что полицейские не купились на эту историю. Ему просто необходимо было оторваться от своего никчемного напарника и лично исследовать страшные чудеса района Уотте.

– Мне кажется, мы заблудились, – сказал он, бросив многозначительный взгляд на Беллера. – Нам приказали выдвинуться вперед на три квартала, но где-то мы свернули не туда. На этих улицах с номерами все дома выглядят одинаково.

И он замолчал, растерянно озираясь. Беллер разгадал игру Ллойда.

– Точно, – подтвердил он. – Все дома выглядят одинаково. А эти ниггеры сосут бузу у себя на крыльце и тоже похожи друг на друга.

Старший из двух полицейских кивнул и, указав на юг, спросил:

– Вы, парни, из этой артиллерийской бригады на Сто второй улице? Охота на черных с полной выкладкой?

Ллойд и Беллер переглянулись. Беллер облизнул губы, стараясь удержаться от смеха.

– Да, – ответили они хором.

– Ну, тогда полезайте в машину. Считайте, что вы нашлись.

Пока они катили на юг, не включая дальний свет и сирену, Ллойд рассказал полицейским, что в октябре поступает в полицейскую академию и хотел бы, чтобы этот бунт стал его личным полевым испытанием. Коп, что помоложе, расхохотался:

– Ну, считай, что этот бунт послан тебе свыше как личное полевое испытание. Сколько в тебе росту? Шесть футов четыре дюйма?[5] С твоим ростом тебя пошлют прямо в Уотте, в участок на Семьдесят седьмой улице, в тот самый район, что мы сейчас патрулируем. Когда дым рассеется и проклятые либералы начнут разливаться соловьем, что негры – жертвы бедности, тут будет полно работы: порядок наводить среди паршивых ниггеров, отведавших крови. Как тебя звать, малыш?

– Хопкинс.

– Уже убил кого-нибудь, Хопкинс?

– Нет, сэр.

– Не зови меня сэром. Ты пока еще не коп, а я простой патрульный. Ну, а я вот кучу народа положил в Корее. Целую кучу народа. И знаешь, меня это изменило. Все теперь выглядит по-другому. Совсем по-другому. Я толковал с другими парнями. Они тоже потеряли в Корее невинность. Свою вишенку. И все мы пришли к одному: начинаешь по-другому глядеть на вещи. Смотришь на невинных людей, как на детишек малых, и хочешь, чтоб они такими и остались: у тебя-то невинности уже нет. Всякая ерунда вроде маленьких детишек с их игрушками и собачками-кошечками достает тебя до слез. Уж ты-то знаешь, что они идут прямиком в эту кучу дерьма, в самую середку, и хочешь их не пустить. Ну, а потом встречаешь людей, которым плевать на все хорошее, на все, чем стоит дорожить. Вот с ними-то и надо разобраться покруче. Надо защищать невинность в этом мире, Хопкинс, хоть ее и осталось-то на пару грошей, не больше. Ну, да уж сколько есть. Вот почему я коп. Вот ты, по-моему, еще не потерял свою вишенку, Хопкинс. И ты хочешь драться. Ты хоть сечешь, о чем я толкую?

Ллойд кивнул. Он ощущал странное покалывание по всей коже. Сквозь открытое окно патрульного автомобиля до него доносился запах гари, но он уже притерпелся и почти не замечал его. Зато понял, что полицейский говорит о тех самых вещах, которые внушал ему ирландский протестантский характер.

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, – заверил Ллойд.

– Вот и хорошо, малыш. Значит, для тебя все начнется сегодня. Останови здесь, – велел коп своему напарнику.

Второй полицейский, на вид постарше, дал по тормозам и съехал к обочине.

– Твой ход, малыш, – сказал тот, что моложе, и щелкнул по шлему Ллойда. – А твоего приятеля мы отвезем обратно в расположение вашей части. Посмотрим, что ты сможешь сделать один.

Ллойд так поспешно выбрался из патрульной машины, что даже не успел поблагодарить своего наставника. В знак прощания полицейские врубили сирену.

На углу Сто второй улицы и Центрального проспекта царил хаос. Дымящиеся руины, шипящие струи из брандспойтов, визг шин на залитом водой асфальте… А зависшие над головой полицейские вертолеты посылали широкие лучи прожекторов в витрины магазинов, давая пожарным свет, чтобы те могли работать.

Ллойд шагнул в самый водоворот, широко улыбаясь, все еще захваченный красноречивым изложением своей собственной философии. Он проводил глазами бронированный вездеход с укрепленным пулеметом пятидесятого калибра, медленно ползущий по улице. Гвардеец в кабине пролаял в мощный мегафон:

– Комендантский час через пять минут! Вся зона на военном положении! Любой, оказавшийся на улице после девяти, будет немедленно арестован. Любая попытка нарушить полицейское заграждение будет пресечена огнем. Повторяю, комендантский час через пять минут!

Эти слова, пронизанные угрозой, громким эхом прокатились по улице и вызвали лихорадочную суету. Секунды не прошло, как Ллойд увидел десятки молодых людей, брызнувших во все стороны из сгоревших зданий. На бегу они старательно уклонялись от поисковых огней прожекторов. Он протер глаза и прищурился, пытаясь разглядеть, нет ли у них в руках краденых товаров, но они скрылись из виду, прежде чем он успел крикнуть «Стой!» или навести на них свою винтовку М-14.

Ллойд покачал головой и миновал группу людей, толпившихся у разграбленного винного магазина. Они его заметили, но, казалось, не удивились появлению одинокого пешего патрульного. Осмелев, Ллойд решил проверить, что творится внутри.

Ему понравилось. Темнота в выгоревшем магазине успокаивала. Тишина, царящая под саваном тьмы, словно пыталась открыть ему нечто крайне важное. Ллойд остановился, вынул из кармана тужурки моток изоленты, примотал карманный фонарик к нижней части штыка, а затем описал винтовкой восьмерку и остался доволен результатом: куда бы он ни направил свою М-14, всюду становилось светло.

Кучи почерневшей от огня древесины, горы изолирующих прокладок, разбитые бутылки из-под спиртного и повсюду использованные презервативы. Ллойд усмехнулся при мысли о спаривании в винном погребе, и тут кровь застыла у него в жилах: кто-то откликнулся на его смешок, а следом послышался жуткий протяжный стон.

Он описал винтовкой полный круг, держа дуло на уровне пояса. Раз, потом еще… На куче скомканных пенопластовых прокладок, свернувшись клубком, лежал старик. Сердце Ллойда растаяло. Старый негодник усох до размеров чернослива и явно не представлял никакой опасности. Ллойд подошел к нему и протянул фляжку с водой. Старик схватил ее трясущимися руками, поднял к губам, но тут же швырнул на пол и прохрипел:

– Мне этого не надо! Мне нужна моя Люси! Дай мне мою Люси! Мне без нее не жить!

Ллойд растерялся. Кого зовет старикан? Жену или, может, свою первую любовь?

Он снял фонарик со штыка и посветил в лицо незнакомцу. То, что он увидел, заставило его содрогнуться: рот и подбородок несчастного были покрыты запекшейся кровью. Из этой кровавой корки ежовыми иголками торчали осколки битого стекла. Ллойд отшатнулся, потом навел фонарик на руки старика, сложенные на коленях, и попятился еще дальше. Эти сморщенные руки были изрезаны до кости, на правой не хватало трех пальцев, вместо них остались окровавленные обрубки. В узловатой левой руке была зажата пустая бутылка, вернее, то, что от нее осталось.

– Моя Люси! Дай мне мою Люси! – завывал старик, брызжа кровавой слюной при каждом слове.

Ллойд перехватил фонарик поудобнее и, хрустя осколками, отправился на поиски уцелевшей бутылки спасительного жидкого забвения, утирая выступившие на глазах слезы. Ему наконец удалось найти одну, полускрытую за обрушенной потолочной балкой. Это была пинта[6]«Сигрэм-7» шестилетней выдержки.

Ллойд принес бутылку и дал пьянчуге выпить, поддерживая одной рукой его затылок, поросший короткими седыми волосами. Бутылку приходилось держать в паре дюймов от его губ, иначе он проглотил бы ее целиком. Ллойду пришло в голову, что надо бы обратиться за помощью к медикам, но он эту мысль отринул. Старик хочет умереть, и ему легче переселиться в мир иной, напившись. Ллойд смотрел на это как на собственные визиты к матери. Он часами с ней разговаривал, хотя ее мозг был поврежден инсультом и ответить сыну она не могла. А здесь все то же самое происходило в военно-полевых условиях и потому в сжатой форме.

Старик судорожно всасывал содержимое бутылки, как только она касалась его губ, а потом с бульканьем глотал. Прошло несколько минут, полпинты было выпито, и сотрясавшая его дрожь утихла. Он оттолкнул руку Ллойда и сказал:

– Это начало третьей мировой войны.

Ллойд не обратил внимания на его слова и как ни в чем не бывало представился:

– Я Хопкинс, Национальная гвардия Калифорнии. Вам нужна медицинская помощь?

Старый пьяница засмеялся и тут же закашлялся, выплевывая огромные сгустки кровавой мокроты.

– Мне кажется, у вас внутреннее кровотечение, – заметил Ллойд. – Я могу доставить вас к карете «скорой помощи». Вы сможете идти?

– Я все могу. Все, что угодно, – прохрипел старик. – Но я хочу умереть! Мне нет места на этой войне, мое место – на том свете!

Воспаленные, подернутые пленкой карие глаза пытливо смотрели на Ллойда, пытаясь что-то ему внушить, словно он был умственно отсталым ребенком. Ллойд дал старику еще попить из бутылки. Это походило на последнее причастие. Словно божественный нектар растекался по иссохшему старому телу. Когда бутылка была выпита, старик сказал:

– Ты должен оказать мне услугу, белый парень.

– Все, что хотите, – согласился Ллойд.

– Я умру. А ты пойдешь в мою комнату, соберешь мои книги и карты и все продашь, чтоб у меня были приличные похороны. Ну, вроде как по-христиански, сечешь?

– А где ваша комната?

– На Лонг-Бич.

– Я смогу туда добраться, когда бунт закончится, не раньше.

Старик яростно замотал головой, все его тело, до самых кончиков пальцев на ногах, затряслось, как у тряпичной куклы.

– Ты должен пойти прямо сейчас! Завтра меня выселят, я квартплату задолжал! А потом полиция выбросит меня в канаву, как крысу! Ты должен идти сейчас!

– Тихо, – остановил его Ллойд. – Мне туда не дойти, это слишком далеко. Только не сейчас. У вас есть друзья? С кем бы я мог поговорить? Кто мог бы сходить для вас на Лонг-Бич?

Старик обдумал это предложение. Ллойд наблюдал, как медленно проворачиваются колесики у него в голове.

– Иди в миссию на углу Авалон и Сто шестой. Африканская церковь. Спроси сестру Сильвию. Скажи ей, что она должна пойти к Фэймосу Джонсону и забрать его барахло на продажу. Я у нее записан в церковных книгах. Я хочу хорошее надгробие. Ты ей скажи, что я люблю Иисуса, но мою добрую Люси люблю больше.

Ллойд выпрямился.

– Очень хочешь умереть?

– Очень хочу, парень.

– Почему?

– Нет мне места на этой войне, парень.

– На какой войне?

– На третьей мировой, дубина, мать твою!

Ллойд вспомнил о своей матери и потянулся за винтовкой, но выстрелить не смог.

Ллойд бежал всю дорогу до пересечения улиц Авалон и Сто шестой, сочиняя по дороге эпитафии для Фэймоса Джонсона. Он тяжело дышал, руки и плечи болели, потому что приходилось нести винтовку. И когда увидел неоновую надпись «Объединенная африканская епископальная методистская церковь», пришлось остановиться и отдышаться. Ллойд глотал воздух ртом, стараясь успокоить бешеное сердцебиение. Ему хотелось выглядеть достойным представителем военных, выполняющим миссию милосердия.

Церковь располагалась на первом этаже двухэтажного здания. Внутри, несмотря на комендантский час, горели огни. Ллойд вошел, и его оглушила разноголосица. Непонятно было, что тут происходит: то ли богослужение, то ли шумное чаепитие. Большие столы тянулись вдоль рядов церковных скамей. Негры средних лет и старше преклоняли колени в молитве и тут же наливали себе чаю, кофе, закусывали пончиками.

Ллойд медленно продвигался вдоль стены, расписанной изображениями черного Христа, плачущего и роняющего капли крови со своего тернового венца. Вглядываясь в лица коленопреклоненных в поисках признаков святости и сострадания, он видел только страх.

Необъятных размеров негритянка в белом одеянии с улыбкой похлопывала по плечам людей, стоявших на коленях на ближайших к проходу молельных скамьях. Увидев Ллойда, женщина, заглушая общий шум, крикнула:

– Добро пожаловать, солдат!

И подошла к нему, протягивая руку.

Растерянный Ллойд ответил на рукопожатие и объявил:

– Ефрейтор Хопкинс. Я здесь с миссией милосердия по поручению одного из ваших прихожан.

Женщина выпустила его руку.

– Я сестра Сильвия. Эта церковь предназначена исключительно для афроамериканцев, но сегодня особый случай. Вы пришли помолиться за жертв этого Армагеддона? В этом ваша миссия?

Ллойд покачал головой:

– Нет, я пришел за услугой. Фэймос Джонсон умер. Перед смертью он попросил меня прийти сюда и передать вам, что надо продать его вещи, а на вырученные деньги устроить ему достойные похороны. Он мне сказал, что вы знаете его адрес на Лонг-Бич и дату рождения. Он хочет хорошее надгробие. И просил передать вам, что любит Иисуса.

Ллойд с удивлением увидел, что сестра Сильвия иронически качает головой, а уголки ее рта растягиваются в улыбке.

– Я тут не вижу ничего смешного, – нахмурился он.

– Да вы-то, конечно, не видите! – прогремела сестра Сильвия. – Зато я вижу! Фэймос Джонсон был швалью, молодой человек! Он заслужил свое прозвище – ниггер! А комната на Лонг-Бич? Чистый бред! Фэймос Джонсон жил в машине, все свои греховные игрушки держал на заднем сиденье! Он приезжал в эту церковь за пончиками и кофе, вот и все! Фэймосу Джонсону нечего было продать!

– Но я…

– Идемте со мной, молодой человек! Я вам покажу такое, что вы с чистой совестью забудете про этого никчемного Джонсона.

Ллойд решил не спорить. Ему очень хотелось узнать, что именно сестра Сильвия называет «греховными игрушками».

Это был открытый «кадиллак» 1947 года с низкой посадкой и высокими «плавниками» на хвосте. Его чокнутый братец Том назвал бы такую машину «колымагой для негритосов».

Ллойд посветил фонариком на заднее сиденье. Сестра Сильвия стояла рядом, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, демонстрируя всем своим видом: «Я вам говорила!» Ллойд открыл дверцу. Раскладывающиеся и убирающиеся сиденья были усеяны пустыми бутылочками из-под газировки с сиропом и порнографическими открытками с изображением одной и той же негритянской пары, занимающейся главным образом оральным сексом.

Волна брезгливой жалости охватила Ллойда. Пара на фотографиях была средних лет и страдала избыточным весом. Убожество этих картинок разительно отличало их от иллюстраций в журнале «Плейбой», подшивки которого он коллекционировал со школьных времен. Ему стало противно. Ни один человек не достоин такого наследия.

– А я вам говорила! – продолжала сестра Сильвия. – Вот он – дом Фэймоса Джонсона! Можете продать эти картинки, сдать посуду, если вам угодно. Получите доллар девяносто восемь. Как раз хватит на две бутылки газировки. Возьмите их и вылейте в общую могилу, когда в ней похоронят распутника Джонсона!

Ллойд покачал головой. Воскрешая безобразные воспоминания, на него обрушился шум радио, слышный за квартал. Перед глазами все поплыло.

– Но вы не понимаете, мэм, – сказал он. – Фэймос доверил мне это дело. Это моя работа, мой долг. Это моя обя…

– Слышать больше ничего не желаю об этом старом грешнике! Вы поняли меня? Я не дала бы похоронить его на нашем кладбище за весь чай Китая. Вы меня понимаете?

Сестра Сильвия не стала дожидаться ответа. В гневе повернулась и ушла обратно в свою церковь, оставив Ллойда одного. Ему хотелось, чтобы слышные в отдалении выстрелы стали громче и заглушили радио.

Он сел на край тротуара и задумался о жалкой паре на порнографических открытках и о Дженис, которая не желала брать «его» в рот, но отдалась ему и позволила дойти до конца на первом же свидании, за две недели до окончания школы. Тогда Ллойду Хопкинсу, выпускнику школы Маршалла 1959 года, осталось лишь размышлять в горячечном тумане о своей будущей любви. И вот теперь, шесть лет спустя, Ллойд Хопкинс, окончивший с отличием Стэнфордский университет, прошедший подготовку в Пехотной школе Форт-Полк и в группе скоростного чтения Эвелин Вуд, любовник Дженис Мари Райе с шестилетним стажем, сидел на краю тротуара в Уоттсе и размышлял, почему ему отказывают в том, что жирный негритянский жлоб получал на всех порнографических открытках. Ллойд снова посветил фонариком на заднее сиденье автомобиля. Все оказалось именно так, как он и подозревал: у жирного негритянского жлоба «пушка» была дюйма на два длиннее, чем у него самого. Он решил, что тут все дело в высшей справедливости. Ублюдок на открытках скверно сложен и мозги, наверное, имел величиной с горошину, вот Всевышний и подвесил ему между ног помело, чтоб было на чем ехать по жизни. Все по-честному.

Дженис возьмет «его» в рот, когда он окончит полицейскую академию, и они поженятся. Эта мысль его возбудила и в то же время огорчила. Ллойд всегда огорчался при мысли о Дженис. Потом он подумал о дочерях, которых она ему обязательно родит. Дженис – рост пять футов одиннадцать дюймов без каблуков, стройная, но с крепкими бедрами – создана рожать замечательных детей. Девочек. Обязательно девочек. И он вырастит их, воспитает с любовью, в традициях своего ирландского протестантского характера…

Ллойд довел свою фантазию о дочерях Дженис до логического конца, после чего его мысли переключились на женщин вообще – женщин чистых и распутных, сильных и беззащитных, требующих внимания. Он вспомнил противоречивую натуру матери, отныне неуязвимой в своем молчании, отупевшей от необходимости годами заботиться о его сумасшедшем старшем брате, жить с ним под одной крышей. Вообще с родственниками по мужской линии ей не повезло. Только он, Ллойд, вышел из этого дома в здравом уме и теперь мог сам заботиться о матери.

Ллойд услышал треск выстрелов невдалеке. Стреляли из автоматического оружия. Сначала он подумал, что грохот доносится из радиоприемника или телевизора, но звуки были слишком реальны, стрельба велась грамотно и доносилась со стороны африканской церкви. Ллойд подхватил винтовку и побежал. Стоило ему завернуть за угол, как до него донеслись крики. Он заглянул в разбитое окно первого этажа и сам закричал, увидев, что творится внутри.

Сестра Сильвия и трое прихожан лежали на покрытом линолеумом полу беспорядочной грудой тел в море крови. Откуда-то из этой груды рассеченная артерия извергала красный гейзер. Оцепенев от ужаса, Ллойд смотрел, как струя иссякает у него на глазах, унося с собой чью-то жизнь. Его крик, просто крик превратился в единственное слово:

– Что! Что! Что!

Он кричал, пока не заставил себя оторвать взгляд от груды тел и осмотреть всю пахнущую бездымным порохом церковь. Черные головы начали робко подниматься над молельными скамьями. До Ллойда с трудом дошло, что люди боятся его. Слезы потекли по его лицу, он бросил на тротуар свою винтовку М-14 и закричал:

– Что? Что? Что?

В ответ с десяток голосов, полных ужаса и ненависти, прокричали ему:

– Убийца! Убийца!

И тут он услышал тихий, но отчетливый голос, прозвучавший откуда-то сзади и слева. Так четко, что он сразу понял: это не радио.

– Auf wiedersehen,[7] ниггеры. Auf wiedersehen, тропические обезьянки. Увидимся в аду.

Это был Беллер.

Ллойд понял, что надо делать. Он бросил на негров, сгрудившихся за молельными скамьями, самый решительный взгляд и пошел за Беллером, оставив винтовку на тротуаре. Он шел, наклоняясь, прячась за припаркованными у тротуара машинами. С его высоким ростом приходилось сгибаться в три погибели, продвигаясь чуть ли не на корточках. Но он шел, неумолимо приближаясь к разрушителю невинности.

Беллер бежал трусцой в северном направлении, не замечая преследования. Ллойд отчетливо различал его в свете нескольких уцелевших уличных фонарей. Беллер поминутно оборачивался, смакуя причиненные им разрушения. Ллойд взглянул на часы, засек время и произвел подсчет: подсознание Беллера велело ему оглядываться и проверять, что творится сзади, каждые двадцать секунд.

Не переставая считать, Ллойд выпрямился и побежал открыто, бросаясь на тротуар всякий раз, как Беллер оборачивался и вглядывался в темноту у себя за спиной. Он был уже в пятидесяти ярдах от убийцы, когда Беллер свернул в переулок и заорал:

– Стой, ниггер, стой!

Затем опять послышался треск выстрелов. Как из пулемета. Ллойд понял, что это двойная обойма сорок пятого калибра.

Он добрался до угла и остановился, переводя дух. Какой-то темный силуэт виднелся впереди, в противоположном конце переулка. Ллойд прищурился и узнал темно-зеленую рабочую армейскую куртку. А через секунду услышал голос Белл ера, сыплющего руганью.

Ллойд углубился в переулок, медленно, дюйм за дюймом, продвигаясь вдоль стены, и, вытащив один из своих пистолетов, снял его с предохранителя. Он был уже почти на расстоянии выстрела, когда его нога задела пустую жестянку. Дребезжащий звук громом прокатился по всему переулку.

Он выстрелил одновременно с Беллером. Вспышки осветили все вокруг. Беллер сидел на корточках над мертвым обезглавленным телом негра. Голову снесло начисто, от шеи ничего не осталось, кроме бесформенной массы окровавленных и обожженных тканей. Ллойд вскрикнул – отдача от выстрела из пистолета сорок пятого калибра была так сильна, что его буквально подбросило в воздух и швырнуло обратно на землю. Дюжина пуль впилась в стену у него над головой, он рухнул на землю и перекатился через себя по растрескавшемуся и поросшему травой тротуару, а Беллер тем временем выпустил еще одну обойму. Битое стекло вперемешку с кусками асфальта шрапнелью ударило в лицо Ллойду.

Рыдание вырвалось из его груди. Он вскинул руку, заслоняя глаза, и стал молиться, чтобы Бог послал ему смелости и шанс стать хорошим мужем для Дженис. Его молитвы прервал звук стремительно удаляющихся шагов. Включился разум: у Беллера кончились патроны, он бежит, спасая свою шкуру. Ллойд приказал себе подняться. Колени дрожали, зато ум был ясен. Он оказался прав – разряженная винтовка Беллера была брошена поперек туловища убитого, а в нескольких шагах валялся пустой, оплавившийся от перегрева пистолет сорок пятого калибра.

Ллойд глубоко вздохнул, перезарядил свой пистолет и прислушался. Слева раздавался топот ног и тяжелое дыхание. Он бросился в погоню кратчайшим путем, повернул за бетонную стену в конце переулка и ворвался в поросший сорняками задний двор, где пыхтение Беллера смешалось со звуками джаза из какого-то приемника.

Ллойд побрел по двору, моля Бога, чтобы музыка смолкла. Он нашел дорожку, ведущую к улице, а свет, падающий из соседнего дома, помог ему разглядеть свежий кровавый след. След вел к огромной строительной площадке. Там царили непроглядная тьма и жуткая тишина.

Ллойд прислушался, навострив уши, как чуткое животное. В ту самую минуту, когда глаза его привыкли к темноте и начали различать предметы на площадке, он расслышал щелчок металла о металл, донесшийся со стороны переносного туалета для строителей. И сразу понял, что это за звук. У Беллера остался еще один из его ужасных самопальных пистолетов, и он знает, что Ллойд близко.

Ллойд швырнул обломком кирпича в туалет. Дверь со скрипом открылась, прозвучали три отдельных выстрела. Вслед за ними по всему кварталу захлопали запирающиеся двери.

И тут Ллойду пришла в голову идея. Он прошелся по улице, оглядывая крылечки, пока не нашел то, что искал: забытый среди пакетиков с хрустящим картофелем и пустых банок из-под пива портативный приемник. Стиснув зубы, Ллойд включил звук, и его оглушили мелодичные ритмы негритянских песнопений. Несмотря на головную боль, он улыбнулся и прикрутил звук. Это было идеальное возмездие для штаб-сержанта Ричарда А. Беллера.

Ллойд отнес приемник на стройплощадку, поставил его на землю в десяти ярдах от туалета и вывернул регулятор громкости до отказа, а сам побежал в обратном направлении.

Через секунду Беллер пулей вылетел из туалета с криком:

– Ниггер! Ниггер! Ниггер!

Он выпустил серию выстрелов вслепую, и вспышки осветили его с головы до ног. Ллойд поднял свой сорок пятый, медленно прицелился в Беллера с допуском на отдачу и нажал на курок. Пистолет дернулся у него в руке, выпуская всю сдвоенную обойму. Беллер завопил. Ллойд бросился на землю, заглушая собственный крик. Радио надрывалось ритмами блюза, и Ллойд побежал на звук, держа сорок пятый рукояткой вперед. Он споткнулся в темноте, упал на колени и рукояткой пистолета забил музыку до смерти.

Потом, шатаясь, выпрямился, и подошел к тому, что осталось от Ричарда Беллера. Его охватило странное спокойствие. Он перенес в кабину туалета сначала внутренности бывшего сержанта-ополченца, потом нижнюю часть тела с ногами, а следом оторвавшиеся руки. Голова Беллера превратилась в бесформенную кашу мозгов вперемешку с осколками костей. Ллойд не стал ее трогать, так и оставил на земле.

Бормоча: «Господи, прошу тебя, Господи… вниз по кроличьей норе», – Ллойд вышел на улицу. Отметил звериным чутьем, что вокруг ни души: местные обитатели то ли обделались со страха, услышав стрельбу, то ли привыкли к ней и не реагировали. Он вылил воду из фляжки в канаву и нашел в ножнах от штыка длинный отрезок хирургического шланга. «Отличная удавка», – когда-то говорил ему сержант Беллер. У тротуара стоял «форд» шестьдесят первого года выпуска. Ловко манипулируя шлангом и фляжкой, Ллойд нацедил целую пинту горючего из бензобака. Потом вернулся к туалету и облил им останки Беллера. Перезарядил пистолет и отошел на десять ярдов. От первого же выстрела туалет взорвался. Ллойд вернулся на бульвар Авалон и посмотрел назад – вся строительная площадка пылала.

Через два дня волнения в районе Уотте стихли. В разворошенном подбрюшье Южного Лос-Анджелеса был восстановлен порядок. Бунт унес сорок две жизни: сорок бунтовщиков, один помощник шерифа и один член Национальной гвардии, чье тело так и не было найдено. Его сочли убитым.

Бунт объясняли множеством причин. Национальная ассоциация содействия равноправию цветного населения приписывала все расизму и бедности. Партия «черных мусульман» во всем винила полицейскую жестокость. Шеф полиции Лос-Анджелеса Уильям Паркер говорил о «падении нравственных ценностей». Ллойд Хопкинс считал все эти теории бессмысленным вздором. Сам он был убежден, что бунт в Уоттсе вызван гибелью невинного сердца, а именно сердца старого черного алкоголика по имени Фэймос Джонсон.

Когда все кончилось, Ллойд забрал свою машину со стоянки у арсенала Глендейл и поехал к Дженис. Они занимались любовью, Дженис постаралась утешить его как могла, но взять в рот отказалась, хотя Ллойд ее умолял. Он покинул ее постель в три часа утра и отправился искать утешения.

Он нашел на углу Западной и Адаме проститутку-негритянку, готовую удовлетворить его за десять долларов. Они въехали в переулок и припарковались. Ллойд оглушительно вскрикнул, достигнув оргазма. Проститутка испугалась, выскочила из машины и убежала, так и не взяв заработанной десятки.

Ллойд бесцельно кружил по городу до самого рассвета, а потом поехал в Сильверлейк к родителям. Отпирая дверь, он услышал храп отца и увидел полоску света, пробивающуюся из-под двери Тома. Его мать сидела у себя в кабинете в изогнутом кресле-качалке. В комнате было темно, горела только цветная подсветка аквариума. Ллойд опустился на пол и рассказал немой, рано постаревшей женщине историю всей своей жизни, окончив ее тем, что застрелил убийцу невинности и теперь готов защищать невинных как никогда раньше. Получив отпущение грехов и укрепившись в вере, он поцеловал мать в щеку и задумался, чем будет заниматься следующие восемь недель до поступления в полицейскую академию.

Том ждал его во дворе, на дорожке, ведущей к тротуару. Увидев Ллойда, он засмеялся и хотел что-то сказать, но Ллойд его опередил. Он вытащил автоматический пистолет сорок пятого калибра и приставил его ко лбу Тома. Тот задрожал, а Ллойд сказал очень тихо:

– Если ты еще хоть раз при мне заикнешься о ниггерах, жидах, коммуняках и прочем дерьме, я тебя убью.

Красное, пышущее здоровьем лицо Тома побледнело. Ллойд улыбнулся и отправился назад к осколкам своей собственной невинности.

Часть 2

Факельные песнопения

Глава 3

Он медленно ехал на запад по бульвару Вентура, наслаждаясь только что введенным переходом на летнее время, добавившим лишний час к и без того длинным весенним вечерам. Стояла теплая не по сезону погода. Шлюхи вышли на промысел в топиках, оставляющих живот голым, а нормальные женщины оделись в скромные и нежные пастельные тона: розовые, голубые, салатовые и солнечно-желтые.

С прошлого раза прошло много месяцев, и он приписал этот пробел капризам погоды, заставлявшим его нервничать: сегодня тепло, завтра холодно и дождливо. Невозможно угадать, во что оденутся женщины, и это сбивало его с толку. Трудно сосредоточиться и найти ту, которую надо спасать. Чтобы почувствовать цвет и фактуру женщины, понять, что она собой представляет, он должен был наблюдать ее в условиях Некого постоянства. Бог ему свидетель, когда наступал период приготовления, небольшие перемены, неизменные приливы и отливы жизни избранницы становились для него очевидными. Если в результате он переставал ее любить, оставалась жалость, помогавшая ему не терять из виду духовные аспекты его замысла и сохранять отстраненность, необходимую для выполнения задуманного.

Подготовка составляла по крайней мере половину дела. Эта часть возвышала и очищала его, помогала отгородиться от хаоса, давала хрупкое ощущение независимости от мира, который пожирал все утонченное и нежное, а затем извергал поглощенное в виде шлаков.

По возвращении в город он решил проехать через Топанга-Каньон, выключил кондиционер и вставил в магнитофон кассету для медитации, свою любимую, с акцентом на излюбленной теме: движимая состраданием работа в тишине, уверенность и чуткость, сосредоточенность и страстная целеустремленность. Он слушал, как проповедник простым языком рассуждает о необходимости ставить себе цель в жизни: «Что отличает человека действия от пребывающего в застойном небытии? Это дорога. Дорога, ведущая к достойной цели, как внутренней, так и внешней. Путешествие по этой дороге является и движением к цели, и самой целью, подарком врученным и полученным. Вы можете навсегда изменить свою жизнь, если выполните эту простую программу, рассчитанную на тридцать дней. Прежде всего подумайте о том, чего вы больше всего хотите в настоящий момент. Это может быть что угодно: от духовного просветления до новой машины. Запишите свою цель на листке бумаги, укажите рядом сегодняшнее число. А теперь я хочу, чтобы на протяжении следующих тридцати дней вы сосредоточились на достижении этой цели. Не позволяйте мыслям о неудаче проникать в вашу душу. Если они одолевают вас, гоните их! Отриньте все, кроме чистых размышлений о достижении поставленной цели, и чудо непременно свершится!»

Он верил в это и заставил эту теорию работать на себя. У него было уже двадцать аккуратно сложенных листков бумаги, подтверждающих, что теория действует.

Впервые он прослушал эту пленку пятнадцать лет назад, в 1967 году. И та произвела на него огромное впечатление. Но он сам не знал, чего хочет. Три дня спустя он увидел свою первую избранницу и понял. Ее звали Джейн Вильгельм. Родилась и выросла в Гросс-Пойнте. Бросила Беннингтон на последнем курсе, двинулась автостопом на запад в поисках новых ценностей и новых друзей. Она носила блузки из оксфордской рогожки и мягкие мокасины. И в таком виде попала в компанию наркоманов на Сансет-стрип. Он впервые увидел ее возле виски-бара с танцами, она разговаривала с кучкой оборванцев-хиппи, всячески стараясь скрыть, приуменьшить свою образованность и хорошее происхождение. Он подцепил ее, рассказал о своей пленке и листке бумаги. Она была тронута, но рассмеялась и долго не могла остановиться. Если он хочет перепихнуться, почему бы просто не попросить? Романтика устарела, она свободная женщина.

Вот тогда, отказавшись от ее услуг, он впервые занял моральную позицию. Теперь он точно знал, в чем состоит его цель – непосредственно на тот момент и на будущее. Это спасение женской невинности.

Он держал Джейн Вильгельм под не слишком плотным наблюдением до истечения тридцатидневного периода, предписанного проповедником, следил, как она кочует между сборищами хиппи, рок-концертами и дешевыми ночлежками. На тридцать первый день, вскоре после полуночи, пьяная Джейн вывалилась из диско-бара Газзари. Из машины, припаркованной чуть к югу от Сансет, он следил, как она, шатаясь, пересекает улицу. Он включил фары, ударившие светом прямо ей в лицо. Ему хотелось навсегда запомнить ее отекшую от наркотиков физиономию, глаза с расширенными зрачками. Это было ее последнее унижение. Он задушил Джейн прямо на месте, на тротуаре, а потом бросил тело в багажник своей машины.

Через три дня он поехал на север, нашел пахотную землю неподалеку от Окснарда и устроил поминальную службу прямо у обочины, включив свою пленку за спасение души. Отслужив панихиду, он похоронил Джейн в мягкой земле возле каменоломни. Насколько ему было известно, тело так и не нашли.

Он свернул на Топанга-Каньон-роуд, перебирая в уме методы, позволившие ему спасти души двадцати женщин и при этом не привлечь внимания ни падкой на сенсации прессы, ни полиции. Это было просто. Он вживался в своих женщин, долгими месяцами собирал детали их жизни, смаковал каждый нюанс, заносил в каталог все их достоинства и недостатки, прежде чем выбрать способ устранения, скроенный как по заказу, идеально подходящий для каждой из его избранниц со всеми особенностями ее души. Подготовку он стал называть ухаживанием, а убийство – обручением.

Мысль об ухаживании вызвала целую лавину воспоминаний, зрительных образов, связанных с маленькими интимными деталями, пусть даже самыми прозаическими, которые способен оценить только влюбленный.

Элейн из 1969 года любила музыку эпохи барокко. Она была хорошенькая, но все свое свободное время слушала Баха и Вивальди. При этом окна ее квартирки над гаражом были открыты даже в самую холодную погоду: ей хотелось поделиться этой красотой со всем миром, хотя миру не было до нее никакого дела. Долгими ночами он впитывал красоту вместе с Элейн через выносной приемник на ближайшей крыше, улавливая сквозь звуки музыки приглушенные жалобы на одиночество, почти плач. А их сердца тем временем сливались воедино в нежных пассажах Бранденбургских концертов Баха.

Дважды он прошел по всей квартире, рассматривая и сопоставляя детали, способные указать ему нужный путь для спасения души Элейн. Он уже решил было подождать, предаться более глубоким размышлениям о том, как положить конец жизни этой женщины, когда обнаружил под свитерами у нее в комоде заявление в компьютерную службу знакомств. Если уж Элейн польстилась на такую низость, можно было смело считать это последней каплей.

Он потратил месяц на изучение ее почерка и неделю на составление предсмертной записки. Холодным вечером после Дня благодарения он забрался через открытое окно и всыпал три с половиной грана секонала[8] в бутылку апельсинового сока, из которой, как ему было доподлинно известно, Элейн каждый день отпивала несколько глотков перед сном. Потом проследил через мощный бинокль, как она выпила и причастилась к смерти. Он дал ей поспать два часа, проник в квартиру, оставил записку и включил газ. А под конец поставил на стереопроигрыватель пластинку с концертом Вивальди для флейты с камерным оркестром, чтобы проводить Элейн в Последний путь. Это был финальный дар его любви.

Глаза наполнились слезами от нахлынувших воспоминаний о возлюбленных. В памяти воскресали кульминационные моменты. Карен, любительница верховой езды. Ее дом был наглядным свидетельством страсти к лошадям. Карен скакала без седла по холмам над Малибу и умерла верхом на своей рыжевато-чалой кобыле, когда он выбежал из укрытия и, ударив лошадь дубинкой, столкнул ее с утеса. Моника, изуродованная полиомиелитом, обладала изысканным вкусом и кутала свое ненавистное тело в тончайшие шерстяные и шелковые ткани. Он много раз заглядывал в ее дневник, наблюдал, как растет ее отвращение к себе, и наконец понял, что расчленение станет для нее последним актом милосердия. Задушив Монику в ее квартире в Марина-дель-Рэй, он разделал ее электрической пилой и утопил завернутые в пластик части тела в океане, недалеко от Манхэттен-Бич. Полиция отнесла смерть на счет «Убийцы с мусорным мешком».

Он смахнул слезы с глаз, чувствуя, как воспоминания кристаллизуются в острую тоску. Время пришло. Опять.

Он направился в Вествуд-Виллидж, заплатил за парковку и пошел прогуляться, сказав себе, что не будет спешить, но и не станет проявлять излишнюю осторожность. Сумерки сгущались, температура, естественно, упала, а улицы Вествуд-Виллидж так и кишели женщинами. Женщины были повсюду. Они натянули свитера и держались поближе к витринам в ожидании начала сеанса в кино, листали книги в книжных магазинах, шли мимо. Ему казалось, чуть ли не сквозь него.

Сумерки сгустились и превратились в вечер. С наступлением темноты толпа на улицах поредела настолько, что отдельные женщины стали заметны во всей своей неповторимости. И тут он увидел ее. Она стояла перед витриной книжного магазина Хантера, вглядываясь через стекло, словно в поисках озарения. Высокая и стройная, с нежным, почти без косметики, лицом, на которое старательно напускала деловитое, серьезное выражение. Под тридцать. Пытливая, интеллигентная, добродушная, с чувством юмора, решил он. Она войдет в магазин и сначала осмотрит полку с новейшими бестселлерами, потом серьезные книги в бумажной обложке, прежде чем остановится на готическом романе или детективе. Она была одинока. Она нуждалась в нем.

Женщина свернула волосы узлом и скрепила заколкой. Она вздохнула, толкнула дверь магазина и решительно направилась к столу, на котором были выставлены книги по самосовершенствованию. Здесь было все: от «Творческого подхода к разводу» до «Победы с помощью динамической йоги». Женщина помедлила, взяла книжку «Синергетика силового поля может спасти вашу жизнь» и направилась к кассе у входа.

Все это время он следовал за ней на почтительном расстоянии, и когда она вытащила чековую книжку, чтобы заплатить за покупку, запомнил имя и адрес, напечатанные на чеках:

Линда Деверсон

3583 Ментона-авеню

Калвер-Сити, Калифорния 90408

Он не стал ждать. Не хотел слушать, как Линда Деверсон будет объясняться с кассиршей. Выбежал из магазина и бежал всю дорогу до своей машины, охваченный любовью и нетерпением. Поэту хотелось увидеть территорию своего нового ухаживания.

«Линда Деверсон – женщина многосторонняя», – думал он три недели спустя, проявляя последнюю серию фотографий. Вынимая их из раствора и развешивая для просушки, он наблюдал, как она оживает в контрастных черно-белых тонах. Перед ним была Линда, выходящая из своей конторы по торговле недвижимостью; нахмурившаяся Линда, пытающаяся самостоятельно заправить машину; Линда, бегущая трусцой по бульвару Сан-Винсенте; Линда, курящая сигарету у окна своей гостиной.

Он закрыл мастерскую, взял фотографии и поднялся наверх, в квартиру. Как всегда, проходя по своему затемненному царству, он ощутил гордость. Он гордился, что ему хватило терпения дойти до цели, не отступить ни на шаг в своей решимости завладеть этим местом, подарившим ему прекраснейшие мгновения юности.

Когда родители умерли и оставили его бездомным в пятнадцать лет, владелец фотомастерской «Сильверлейк-камера» сдружился с ним, предложил двадцать долларов в неделю за ежевечернюю уборку в лавке после закрытия и позволил спать на полу и делать уроки в туалете для посетителей. Он прилежно учился, владелец мастерской гордился им. Увы, хозяин фотоателье – любитель лошадей и азартный игрок – использовал свою мастерскую как подпольную букмекерскую контору.

Он всегда считал, что его благодетель, страдавший закупоркой сердечных сосудов и не имевший семьи, оставит мастерскую ему, но ошибся: когда хозяин умер, лавку захватили букмекеры, которым он задолжал. Они быстро довели ее до чудовищного состояния: нанимали на работу неумех, превратили тихое фотоателье в притон для подонков общества, принимали ставки на лошадей, на футбольные матчи, торговали наркотой.

Увидев, во что превратилось его убежище, он понял: надо что-то делать, надо спасать мастерскую. Любой ценой.

Он хорошо зарабатывал фотографией как свободный художник: снимал на свадьбах, банкетах, церемониях первого причастия. И скопил сумму более чем достаточную, чтобы купить фотомастерскую, если бы она попала на рынок недвижимости. Но он знал, что завладевшие мастерской подонки никогда не выставят ее на продажу: она приносила слишком много незаконного дохода. Это злило его до такой степени, что он совершенно забросил четвертое ухаживание и все силы направил на захват своей поруганной тихой гавани. Он должен был вернуть ее себе навсегда.

Бомбардировка полиции и окружного прокурора анонимными звонками ничего не дала. Они не желали выступать против негодяев, свивших себе гнездо в фотомастерской «Сильверлейк-камера». Доведенный до отчаяния, поэт бросился на поиски других средств.

Он проследил за новым владельцем и узнал, что тот каждый вечер напивается вдрызг в баре на бульваре Сансет. Мерзавец сидел у стойки до самого закрытия, после чего его «сливали» в такси, а таксист, встречающий его у бара в два часа ночи, – заядлый игрок на скачках, много задолжавший владельцу букмекерской конторы. Поэт взялся за работу с тем же прилежанием, с каким осуществлял свое ухаживание. Первым делом закупил унцию чистого героина, как бы случайно встретился с водителем такси и предложил ему сделку. Тот принял предложение и уже на следующий день покинул Лос-Анджелес.

В ту же ночь поэт сидел за рулем такси возле бара «Притормози» в час закрытия. Ровно в два ночи владелец фотомастерской «Сильверлейк-камера», качаясь, выбрался из бара, шлепнулся на заднее сиденье такси и тут же отключился. Он вывез пьяницу на угол Сансет и Альварадо, где затолкал пластиковый пакет с героином ему в карман. Потом доволок бесчувственное тело до фотоателье, открыл дверь и примостил его в сидячем положении на пороге задом внутрь и ногами наружу, сунув в правую руку ключ.

Он подъехал к телефону-автомату, позвонил в департамент полиции Лос-Анджелеса и сообщил о происходящем в данный момент ограблении со взломом. Об остальном позаботилась полиция. Три патрульные машины прибыли на угол Сансет и Альварадо. Когда первая, визжа шинами, затормозила у ателье «Сильверлейк-камера», человек в дверях проснулся, поднялся на ноги и сунул руку в карман. Двое патрульных поняли этот жест неправильно и застрелили его. Фотомастерская была выставлена на продажу через неделю. Он получил ее почти даром.

«Сильверлейк-камера» и трехкомнатная квартира над ней, купленные по бросовой цене, стали для него бесценными. Он отремонтировал все помещения, превратил их в гармоническое целое, в четкое и ясное эстетическое заявление о намерениях, проникнутое его собственным прошлым и тайной историей тех троих, что явились для него мощнейшим катарсисом и направили на путь спасения женской невинности.

Целая стена была посвящена его врагам: это был фотографический коллаж, запечатлевший их извилистый жизненный путь. Первый подонок, тот, что «сила есть – ума не надо», теперь занимал должность помощника шерифа округа Лос-Анджелес, а его жалкий прихвостень стал мужчиной-проституткой. Краткое насилие над ним повлияло на всю их дальнейшую жизнь самым пагубным образом. Набивание карманов и дешевый секс на одну ночь – вот и весь бальзам для опустошенных душ. Откровенные снимки на стене ясно говорили об этом: Птичник на краю тротуара в квартале, получившем название «Город мальчиков», стоит, выставив вперед бедро, и жадным взглядом выискивает несчастных одиноких мужчин, которые принесут ему несколько долларов и десятиминутную иллюзию, что он мужик. А тот, что раньше был горой мускулов, располневший и краснорожий, наблюдает из окна патрульной машины за специфическим «контингентом», который он присягал защищать во вверенном ему округе Западный Голливуд. Даже эти унылые педерасты презирали его «защиту» и прозвали «копом Свиньей».

На противоположной стене висели увеличенные фотографии его первой возлюбленной из школьного альбома. Его искусство с необычайной ясностью запечатлело ее невинность навеки. Он сделал снимки в день выпуска в 1964 году, а мастером фотографии стал только десятью годами позже. Только тогда, почувствовав себя уверенно, он обрел решимость провести сложную работу, дабы превратить эти снимки в портреты выше человеческого роста. Рядом с портретами были прикреплены засохшие ветви розовых кустов. Их было двадцать – узловатых, перекрученных, омертвевших ветвей. То были останки цветочных подношений, которые он посылал своей возлюбленной всякий раз, когда ради нее приносил в жертву другую женщину.

Он намеревался превратить свое святилище в абсолютное чувственное посвящение этим троим, но годами не мог придумать, как это сделать. Он их видел, но ему хотелось слышать их дыхание.

Решение пришло к нему во сне. Ему приснились молодые женщины, привязанные к шпинделю вращающегося круга гигантского проигрывателя. Сам он сидел за пультом управления сложной электрической системой, нажимая кнопки и двигая рычаги в безуспешной попытке заставить женщин кричать. Он уже сам готов был закричать, когда каким-то необъяснимым образом сумел подавить свою досаду, размахивая руками в имитации полета. Молотя по воздуху, он запыхался и чуть не задохнулся, но тут его пальцы коснулись свободно плещущейся в пространстве магнитофонной пленки. Он ухватился за нее и использовал как спасательный канат, чтобы вернуться за пульт управления. Во время его полета все лампочки на пульте погасли. Когда он вновь начал нажимать на кнопки, лампочки вспыхнули, потом произошло короткое замыкание, и они взорвались, брызнув кровью во все стороны. Он принялся затыкать окровавленные дыры магнитофонной пленкой. Та проскользнула в отверстия, попала на поворотный круг проигрывателя и обвилась вокруг шпинделя, круша привязанных к нему молодых женщин. Их крики заставили его очнуться от сна, сливаясь с его собственным криком. Он обнаружил, что сжимает обеими руками член, взорвавшийся спермой, пока он спал.

Тем же утром он купил два магнитофона последней модели, два конденсаторных микрофона, три сотни футов провода и транзисторный силовой модуль. Через неделю квартиры копа Свиньи и его первой возлюбленной были оборудованы гениально замаскированными подслушивающими устройствами. Теперь он имел полный доступ к их жизни. Он еженедельно отправлялся по обоим адресам и менял пленки, едва не лопаясь от нетерпения по возвращении домой. Он смотрел на фотографии, развешанные на стенах, и слушал их дыхание, узнавал интимнейшие подробности их жизни, недоступные даже самым близким, самым нежно любимым людям.

Эти интимные подробности в точности совпали с его суждением о них. Его первая возлюбленная выбирала своих плотских любовников с большой осторожностью. Судя по всему, это были нежные и чувствительные мужчины, они любили ее и полностью покорялись ее воле. Он чувствовал, что, скрываясь за строгой и порой грубоватой маской феминистки, она в глубине души одинока, но это казалось ему естественным: она тоже писала стихи, причем была местной знаменитостью, а одиночество – проклятие всех творческих натур.

Коп Свинья являлся, разумеется, воплощением коррупции: полицейский-взяточник, он обирал мужчин-проституток из «Города мальчиков», позволял им заниматься их гнусным ремеслом, а сам вместе со своими подлыми приятелями, такими же гнилыми полицейскими, как и он, отворачивался и якобы ничего не видел. Птичник был его связным.

Он часами слушал разговоры двух старых школьных друзей, пока они обсуждали свои мелкие криминальные делишки и с гордостью подсчитывали жалкие барыши. Он убедился, что их никчемная жизнь – это лучшая месть им.

Прошли годы. Он слушал записи долгими вечерами и трогал себя в полной темноте, пока перематывалась пленка, а их голоса звучали у него в наушниках. Он стал еще смелее в своем желании слиться воедино с теми, кто помог ему возродиться. Он почти перестал вспоминать о происшествии, положившем всему начало, но в его годовщину осуществлял обручения, инсценированные как самоубийства, чтобы отметить момент своего собственного падения на засыпанном опилками полу школьного коридора. Он проделал это четыре раза. Дважды – практически на заднем дворе копа Свиньи, однажды – в доме, где была его квартира. Любовь, которую он испытывал в эти знаменательные минуты мечтательной задумчивости, заставляла его сильнее действовать стиснутой рукой. Он знал, что весь пройденный им путь постижения фотоискусства, каждое пресеченное дыхание и пролитая кровь еще больше возвысят его служение.

Вернувшись в настоящее, он вновь задумался о Линде Деверсон. Он пытался найти некую повествовательную нить и наложить ее на сумятицу зрительных образов, составлявших его новую любовь, но ничего не вышло.

Он вздохнул и запер за собой дверь своей квартиры, взял фотографии Линды и наклеил их на витражное стекло перед письменным столом. Снова вздохнув, он начал писать:

17 апреля 1982 года

Три недели ухаживания, и до сих пор нет доступа в ее квартиру, не говоря уже о сердце. Тройные замки на двери. Надо будет продумать смелый ход, чтобы попасть внутрь. Придется рискнуть. Линда до сих пор ускользает от меня. А может быть, и нет. Что меня изначально к ней привлекло – так это чувство юмора. Сокрушенная улыбочка, освещающая ее лицо, когда она вынимает сигарету из кармана спортивного костюма, пробежав три мили по Сан-Винсенте. Ее решительный, хотя и шутливый отказ провести вечер с упрямым молодым коллегой, с которым она делит кабинет в конторе по продаже недвижимости. Она разговаривает вслух сама с собой, когда думает, что никто ее не видит, и откровенно прикрывает рот рукой, если какой-нибудь прохожий застает ее за этим делом. Позавчера я пошел следом за ней на семинар «Синергетика силового поля». Та же сокрушенная улыбочка, пока она выписывала чек для регистрации и при «отборе группы», когда ей сказали, что курить нельзя. Думаю, Линда наделена той же отстраненностью, которую я наблюдал у писателей: желание общаться с человечеством, иметь общую почву или мечту и в то же время потребность держаться в стороне, хранить в себе свои истины, сколь бы они ни были универсальны, не смешивая их с истинами коллективными. Линда – тонкая женщина. Пока шло заседание группы (весьма сомнительная болтовня о единстве и энергии), я проскользнул обратно в кабинет регистрации и выкрал ее заявку. Вот что я теперь знаю о моей любимой:

1. Имя: Линда Холли Деверсон

2. Дата рождения: 29 апреля 1952 года

3. Место рождения: Толита, Калифорния

4. Образование: 12 классов средней школы

Колледж: второй курс

Ученая степень: нет.

5. Как вы узнали о Синергетике силового поля? – Я прочла вашу книгу.

6. Какие четыре из перечисленных ниже эпитетов подходят вам?

1. Честолюбивая

2. Спортивная

3. Напористая

4. Просвещенная +

5. Идущая в ногу со временем +

6. Сбитая с толку

7. Любопытная

8. Пассивная +

9. Рассерженная

10. Чуткая + Л. Страстная

12. Эстет

13. Материалистка

14. Моралистка

15. Либеральная

7. Почему вы пришли в Институт синергетики силового поля? – Честно говоря, не могу ответить. Кое-что в вашей книге показалось мне правдой, которая могла бы помочь мне в самосовершенствовании.

8. Как вы думаете, Синергетика силового поля может изменить вашу жизнь? – Я не знаю.

Тонкая женщина. Я могу изменить твою жизнь, Линда. Только я могу ее изменить.

Через три дня он проник в ее квартиру.

Это был тщательно обдуманный, но смелый шаг. Он знал, что она пойдет на второй семинар по синергетике. Этот семинар, назначенный на восемь часов вечера, должен был продолжаться до полуночи. В семь сорок пять он ждал напротив Института синергетики силового поля, расположенного на углу Четырнадцатой и Монтана-стрит в Санта-Монике, вооруженный прерывателем тока величиной со спичечный коробок. На поэте были тугие резиновые перчатки.

Он улыбнулся, когда Линда въехала на стоянку, сдержанно поздоровалась с другими участниками семинара и с торопливой жадностью выкурила последнюю сигарету, прежде чем вбежать в краснокирпичное здание. Выждав десять минут, он перебежал через улицу к ее «камаро» шестьдесят девятого года, поднял капот и прикрепил прерыватель тока к нижней стороне распределителя зажигания. Теперь, при попытке завести «камаро», двигатель провернется один раз и тут же заглохнет. Улыбаясь столь идеальному решению, он захлопнул капот, вернулся к своей машине и поехал домой к новой возлюбленной.

Стояла темная весенняя ночь, теплый ветер скрадывал звуки. Он припарковался на расстоянии квартала и пешком добрался до дома 3583 по Ментона-авеню. В руке он нес коричневый бумажный пакет, в котором прятались ушковый гаечный ключ с плоской рукояткой и транзисторный приемник. Дождавшись сильного порыва ветра, он поставил приемник на землю под окном гостиной Линды и включил его на полную громкость. «Мусорный» рок взорвал ночь, а он тем временем с размаху швырнул тяжелый ключ в окно, схватил приемник и побежал обратно к своей машине.

Он ждал двадцать минут, пока не убедился, что никто не слышал шума, а в доме не включилась сигнализация. Тогда он вернулся и забрался в темную квартиру.

Задернув шторы на разбитом окне, он глубоко вдохнул и дал глазам привыкнуть к темноте. Потом направился туда, куда в первую очередь влекло его любопытство: в заднюю часть квартиры, где должна находиться ванная. Он включил свет и принялся рыться в аптечном шкафчике, проверил содержимое косметички на туалетной полочке, даже перебрал содержимое корзины для грязного белья. Душа его успокоилась. Никаких противозачаточных средств. Его возлюбленная была целомудренна.

Оставив дверь полуоткрытой, он прошел в спальню. Сразу заметил, что верхнего освещения нет, и включил лампу возле кровати. Она дала мягкий рассеянный свет, вполне достаточный для работы. Поэт распахнул дверь гардеробной. Ему не терпелось прикоснуться к покровам своей возлюбленной.

Гардеробная была битком набита одеждой на вешалках. Он хватал ее охапками и относил в ванную. Это были в основном платья самых разных фасонов, из разных тканей. Дрожа всем телом, он щупал костюмы из полиэстра и хлопчатобумажные блузки, брючки до колен из искусственного шелка и деловые твидовые жакеты. В полосочку, в клеточку, в горошек – все это было таким женственным, все говорило о тонкой, взыскующей истины душе Линды Деверсон. «Она сама себя не знает, – подумал он, – поэтому покупает вещи в разных стилях, отражающих натуру, которой могла бы стать».

Он унес одежду обратно в спальню и развесил все, как было раньше, а потом отправился на поиски дальнейших доказательств целомудрия Линды. Он обнаружил их на телефонном столике: все номера в ее записной книжке принадлежали женщинам. Сердце подпрыгнуло от радости. Он пошел на кухню и начал рыться под раковиной. Нашел банку черной краски и крепкую малярную кисть. Он вскрыл банку, набрал на кисть побольше краски и намалевал на кухонной стене:

Клэнтон – 14-я улица – Калвер-Сити – Да здравствует наша раса!

Чтобы все выглядело еще убедительнее, он унес с собой тостер и портативный магнитофон.

Ощупывая тостер на соседнем сиденье, он вернулся к зданию Института синергетики силового поля, снял прерыватель тока с машины Линды Деверсон и поехал домой – размышлять о тонкой душе своей женщины.

На следующей неделе, в среду, в Институте синергетики силового поля был назначен первый вечер вопросов и ответов. Он купил билет за два дня в магазине «Тикертон», неподалеку от своей мастерской. Интересно, о чем Линда будет спрашивать методистов института? До сих пор те не имели никакой обратной связи со своими учениками. Он не сомневался, что его возлюбленная сформулирует толковые вопросы, полные здравого скептицизма.

У здания института стоял пикет религиозных фанатиков, размахивающих плакатами: «Синергетика – грех! Иисус – вот единственный путь!» Он посмеялся, проходя мимо. Он всегда находил Иисуса несколько вульгарным. Один из фанатиков заметил ироническую улыбку у него на лице и спросил, доводилось ли ему спасать души.

– Раз двадцать, – ответил он.

У фанатика отвисла челюсть. Ему не раз приходилось становиться жертвой святотатственных шуток, но это было что-то новенькое. Он посторонился и пропустил внешне ничем не примечательного еретика в институт.

Войдя в здание, он отдал билет охраннику, а тот вручил ему большую подушку и показал, где находится актовый зал. Он прошел по коридору, увешанному фотографиями знаменитых членов Института синергетики силового поля, и попал в огромное помещение, по которому люди перемещались группками, возбужденно переговариваясь и оглядывая вновь прибывших. Он переместился в заднюю часть зала, взбил свою подушку и сел, не отрывая глаз от пола.

Через минуту вошла она и положила на пол свою подушку в нескольких шагах от него. Сердце содрогнулось и заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот заглушит громкий психотреп, висевший в воздухе. Упорно глядя на свои колени, он принял позу медитации в надежде помешать Линде завести разговор, если бы ей вдруг вздумалось обратиться к нему с каким-то вопросом. Он так крепко зажмурил глаза и с такой силой стиснул руки, словно ожидал, что в помещении взорвется бомба.

Свет в комнате постепенно тускнел, значит, сеанс сейчас начнется. Все разговоры стихли, стало темно, и в зале загорелись свечи. Внезапная темнота охватила его любовными объятьями. Он повернул голову и бросил взгляд на освещенный свечами силуэт Линды. «Моя, – сказал он себе, – моя».

Раздались звуки цитры, усиленные мощным громкоговорителем. Потом они затихли, сменившись вкрадчивым мужским голосом:

– Почувствуйте, как поля, отделяющие вас от вашего великого «я», начинают рассеиваться. Почувствуйте, как ваше внутреннее «я» сливается с синергией других силовых полей, настроенных на одну волну, для высвобождения истинной энергии и единения. Почувствуйте свое слияние со всем тем добрым, что есть в космосе.

Голос упал до шепота.

– Сегодня я здесь для общения с вами на личном уровне, я здесь для того, чтобы помочь вам применить принципы синергетики силового поля к вашей личной жизни. Это ваше третье занятие; у вас есть возможность изменить свою жизнь навсегда, но я уверен, что у вас много вопросов. Вот почему я здесь. Свет, пожалуйста!

Вспыхнувший свет ослепил поэта. Осторожно переведя дух, чтобы не потерять контроль над собой, он открыл глаза и увидел, как молодой человек с серебристыми волосами в темно-синем блейзере подходит к украшенной цветами кафедре в передней части зала. Его приветствовали бешеными аплодисментами и полными обожания взглядами.

– Спасибо, – поблагодарил докладчик. – Вопросы?

Пожилой мужчина, сидевший перед самой кафедрой, поднял руку:

– Да, у меня есть вопрос. Что вы собираетесь предпринять насчет ниггеров?

Лицо человека на кафедре побагровело.

– Ну, я не думаю, что это имеет отношение к теме нашей беседы, – начал он. – Полагаю…

– А я думаю! – заорал старик. – Вы, парни, взяли это здание у клуба «Лось», вы обязаны заниматься проблемой ниггеров. Это ваш гражданский долг!

Старик огляделся в поисках поддержки, но встретил лишь враждебные взгляды и недоуменное пожимание плечами. Мужчина на кафедре щелкнул пальцами, и два здоровых подростка в блейзерах вошли в зал.

Старик продолжал разоряться:

– Я тридцать восемь лет состоял членом ложи Лосей и проклинаю тот день, когда мы продали дом вам, соплякам! Я подам заявление в комиссию по районированию и добьюсь распоряжения, чтобы всех ниггеров и чокнутых клерикалов выселили на юг от Уилшира! Я порядочный член…

Подростки подхватили старика за руки и за ноги. Он брыкался, кусался и орал, но его вынесли из зала.

Мужчина на кафедре призвал к спокойствию, вскинув руки молитвенным жестом, чтобы заглушить поднявшийся ропот, сопровождавший изгнание старика. Проведя рукой по своим серебристым волосам, он сказал:

– Вот сейчас вы видели человека с низкой синергией кармы! Расизм – это загрязненные чакры! А теперь…

Линда Деверсон энергично вскинула руку:

– У меня есть вопрос. Он касается этого старика. Допустим, у него скверное внутреннее «я» и все его силовые поля так изуродованы страхом и гневом, что у него ничего не осталось, кроме злобы. А что, если в нем сохранилось единственное зернышко добра, здорового любопытства, и именно оно привело его сюда сегодня? Он заплатил за участие в сегодняшней встрече, он…

– Деньги ему вернут, – перебил человек на кафедре.

– Я не об этом говорю! – возмутилась Линда. – Я вовсе не это имела в виду! Неужели вы не понимаете? Нельзя просто вышвырнуть его вон с дешевой шуткой о грязных чакрах! Неужели вы…

Линда ударила кулаками по подушке, вскочила на ноги и выбежала за дверь.

– Пусть уходит! – сказал лидер группы. – Деньги ей вернут. Если она оставит нашу программу, ей же будет хуже. Она сама заплатит за свои чакры!

Едва сдерживая волнение, он поднялся, чтобы последовать за Линдой, и его чуть не сбила с ног высокая полногрудая женщина в вельветовом брючном костюме, тоже спешившая выйти из зала. Добравшись наконец до стоянки, он увидел, что эта женщина разговаривает с Линдой, а та курит сигарету и утирает сердитые слезы. Спрятавшись за высокой живой изгородью, он слышал их разговор до последнего слова.

– Черт, черт, черт, – бормотала Линда.

– Не бери в голову, – успокаивала женщина. – Забудь. Где-то теряешь, где-то находишь. Я искала столько лет… Уж побольше, чем ты, поверь. Прислушайся к голосу опыта.

Линда засмеялась.

– Пожалуй, ты права. Бог свидетель, мне бы сейчас не помешал глоток чего-нибудь покрепче!

– Мне бы тоже не помешал, – поддержала женщина. – Ты не против скотча?

– Я с удовольствием!

– Отлично. У меня дома есть бутылка «Чивас». Я живу в Палисейдс. Ты на машине?

– Да.

– Поехали?

Линда кивнула и затоптала окурок.

– Конечно.

Он последовал за ними по извилистым улочкам Санта-Моника-Каньон к тихому кварталу больших особняков с просторными лужайками. Проследил, как первая машина засигналила поворотными огнями направо и въехала на длинную полукруглую подъездную аллею. Линда повернула за ней и остановилась сзади. Он проехал мимо и припарковался на углу, а затем невозмутимо вернулся к дому, в который вошли женщины.

Лужайка, огороженная по периметру высокими кустами гибискуса, окружала дом со всех сторон. Он шел вдоль этих кустов, держась в тени, завернул за угол и увидел обеих женщин. Они сидели в уютном кабинете в поставленных рядом мягких креслах. Низко пригибаясь, он подбежал к дому. Голосов он не слышал и, словно в немом кино, наблюдал, как Линда смеется и потягивает шотландский виски. Он принялся фантазировать, воображая, что это она у него в гостях, смеется его шуткам и юмористическим стихам, написанным специально для нее. Другая женщина тоже смеялась и хлопала себя по колену, то и дело подливая в стакан Линды виски из бутылки, стоявшей на кофейном столике.

Поэт смотрел в окно не отрываясь, поглощенный смехом Линды, и вдруг понял, что дела идут совсем не так, как он себе представлял. Случилось нечто непоправимое. Инстинкт никогда его не подводил, но он только-только начал догадываться о причинах своей тревоги, когда увидел, как женщины, двигаясь очень медленно и совершенно синхронно, придвинулись друг к другу, их губы соприкоснулись – сначала робко, потом жадно. Они страстно обнялись, опрокинув бутылку виски. Поэт не выдержал и закричал, но тут же зажал себе рот, задушил свой крик. Он замахнулся свободной рукой, сжав ее в кулак, чтобы разбить окно, но вовремя опомнился и вместо этого стукнул по земле.

Он опять заглянул в окно. Женщин нигде не было видно. Поэт в отчаянии прижался лицом к стеклу, вытянул шею, едва не оторвав ее от плеч, и увидел. Увидел две пары голых ног. Они сплетались, перекрещивались, скользили и упирались в пол. Тут он все-таки закричал, и потусторонний, полный ужаса звук собственного голоса вынес его обратно на улицу. Он бежал, пока не задохнулся. Ноги подламывались. Он рухнул на колени и замер, пока утешительные образы первых двадцати возлюбленных проносились перед его мысленным взором. Он вспомнил, какими они были в минуты спасения, вспомнил, как походили на тех, что предали его первую возлюбленную много лет назад.

Вдохновленный праведностью своей цели, он поднялся с земли и вернулся к машине.

* * *

Повседневная работа помогла ему пережить следующую неделю, удержала от поспешных и отчаянных действий, хотя воспоминания об измене, накатывающие с неумолимостью морского прибоя, толкали его на скорую расправу.

Он работал в ателье с девяти утра до пяти вечера, потом прослушивал звонки, поступившие на автоответчик. Приглашения на съемки свадеб накапливались. Впрочем, так всегда бывало по весне. В этот год он мог позволить себе выбирать. По вечерам он встречался с заботливыми родителями молодых обрученных пар и рассматривал их заявки, хотя считалось, что это они его нанимают. Никакого уродства, никаких жирных кабанов, решил он. Перед его камерой будут стоять только красивые и стройные молодые люди. Он имел право себя побаловать.

Покончив с делами, он отправлялся в Палисейдс и наблюдал, как Линда Деверсон и Кэрол Марч занимаются любовью. Затянутый в черное трико с головы до ног, он влезал на стоящий в тени телеграфный столб и смотрел через окно спальни на втором этаже, как женщины спариваются на водяном матраце, застеленном простыней. Около полуночи, когда его руки, часами стискивавшие грубую древесину телеграфного столба, уже немели, он видел, как Линда, пресыщенная блудом, встает с постели и одевается, хотя Кэрол всякий раз уговаривала ее остаться до утра. Одна и та же сцена повторялась каждый вечер; его мозг, сознательно отключенный, пока он смотрел на их любовные утехи, просыпался, как по будильнику, едва Линда покидала свою подругу. Почему Линда уходит? Может быть, подавленное чувство вины всплывает на поверхность? Может, подсознательно она сожалеет, что так унизила себя?

Затем он слезал со столба и бежал к своей машине, успевая забраться на сиденье в тот самый миг, когда Линда выходила из дверей, и ехал, не включая фар, следом за ее «камаро». Он не спускал глаз с габаритных огней, пока она добиралась до дома по самой живописной дороге на свете. Ей как будто требовалась прививка красоты после всех тех мерзостей, которыми она занималась на водяном матраце. Держась на безопасном расстоянии, он провожал ее до перекрестка Сансет с прибрежной автострадой, размышляя о том, как и когда принесет ей спасение.

Потратив еще две недели на пристальное наблюдение, он записал в своем дневнике:

7 июня 1982 года

Линда Деверсон – трагическая жертва нынешних времен. Ее чувственность саморазрушительно, но она свидетельствует о сильной потребности в материнской любви. Марч спекулирует на этом, она вампир. Линда остается неудовлетворенной как в своей чувственности, так и в желании обрести мать (эта Марч старше ее лет на пятнадцать, по крайней мере). Ее полуночные путешествия по самым красивым и одухотворенным местам Палисейдс и Санта-Моники сами по себе говорят как о чувстве вины, так и о ее тонкой ищущей натуре. Ее потребность в красоте особенно сильна после актов саморазрушения. Я должен взять ее в такую минуту: именно в этот миг к ней должно прийти спасение.

Знание местности вселило в него смелость. Он перестал думать о времени и с головой ушел в ухаживание. Но ночные бдения сказались на его повседневной работе. Он начал допускать ошибки: целые ролики плохо отснятой или даже засвеченной пленки, опоздания, пропущенные по забывчивости деловые встречи, засунутые неизвестно куда заказы. Так не могло продолжаться, и он знал, как положить этому конец. Надо завершить ухаживание за Линдой Деверсон.

Он назначил дату: вторник, четырнадцатое июня. Через три дня. Его охватила неудержимая дрожь предвкушения.

В понедельник, тринадцатого июня, он отправился в автомагазин и купил канистру машинного масла, потом поехал на автомобильную свалку и сказал владельцу, что ему нужны хромированные украшения на капот. Пока владелец бегал в поисках украшений, он собрал с земли несколько пригоршней металлической стружки и ссыпал их в бумажный пакет. Через несколько минут хозяин свалки вернулся, размахивая хромированным бульдогом. Он в этот день решил проявить щедрость и предложил владельцу десять долларов. Тот их принял. На обратном пути в мастерскую через переезд Кахуэнга он выбросил бульдога в окно и засмеялся, когда фигурка со стуком скатилась с дороги.

День обручения был тщательно спланирован и рассчитан по секундам. Поднявшись утром с постели, он выставил в витрину табличку «Закрыто по болезни» и вернулся в квартиру, где включил свою пленку для медитации, глядя на фотографии Линды Деверсон. Затем он уничтожил страницы своего дневника с упоминанием о ней и предпринял длительную прогулку – дошел до самого парка Эхо, где провел несколько часов: катался в лодке по озеру и кормил уток. С наступлением вечера он упаковал инструменты для обручения, сложил их в багажник машины и отправился на свидание с возлюбленной.

В восемь сорок пять он припарковался за четыре дома от особняка Кэрол Марч, поглядывая то на безлюдную улицу, то на часы на приборном щитке. В девять ноль три Линда Деверсон въехала на подъездную аллею. Он чуть в обморок не упал, до того хорошо все складывалось. Она прибыла как раз вовремя.

Он поехал к Санта-Моника-Каньон, на перекресток Уэст-Ченнел-роуд и Бискейн, туда, где Уэст-Ченнел разветвлялась и правое ответвление вело на площадку для пикников со столами и качелями. Если его расчеты верны, Линда проедет здесь ровно через десять минут после полуночи. Он остановил машину сбоку от дороги, прямо на краю парка, где ее скрывали от улицы ряды платанов. А потом опять отправился на долгую прогулку.

Вернулся он в одиннадцать сорок и вынул из багажника свое оборудование. Первым делом надел костюм смотрителя парка, состоящий из шляпы медвежонка Смоки, зеленой рубахи со штанами и широким ремнем с инструментами. Потом собрал козлы со знаком объезда и отнес их на развилку.

Затем он вытащил канистру с пятью галлонами машинного масла на середину улицы и разлил его по асфальту перед самым знаком объезда, смешав с металлической стружкой. Получилось целое озеро скользкого, поблескивающего масла, ощетинившееся острой сталью. Теперь ему оставалось только ждать.

В одиннадцать пятьдесят две он услышал шум приближающегося автомобиля. Когда появились огни, его тело содрогнулось, и пришлось силой воли удерживать на месте содержимое кишечника и мочевого пузыря.

Автомобиль замедлил ход, приближаясь к знаку объезда, затормозил и повернул направо. Потом машину занесло на масляной луже, она пошла юзом и врезалась в козлы. Раздался треск ломающейся древесины, и со звуком, подобным выстрелам, лопнули обе задние шины. Машина остановилась, Линда вышла, хлопнув дверцей и бормоча себе под нос:

– О, черт! Вот дерьмо!

Она обогнула машину, чтобы оценить ущерб. Собрав воедино всю обходительность, на какую был способен, он вышел из-за деревьев и окликнул ее:

– С вами все в порядке, мисс? Здорово же вас занесло!

– Я в порядке, – откликнулась Линда. – Но моя машина!

Он вынул из кармана рабочего пояса фонарик и посветил в темноту, несколько раз провел широкой дугой по земле, затем направил луч на свою возлюбленную.

Она улыбнулась, заметив его шляпу – медвежонок Смоки, спешащий на помощь. Хорошо, что свою последнюю сигарету она выкурила у Кэрол.

– Господи, я так рада, что вы здесь! – воскликнула она. – Я увидела знак объезда, а потом меня занесло. Там было скользко. По-моему, у меня обе задние шины полетели.

– Ничего страшного, – успокоил он. – Моя сторожка тут неподалеку. Мы позвоним на круглосуточную станцию обслуживания.

– Боже, какая досада! – продолжала Линда, протянув руку своему спасителю. – Вы просто не представляете, как я рада вас видеть.

Он смешался, когда она его коснулась, и сказал, охваченный радостью:

– Я так долго тебя любил. С тех пор, как мы оба были детьми. С тех самых…

– Какого черта… – ахнула Линда. – Кто вы, черт подери, та…

Она начала пятиться, но споткнулась и упала на землю. Он нагнулся и протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

– Нет, прошу вас, – прошептала она, отползая.

Он нащупал на поясе и отцепил двусторонний пожарный топорик, снова нагнулся, схватил Линду за запястье и рывком заставил ее подняться. Одновременно другой рукой он со всего размаха обрушил топор ей на голову. Череп Линды раскололся, кровь и мозги брызнули в воздух. Все происходило как при замедленной съемке, его любовь словно повисла в воздухе тысячами крошечных вселенных. Он замахивался топором и обрушивал его вниз снова и снова, пока не промок от крови. Кровь была у него на лице, попала в рот, проникла в мозг, вся его душа стала ярко-красной, как День святого Валентина, как цветы, которые он назавтра собирался послать своей подлинной возлюбленной.

– Для тебя, для тебя, все для тебя, – прошептал поэт, покинув останки Линды Деверсон и направляясь к своей машине, – моя душа, моя жизнь – все для тебя.

Глава 4

Сержант детективного отдела Ллойд Хопкинс отметил семнадцатую годовщину службы в департаменте полиции Лос-Анджелеса в своей обычной манере: захватил компьютерную распечатку недавних преступлений и отчеты о допросах на месте, составленные в участке Рэмпарт, после чего отправился в район своего детства. Ему хотелось вдохнуть воздух прошлого и настоящего с высоты семнадцатилетней службы по защите невинности.

Октябрьский день выдался облачным и теплым, почти жарким. Ллойд сел в свой «матадор» без опознавательных знаков на стоянке у центрального участка полиции и поехал на запад по бульвару Сансет, вспоминая прошедшие полтора с лишним десятилетия. Исполнились его заветные желания: у него была работа, жена и три чудесные дочки. Работа приносила ему и удовольствие, и волнение, и печаль. Семья была крепкой благодаря их с Дженис совместным усилиям. Дочери дарили ему чистую радость, и, не будь у него другого смысла в жизни, стоило жить хотя бы ради них. Правда, особых восторгов Ллойд не испытывал, но, охваченный ностальгическими воспоминаниями, великодушно приписан их отсутствие своей зрелости. Ему уже сорок, а не двадцать три. Последние семнадцать лет помогли осознать – твои запросы сильно уменьшаются по мере того, как ты осознаешь, насколько у всего остального человечества мозги набекрень. Приходится разрываться между сотнями вроде бы противоречащих друг другу устремлений, чтобы не дать угаснуть своей главной мечте.

А самая злая ирония состояла в том, подумал он, притормозив на красный свет на перекрестке Сансет и Эхо-парка и закрыв все окна в машине, чтобы отгородиться от уличного шума, что эти устремления – в полном противоречии с его пресвитерианским браком – всегда вели к женщинам. Этой иронии сильная, верная и стойкая Дженис никогда не поймет. Чувствуя, что его размышления заходят слишком далеко, Ллойд тронул машину с места и заговорил вслух. Ему хотелось выговориться, хотя вокруг никого не было.

– У нас ничего не вышло бы, Дженис, если бы я не мог время от времени вырываться на волю. Копились бы всякие мелочи, и в конце концов я бы просто взорвался. И ты бы меня возненавидела. Девочки стали бы меня ненавидеть. Вот почему я это делаю. Вот почему я… – Ллойд не смог заставить себя произнести слово «изменяю».

Он прервал свои размышления и въехал на стоянку у винного магазина. Потом вынул из кармана компьютерные распечатки и начал их просматривать.

Листы были розоватые с черным шрифтом, пробитые по краю перфорацией с вроде бы случайным расположением дырочек. Ллойд перелистал их, расположил в хронологическом порядке, начиная с пятнадцатого сентября 1982 года. Его разум, освободившийся от посторонних мыслей, просеивал короткие отчеты об изнасилованиях, ограблениях, магазинных кражах, случаях вандализма. Орудия преступлений – от дробовиков до бейсбольных бит – перечислялись скупо, с множеством сокращений. Ллойд перечитал отчеты трижды, чувствуя, как с каждым разом отдельные цифры и факты все глубже врезаются в память. Он мысленно благословил Эвелин Вуд и ее метод, позволявший ему поглощать печатный текст со скоростью три тысячи слов в минуту.

От рапортов он перешел к допросам на месте, касавшимся людей, остановленных на улице, задержанных на сорок восемь часов, допрошенных и отпущенных. Ллойд перечитал их четырежды, все больше убеждаясь, что тут должна быть какая-то связь. Он уже готовился перечитать документы еще раз, когда заметил эту связь, буквально бросающуюся в глаза. Лихорадочно перелистывая розоватые, скручивающиеся в рулоны листы, он нашел совпадение. Отчет от шестого октября 1982 года. Вооруженное ограбление.

Около половины двенадцатого ночи в четверг, шестого октября, бар «Черная кошка» на углу Сансет и Вандом ограбили два мексиканца. Возраст не установлен, лишь неопределенно замечено, что они были молоды. На головах шелковые чулки, маскирующие внешность, вооружены, как сказано в протоколе, «большими» револьверами. Заставили владельца запереть заведение, взломали кассу. Всех посетителей положили на пол лицом вниз, отобрали кошельки, портмоне и драгоценности. Через минуту сбежали, предупредив пострадавших, что «огневая поддержка» будет дежурить у бара еще двадцать минут. Перед уходом перерезали две телефонные линии. Бармен выбежал на улицу через пять минут. Никакой «огневой поддержки» не оказалось.

«Идиоты, – подумал Ллойд. – Рискуют минимум пятью годами максимум за тысячу долларов». Он перечитал рапорт, составленный патрульным участка Рэмпарт: «7 октября 1982 года, час ноль пять утра. Допрошены двое белых мужчин возле дома номер 2269 по Трейси-стрит. Они пили водку, сидя на крыле „файерберда“ последней модели, номер ХВС 027. Объяснили, что машина принадлежит не им, но они живут в этом доме. Мы с напарником обыскали их – чисто. Получили звонок по телефону, не успели выписать ордер». Ниже напечатано имя офицера.

Ллойд обдумал последние сведения. Грустно, что он лучше знает район, чем офицеры, которые его патрулируют. Дом номер 2269 по Трейси-стрит представлял собой воровской вертеп, сохранившийся с тех дней, когда Ллойд еще учился в средней школе двадцать лет назад. Практически дом для вышедших на свободу. Харизматичный бывший гангстер, спекулировавший с государственными фондами, растратил деньги местных агентств по социальному обеспечению. Когда запахло жареным, он продал дом старому другу из Фолсома, после чего дернул за границу, и никто его больше не видел. Друг живенько нанял хорошего адвоката, чтобы тот помог ему сохранить дом. Он выиграл битву в суде и начал торговать в старом деревянном здании качественной наркотой. Ллойд помнил, как его приятели по школе еще в пятидесятые покупали там косяки. Он знал, что дом продавали и перепродавали. Несколько раз тот переходил из одних бандитских рук в другие и стал известен по всей округе как «гангстерское подворье».

Ллойд завел машину и направился в бар «Черная кошка». Бармен мгновенно распознал в нем копа.

– Да, офицер? – спросил он. – Надеюсь, жалоб нет?

– Никаких, – ответил Ллойд. – Я здесь по поводу ограбления шестого октября. Вы стояли за стойкой в тот вечер?

– Да, я был здесь. А что, вы взяли след? Два детектива заходили на следующий день, и на этом все заглохло.

– Да нет, настоящих следов пока нет. А вы…

Ллойда отвлек музыкальный автомат. Он внезапно ожил и начал изрыгать звуки диско.

– Выключите это, будьте так добры, – попросил Ллойд. – Я не могу состязаться с оркестром.

Бармен засмеялся:

– Да это не оркестр, это «Псы диско». А что, они вам не нравятся?

Поведение бармена так и осталось для Ллойда загадкой: толи он пытается проявить любезность, то ли завлекает его. С гомосексуалистами никогда не знаешь наверняка.

– Может, я старомоден. Просто выключите, хорошо? Сейчас же.

Бармен уловил металлическую нотку в голосе Ллойда и повиновался. Публика зашумела, Когда он вырвал провод из стены, обесточив автомат. Вернувшись за стойку, он спросил, опасливо косясь на Ллойда:

– Так что вы хотели узнать?

Когда музыка смолкла, Ллойд с облегчением перевел дух.

– Только одно, – сказал он. – Вы уверены, что грабители были мексиканцами?

– Нет, не уверен.

– Разве вы не…

– Они были в масках, офицер. Я чего сказал копам? Что они говорили по-английски с мексиканским акцентом. Вот и все.

– Спасибо, – поблагодарил Ллойд и вышел из бара к своей машине.

Он поехал прямо к дому номер 2269 по Трейси-стрит – «гангстерскому подворью». Как и ожидалось, старый дом был пуст. Паутина, пыль и использованные презервативы покрывали выщербленный дощатый пол. Ллойд знал, что увидит свежие следы в пыли на полу, и оказался прав. Следы были отчетливыми и вели на кухню. Вся сантехника выдрана из стен, на полу крысиный помет. Ллойд открывал дверцы шкафчиков, выдвигал ящики, но находил только пыль, паутину и заплесневелые, кишащие личинками продукты. Потом он снял крышку с расписанной цветочным узором хлебной корзинки и захохотал от радости, обнаружив там новенькую коробку патронов «ремингтон» тридцать восьмого калибра с полым наконечником и две пары шелковых чулок «Чистая энергия».

– Спасибо тебе, гнездовье моей юности! – крикнул Ллойд.

Телефонные звонки в Калифорнийский департамент регистрации автомобилей и в архив департамента полиции Лос-Анджелеса подтвердили его догадки: «понтиак-файерберд» 1979 года выпуска, номер ХВС 027, был зарегистрирован на имя Ричарда Дугласа Уилсона, проживающего в доме номер 11879 по Сатикой-стрит, Ван-Нис. В полицейском архиве Ллойд нашел все недостающие сведения. Ричард Дуглас Уилсон, белый мужчина, возраст – тридцать четыре года, дважды осужденный за вооруженное ограбление, недавно освободился условно-досрочно из тюрьмы Сан-Квентин, отбыв три с половиной года по пятилетнему приговору.

Сердце Ллойда лопалось от гордости, когда он сделал из телефона-автомата третий звонок. На этот раз он звонил домой своему бывшему учителю и нынешнему последователю, капитану Артуру Пелтцу.

– Датч? Это Ллойд. Чем занимаешься?

Пелтц зевнул в трубку.

– Прилег вздремнуть, Ллойд. У меня сегодня выходной. Я старый человек, мне нужна сиеста после обеда. А в чем дело? Голос у тебя такой, будто ты выиграл в лотерею.

Ллойд засмеялся:

– Я выиграл в лотерею. Хочешь зацапать парочку вооруженных грабителей?

– Только ты и я?

– Ну да. А в чем проблема? Мы это делали миллион раз.

– Да уж не меньше миллиона. Я бы сказал, пару миллионов раз. Засада?

– Да, у парня хаза в Ван-Нисе. В участке Ван-Нис через час?

– Я там буду. Но если это пустышка, ты угощаешь меня ужином.

– В любом ресторане города, – сказал Ллойд и повесил трубку.

Артур Пелтц первым из полисменов Лос-Анджелеса распознал и объявил во всеуслышание, что Ллойд Хопкинс – гений. Это произошло, когда Ллойд, в то время двадцатисемилетний патрульный, работал в центральном участке. Шел 1969 год. Эра хиппи, любви и добрых флюидов кончилась, оставив за собой тяжкое наследие в виде неимущих наркозависимых юнцов, наводнивших бедные районы Лос-Анджелеса. Они просили милостыню, подворовывали в магазинах, спали в парках, на задних дворах и в парадных – словом, способствовали резкому подъему статистики арестов за административные проступки и мелкие кражи, а также за хранение наркотиков.

Добропорядочные граждане Лос-Анджелеса были в ужасе от наплыва хиппи, особенно после того, как двойное убийство Тейт и Лабьянка отнесли на счет Чарльза Мэнсона[9] и его банды длинноволосых. Департаменту полиции Лос-Анджелеса было предписано жестко разобраться с неимущими менестрелями любви, что он и сделал, устраивая рейды по лагерям хиппи, останавливая машины с подозрительного вида длинноволосыми пассажирами и всячески давая им понять, что в Лос-Анджелесе они незваные гости. Результат оказался удовлетворительным: среди хиппи началось движение за жизнь на открытом воздухе в сельской местности и воздержание. Общий лозунг гласил: «Надо остыть». И тут пятеро длинноволосых парней были застрелены на улицах Голливуда за три недели.

Сержанту Артуру Пелтцу, по прозвищу Датч, исполнился тогда сорок один год. Он был детективом отдела убийств, и ему досталось расследование этого дела. Работать оказалось практически не с чем. У него лишь сложилось сильное Подозрение, что убийства незнакомых и никак не связанных друг с другом молодых людей имеют отношение к наркотикам, а так называемые ритуальные знаки на их телах – вырезанная ножом буква «X» – нанесены для отвода глаз.

Выяснение недавнего прошлого убитых ничего не дало. Они были бродягами и существовали в субкультуре бездомных. Датч Пелтц зашел в тупик. Он был интеллектуалом, склонным к созерцанию, поэтому решил взять свой законный двухнедельный отпуск прямо посреди расследования. С рыбалки в Орегоне он вернулся духовно обновленным, с ясной головой и обрадовался, узнав, что за время его отсутствия новых жертв «Охотника на хиппи», как прозвали убийцу в прессе, не обнаружилось. Однако общая криминальная обстановка в Лос-Анджелесе резко ухудшилась. Долину наводнил высококачественный темный героин мексиканского происхождения, а откуда он берется, никто не знал. Инстинкт подсказал Датчу Пелтцу, что героиновая атака и убийства хиппи как-то связаны. Только он понятия не имел, как именно.

Примерно в это же время патрульный офицер Ллойд Хопкинс во время ночного дежурства сказал своему напарнику, что ему хочется сладкого, и предложил заехать куда-нибудь за печеньем или кексами. Напарник в ответ покачал головой: все закрыто в такой поздний час, кроме разве что «Гадостных пончиков». Ллойд взвесил все «за» и «против». Ему зверски хотелось пончиков, но в заведении продавались самые скверные пончики в мире, и продавали их злобные или угодливые мексиканцы.

Тяга к сладостям победила, но мексиканцев на месте не оказалось. У Ллойда челюсть отпала, когда он сел у стойки в «Гадостных пончиках» (на самом деле заведение называлось «Радостные пончики»), единственной точке, открытой всю ночь напролет. Всему свету было известно, что в эти закусочные нанимают исключительно нелегальных эмигрантов. Такова была политика Морриса Дрейфуса, владельца сети, бывшего гангстерского короля, – нанимать нелегалов, платить им ниже минимума, но предоставлять койку в одной из многочисленных принадлежавших ему ночлежек Саутсайда. И вдруг…

Вместо привычного мексиканца Ллойд с изумлением увидел угрюмого длинноволосого хиппи. Тот поставил перед ним чашку кофе и тарелку с тремя глазированными пончиками, после чего удалился в подсобку, оставив стойку без присмотра. До Ллойда донеслось перешептывание, потом хлопнула задняя дверь и послышался шум заводимого двигателя машины. Хиппи появился за прилавком минуту спустя. При этом он всячески старался не встречаться взглядом с Ллойдом. Ллойд понял, что дело тут не только в его униформе. Что-то было не так.

На следующий день, вооружившись телефонной книгой Лос-Анджелеса, Ллойд в цивильном платье объехал двадцать точек фирмы «Гадостные пончики». Везде за прилавком стояли длинноволосые белые мужчины. Дважды он садился у стойки и заказывал кофе, причем оба раза как бы случайно давал продавцу заметить свой нетабельный револьвер тридцать восьмого калибра. Реакция была одинаковой: панический ужас.

«Наркота, – сказал себе Ллойд в тот вечер по дороге домой. – Наркота. Наркота. Но. Есть одно большое „но“. Любой дурак, более или менее знающий, что творится на улицах, увидев такого здорового парня, как я, да еще с короткой стрижкой, сразу поймет – это коп. Оба юнца распознали во мне копа, как только я вошел в дверь. Это моя пушка их так напугала».

Вот тут-то Ллойд и связал «Охотника на хиппи» с вроде бы не имеющим к нему никакого отношения наплывом героина. Вернувшись домой, он позвонил в голливудский полицейский участок, представился, назвал номер своего жетона и попросил соединить его с детективом убойного отдела.

На Датча Пелтца этот высоченный молодой человек произвел куда большее впечатление, чем тот факт, что они оба подумали об одном и том же. Теперь у него появилась версия. Большой Мо Дрейфус толкает наркоту прямо из-под прилавков своих закусочных, и по какой-то, пока неведомой, причине из-за этого погибают люди. И все-таки больше всего его поразил сам молодой Хопкинс, бесспорно наделенный гениальным чутьем в том, что касалось темной стороны жизни.

Пелтц часами слушал рассуждения Ллойда о его желании защищать невинность. Ллойд рассказал ему, как учился выхватывать обрывки разговоров в переполненных ресторанах, как умеет читать по губам, запоминать лица, увиденные мельком, и при этом обязательно скажет, где и когда их видел. Вернувшись домой в тот вечер, Датч Пелтц сказал жене:

– Сегодня я познакомился с гением. Думаю, это изменит меня навсегда.

Слова оказались пророческими.

На следующий день Пелтц начал расследование финансовых операций Морриса Дрейфуса. Он узнал, что Дрейфус переводит свои акции и облигации в наличные и налаживает контакты со своими бывшими дружками-гангстерами, пытаясь продать им сеть закусочных «Гадостные пончики» по бросовой цене. Более углубленный поиск показал, что Дрейфус совсем недавно подал заявку на получение загранпаспорта и продал свои роскошные дома в Палм-Спрингс и Лейк-Эрроухед.

Пелтц начал следить за Дрейфусом и обнаружил, что тот регулярно объезжает свои торговые точки, заходит, делает знак длинноволосому продавцу, закрывается вместе с ним в подсобном помещении и через минуту уезжает. Однажды ночью Пелтц вместе с другим детективом, ветераном Службы по контролю за наркотиками, проследил за Дрейфусом до самого дома Рейеса Медины, мексиканца, считавшегося связным между наркокартелями, выращивающими мак на юге Мексики, и десятками крупных наркодилеров по эту сторону мексиканской границы. Дрейфус пробыл в доме около двух часов и уехал, явно чем-то удрученный.

На следующее утро Пелтц отправился в «Гадостные пончики» на углу Сорок третьей и Норманди. Он поставил машину на противоположной стороне улицы и стал ждать, пока помещение не опустеет. Когда других покупателей не осталось, он вошел внутрь, показал свой жетон и заявил, что ему нужна информация, причем рецепты выпечки пончиков его не интересуют. Юнец попытался сбежать через заднюю дверь, но Пелтц сбил его с ног, повалил пол и шепнул на ухо:

– Где дурь? Где дерьмо, я тебя спрашиваю, чертов хиппушник?

Юнец сдался и выложил всю историю. Пелтц чего-то подобного и ждал.

Мо Дрейфус толкал мексиканский темный героин местным дилерам среднего звена, а те разбавляли его и перепродавали с огромной выгодой. Но кое-чего Пелтц не ожидал. Оказалось, что Дрейфус умирает от рака и накапливает капитал на чрезвычайно дорогое лечение у какого-то чудо-доктора в Бразилии. Прошел слух, что вся торговля наркотиками в «Гадостных пончиках» должна прекратиться на будущей неделе, когда новый хозяин примет дела. К тому времени Мо будет уже на пути в Бразилию, а с продавцами-толкачами свяжется некий «богатый мексиканец» и раздаст им всем «выходное пособие».

Обнаружив три унции героина под прилавком, Пелтц надел на юнца наручники и отвез его в центральную тюрьму, где тот был зарегистрирован как важный свидетель. Потом Пелтц поднялся на лифте на восьмой этаж, в штаб-квартиру отдела наркотиков полиции Лос-Анджелеса.

Через два часа, получив ордер на обыск и арест, четыре вооруженных детектива ворвались в дом Морриса Дрейфуса и арестовали его за обладание героином, хранение с целью распространения, продажу опасных для жизни наркотиков и криминальный заговор. Оказавшись в камере, Моррис Дрейфус вопреки совету своего адвоката сделал признание, окончательно убедившее Датча Пелтца в гениальности Ллойда Хопкинса. Понизив голос, Дрейфус рассказал, что за убийством пятерых хиппи стоял «эскадрон смерти» из нелегальных эмигрантов. И еще он признался, что эти нелегалы требуют с него двести пятьдесят тысяч долларов отступного за массовое увольнение. Убийство хиппи было актом устрашения. Выбирали их по случайному принципу, чтобы отвлечь внимание от сети закусочных «Гадостные пончики».

На следующий день дюжина черно-белых полицейских машин отрезала с обеих сторон квартала дом номер 1100 по Уобуш-стрит в Восточном Лос-Анджелесе. Офицеры в бронежилетах, вооруженные модернизированными АК-47, окружили дом, в котором базировался «эскадрон смерти», взломали парадную дверь и произвели предупредительные выстрелы поверх голов четырех мужчин и трех женщин, мирно поедавших завтрак. Эти семеро стоически дали заковать себя в наручники, затем поисковая группа осмотрела весь дом. Всего было арестовано одиннадцать человек. После изматывающих многочасовых допросов трое мужчин признались в голливудских убийствах. Их осудили по пяти эпизодам и приговорили к пожизненным срокам.

Получив признания, Датч Пелтц отправился на поиски Ллойда Хопкинса. Тот как раз сменялся с дежурства на парковке центрального участка. Почувствовав хлопок по плечу, Ллойд обернулся и увидел нервно переминающегося с ноги на ногу Пелтца. В его взгляде он Прочел то, что можно было назвать только чистой любовью.

– Спасибо, малыш, – произнес Пелтц. – Ты меня урыл. Я хотел сказать…

– Никто бы вам не поверил, – перебил его Ллойд. – Пусть все остается как есть.

– Ты не хочешь…

– Вы сделали всю работу, сержант. Я лишь выдвинул версию.

Пелтц так хохотал, что Ллойд испугался, как бы его не хватил удар. Отсмеявшись, Датч перевел дух и спросил:

– Кто ты такой?

Ллойд поправил антенну на своей машине и тихо сказал:

– Я не знаю. Разрази меня гром, не знаю.

– Я мог бы тебя научить кой-чему, – продолжал Датч Пелтц. – Я одиннадцать лет пашу в убойном отделе. Могу дать тебе кучу верных практических советов, поделиться опытом. Чего-чего, а опыта мне не занимать.

– А чего вы хотите от меня?

Пелтц ненадолго задумался.

– Думаю, мне просто хочется узнать тебя поближе.

Мужчины долго смотрели друг на друга в молчании.

Потом Ллойд медленно протянул руку. Их судьбы были решены.

В этой паре именно Ллойд почти с самого начала стал учителем. Датч делился с ним знаниями и опытом. Он рассказывал истории, а Ллойд находил в них скрытую правду человеческих страстей, выводил ее на свет и рассматривал под лупой. Сотни часов они провели в разговорах, перебирая старые преступления и обсуждая самые разные темы: от женской одежды, отражающей характер владелицы, до грабителей с собаками, которые используют своих питомцев, чтобы отвлечь внимание. Каждый из них нашел в другом тихую гавань. Ллойд знал, что перед ним единственный в мире коп, который не покосится на него с подозрением, когда он попятится от звуков радио, не заупрямится, если Ллойд захочет сделать все по-своему. Датч знал, что наконец-то нашел полицейского с высочайшим интеллектом. Когда Ллойд сдал экзамен на звание сержанта, именно Датч потянул за нужные ниточки, чтобы его перевели в следственный отдел. В свое время ему многие задолжали, и он выбрал именно этот случай, дабы попросить об ответной услуге.

После этого Ллойд Хопкинс смог в полной мере раскрыть свои способности и получил ошеломляющие результаты: наибольшее число арестов с последующим осуждением по сравнению с любым другим офицером полиции Лос-Анджелеса за всю историю существования департамента. И это всего за пять лет. Репутация Ллойда выросла настолько, что он попросил и получил почти полную свободу действий. С ним считались и даже советовались самые закоренелые ретрограды среди полисменов. А Датч Пелтц смотрел на все это с радостью, готовый плыть в кильватере гения, тем более что дорогу ему прокладывал человек, которого он полюбил больше жизни.

Ллойд нашел Датча Пелтца в помещении для переклички полицейского участка района Ван-Нис. Тот бродил вдоль стены, перечитывая отчеты о преступлениях, прикрепленные к доскам для бюллетеней. Ллойд кашлянул. Его старший товарищ повернулся и вскинул руки, словно собираясь капитулировать.

– Господи, Ллойд, – воскликнул он, – когда же, во имя всего святого, ты научишься не подкрадываться к друзьям так тихо? Медведь гризли с повадками кота. Господи, помилуй!

Ллойд засмеялся. Он знал, что это проявление любви. Ему было приятно.

– Ты тоже хорошо выглядишь, Датч. Сидячая работа, а все худеешь. Чудеса, да и только!

Датч крепко тряхнул его руку, сжав ее обеими ладонями.

– Никаких чудес, малыш. Я и бросив курить, тоже похудел. Итак, что у нас есть?

– Вооруженный бандит. Работает в паре. Имеет хазу на Сатикой. Я подумал: не съездить ли нам вдвоем? Посмотрим, на месте ли его машина. Если он дома, вызовем подкрепление. Если нет, подождем и возьмем его сами. Как тебе такой план?

– Мне нравится. Я захватил помпу Итака.[10] Как звать этого красавца?

– Ричард Дуглас Уилсон, белый, тридцать четыре года. Две ходки в Сан-Квентин.

– Надо же, какой симпатяга!

– Просто титан среди подонков.

– Остальное доскажешь в машине, хорошо?

– Да, поехали.

Ричарда Дугласа Уилсона дома не оказалось. Проверив все доступное уличное пространство, переулки и автомобильную стоянку в квартале от дома номер 11879 по Сатикой-стрит в поисках «файерберда» семьдесят девятого года выпуска, Ллойд обошел кругом ветхий двухэтажный многоквартирный дом. Судя по почтовому ящику, Уилсон жил в квартире четырнадцать. Затянутое москитной сеткой окно со скользящей рамой было открыто. Он заглянул внутрь и вернулся к Датчу, который припарковался на другой стороне улицы в тени наклонного съезда на автомагистраль.

– Ни машины, ни Уилсона, Датч, – сказал Ллойд. – Я заглянул в окно: новенькое стерео, новый телевизор, новая одежда. Новые деньги.

Датч расхохотался.

– Ты доволен, Ллойд?

– Да, доволен. А ты?

– Главное, чтобы ты был доволен, малыш.

Полисмены приготовились ждать. Датч прихватил термос с кофе, и когда сгустились сумерки, а жара смягчилась, налил две чашки. Передав одну из них Ллойду, он нарушил долгое дружеское молчание:

– Я тут на днях повстречался с Дженис. Надо было свидетельствовать по делу одного моего старого осведомителя в Санта-Монике. Он попался на ограблении первой степени, и я поехал разжалобить окружного прокурора. Хотел объяснить ему, что парень сильно подсел на иглу, так, может, он замолвит словечко судье, чтобы его записали в программу реабилитации. Ну, словом, зашел я в кафе, а там Дженис. И ее знакомый педик показывает ей образцы тканей из такой штуки… вроде скоросшивателя. Прямо-таки наседает, чтобы она купила. Ну, в общем, педик уходит, виляя задницей, а Дженис приглашает меня присесть. Говорит, мол, в магазине у нее все хорошо, о нем идет добрая слава, девочки здоровы. А ты слишком много работаешь, но на это жаловаться бесполезно, тебя переделать невозможно. Но вид у нее недовольный, я бы даже сказал, очень недовольный, и я бросаюсь тебе на помощь. Говорю: «Гений живет по своим законам, милая. Ллойд тебя любит. Со временем он переменится». И тут вдруг Дженис как закричит на меня: «Ллойд на это не способен, а его гребаной любви мне мало!» Вот так, Ллойд. Так она и сказала. Я пытаюсь сменить тему, но Дженис продолжает тебя поносить. Потом вскакивает, целует меня в щеку и говорит: «Извини, Датч, я просто стерва». И убегает из кафе.

Датч замолчал, пытаясь найти достойные слова для завершения своей истории.

– Я просто подумал: надо бы тебе рассказать, – выговорил он наконец. – Я считаю, напарники не должны ничего скрывать друг от друга.

Ллойд тихонько потягивал кофе, охваченный бурей эмоций. Так всегда бывало, когда он чувствовал, что мечта его жизни дает трещину.

– Так в чем суть, напарник? – спросил он.

– Суть?

– В чем фишка, дурья твоя башка? В чем скрытый смысл? Уж кому знать, как не тебе? Я же тебя учил! Что Дженис на самом деле пыталась тебе сказать?

Датч проглотил оскорбление и выдал:

– Думаю, она знает, что ты таскаешься за юбками, умник. Знает, что лучший из лучших в полиции Лос-Анджелеса не пропускает ни одной юбки и трахает целую кучу срамных девок, причем ни одна из этих куколок не стоит и подметки женщины, на которой он женат. Вот что я думаю.

Ллойд замер, не давая воли гневу. Трещины в мечте его жизни превратились в щели. Он тихо покачал головой, подыскивая строительный раствор, чтобы их заделать.

– Ты ошибаешься. – Он дружески сжал плечо Датча. – Я думаю, Дженис дала бы мне знать. И вот еще что, Датч. Другие женщины в моей жизни – это не срамные девки.

– А кто ж они, по-твоему?

– Просто женщины. И я люблю их.

– Ты их любишь?

В ту самую минуту, как эти слова сорвались с его губ, Ллойд понял, что это один из тех моментов, которыми он будет гордиться всю жизнь.

– Да. Я люблю всех женщин, с которыми сплю, и я люблю своих дочерей и свою жену.

Проведя четыре часа в молчаливом наблюдении, Датч опустил голову на локоть, выставленный в открытое окно машины, и задремал на водительском сиденье. Ллойд не спал – пил кофе и не сводил глаз с дома номер 11879 по Сатикой-стрит. В одиннадцатом часу вечера он увидел, как «файерберд» последней модели подъезжает к дому и останавливается.

Он разбудил Датча, толкнув локтем в бок, и тут же зажал ему рот ладонью.

– Наш друг здесь, Датч. Только что подъехал, еще не вышел из машины. Думаю, нам надо вылезти с моей стороны и накрыть его сзади.

Датч кивнул и передал Ллойду свое помповое ружье. Тот выбрался из машины через пассажирскую дверь, крепко прижимая ружье к правой ноге. Датч последовал за ним, захлопнул дверцу, обнял Ллойда за плечи и воскликнул:

– Боже, как я надрался!

Он очень артистично изобразил заплетающуюся походку пьяного, буквально повис на Ллойде и всю дорогу нес невнятный вздор.

Ллойд не сводил глаз с черного «файерберда» – ждал, когда откроются дверцы, недоумевая, почему Уилсон все еще сидит в машине. Когда они дошли до конца квартала, он передал Датчу помповое ружье:

– Ты берешь водилу, я – пассажира.

Датч кивнул и дослал патрон в патронник.

– Вперед, – шепнул Ллойд.

Пригибаясь, они подбежали к машине и взяли ее в клещи с двух сторон. Датч сунул ствол ружья в окно водителя:

– Полиция. Замри, а не то ты покойник.

Ллойд нацелил свой револьвер тридцать восьмого калибра в окно с пассажирской стороны и сказал сидевшей в машине женщине:

– Тихо, милая. Руки на капот. Нам нужна не ты, а твой дружок.

Женщина подавила крик и медленно выполнила приказ. Водитель понес обычную в таких случаях чушь:

– Слушайте, я не тот, кто вам нужен. Я ничего не делал!

Датч напряг палец на спусковом крючке и прижал дуло к носу мужчины.

– Руки за голову, – велел он. – Сейчас я очень медленно открою дверь. А ты о-о-очень, ну о-о-очень медленно вылезешь из машины. А если нет, будешь о-о-очень, ну о-о-очень мертвым.

Мужчина кивнул и завел дрожащие руки за голову. Датч вытянул ружье из машины и начал открывать дверцу. Как только его пальцы отомкнули замок, мужчина ударил в дверцу обеими ногами. Та врезалась в живот Датчу и опрокинула его, ружье выстрелило в воздух, когда его палец рефлекторно нажал на курок. Мужчина выпрыгнул из машины, споткнулся, но вскочил на ноги и бросился бежать.

Ллойд перестал целиться в женщину и дал предупредительный выстрел в воздух с криком:

– Стой! Стой!

Датч поднялся и выстрелил вслепую. Ллойд увидел, как убегающий мужчина пошел короткими перебежками, петляя в ожидании новых залпов, высчитал ритм его вихляний и трижды выстрелил на уровне плеча. Мужчина споткнулся и упал. Не успел Ллойд осторожно приблизиться, как Датч подбежал и врезал Уилсону по ребрам прикладом. Ллойд оттащил приятеля, а затем сковал запястья подозреваемого браслетами за спиной.

У Уилсона были две раны чуть ниже ключицы.

– Чистые раны, – заметил Ллойд, осмотрев выходные отверстия, грубо вздернул беглеца на ноги и сказал Датчу: – Вызывай «скорую». И группу поддержки. – Увидев, что на улице начала собираться толпа, он добавил: – И скажи зевакам, чтобы сдали назад, на тротуар. – После этого Ллойд вновь повернулся к задержанному: – Ричард Дуглас Уилсон, верно?

– Ничего я тебе не скажу. Я не обязан отвечать.

– Это верно, не обязан. Ладно, займемся правовой стороной вопроса. У тебя есть право хранить молчание. У тебя есть право на присутствие адвоката при допросе. Если ты не можешь позволить себе адвоката, его назначат судом. Тебе есть что сказать, Уилсон?

– Да, – ответил мужчина, дергая раненым плечом. – Иди ты к той самой матери.

– Предсказуемый ответ. Неужели вы, парни, не можете придумать что-нибудь пооригинальнее? Например, послать меня к папе, а не к маме?

– Да пошел ты, плоскостопый!

– Уже лучше. Вот видишь, ты способный ученик. Вернулся Датч.

– «Скорая» и поддержка уже едут.

– Хорошо. А где девушка?

– Все еще в машине.

– Ладно. Ты тут присмотри за мистером Уилсоном, ладно? Я хочу с ней поговорить.

Ллойд пошел обратно к черному «файерберду». Молодая женщина напряженно застыла на пассажирском сиденье, сжимая приборную доску. Она плакала, потоки черной туши тянулись до самого подбородка. Ллойд опустился на колено у пассажирской дверцы и мягко положил руку ей на плечо:

– Мисс?

Она повернула к нему голову и заревела в голос.

– Я не хочу, чтобы меня забрали в полицию! Не хочу, чтобы у меня был привод! – рыдала она. – Я только что познакомилась с этим парнем! Я не преступница! Просто хотела выпить и послушать музыку!

Ллойд поправил выбившийся светлый локон в ее прическе.

– Ваше имя? – спросил он.

– Сара.

– Сара Бернар?[11]

– Нет.

– Сара Вон?[12]

– Нет.

– Сара Ковентри?[13]

– Нет.

Женщина засмеялась, вытерла лицо рукавом и сказала:

– Сара Смит.

Ллойд пожал ей руку.

– Вот и хорошо. Меня зовут Ллойд. Где вы живете, Сара?

– В Западном Лос-Анджелесе.

– Тогда идите вон туда, где собрались люди, и подождите в толпе. Мне тут надо кое с чем разобраться, а потом я отвезу вас домой. Договорились?

– Договорились. А у меня не будет привода в полицию?

– Никто даже не узнает, что вы здесь были. Хорошо?

– Хорошо.

Ллойд проводил глазами Сару Смит – она успокоилась и смешалась с толпой зевак на тротуаре – и снова вернулся к Датчу и Ричарду Дугласу Уилсону, которые стояли, прислонившись к его «матадору» без опознавательных знаков. Ллойд сделал Датчу знак, а когда его напарник ушел, строго взглянул на Уилсона и укоризненно покачал головой:

– Не верь, когда говорят о воровской чести, Ричард. Ни единому слову не верь. Особенно среди подонков на «гангстерском подворье». – При этих словах у Уилсона дрогнула челюсть, а Ллойд продолжил как ни в чем не бывало: – Я нашел коробку патронов с твоими пальчиками и чулки. Но зацапали мы тебя не из-за них. Кто-то тебя заложил. Прислал легавым из Рэмпарт анонимное письмо. Там говорилось, что это ты грабанул «Черную кошку». Что ты грабишь только гей-бары, потому что тебя опустили какие-то серьезные быки в Квентине, и тебе понравилось. Ты любишь «голубых» и ненавидишь их за то, что они с тобой сделали.

– Вранье! Гребаное вранье! – заорал Уилсон. – Я брал винные магазины, супермаркеты, даже гребаную дискотеку! Я брал…

Ллойд прекратил излияния, разрубив воздух ребром ладони у него перед носом.

– В письме говорилось, что ты выпивал у «гангстерского подворья» после дела и всем рассказывал, скольких баб переимел, – выложил он самое главное. – Твой приятель сказал, что чуть не лопнул со смеху. Он-то знал, ты любишь, когда тебе вставляют в зад.

Бледное, потное лицо Ричарда Дугласа Уилсона побагровело.

– Этот грязный сукин сын! Да я спас его задницу! Все ниггеры на тюремном дворе хотели его перетрахать! Я протащил этого гада через Квентин, а теперь он…

Ллойд положил руку на плечо Уилсону:

– Ричард, на этот раз тебе светит минимум десятка. Десять лет. Думаешь, выдержишь? Парень ты крепкий, я знаю. Я и сам крепкий. Но… знаешь, что я тебе скажу? Я бы там десятку не потянул. У них там такие негры… Они съели бы меня на завтрак. Сдай своего подельника, Ричард. Он на тебя настучал. Он тебя заложил. Я пойду…

Уилсон яростно замотал головой. Ллойд тоже покачал головой, глядя на него с отвращением.

– Ты тупая задница, – сказал он. – Давай, действуй по понятиям, пусть какая-нибудь дерьмовая крыса стучит на тебя. Тебе ломится от пяти до пожизненного, реально – десятка, а ты смотришь в рот дареному коню. Да ты просто тупой сукин сын, мать твою.

Он повернулся и притворился, что уходит, но не успел сделать и двух шагов, как Уилсон окликнул его:

– Погоди… Погоди, послушай…

Ллойд подавил торжествующую улыбку и продолжил, словно его и не прерывали:

– Я пойду к окружному прокурору, поговорю с судьей. Позабочусь, чтобы до суда тебя взяли под защиту как ценного свидетеля.

Ричард Дуглас Уилсон в последний раз взвесил все «за» и «против» и капитулировал.

– Его зовут Джон Густодас. Джонни Грек. Он живет в Голливуде. На углу Франклин и Аргил. Красный кирпичный дом.

Ллойд сжал неповрежденное плечо Уилсона:

– Молодчина. Мой напарник запишет твое заявление в больнице, а я с тобой позже свяжусь.

Он вытянул шею, ища глазами Датча, заметил, как тот на тротуаре разговаривает с полицейскими в форме, и дважды свистнул. Датч подошел, вопросительно глядя на напарника.

– Ты не устал, Датч?

– Есть немного. А что?

– Уилсон сознался. Заложил своего подельника. Парень живет в Голливуде. Я хочу вернуться домой. А ты сними показания с Уилсона, потом позвони голливудским копам и выдай им инфу об этом парне. Идет?

Датч помедлил.

– Да, конечно, Ллойд, – сказал он наконец.

– Отлично. Джон Густодас, он же Джонни Грек. Красный кирпичный дом на углу Франклин и Аргил. А я напишу все отчеты. Можешь об этом не беспокоиться.

Ллойд услышал завывание сирены «скорой помощи» и тряхнул головой, словно пытаясь отогнать шум.

– Эти проклятые сирены надо было бы объявить вне закона, – проворчал он. Карета «скорой помощи» вылетела из-за угла и затормозила. – Вот и твоя колесница. А мне надо выбираться отсюда. Я обещал Дженис поужинать в ресторане. В восемь. А сейчас уже около одиннадцати. – Напарники пожали друг другу руки. – У нас опять получилось, – заметил Ллойд.

– Точно. Ты извини, что я нагавкал на тебя, малыш.

– Ты на стороне Дженис. Я тебя не осуждаю. Она куда красивее меня.

Датч засмеялся.

– Обсудим завтра признание Уилсона?

– Обязательно. Я тебе позвоню.

Ллойд нашел Сару Смит среди зевак. Она курила сигарету, нервно переминаясь с ноги на ногу.

– Привет, Сара. Как ты себя чувствуешь?

Сара затоптала окурок.

– Да вроде ничего. А что будет с этим, как его?..

Ллойд улыбнулся этому печальному вопросу.

– Он надолго сядет в тюрьму. Ты что же, даже имени его не помнишь?

– У меня плохая память на имена.

– А как меня зовут, тоже не помнишь?

– Флойд?

– Почти угадала. Ллойд. Идем, я отвезу тебя домой.

Они подошли к «матадору» без опознавательных знаков и сели в машину. Ллойд внимательно и открыто изучал Сару, пока та объясняла, где живет, и перебирала содержимое своей сумочки. Порядочная девочка из хорошей семьи, ударившаяся в небольшой загул, решил он. Лет двадцать восемь, натуральная блондинка, тело, скрытое черным хлопчатобумажным костюмом, стройное и нежное. Доброе личико, но пытается выглядеть крутой. Вероятно, добросовестно выполняет свои обязанности на работе.

Ллойд направил машину к ближайшему въезду на скоростную автостраду в западном направлении. Он радовался, что семнадцатая годовщина его службы в полиции отмечена успешным задержанием, и в то же время воображал, какую пытку на медленном огне – а может, и открытый скандал! – устроит ему Дженис за столь позднее возвращение. Но ему было приятно сознавать собственное великодушие: он избавил Сару Смит от столкновения с суровостью закона.

– Не волнуйся, все будет в порядке, – легонько хлопнул он ее по плечу.

Сара рылась в сумке в поисках сигарет, но нашла только пустую пачку.

– Черт! – пробормотала она, выбросила скомканную пачку в окно и вздохнула: – Да, ты, пожалуй, прав. А тебе нравится быть полицейским, верно? Ты прямо кайф ловишь, да?

– Быть копом – это смысл моей жизни. Где ты познакомилась с Уилсоном?

– Значит, вот как его зовут? Мы познакомились в одном баре. Обстановка такая, знаешь, в стиле вестерн. Рай для придурочных ковбоев, но они хотя бы относятся к женщинам с уважением. А что он сделал?

– Вооруженное ограбление бара.

– Бог ты мой! А я-то думала, он просто наркоту толкает или что-то в этом роде.

«Устами младенца», – подумал Ллойд, а вслух сказал:

– Я не собираюсь тебе читать проповеди или что-то в этом роде, но не стоит шляться по кабакам. Ты можешь пострадать.

Сара фыркнула.

– Тогда куда же мне идти? Где знакомиться с людьми?

– Ты имеешь в виду мужчин?

– Ну… да.

– Попробуй европейский подход. Пей кофе и читай книжку в живописном придорожном кафе. Рано или поздно какой-нибудь приличный молодой человек обязательно заведет с тобой разговор. Спросит, что за книжку ты читаешь. Таким образом ты познакомишься с людьми совсем другого круга.

Сара расхохоталась как безумная, захлопала в ладоши и толкнула Ллойда кулачком в плечо. Он оторвал глаза от дороги и взглянул на нее с нарочито непроницаемым видом. Это вызвало у нее приступ прямо-таки истерического смеха.

– Это так смешно, так смешно! – заливалась она.

– Это совсем не смешно.

– Нет, смешно! Тебя бы надо по телевизору показывать! – Наконец Сара угомонилась и вопросительно покосилась на Ллойда: – Ты так познакомился со своей женой?

– Я тебе не говорил, что женат.

– Я видела кольцо у тебя на пальце.

– Надо же, какая наблюдательная! Но со своей женой я познакомился в школе.

Сара Смит смеялась до колик. Ллойд посмеялся вместе с ней, но не так разнузданно. Потом сунул руку в карман, вытащил носовой платок и отер слезы с ее лица. Она прижалась щекой к его руке, потерлась носом о костяшки пальцев и спросила:

– Ты никогда не задумывался, почему люди все время повторяют одну и ту же ошибку, хотя знают, что ничего хорошего из этого не выйдет?

Ллойд пальцем приподнял ей подбородок, заставив запрокинуть голову, и повернул к себе.

– Это потому, что, кроме главной мечты, все всегда меняется, и хотя повторяешь одну и ту же ошибку, все равно ищешь новых ответов. А главная мечта остается неизменной.

– Я в это верю, – согласилась Сара. – Съезжай на следующем повороте, а там сразу направо.

Через пять минут он подъехал к тротуару перед многоквартирным домом на Баррингтон-стрит. Сара снова толкнула Ллойда кулачком в плечо:

– Спасибо.

– Удачи тебе, Сара. Попробуй фокус с книжкой.

– Может, и попробую. Спасибо.

– И тебе спасибо.

– За что?

– Не знаю.

Сара в последний раз толкнула его в плечо и выбралась из машины.

Дженис Хопкинс взглянула на антикварные часы в гостиной и почувствовала, что уже не закипает на медленном огне, а кипит вовсю: часовая стрелка указывала на десять.

Она помнила, что в этот день у ее мужа есть и «второй по важности юбилей». Это означало, что ей не удастся на законных основаниях закатить ему скандал из-за пропущенного ужина в ресторане. Она не сможет, используя эту мелкую обиду, навязать ему генеральное сражение, не сможет объясниться по поводу множества странностей, подрывавших их брак. Оставалось только сказать: «О черт, Ллойд, где ты пропадал на этот раз?» – улыбнуться, услышав его остроумный ответ, и увериться в том, что он безумно ее любит. А завтра она позвонит своему другу Джорджу, тот придет в магазин, и они будут долго обсуждать мужчин и сочувствовать друг другу.

– О Боже, Джордж, – скажет она, – какая мука – всю жизнь служить источником вдохновения!

– Но ведь ты же его любишь? – возразит Джордж.

– Больше чем могу выразить.

– Хотя и понимаешь, что он слегка того?

– Да он не слегка того, милый, он очень даже сильно того, если вспомнить все его мелкие фобии и все такое. Но они делают его более человечным. Моим маленьким мальчиком.

Джордж улыбнется и заговорит о своем любовнике, они оба засмеются и будут смеяться, пока не зазвенит уотерфордский хрусталь, а тонкие фарфоровые чашки не подпрыгнут на полках.

Потом Джордж возьмет ее за руку и как бы невзначай упомянет об их кратком романе, случившемся, когда он вдруг решил, что ему необходим опыт с женщиной, чтобы приблизиться к своему идеалу – самому стать настоящей женщиной. Это продолжалось всего неделю, когда Джордж сопровождал ее в Сан-Франциско на семинар по оценке антиквариата. В постели он говорил только о Ллойде. Ей это казалось отвратительным и в то же время волнующим. Она открыла ему самые интимные моменты своего брака.

Когда до Дженис дошло, что Ллойд всегда будет незримо присутствовать с ними в постели, она прекратила отношения. Это была ее единственная измена мужу, и ею двигали отнюдь не такие стандартные мотивы, как пренебрежение с его стороны, жестокость или сексуальная пресыщенность. Ей хотелось завоевать некое равенство с мужем: ведь его жизнь была полна приключений. Когда Ллойд бывал напуган или рассержен, он приходил к ней, бросал свой неотразимый взгляд, она расстегивала лифчик, прижимала его к груди, и он полностью принадлежал ей. Но когда он читал отчеты или разговаривал с Датчем Пелтцем и другими своими друзьями-полицейскими в гостиной, она буквально видела, как вращаются колесики у него в мозгу за этими светло-серыми глазами, и понимала, что он где-то далеко, в таких местах, куда ей нет доступа. Были и другие попытки завоевать равенство: успех ее магазинчика, книга о зеркалах Тиффани, написанная в соавторстве, деловая хватка, но все это служило ей слабым утешением. Ллойд умел летать, а вот она так и не научилась, хотя они были женаты уже семнадцать лет. У Дженис Райе Хопкинс не хватало слов, чтобы объяснить, почему так получилось. И – что совсем уж необъяснимо – умение мужа летать стало пугать ее.

У Дженис было двадцать с лишним лет сексуального опыта, и она критически сопоставляла его с последними, самыми свежими свидетельствами странного поведения мужа. Ллойд по часу торчал перед зеркалом, медленно вращая глазами, словно следил за полетом мухи. Он все больше времени проводил в доме родителей в долгих разговорах со своей матерью, которая девятнадцать лет как онемела и ничего не понимала. У него появлялось немыслимо саркастическое выражение лица, когда он разговаривал по телефону с братом об уходе за родителями.

Но больше всего ее тревожили и смущали истории, которые Ллойд рассказывал девочкам. Это были полицейские истории – наполовину притчи, наполовину признания, подозревала Дженис. Он увлекал девочек за собой в кошмарные путешествия по самым темным улицам Лос-Анджелеса, населенным проститутками, наркоманами и другими подонками общества, и сопровождал эти путешествия рассказом о полицейских, причем полицейские нередко бывали еще более сексуально озабоченными и жестокими, чем преступники, которых они бросали в тюрьму.

Год назад Дженис попросила Ллойда не рассказывать ей таких историй. Он молча кивнул в знак согласия, бросив на нее холодный взгляд, и отправился со своими полупритчами-полупризнаниями к дочерям. Девочки вступили в отрочество под аккомпанемент подробных рассказов о грязи и ужасах.

Энн пожимала плечиками и отмахивалась: ей было четырнадцать, и она помешалась на мальчиках. Кэролайн исполнилось тринадцать, она занималась балетом и демонстрировала недюжинные задатки. Она долго обдумывала истории, услышанные от отца, приносила домой серьезные детективные журналы и расспрашивала Ллойда о содержании статей. А Пенни слушала и слушала упоенно, пристально глядя на отца такими же светло-серыми глазами, и казалось, смотрит не на него, а в какую-то далекую конечную точку в пространстве. Когда Ллойд заканчивал очередную притчу, Пенни торжественно целовала его в щеку, уходила к себе наверх и плела одеяла из кашемира и так называемой мадрасской хлопчатобумажной ткани в полоску. Это рукоделие уже прославило ее в фоторепортажах, опубликованных в пяти воскресных приложениях к местным газетам.

Дженис содрогнулась. Неужели невинность Пенни разрушена без надежды на восстановление? В двенадцать лет она стала искусным ремесленником с предпринимательской жилкой. Дженис снова вздрогнула и посмотрела на часы. Ллойд по-прежнему отсутствовал. Она вдруг поняла, что тоскует по нему, хочет его со страстью, намного превосходящей разумные пределы того, что можно ожидать от любовного романа с двадцатилетним стажем. Она поднялась наверх, разделась в темной спальне и зажгла ароматическую свечку, служившую для Ллойда сигналом, что ее надо разбудить, ибо она жаждет любви.

Дженис забралась в постель. И тут ее посетила новая черная мысль, словно хищные птицы, раскинув крылья, закрыли ясное небо: девочки росли и с годами становились все больше и больше похожими на Ллойда. У всех трех были отцовские глаза.

Она слышала, как Ллойд вошел в дом час спустя, слышала привычные звуки ежевечернего ритуала, доносившиеся из холла: вот он вздыхает, подавляет зевок, снимает кобуру и кладет ее на телефонный столик, вот – такие знакомые! – его шаги. Он медленно поднимается по лестнице. Напрягшись, предвкушая тот миг, когда он откроет дверь и увидит ее в янтарном свете ароматической свечки, Дженис провела рукой между ног.

Но дверь спальни не открылась. Она услышала, как Ллойд на цыпочках прошел мимо по коридору к комнате Пенни, тихонько постучал костяшками пальцев и прошептал:

– Пингвинчик? Хочешь услышать историю?

Через секунду дверь с легким скрипом отворилась, до Дженис донеслось их радостное хихиканье. «Прямо как заговорщики», – подумала она.

И решила дать мужу полчаса, а сама сердито закурила. Когда последние остатки страсти испарились, а в горле запершило от полудюжины сигарет, прикуренных одна от другой, Дженис накинула халат, подошла к спальне дочери и стала слушать.

Дверь была приоткрыта, в щелку Дженис видела, как ее муж и младшая дочь сидят на краю кровати, держась за руки. Ллойд говорил очень тихо, искусно нагнетая голосом страх, как настоящий рассказчик:

– …и когда я распутал дело об убийстве Хейверхилл – Дженкинс, меня перевели в отдел грабежей, бросили на помощь группе в Западном Лос-Анджелесе. Там была целая серия ночных ограблений во врачебных кабинетах. Все – в многоэтажных зданиях в районе Вествуд. Грабитель охотился за наличными и легко сбываемыми лекарствами. Двух месяцев не прошло, как он нахапал больше пяти тысяч и чертову уйму «колес» – медицинских энергетиков и сильнодействующих успокоительных. Ну, эти местные Шерлоки – детективы из Западного Лос-Анджелеса – решили, что modus operandi[14] у него такой: ублюдок прячется в здании, выжидает, пока не стемнеет, потом вламывается в какой-нибудь офис на втором этаже и выпрыгивает из окна на стоянку машин. Даже улики нашли в пользу своей версии: осколки бетона на подоконнике. Ну, местные хрены и решили, что он гимнаст, этакий ловкий вор-домушник. В форточку пролезает, со второго этажа прыгает, и все ему по фигу. Командир группы организовал наблюдение за парковками, чтобы его поймать. Но когда этот шутник грабанул офисное здание на Уилшир – а его стерегли полицейские засады с двух сторон, – их теория полетела к чертям, и пригласили хрена из центрального участка. То есть меня.

Ллойд замолчал. Пенни прижалась головкой к его плечу и попросила:

– Расскажи мне, как ты зацапал этого ублюдка, папочка.

Ллойд еще больше понизил голос и усилил зловещие интонации:

– Девочка моя, никто не может прыгнуть со второго этажа несколько раз подряд и не пострадать. Я выдвинул другую версию. Грабитель по-наглому выходит из здания и машет ручкой охранникам в вестибюле, мол, все в порядке. Меня только одно смущало: как он выносит награбленное? Все эти «колеса» и пузырьки. Я вернулся к прежним ограблениям, потолковал с охранниками, дежурившими в ночную смену. Да, мужчины в деловых костюмах, знакомые и незнакомые, выходили из зданий по вечерам, но ни один из них не был нагружен сумкой или свертком. Охранники считали их бизнесменами, работающими в здании, и ничего не проверяли. Шесть раз мне пришлось выслушать одну и ту же историю, и тут меня наконец осенило. Грабитель переодевался женщиной, может быть, маскировался под медсестру с большой сумкой или заплечным мешком – рюкзаком, ранцем. Я еще раз переговорил с охранниками и тут – бац! Они видели незнакомую женщину в униформе медсестры с большим рюкзаком. Она покидала ограбленные здания вечером, практически всегда в один и тот же час во всех шести случаях. Охранники не смогли ее описать, сказали только, что она «уродина», «страхолюдина» и так далее.

Пенни беспокойно заерзала, когда Ллойд тяжело вздохнул, подняла голову с его плеча и толкнула локтем в бок:

– А дальше, папа? Какой ты вредный!

– Ладно, – засмеялся Ллойд. – Я провел перекрестный поиск по компьютеру. По базе данных полиции нравов на зарегистрированных лиц, совершивших половое преступление, и на осужденных за грабеж. И опять сорвал банк! Артур Кристиансен, он же Мисти Кристи, он же Королева Арлин Кристиансен. Специализация: минет по сниженным ценам для пьяниц, принимающих его за женщину, и ограбления со взломом по полной программе. Тридцать шесть часов подряд я сидел в засаде у его хазы. Я понял, что он торгует амфетаминами и перкоданом.[15]

Слышал, как его клиенты говорят, что он толкает первоклассный товар. Это было полное подтверждение, но мне хотелось поймать его/ее с поличным. На следующий день после обеда Артур/Арлин покидает дом с огромным стеганым мешком за плечами, едет в Вествуд и входит в офисное здание в двух кварталах от студенческого городка Калифорнийского университета. Четыре часа спустя, через час после наступления темноты, из здания выходит чудовищно уродливое существо в форме медсестры с тем же самым заплечным мешком. Я выхватываю жетон, кричу: «Полиция!» – и подбегаю к Артуру/Арлин. Он в ответ орет, что я не уважаю женщин, и начинает меня колотить. Ну, меня тумаками не удивишь, я уже тянусь за наручниками, и туту Артура/Арлин лопается застежка, и накладные сиськи выскакивают из блузки. Я надеваю на него «браслеты», вызываю патрульную машину. Артур/Арлин выкрикивает: «Сестры победят!» и «Полицейский произвол!» – а толпа студентов из университета начинает осыпать меня непристойностями. Я еле сумел забраться в машину. Это был чуть ли не первый бунт трансвеститов в Лос-Анджелесе.

Пенни смеялась до слез. Рухнула на постель и принялась колотить кулаками по одеялу. Зарылась лицом в подушку, чтобы стереть слезы, и потребовала:

– Еще, папочка, еще! Еще одну, а потом пойдешь спать.

Ллойд наклонился и взъерошил ей волосы.

– Смешную или страшную?

– Страшную, – ответила Пенни. – Расскажи мне что-нибудь жуткое, ты же знаешь, как я люблю слушать всякие гадости. А не расскажешь, я всю ночь буду думать о накладных сиськах Артура/Арлин.

Ллойд чертил пальцем круги на одеяле.

– Как насчет истории о рыцаре?

Личико Пенни стало серьезным, даже торжественным. Она взяла отца за руку и подвинулась, чтобы Ллойд мог положить голову ей на колени. Когда отец и дочь устроились поудобнее, Ллойд взглянул вверх, на сплетенный ее руками шотландский ковер, висевший на стене.

– Рыцарю пришлось решать дилемму. У него было два юбилея в один день: один личный, другой профессиональный. Он решил, что профессиональный важнее, начал его праздновать, и по ходу дела ему пришлось стрелять. Он ранил человека. Примерно через час, когда раненого арестовали и увезли, рыцарь начал дрожать. С ним такое всегда бывало, когда приходилось стрелять. Это называется «запоздалая реакция». На него навалились всякие вопросы. А что, если бы он застрелил эту задницу насмерть? А вдруг в следующий раз он получит ложную инфу и убьет не того человека? Что, если он взбесится и перестанет соображать, кто прав, кто виноват? Знаешь, сколько в мире дерьма? Ты ведь знаешь, Пингвинчик?

– Да, – прошептала Пенни.

– Приходится отращивать когти, чтобы с этим бороться, понимаешь?

– Очень острые когти, папочка.

– А знаешь, какая странная штука происходит с рыцарем? Чем больше его сомнения, чем сложнее вопросы, тем крепче решимость. Это так странно, просто не поймешь. Вот, возьмем тебя. Что бы ты делала, если бы в этом море дерьма вокруг тебя вдруг поднялась буря?

Пенни начала перебирать волосы отца.

– Отточила бы когти, – сказала она и вонзила ноготки ему в голову.

Ллойд скорчил рожу, притворяясь, что ему больно.

– Иногда рыцарю хотелось бы не быть таким гребаным протестантом. Будь он католиком, мог бы получить официальное отпущение грехов.

– Я всегда буду отпускать тебе грехи, папа, – пообещала Пенни. – Как в песенке поется, «Со мной – легко».

Ллойд поднялся на ноги и взглянул на свою младшую дочь:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Погоди, не уходи, еще один вопрос. Как ты думаешь, я смогу стать лучшим хреном в отделе убийств и ограблений?

Ллойд засмеялся:

– Нет, но зато сможешь стать лучшей редькой в отделе убийств и ограблений.

Глядя, как Пенни взвизгивает ют восторга, Дженис ощутила неистовую боль в сердце. Она вернулась в спальню, которую делила с мужем, и сбросила халат. Свою битву она собиралась вести обнаженной. Через несколько секунд Ллойд вошел в дверь, почуял запах ароматической свечки и прошептал:

– Джен? Ты меня хочешь в такой поздний час, милая? Уже за полночь.

Он потянулся к выключателю. Но Дженис швырнула в стену переполненную пепельницу и прошипела:

– Ты больной, шизанутый сукин сын! Ты что, не видишь, что делаешь с маленькой девочкой? Вываливаешь на нее все эти мерзости! И это, по-твоему, называется «быть отцом»?

Ошеломленный Ллойд замер, но все-таки нажал на выключатель, и свет залил дрожащую от ярости обнаженную Дженис.

– Ты так понимаешь отцовство, Ллойд, черт бы тебя побрал?!

Ллойд двинулся к жене, вытянув руки молитвенным жестом в надежде, что физический контакт усмирит этот всплеск.

– Нет! – взвизгнула Дженис, отступая. – Только не в этот раз! Я требую, чтобы ты обещал, чтобы ты поклялся больше не рассказывать нашим детям эти мерзкие истории!

Вытянув свою длинную руку, Ллойд схватил Дженис за запястье. Она вырвалась и опрокинула разделявший их ночной столик, не давая ему подойти.

– Не надо, Ллойд. Не надо мне твоих нежностей и не надо меня успокаивать. Не прикасайся ко мне, пока не дашь слова.

Он провел рукой по волосам. Его тоже била дрожь. Хотелось стукнуть кулаком по стене, но он удержался. Вместо этого наклонился и поднял столик.

– Пенни – умная девочка, Джен, может, даже гениальная, – сказал он. – Что мне делать? Рассказывать ей про трех поросят…

Дженис швырнула в дверцы стенного шкафа свою любимую лампу с фарфоровым абажуром и пронзительно завизжала:

– Она всего лишь маленькая девочка! Ей двенадцать лет! Неужели ты не можешь это понять?

Ллойд добрался-таки до кровати, схватил жену за талию и прижался головой к ее животу, шепча:

– Она должна это знать, ей необходимо знать, иначе она умрет. Она должна знать.

Дженис подняла руки, сцепила их и начала опускать, как палицу, на спину Ллойда, но замерла, охваченная тысячей воспоминаний о беспорядочных проявлениях его страсти. На язык просились слова, которые страшно было произнести.

Она опустила руки и мягко оттолкнула голову мужа.

– Пойду успокою девочек! Придется объяснить им, что мы поругались. И сегодня, я думаю, мне лучше поспать одной.

Ллойд поднялся на ноги.

– Прости, что задержался так поздно.

Дженис тупо кивнула. Его слова лишь укрепили ее решимость. Она надела халат и пошла поговорить с дочерьми.

Ллойд понимал, что заснуть уже не удастся. Он тоже заглянул к девочкам, пожелал всем спокойной ночи и спустился вниз в поисках какого-нибудь занятия. Делать внизу было нечего, оставалось только думать о Дженис. О том, что он теряет ее и не может вернуть, не отказавшись от чего-то дорогого для себя самого и жизненно важного для его дочерей. Ему некуда было идти. Разве что вернуться в прошлое.

Ллойд надел кобуру и поехал туда, где прошло его детство.

* * *

Родные места ждали его в предрассветной тишине, знакомые, как вздох старой возлюбленной. Ллойд проехал по Сансет, захваченный ощущением собственной правоты. Не напрасно он старался просветить невинных девочек своими притчами. «Пусть они узнают постепенно, не так, как узнал я. Пусть узнают зверя по рассказам, а не на собственном примере. Пусть это будет еще одно исключение из моих правил ирландского протестанта».

Обретя эту новую уверенность, Ллойд вдавил в пол педаль газа. Краем глаза он замечал, как объятый ночью бульвар Сансет взрывается вспышками неона. Его затягивало в стремительный водоворот. Он взглянул на спидометр: сто тридцать пять миль в час. Но и этого было мало. Он изо всех сил вцепился в руль. Неоновые вспышки слились в сплошную огненную линию. Потом Ллойд закрыл глаза и сбросил скорость. Тут машина добралась до естественного подъема и, подчиняясь законам природы, плавно остановилась.

Ллойд открыл глаза. Они были полны слез. Ему стало неловко. Он сидел в машине, оглядываясь по сторонам и не понимая, где находится. Наконец включилась память, нахлынули тысячи воспоминаний, и он понял, что случай привел его на угол Сансет и Сильверлейк, в самое сердце района, где прошло его детство. Подгоняемый услужливой судьбой, он пошел на прогулку.

Опоясанные террасами холмы втянули Ллойда в сплав прошлого, настоящего и будущего.

Он взбежал по ступенькам Вандом, с удовольствием заметив, что земля по обе стороны от бетонных опор такая же мягкая, как и раньше. Холмы Сильверлейк были созданы Богом, чтобы питать и учить. Они благотворно влияли на бедных мексиканцев, начинавших здесь процветать, и на стариков, которые жаловались на крутизну этих холмов, но ни за что не соглашались отсюда уехать. Пусть придет землетрясение, предсказанное этими чокнутыми высоколобыми сейсмологами… Холмы Сильверлейк, оплот стабильности, исключение из правил, будут гордо стоять, когда сам Лос-Анджелес расколется, как яйцо.

На вершине холма Ллойд мысленно заглянул в один из немногих домов, где еще горели огни. Он ощущал одиночество, казалось, будто горящие огни взывают к его любви. Он вдохнул их любовь и выдохнул вместе с ней всю свою, до последней унции, затем повернул на запад и попытался заглянуть за холмы, туда, где стоял старый дом, где его сумасшедший брат ухаживал за родителями. Ллойд вздрогнул: диссонанс разрушил его мечтательное настроение. Единственный человек, которого он ненавидел, ухаживает за его обожаемыми родителями. Они произвели его на свет, а ему пришлось доверить их этому недоумку. Это был сознательный компромисс. Неизбежный, но…

Ллойд вспомнил, как это произошло. Стояла весна 1971 года. Он работал патрульным в Голливуде и дважды в неделю ездил в Сильверлейк навешать родителей, пока Том был на работе. Его отец в конце жизни впал в тихое помешательство. Целыми днями он возился в сарае у себя на заднем дворе, разбирал на части добрую дюжину телевизоров и радиоприемников, занимавших едва ли не каждый квадратный дюйм пола. А мать, молчавшая к тому времени уже восемь лет, о чем-то грезила с открытыми глазами в своем безмолвии, и ее приходилось трижды в день водить в кухню, чтобы она не забывала поесть.

Том жил с ними, он прожил с ними всю жизнь – ждал, когда же они умрут и оставят ему дом, уже записанный на его имя. Он готовил еду для родителей, обналичивал их чеки по социальной страховке и читал кошмарные книжки с картинками о нацистской Германии. Все полки в его спальне были уставлены этой макулатурой. Но тут уж ничего нельзя было поделать. Морган Хопкинс напрямую высказал Ллойду свою волю: они с женой хотят дожить до конца своих дней в старом доме на Гриффит-парк-бульвар. Ллойд много раз заверял отца: «Дом навсегда останется за тобой, папа. Пусть Том платит налоги, можешь об этом даже не беспокоиться. Он жалкое подобие человека, но зарабатывает деньги и хорошо приглядывает за тобой и мамой. Оставь дом ему – мне все равно. Просто будь счастлив и ни о чем не тревожься».

Между Ллойдом и его братом, в то время триднатишестилетним «предпринимателем», занимавшимся сомнительной, на грани закона, торговлей по телефону, существовало негласное соглашение. Том остается жить в доме, он будет кормить родителей и заботиться о них, а Ллойд сделает вид, будто ничего не знает о складе автоматического оружия, закопанного на заднем дворе у Хопкинсов. Ллойд смеялся над неравноценностью договора: донельзя малодушному Тому не хватило бы духу воспользоваться этим оружием, да и само оружие за несколько месяцев все равно заржавеет и станет ломом.

Но однажды, в апреле 1971 года, Ллойд получил по телефону информацию, что в его великой мечте пробита огромная дыра. Ему позвонил старый приятель по полицейской академии, работавший патрульным в районе Рэмпарт. Он проехал мимо участка Хопкинсов и заметил на лужайке перед домом табличку «Продается». Табличка его озадачила: он не раз слышал от Ллойда, что его родители скорее умрут, чем покинут родной дом. Поэтому позвонил ему в голливудский участок и высказал свое недоумение. Ллойд выслушал его в молчаливом бешенстве. Раздевалка полицейского участка поплыла перед глазами, как в каком-то сюрреалистическом кино. Не снимая униформы, он сел в свою машину и поехал на работу к Тому в Глендейл.

«Контора» Тома представляла собой отремонтированный подвал с четырьмя десятками небольших канцелярских столов, стоящих впритирку друг к другу вдоль стен; и Ллойд вошел в нее, не обращая внимания на продавцов, объяснявших по телефону преимущества алюминиевой обшивки и изучения Библии на дому.

Стол самого Тома помещался в стороне от других, в передней части подвала. На столе стоял большой металлический кофейник, напиток в котором был крепко заправлен бензедрином.[16]

Ллойд с размаху опустил на этот кофейник свою утяжеленную свинцом дубинку. Тот пошел трещинами, гейзерами брызнули во все стороны струи горячей коричневой жидкости. В эту самую минуту Том вышел из туалета, увидел бешенство в глазах брата, дубинку, кофейник и попятился к стене. Ллойд пошел на него, описывая идеально ровные круги дубинкой и метя прямо ему в голову. Его остановил ужас в светло-серых глазах, так похожих на его собственные. Он опустил дубинку и прошел к первому ряду столов. Один из продавцов в страхе шарахнулся от него и бросился спасаться в задней части помещения.

Ллойд начал выдергивать телефонные штекеры из гнезд и швырять аппараты через весь подвал. Один ряд, второй, третий… Когда все продавцы покинули помещение, а пол усеяли разбитые телефонные аппараты, осколки стекла и бланки заказов, Ллойд подошел к своему дрожащему старшему брату и сказал:

– Ты снимешь дом с продажи сегодня же и никогда не бросишь маму и папу одних.

Том молча кивнул и грохнулся в обморок прямо в лужу напичканного наркотиком кофе.

Ллойд пристально вгляделся в темные холмы. Это было больше десяти лет назад. Его отец и мать по-прежнему живут в доме, замкнувшись каждый в своем одиночестве. И Том ухаживает за ними. Единственное решение, которым Ллойд не был доволен, но ничего не мог с этим поделать. Он вспомнил свой последний разговор с Томом, когда, навещая родителей, нашел его на заднем дворе: тот закапывал в землю ружья под покровом ночи.

– Поговори со мной, – сказал Ллойд.

– О чем, Ллойди?

– Скажи что-нибудь толком. Выругай. Задай мне вопрос. Я тебе ничего не сделаю.

Том попятился.

– Ты меня убьешь, когда папы и мамы не будет?

Ллойд стоял как громом пораженный.

– С какой это радости мне тебя убивать?

Том отступил еще на пару шагов.

– Из-за того, что случилось на Рождество, когда тебе было восемь.

Ллойд почувствовал, как в него вцепляются чудовища из прошлого, мертвые уже тридцать с лишним лет. Он был сильным человеком, но сейчас его взгляд невольно метнулся к сараю, где отец держал радиоприемники и телевизоры. Ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы вернуться в настоящее: так велика была сила ужасного воспоминания.

– Ты ненормальный, Том. Всегда был ненормальным. Я тебя терпеть не могу, но никогда ни за что не стал бы убивать.

* * *

Ллойд следил, как на востоке занимается заря, как проступают на горизонте блестевшие золотом контуры высотных домов Лос-Анджелеса. Ему вдруг стало страшно одиноко и захотелось женщину. Он сидел на ступенях, прикидывая свои шансы. Есть Сибил, но она, наверно, вернулась к мужу. Она говорила, что подумывает об этом, когда они виделись в последний раз. Есть Колин, но она наверняка уехала на распродажу в Санта-Барбару: она всегда уезжает в середине недели. Леа? Мег? С ними все кончено. Попытаться оживить это только потому, что вот сейчас, ранним утром, безумно захотелось? Потом будет только хуже. Будет больно. Оставался лишь один вариант, да и тот под вопросом: Сара Смит.

Ллойд постучал в ее дверь сорок пять минут спустя. Она открыла – заспанная, в одном махровом халате – и начала хохотать.

– Неужели я так смешон? – удивился Ллойд.

Сара покачала головой.

– В чем дело? Тебя жена выставила?

– Вроде того. Узнала, что я на самом деле переодетый вампир. Брожу на рассвете по пустынным улицам Лос-Анджелеса в поисках красивых молодых женщин и пью их кровь.

– Я некрасивая, – усмехнулась Сара.

– Конечно, красивая! Тебе сегодня идти на работу?

– Да, но я могу сказаться больной. Ни разу в жизни не была с вампиром.

Ллойд взял ее за руку, когда она пригласила его войти.

– Тогда позволь представиться, – сказал он.

Часть 3

Сближение

Глава 5

Ллойд сидел у себя в кабинете в Паркеровском центре, штаб-квартире департамента полиции Лос-Анджелеса, названном в честь Уильяма Паркера, бывшего начальником полиции города с 1950 по 1966 год, сплетая пальцы то островерхим «домиком», то треугольником, обращенным вершиной вниз, к бумагам на столе. Было третье января 1983 года. Из окна своего кабинета на шестом этаже он видел темные грозовые облака, плывущие на север, и надеялся, что разразится гроза с ливнем, который все смоет. Он всегда чувствовал себя хорошо в плохую погоду.

Его радовало относительно изолированное положение кабинета, зажатого между складом пишущих машинок и комнатой для ксерокопирования. Но Ллойд выбрал его главным образом ради близости к диспетчерской – третья дверь по коридору. Рано или поздно обо всех убийствах, совершаемых в юрисдикции департамента полиции Лос-Анджелеса, докладывали в диспетчерскую либо следователи, просившие помощи, либо пострадавшие, умолявшие о спасении. Ллойд подсоединил особую линию к своему телефону, и как только в диспетчерскую поступал звонок, на его телефонном аппарате загоралась красная лампочка. Он мог снять трубку и послушать. Поэтому зачастую первым из детективов Лос-Анджелеса узнавал о новом убийстве. Это было надежное средство против несправедливого распределения нагрузки, походов в суд для дачи показаний и тоскливой бумажной работы по составлению отчетов. А посему, когда на аппарате загорался красный огонек, сердце слегка подпрыгивало в груди у Ллойда, он брал трубку и слушал.

– Департамент полиции Лос-Анджелеса, отдел убийств и ограблений, – сказала телефонистка, дежурившая на коммутаторе.

– Это сюда до-докладывают об уби-бийствах? – заикаясь спросил мужчина.

– Да, сэр, – ответила телефонистка. – Вы находитесь в Лос-Анджелесе?

– Я в Голливуде. Черт, вы не поверите, что я сейчас видел…

Ллойд оживился. Голос мужчины звучал так, словно тот увидел привидение.

– Вы хотите сообщить об убийстве, сэр? – строго, даже немного ворчливо, осведомилась телефонистка.

– Черт, я даже не знаю, что это было – то ли на самом деле, толи гребаная галлюцинация. Я уже третий день сижу на порошке и на «красненьких».[17]

– Где вы находитесь, сэр?

– Я? Нигде. Но вы пошлите копов в «Алоха ридженси» на Лиланд и Лас-Пальмас. Квартира четыреста шесть. Что там творится… прямо как в каком-нибудь гребаном кино Сэма Пекинпа.[18] Черт, я прямо не знаю, но то ли мне пора слезать с порошка, то ли у вас на руках целая куча дерьма. – Звонивший закашлялся, потом хрипло добавил: – Гребаный Голливуд совсем достал, мать его. Черт знает что творится.

И с грохотом обрушил трубку на рычаг.

Ллойд чуть ли не физически ощущал растерянность телефонистки, не понимавшей, шутил звонивший или нет. Она пробормотала: «Чертов псих» – и отключила линию на своем конце. Ллойд вскочил на ноги и набросил на плечи спортивную куртку. Он-то все понял правильно. Выбежал к машине, прыгнул в нее и на бешеной скорости погнал в Голливуд.

«Алоха ридженси» представлял собой четырехэтажное здание в испанском стиле, поросшее пышным декоративным мхом и выкрашенное ярко-синей краской оттенка «электрик». Ллойд прошел через грязный вестибюль к лифту – некогда престижный голливудский дом, пришедший в упадок, обитатели которого представляют собой гремучую смесь нелегальных эмигрантов, алкашей и семей, живущих на пособие. В вестибюле, покрытом вытоптанным ковром, висела почти осязаемая печаль.

Он вошел в лифт, нажал кнопку четвертого этажа и вытащил из кобуры свой револьвер тридцать восьмого калибра. По спине побежали мурашки: он ощутил близость смерти. Лифт дернулся и остановился. Ллойд осмотрел коридор и заметил, что все двери на четной стороне несут на себе следы взлома. На четыреста шестом номере следы обрывались. На косяках виднелись свежие сколы. Щепки не покоробились – верный признак, что взлом производили не далее как этим утром. У Ллойда уже сложилась определенная картина случившегося. Он направил револьвер на дверь четыреста шестой квартиры и вышиб ее ногой.

Держа револьвер прямо перед собой и следуя строго за дулом, он вошел в маленькую квадратную гостиную, уставленную книжными полками и высокими растениями в горшках. В один угол по косой был втиснут письменный стол, на полу вместо стульев лежали три больших подушки-пуфа, расположенные полукругом перед венецианским окном. Ллойд прошел через комнату, впитывая атмосферу, и медленно повернулся налево, к маленькой встроенной кухоньке. Свежевымытый линолеум и керамическая плитка, посуда, аккуратно сложенная у раковины. Оставалась спальня, отделенная от других помещений ярко-зеленой дверью с портретом Рода Стюарта.[19]

Ллойд опустил глаза и почувствовал, как в желудке начинается брожение. Перед дверью скопилась куча тараканов, слипшихся в один комок в луже засохшей крови, натекшей из-под двери. Он распахнул ее, бормоча: «Прыг в кроличью нору», – и закрыл глаза. Постоял так несколько минут, привыкая к всепоглощающему запаху разлагающейся плоти, а когда дрожь немного утихла, ушла внутрь и он уверился, что его не стошнит, открыл глаза и прошептал:

– Нет, только не это.

Обнаженное тело женщины свисало на одной ноге с потолочной балки прямо над застеленной лоскутным одеялом кроватью. Ее живот был вспорот от паха до грудной клетки. Внутренности вывалились из перевернутого торса, вытекли на забрызганное кровью лицо. Ллойд запомнил детали: свободная нога женщины, опустившаяся под прямым углом, раздулась и посинела, грудь была покрыта запекшейся кровью, а обескровленная плоть – там, где ее можно было разглядеть, – приобрела синевато-белый оттенок. Покрывало на кровати пропиталось кровью настолько, что она засохла и растрескалась слоями. Кровь была на полу, на стенах, на комоде и на зеркале, идеально отразившем убитую женщину в жуткой симметрии уничтожения.

Ллойд вернулся в гостиную и нашел телефонный аппарат. Он позвонил Датчу Пелтцу в голливудский участок и сказал:

– Лиланд, шестьдесят восемь – девятнадцать, квартира четыреста шесть. Убийство. Перевозку, медэксперта. Я тебе позже позвоню и расскажу.

– Ладно, Ллойд, – ответил Датч и повесил трубку.

Ллойд второй раз обошел квартиру, сознательно выбросив из головы все посторонние мысли, чтобы освободить мозг для свежих впечатлений. Он осматривал гостиную, пока не заметил кожаную сумку, лежащую на полу рядом с кактусом в горшке. Нагнулся, схватил ее и вывернул содержимое прямо на пол. Косметичка, упаковка таблеток от головной боли, мелкие деньги.

Ллойд открыл выделанный вручную кожаный бумажник. Женщину звали Джулия Линн Нимейер. Больно было смотреть на фотографию и читать данные, перечисленные в ее водительских правах: пять футов пять дюймов, сто двадцать фунтов. Дата рождения – второе февраля 1954 года. Значит, ей оставалось меньше месяца до двадцати девяти.

Ллойд положил бумажник и начал изучать книги. Превалировали популярные романы. Он заметил, что книги на верхних полках покрыты пылью. Внизу же оставались чистыми. Он присел и принялся рассматривать их одну задругой. На нижней полке стояли томики поэзии от Шекспира до Байрона и современных поэтесс-феминисток в бумажных обложках. Ллойд вытащил и перелистал три из них наугад. Его уважение к Джулии Линн Нимейер возросло. Перед смертью она читала хорошие книги. Перелистав классику, он взял фолиант под названием «Буря во чреве. Антология феминистской прозы». Открыл «Содержание» и оцепенел: на внутренней стороне обложки виднелись темно-коричневые пятна.

Перелистав книгу, он обнаружил страницы, склеившиеся от запекшейся крови, и кровавые следы, становящиеся все более бледными по мере приближения к концу книги. Добравшись до глянцевой поверхности задней обложки, Ллойд ахнул: на белом фоне четко выделялись два отпечатка пальцев – указательного и мизинца, – вполне достаточные для опознания.

Ллойд завернул книгу в носовой платок и положил поверх одной из подушек, заменявших стулья. Повинуясь порыву, он вернулся к стеллажу, провел рукой в узком пространстве между нижней полкой и полом и обнаружил продающиеся в автоматах дешевые таблоиды для сексуально озабоченных: «Ночная линия Лос-Анджелеса», «На ощупь», «Лос-анджелесский жизнелюб».

Он сел на стул и начал читать. Убожество фантазий, запечатленных в эротических письмах и колонках объявлений, нагнало на него тоску.

«Привлекательная разведенка, 40 лет, ищет хорошо экипированного мужчину для послеполуденной любви. Высылайте фото с эрекцией и письма на п/я 5816, Гардена 90808, Калифорния».

«Привлекательный гей, 24 года, увлекается минетом, ищет здоровых парней, выпускников средней школы, без усов. Звоните в любое время: 709-6404».

«Звать меня мистер Большой Член, приди ко мне, я меж твоих колен. Люблю потрахаться, все меня знают! Обожают и уважают. Круто ночку проведем, если по размеру друг другу подойдем! Высылать фото на растяжке на п/я 6969, Лос-Анджелес 90069, Калифорния».

Ллойд уже собирался запихнуть таблоиды обратно под полку и вознести молитву за весь род человеческий, когда его взгляд упал на объявление, обведенное красным маркером.

«Твоя фантазия или моя? Давай встретимся и обменяемся. Приглашаю всех сексуально свободных людей обращаться по адресу п/я 7512, Голливуд 90036, Калифорния. (Я очень привлекательная женщина под тридцать)».

Он отложил газету и просмотрел две остальные. Точно такое же объявление фигурировало в обеих.

Он запихнул таблоиды в карман куртки, вернулся в спальню и открыл окно. Джулия Линн Нимейер закачалась на сквозняке, поворачиваясь на своей одноногой оси. Потолочная балка поскрипывала под ее весом. Ллойд бережно остановил вращение, удерживая ее за руки.

– Ох, милая, – прошептал он, – ох, девочка, чего же ты искала? Ты боролась? Кричала?

Словно в ответ на этот вопрос, холодная левая рука женщины, подхваченная порывом ветра, выскользнула из ладони Ллойда. Он поймал ее и крепко сжал. Его внимание привлекли синие вены, выступающие на сгибе локтя. Он ахнул. В середине самой крупной отчетливо виднелись две точки – следы укола. Ллойд проверил другую руку – ничего. Тогда он соскреб пятна засохшей крови с лодыжек и под коленями. Других следов не было. Женщину профессионально усыпили, перед тем как выпотрошить.

До Ллойда донесся топот шагов из коридора. Через несколько секунд детектив в штатском и двое патрульных вбежали в квартиру. Он вышел в гостиную, чтобы поздороваться с ними, и указал большим пальцем через плечо:

– Туда, парни.

Ллойд смотрел в окно на черное небо, когда услышал первые возгласы ужаса, а вслед за ними – звуки рвоты.

Детектив в штатском опомнился первым. Он вышел к Ллойду и с наигранной бодростью проговорил:

– Вот это жмур! А вы Ллойд Хопкинс, да? Я Лундквист из голливудского отдела.

Ллойд повернулся к высокому, преждевременно поседевшему молодому человеку, не обращая внимания на протянутую руку. Смерив его взглядом, он решил, что тот глуп и неопытен.

Лундквист поежился под пристальным взглядом Ллойда.

– Думаю, мы имеем дело с неудавшимся ограблением, сержант, – сказал он. – Я заметил следы взлома на двери. Считаю, надо начать наше расследование с облавы на известных нам взломщиков, использующих насил…

Ллойд покачал головой, и молодой детектив умолк.

– Ошибаетесь. Следы взлома совсем свежие. Стружки закурчавились бы от влажности, если бы попытка ограбления совпадала по времени с убийством. Эта женщина мертва по крайней мере двое суток. Нет, взломщик – это тот самый парень, что позвонил и доложил о трупе. А теперь послушайте. Сумка этой женщины лежит вот там, на стуле. Точная идентификация. Имеется также книга в бумажной обложке с двумя частичными кровавыми отпечатками. Отвезите в лабораторию, и пусть эксперты позвонят мне домой, когда что-то выяснят. Обыщите помещение и опечатайте. И чтоб никаких репортеров, ни одной задницы с телевидения. Вам ясно?

Лундквист кивнул.

– Отлично. А теперь вызовите медэксперта и криминалистов, пусть прочешут тут все сверху донизу на предмет отпечатков. Мне нужна полная обработка. Передайте медэксперту, чтобы связался со мной по домашнему и доложил результаты вскрытия. Кто старший в голливудском отделе?

– Лейтенант Перкинс.

– Хорошо, я ему позвоню. Передайте, что я веду это дело.

– Слушаюсь, сержант.

Ллойд вернулся в спальню. Двое патрульных глазели на труп и обменивались шутками.

– У меня когда-то была подружка, похожая на нее, – говорил тот, что постарше. – Я ее называл Кровавая Мэри. У нее месячные тянулись так долго, что мы с ней за месяц трахались недели две, не больше.

– Это еще что, – отвечал коп помладше, – это ерунда. Я знал одного ассистента из морга, так он в труп влюбился. Не давал коронеру ее резать. Говорил, что это ломает ему всю Романтику с большой буквы.

Старший коп засмеялся и трясущимися руками закурил сигарету.

– Моя жена каждый вечер ломает мне всю Романтику с большой буквы.

Ллойд кашлянул. Он понимал, что полисмены шутят, стараясь отгородиться от ужасного зрелища, и все же почувствовал себя оскорбленным. Ему не хотелось, чтобы Джулия Линн Нимейер слышала такие вещи. Он Порылся в платяном шкафу, нашел махровый халат, потом прошел в кухню и взял нож с зазубренным лезвием. Когда Ллойд вернулся в комнату и залез с ножом на залитую кровью кровать, коп помоложе сказал:

– Лучше бы ее не трогать до приезда коронера, сержант.

– Закрой хлебало, – буркнул Ллойд и перерезал нейлоновый шнур, которым Джулия Линн Нимейер была привязана за щиколотку. Он подхватил ее болтающиеся ноги и вспоротое тело и сошел с кровати, уложив голову к себе на плечо. Его глаза наполнились слезами.

– Спи, дорогая, – прошептал он. – И знай: я найду твоего убийцу.

Ллойд опустил ее на пол и укрыл халатом. Трое копов смотрели на него не веря своим глазам.

– Опечатать помещение, – приказал Ллойд.

Три дня спустя Ллойд сидел на почтамте Голливуда, не отрывая глаз от стены, на которой располагались ящики с 7500 по 7550. Он уже знал, что Джулия Линн Нимейер размещала свои объявления в таблоидах вместе с высокой светловолосой женщиной лет сорока. Сотрудники редакций «Ночной линии» и «Жизнелюба» безошибочно опознали убитую женщину по фотографии на водительских правах и хорошо запомнили ее спутницу.

Ллойд заерзал на месте. Стараясь унять нетерпение, он начал перебирать в уме все уже известные к этому моменту неоспоримые данные об убийстве. Факт первый: Джулию Линн Нимейер убили мощной дозой героина и изувечили после смерти. Факт второй: патологоанатом установил, что убийство произошло за семьдесят два часа до обнаружения тела. Факт третий: никто из обитателей «Алоха ридженси» не слышал шума борьбы, никто ничего не знал о жертве, жившей на деньги из трастового фонда, основанного для нее родителями. Сами родители погибли в автомобильной аварии в 1978 году. Эту информацию предоставил дядя убитой, он узнал о преступлении из сан-францисских газет и вызвался дать показания. По его словам, Джулия Нимейер была «очень скрытной, очень молчаливой, очень умной и людей к себе близко не подпускала».

Убийство стало громкой газетной сенсацией. Репортеры подметили сходства с убийством Тейт – Лабьянка в 1969 году. Это вызвало целый поток непрошеных звонков, буквально затопивших коммутаторы департамента полиции Лос-Анджелеса. Ллойду пришлось посадить трех офицеров отвечать на телефонные звонки и подробно расспрашивать всех, кроме совсем уж откровенных психов.

Кровавые отпечатки на обложке книги – единственная материальная улика – были дотошно исследованы экспертами, введены в компьютер и разосланы во все полицейские участки континентальной части Соединенных Штатов. Результат ошеломил Ллойда своей стопроцентной отрицательностью. Частичные отпечатки указательного пальца и мизинца не числились ни в одной базе, их никому нельзя было приписать, а это означало, что их владелец никогда не подвергался аресту, никогда не был на военной или гражданской службе и не получал водительских прав в тридцати семи из пятидесяти штатов США.

Дело Джулии Нимейер все больше походило на то, что Ллойд в память о громком кровавом убийстве 1947 года, которое так и осталось нераскрытым, называл «синдромом Черной Орхидеи». Он не сомневался, что Джулия Линн Нимейер убита умным, образованным человеком средних лет с пониженным сексуальным потенциалом, который никогда прежде не убивал. Каким-то неизвестным образом этот человек вступил в контакт с Джулией Нимейер, и ее личность привела в действие пусковой механизм его подавленного до поры до времени психоза, после чего он тщательно спланировал ее убийство. Ллойд также знал, что этот человек физически силен и способен маневрировать в широком социальном контексте: тип благонамеренного гражданина, способного, однако, добыть героин.

На Ллойда произвели сильное впечатление и сам убийца, и головоломная задача его поимки. Он выборочно оглядел людей на почтамте и снова сосредоточился на ящике 7512. Его нетерпение росло. Если «высокая блондинка лет сорока» не появится к обеду, решил Ллойд, он взломает ящик и вырвет его из стены.

Она пришла час спустя. Ллойд узнал ее в ту самую минуту, как она вошла в широкие стеклянные двери, нервно огляделась и направилась к рядам ящиков. Высокая женщина с крупными сильными чертами лица. Но ее движения напоминали еле сдерживаемый крик. Ллойд буквально почувствовал, как напряглось ее тело, когда она снова с опаской огляделась по сторонам, вставила ключ в скважину, извлекла почту и выбежала обратно на улицу.

Ллойд вышел следом и увидел, как она открывает дверцу хэтчбэка[20]«пинто». Женщина обернулась, заслышав его шаги, и в ужасе зажала рот рукой, когда он поднес к ее глазам жетон полицейского. Сраженная, она привалилась к машине и выронила свою почту на асфальт.

Ллойд наклонился и поднял конверты.

– Офицер полиции, – сказал он тихо.

– О Господи! – прошептала она. – Отдел нравов?

– Нет, отдел убийств. Речь идет о Джулии Нимейер.

Вспышка гнева промелькнула на лице женщины.

– Ну слава Богу, – вздохнула она. – Какое облегчение! Я собиралась вам позвонить. Полагаю, вы хотите поговорить?

Ллойд улыбнулся. Нахальства ей было не занимать.

– Здесь мы поговорить не сможем, – ответил он, – и я не хочу подвергать вас приводу в полицейский участок. Вы не против, если мы поедем куда-нибудь?

– Нет, не против. Офицер, – добавила женщина с легкой, еле заметной издевкой.

Ллойд велел ей ехать на юг, к парку Хэнкок. По дороге он узнал, что ее зовут Джоанн Пратт, ей сорок два года, она бывшая танцовщица, певица, актриса, официантка, девушка в костюме кролика из клуба «Плейбой», манекенщица и содержанка.

– А чем вы занимаетесь сейчас? – спросил он, когда она въехала на стоянку у парка Хэнкок.

– Это незаконно, – улыбнулась Джоани Пратт.

– Мне плевать, – улыбнулся Ллойд ей в ответ.

– Ладно. Я толкаю кваалюд[21] и по своему выбору трахаюсь с парнями постарше. Из тех, что не ищут серьезных отношений.

Ллойд засмеялся и указал на скопище гипсовых динозавров на поросшем травой холме в нескольких ярдах от дегтярных ям:

– Давайте прогуляемся. Нам надо поговорить.

Когда они сели на траву, Ллойд решил надавить на нее и рассказал, как нашел тело Джулии Нимейер, во всех ужасных подробностях. Джоани Пратт побелела, потом побагровела и разрыдалась. Ллойд даже не пытался ее успокоить. Когда она выплакалась, он тихо продолжил:

– Я хочу достать это животное. Мне известно, что вы с Джулией поместили в газетах объявления о сексе. Мне плевать, если вы перетрахали весь Лос-Анджелес или спаривались с кенгуру в зоопарке Сан-Диего. Или изнасиловали друг друга. Мне плевать, что вы имеете дело с наркотой. Можете ее толкать, нюхать, колоться или впаривать малолетним детишкам. Я хочу знать все, что вам известно о Джулии Нимейер: о ее любовных историях, о ее сексуальной жизни и о том, почему она поместила объявление в этих газетах. Вам ясно?

Джоани молча кивнула. Ллойд выудил из кармана куртки носовой платок и протянул ей. Она отерла лицо и заговорила:

– Ладно, дело было так. Месяца три назад я возвращала в голливудской библиотеке кое-какие книжки. Заметила эту хорошенькую цыпочку. Она стояла передо мной в очереди и просматривала разные заумные издания о сексе. Ну, Крафт-Эббинг, Кинси, «Отчет Хайт»… Я отпустила какую-то шутку, мы разговорились. Оказалось, что это и есть Джулия. Ну, в общем, выходим мы из библиотеки, выкуриваем по сигаретке и беседуем. О сексе. Джулия мне говорит, что исследует сексуальность – книжку хочет написать. Ну, я с ней поделилась своим бурным прошлым. Есть у меня, говорю, одно выгодное дельце: передвижные вечеринки для богатеньких. Ну, это в общем-то афера. Я знакома кое с кем из тяжеловесов в недвижимости. Я им «колеса» поставляю, а они взамен сдают мне в поднаем шикарные домики, когда владельцев нет в городе. Потом я размещаю рекламу в секс-газетах: очень, понимаете, ну, о-о-очень дорогие секс-вечеринки. По двести долларов с пары, чтобы отвадить всякий сброд. Я обеспечиваю хорошую жратву и «колеса», музыку и небольшое шоу. Ну, в общем, Джулия… она помешана на сексе, но не трахается, только изучает…

Джоани замолчала и закурила сигарету.

– А дальше? – нетерпеливо спросил Ллойд.

– В общем, Джулия сказала, что хочет опрашивать гостей на моих вечеринках, – продолжала Джоани. – Я ей говорю: «Хрен-то! Эти люди платят о-о-очень большие бабки за посещение. Оно им надо, чтоб к ним приставали со всякими там высокоумными вопросами о сексе?» Ну, Джулия и говорит: «Слушай, у меня куча денег. Я заплачу за них, чтоб они попали на твою вечеринку, а сама буду опрашивать. Для них это станет платой за вход. И тогда я смогу понаблюдать, как они занимаются сексом». Ну, в общем, вот почему Джулия поместила эти объявления. Люди с ней связывались, а она предлагала заплатить за них, чтобы они попали на вечеринку и в обмен ответили на вопросы.

Ллойд слушал как завороженный, пристально вглядываясь в голубые глаза Джоани Пратт. Она помахала рукой у него перед носом:

– Вернись на землю, сержант. У тебя такой вид, будто ты только что побывал на Марсе.

Ллойд чувствовал, как смутные подозрения превращаются в нечто реальное. Отклонившись от руки Джоани, он сказал:

– Продолжай.

– Ладно, Марсианин. Ну, в общем, Джулия проводила свои опросы и смотрела, как люди трахаются, до полного посинения. Она исписала тонну блокнотов, и первый вариант книги был уже готов, когда кто-то вломился к ней в квартиру и украл ее рукопись и все записи. Она сказа…

– Что?! – вскричал Ллойд.

Джоани в испуге отшатнулась:

– Эй, полегче, сержант! Дай мне закончить. Это было с месяц назад. В квартире все перерыли. Украли стерео, телик и тысячу наличными. Она…

– Она заявила в полицию? – перебил ее Ллойд.

Джоани покачала головой:

– Нет, я ей отсоветовала. Сказала, что она всегда может переписать свою книгу по памяти и взять еще несколько интервью. Я не хотела, чтоб вокруг нас толклись копы и что-то вынюхивали. Копы – известные моралисты, они могли проведать про мою аферу. Ты лучше послушай. Где-то за неделю до смерти Джулия сказала мне, что за ней следят. Так ей показалось. Она видела одного и того же человека в самых разных местах: на улице, в ресторанах, в супермаркете. Не то чтобы он глазел на нее или что-то в этом роде, но ей казалось, будто он ее выслеживает.

Ллойд похолодел.

– Она узнала человека с твоих вечеринок?

– Она сказала, что не уверена.

Ллойд надолго задумался.

– У тебя остались письма, адресованные Джулии?

– Нет, – покачала головой Джоани. – Только то, что я сейчас взяла.

Ллойд протянул руку, и Джоани вытащила из сумки письма. Он посмотрел на нее, похлопывая пачкой конвертов по ноге:

– Когда у тебя следующая вечеринка?

Джоани опустила глаза:

– Сегодня.

– Хорошо, – сказал Ллойд. – Я тоже приду. А ты будешь моей дамой.

Вечеринка состоялась в трехэтажном особняке треугольной формы, укрытом от ветров в Голливудских холмах ближе к долине. Ллойд надел хлопчатобумажные саржевые брюки с отворотами, мокасины, рубашку-поло в полоску и свитер с вырезом «лодочкой», надежно скрывший короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра. Его костюм вызвал у Джоани насмешку.

– Ну, ты даешь, сержант! Это же вечеринка для богатых, а не школьная танцулька! Где букетик мне на корсаж?

– У меня в штанах.

Джоани засмеялась, потом скользнула взглядом из-под опущенных ресниц по его телу.

– Очень мило. Есть настроение потрахаться? Тебе предложат.

– Нет, это я приберегу до выпускного вечера. Покажешь, где тут что?

Они прошлись по дому. Вся мебель в столовой и гостиной была раздвинута, скатанные и прислоненные к стене ковры доставали до потолка. На низеньких столиках стояли закуски, холодное мясо, нарезанное ломтиками, и коктейли в ведерках со льдом.

– Фуршет и танцпол, – пояснила Джоани. – Первоклассная стереосистема с колонками по всему дому. – Она указала на светильники, свисающие с потолка: – Стерео подключено к свету, получается цветомузыка. С ума сойти можно.

Взяв Ллойда под руку, Джоани повела его наверх. На двух этажах, по обе стороны от коридора, располагались спальни и кабинеты. Красные огоньки мигали над открытыми дверями. Заглянув внутрь, Ллойд увидел, что в каждой из комнат весь пол занимает матрац, застеленный розовыми шелковыми простынями.

Джоани ткнула его под ребро:

– Я нанимаю мексиканских нелегалов на невольничьем рынке на Скид-Роу. Все погрузочные работы выполняют они. Я плачу им десять баксов перед вечеринкой, потом еще двадцать и бутылку текилы, когда расставят всю мебель по местам. В чем дело, сержант? Ты хмуришься.

– Не знаю, – признался он, – но все это как-то чудно. Я ищу здесь убийцу, вся эта вечеринка скорее всего противозаконна, но давно уже я не чувствовал себя таким счастливым.

Участники вечеринки начали собираться полчаса спустя. Ллойд объяснил Джоани ее задачу. Она должна обойти всех гостей и указать ему тех, кого опрашивала Джулия Нимейер и кто проявлял к ней интерес. Кроме того, она должна была сообщить обо всех мужчинах, которые хотя бы упоминали о Джулии или ее недавней кончине, а также докладывать обо всем, что покажется ей хоть в самой отдаленной степени неуместным, странным, несовместимым с неписаными правилами таких вечеринок: «Хорошая музыка, хорошая травка, хороший секс». И еще Ллойд предупредил, что ни в коем случае никто не должен знать, что он офицер полиции.

Ллойд расположился за спиной у двух широкоплечих вышибал, которые пристально изучали прибывающих гостей и собирали приглашения. Гости, прибывавшие строго парами, чтобы обеспечить равное количество мужчин и женщин, показались ему олицетворением пресыщенного богатства: костюмы сверхмодных фасонов из тончайших тканей облекали неспортивные, напряженные тела. Мужчины средних лет были в ужасе от своего возраста, женщины казались вульгарными до крайности, агрессивными конкурентками, готовыми перегрызть друг другу глотку. Когда вышибалы заперли дверь за последней парой, Ллойду показалось, будто он увидел впечатляющую картину ада. У него рефлекторно задергалось левое колено. Возвращаясь к столу с закусками, он подумал, что вся любовь, выработанная ирландским протестантским характером, не сможет удержать его от ненависти к ним.

Он решил изобразить разбитного выпивоху, своего в доску парня. Когда Джоани Пратт проходила мимо, он остановил ее и шепнул:

– Сделай вид, что мы вместе.

Джоани закрыла глаза. Ллойд медленно наклонился, чтобы ее поцеловать, обхватил за талию и поднял так высоко, что ее ноги оказались в нескольких дюймах от пола. Их губы и языки встретились и заиграли дружно и слаженно. Ллойду показалось, что его сердце бьется страшно громко, на всю гостиную, но свист и одобрительные возгласы заглушили этот стук. Он прервал поцелуй и опустил Джоани на пол, чувствуя, что все-таки покорил это развращенное собрание любовью.

– Представление окончено, друзья, – объявил он нарочито гнусавым голосом, похлопывая Джоани по плечу. – Веселитесь, девочки и мальчики, а я пойду наверх отдохну.

Его слова были встречены бешеными аплодисментами. Иронии никто не заметил. Ллойд бросился к лестнице.

Он нашел комнату на третьем этаже, в дальнем конце коридора, и заперся, гордый своим маленьким представлением. Хотя немного стыдился, что так легко сумел всех провести, и удивлялся, чувствуя зарождающуюся любовь к собравшимся внизу прожигателям жизни. Ллойд сел на застеленный розовым шелком матрац и вынул из кармана письма, которые дала ему Джоани: последнее поступление в почтовый ящик 7512. Он намеревался прочесть их позже вместе с ней, но понял, что должен поработать: его обуревали слишком противоречивые чувства. Требовалось отвлечься.

В первых двух конвертах была подпольная реклама: искусственные мужские члены королевских размеров и приспособления для садомазохистских игр. На третьем конверте адрес был выведен печатными буквами. Ллойд присмотрелся внимательнее и заметил, что буквы идеально выровнены, явно начерчены по линейке. В уме у него что-то щелкнуло, он бережно взял конверт за уголки и вскрыл его, ловко поддев клапан ногтем. Из конверта выпал листок со стихами, тоже выведенными по линейке печатными буквами. Ллойда насторожили странные коричневатые чернила. Он повернул листок боком и встряхнул. Коричневатые чернила начали слоиться у него на глазах, под верхним слоем обнаружился нижний, более яркий. Он поскреб одну строчку пальцем, принюхался, и опять в голове щелкнуло. Стихи были написаны кровью.

Ллойд усилием воли заставил себя успокоиться. Он использовал метод глубокого дыхания и приказал себе вспомнить вертикальные линии в шотландском пледе, который сплела для него Пенни на позапрошлое Рождество. Через несколько минут, достигнув полного очищения разума, он начал читать стихи.

Я выкрал тебя у горя,

Украл у беды, как вор,

И сердце мое в раздоре,

Хоть снял я с тебя позор.

Тех, кто тебя предал,

Я никогда не щадил.

Сам страданья изведал,

Но я их всех убил.

И вот ты живешь без муки,

Преступная, налегке.

А я умываю руки,

Скорбя от тебя вдалеке.

Тело твое – могила.

Но сердцем ты мне жена.

В блудливых путей извивах

Смерть ты свою нашла.

И стала она мне жизнью,

А грязные строки – ядом,

Горьким вином открытья

Нового страшного ада.

Самая милая в мире,

Разумом светлая жрица

Зла и добра. О, дева,

Горе мое! Свершиться

Трудно было возмездию,

Дрогнули пальцы в казни,

Плата за шаг к бессмертию –

Есть ли еще что ужасней?

Острый клинок вздымает

Страсть мою к вечным вратам,

Даже и капли крови

Я с него не отдам.

Безвестности дань заплатив,

В раковой клетке живи,

От ада тебя спасти

Сможет лишь сила любви.

Ллойд перечитал стихотворение еще трижды, заучил его наизусть, позволив игре звуков и слогов войти в память, проникнуть в кровь и изменить ее ток, повлиять на сердечный ритм и ход своих мыслей. Он подошел к зеркалу во всю стену и взглянул на свое отражение, сам не понимая, кто перед ним: рыцарь, ведомый ирландской протестантской верой, или страшная горгулья. Но разве в этом дело? Он попал в водоворот божественно-греховных навязчивых идей и наконец понял, зачем ему дарованы свыше его гениальные способности.

Стихи все больше затягивали его, приобретая музыкальность, темп, ритм, модуляцию всех тех популярных шлягеров из старых телепрограмм, которые Том заставлял его…

Темп все ускорялся, и вот уже строки «Острый клинок вздымает страсть мою к вечным вратам…» превратились в импровизацию на тему песни, ставшей позывными «Звездного театра Тексако». Ее исполнял большой джазовый оркестр, и Милтон Берл[22] вдруг оказался рядом с ним, перекатывая во рту сигару своими торчащими вперед, как у опоссума, зубами… Ллойд закричал и рухнул на колени, зажимая руками уши.

Музыка смолкла с визжащим звуком, словно кто-то неаккуратно снял иглу с проигрывателя и поцарапал пластинку. Ллойд еще крепче зажал уши ладонями.

– Расскажи мне сказку про прыжок в кроличью нору, – простонал он в блаженном бреду и вдруг услышал треск разрядов из большого динамика, укрепленного на стене. Бесслезные рыдания Ллойда перешли в смех облегчения. Это было радио.

Разумные мысли проникли в его голову. Он мог пресечь музыку в зародыше, для этого и нужно-то было всего-навсего выдернуть несколько проводков и выкрутить несколько рукояток. Пусть прожигатели жизни спариваются без аккомпанемента. Все равно это сборище незаконно.

Ллойд осторожно спрятал письмо обратно в конверт, положил в карман и спустился вниз. Он держал руки по швам и старательно прижимал ладони к штанинам. Не обращая внимания на парочки, совокупляющиеся, стоя в дверях спален, он сосредоточился на мигающих красных лампочках, заливающих коридор призрачным светом. Красные огоньки были реальностью, благословенной противоположностью музыке, и если ему удастся, ориентируясь на эти путеводные огни, найти стереосистему, он будет спасен.

Первый этаж кишел обнаженными телами, движущимися под музыку, кто ритмично, кто неровно. То и дело мелькали в воздухе чьи-то руки и ноги, касались друг друга в мгновенной ласке и тотчас снова втягивались в общую, судорожно бьющуюся массу. Ллойд пробирался сквозь человеческое месиво, чувствуя, как кто-то толкает и хватает его на ходу. Он увидел стереосистему на противоположном конце гостиной. Рядом, перебирая стопку пластинок, стояла Джоани Пратт. Она была полностью одета и выглядела этаким маяком в беснующемся звуковом море.

– Джоани!

Паника, прорвавшаяся в голосе, ошеломила Ллойда. Он врезался в плотскую массу, как ледокол, и та расступилась. Ему удалось проложить себе дорожку в этой людской каше, он пулей пролетел через кухню, через пульсирующие светом коридоры и вырвался во двор, погруженный в непроглядную тьму и тишину. Оглупленный этой тишиной, он рухнул на колени, погрузился в безмолвный, напоенный целебным запахом эвкалипта ночной воздух.

– Сержант? – Джоани Пратт опустилась на колени рядом с ним, погладила по спине и спросила: – Господи, с тобой все в порядке? У тебя было такое лицо… Я в жизни ничего подобного не видела.

Ллойд заставил себя рассмеяться:

– Можешь об этом не думать. Я не выношу громкой музыки и шума вообще. У меня это с детства.

Джоани покрутил пальцем у виска:

– У тебя там пара винтиков разболталась. Ты это знаешь?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне.

– Ой, извини. Жена и дети?

Ллойд кивнул, поднялся на ноги и, помогая Джоани встать, пояснил:

– Семнадцать лет. Три дочери.

– Ну и как? Все хорошо?

– Все меняется. У меня замечательные дочки. Я рассказываю им истории, а жена меня за это ненавидит.

– Почему? Что за истории?

– Не важно. Моя мама тоже рассказывала истории, и в восемь лет они спасли мне жизнь.

– Что за ис…

Ллойд покачал головой:

– Нет, давай поговорим о другом. Ты что-нибудь слышала на вечеринке? Кто-нибудь упоминал о Джулии? Не заметила ничего необычного?

– Нет, нет и нет. Джулия пользовалась вымышленным именем, когда опрашивала людей, а в новостях показали скверную фотку. Вряд ли ее кто-нибудь узнал.

Ллойд задумался над ее словами.

– Ладно, допустим, – согласился он. – Инстинкт мне подсказывает, что убийца не пришел бы на вечеринку вроде этой. Он счел бы ее непристойной. Но я не хочу отвергать ни одной из версий. Водном из писем, что ты мне дала, были стихи. Они написаны убийцей, я уверен. Судя по тексту, у него есть зуб не только на Джулию. Там ясно сказано, что он уже убил не одну женщину. – Джоани ответила ему недоуменным взглядом, и он добавил: – Что мне от тебя действительно нужно, так это список твоих постоянных клиентов.

Джоани яростно замотала головой. Ллойд схватил ее за плечи и тихо спросил:

– Ты хочешь, чтобы этот зверь убил еще кого-нибудь? Что важнее: спасение невинных жизней или конфиденциальность для кучки сексуально озабоченных ублюдков?

Джоани ответила под аккомпанемент истерического хохота, доносившегося из дома:

– Тут нет выбора, сержант. Поехали ко мне. У меня есть блокнот со всеми записями о постоянных клиентах.

– А как же твоя вечеринка?

– Да ну ее к черту. Попрошу вышибал запереть двери. Твоя машина или моя?

– Моя. Это приглашение? – спросил Ллойд.

– Нет, это предложение.

* * *

Они так насытились друг другом, что не смогли заснуть. Ллойд обхватил ладонями груди Джоани и принялся играть с ними, подталкивая кверху, придавая разные формы, нежно обводя соски кончиками пальцев.

Джоани засмеялась и тихо пропела:

– Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам!

Ллойд спросил, что означают эти странные слова, и она ответила:

– Я забыла, что ты никогда не слушаешь музыку. Ладно, расскажу. Я приехала сюда из Сент-Пола, Миннесота, в пятьдесят восьмом. В восемнадцать лет. Я все просчитала: собиралась стать первой женщиной – звездой рок-н-ролла. Я блондинка, у меня есть сиськи и, как мне тогда казалось, голос. Схожу я с автобуса на углу Фаунтин и Вайн и иду на север. Вижу башню «Кэпитол рекордс» и понимаю, что это знак свыше. Ну, я и почесала прямо туда. Прямо со своим фибровым чемоданчиком. Это был самый холодный день в году, а на мне выходное платье с кринолином и туфли на высоких каблуках.

Ну, в общем, усаживаюсь я в приемной, разглядываю все эти золотые пластинки, развешанные у них на стенах, и думаю: «Когда-нибудь…» Ну, в общем, подходит ко мне один тип и говорит: «Я Плутон Марун. Работаю агентом. „Кэпитол рекордс“ не твое шоу. Пойдем, у меня есть другой план». Я киваю, и мы уходим. Плутон говорит, у него есть приятель, и этот приятель снимает кино. Мы садимся в такой здоровенный «кадиллак» – настоящий катафалк! – и едем. Оказывается, его приятель – Орсон Уэллс.[23]

Без балды, сержант, самый что ни на есть натуральный Орсон Уэллс. Снимает «Печать зла». Не слабо, да? В Венеции. Ну, не в той самой, а в таком паршивом городишке на мексиканской границе.

Ну, я с ходу вижу, что этот Орсон на Плутона смотрит сверху вниз. Видит в нем прихлебателя и… что-то вроде клоуна. В общем, Орсон говорит Плутону, чтобы тот набрал ему массовку из местных, готовых торчать на площадке весь день за пару монет и бутылку. И вот мы с Плутоном отправляемся вдоль по набережной Оушен-фронт. Представляешь? Невинная Джоани из Сент-Пола якшается с битниками, наркоманами и гениями!

Заходим мы, значит, в книжный магазинчик битников. А там за прилавком такой тип, на оборотня похожий. Натуральный такой Вервольф. Плутон говорит: «Хочешь увидеть Орсона Уэллса и заработать пятерку?» Вервольф говорит: «Обалдеть». И мы опять идем по набережной, уже втроем, и подбираем по дороге еще целый шлейф таких же голодранцев.

В общем, Вервольф положил на меня глаз. Говорит: «Я Марта Мейсон, певец». Я думаю: «Ну не фига себе!» А вслух говорю: «Я Джоани Пратт, тоже певица». Тогда Марти говорит: «Спой „Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам“ десять раз». Я спела, а он и говорит: «У меня сегодня концерт в Сан-Бернардино. Пойдешь ко мне бэк-вокалом?» Я спрашиваю: «А что нужно делать?» Марти говорит: «Петь „Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам“».

Так и вышло. Я это сделала. Десять лет пела «Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам». Вышла замуж за Марти, и он стал называть себя Марти Мейсон, по прозвищу Монстр, и сочинил «Чечетку Монстра» – пенку снял с того, что похож на оборотня. Пару лет мы с ним здорово гремели, а потом Марти завис на наркоте, и мы развелись. И теперь я вроде как деловая дама, а Марти сидит на метадоновой программе[24] и работает в закусочной «Бургер-Кинг» – переворачивает гамбургеры на решетке. А я все еще пою «Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам».

Джоани перевела дух, закурила сигарету и принялась пускать в Ллойда колечки дыма. А он водил пальцем по ее бедру, вычерчивая замысловатые фигуры, и думал, что она изложила ему теорию экзистенциализма в двух словах. Но ему хотелось узнать, как она сама это понимает, и он спросил:

– Что это значит?

– Всякий раз, как что-то идет наперекосяк, когда мне страшно или все подвешено в воздухе, и еще неизвестно, как карта ляжет, я пою «Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам». И карта ложится как надо. Или мне хотя бы делается не так страшно.

Ллойду показалось, что кусочек его сердца отрывается и уплывает в Венецию на мексиканской границе, в далекий январь 1958 года.

– Ты мне позволишь еще прийти? – спросил он.

Джоани взяла его руку и поцеловала ладонь.

– В любое время, сержант.

Ллойд встал, оделся и прижал к груди блокнот с записями.

– Буду беречь его как зеницу ока, – пообещал он. – Огласки не бойся. Если понадобится опросить кого-то, брошу на это дело самых компетентных офицеров.

– Я тебе доверяю, – сказала Джоани.

Ллойд наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Твой номер телефона я запомнил. Я позвоню.

Джоани обняла его и удержала, продлив поцелуй.

– Береги себя, сержант.

* * *

Рассвело. Охваченный жаждой деятельности, Ллойд поехал в Паркеровский центр и поднялся на лифте к компьютерщикам на четвертый этаж. Там дежурил один оператор. Он оторвался от научно-фантастического романа и собрался было поболтать с высоким детективом, которого другие полицейские называли Большими Мозгами, но, заглянув в лицо Ллойду, понял, что ему не светит.

– Доброе утро, – отрывисто бросил Ллойд. – Мне нужны распечатки по всем нераскрытым убийствам женщин за последние пятнадцать лет. Я наверху, у себя в кабинете. Когда будет информация, звоните по добавочному одиннадцать – семьдесят девять.

Ллойд вышел и последние два лестничных марша до своего этажа преодолел пешком. В кабинете было темно, тихо и спокойно. Он рухнул в кресло и моментально заснул.

Глава 6

Поэт в одиннадцатый раз перечитал рукопись от корки до корки. Это было его одиннадцатое путешествие в глубину постыдной страсти последней возлюбленной. Третье, с тех пор как он завершил их обручение.

У него дрожали руки, пока он переворачивал страницы. Он уже знал, что обязательно вернется к мерзкой, но неодолимо притягательной третьей главе. Слова вгрызались в него и рвали на части, заставляя остро ощущать свои внутренние органы, осознавать их функции. Его прошибал пот, по телу бежали мурашки, он ронял вещи и смеялся, хотя ничего смешного не было.

Глава носила название «Гомосексуальные фантазии гетеросексуальных мужчин». Это напомнило ему о его ранних поэтических опытах. В те дни он еще не был так одержим поэтической формой, иногда даже рифм не подыскивал, полностью доверяясь тематическому единству своего подсознания. В этой главе его возлюбленной удалось вырвать у отдельных представителей мужского пола признания такого рода: «Я хотел бы попробовать взять в задницу хотя бы раз. Просто сделать это, и к чертям последствия. А потом я вернулся бы домой и занялся любовью со своей женой. Хотелось бы знать, почувствует она разницу или нет». Или другое: «Мне тридцать четыре года, и за последние семнадцать лет я переимел всех женщин, какие только соглашались, но так и не уловил той самой изюминки. Из-за чего все с ума сходят? Еду порой по бульвару Санта-Моника, смотрю на всю эту мужскую тусовку, и в голове путается, и я думаю, думаю… и… (здесь интервьюируемый вздыхает) я думаю: может, с новой женщиной мне повезет? А потом я думаю: не приехать ли сюда, на эту тусовку? И стоит мне об этом подумать, как я сворачиваю с бульвара Санта-Моника и начинаю думать о своей жене и детях, а потом… о черт!»

Он отложил скоросшиватель на кольцах, чувствуя новый прилив крови и испарину. Эти приливы отмеряли ритм его жизни с тех пор, как он обручился с Джулией. Она была мертва вот уже две недели, а приливы все продолжались – неослабевающие, неотступные, хотя он проявил храбрость и написал анонимные стихи в ее честь своей собственной кровью… Хотя с тех пор он сам совершил свой первый сексуальный переход…

Он прочел третью главу рядом с телом Джулии, наслаждаясь ее близостью, стремясь соединить ее плоть со словами. Мужчины, которые рассказывали Джулии свои истории, были так жалки в собственной нечестности, что его замутило от отвращения. И все же… он снова и снова перечитывал рассказ парня, ехавшего по бульвару Санта-Моника, прерываясь только чтобы взглянуть на Джулию, раскачивающуюся на своей оси. Она была частью его в большей степени, чем двадцать одна ее предшественница, даже больше, чем Линда, так глубоко тронувшая его душу. Джулия подарила ему слова – овеществленные дары любви, которые прорастут в нем. И все же… бульвар Санта-Моника… все же… этот несчастный, так задавленный общественной моралью, что не смог даже…

Он прошел в гостиную. «Буря во чреве». Поэтесса-лесбиянка писала о «многослойных влажных складочках» своей любовницы. На него нахлынули видения мускулистых торсов, широких плеч и ядреных, крепких мужских задов. И все благодаря Джулии. Видения вынуждали его искать еще большего единения с ней. Для этого надо было проявить смелость там, откуда жалкий трус позорно бежал. Что-то внутри у него упиралось, он отчаянно искал слова. Пытался писать анаграммы на основе имен Джулии и Кэти, но ничего не вышло. Джулия требовала от него большего, чем все остальные. Он вернулся в спальню и в последний раз посмотрел на ее труп. Она посылала ему видения угрюмых молодых людей в вызывающе мужественных позах. Он повиновался и поехал на бульвар Санта-Моника.

Он нашел их в нескольких кварталах к западу от Лабреа. Освещенные отблесками неоновой рекламы, они стояли на тротуаре, подпирая стены мексиканских ресторанчиков, порномагазинов, баров, и эти отблески придавали им еще более завораживающий вид, окружали аурой, нимбом, короной с протуберанцами. Ему пришла в голову мысль поискать некий особый образ или тело, но он прогнал ее. Она дала бы ему предлог ретироваться, а он хотел произвести впечатление на Джулию своим безоговорочным послушанием.

Он подъехал к тротуару, опустил оконное стекло и сделал знак молодому человеку, который стоял, прислонившись к газетному киоску и выставив вперед одно бедро.

Молодой человек подошел и просунул голову в окно:

– Тридцать, только отсос. Ты мне или я тебе?

Он пригласил молодого человека садиться.

Они заехали за угол и остановились. Он был так напряжен, что казалось, мышцы, сведенные судорогой, вот-вот задушат его. Он прошептал: «Кэти», – позволил молодому человеку расстегнуть ему ширинку и опустить голову на колени. Судороги продолжались до самого конца. Он взорвался, и перед глазами поплыли разноцветные огни. Он бросил молодому человеку несколько мятых купюр, тот вылез в дверь и исчез. Перед глазами все еще плясали огоньки. Он видел их по дороге домой и потом в беспокойных, но все равно прекрасных снах в ту ночь.

Все следующее утро занял обязательный после обручения ритуал Посылки цветов. Отъезжая от цветочного магазина, он заметил, что привычное чувство прощания на этот раз отсутствует. Остаток дня он провел за делами в мастерской: проявлял пленку и договаривался о съемках на следующую неделю. Его одолевали мысли о Джулии, превращавшие обычный рабочий день в однообразный механический труд, тошнотворно скучный, почти каторжный.

Он еще раз перечитал ее рукопись, не спал всю ночь, видел пляшущие огни и чувствовал на коленях тяжесть головы молодого человека. Потом на него напал страх. Он ощущал чужие тела, поселившиеся в его теле. Буквально слышал, как крошечные меланомы и карциномы движутся в его крови. Джулия требовала большего. Она хотела письменного подношения – слов, достойных ее собственных слов. Он рассек острым ножом для чистки овощей правое предплечье и выдавил из ранки достаточно крови, чтобы покрыть дно малой кюветы для проявления фотографий. Потом прижег порез, взял гусиное перо и линейку и педантично вывел на листе бумаги свое стихотворное подношение. В эту ночь он спал хорошо.

Утром он отправил стихотворение по адресу почтамта, который увидел на первой странице рукописи Джулии. Ощущение нормальности укрепилось. Но ночью вернулся страх. Опять в его теле поселились карциномы. Он начал ронять вещи. Снова увидел огни, на этот раз ярче прежнего. Фантасмагория бульвара Санта-Моника поминутно вспыхивала перед глазами. Он понял, что надо что-то делать. Иначе можно сойти с ума.

Прошло две недели после смерти Джулии, а поэт все перечитывал рукопись. Он видел в ней зловещий талисман. Самой страшной была третья глава: она разрушала порядок, ставший непреложным законом его жизни. В эту ночь он сжег рукопись в раковине у себя на кухне. Потом открыл кран и затопил обгоревшие слова, чувствуя, как им вновь овладевает решимость. Существовал только один способ стереть память о двадцать второй возлюбленной.

Он должен найти новую женщину.

Глава 7

Прошло семнадцать дней после обнаружения тела Джулии Нимейер, и Ллойд впервые усомнился, хватит ли бензина у ирландского протестантского характера, чтобы пронести его через самый, как оказалось, Неприятный эпизод его жизни, крестовый поход, предвещавший потерю самообладания, глубокие и обширные внутренние разрушения.

Быть может, в тысячный раз Ллойд перебрал все собранные улики, относящиеся к убийству Джулии Нимейер и нераскрытым убийствам женщин в округе Лос-Анджелес. Группа крови, которой было написано стихотворение, – нулевая, резус положительный. Группа крови Джулии Нимейер – АБ. На конверте, как и на единственном листке бумаги, отпечатков не было. Опрос обитателей «Алоха ридженси» ничего не дал. Никто ничего не знал об убитой женщине; никто не мог сказать, были ли у нее посетители; никто не припоминал никаких странных случаев в здании в день ее смерти. Всю прилегающую территорию прочесали частым гребнем в поисках обоюдоострого ножа, послужившего, как предполагалось, для нанесения увечий, но ничего, хоть в отдаленной степени напоминающего такой нож, найдено не было.

Смутная надежда Ллойда на то, что убийца Джулии Нимейер как-то связан с ней через вечеринки для богатых, оказалась бесплодной. Опытные детективы опросили всех людей, числившихся в блокноте Джоани Пратт, и вынесли из этих опросов лишь любопытные сведения о различных аспектах похоти и грустное убеждение, что все изменяют всем. Двух офицеров послали на проверку книжных магазинов, специализирующихся на поэзии и феминистской литературе, в поисках странного мужчины, спрашивающего «Бурю во чреве», и вообще странного мужского поведения. Были учтены все возможные версии.

Что касалось нераскрытых убийств, за двадцатью тремя полицейскими участками округа Лос-Анджелес, которые заполняли своими данными центральную компьютерную базу, числилось 410 смертей, восходящих к 1968 году. Если отбросить 143 случая гибели в результате транспортных происшествий, оставалось 267 нераскрытых убийств в чистом виде. Из этих 267 убитых женщин семьдесят девять встретили смерть в возрасте от двадцати до сорока лет. Ллойд считал этот промежуток пограничными возрастными параметрами, привлекающими убийцу: он был уверен, что этот монстр предпочитает молоденьких.

Он взглянул на карту округа Лос-Анджелес на стене своего кабинета. В нее были вколоты семьдесят девять булавок, отмечающих те места, где женщины встретили насильственную смерть. Ллойд пристально изучал территорию, призвав на помощь свои инстинкты и глубинное знание Лос-Анджелеса. Булавочные головки охватывали всю территорию округа – от долин Сан-Габриэль и Сан-Фернандо до отдаленных пляжных поселений на его южной и восточной границах. Сотни и сотни квадратных миль.

Но сорок восемь из семидесяти девяти булавок указывали на районы, называемые на полицейском жаргоне «пригородами белой швали». Здесь жили люди с низкими доходами, здесь был высок уровень преступности, а алкоголизм и наркомания достигали масштабов эпидемии. Статистика и его собственный полицейский инстинкт подсказывали Ллойду, что львиная доля этих смертей связана с выпивкой, дурью и супружеской неверностью. Оставалась еще тридцать одна смерть молодых женщин в средних, зажиточных и высших слоях пригородов и муниципалитетов округа Лос-Анджелес. Это были убийства, не раскрытые девятью полицейскими участками.

Ллойд со скрежетом зубовным предпринял последнее из остававшихся у него прямых действий: запросил в этих участках полные ксерокопии «глухарей», прекрасно понимая, что на ответ может понадобиться не меньше двух недель. Он чувствовал себя беспомощным. Против него действовали силы, намного превосходившие все, что он мог им противопоставить. Его преследовали видения другого Лос-Анджелеса, города мертвых, существующего в параллельном измерении. Прекрасные жительницы этого города с округлившимися от ужаса глазами умоляли его найти их убийцу.

Чувство бессилия у Ллойда обострилось три дня назад. Он лично обзвонил начальство всех девяти участков и потребовал, чтобы копии дел ему доставили в течение сорока восьми часов. Ответы варьировались, но в конце концов все согласились, что Ллойд Хопкинс – признанный авторитет среди детективов убойного отдела, и обещали уложиться с бумажной работой максимум в трое суток.

Ллойд бросил взгляд на часы – хронометр «Ролекс» военного образца с двадцатью четырьмя делениями. Осталось семь часов. Плюс еще два на бюрократические проволочки… Бумаги должны доставить к полудню. Он выскочил из кабинета и бегом преодолел шесть лестничных маршей, отделявших его от улицы. Четырехчасовая прогулка без всякой цели, при сознательно отключенном мозге, приведет его умственные способности в оптимальное состояние. А они ему еще понадобятся – эти умственные способности, – когда придется осваивать и усваивать тридцать одно уголовное дело.

Четыре часа спустя, прочистив мозги энергичной ходьбой по кругу в центре города, Ллойд вернулся в Паркеровский центр и взбежал к себе на шестой этаж. Он издалека увидел, что дверь в его кабинет открыта и кто-то зажег внутри свет. В коридоре ему встретился лейтенант в форме, торопливо доложивший:

– Твои бумаги пришли, Ллойд. Они у тебя в кабинете.

Ллойд кивнул и заглянул в дверь. Его стол и оба кресла были завалены толстыми коричневыми папками. Бумаги в папках все еще пахли ксероксом. Он их сосчитал, потом выдвинул оба кресла, мусорную корзину и шкафчик с картотекой в коридор, разложил папки с делами на полу в кружок и сам уселся прямо в середине. На каждой папке были указаны фамилия жертвы, ее имя и дата смерти. Ллойд разделил их сначала по районам, потом по годам, даже не глядя на фотографии, прикрепленные – он это точно знал – к первой странице. Начиная с Фуллмер Элейн, дата смерти – девятое марта 1968 года, департамент полиции Пасадены, и кончая Деверсон Линдой Холли, дата смерти – четырнадцатое июня 1982 года, департамент полиции Санта-Моники, он отобрал все дела вне юрисдикции департамента полиции Лос-Анджелеса и отложил их в сторону. Всего восемнадцать дел. Он взглянул на оставшиеся тринадцать папок департамента полиции Лос-Анджелеса. Здесь пометки на обложке были более подробными. Под именем каждой жертвы указывались ее возраст и расовая принадлежность. Семь из тринадцати убитых женщин были чернокожими или латиноамериканками. Ллойд отложил в сторону эти папки и еще раз проверил свои первоначальные подозрения. На целую минуту он отключил разум, изгнал из головы все мысли, дал себе отдохнуть и только после этого вернулся к сознательному обдумыванию. Он решил, что с самого начала был прав: его убийца предпочитал белых женщин. Значит, оставалось шесть лос-анджелесских папок и восемнадцать дел из других участков, всего двадцать четыре. Не рассматривая фотографии на первой странице, Ллойд проверил папки из других участков на указание расовой принадлежности. Четыре жертвы не были белыми. Оставалось шестнадцать дел.

Ллойд решил составить коллаж из фотографий, а уж потом читать дела от начала до конца. Опять прогнал из головы все мысли, вынул из папок фотографии и разложил их лицом вниз в хронологическом порядке.

– Поговорите со мной, – громко сказал он вслух, переворачивая фотографии.

Когда шесть лиц улыбнулись ему со снимков, он почувствовал, что его разум отказывается воспринимать чудовищную информацию. Он перевернул остальные фотографии. Страх сдавил череп окровавленными тисками.

Все убитые женщины были похожи друг на друга, как сестры. Один и тот же типаж. Лица англосаксонского типа, старомодные, женственные прически. Чистая, здоровая кожа. И сами лица дышали старомодным, почти деревенским здоровьем. Ллойд прошептал единственное слово, выражавшее в его глазах саму сущность убитых женщин:

– Невинность, невинность, невинность…

Он еще раз десять перебрал фотографии, присматриваясь к деталям: ниткам жемчуга и школьным колечкам на цепочке, отсутствию косметики, плечам и шеям в свитерах и старомодных отложных воротничках. Сами лица этих женщин неоспоримо свидетельствовали о том, что они убиты одним и тем же чудовищем, нацеленным на уничтожение невинности. Тут и спора никакого не было. И быть не могло.

Дрожащими руками Ллойд раскрывал одну папку задругой и читал о причащении к смерти через удушение, огнестрел, обезглавливание, насильственное глотание ядовитых жидкостей, забивание дубинкой, газ, передозировку наркотиков, отравление и самоубийство. Разные методы, чтобы не дать полиции заподозрить, что речь идет о серийном убийце. Единственный общий знаменатель: никаких улик. Никаких материальных доказательств. Женщины, выбранные для уничтожения, потому что выглядели одинаково. Джулия Нимейер, убитая шестнадцать раз подряд. А может, и больше? И в скольких местах? Невинность была болезнью юности.

Ллойд еще раз перечитал все дела и вышел из транса, вдруг осознав, что просидел на полу три часа подряд и взмок от пота. Он поднялся на ноги и потянулся, разминая затекшее от долгой неподвижности тело, и тут его охватил настоящий ужас: гений преступника был непостижим. Ллойд ничего не мог поделать.

Нет, неправда. Всегда можно что-то сделать.

Ллойд достал из ящика стола моток изоленты и прикрепил фотографии к стенам кабинета. Когда улыбающиеся убитые женщины окружили его со всех сторон, он сказал себе:

– Finis. Morte. Muerto.[25] Некрополь. Мертвы.

Потом закрыл глаза. Постояв так, снова обратился к делам и перечитал анкетные данные из каждой папки, сортируя их по районам. Он приказал себе позабыть обо всем остальном, вынул свой блокнот и перо и написал:

Центральный Лос-Анджелес:

1. Элейн Марбург. Д. С. – 24 ноября 1969

2. Патриция Петрелли. Д. С. – 20 мая 1975

3. Карлин ла Пелле. Д. С. – 14 февраля 1971

4. Кэролайн Вернер. Д.С. – 9 ноября 1979

5. Синтия Гилрой. Д. С. – 5 декабря 1971

Муниципалитеты в долине и на холмах:

1. Элейн Фуллмер. Д. С. – 9 марта 1968

2. Джанетт Уиллки. Д. С. – 15 апреля 1973

3. Мэри Уорделл. Д. С. – 6 января 1974

Голливуд и Западный Голливуд:

1. Лоретта Пауэлл. Д. С. – 10 июня 1978

2. Карла Каслберри. Д. С. – 10 июня 1980

3. Труди Миллер. Д. С. – 12 декабря 1968

4. Анджела Стимка. Д.С. – 10 июня 1977

5. Марсия Ренвик. Д. С. – 10 июня 1981

Беверли-Хиллз – Санта-Моника – приморские муниципалитеты:

1. Моника Мартин. Д. С. – 21 сентября 1974

2. Дженнифер Сабо. Д.С. – 3 сентября 1972

3. Линда Деверсон. Д. С. – 14 июня 1982

Сосредоточившись только на modus operandi, Ллойд еще раз перечитал основные данные. Итого: три убийства дубинкой, два расчленения, один несчастный случай во время верховой езды, дававший серьезные основания заподозрить насильственную смерть, два смертельных огнестрельных ранения, две смерти от ножевых ударов, четыре самоубийства разными способами, одно отравление, одна передозировка наркотиками в сочетании с отравлением бытовым газом. Озадаченный секретарь коронера классифицировал его как «убийство-самоубийство».

Обратившись к хронологии, Ллойд перечитал даты смерти, выписанные им рядом со списком жертв, и приблизился на шаг к методологии убийцы. Если не считать пробела в двадцать пять месяцев между Патрицией Петрелли, Д.С. – 20 мая 1975 года и Анджелой Стимкой, Д.С. – 10 июня 1977 года, а также семнадцатимесячного пробела между Лореттой Пауэлл, Д.С. – 10 июня 1978 года и Кэролайн Вернер, Д.С. – 9 ноября 1979 года, убийца наносил удар в интервалах от шести до пятнадцати месяцев. Вот почему, предположил Ллойд, ему так долго удавалось избежать ареста. Убийства, несомненно, были выполнены блестяще и опирались на глубокое знание жертвы в результате длительного наблюдения. А эти долгие пробелы, рассудил он, скорее всего объясняются утерянными делами и компьютерными сбоями. Жертвы были, но любое полицейское подразделение не застраховано от ошибок в связи с огромным объемом бумажной работы.

Ллойд закрыл глаза и вообразил провалы во времени, поглощенные другими провалами во времени, а эти – еще более грандиозными провалами, и еще, и еще, и еще… Когда же эти убийства начались? Все полицейские участки округа Лос-Анджелес выбрасывали нераскрытые дела по истечении пятнадцатилетнего срока. Значит, доступа к информации о том, что было до первого января 1968 года, у него нет. Нет самой информации.

И тут его осенило. Шепча: «За деревьями леса не вижу», – Ллойд снова взглянул на свой список. Вот убийства, совершенные в Голливуде и Западном Голливуде. По спине у него змейкой пополз холодок. Четыре «самоубийства» случились в один и тот же день – десятого июня – в 1977, 1978, 1980 и 1981 годах. Вот он, общий знаменатель, указывающий на одержимость, на патологическое поведение убийцы, хотя самообладание у него фантастическое, а в жилах, похоже, течет ледяная вода, а не кровь.

Ллойд схватил четыре папки и перечитал содержимое от корки до корки. Это его не удовлетворило, и он перечитал все еще раз. Окончив чтение, он выключил свету себя в кабинете, откинулся на спинку кресла и воспарил на крыльях своего нового знания.

Вечером в четверг, десятого июня 1977 года, обитатели многоквартирного дома номер 1167 по Ларрэби-авеню в Западном Голливуде почувствовали запах газа, исходивший из квартиры на последнем этаже. Ее снимала Анджела Мари Стимка, двадцатисемилетняя официантка, подававшая коктейли. Упомянутые обитатели вызвали помощника шерифа, жившего в том же доме, он выбил дверь в квартиру Анджелы Стимки, выключил настенный обогреватель, из коего и шел газ, и обнаружил мертвое раздувшееся тело Анджелы Стимки на полу в спальне. Помощник шерифа вынес тело наружу и позвонил в подразделение шерифской службы в Западном Голливуде, вызывая подмогу. Через несколько минут прибыла бригада детективов. Они прочесали квартиру и обнаружили предсмертную записку, в которой Анджела Стимка называла прервавшийся многолетний любовный роман в качестве причины, толкнувшей ее на самоубийство. Эксперты-почерковеды сравнили дневник Анджелы Стимки с предсмертной запиской и пришли к выводу, что оба документа написаны одной рукой. Констатировали самоубийство, и дело было закрыто.

Десятого июня следующего года патрульный автомобиль шерифской службы вызвали к маленькому домику на Уэстбурн-драйв в Западном Голливуде. Соседи пожаловались на слишком громкие звуки стерео, доносящиеся из дома. Такого, сказали они, никогда раньше не было. Одна престарелая леди заявила помощникам шерифа, что, по ее убеждению, случилось «нечто ужасное». Когда никто не отозвался на настойчивый стук офицеров, они проникли в дом через полуоткрытое окно и обнаружили хозяйку дома, тридцатиоднолетнюю Лоретту Пауэлл, мертвой в большом плетеном кресле. Подлокотники кресла, купальный халат и весь пол у ее ног были залиты кровью, вытекшей из перерезанных артерий на запястьях. Опрокинутый пустой пузырек из-под нембутала[26] валялся на тумбочке у кровати, в нескольких шагах от мертвой женщины, а на коленях у нее лежал большой острый нож-секач.

Предсмертной записки не было, но детективы из убойного отдела, отметив наличие «точек запинки» на обоих запястьях и установив, что Лоретте Пауэлл врачи в течение длительного времени выписывали нембутал, быстро квалифицировали ее смерть как самоубийство. Дело закрыто.

Колесики в голове у Ллойда вращались бесшумно. Он знал, что адреса по Уэстбурн-драйв и Ларрэби-авеню расположены всего в двух кварталах друг от друга, а «самоубийство» Карлы Каслберри выстрелом в рот в мотеле «Тропикана» десятого июня 1980 года произошло едва ли в полумиле от первых двух «самоубийств». Он с отвращением покачал головой: любой коп, наделенный хотя бы одним мозговым полушарием и полицейским опытом на десятицентовик, должен знать, что женщины никогда не убивают себя огнестрельным оружием. Статистики по огнестрельным самоубийствам среди женщин просто не существовало.

Четвертое «самоубийство» – Марсия Ренвик, дом номер 818 по Северной Платановой аллее, – по мнению Ллойда, выбивалось из общей схемы. Самое свежее по времени «убийство десятого июня» было совершено на расстоянии четырех миль к востоку от первых трех, в юрисдикции голливудского подразделения департамента полиции Лос-Анджелеса. От предыдущей смерти – Карлы Каслберри – его отделял целый год. По сравнению с предыдущими это дело казалось примитивным и лишенным воображения: всего-навсего передозировка таблеток. Похоже на минутный порыв.

Ллойд вернулся к предпоследней жертве перед Джулией Нимейер. Он поморщился, читая отчет патологоанатома о смерти Линды Деверсон – дата смерти – 14 июня 1982 года, – изрубленной на куски обоюдоострым пожарным топором. Ослепляющие воспоминания о Джулии, свисающей с потолочной балки у себя в спальне, в сочетании с только что полученной информацией убедили его, что по известным пока одному черту причинам безумие убийцы вошло в острую фазу.

Ллойд склонил голову и вознес молитву своему весьма условному Богу, в которого почти не верил:

– Прошу тебя, дай мне его поймать. Прошу тебя, дай мне его поймать, пока еще кто-то не пострадал.

Мысли о Боге преобладали в голове у Ллойда, пока он шел по коридору и стучал в дверь своего непосредственного начальника, лейтенанта Фреда Гаффани. Зная, что лейтенант – упертый, вновь обретший веру христианин – презирает горячих, непослушных полицейских и считает их недоумками, Ллойд всерьез напряг своего Бога мольбой о следовательских полномочиях. Гаффани, да и то с большой неохотой, уже дал ему разрешение отложить текущие дела, специально оговорив, что ни о каких других одолжениях речи быть не может. Намереваясь теперь просить людей, денег и помощь прессы, Ллойд решил подступиться к лейтенанту, упирая на общую религиозность.

– Войдите! – откликнулся Гаффани на стук в дверь.

Ллойд вошел и сел на складной стул перед столом начальника. Гаффани оторвался от бумаг, которые перебирал, и ощупал галстучную булавку в виде креста и флага.

– Да, сержант?

Ллойд откашлялся, стараясь придать себе постный вид.

– Сэр, как вы знаете, я плотно работаю над убийством Нимейер.

– Да. И что же?

– А то, что это абсолютно глухой висяк.

– Продолжайте работать. Я в вас верю.

– Спасибо, сэр. Странно, что вы заговорили о вере.

Ллойд ждал, что Гаффани попросит его разъяснить свою мысль, но лейтенант смотрел на него с непроницаемым лицом. Пришлось продолжить без приглашения.

– Этот случай стал испытанием для моей веры, сэр. Я никогда не был особенно набожным, сэр, но натыкаюсь на улики столь странным образом, что это заставило меня пересмотреть свои взгляды на веру. Я…

Лейтенант оборвал его речь, рубанув воздух ладонью.

– Я хожу в церковь по воскресеньям и на молельные собрания три раза в неделю. Но выбрасываю Бога из головы, когда надеваю кобуру. Вам что-то нужно? Скажите прямо, что именно, и мы это обсудим.

Ллойд покраснел и начал заикаться:

– Сэр, я… я…

Гаффани откинулся в кресле и провел обеими руками по седеющей стрижке ежиком.

– Хопкинс, ты не обращался к старшему по званию со словом «сэр», с тех пор как был новичком-салагой. Ты самый скандальный бабник в отделе убийств и грабежей, и тебе глубоко плевать на Бога. Что тебе надо?

Ллойд засмеялся.

– Без балды, сэр?

– Да уж, пожалуйста.

– Хорошо. В ходе моего расследования по делу об убийстве Нимейер у меня появились обоснованные подозрения, что это дело связано еще по меньшей мере с шестнадцатью другими убийствами молодых женщин на протяжении последних пятнадцати лет. Modus operandi варьируется, но все жертвы принадлежат к одному и тому же физическому типу. Есть хронологические совпадения и другие факторы, убедившие меня в том, что все шестнадцать женщин убиты одним и тем же человеком – тем самым, кто убил Джулию Нимейер. Два последних убийства совершены с особой жестокостью. Я считаю, мы тут имеем дело с гениальным психопатическим интеллектом, и если не приложим активных усилий к его поимке, он будет безнаказанно убивать до конца своих дней. Мне нужны двенадцать опытных детективов из убойного отдела на полный рабочий день, мне нужна связь с каждым полицейским участком этого округа, мне нужно разрешение привлечь рядовых разгребать дерьмо и право требовать от них сверхурочной работы без ограничения. Мне нужен выход в прессу… У меня есть предчувствие, что этот зверь пошел вразнос, и я хочу его немного подтолкнуть. Я…

Гаффани вскинул руки, давая понять, что с него хватит.

– У тебя есть конкретные улики? – спросил он. – Может, у тебя есть свидетели? Записи детективов из департамента полиции Лос-Анджелеса или других департаментов в подтверждение твоей теории массового убийства?

– Нет, – ответил Ллойд.

– Сколько из этих шестнадцати дел еще открыто?

– Все закрыты.

– В департаменте полиции Лос-Анджелеса есть офицеры, поддерживающие твою теорию?

– Нет.

– В других департаментах?

– Нет.

Гаффани хлопнул по столу ладонями и снова ощупал булавку.

– Я не собираюсь доверять твоим подозрениям. Дела слишком старые, все это чересчур туманно, дорого, а главное, может обернуться большим позором для департамента. Я знаю, что ты бузотер и очень хороший детектив с прекрасным послужным списком…

– С рекордным числом арестов по всему гребаному департаменту! – перебил его Ллойд.

– Знаю я о твоих рекордах! – заорал в ответ Гаффани. – Но я не доверяю тебе! Ты показушник, бабник, только и думаешь, что о своей славе. У тебя свербит в заднице насчет убитых женщин! – Понизив голос, он добавил: – Если ты действительно думаешь о Боге, попроси его о помощи в личной жизни. Бог ответит на твои молитвы, и ты перестанешь гнаться за тем, что тебе неподвластно. Посмотри на себя. Ты же весь трясешься. Забудь об этом деле, Хопкинс. Проведи время с семьей. Они будут рады, поверь.

Ллойд встал, дрожа, и направился к двери. Все плыло перед глазами, все было в красном тумане. Он обернулся и посмотрел на Гаффани. Тот улыбнулся:

– Попробуй только обратиться к газетчикам, и я тебя распну. Разжалую, сошлю в патрульные, будешь до конца жизни вытаскивать пьяниц из канавы!

Ллойд улыбнулся в ответ, ощутив вдруг странное спокойствие в соединении с отчаянной бравадой.

– Я достану это животное и загоню твои слова тебе же в задницу, – сказал он.

Ллойд сложил шестнадцать дел о нераскрытых убийствах в багажник своей машины и поехал в голливудский участок в надежде застать Датча Пелтца, пока тот не ушел с работы. Ему повезло: Датч как раз переодевался в цивильное в раздевалке для старших офицеров. Он завязывал галстук, рассеянно глядя на себя в большом зеркале до пола.

Ллойд подошел, покашливая на ходу. Не отрывая глаз от зеркала, Датч заговорил:

– Фред Гаффани уже звонил, сказал, что он тебя просчитал. Знал, что ты ко мне кинешься. Я отмазал твою задницу. Он собирался на тебя настучать одному своему духовно возрожденному дружку из начальства, но я его отговорил. Он мне кое-что должен, пришлось ему послушаться. Ты сержант, Ллойд. А значит, можешь вести себя как задница только в компании сержантов и нижестоящих. С лейтенантами и выше – нельзя. Verboten. Comprende,[27] умник?

Датч повернулся, и Ллойд увидел страх в его глазах, хотя он пытался держаться как ни в чем не бывало.

– Гаффани тебе все рассказал?

Датч кивнул.

– Ты уверен?

– На все Сто, – ответил Ллойд.

– Шестнадцать женщин?

– Минимум.

– И что ты собираешься делать?

– Выкурить его из норы, только еще не знаю как. Скорее всего в одиночку. Департамент ни за что не разрешит открыть следствие. Они не захотят ставить себя в дурацкое положение. Я сам свалял дурака: не надо было вообще ходить к Гаффани. Если я буду действовать через его голову и подниму шум, меня снимут с дела Нимейер и бросят на какое-нибудь тупое ограбление. Знаешь, на что это похоже, Датч?

Датч заглянул в глаза своему высокому другу, гению и наставнику и быстро отвернулся, чувствуя, как слезы гордости наворачиваются ему на глаза.

– Нет, Ллойд.

– Похоже, я был создан для этого дела, – сказал тот, старательно глядя на свое отражение в зеркале. – Похоже, я так и не узнаю, кто я такой и кем могу стать, пока не сцапаю этого ублюдка и не пойму, за что он уничтожил столько невинных жизней.

Датч положил руку ему на плечо.

– Я тебе помогу, – заверил он друга. – Не вправе дать офицеров тебе в подмогу, но помогу тебе сам. Мы можем…

Датч замолк, заметив, что Ллойд его не слушает, завороженный то ли светом, горящим в его собственных глазах, то ли каким-то далеким видением.

Датч опустил руку. Ллойд шевельнулся, оторвал взгляд от зеркала и заговорил:

– Когда я проработал два года, меня бросили на чтение лекций в средних классах школы. Рассказывать детям увлекательные истории про полицию, предупреждать их насчет наркотиков и контактов с незнакомыми людьми. Мне очень понравилось это назначение, я ведь люблю детей. Однажды ко мне обратилась одна учительница. Рассказала о девочке из седьмого класса. Ей было двенадцать лет, и она отсасывала у мужиков за пачку сигарет. Учительница попросила меня поговорить с ней.

Я подошел к ней после уроков. Хорошенькая маленькая девочка. Светленькая. С подбитым глазом. Я спросил, откуда фингал. Она не захотела рассказывать. Я проверил, что творится у нее дома. Ситуация типичная: мать-алкоголичка – на пособии, отец отбывает от трех до пяти в Квентине. Ни денег, ни надежды, ни единого шанса. Но эта малышка любила читать. Я отвел ее в книжный магазин на углу Шестой и Вестерн, познакомил с хозяином. Я дал хозяину сотню и сказал, что это кредит для малышки. То же самое я проделал в винном магазине в том же квартале: за сотню долларов можно купить целую кучу сигарет.

Девочка хотела меня отблагодарить. Рассказала, что «фонарь» под глазом ей поставил один клиент. У нее скобки на зубах, и она поцарапала член одного клиента, которому делала минет. И тут она меня спрашивает: может, я хочу? Я, ясное дело, говорю: «Нет» – и читаю ей длинную лекцию. Но продолжаю встречать ее. Она живет на моем участке, я все время ее встречаю. Она вечно курит и вечно с книжкой в руках. Выглядит довольной.

Как-то раз она останавливает меня, когда я патрулирую один в своей черно-белой машине, и говорит:

– Вы мне правда очень нравитесь. Мне бы очень хотелось у вас отсосать.

Я говорю: «Нет», – и она начинает плакать. Этого я вынести не могу. Хватаю ее, обнимаю, прижимаю к себе и говорю, что она должна учиться, как сам дьявол. Тогда она тоже научится рассказывать истории.

Голос Ллойда дрогнул. Он отер губы и попытался вспомнить, что, собственно, хотел сказать.

– Ах да, – добавил он наконец, – я забыл сообщить, что маленькой девочке теперь двадцать семь лет, она получила магистерскую степень по английской литературе. У нее все будет в порядке. Но… где-то по соседству бродит парень, который хочет ее убить. И твоих дочерей, и моих… Он очень умен… но я не дам ему убить кого-нибудь еще. Это я тебе обещаю. Клянусь.

Увидев в светло-серых глазах Ллойда печаль, которую тот не мог выразить словами, Датч промолвил:

– Достань его.

– Достану, – ответил Ллойд и ушел, зная, что старый друг дал ему карт-бланш и отпущение грехов за все, что он собирался сделать, какие бы правила при этом не были нарушены.

Глава 8

На следующее утро, после беспокойной ночи, проведенной за обдумыванием информации, почерпнутой из шестнадцати дел, Ллойд поехал в библиотеку в центре города. По пути он соображал, как бы лучше выстроить дальнейший маршрут, сортировал в уме второстепенные детали и изобретал уловки и лазейки для прикрытия собственной задницы. Ему предстояло здорово побегать, и он хотел приступить к работе в полном спокойствии ума, заранее подготовившись. Он закрыл окна в машине и отключил полицейскую рацию, чтоб не трещала над ухом. Все посторонние мысли, не касающиеся расследования, Ллойд выбросил из головы. Со стороны Фреда Гаффани и более высокого начальства отдела убийств и ограблений он был прикрыт железно. Он позвонил двум детективам, работавшим под его началом по делу Нимейер. Те доложили, что поиски в книжных магазинах Лос-Анджелеса пока не дали ничего положительного. Он велел им действовать автономно, прислушиваясь к своим инстинктам, и докладывать Гаффани дважды в неделю, давая этому помешанному на Иисусе психу понять, что он, сержант Хопкинс, будет работать в гордом одиночестве: такова участь гения. Гаффани воспримет это как часть их молчаливого уговора, а если и пожалуется на отсутствие Ллойда в Паркеровском центре, Датч Пелтц вмешается и задушит эти жалобы на корню, используя весь свой авторитет. Ллойд был прикрыт.

Что касалось самого расследования, всю фактическую сторону Ллойд уже изучил по делам погибших женщин. Действовал он в обстановке оглушительной тишины. Дженис с девочками поехала погостить к своему Другу Джорджу, заночевала в его квартире на Оушен-парк, и Ллойд остался один в доме. Там он и читал дела. Ему хотелось совместить уничтожение невинности путем убийства со своими собственными усилиями приобщить невинность к правде жизни путем рассказывания историй. Поэтому Ллойд перенес дела в спальню Пенни и читал их там. Он надеялся, что аура его младшей дочери придаст ему сил и поможет отыскать факты в загадочных лабиринтах психопатического сознания. Новых фактов он не отыскал, но нарисованный им психологический портрет преступника обрел иное измерение, сделавшее его еще более правдоподобным.

Хотя у него не было доступа к информации о нераскрытых убийствах, совершенных до 1968 года, Ллойд не сомневался, что преступления начались ненамного раньше этой даты. Это убеждение основывалось на психологическом портрете убийцы, который он составил, руководствуясь своими подозрениями и интуицией. Ллойд чувствовал, что имеет дело с гомосексуалистом. Вся разветвленная генеалогия убийств была, по сути, лишь попыткой скрыть этот факт от себя самого. Он сам еще не знал. До Линды Деверсон и Джулии Нимейер убийства нередко бывали жестокими, но говорили о наслаждении капризного извращенца хорошо проделанной работой, а также о почти болезненной любви к анонимности. Убийца понятия не имел о том, что собой представляет. Чудовищно изуродованные тела Линды и Джулии стали разделительной гранью. Эта психологическая «точка невозврата» основывалась на паническом страхе перед осознанием пробуждающегося сексуального влечения – такого постыдного и неодолимого, что его приходилось топить в крови.

Ллойд выстраивал связи с прошлым. Убийца был – должен был быть! – жителем Лос-Анджелеса и обладал необычайной физической силой – отрубал конечности одним взмахом топора. Убийца, несомненно, был физически привлекателен и способен с легкостью, даже не без изящества маневрировать в мире геев. Ему отчаянно хотелось этого, но если бы он уступил, уязвимость, неразрывно связанная с сексуальным контактом, уничтожила бы его жажду убивать. Сексуальность пробуждается в отрочестве. Исходя из того, что убийца все еще находился на подъеме сексуальной потенции, а также из того, что убийства начались примерно в январе 1968 года, Ллойд дал монстру пятилетний инкубационный травматический период. Это означало, по его прикидкам, что тот достиг совершеннолетия в начале или в середине шестидесятых, то есть в настоящий момент ему около сорока. Сорок максимум.

Покинув автостраду на уровне Шестой улицы и Фигероа, Ллойд прошептал:

– Десятое июня, десятое июня, десятое июня.

Он припарковался на четной стороне улицы и укрепил под «дворником» на ветровом стекле знак «Офицер полиции на дежурстве». Истина ошеломила его как удар обухом по голове, пока он поднимался по ступеням библиотеки: монстр убивал, потому что хотел любить.

Путешествие Ллойда в прошлое по микрофильмам заняло четыре часа. Он проверил каждое десятое июня с 1960 по 1982 год. Начиная с «Лос-Анджелес тайме» и кончая «Лос-Анджелес гералд экспресс» и его дочерним изданием «Лос-Анджелес икзэминер», он просеивал заголовки, большие статьи и короткие заметки, рассказывающие обо всем – от высшей бейсбольной лиги до волнений и беспорядков в зарубежных странах, предварительных показов летней моды и результатов первичных выборов. Ничто в этом параде информации не привлекло его внимания, ничто не зацепило глаз как некий фактор, потенциально способствующий убийственной страсти, ничто не заставило мыслительный механизм включиться и развить гипотезу. Десятое июня было его единственным ключом к опознанию убийцы, но газеты Лос-Анджелеса освещали этот день, как любой другой.

Ллойд не ждал положительных результатов, но все же почувствовал себя разочарованным. Теперь он порадовался, что отложил микрофильмы за четыре года «самоубийств» – 1977, 1978, 1980 и 1981 – напоследок.

Увы, и здесь его ждало разочарование. Уходу из жизни Анджелы Стимки, Лоретты Пауэлл, Карлы Каслберри и Марсии Ренвик газеты уделили по полколонки на задних полосах. Все четыре «самоубийства» были названы «трагическими», других эпитетов не нашлось. «О похоронах будет объявлено дополнительно». Имена и адреса родственников занимали львиную долю печатной площади.

Ллойд скатал микрофильмы, оставил их на столе у библиотекаря и вышел из полутемного помещения на солнечный свет. Четыре часа он провел, щурясь и рассматривая мелкий шрифт. Теперь яркое солнце ослепило его, затылок заломило, пульсирующая боль разлилась по всей голове. Ллойд силой воли подавил ее до терпимых пределов и принялся обдумывать ход дальнейших действий. Опрашивать родственников? Нет, они будут плакать и уверять, что ничего не знают. Может, осмотреть место смерти каждой? Искать черты сходства, некий общий знаменатель?

– Беготня! – вслух сказал Ллойд и бросился к машине. Головная боль прошла.

Ллойд отправился в Западный Голливуд и осмотрел места первых трех убийств от десятого июня. Анджела Стимка, дата смерти – 10 июня 1977 года, жила в розовато-лиловом доме на десять квартир, выстроенном явно на скорую руку, уродливом, как все дома, выросшие за годы строительного бума пятидесятых. Единственным преимуществом была близость к гей-барам на бульваре Санта-Моника и гетеросексуальной ночной жизни на Сансет-стрип.

Сидя в машине, Ллойд набрасывал описание квартала. Только одна деталь привлекла его внимание: объявление «В ночное время парковка запрещена» напротив дома номер 1167 по Ларрэби-авеню. Механизм у него в мозгу щелкнул дважды. Он находился в самом сердце гомосексуального гетто. Можно предположить, что убийца выбрал Анджелу Стимку не только из-за ее внешности, но и ради местоположения дома. Может, подсознательно ему хотелось пройти через испытание самоотречением, поэтому он и выбрал жертву в районе, населенном в основном гомосексуалистами. А шерифы Западного Голливуда – Ллойд это точно знал – чертовски строго следили за соблюдением правил парковки.

Ллойд улыбнулся и проехал два квартала до маленького деревянного домика на Уэстбурн-драйв, в котором от передозировки нембутала и «нанесенных собственной рукой» порезов умерла Лоретта Пауэлл. Опять объявление: «В ночное время парковка запрещена». Опять в мозгу раздался щелчок, на этот раз тихий.

Мотель «Тропикана» вызвал целую серию щелчков, выстрелами отзывавшихся в голове у Ллойда. Карла Каслберри, дата смерти – 10 июня 1980 года, причина смерти – пуля тридцать восьмого калибра, пробившая нёбо и вошедшая в мозг. Женщины никогда не вышибают себе мозги. Сунуть ствол в рот – классический гомосексуальный символ, осуществленный в комнате грязного мотеля в самом сердце «Города мальчиков».

Ллойд пристально оглядел тротуар перед мотелем «Тропикана». Растоптанные капсулы из-под амилнитритов на асфальте, продажные педерасты, подпирающие стены кофейни. И тут его осенило. Новая версия оглушительно взорвалась в голове. Когда ее символическое значение дошло до Ллойда сквозь грохот взрыва, он пришел в ужас, но, не обращая внимания на собственный страх, подбежал к телефонной будке и дрожащими пальцами набрал знакомые семь цифр. В трубке раздался еще более знакомый голос, произнесший с усталым вздохом:

– Полиция Западного Голливуда. Капитан Пелтц слушает.

– Датч, – прошептал Ллойд, – я знаю, почему он убивает.

Через час Ллойд сидел в кабинете Датча, просеивая отрицательную информацию. С досады он стукнул кулаком по столу друга. Датч, стоя у двери, наблюдал, как Ллойд читает телетайпы, только что поступившие из компьютеров департамента полиции и шерифской службы Лос-Анджелеса. Ему хотелось погладить своего сына по голове или оправить на нем мятую рубашку, сделать все, что угодно, лишь бы прогнать с лица Ллойда это выражение страдания и гнева. Он ограничился тем, что сказал очень мягко:

– Все будет хорошо, малыш.

– Ничего подобного! – закричал в ответ Ллойд. – Его изнасиловали, я точно знаю. И это случилось десятого июня, когда он был еще несовершеннолетним! Записи о сексуальных преступлениях против несовершеннолетних положено хранить вечно! Если этого нет в компьютере, значит, это произошло не в округе Лос-Анджелес. Или не попало в сводки, потому что жалобы не было, мать ее! В этих гребаных сводках ни хрена нет, кроме принуждения к минету и обслуживания минетом на заднем сиденье машины, но человек не станет гребаным серийным убийцей только потому, что дал какому-то старому извращенцу пососать в Гриффит-парке!

Ллойд схватил кварцевое пресс-папье и запустил им через всю комнату. Пресс-папье грохнулось на пол у окна, выходившего на парковку полицейского участка. Датч подошел и выглянул в окно. Офицеры ночной смены заводили и прогревали двигатели своих черно-белых машин. Он горячо любил этих людей и сам не понимал, как получается, что вся его любовь к ним – ничто по сравнению с любовью к Ллойду. Он подобрал пресс-папье, вернул его на стол и взъерошил волосы Ллойду:

– Полегчало, малыш?

Тот машинально улыбнулся в ответ, хотя улыбка больше походила на болезненную гримасу.

– Полегчало. Я начинаю понимать этого зверя. Уже кое-что.

– Как насчет распечатки штрафов за парковку? Как насчет рапортов об обстановке на месте на момент убийств?

– Полный ноль. В дни убийств вообще не выписывалось никаких штрафов на прилегающих улицах, а в рапортах шерифского дежурства об обстановке на месте говорится только о женщинах. О проститутках с Сансет-стрип. Это с самого начала была почти безнадежная попытка. Наш участок вообще не компьютеризировал рапорты об обстановке на момент убийства Ренвик. Мне опять придется начать с нуля, разослать секретные запросы старым спецам по делам несовершеннолетних. Еще неизвестно, что это даст, но, может, кто-то что-то вспомнит из старых случаев сексуального насилия, не попавших в сводки.

Датч покачал головой:

– Если, как ты считаешь, к этому парню кто-то приставал, если даже его трахнули в задницу двадцать лет назад, большинство тогдашних детективов, которые могли что-то знать, сейчас уже на пенсии.

– Сам знаю. Давай-ка, раскинь щупальца, хорошо? Подергай за ниточки, вспомни, кто и чем тебе обязан. А полевую работу буду делать я. Мне кажется, это правильно.

Датч сел напротив Ллойда, стараясь разгадать, что означает огонек, загоревшийся в его глазах.

– Ладно, малыш. Не забудь, что в четверг у меня вечеринка, и постарайся немного отдохнуть.

– Не могу. Сегодня вечером у меня свидание. Дженис с девочками все равно уехала погостить к этому своему дружку педику. А мне лучше двигаться дальше. Не останавливаться.

Ллойд опустил глаза. Датч сверлил его взглядом.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, малыш?

– Да, – кивнул Ллойд. – Я люблю тебя. А теперь, пожалуй, пойду, покаты не ударился в сантименты.

Оказавшись на улице, он почувствовал себя свободным. Никакой бумажной работы! Надо было чем-то заполнить три часа перед встречей с Джоани Пратт. Ллойд вспомнил, что его подчиненным еще предстоит прочесывать книжные магазины в Голливуде.

Он подъехал к ближайшей телефонной будке и перелистал телефонную книгу. Нашел магазин поэзии и еще один, специализирующийся на феминистской литературе: «Поэтический авангард» на Лабреа, недалеко от Фаунтин, и «Феминист-библиофил» на углу Юкки и Хайленд.

Прикинув маршрут, позволяющий посетить оба магазина, а потом направиться к дому Джоани на Голливудских холмах, Ллойд поехал сначала в «Поэтический авангард», где скучающий, ученого вида продавец в нелепом фермерском комбинезоне заверил его, что не заметил подозрительных посетителей мужского пола крепкого сложения лет под сорок, листавших или покупавших сборники феминистской прозы. А поэзии? Тоже нет, по той простой причине, что он не держит в магазине феминистской поэзии: она слишком сильно отклоняется от классической нормы. Большинство его клиентов – солидные, зарекомендовавшие себя люди науки. Они предпочитают заказывать по каталогу. И больше ему нечего добавить.

Ллойд поблагодарил хозяина магазина и направил свой «матадор» без опознавательных знаков на север. Он припарковался возле «Феминиста-библиофила» ровно в шесть вечера в надежде, что маленький магазинчик, переделанный из жилого помещения, еще открыт. Взбежав на крыльцо, он услышал лязг засова, задвигаемого изнутри. Потом погасли огни в окнах. Ллойд постучал и громко произнес:

– Полиция! Откройте, пожалуйста.

Через секунду дверь отворилась. Он видел только высвеченный лампой силуэт женщины, стоявшей на пороге в явно вызывающей, гордой позе. Ллойд вздрогнул и поспешил представиться, пока она не сказала чего-нибудь дерзкого.

– Я сержант Хопкинс, детектив департамента полиции Лос-Анджелеса. Можно с вами поговорить?

Женщина ничего не ответила. Молчание затягивалось и стало нервировать Ллойда. Чтобы не переминаться с ноги на ногу, он составил ее словесный портрет, ни на секунду не отводя взгляда от ее глаз. Она тоже смотрела ему в глаза не мигая. Напряженная поза, а тело нежное, хотя и сильное. От тридцати четырех до тридцати шести, решил Ллойд. Знает о своем возрасте, поэтому слегка подкрасилась – чуть-чуть, совсем не заметно. Карие глаза, бледная кожа, золотисто-каштановые волосы, свидетельствующие о породе. Строгий твидовый костюм напоминает доспехи. Умная, упрямая и несчастливая. Замкнутая в своем эстетизме, боящаяся страсти.

– Вы из секретной службы?

Ллойд непроизвольно открыл рот. Он не ожидал такого вопроса, к тому же его поразила горячность, с которой этот вопрос был задан. Опомнившись, он все-таки переступил с ноги на ногу.

– Нет, а что?

Женщина невесело усмехнулась и бросила ему вызов:

– Департамент полиции Лос-Анджелеса с давних пор пытается внедриться в движения, которые считает антиправительственными. Мои стихи печатались в феминистских изданиях, резко критикующих ваш департамент. В этом магазине продается множество книг, взрывающих миф об умственном превосходстве мужчин.

Женщина умолкла, увидев, что высокий коп широко улыбается. Ллойд понял, что теперь они на равных: обоим было одинаково неловко.

– Будь у меня цель внедриться в феминистский книжный магазин, я пришел бы в женском платье. Вы разрешите мне войти, мисс…

– Меня зовут Кэтлин Маккарти, – представилась женщина. – Не называйте меня «мисс». И внутрь я вас не впущу, пока вы мне не скажете, в чем, собственно, дело.

Именно на этот вопрос Ллойд и рассчитывал.

– Я лучший детектив по расследованию убийств на Западном побережье, – веско заявил он. – Расследую серийное убийство двух десятков женщин. Я обнаружил одно из тел. Не буду утомлять вас описанием нанесенных увечий. На месте преступления я нашел окровавленную книгу под названием «Буря во чреве». Убежден, что убийца интересуется поэзией… возможно, феминистской поэзией в особенности. Вот почему я пришел сюда.

Кэтлин Маккарти побледнела, ее боевая поза исчезла. Но она тут же снова напряглась и ухватилась за дверной косяк. Ллойд шагнул вперед, показал ей свой жетон и удостоверение личности.

– Позвоните в голливудский участок, – посоветовал он. – Спросите капитана Пелтца. Он подтвердит вам каждое мое слово.

Кэтлин Маккарти жестом пригласила Ллойда войти и оставила его одного в большом помещении с книжными полками. Услышав, как она набирает номер телефона, он снял с пальца обручальное кольцо и стал изучать книги, заполнявшие полки по всем четырем стенам, лежавшие на стульях, столах и вращающихся металлических этажерках. Его уважение к недружелюбной поэтессе возросло многократно: свои собственные публикации она поместила на самых видных местах, рядом с томиками Лессинг, Плат, Миллей[28] и других феминистских авторитетов. «Открытая личность», – решил Ллойд. Эта женщина начинала ему нравиться.

– Прошу прощения. Напрасно я вас осудила. Надо было сначала выслушать.

Услышав эти слова, Ллойд повернулся. Кэтлин Маккарти, казалось, ничуть не смутилась, что ей пришлось извиняться. Проникшись ее настроением, он нарочно произнес фразу, рассчитанную на то, чтобы завоевать ее уважение:

– Я прекрасно понимаю ваши чувства. Секретная служба проявляет чрезмерное рвение. Они подозрительны до патологии.

Кэтлин улыбнулась.

– Могу я процитировать ваши слова?

– Нет, – улыбнулся в ответ Ллойд.

Наступило неловкое молчание. Чувствуя, что взаимное влечение усиливается, Ллойд указал на заваленную книгами кушетку:

– Не могли бы мы сесть? Я расскажу вам, о чем идет речь.

Тихим голосом, сохраняя нарочито бесстрастное выражение лица, он рассказал Кэтлин Маккарти, как нашел тело Джулии Линн Нимейер и как экземпляр «Бури во чреве» со следами крови, а также стихи, присланные в арендованный ею почтовый ящик, убедили его, что одиночное, как он тогда думал, убийство на самом деле является частью серии. Напоследок Ллойд рассказал о своих хронологических изысканиях и о составленном им психологическом портрете.

– Он неописуемо хитер и полностью теряет контроль над собой. Стихи для него – «пунктик», он зациклен на поэзии. Думаю, подсознательно он хочет потерять контроль над собой и рассматривает поэзию как средство для достижения цели. Мне нужно ваше мнение о «Буре во чреве», и еще я должен знать, не посещали ли ваш магазин подозрительные мужчины – особенно мужчины лет под сорок. Может быть, они покупали феминистские издания, вели себя странно или имели вороватый вид? Все, что угодно, если это выходит за рамки обычного.

Откинувшись на спинку кушетки, Ллойд наслаждался реакцией Кэтлин Маккарти. Это было холодное бешенство, от которого мышцы сводило судорогой. С минуту она молчала, и он понял, что женщина собирается с мыслями, чтобы дать ему краткий, но исчерпывающий ответ. И оказался прав. Когда Кэтлин заговорила, она уже полностью владела собой. Ее ответ прозвучал сухо, деловито, без эмоциональных всплесков и возгласов ужаса.

– «Буря во чреве» – это выражение гнева, – тихо сказала Кэтлин. – Полемический сборник, бортовой залп по самым разным проявлениям несправедливости. В частности, это выступление против насилия над женщинами. Я давно уже не заказываю эту книгу, а когда она у меня была, не припоминаю, чтобы хоть один экземпляр купил мужчина. И вообще, все мои покупатели-мужчины приходят сюда с подружками. В основном это студенты колледжей: молодые люди от восемнадцати до двадцати пяти. Вряд ли ко мне хоть раз заглядывал мужчина за тридцать. На моей памяти такого не было. Я хозяйка магазина, все дела веду сама, в том числе обслуживаю покупателей. Я…

Ллойд перебил Кэтлин, взмахнув рукой.

– Как насчет почтовых заказов? У вас можно заказать книги по каталогу?

– Нет, у меня нет возможностей для почтовых отправлений. Всю торговлю я веду здесь, в магазине.

– Черт, – пробормотал Ллойд и стукнул кулаком по валику кушетки.

– Мне очень жаль, но послушайте, – вновь заговорила Кэтлин, – у меня много друзей в книжной торговле. Феминистская литература, поэзия и другие книги… Коммивояжеры, мелкие оптовики… Наверняка вы о них даже не вспомнили. Я могу поспрашивать. Проявлю настойчивость. Я хочу помочь.

– Спасибо, – поблагодарил Ллойд. – Мне бы ваша помощь не помешала. – И подавил притворный зевок. – У вас нет кофе? Я с утра не заправлялся.

– Одну минутку. – Кэтлин встала и ушла в заднюю комнату.

Ллойд услышал, как чашки звякают о блюдца, затем до него донесся треск радиоприемника, сменившийся громом какой-то симфонии или концерта. Когда звук усилился, Ллойд попросил:

– Вы не могли бы это выключить? Будьте так добры.

– Ладно, тогда поговорите со мной, – отозвалась она.

Музыка стала стихать и наконец совсем смолкла. Ллойд облегченно вздохнул.

– О чем? О полицейской работе?

Минуту спустя Кэтлин вошла в торговое помещение с подносом, на котором помещались кофейные чашки и тарелочка с печеньем.

– Расскажите о чем-нибудь приятном, – попросила она, сдвигая книги с низенького кофейного столика. – О том, что вам дорого. – И, пристально взглянув на Ллойда, добавила: – Вы очень бледны. Вам нехорошо?

– Нет, я в порядке, – покачал головой Ллойд. – Просто меня раздражает громкий шум, вот я и попросил вас выключить радио.

Кэтлин протянула ему чашку кофе.

– Это был не шум. Это была музыка.

Ллойд пропустил ее слова мимо ушей.

– То, что мне дорого, трудно описать, – признался он. – Я люблю копаться веточных канавах, прикидывать, что можно сделать ради справедливости, а потом выбираюсь к чертям собачьим и иду туда, где тепло и приятно.

Кэтлин глотнула кофе.

– Вы имеете в виду женщин?

– Да. Вас это задевает?

– Нет. С какой стати это должно меня задевать?

– Этот книжный магазин. Ваши стихи. Тысяча девятьсот восемьдесят третий год. Выбирайте любую причину.

– Прежде чем судить обо мне, вам следовало бы почитать мои дневники. Я пишу хорошие стихи, но дневники удаются мне лучше. Вы поймаете убийцу?

– Да. Меня впечатляет ваша реакция на мое появление. Мне хотелось бы прочесть ваши дневники, узнать ваши потаенные мысли. Давно вы начали вести дневник?

Слово «потаенные» не понравилось Кэтлин, она поморщилась, но все же ответила:

– Давно. Еще с тех пор, как сотрудничала с «Клэрион». Это школьная газета. Я училась в школе Маршалла… – Кэтлин умолкла на полуслове и уставилась на него в недоумении. Высокий полисмен расплылся в улыбке и радостно закивал. – В чем дело? – удивилась она.

– Ни в чем. Просто мы ходили в одну и ту же школу. Я все не так о вас подумал, Кэтлин. Я думал, вы девушка с большими деньгами с Восточного побережья. А вы, оказывается, выросли в соседнем дворе в моем старом районе. Позвольте представиться: Ллойд Хопкинс, выпускник школы Маршалла пятьдесят девятого года, полицейский, ирландский протестант по происхождению. А вы – Кэтлин Маккарти, некогда проживавшая в районе Сильверлейк, выпускница школы Маршалла… в каком году?

Теперь и у Кэтлин щеки разрумянились от удовольствия.

– В шестьдесят четвертом, – ответила она. – Боже, как это странно! Помнишь наш двор-ротонду? – Ллойд кивнул. – А мистера Наварьяна с его историями об Армении? – Ллойд снова кивнул. – А миссис Катбертсон и ее чучело пса? Помнишь, она называла его своей музой? – Ллойд захохотал, согнувшись пополам. Кэтлин продолжала, перемежая смех с ностальгическими вздохами: – А «пачукос»[29] против «серфингистов»? А мистер Кромак? Помнишь, он делал надписи на футболках? «Хомяки Кромака». Когда я училась в десятом классе, кто-то привязал дохлую крысу к антенне его машины, а под «дворник» подсунул записку. Там говорилось: «Хомяк-Хромяк укусил Большую Мамочку».

Ллойд закашлялся, поперхнувшись куском печенья.

– Хватит, хватит, прошу тебя, а то я лопну со смеху, – еле выговорил он, давясь от кашля. – Мне не хотелось бы так умереть.

– А как тебе хотелось бы умереть? – шутливо спросила Кэтлин.

Ллойд почувствовал, что, несмотря на веселый тон, вопрос задан с подвохом.

– Я не знаю… – Он отер слезы с лица. – Либо от глубокой старости, либо при романтических обстоятельствах. А тебе?

– Очень старой и мудрой. Чтобы осенняя ясность давно сменилась глубокой зимой, а на устах у меня уже появились слова для потомков.

Ллойд покачал головой:

– Господи, не верю, что все это происходит на самом деле. Где ты жила в Сильверлейке?

– На Михельторене. На Трейси-стрит. А ты?

– На углу Гриффит-парк и Сент-Эльм. Я играл в «Кто не струсит» на Михельторене, когда был мальчишкой. Тогда только вышел на экраны «Бунтовщик без причины»,[30] и мы все с ума посходили. У нас, сопляков, ни прав, ни машин еще не было, приходилось съезжать на санках. К ним крепились такие маленькие резиновые колесики. Летом пятьдесят пятого, если мне память не изменяет, мы взобрались на самую вершину холма над Сансет в половине третьего утра. Надо было скатиться вниз и пересечь Сансет на красный свет. В полтретьего утра движения там было немного: ровно столько, чтобы сделать приключение чуть-чуть рискованным. Я скатывался один раз за ночь лето напролет. Ни разу не струсил, не дал по тормозам. Там был такой ручной тормоз. Но я никогда не отказывался от вызова.

Кэтлин вновь глотнула кофе, обдумывая свой следующий вопрос. Насколько он может быть прямолинейным?

«К черту», – решила она и спросила:

– Что ты пытался доказать?

– Это провокационный вопрос, Кэтлин, – заметил Ллойд.

– Ты сам меня провоцируешь. Но я верю в равенство. Можешь спросить меня о чем угодно, я отвечу.

Ллойд принял предложение с энтузиазмом.

– Я хотел прыгнуть в кроличью нору вслед за кроликом, – сказал он. – Мне хотелось разжечь костер под задницей у всего мира. Хотелось стать крутым парнем, чтобы Джинни Скейкел сделала мне массаж. Мне хотелось вдыхать и выдыхать чистый белый свет. Такой ответ тебя устраивает?

Кэтлин улыбнулась и изобразила ладонями беззвучные аплодисменты.

– Отличный ответ, сержант. А почему ты бросил это дело?

– Двое мальчиков погибли. Они ехали в одних санках. «Паккард» пятьдесят третьего года размазал их по асфальту. Одному оторвало голову. Моя мама попросила меня больше не рисковать. Она говорила, что есть более разумные способы показать свою храбрость, и рассказывала мне истории, чтобы как-то скрасить мое огорчение.

– Огорчение? Значит, тебе хотелось и дальше играть в эту безумную игру?

Ллойд упивался изумлением Кэтлин.

– Конечно, – подтвердил он. – Подростковый романтизм за один день не пропадает. Может, теперь твоя очередь, Кэтлин?

– Пожалуйста.

– Отлично. Ты – романтик?

– Да… В глубине души… я…

– Вот и хорошо, – перебил ее Ллойд. – Давай встретимся завтра вечером?

– Что ты задумал? Ужин?

– Да нет.

– Концерт?

– Очень смешно. Честно говоря, я подумал, что мы могли бы просто пошататься по Лос-Анджелесу. Посмотреть, где еще сохранились романтические местечки.

– Пытаешься ко мне приставать?

– Безусловно, нет. Думаю, нам надо сделать нечто такое, чего ни один из нас раньше не делал. Значит, ни о каких приставаниях речи быть не может. Ты в игре?

Кэтлин взяла протянутую руку Ллойда:

– Я в игре. Здесь в семь?

Ллойд поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Я буду здесь, – пообещал он и поспешно ретировался. Чтобы не нарушать торжественность минуты.

* * *

Ллойд опять не вернулся домой к шести. Дженис готовилась к вечеру, чувствуя неимоверное облегчение. Она радовалась, что Ллойда нет дома и его отсутствие становится все более частым и предсказуемым. Радовалась, что девочки заняты своими делами и подругами и вроде бы совершенно не замечают этого. Она с удовлетворением отметила, что ее собственное отчуждение уже достигло таких пределов, откуда нет возврата. Скоро, очень скоро она сможет сказать своему мужу: «Ты был любовью всей моей жизни, но теперь все кончено. Я не могу до тебя достучаться. Я больше не в силах выносить твое ненормальное поведение. Между нами все кончено».

Одеваясь для вечера танцев, Дженис вспомнила эпизод, давший ей первоначальный толчок к мысли о расставании с мужем. Это случилось две недели назад. Ллойд отсутствовал три дня. Ей физически его не хватало, она тосковала по нему и даже была готова пойти на уступку в отношении его ужасных историй. Она легла спать обнаженной и оставила на столике у кровати зажженную свечу в надежде проснуться от прикосновения его рук к своей груди. А проснувшись, увидела склонившегося над ней Ллойда. Он был обнажен и тихонько раздвигал ей ноги. Дженис задушила в горле крик, когда он вошел в нее, ее глаза в ужасе не могли оторваться от его лица, искаженного чудовищной судорогой. Когда он кончил, его руки и ноги задергались, словно в припадке. Она крепко обняла его и поняла, что наконец-то обрела силы для новой жизни.

Дженис надела брючный костюм из серебристой парчи – он великолепно отразит мелькающие огни в «Первой студии» – и ощутила угрызения совести. Пытаясь заглушить в душе остатки рабской преданности, она стала думать о своем муже жесткими медицинскими терминами.

«Он психически неуравновешенный, одержимый человек. Он не способен измениться. И никогда никого не слушает».

Дженис собрала дочерей и отвезла их в дом Джорджа на Оушен-парк. Его любовник Роб приглядит за ними, пока они будут танцевать с Джорджем всю ночь напролет. Роб расскажет им добрые сказки и приготовит большой вегетарианский пир.

«Первая студия» была запружена публикой по самые стропила – исключительно элегантные мужчины, колышущиеся, как водоросли в морской глубине, то навстречу, то прочь друг от друга. В мигающих огнях, синхронизированных с музыкой, их тела приобрели сверхъестественную гибкость. Дженис и Джордж еще на стоянке, сидя в машине, нюхнули кокаина и представили, как их появление станет торжественным королевским выходом, одним из самых величественных в истории. Они вплывут в зал подобно кинозвездам под вспышки и щелканье фотоаппаратов, под треск кинокамер. Оказавшись на танцплощадке, Дженис – единственная женщина в зале – почувствовала, что ее тело – самое желанное в свете мигающих огней. И это было не похотливое желание, а отчаянная тоска по перевоплощению. Каждому из этих мужчин хотелось переселиться в ее тело – высокое, царственное, загорелое и грациозное. Каждый из них мечтал стать ею.

Поздно ночью, когда она вернулась домой, Ллойд ждал ее в постели. Он был с ней особенно нежен, а она отвечала на его ласки с глубокой печалью. Перед ее мысленным взором проносились разрозненные образы, и Дженис старалась не поддаться любви мужа. Она думала о разных вещах, но ей и в голову не приходило, что всего двумя часами раньше ее муж занимался любовью с другой женщиной. С женщиной, которая называла себя «чем-то вроде предпринимательницы», а когда-то пела невразумительные звукоподражательные куплеты на концертах рок-н-ролла. Дженис не смогла бы поверить, что, занимаясь любовью с этой женщиной, как сейчас с нею, своей женой, Ллойд думал об ирландской девушке из района своего детства.

В этот вечер Кэтлин написала в своем дневнике:

Сегодня я встретила мужчину. Думаю, судьба послала мне его не случайно. Он представляется мне парадоксом. Возможностей столько, что я даже не знаю, как к ним подступиться – так велика его сила. Физически он огромен, невероятно умен и тем не менее готов пройти по жизни, довольствуясь работой полисмена! Я знаю, что он меня хочет (когда мы встретились, я заметила обручальное кольцо. Позже, когда его влечение ко мне уже невозможно было скрыть, я увидела, что он снял кольцо – наивная и трогательная уловка). Мне кажется, у него хищное эго и сокрушительная воля – под стать его размерам и блестящему уму (хотя о последнем он без стеснения говорит сам). И я чувствую – нет, знаю! – что он хочет изменить меня. Он видит во мне родственную душу и стремится проникнуть в нее, чтобы манипулировать мной. Мне придется следить за своими словами и поступками при встрече с ним. Я должна сохранить свою цельность. Надо не только давать, но и брать. Но сокровенные тайники своей души я обязана от него уберечь, мое сердце должно остаться неуязвимым.

Глава 9

Ллойд провел утро в Паркеровском центре: отбыл повинность, чтобы не вызывать нареканий у лейтенанта Гаффани и других вышестоящих офицеров, которые могли бы обратить внимание на его длительное отсутствие. Почти сразу позвонил Датч Пелтц. Он уже начал неофициально наводить справки о старых делах по гомосексуальным нападениям. Засадил двух канцелярских работников обзванивать всех вышедших на пенсию детективов, занимавшихся делами несовершеннолетних, по «закрытому» списку персонала департамента полиции Лос-Анджелеса. Сам Датч собирался опросить работающих на данный момент офицеров по делам несовершеннолетних с двадцатилетним опытом. Он обещал перезвонить, как только у него наберется достаточно информации для оценки и анализа. Кэтлин Маккарти проверяла книжные магазины. Самому Ллойду оставалось лишь идти по «бумажному следу»: перечитывать снова и снова дела о самоубийствах, пока ему не бросится в глаза то, что он упустил или недооценил раньше.

Эта работа заняла два часа. Ему пришлось несколько раз перечитать и переварить тысячи слов, чтобы разглядеть связь. Когда номер 408 появился в одном и том же контексте в двух разных папках, Ллойд так и не понял, зацепка это или случайное совпадение.

Тело Анджелы Стимки было обнаружено ее соседом, помощником шерифа округа Лос-Анджелес Делбертом Хейнсом, жетон номер 408. Другие соседи вызвали помощника шерифа, находившегося не на дежурстве, когда почувствовали запах газа, просачивающийся из квартиры женщины. Через год в тот же самый день офицеры Д. Рейнс, жетон номер 408, и У. Вандерворт, жетон номер 691, были вызваны на место «самоубийства» Лоретты Пауэлл. Рейнс, Хейнс – дурацкая опечатка. Совпадающий номер жетона свидетельствовал, что речь идет об одном и том же помощнике шерифа.

Ллойд перечитал дело о третьем «самоубийстве» в Западном Голливуде. Карла Каслберри, дата смерти – 10 июня 1980 года, мотель «Тропикана» на бульваре Санта-Моника. Отчет об этой смерти подали совершенно другие офицеры, и имена проживающих в мотеле – Дуэйн Таккер, Лоренс Крэйги и Дженет Мандарано – не фигурировали в других делах.

Ллойд снял телефонную трубку и позвонил в подразделение шерифской службы Западного Голливуда. Ему ответил скучающий голос:

– Служба шерифа. Чем я могу вам помочь?

Ллойд заговорил четко, по-военному:

– Говорит сержант Хопкинс, детектив департамента полиции Лос-Анджелеса. У вас служит некий помощник шерифа Хейнс или Рейнс, жетон номер 408?

Скучающий офицер пробормотал в ответ:

– Да, сэр, Большой Уайти Хейнс. Дневной патруль.

– Он сегодня дежурит?

– Да, сэр.

– Отлично. Свяжитесь с ним по рации. Передайте, что я жду его в пиццерии на углу Фаунтин и Ла Сьенега через час. Это неотложное дело. Вам ясно?

– Да, сэр.

– Вот и хорошо. Выполняйте.

Ллойд повесил трубку. Скорее всего это пустой номер, но… все лучше, чем сидеть на месте.

Ллойд пришел в ресторан раньше назначенного срока, заказал кофе и занял кабинку с видом на стоянку, чтобы успеть хорошенько рассмотреть Хейнса до начала беседы.

Пять минут спустя черно-белая машина шерифской службы въехала на стоянку, и помощник шерифа вылез из нее, близоруко щурясь на ярком солнце. Ллойд смерил его взглядом. Высокий, светловолосый, сильное, но уже начавшее расплываться тело. Лет тридцати пяти. Нелепая стрижка, бакенбарды слишком длинные для такого толстого лица. Униформа обтягивает мускулистый торс и обмякший, выпирающий живот, словно сардельку. Ллойд наблюдал, как он надевает авиаторские очки-«консервы» и подтягивает пояс с кобурой. Вряд ли умен, но уличный опыт наверняка имеется. Надо использовать легкий подход.

Помощник шерифа направился прямо к кабинке Ллойда.

– Сержант? – спросил он, протягивая руку.

Ллойд ответил на рукопожатие и указал на стул напротив себя. Он ждал. Ему хотелось, чтобы Хейнс снял свои нелепые очки. Помощник шерифа так и не снял их: сел и принялся нервно ощупывать россыпь прыщей на подбородке.

«К черту, – подумал Ллойд, – никаких легких подходов. Явный наркоман. Сидит на стимуляторах. С ним надо пожестче».

Хейнс заерзал под пристальным взглядом Ллойда.

– Чем я могу вам помочь, сэр? – спросил он.

– Давно служите помощником шерифа, Хейнс?

– Девять лет.

– На участке в Западном Голливуде?

– Восемь лет.

– Живете на Ларрэби?

– Совершенно верно.

– Странно. Западный Голливуд – это отстойник для педиков.

Хейнс поморщился.

– Я считаю, что хороший коп должен жить на своем патрульном участке.

– Я тоже так считаю, – улыбнулся Ллойд. – Как вас называют друзья? Делберт? Дел?

Хейнс попытался улыбнуться и невольно прикусил губу.

– Уайти. А ч-что вы…

– Что я здесь делаю? Сейчас объясню. Ваш участок включает Уэстбурн-драйв?

– Д-да.

– Вы постоянно следуете одним маршрутом, когда патрулируете? Все восемь лет?

– Д-да, конечно. Правда, я какое-то время проработал в отделе нравов. Меня командировали. Но это было недолго. А к чему все эти…

Ллойд стукнул кулаком по столу. Хейнс отшатнулся, поднял обе руки и поправил очки. Мышцы вокруг глаз задергались, в уголке рта начался тик. Ллойд улыбнулся.

– А в наркоконтроле работать приходилось?

Хейнс покраснел и хрипло прошептал: «Нет». На шее у него пульсировала жила.

– Я просто так спросил, – продолжал Ллойд. – Вообще-то я пришел расспросить вас насчет одного жмура. Вы его нашли в семьдесят восьмом. Вскрытые запястья. Женщина на Уэстбурн-драйв. Помните?

Ллойд увидел, как Хейнс облегченно расслабился.

– Да. – Он откинулся на спинку стула. – Мы с напарником получили сигнал с коммутатора: тревожный звонок. Старая кошелка настучала, что у соседки громко играет музыка. Мы нашли эту хорошенькую цыпочку всю в кровище…

Ллойд перебил его:

– А ведь ты нашел еще одну самоубийцу в своем собственном доме, верно, Уайти?

– Точно, – подтвердил Хейнс, – нашел. Отравился газом, пришлось ехать в больницу, проходить детоксикацию. Получил поощрение, мою фотографию в участке выставили на Доске почета.

Откинувшись назад и вытянув ноги под столом, Ллойд сказал:

– Обе эти женщины покончили с собой десятого июня. Тебе не кажется, что это странное совпадение?

– Может, да, а может, и нет, – покачал головой Хейнс. – Я не знаю.

Ллойд засмеялся.

– Я тоже не знаю. Это все, Хейнс. Можешь идти.

* * *

Когда тот ушел, Ллойд выпил кофе и задумался. «Вопиюще глупый коп, сидящий на стимуляторах. В убийствах не замешан, это стопроцентно. Но по уши замешан в мелких грязных делишках. Пришел сюда, как на казнь, а услышав о двух старых смертях, повел себя так, будто его помиловали прямо на гильотине. Даже не поинтересовался, зачем я его вызвал! Как получилось, что он нашел оба тела? Совпадение? Патрулирует этот район и там же живет. Логически это вписывается».

Но инстинктивно он чувствовал, что тут что-то не так. Ллойд взвесил «за» и «против» вторжения со взломом в дневное время. «За» победили. Он поехал к дому номер 1167 по Ларрэби-авеню.

В розовато-лиловом доме царила полная тишина, двери всех десяти квартир были закрыты. На дорожке, ведущей к навесу для автомобилей позади дома, тоже никого не было. Ллойд изучил почтовые ящики. Хейнс жил в квартире пять. Проверив номера на дверях, он нашел свою цель в задней части дома. Москитной сетки нет, никаких кодовых замков, судя по всему, тоже.

Действуя одновременно перочинным ножом с коротким лезвием и кредитной карточкой, Ллойд отжал язычок замка и открыл дверь. Включив свет, оглядел безвкусную обстановку гостиной. Ничего другого он и не ожидал. Дешевый диван и кресла с обивкой из искусственной кожи, пластиковый кофейный столик, жалкий вытоптанный ковер «с глубоким ворсом». На стенах висели плюшевые коврики с пейзажами. На встроенных книжных полках не было книг: только кипа порнографических журналов.

Ллойд прошел в кухню. Затянутый изрезанным линолеумом пол порос плесенью. В раковине гора грязной посуды. На дверцах кухонных шкафов толстый слой жира. В ванной грязи было еще больше: бритвенные принадлежности разбросаны на полке над раковиной, стены и зеркало забрызганы застывшей пеной для бритья, корзина переполнена засаленной униформой.

В спальне Ллойд нашел первые улики, указывающие на другие черты характера хозяина дома, помимо плачевного эстетического вкуса и неряшества. Над неубранной постелью висел на стене застекленный шкаф с полудюжиной ружей, среди них – запрещенный законом двуствольный обрез. Приподняв матрац, он обнаружил автоматический девятимиллиметровый «браунинг» и заржавленный штык-нож с прикрепленной к рукоятке биркой: «Настоящий вьетконговский клинок для казней! Подлинность гарантирована!» В комоде рядом с кроватью Ллойд откопал большой пластиковый пакет, набитый марихуаной, и пузырек декседрина.[31]

Порывшись в платяном шкафу и ничего не найдя, кроме грязной гражданской одежды, Ллойд вернулся в гостиную. Приятно, конечно, что подозрения насчет Хейнса полностью подтвердились, однако больше он ничего не обнаружил. Ничего, способного подсказать ему нечто важное. Выбросив все мысли из головы, он сел на диван и начал методично оглядывать комнату в поисках подсказки для своего воображения. Один раз, второй, третий… от пола до потолка, вдоль стен и снова с самого начала.

На четвертом круге Ллойд заметил несоответствие. На стыке двух стен прямо над диваном в обшивке была неровность, и цвет окраски не совпадал. Он встал на диван и осмотрел это место. Краска размыта, какой-то круглый предмет размером в четверть доллара был вмонтирован в панель и закрашен сверху. Ллойд пригляделся и почувствовал холодок. В круглом предмете наличествовали крошечные отверстия. Никаких сомнений: предмет являлся чувствительным конденсаторным микрофоном. Проведя пальцем по нижнему краю обшивки, Ллойд нащупал проводок. Гостиная прослушивалась.

Поднявшись на цыпочки, он проследил провод по стене до входной двери, вниз по дверному косяку, через просверленный порожек к кусту у крыльца. За пределами здания провод был заделан в розовато-лиловую штукатурку – точно такую же, какая покрывала все здание. Заглянув за куст, Ллойд нашел окончание провода: безобидную на вид металлическую коробочку, прикрепленную к стене почти у самой земли. Он схватил ее обеими руками и рванул что было сил. Крышка открылась со щелчком. Ллойд присел на корточки и оглянулся: нет ли кого на дорожке, ведущей к навесу для машин? Пусто. Он отогнул куст, придерживая металлическую крышку, и взглянул на свою находку.

В коробочке был современный магнитофон. Катушка не вращалась, а значит, человек, установивший подслушивающее устройство, должен включать его вручную. Хотя скорее всего где-то находился включатель, который Уайти Хейнс, не сознавая этого, задействовал сам.

Ллойд взглянул на дверь всего в трех шагах от себя. Она-то и должна была служить включателем.

Он подошел к двери, отпер ее изнутри, снова закрыл и вернулся к магнитофону. Катушки не двигались. Он повторил процедуру, открыв дверь снаружи и снова закрыв. Потом присел возле куста и полюбовался результатами. Загорелся красный светодиод, катушки бесшумно вращались. Уайти Хейнс работал в дневную смену. Тот, кто интересовался его делишками, знал об этом и записывал, что у него творится по вечерам. Об этом свидетельствовал включатель, активизирующийся, когда открывали дверь снаружи.

Забрать магнитофон с собой или устроить засаду у квартиры и дождаться того, кто его установил? Связано ли все это с его делом хоть как-то? Вновь убедившись, что на дорожке нет свидетелей, Ллойд принял решение. Любопытство, всю дорогу щекотавшее ему позвоночник, одержало верх над остальными соображениями. Он перерезал провод перочинным ножом, забрал магнитофон и побежал к своей машине.

Вернувшись в Паркеровский центр, Ллойд натянул хирургические перчатки и осмотрел магнитофон. Точно такой же он видел на семинаре в ФБР, посвященном оборудованию электронной слежки: модель «глубокой тарелки» с четырьмя отдельными двойными катушками, установленными по бокам от самоочищающихся головок. Головки автоматически включались, когда каждая из катушек, рассчитанных на восемь часов записи, доходила до конца. Таким образом, можно было записывать в течение тридцати двух часов, не меняя пленки.

Исследуя внутренность магнитофона, Ллойд увидел, что и первичная катушка, и три дополнительные заряжены пленкой. На первичной использована примерно половина. Это означало, что записей в магнитофоне было всего часа на четыре. Чтобы убедиться в этом, Ллойд проверил отделение для хранения полностью использованных катушек. Там было пусто.

Он снял дополнительные катушки и спрятал их в верхний ящик своего стола. Использованная пленка могла оказаться полным разочарованием. Возможно, на ней нет никакой полезной информации. Что можно узнать за четыре часа? Оставалось надеяться, что подслушивающий хорошо изучил привычки Уайти Хейнса и установил в его квартире некое выключающее устройство, чтобы записывать только определенное количество часов каждый вечер. Раз уж записанной пленки так мало, значит, впереди еще масса времени для засады на того, кто установил подслушивающее устройство, когда он вернется поменять пленку на чистую. Тот, кому хватило ума установить столь сложное электронное прослушивание, вряд ли будет рисковать понапрасну и ограничится лишь строго необходимыми визитами к тайнику.

Ллойд пробежал по коридору к комнате для допросов, расположенной рядом с конференц-залом на шестом этаже, схватил с прожженного сигаретами стола потрепанный катушечный магнитофон и унес его к себе в кабинет.

– Веди себя хорошо, – сказал он, устанавливая записанную пленку на шпиндель. – Чтоб никакой музыки, никакого шума. Просто… веди себя хорошо.

Пленка завертелась, встроенный динамик зашипел. Послышался треск разрядов, затем скрип открываемой двери, басовитое кряхтенье и звук, который Ллойд узнал мгновенно: стук кобуры, сброшенной на стул или кресло. Опять кряхтенье – на этот раз на пару октав выше, чем в первый раз. Ллойд улыбнулся. В квартире Хейнса находились по крайней мере два человека.

Заговорил Хейнс:

– Ты должен давать мне больше прибыли, Птичник. Что ты толкаешь одну коку? Мешай ее с «колесами», которые я получаю от парней из наркоотдела! Повышай цену, найди новых гребаных покупателей, в общем, делай что-нибудь, мать твою! У нас новое начальство, и если я не подкормлю их «капустой», одним своим авторитетом мне не уберечь тебя и твоих дружков-гопников от тюряги. Понял, голубок?

Ответил высокий мужской голос:

– Уайти, ты же обещал не повышать мой взнос! Я даю тебе шесть косых в месяц, плюс пятьдесят процентов дохода от наркоты, плюс откаты. Половина панков на улице работает на тебя! Ты говорил…

Ллойд услышал звонкий шлепок. Наступило молчание, потом вновь послышался голос Хейнса:

– Хватит с меня этого дерьма. Только попробуй еще раз, и я тебе врежу по-настоящему. Слушай, Птичник, без меня ты ничто. Ты стал королем пидоров в «Городе мальчиков», потому что я тебя заставил поднимать тяжести и наращивать мускулы на твоих цыплячьих косточках. Я дал команду «быкам», и они выгнали всех хорошеньких сопляков с твоего газона. Я снабжаю тебя наркотой и «крышую». Поэтому твои дружки ходят, распушив хвост, а ты у них там главный. Пока у меня есть блат в отделе нравов, ты в порядке. У нас новый начальник дневной смены, у него шило в заднице – обожает тасовать кадры. И если я его не подмажу, он запросто может бросить меня куда-нибудь в Комптон, и придется мне лупить по головам негритосов. В отделе нравов тоже два новых хрена, и я понятия не имею, удастся ли мне держать их подальше от твоей тугой попки. Мой взнос – две тонны в месяц, только после этого я могу рассчитывать хоть на один гребаный доллар прибыли. А твой взнос возрастает на двадцать процентов с сегодняшнего дня. Понял, Птичник?

Мужчина с тонким голосом начал заикаться:

– К-как скажешь, Уайти.

Послышался смешок Хейнса, потом он заговорил негромким голосом, полным намеков:

– Я всегда хорошо заботился о тебе. Не суй нос куда не следует, я и дальше буду о тебе заботиться. Просто ты должен меня подкармливать. Давать мне больше. А теперь пошли в спальню. Я тебя подкормлю.

– Я не хочу, Уайти.

– Придется, Птичник. Ты же хочешь, чтобы я о тебе позаботился.

Ллойд услышал удаляющиеся шаги, потом наступила тишина, наполненная чудовищами – мерзкими и жалкими. Тишина тянулась часами. Ее нарушили приглушенные всхлипывания, затем хлопнула дверь, и пленка остановилась.

Крышевание уличных педерастов, откаты полиции нравов, торговля наркотиками и жестокий продажный коп, недостойный носить жетон. Но связано ли все это с серийным убийцей? Кто установил прослушку в квартире Уайти Хейнса и зачем?

Ллойд сделал два кратких телефонных звонка – в отделы внутренних расследований департамента полиции Лос-Анджелеса и шерифской службы. Используя свою репутацию, он сумел получить прямые ответы от начальства обоих отделов. Нет, ни одна из служб не возбуждала следствия против помощника шерифа Делберта Хейнса, жетон номер 408. Встревожившись, Ллойд перебрал в уме список вероятных кандидатов, которые могли бы заинтересоваться делами Уайти Хейнса. Конкуренты по сбыту наркотиков? Конкуренты по крышеванию мужской проституции? Коллега, имеющий на него зуб? Ни один из этих вариантов нельзя было сбрасывать со счетов, но все они казались маловероятными. Может, это как-то связано с гомосексуальными наклонностями убийцы? Вряд ли. Такая гипотеза опрокидывала его теорию о том, что убийца был девственником, а Хейнс не выказал ни малейшей заведомой осведомленности о двух «самоубийствах» десятого июня, где он оказался первым прибывшим на место.

Ллойд отнес магнитофон на третий этаж, в отдел научной экспертизы, и показал своему приятелю, программисту-аналитику, обожавшему подслушивающие устройства. Тот присвистнул, когда Ллойд поставил магнитофон перед ним на стол, и уже протянул было руку.

– Не сейчас, Арти, – остановил его Ллойд. – Я хочу прокатать машинку на скрытые «пальчики».

Арти снова присвистнул, оттолкнулся от стола и в полном восторге закатил глаза к потолку.

– Это великолепно, Ллойд. Бесподобно.

– Расскажи мне о нем, Арти. Ничего не упускай.

Программист улыбнулся и откашлялся.

– Магнитофон «А-фэ-зэ девятьсот девяносто девять» фирмы «Ватанабе». Розничная цена около семи тысяч долларов. Продается только в нескольких лучших магазинах стереотехники. Используется главным образом двумя не связанными друг с другом группами людей: любителями музыки, которым хочется в один прием записать целый рок-фестиваль или длинную оперу, и полицейскими службами, ведущими длительное тайное прослушивание. Возьми любой компонент механизма – это поэма. Лучшее, что можно купить за деньги. Лучшее, что может родить японская технология. Ты видишь перед собой совершеннейший шедевр.

Ллойд похлопал в ладоши:

– Браво. А теперь еще один вопрос. На этой штуке имеются скрытые серийные номера? Короче, техпаспорт? Чтобы установить, когда данный экземпляр был продан.

Арти покачал головой:

– Эта модель попала на рынок в середине семидесятых. Никаких аналогов, серийных номеров нет, как и разнообразия в окраске – только базовый черный цвет. Корпорация «Ватанабе» строго соблюдает традицию. Они не станут менять дизайн этих машинок. И я их понимаю. Невозможно улучшить совершенство.

Ллойд взглянул на магнитофон. Тот был в отличном состоянии – ни единой царапины.

– Дерьмо, – вздохнул Ллойд. – Я надеялся сузить круг возможных покупателей. Слушай, а эта штука числится в спецификации розничных продаж вашего отдела?

– Ясное дело, – подтвердил Арти. – Хочешь, составлю тебе список?

– Да, – кивнул Ллойд. – Прямо сейчас, хорошо? Я пока заберу ее, пусть проверят на «пальчики», и сразу вернусь.

В центральной криминальной лаборатории отдела научной экспертизы дежурил один спец по отпечаткам пальцев. Ллойд передал ему магнитофон со словами:

– Скрытые отпечатки, поиск по всей стране. Я хочу, чтобы ты лично сравнил их с протоколом шестнадцать – двести двадцать два департамента полиции Лос-Анджелеса по делу об убийстве Джулии Линн Нимейер от третьего января восемьдесят третьего года. Частичные отпечатки правого указательного и мизинца. Эти «пальчики» отпечатались в крови. Если усомнишься насчет совпадения, прокатай новые «пальчики» по крови и сравни еще раз. Понял?

Техник кивнул и тут же спросил:

– Думаешь, найдем «пальчики»?

– Сомневаюсь, но надо попробовать. Проверь все самым тщательным образом, это очень важно.

Техник открыл было рот, спеша заверить, что будет рыть носом землю, но Ллойд уже бежал к двери.

– Восемнадцать розничных точек, – объявил Арти, когда Ллойд ворвался к нему в кабинет. – На сегодняшний день.

Тот взял распечатку, спрятал ее в карман и автоматически взглянул на часы, висевшие на стене над головой Арти. Шесть тридцать – слишком поздно, чтобы обзванивать магазины стереотехники. Вспомнив о своем свидании с Кэтлин Маккарти, он сказал:

– Мне надо бежать. Береги себя, Арти. Когда-нибудь я расскажу тебе всю историю.

Кэтлин Маккарти закрыла магазин рано и вернулась в жилую часть дома. Ей хотелось кое-что записать и приготовиться к встрече с высоким полицейским. Рабочий день прошел страшно неудачно. Сплошное разочарование. Ни одной продажи, зато ее осаждали бесчисленные посетительницы. Они не покупали, а только перелистывали книги и жаждали обсудить с ней проблемы феминизма, пока она пыталась по телефону добыть информацию и помочь в розыске психопата, убивающего женщин. Ирония ситуации показалась ей очевидной и в то же время достаточно пошлой. В результате Кэтлин почувствовала себя униженной. Она так долго ненавидела полицию! А теперь помогает полицейским. Она видела в этом свой моральный долг, но заплатила частицей собственного «я». Чтобы хоть как-то успокоиться, Кэтлин пустила в ход логику: «Помогая другим, вступаешь в противоречие с собой. Диалектика. Гордость. Твое непокорное ирландское сердце».

Вся эта риторика нисколько не помогла, и Кэтлин улыбнулась подлинной иронии. Секс. «Ты хочешь этого копа и даже не знаешь, как его зовут».

Она прошла в ванную и разделась перед высоким зеркалом. Крепкое тело. Упругая грудь, хорошие ноги. Приятная худощавость. Высокая красивая женщина. Тридцать шесть, а на вид… Слезы заволокли глаза. Она не поддалась слабости, заставила себя смотреть на свое отражение. Это сработало: слезы высохли, так и не пролившись.

Набросив на плечи халат, Кэтлин прошла в гостиную, соединенную с кабинетом, выложила на стол бумагу, ручку и словарь. Мысли закружились, сменяя друг друга. Отрывочные, бессвязные куски прозы боролись с мечтой о любви. Как всегда, мечта о любви победила. Кэтлин рассеянно, прямо через халат, провела рукой между ног и вдохнула аромат цветов. Цветы всегда появлялись, когда больше всего были ей нужны, когда ее жизнь оказывалась на грани чего-то нового, неизведанного. Они возникали у ее порога в самый нужный момент, словно кто-то подслушивал ее мысли, и неизвестно было, кто их присылает. Растроганная, она гадала, кто бы это мог быть, вглядывалась в лица незнакомых мужчин в поисках признаков духовного родства, сочувствия или некого особого интереса.

Она была уверена, что он высок, умен и наверняка ее ровесник. Восемнадцать лет он присылал ей цветы, а она до сих пор не знала, кто он такой! Знала только одно: он родом из ее старого района, он видел ее по дороге в школу, когда она шла со своей свитой…

Мысли о свите дали Кэтлин зацепку. Она взяла ручку и написала:

Спроси у мертвых, что они поют

И что в словах они от мира прячут.

Я знаю – моя жизнь неспетая, а значит,

Ее мне за удачу не зачтут;

В смятении, под бременем тоски

Ловлю я радостей слепые отголоски;

Как давит нерастраченность виски!

Как зыбка неба светлая полоска!

Кэтлин вздохнула и откинулась на спинку стула. Снова вздохнула, извлекла свой дневник и записала:

Из меня словно сама собой изливается добротная проза. Я подразню себя – просто посижу тихонько и вернусь в настоящее со своего примерно десятитысячного высокогорного плато «хорошей прозы». В последние дни все так странно! Даже качественная, вполне пригодная проза кажется вымученной. Этот дневник (а он скорее всего никогда не будет напечатан) представляется куда более реальным. Похоже, я приближаюсь к периоду полного бездействия. Буду просто сидеть и ждать, пока что-нибудь не произойдет. Когда это случится, я все обдумаю, потом отключусь от действительности и выдам на-гора новую книгу. Именно об этом, как мне кажется, свидетельствует появление полисмена. Ладно, признаю: он привлекателен, от него никуда не деться, но, даже не будь он так неотразим, я дала бы ему шанс. И вот что еще я хотела бы понять: это настроение «Пусть все идет своим чередом» проистекает из жажды духовного обновления или из одиночества, похоти и желания в конце концов расстаться с той ужасной частью моего «я», которая вынуждает отделиться от всего рода человеческого и существовать только в словах? Кто знает? Одиночество подарило мне великолепные слова, но оно же приводит мои отношения с мужчинами к катастрофе. Еще одно – девятимиллионное? – размышление о том, что он представляет собой как личность? Только не сегодня. Сегодня останемся в границах возможного. Что-то я вдруг устала от слов. Надеюсь, у полисмена не слишком «правые» взгляды. Надеюсь, он способен прислушаться к голосу разума.

Кэтлин положила ручку на исписанный лист, удивленная, что мужчина ее мечты за компанию с полисменом вдохновил ее на такие глубокие раздумья. Улыбнувшись непредсказуемости муз, она бросила взгляд на часы: шесть тридцать. Кэтлин вернулась в ванную и встала под душ перед свиданием, думая о том, куда завела бы ее эта первая строфа и что с ней будет, когда в семь часов прозвонит дверной звонок.

Звонок прозвонил ровно в семь. Кэтлин открыла дверь, и Ллойд предстал перед ней в старых вельветовых джинсах и пуловере. Она заметила на его левом бедре обтянутую пуловером кобуру с револьвером и мысленно обругала себя: ее твидовый брючный костюм от Харриса был явно не к месту. Чтобы исправить ошибку, она сказала: «Привет, сержант!» – и, ухватив за выпирающую кобуру, втянула Ллойда через порог. Тот покорно следовал за ней, и она выругала себя второй раз, увидев, как он улыбается.

Ллойд сел на диван, широко раскинув свои длинные руки в неком подобии распятия. Кэтлин стояла перед ним в замешательстве.

– Я обзвонила всех, кого могла, – наконец заговорила она. – Больше дюжины книготорговцев. Ничего. Никто из моих друзей не видел человека, подходящего под твое описание. Ситуация была гротесковая. Я пыталась помочь полиции задержать ненормального убийцу женщин, а меня поминутно отвлекали женщины. Им хотелось обсудить поправку к Конституции о равных правах.

– Спасибо, – поблагодарил Ллойд. – Я в общем-то ничего и не ждал. В настоящий момент я просто выуживаю все, что попадется. Удильщик из убойного отдела, жетон номер одиннадцать – четырнадцать, вышел на работу.

Кэтлин села.

– Ты курируешь ход этого расследования?

– Да нет, – покачал головой Ллойд, – в настоящий момент я один. Мое начальство не даст мне «добро» на полноценное расследование и не позволит привлечь к работе нижестоящих офицеров. Сама мысль о серийном убийце приводит их в ужас. Они боятся за свою карьеру, за престиж департамента. У меня бывали случаи, когда я курировал ход расследования, хотя эту обязанность обычно доверяют лейтенантам и капитанам, но я…

– Но ты настолько хорош, – вставила Кэтлин.

– Нет, я не настолько хорош, – улыбнулся Ллойд, – я лучше.

– Умеешь читать мысли, сержант?

– Зови меня Ллойдом.

– Ладно, пусть будет Ллойд.

– Ответ: иногда.

– Знаешь, о чем я думаю?

Ллойд обнял обтянутые твидом плечи Кэтлин. Она напряглась, но вырываться не стала.

– Могу себе представить, – усмехнулся он. – Как тебе вот это для начала? «Кто этот парень? Может, такой же полоумный правый экстремист, как большинство копов? Может, часами рассказывает анекдоты о ниггерах и обсуждает женские щелки со своими приятелями-полицейскими? Может, ему нравится причинять людям боль? Убивать? Может, он верит в существование заговора негров, коммунистов, евреев и гомосексуалистов с целью захвата мирового господства? Может…»

Кэтлин мягко остановила его, положив руку ему на колено.

– Туше. Стопроцентное попадание по всем пунктам.

Она невольно улыбнулась и медленно убрала руку. Ллойд почувствовал, как кровь начинает пульсировать в одном темпе с обменом репликами.

– Хочешь получить ответы? – спросил он.

– Нет. Ты уже ответил.

– Другие вопросы есть?

– Да. Два. Ты изменяешь жене?

Ллойд засмеялся, полез в карман брюк за обручальным кольцом и надел его на безымянный палец.

– Да.

Лицо Кэтлин было непроницаемо.

– Тебе приходилось убивать?

– Да.

Кэтлин поморщилась:

– Зря я спросила. Большая просьба: давай больше не будем говорить о смерти и серийных убийцах, хорошо? Ты хотел меня куда-то пригласить?

Ллойд кивнул. Когда они вышли и она заперла дверь, он взял ее под руку.

Они бесцельно кружили по городу и в конце концов оказались на опоясанных террасами холмах своего детства. Ллойд неторопливо вел «матадор» без опознавательных знаков по улицам их общего прошлого. Ему хотелось знать, о чем думает Кэтлин.

– Мои родители уже умерли, – заговорила она наконец. – Я поздний ребенок, они оба были уже очень немолоды, когда я родилась, и души во мне не чаяли: знали, что им отпущено со мной лет двадцать, не больше. Отец говорил мне, что переехал в Сильверлейк, потому что холмы напоминали ему о Дублине.

Она взглянула на Ллойда, и тот понял, что ей надоело разыгрывать неприступность и навязывать ему свою волю. Ей хотелось быть кроткой. Он съехал к тротуару на углу Ван-дом и Гиперон в надежде, что великолепный вид заставит ее поделиться сокровенными мыслями, которые помогут ему полюбить ее.

– Ты не против, если мы тут остановимся?

– Нет, не против, – сказала Кэтлин, – мне нравится это место. Когда-то я приходила сюда со своей свитой. В тот день, когда убили президента Кеннеди, мы читали здесь стихи в память о нем.

– С твоей свитой?

– Да, с моей свитой. Это так и называлось: «свита Кэти». В школе у меня была своя маленькая группа последовательниц. Все мы сочиняли стихи, носили юбки из шотландки и кашемировые свитеры. Мы никогда не бегали на свидания, потому что в школе Джона Маршалла не было ни одного мальчика, достойного нас. Мы не ходили на танцы, не позволяли мальчикам нас обнимать: берегли себя для Идеального Жениха. Считали, что он непременно появится на сцене, когда мы станем прославленными поэтессами. Мы были единственными в своем роде. Я была самой умной и самой красивой из них. Меня перевели из церковно-приходской школы, потому что мать-настоятельница ко мне приставала, чтобы я показала ей свою грудь. Я рассказала об этом на занятиях по гигиене и тем самым привлекла под свое крыло нескольких одиноких, увлекающихся чтением девочек. Они сделались моей свитой. Я помогла им найти себя. Они стали личностями благодаря мне. Нас никто не трогал, но следом ходили такие же одинокие, увлекающиеся чтением мальчики. Книжные черви. «Клоуны Кэти» – так их называли, потому что мы не удостаивали их даже разговором. Мы… мы… – Кэтлин всхлипнула и сердито смахнула с плеча руку Ллойда, когда тот робко попытался ее утешить. – Мы… мы… любили друг друга, заботились. Знаю, это звучит смешно, но мы были сильными. Сильными! Сильными…

Ллойд выждал целую минуту, прежде чем спросить:

– Что стало с твоей свитой?

Кэтлин вздохнула, прекрасно понимая, что ответ разочарует не только Ллойда, но и ее саму.

– Они все разбрелись. Нашли себе мальчиков. Решили не ждать Идеального Жениха. Похорошели. И уже не желали становиться знаменитыми поэтессами. Они… Я стала им просто не нужна. Больше не нужна.

– А ты?

– Я умерла. Мое сердце было похоронено, но снова ожило в поисках дешевых удовольствий и новой большой любви. Я переспала со множеством женщин: думала, смогу таким образом найти новую свиту. У меня ничего не вышло. Я переспала со множеством мужчин. Новую свиту я себе точно нашла, но все они были гнусными типами. И я писала, писала, писала, меня публиковали, я купила этот магазин, и вот я здесь.

Ллойд уже качал головой.

– Ну, а на самом деле?.. – начал он.

– На самом деле? – сердито переспросила Кэтлин. – На самом деле я пишу прекрасные стихи, но дневники мне удаются еще лучше. А кто ты такой, чтобы меня допрашивать? И что тебе от меня нужно? Что? Что? Что?..

Ллойд легко и нежно коснулся ее шеи кончиками пальцев.

– И теперь ты живешь в собственной голове. Тебе тридцать с чем-то, и ты до сих пор спрашиваешь себя: твоя жизнь когда-нибудь изменится к лучшему? Скажи «да», Кэтлин, или просто кивни.

Кэтлин кивнула.

– Хорошо, – продолжил Ллойд. – Вот почему я здесь. Я хочу, чтобы тебе стало лучше. Ты мне веришь?

Кэтлин опять кивнула и опустила глаза на стиснутые на коленях руки.

– Хочу задать тебе еще один вопрос, – сказал Ллойд. – На сей раз риторический. Тебе известно, что департамент полиции Лос-Анджелеса обрабатывает шасси всех своих машин без опознавательных знаков особым противоударным защитным составом?

Кэтлин вежливо посмеялась над неожиданным вопросом и ответила:

– Нет.

Ллойд протянул руку и пристегнул ее ремнем безопасности. Она по-прежнему ничего не понимала. Тогда он демонически заломил бровь и подмигнул ей:

– Держись.

Он повернул ключ зажигания, дернул на себя ручной тормоз, включил первую передачу и одновременно вдавил педаль газа в пол. Машина рванулась вперед, почти встав на дыбы, и оторвалась от земли. Кэтлин закричала. Ллойд выждал, пока «матадор» не набрал инерцию падения, и несколько раз мягко надавил на педаль акселератора. Задние колеса коснулись дороги, и машину тряхнуло. Кэтлин снова пронзительно вскрикнула. Ллойд почувствовал, как сила притяжения борется с мощностью двигателя и побеждает.

Когда капот «матадора» начал опускаться, он снова нажал на педаль газа, и автомобиль полетел вперед.

На перекрестке Ллойд ударил по тормозам. Машину занесло, она пошла, виляя и яростно скрежеща шинами. Их неудержимо влекло на вереницу деревьев, вытянувшихся вдоль дороги. Только теперь передние колеса окончательно опустились на дорожное полотно. Ллойда и Кэтлин подбросило на сиденьях, словно тряпичные куклы. Обливаясь нервным потом, Ллойд опустил стекло и увидел кучку мексиканских подростков. Они бешено аплодировали ему, топали и салютовали пивными бутылками.

Он послал им воздушный поцелуй и повернулся к Кэтлин. Она плакала. Он и сам не знал, от страха или облегчения. Ллойд отстегнул ремень безопасности и обнял ее – дал поплакать, и слезы постепенно перешли в смех. Когда Кэтлин наконец подняла голову с его груди, Ллойд увидел лицо счастливого ребенка. Он поцеловал это лицо с такой же нежностью, с какой целовал своих дочерей.

– Вот она, городская романтика, – вздохнула Кэтлин. – Господи! И что теперь?

Ллойд прикинул шансы.

– Не знаю. Но давай останемся на колесах, хорошо?

– А ты будешь соблюдать правила дорожного движения?

– Честное слово скаута, – пообещал Ллойд и завел машину.

Он опять злодейски зашевелил бровями. Кэтлин смеялась до слез, умоляя его перестать. Подростки снова зааплодировали ему, когда он отъехал от тротуара.

Они медленно катили по Сансет, главной артерии района, и Ллойд рассказывал Кэтлин о бессмертных местах своего детства.

– Вот «Подержанные машины Майрона». Майрон был гениальным химиком, но пошел по дурной дорожке. Он преподавал в Университете южной Калифорнии, подсел на героин, и его выперли. Он составил едкий раствор, съедавший серийные номера с моторов. Угонял машины сотнями, опускал блоки движков в чан со своим раствором и стал королем торговли подержанными машинами в Сильверлейке. Он был неплохим парнем. Болел за футбольную команду школы Маршалла и всем ведущим игрокам одалживал машины на свидание. Но однажды нанюхался до полного одурения и свалился в свой чан. Раствор съел ему обе ноги по колено. Теперь он калека и самый большой мизантроп из всех, кого я когда-либо видел.

Кэтлин решила внести свой вклад в путешествие по прошлому и указала на магазинчик на другой стороне улицы, мимо которого они проезжали:

– Аптека Кэткарта. Я воровала там писчую бумагу для своей свиты – надушенную почтовую бумагу розового цвета. Однажды старый Кэткарт меня застукал. Схватил и начал рыться в сумке. Нашел мои стихи, написанные на этой самой бумаге. Он держал меня и читал стихи вслух. Все слушали, все посетители аптеки. Это были очень личные стихи. Я чуть со стыда не сгорела.

Ллойд почувствовал, как печаль заполняет их вечер. На бульваре Сансет было слишком шумно, слишком светло от неоновой рекламы. Не говоря ни слова, он повернул на север, к Эхо-парку, и двинулся мимо водохранилища Сильверлейк. Остановившись в тени электростанции, он обернулся к Кэтлин, молчаливо спрашивая ее одобрения.

– Да, – кивнула она, – прекрасное место.

Они неторопливо взбирались по холму, взявшись за руки. Комья грязи расплющивались у них под ногами, дважды Ллойду приходилось подтягивать Кэтлин. Добравшись до вершины, они сели прямо на землю, не обращая внимания на одежду, и прислонились к проволочной изгороди, окружавшей электростанцию. Ллойд почувствовал, как Кэтлин отстраняется от него, стараясь удержаться от слез. Чтобы заделать образовавшуюся брешь, он сказал:

– Ты мне нравишься, Кэтлин.

– Ты мне тоже нравишься. И мне хорошо здесь.

– Здесь тихо.

– А ты любишь тишину и терпеть не можешь музыки. А что думает твоя жена? Ей известно, где ты сейчас находишься?

– Я не знаю. В последнее время она по вечерам танцует со своим приятелем геем. Он – ее сестра по духу. Они нюхают кокаин и ходят в гей-клубы на диско. Она тоже любит музыку.

– И тебя это не смущает? – спросила Кэтлин.

– Ну… скорее, я этого не понимаю. Могу понять, почему люди грабят банки, воруют, становятся наркоманами или сексуальными маньяками. Почему они становятся полицейскими, поэтами и убийцами. Но не понимаю, зачем людям бегать по диско-клубам и слушать музыку. Я понимаю тебя и твою свиту, понимаю, зачем ты спала со всеми этими лесбиянками и гнусными типами. Понимаю невинных маленьких детей и их любовь, понимаю, как их травмирует жестокость этого мира. Но я не понимаю, как они могут отказаться от борьбы с этим миром. Я рассказываю своим дочерям истории, чтобы они боролись. Моя младшая – Пенни – просто гений. Она боец. Насчет двух старших я не уверен. Дженис, моя жена, не боец. Мне кажется, она никогда не была невинной. Родилась сильной и уравновешенной. Такой и осталась. Я думаю… Мне кажется, может быть, именно поэтому я на ней и женился. Мне кажется… Нет, я точно знаю, что у меня больше не было невинности, и я сомневался, смогу ли бороться. А потом понял, что смогу, но за это пришлось заплатить огромную цену. Я испугался этой цены и женился на Дженис.

В темноте голос Ллойда обрел почти бестелесное монотонное звучание. У Кэтлин мелькнула мысль, что кто-то другой говорит его устами и пытается достучаться до нее. В его удивительном признании было столько намеков, столько загадок… Они ошеломили ее. Ей запомнились два слова: «убийцы» и «цена». Стремясь уловить суть, Кэтлин заметила:

– Итак, ты стал полицейским, доказывая свои бойцовские качества, а потом убивал по долгу службы и понял, что это так и есть.

Ллойд покачал головой:

– Нет, сначала я убил человека… очень плохого, очень злого человека. Потом стал полицейским и женился на Дженис. Иногда я забываю, что было сначала, а что потом… Иногда… не очень часто… когда пытаюсь вспомнить прошлое, я слышу шум… музыку… ужасный шум… и больше не могу вспоминать.

Кэтлин показалось, будто он балансирует на грани и вот-вот потеряет контроль над собой. Она поняла, что сумела добраться до самой его сердцевины, и промолвила:

– Я хочу рассказать тебе историю. Это настоящая романтическая история.

Ллойд положил голову ей на колени.

– Рассказывай.

– Хорошо. Жила была тихая, увлекающаяся чтением девочка. Она хорошо училась и писала стихи. Она не верила в Бога, в своих родителей, в других девочек, ходивших за ней по пятам. Но изо всех сил старалась поверить в себя. Поначалу это было не так уж и трудно. Но время шло, последовательницы бросили ее, и она осталась одна. Но был на свете человек, который любил ее. Какой-то нежный, любящий мужчина посылал ей цветы. В первый раз он прислал вместе с цветами стихи без подписи. Очень печальное стихотворение. Во второй раз пришли только цветы. Много лет безымянный возлюбленный посылал ей букеты. Больше восемнадцати. И каждый раз они приходили, когда одинокая девочка больше всего в них нуждалась. Девочка выросла, стала женщиной, стала хорошим поэтом, хотя дневники удавались ей лучше, и все эти годы хранила под стеклом засушенные цветы. Она много думала о своем тайном поклоннике, но ни разу не попыталась узнать, кто он такой. Она принимала близко к сердцу его анонимные дары и решила, что ответит ему взаимностью: не опубликует свои дневники при жизни. Так она и жила: писала стихи, вела дневник и слушала музыку. После такой истории хочется поверить в Бога, правда, Ллойд?

Ллойд поднял голову с уютного твидового ложа и покачал ею, чтобы лучше сосредоточиться на печальной истории. Потом поднялся на ноги и помог подняться Кэтлин.

– Мне кажется, твой безымянный возлюбленный тоже боец, но только очень странный, – сказал он. – И еще мне кажется, он хочет завладеть тобой, а не вдохновлять тебя. По-моему, он не знает, какая ты сильная. Идем, я отвезу тебя домой.

Они стояли обнявшись в дверях книжного магазина, служившего Кэтлин домом. Когда она подняла голову, Ллойд решил, что надо ее поцеловать. Но Кэтлин мягко оттолкнула его:

– Нет, не сейчас. Прошу тебя, давай не будем спешить, Ллойд.

– Ладно.

– Просто все случилось неожиданно. Ты такой особенный, на других не похожий… Это просто…

– Ты тоже особенная.

– Знаю, но я понятия не имею, кто ты такой, что собой представляешь, где и как живешь. Мне нужны подробности. Мелочи, понимаешь? Ты понимаешь?

Ллойд задумался над ее словами.

– Думаю, да. Слушай, хочешь завтра пойти на званый ужин? Полицейские со своими женами. Тебе, наверно, будет скучно, зато познавательно.

Кэтлин улыбнулась. Его предложение означало полную капитуляцию. Он сам готов был поскучать, лишь бы доставить ей удовольствие.

– Да. Приезжай к семи.

Она отступила в затемненную гостиную и закрыла за собой дверь. Услышав удаляющиеся шаги Ллойда, Кэтлин включила свет и достала дневник. В уме шевелились разные глубокомысленные изречения.

– К черту, – пробормотала она и записала:

Он способен измениться, стать другим. Я буду его музыкой.

Ллойд поехал домой. Остановил «матадор» на подъездной дорожке и обнаружил, что машины Дженис на месте нет, а весь дом ярко светится огнями. Он отпер дверь и вошел. Записка сразу бросилась ему в глаза.

Дорогой Ллойд!

Это прощание, во всяком случае, на время. Мы с девочками в Сан-Франциско, остановимся у одного из друзей Джорджа. Так будет лучше, я уверена, потому что мы с тобой уже очень давно перестали понимать друг друга, у нас совершенно разные ценности. Твое обращение с девочками стало последней каплей. Почти с самого начала, с тех пор как мы поженились, я знала, что ты страдаешь каким-то скрытым патологическим отклонением, хотя умело его скрывал. Но я не позволю тебе заражать своей патологией девочек. Я этого не потерплю. Твои истории разрушительны, как раковое заболевание. Они не должны затронуть Энн, Кэролайн и Пенни. Кстати, о девочках. Я собираюсь записать их в школу Монтессори[32] в Сан-Франциско. Они будут звонить тебе не реже раза в неделю, я за этим прослежу. Приятель Джорджа Роб позаботится о магазине в мое отсутствие. Дай мне несколько месяцев – я решу, нужен ли мне развод. Я тебя очень люблю, но жить с тобой не могу. Не скажу тебе, где мы живем в Сан-Франциско, пока не удостоверюсь, что ты успокоился и не предпримешь чего-нибудь необдуманного. Когда устроюсь, позвоню. А пока будь здоров и ни о чем не беспокойся.

Дженис.

Ллойд положил записку на стол и прошелся по опустевшему дому. Все женские вещи отсутствовали. В комнатах девочек было пусто, в спальне, которую он делил с Дженис, остались только принадлежащие ему вещи, включая темно-синий кашемировый плед, сплетенный Пенни на его тридцать седьмой день рождения.

Ллойд набросил плед на плечи и вышел из дома. Он запрокинул голову к небу в надежде на разрушительный грозовой ураган. Когда до него дошло, что громы и молнии не подчиняются его воле, он рухнул на колени и зарыдал.

Глава 10

Увидев, что металлическая коробка пуста, поэт пронзительно закричал. Раковые клетки материализовались ниоткуда, они сыпались на него с неба, впивались в глаза, валили на холодный асфальт. Он обхватил руками голову и свернулся, как эмбрион, прячась от крошечных канцерогенов, готовых вгрызться ему в горло, и начал раскачиваться взад-вперед, пока все ощущения не притупились. Тело затекло, потом онемело. Почувствовав удушье, он выдохнул, и перед глазами вновь возникла знакомая Ларрэби-авеню. В воздухе не было раковых клеток. Его прекрасного магнитофона тоже не было, но офицер Свинья все еще спал в своей квартире, и раннее утро на Ларрэби-авеню было спокойным. Никаких полицейских машин и других подозрительных автомобилей, никаких фигур в плащах, прикрывающихся газетой. Он сменил пленку двое суток назад, значит, магнитофон скорее всего обнаружили, когда катушки были еще пусты или шла запись, или имелся минимум записанного материала. Если бы ему так безумно не хотелось себя потрогать, он не стал бы рисковать и забирать пленку так рано, но ему нужен был стимул офицера Свиньи и его прихвостня. Они занимались этим на диване. Тем самым, о чем Джулия писала в своей греховной рукопи…

Он не смог закончить мысль, она была слишком постыдной.

Поэт поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Никто его не видел. Он укусил себя за руку. Показалась кровь – красная, здоровая на вид. Он открыл рот, собираясь заговорить. Ему хотелось проверить, не разъели ли раковые клетки его голосовые связки. Изо рта вырвались слова: «Все в порядке». Он повторил эту фразу несколько раз, с новым, все более трепетным выражением. Наконец выкрикнул ее во весь голос и побежал к своей машине.

Полчаса спустя он забрался на крышу книжного магазина, держа в кармане ветровки автоматический пистолет тридцать второго калибра с глушителем, и с улыбкой убедился, что его «Санио-6000» все еще спрятан под несколькими слоями теплоизоляции какой-то трубы, замазанными сверху варом. Он выхватил две записанные катушки из отсека хранения. Порядок. Порядок. Порядок. Порядок. Он без конца повторял это слово, твердил как заклинание по дороге домой, шептал, насаживая первую катушку на шпиндель старого магнитофона у себя в гостиной. И сел слушать, переводя взгляд с розовых ветвей на фотографии, прикрепленные к стене.

Вот щелчок: это включился свет на крыльце, и вместе с ним включилась запись. Его первая возлюбленная что-то тихо пробормотала. Он не расслышал. Потом наступила глубокая тишина. Он улыбнулся и потрогал свои бедра. Она что-то писала.

Тишина затягивалась. Прошел час. Два. Три. Четыре. Потом послышался зевок. Опять щелкнул выключатель.

Он встал, потянулся и сменил катушку. Опять включился свет на крыльце. Его любимая пунктуальна – 6.55. Точна, как часы.

Он сел, не зная, что предпринять: то ли помочь себе взорваться, пока на пленке слышны ее шаги, то ли подождать. Вдруг его возлюбленная заговорит вслух сама с собой? Потом прозвенел дверной звонок. Ее голос: «Привет, сержант». Звук шагов. Опять ее голос: «Я обзвонила всех, кого могла. Больше дюжины книготорговцев. Ничего. Никто из моих друзей не видел человека, подходящего под твое описание. Ситуация была гротесковая. Я пыталась помочь полиции задержать ненормального убийцу женщин, а меня поминутно отвлекали женщины. Им хотелось…»

При этих словах он задрожал. Тело стало холодным, как лед, потом его бросило в жар. Он нажал на кнопку «Стоп» и упал на колени, царапая себе лицо до крови, скуля: «Порядок, порядок, порядок…» Он подполз к окну и выглянул. По Альварадо шел парад. Он черпал надежду в каждом видимом свидетельстве обыденности: в шуме уличного движения, в мексиканских женщинах с детьми, в наркоманах, тусующихся у лотка с буррито в ожидании толкача. Он снова начал было повторять: «Порядок, порядок…» – но задумался и добавил: «Может быть». Это «может быть» росло у него в голове, пока он не завопил во весь голос.

Он бросился обратно к магнитофону. Нажал кнопку воспроизведения. Его первая возлюбленная говорила, что ее отвлекали женщины. Потом послышался мужской голос: «Спасибо. Я в общем-то ничего и не ждал. В настоящий момент я просто выуживаю все, что попадется. Удильщик из убойного отдела, жетон номер одиннадцать – четырнадцать, вышел на работу».

Он заставил себя дослушать до конца, сжимая обеими руками гениталии, чтобы не закричать. Чудовищный разговор продолжался, слова звучали и заставляли его стискивать руки все сильнее. «Сама мысль о серийном убийце приводит их в ужас… У меня бывали случаи, когда я курировал ход расследования… Зови меня Ллойдом».

Когда дверь хлопнула и наступила благословенная тишина, поэт разжал руки. Он чувствовал, как по ляжкам стекает кровь, и вспоминал о школе, о поэзии, о своей священной цели. Продвинутый одиннадцатый класс миссис Катбертсон по английской литературе. Логические ошибки: post hoc, propter ergo hoc – «После этого, следовательно, вследствие этого». Если вам известно о преступлении, это еще не значит, что вам известен его исполнитель. Полиция не ломится к нему в дверь. «Ллойд». «Удильщик из убойного отдела, жетон номер одиннадцать – четырнадцать» понятия не имел о том, что дом его первой возлюбленной прослушивается. Возможно, он абсолютно не причастен к краже его второго магнитофона. «Ллойд» вышел со своей «удочкой» в воды, кишащие акулами. Если этот «Ллойд» сумеет к нему подобраться, он съест полисмена живьем. Вывод: они понятия не имеют, кто он такой. Дела идут своим чередом.

Сегодня вечером он обручится со своей двадцать третьей возлюбленной. На этот раз ухаживание было торопливым и кратким. Никаких «может быть». Чистое «да», оправданное его пленкой с медитацией и всеми его возлюбленными, начиная с Джейн Вильгельм. Да. Да. Поэт подошел к окну и выкрикнул это слово всему миру.

Глава 11

Бессонная ночь, проведенная в пустом доме, стала предвестницей дня, полного горьких разочарований на работе. Каждый отрицательный ответ резал Ллойда как ножом. Все, что было в его жизни доброго, кроткого, смягчающего страсти, отняли. Дженис уехала и забрала девочек. Пока гениальный убийца не будет пойман, он не в силах вернуть их назад.

День клонился к вечеру. Ллойд перебирал свои тающие на глазах возможности, спрашивая себя, что же ему делать, если все они кончатся и у него ничего не останется, кроме ума и воли.

Ему потребовалось шесть часов, чтобы обзвонить восемнадцать магазинов, торгующих стереосистемами, и составить список из пятидесяти пяти человек, купивших магнитофон «АФЗ-999» фирмы «Ватанабе» за последние восемь лет. Двадцать восемь покупателей оказались женщинами. Остался тридцать один подозреваемый мужчина. Ллойд по опыту знал, что телефонные опросы ничего не дают. Тут нужны обученные детективы, чтобы оценить покупателей при личной встрече и определить их причастность или непричастность по реакции на вопросы. А если магнитофон куплен за пределами округа Лос-Анджелес… А если все это «дело Хейнса» вообще не имеет отношения к убийствам? А чтобы провести опрос, ему понадобится помощь опытных детективов… И если Датч откажет ему сегодня на вечеринке…

Отрицательная информация продолжала сыпаться на него вперемежку с воспоминаниями о Пенни и ее лоскутных одеялах, о Кэролайн и Энн, слушающих его истории с восторженным визгом. Датч сдержал слово – опросил всех детективов со стажем по делам несовершеннолетних, а также пенсионеров, но ничего положительного не узнал. А в картотеке уголовных кличек прозвище «Птичник» числилось только за несколькими чернокожими из гетто. Все без толку. Высокий мужской голос в квартире Уайти Хейнса, несомненно, принадлежал белому.

Но самую острую досаду вызывало у него отсутствие сведений об отпечатках пальцев на магнитофоне. Ллойд несколько раз заглядывал в лабораторию, разыскивая специалиста, которому доверил магнитофон, позвонил домой, где ему сообщили, что лаборант уехал к отцу, перенесшему инфаркт, в Сан-Бернардино, взяв магнитофон с собой, чтобы снять отпечатки и провести проверку на оборудовании тамошней шерифской службы.

– Он сказал, что вы просили его заняться проверкой лично, сержант, – объяснила Ллойду жена лаборанта. – Утром он позвонит из Сан-Бернардино и доложит результаты.

Ллойд повесил трубку, проклиная людей, все понимающих буквально, и собственную привычку командовать.

Оставались две последние возможности: самолично опрашивать тридцать одного покупателя магнитофонов или принять пару таблеток бензедрина, устроить засаду у квартиры Уайти Хейнса и ждать, пока не пожалует тот, кто установил прослушку. Тактика отчаяния – единственная оставшаяся ему дорога.

Ллойд взял машину и поехал на запад, к книжному магазину Кэтлин Маккарти. Съехав со скоростного шоссе, он почувствовал, что смертельно устал и проголодался. Ему хотелось женщины. Он направил свой «матадор» на север, к Голливудским холмам, туда, где жила Джоани Пратт. Они будут любить друг друга, поговорят, и, может быть, тело Джоани избавит его от ощущения конца света, подступающего со всех сторон.

Джоани бросилась на шею Ллойду, когда он вошел в открытую входную дверь, с возгласом:

– Добро пожаловать, сержант! Чего желаете? Любви? Если так, спальня – первая дверь направо.

Ллойд засмеялся. Любвеобильное сердце Джоани могло вместить всю его нежность.

– Показывай дорогу, – сказал он.

Когда они налюбились, наигрались и полюбовались закатом с балкона спальни, Ллойд рассказал Джоани, что жена и дети покинули его и теперь он остался один на один с убийцей.

– Я решил дать этому делу еще два дня, – объяснил он, – а потом выйду на публику. Выдам все, что у меня есть, Седьмому каналу и спущу свою карьеру в сортир. Меня осенило, пока мы лежали в постели. Если мои нынешние версии ни к чему не приведут, я наделаю такого публичного шуму, что каждому гребаному полицейскому участку округа Лос-Анджелес просто придется бросить все силы на поимку этого зверя. Если я правильно понимаю, публичный скандал вынудит его предпринять что-нибудь скоропалительное и полностью открыться. Думаю, у него чудовищное самомнение. Он прямо-таки жаждет общественного признания. И когда выкрикнет на весь мир: «Вот он я!» – я буду на месте и возьму его.

Джоани поежилась. Потом ободряющим жестом положила руку ему на плечо.

– Ты его достанешь, сержант. Ты еще врежешь ему по самому больному месту.

Ллойд улыбнулся, представив себе это воочию.

– У меня почти не осталось выбора. И, знаешь, мне это нравится, – признался он и, вспомнив Кэтлин, добавил: – Мне надо идти.

– Горячее свидание? – спросила Джоани.

– О да. С поэтессой.

– Сделаешь мне одолжение перед уходом?

– Все, что хочешь.

– Я хочу, чтобы мы снялись вместе на счастье.

– А кто же будет снимать?

– Я сама. У меня «Полароид» с десятисекундной задержкой. Давай вставай.

– Но я же голый, Джоани!

– Как и я. Вставай.

Джоани ушла в гостиную и вернулась с фотоаппаратом на треноге. Она нажала на какие-то кнопки и подбежала к Ллойду. Он обнял ее за талию и, краснея, почувствовал, что у него встает. Сработала вспышка. Джоани отсчитала положенное количество секунд и вытащила фото из камеры. Снимок вышел идеально: Ллойд и Джоани голышом, она с плотоядной улыбочкой, он весь красный, смущенный, с эрекцией. Ллойд взглянул на фотографию, и его захлестнул безудержный прилив нежности. Он обхватил лицо Джоани ладонями и сказал:

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, сержант. А теперь одевайся. У меня тоже сегодня горячее свидание, и я уже опаздываю.

Кэтлин провела весь день в подготовке к вечеру. Она долго бродила по женским отделам «Брукс бразерс» и «Бошар-Даути» в поисках романтического одеяния, которое красноречиво расскажет о ее прошлом и подчеркнет нынешнюю прелесть. Это заняло несколько часов, но она нашла то, что хотела: розовую блузку на пуговичках с отложным воротничком из оксфордской рогожки, короткие синие носочки и мокасины с кисточками из кордовской кожи, синий свитер с вырезом лодочкой и – ударный штрих! – плиссированную юбку до колена из красной «шотландки».

В душе боролись противоречивые чувства: удовлетворение и нетерпеливое предвкушение. Кэтлин вернулась домой. Ей предстояло убить четыре часа, и она решила расслабиться, а для этого лучше всего покурить травки и послушать музыку. Поскольку предполагалось, что в этот вечер она будет мятежно противостоять сборищу чопорных полицейских и их жен, Кэтлин тщательно выбрала и поставила на проигрыватель пластинку с попурри из эпохи шестидесятых, надела халат, закурила косячок и села слушать. Сегодня она преподаст урок большому полисмену. Очарует его своими стихами, прочтет лучшие отрывки из дневника и, быть может, позволит ему поцеловать грудь.

«Колумбийское золото» постепенно овладевало ею, ив голове у Кэтлин родилась новая фантазия. Она вообразила, что Ллойд и есть ее безымянный возлюбленный. Это он посылал ей цветы все эти годы. Но только страшный импульс – поиск серийного убийцы – подтолкнул его к личной встрече. Знакомство при обычных обстоятельствах оказалось бы слишком прозаичным для его романтической натуры. Начало его любви положил, конечно, Сильверлейк: они ведь выросли всего в шести кварталах друг от друга.

Кэтлин почувствовала, как уходит опьянение и вместе с ним тает и разлетается на мелкие кусочки фантазия. Чтобы удержать ее, она выкурила свой последний косячок. Минута – и фантазия вернулась. Кэтлин покачивалась, слившись с музыкой, Ллойд стоял перед ней обнаженный и признавался, что любит ее вот уже двадцать лет. Он задыхался от желания овладеть ею. С царственной щедростью Кэтлин согласилась, глядя, как он становится все больше, все тверже, и вот наконец он, она и бас-гитара «Джефферсон эйрплейн»[33] взорвались одновременно. Она выдернула руку, зажатую между ног, машинально взглянула на часы и увидела, что уже без десяти семь.

Кэтлин бросилась в ванную и, встав под душ, принялась переключать воду с холодной на горячую и обратно, пока не почувствовала, как постепенно, с трудом, возвращается ее трезвое «я». Потом оделась и полюбовалась на себя в зеркало. Она была бесподобна и с удовольствием отметила, что, нарядившись в столь ностальгический костюм, не испытывает ни малейших угрызений совести.

Звонок прозвенел ровно в семь. Кэтлин выключила проигрыватель и распахнула дверь. Стоящий на пороге Ллойд показался ей огромным и в то же время элегантным. Она вспомнила о своей фантазии.

– Господи, да ты накурилась! – заметил он с улыбкой.

Она виновато улыбнулась в ответ:

– Прости. Нелепые фантазии. Тебе нравится мой наряд?

– Ты прекрасна, – ответил он. – Тебе к лицу традиционная одежда. Я не знал, что ты куришь травку. Идем, нам пора.

Датч Пелтц и его жена Эстелла жили в Глендейле, в доме, выстроенном в стиле ранчо, примыкающем к полю для гольфа. Ллойд и Кэтлин подъехали к нему в напряженном молчании. Ллойд думал об убийце и тактике отчаяния, Кэтлин – о том, как восстановить равновесие, которое она утеряла, появившись перед ним обкуренной.

Датч встретил их в дверях. Он поклонился Кэтлин, и Ллойд представил их друг другу:

– Датч Пелтц, Кэтлин Маккарти.

Датч пожал ей руку.

– Очень приятно, мисс Маккарти.

Кэтлин в ответ шутливо поклонилась.

– Следует ли мне именовать вас по званию, мистер Пелтц?

– Прошу вас, зовите меня просто Артуром, а еще лучше Датчем, как все мои друзья. – Повернувшись к Ллойду, он добавил: – Погуляй пока, малыш, а я покажу Кэтлин дом. Мы с тобой потом потолкуем.

Почувствовав раздражение в его голосе, Ллойд сказал:

– Нам надо потолковать как можно скорее. Пойду что-нибудь выпью. Кэтлин, если Датч начнет занудствовать, попроси показать фокус с башмаком.

Кэтлин взглянула на ноги Датча. Тот был в деловом костюме, однако на ногах у него красовались тяжелые черные башмаки парашютиста-десантника на толстой подошве. Датч засмеялся и стукнул по полу каблуком правого башмака. Из каблука сбоку выскочило обоюдоострое лезвие стилета.

– Моя торговая марка. Я был десантником в Корее, – пояснил он, подтолкнул лезвие другой ногой, и оно спряталось в гнездо.

Кэтлин заставила себя улыбнуться:

– Настоящий мачо.

– Туше, – усмехнулся Датч. – Идемте, я покажу вам дом.

Датч увел ее в столовую, где женщины, смеясь и обсуждая вечеринку, уже выставляли на стол салаты, копчености, дымящееся мясо на блюде. Ллойд проводил их взглядом, направился в гостиную и присвистнул, увидев, что там шагу ступить негде от высокого начальства. Тут были девять начальников участков, пять инспекторов и четыре заместителя начальника полиции. Офицером самого низшего ранга в комнате оказался лейтенант Фред Гаффани, стоявший у камина с двумя инспекторами. У всех троих были булавки для галстука с крестом и флагом. Гаффани встретился взглядом с Ллойдом, но тут же отвернулся. Оба инспектора последовали его примеру. Они буквально отшатнулись, когда Ллойд взглянул им в глаза. Что-то было не так.

Ллойд нашел Датча на кухне. Тот развлекал Кэтлин и заместителя начальника полиции одним из своих фирменных анекдотов на негритянском диалекте. Когда заместитель начальника полиции отошел, смеясь и покачивая головой, Ллойд спросил:

– Что ты от меня скрываешь, Датч? Что происходит? Я за всю свою карьеру ни разу не видел столько начальства в одном месте.

Датч сглотнул.

– Я сдал экзамен на майора и прошел. Я тебе не говорил, потому что… – Он кивнул на Кэтлин.

– Нет, – покачал головой Ллойд, – она останется. Почему ты мне не сказал, Датч?

– Тебе не захочется, чтобы Кэтлин это услышала, – предупредил Датч.

– Мне плевать. Говори, черт бы тебя побрал!

– Я тебе не сказал, потому что теперь, когда я стану начальником, ты завалишь меня просьбами об услугах, – бросил Датч ему в лицо. – Я собирался тебе сообщить, когда сдам экзамен и получу назначение. А потом со мной связался Фред Гаффани. Сказал, что меня прочат на место начальника внутренних расследований, когда инспектор Эйслер уйдет в отставку. Гаффани метит в капитаны, он в списке. Почти наверняка станет моим помощником. Потом ты устроил ему скандал, мне пришлось за тебя заступиться, я потерял немалую долю престижа, но все уладил. Старик Датч всегда заботится о своем необузданном гениальном друге. Но все меняется, Ллойд. Департамент подвергается нападкам прессы. Перестрелки с черными, полицейская жестокость, два копа, арестованных за хранение кокаина. Грядет реорганизация. В отделе внутренних расследований полно неофитов, обретших Бога. Шеф намерен разобраться с офицерами, которые вступают во внебрачные связи, спят со шлюхами, бегают за юбками и тому подобное. Мне придется его в этом поддержать. Я не хочу, чтобы ты пострадал! Я обещал Гаффани, что ты перед ним извинишься, и, честно говоря, ждал, что ты придешь с женой, а не с одной из твоих чертовых подружек!

– Дженис меня бросила! – заорал в ответ Ллойд. – Забрала девочек, а перед этим лицемерным хренососом я извиняться не буду! Да я лучше сдохну!

Ллойд огляделся. Кэтлин стояла, прижавшись спиной к стене, сжав кулаки. Она была в шоке. В дверях столовой толпились офицеры с женами. Не увидев в их глазах ничего, кроме страха и осуждения, он повернулся к Датчу и прошептал:

– Мне нужно пять человек, Датч. Нужно опросить тридцать одного подозреваемого. Всего на несколько дней. Больше я никогда и ни о чем не буду тебя просить. Мне не взять его в одиночку.

– Нет, Ллойд, – покачал головой Датч.

Шепот Ллойда перешел в рыдание:

– Прошу тебя.

– Нет. Не сейчас. Повремени чуток. Отдохни. Ты слишком много работаешь.

Толпа в дверях подалась вперед и высыпала в кухню. Оглядев всех присутствующих, Ллойд продолжил:

– Два дня, Датч. Через два дня я выйду на экраны телевизоров. Не пропусти меня в шестичасовых новостях.

Ллойд повернулся, собираясь уходить, но вдруг повернулся и ударил Датча по щеке. Звук удара утонул во всеобщем крике ужаса.

– Иуда, – прошипел Ллойд.

* * *

В машине Кэтлин прижалась к Ллойду, покоренная его безрассудной смелостью. Она боялась сказать что-нибудь не то и поэтому молчала, пытаясь не думать о его переживаниях.

– Что ты ненавидишь? – спросил Ллойд. – Только не абстрактно, а поконкретней.

Кэтлин задумалась.

– Ненавижу бар «Клондайк», – сказала она. – Это гей-бар на углу Вирджил и Санта-Моники. Садомазохистский притон. Меня пугают мужчины, которые паркуют свои мотоциклы перед входом. Знаю, ты хотел услышать что-нибудь об убийцах, но я не в настроении. Извини.

– Не извиняйся. Это хороший ответ.

Ллойд круто развернулся, и Кэтлин отбросило на другую сторону сиденья. Через минуту они уже стояли у бара «Клондайк» и наблюдали, как мужчины с короткими стрижками в кожаных куртках вдыхают амилнитрит, грубо обнимаются и входят внутрь.

– Еще один вопрос, – продолжил Ллойд. – Готова до конца своих дней прожить как дешевка в стиле Эмили Дикинсон?[34] Или хочешь увидеть чистый белый свет?

Кэтлин сглотнула и ответила:

– Чистый белый свет.

Ллойд указал на неоновую вывеску над вращающимися дверями бара в виде мускулистого покорителя Юкона в шляпе с высокой тульей и набедренной повязке. Потом потянулся к «бардачку», подал Кэтлин револьвер тридцать восьмого калибра и предложил:

– Стреляй.

Кэтлин закрыла глаза и вслепую расстреляла всю обойму из окошка машины. Покоритель Юкона взорвался с последними тремя выстрелами, и Кэтлин вместе с запахом бездымного пороха вдохнула чистый белый свет. Ллойд рванул с места, срывая протектор на протяжении двух кварталов. Он вел машину, держа одну руку на руле, а другую положив на едва прикрытые красной «шотландкой» колени Кэтлин.

Когда они подъехали к ее книжному магазину, он сказал:

– Добро пожаловать в самое сердце моего ирландского протестантского характера.

Кэтлин отерла слезы смеха.

– Но я ирландская католичка!

– Не имеет значения. У тебя есть сердце, ты умеешь любить. Только это важно.

– Ты останешься?

– Нет. Мне нужно побыть одному и подумать. Решить, что дальше делать.

– Но ты еще придешь? Скоро?

– Да. Через пару дней.

– Мы будем заниматься любовью?

– Да.

Кэтлин закрыла глаза, и Ллойд, наклонившись, поцеловал ее сперва легко и нежно, потом глубоко и страстно. Ее слезы попали им на губы. Она высвободилась из объятий и выскочила из машины.

Вернувшись домой, Ллойд попытался сосредоточиться. И не смог. Стратегии, теории и планы на непредвиденный случай не срастались у него в голове. В какой-то момент его даже охватила паника. А потом осенила классическая простота решения. Вся его жизнь явилась прелюдией к этой захватывающей паузе перед полетом. Возврата не было. Божественный слепой инстинкт приведет его к убийце. Кролик прыгнул в нору и никогда не вернется на свет божий.

Часть 4

Луна заходит

Глава 12

Его суженую звали Пегги Мортон. Она была избрана не только благодаря своей личности, но еще и потому, что обручение с ней оказалось делом чрезвычайно сложным. После Джулии Нимейер с ее рукописью он ощущал полный упадок. Его сильное, подтянутое тело не изменилось, но он чувствовал себя разболтанным и слабым. Его глаза, обычно голубые и ясные, начинали бегать и туманились страхом, когда он смотрел в зеркало. Борясь со слабостью, поэт вернулся к упражнениям, которыми занимался еще до Джейн Вильгельм. Он часами практиковался в дзюдо и каратэ, стрелял из пистолетов в тире Американской стрелковой ассоциации, отжимался, подтягивался на турнике, приседал, пока все мысли не испарились из головы, а тело не превратилось в одну сплошную боль. Упражнения лишь отчасти смягчили его страхи: его по-прежнему мучили кошмары. Казалось, симпатичные молодые люди на улицах делают ему непристойные авансы. Облака в небе принимали причудливые формы, складывались в буквы его имени, и их мог прочитать весь Лос-Анджелес.

Потом украли его магнитофон, и он обрел безликого врага: сержанта Ллойда, удильщика из убойного отдела. За одиннадцать часов, прошедшие с тех пор, как он впервые услышал голос на пленке, поэт кончил четыре раза. Все более яркие фантазии на темы «Города мальчиков» доводили его чуть ли не до столбняка, но почти в то же мгновение он готов был взрываться снова и снова, хотя и опасался последствий. Он любовался сувенирами у себя на стенах, но это не помогало. Его волновал только голос на пленке. Потом он подумал о Пегги Мортон. Она жила всего в нескольких кварталах от улицы, кишевшей молодыми людьми напрокат, молодыми людьми под стать вызывающему стыд голосу на пленке, молодыми людьми, ведущими такую же омерзительную жизнь, как офицер Свинья и его прихвостень. Он поехал в Западный Голливуд. Настало время обручиться.

Пегги Мортон жила в доме с электронной охраной на Флорес-авеню, в двух кварталах к югу от Сансет-стрип. Однажды ночью он проследил за ней от открытого круглосуточно супермаркета на углу Санта-Моники и Свитцер. Держась под деревьями, укрывающими тротуар своей тенью, он слушал, как она на ходу склоняет французские глаголы. В ней чувствовались простота и здравомыслие. После травмирующего опыта с Джулией он ухватился за эту простоту, ставшую основой его страсти.

Ему потребовалась всего неделя, чтобы установить, что эта хорошенькая рыжеволосая женщина подчинила всю свою жизнь железному распорядку. Она работала кассиршей в «Тауэр рекордс», уходила с работы ровно в полночь, и ее любовник Фил, ночной менеджер магазина, провожал ее до супермаркета, где она покупала продукты, а потом шел с ней до самого дома. Фил оставался на ночь только по вторникам и пятницам.

Он слышал, как Пегги не раз повторяла Филу:

– Мы же договорились, милый. Мне надо учить французский. Ты обещал на меня не давить.

Добродушный, слегка придурковатый Фил сначала протестовал, потом обнимал Пегги вместе с пакетом продуктов, надолго прижимая ее к себе, и уходил, покачивая головой. После этого Пегги тоже качала головой, словно говоря: «Ох уж эти мужчины!» – вынимала из сумки связку ключей и отпирала первую из многочисленных дверей, отделявших ее от квартиры на четвертом этаже.

Его очаровало здание, в котором она жила. Дом словно бросал вызов. Семь этажей стекла, стали и бетона. В вестибюле объявление: «Тотальное электронное наблюдение 24 часа в сутки». Он сокрушенно покачал головой. Что за люди нуждаются в такой защите? Как это грустно! Он знал, что на кольце у Пегги четыре ключа, и все они ей необходимы, чтобы попасть домой. Он слышал, как Фил шутил по этому поводу. Знал он и то, что вестибюль постоянно просматривается электронными камерами. Значит, первый шаг – заполучить ключи…

Он добился своего с легкостью, но достиг лишь частичного успеха. Изучив за три дня распорядок Пегги, он выяснил, что она приходит на работу в четыре часа пополудни и первым делом идет в комнату отдыха для персонала в задней части магазина. Там она оставляет свою сумку на столе рядом с автоматом кока-колы и направляется в соседнюю подсобку проверить новые поступления пластинок. За всеми ее действиями он следил через скользящую стеклянную дверь три дня подряд. На четвертый день поэт сделал свой ход и все испортил: услышал, как Пегги возвращается, и сбежал в торговый зал с одним-единственным ключом в руке.

Но это оказался ключ от подъезда. В тот же вечер, переодевшись женщиной и держа для камуфляжа пакет с продуктами, он как ни в чем не бывало отпер дверь подъезда и направился к почтовым ящикам. Оказалось, что Пегги живет в квартире 423. Затем он прошелся по вестибюлю и узнал, что отдельный ключ требуется для двери лифта. Его это не устрашило. Он заметил незапертую дверь слева, открыл ее и прошел по полутемному коридору в прачечную, забитую стиральными и сушильными машинами. Осмотрев помещение, он заметил большой вентиляционный люк в потолке, услышал шум из расположенных наверху квартир, и колесики в мозгу заработали…

Опять он оделся женщиной, но на этот раз напялил платье на облегающее хлопчатобумажное трико. Припарковался на другой стороне улицы и стал ждать возвращения Пегги. Дрожь ожидания, предвкушения была так сильна, что он совсем забыл о голосе удильщика из убойного отдела.

Пегги вернулась домой в ноль тридцать пять. Обхватила пакет с покупками одной рукой, а другой вставила в замок новый ключ и вошла. Он выждал полчаса, затем последовал ее примеру, прикрывая лицо таким же пакетом с покупками. Он прошел через вестибюль в прачечную, вывесил на двери самодельную табличку «Не работает» и запер дверь изнутри. Потом снял мешковатое платье в клеточку и высыпал из пакета свои инструменты: отвертку, стамеску, слесарный молоток, ножовку и пистолет тридцать второго калибра с глушителем. Он рассовал их по карманам армейского пояса для запасного боекомплекта, застегнул его на талии и натянул хирургические резиновые перчатки.

Перебирая в уме любовные воспоминания о Пегги, он забрался на стиральную машину прямо под люком и заглянул в темноту, потом глубоко вдохнул, поднял руки над головой, как пловец, и подпрыгнул. Ему удалось зацепиться локтями за внутренние стенки вентиляционной шахты, облицованные гофрированным железом. Легкие буквально лопались от чудовищного напряжения, но он подтянул себя в шахту и, упираясь локтями, плечами и ногами, медленно двинулся вверх. Он полз дюйм за дюймом, чувствуя себя червем, отбывающим срок в аду. Дюйм… еще дюйм… Стараясь дышать в одном ритме с движениями. В шахте стояла удушающая духота, металл обдирал ему кожу сквозь трикотаж костюма.

Он добрался до ответвления второго этажа и обнаружил, что боковой штрек достаточно просторен и по нему можно проползти. Поэт двинулся вперед, наслаждаясь возможностью вновь принять горизонтальное положение. В конце пути он уперся в металлическую пластину, усеянную крошечными отверстиями. Через них просачивался прохладный воздух. Он прищурился и увидел, что находится на уровне потолка второго этажа, напротив квартир 212 и 214. Он лег на спину, вынул из карманов на поясе молоток и стамеску, опять перевернулся на живот, вклинил стамеску между стенкой шахты и краем пластины и ударил молотком. Пластина упала на синий ковер в коридоре. Он пролез в отверстие и спрыгнул, приземлившись на четвереньки. Переведя дух, кое-как водрузил пластину на место, а сам двинулся по коридору, рыская глазами в поисках скрытых видеокамер. Ничего не обнаружив, он прошел через двойные двери на площадку и поднялся на два марша бетонной служебной лестницы. С каждой ступенькой его сердце билось все сильнее.

В коридоре четвертого этажа было пусто. Поэт подошел к квартире 423 и прижался ухом к двери. Тишина. Он вынул из кармана на поясе автоматический пистолет тридцать второго калибра, проверил, хорошо ли привинчен к стволу глушитель, постучал и позвал, подражая придурковатому Филу:

– Пег? Это я, детка.

За дверью послышались шаги, и Пегги произнесла с ласковой ворчливостью:

– Ах ты, ненормальный…

Через секунду дверь открылась. Увидев человека в облегающем черном трико, Пегги Мортон от изумления ахнула и зажала рот рукой. В его светло-голубых глазах она увидела томление. Заметив пистолет, женщина попыталась закричать, но не издала ни звука.

– Помни меня, – сказал он и выстрелил ей в живот.

Послышался тихий хлопок, и Пегги упала на колени. Ее дрожащие от страха губы пытались сказать «Нет». Он прижал пистолет к ее груди и спустил курок. Она опрокинулась навзничь в свою гостиную и все-таки прошептала: «Нет». Слово вытекло изо рта вместе с кровью. Он вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. Ресницы Пегги трепетали, она судорожно ловила ртом воздух. Он нагнулся и распахнул ее халат. Под ним было только голое тело. Он прижал ствол прямо к сердцу и снова выстрелил. Тело конвульсивно дернулось, голова вскинулась. Кровь хлынула изо рта и ноздрей. Ресницы дрогнули в последний раз и сомкнулись навсегда.

Он прошел в спальню и нашел в шкафу безразмерное платье-рубашку. Вроде бы на него налезет. Порывшись в комоде, он обнаружил темный парик и широкополую соломенную шляпу. Поэт надел платье, парик, шляпу, посмотрелся в зеркало и решил, что он красавица.

Обход кухни принес ему новые трофеи: большой двойной пакет для покупок и пачку газет. Он отнес их в гостиную, положил на пол рядом с телом своей самой последней возлюбленной. Снял с Пегги окровавленный халат и вынул ножовку. Опустив пилу, он закрыл глаза, но продолжал чувствовать острый запах крови. Потребовалось всего несколько минут, чтобы расчленить тело. Светло-желтый ковер стал темно-красным.

Он вышел на балкон и взглянул на реку автомобилей, текущую по Сансет-стрип. «Интересно, куда все эти люди едут?» – мелькнуло в голове. Потом вернулся к своей двадцать третьей возлюбленной, взял ее отделенные от тела руки и ноги, отнес их на балкон и бросил вниз, наблюдая, как они исчезают в темноте, повинуясь, казалось, не закону земного притяжения, а его могуществу.

Остались голова и торс. Торс он не тронул, а голову завернул в газеты и поместил в пакет из-под продуктов. Со вздохом он покинул квартиру, пересек затихший дом с электронной системой охраны и вышел на улицу. У края тротуара он стащил с себя платье Пегги Мортон, снял парик и шляпу и бросил их в канаву. Он твердо знал, что побывал на всех мыслимых войнах человечества и вышел из них победителем.

Поэт вынул свой трофей из мешка и двинулся вперед. На углу стоял молочно-белый «кадиллак». Как раз то, что нужно. Он опустил голову Пегги Мортон на капот. Это было объявление войны. В уме мелькали военные лозунги. Один из них прицепился и неотвязно вертелся в голове, как назойливый мотив: «Трофеи забирает победитель». Он сел в свою машину и отправился на поиски пирушки для спартанцев.

Благожелательные голоса направили его на бульвар Санта-Моника. Он медленно ехал по крайней правой полосе. Руки немели в тугих резиновых перчатках. Машин было мало, тишина помогала ему слушать и слышать мысли молодых людей, подпиравших фонарные столбы или развалившихся на скамейках у автобусных остановок. Перехватить их взгляд было нелегко, а еще труднее сделать выбор, основываясь только на внешности, поэтому он смотрел прямо перед собой, доверившись голосу судьбы.

Возле Пламмер-парка его встретили крики, свист, грубые приглашения и намеки. Он не остановился. Лучше вообще ничего, чем такая гнусность.

Он пересек Фэйрфакс, радуясь, что выезжает из «Города мальчиков». Ему удалось пройти сквозь строй, он мог вздохнуть с облегчением. Но на Крессент-хайтс пришлось затормозить на красный свет, и голоса, донесшиеся с тротуара, ударили его, как шрапнель:

– Отличная травка, Птичник. Гонишь папикам хорошую дурь, огребаешь приличные бабки. Все сметаешь подчистую.

– Ты в мои дела не лезь. Что я там сметаю, это мне видней. Я тебе кто, мусорщик?

– Это была бы не такая уж плохая мысль, красотуля моя. Мусорщики получают социальную страховку. А вот папики получают триппер.

Они расхохотались в три голоса. Поэт посмотрел на них. Два блондина и прихвостень. Он стиснул руль с такой силой, что онемевшие руки ожили. Их свело судорогой, он непроизвольно дернулся и нечаянно задел клаксон. Голоса затихли, когда раздался гудок. Он чувствовал на себе взгляды всех троих. Свет сменился на зеленый и напомнил ему о магнитофонной пленке, вползающей через окровавленные отверстия. Он не тронулся с места. Бежать сейчас значило бы проявить трусость. Раковые клетки поползли по ветровому стеклу.

– Ищешь компанию? – раздался тихий голос у пассажирского окна.

Это был прихвостень. Не отрывая взгляда от зеленого глаза светофора, поэт мысленно перебрал имена и лица всех своих двадцати трех возлюбленных. Эта своеобразная литания помогла ему успокоиться.

– Я спросил: тебе нужна компания?

Он кивнул. Раковые клетки исчезли при этом акте мужества. Он заставил себя повернуть голову, открыть дверцу и улыбнуться. Прихвостень улыбнулся в ответ. Ни единой искры узнавания не промелькнуло в его взгляде.

– А ты, как я погляжу, из молчунов, да? Ну что ж, смотри, смотри. Я и сам знаю, что великолепен. У меня есть хаза неподалеку от Ла Сьенега. Пять минут, и Птица Ларри унесет тебя прямо в рай.

Пять минут растянулись в двадцать три бесконечности. Двадцать три женских голоса сказали: «Да». Он кивал, чувствуя, как теплая волна накрывает его с головой.

Они подъехали к стоянке мотеля и припарковались. Ларри шел впереди. Войдя в комнату и закрыв дверь, он прошептал:

– Пятьдесят. Деньги вперед.

Поэт вынул из кармана своего обтягивающего трикотажного костюма две двадцатки и десятку и протянул деньги Ларри. Тот спрятал их в коробку из-под сигар на тумбочке у кровати и спросил:

– Как тебе больше нравится?

– По-гречески, – ответил поэт.

Ларри засмеялся:

– Тебе понравится, куколка. Считай, тебя не трахали, пока тебе не встретился Птичник.

– Нет, – покачал головой поэт. – Ты все перепутал. Это я хочу тебя трахнуть.

Ларри сердито засопел.

– Приятель, ты все перепутал. Не меня трахают в попу, а я. Я рвал задницы еще в средней школе. Я Ларри Птич…

Первая пуля угодила ему в пах. Он стукнулся спиной о сервант и соскользнул на пол. Поэт встал над ним и запел:

Вперед, Маршалла храбрые сыны!

Вперед по полю, знаменем осенены!

Пока над нами реет это знамя,

Победа навсегда пребудет с нами!

Глаза Ларри ожили. Он открыл рот. Поэт сунул в этот рот дуло пистолета с глушителем и выпустил шесть пуль подряд. Затылок Ларри взорвался вместе с сервантом за его головой. Поэт вынул пустую обойму и перезарядил пистолет, потом перевернул мертвого потаскуна на живот, стащил с него брюки и боксерские трусы. Он раздвинул ноги Ларри, втиснул ствол в анус и семь раз подряд нажал на курок. Последние два выстрела отразило рикошетом от позвоночника. На выходе они разорвали яремную вену, и гейзеры крови брызнули в наполненный запахом пороха воздух.

Поэт распрямился, сам себе удивляясь: оказывается, он еще может держаться на ногах! Он поднял обе руки к глазам и убедился, что они не дрожат. Стащил резиновые перчатки и почувствовал, как начинает циркулировать кровь. Руки ожили. Итак, он двадцать три раза убивал из любви, а теперь вот убил из мести. Он способен приносить смерть мужчинам и женщинам, возлюбленным и насильнику. Он опустился на колени рядом с трупом, зарылся руками в гущу мертвых внутренностей, потом зажег в комнате все огни и кровавыми мазками написал на стене: «Я не клоун Кэти».

Теперь, поняв это, поэт задумался, как возвестить новость всему миру. Он нашел телефон, набрал справочную и попросил номер отдела убийств департамента полиции Лос-Анджелеса. Потом набрал этот номер, барабаня окровавленными пальцами по тумбочке, пока в трубке раздавались длинные гудки. Наконец недовольный грубоватый голос ответил:

– Отдел убийств и ограблений. Офицер Хаттнер слушает. Могу я вам помочь?

– Да, – ответил поэт и объяснил, что очень добрый детектив-сержант спас его собаку. Его дочка хочет послать хорошему полисмену «валентинку». Имени она не помнит, но запомнила номер жетона – одиннадцать – четырнадцать. Не будет ли офицер Хаттнер так добр, не передаст ли весточку хорошему полисмену?

– Дерьмо, – пробормотал себе под нос офицер Хаттнер, а в трубку сказал: – Да, сэр, какую весточку?

– Пусть начнется война, – ответил поэт.

Потом выдрал из стены провод и швырнул телефонный аппарат через всю окровавленную комнату мотеля.

Глава 13

Ллойд приехал в Паркеровский центр на рассвете, перебирая в уме возможные последствия своей вспышки на вечеринке у Датча. Мысли стучали в голове, как цимбалы, сошедшие с ума. Каковы бы ни были эти последствия – от официального обвинения в оскорблении действием до порицания по службе, – ему суждено стать объектом дознания со стороны отдела внутренних расследований, а это значит, что его отстранят от работы и не дадут расследовать убийства. В самом крайнем случае поручат какое-нибудь грошовое дело об ограблении. Пора переносить расследование в подполье. Чтоб ни департамент в целом, ни – уж тем более! – ищейки из ОВР не могли его отыскать. Он еще найдет время извиниться перед Датчем. Главное, взять убийцу, даже если это будет стоить ему карьеры.

Ллойд бегом преодолел шесть лестничных маршей до своего кабинета. На столе у него лежала записка от ночного дежурного: «„Жетон номер 1114. Пусть начнется война“. Скорее всего псих. Хаттнер». Скорее всего, решил Ллойд, это началась психологическая война со стороны ОВР. От религиозных фанатиков тонкости не жди.

Ллойд прошел по коридору в столовую для младших офицеров, моля Бога, чтобы там не оказалось никого из ночной смены. Ему предстояло долгое время пробыть на улице. На одном кофе не продержаться.

В столовой было Пусто. Ллойд проверил нижнюю сторону столешниц – классический тайник полицейских, отправляющихся на длительное задание. На четвертой попытке он был вознагражден пластиковым пакетиком с таблетками бензедрина. Ллойд взял весь пакетик. В списке заданий у него числился опрос тридцати одного покупателя магнитофонов «Ватанабе» плюс засада в одиночку у дома Уайти Хейнса. Лучше уж заправиться по полной, чем ехать на пустом баке.

Коридоры Паркеровского центра начали оживать: появились первые офицеры утренней смены. Ллойд увидел нескольких незнакомых мужчин с короткой стрижкой «ежиком» и суровыми взглядами. Судя по тому, как они на него смотрели, Ллойд понял, что это детективы из ОВР. Вернувшись в кабинет, он сразу заметил, что бумаги на столе перерыты. Ему хотелось стукнуть по столу, он даже размахнулся кулаком, но тут зазвонил телефон.

– Ллойд Хопкинс, – сказал он в трубку.

Ему ответил расстроенный мужской голос:

– Сержант, это капитан Макгрудер, служба шерифа, Западный Голливуд. У нас тут два убийства в разных местах. Есть отпечатки, и, я вам сразу скажу, они совпадают с теми, что вы нам прислали по телетайпу из дела об убийстве Нимейер. Вы могли бы…

Ллойд похолодел.

– Встретимся в участке через двадцать минут, – бросил он.

Ему потребовалось двадцать пять минут, причем всю дорогу он ехал на красный свет с включенной сиреной. Он нашел Макгрудера у стола справочной. Капитан был в форме, в руках держал целую стопку папок и с головой ушел в чтение каких-то бумаг.

– Капитан, я Ллойд Хопкинс.

Макгрудер отскочил, словно ужаленный целым роем пчел.

– Слава Богу! – Он протянул дрожащую руку. – Идемте ко мне в кабинет.

Они прошли по коридору, проталкиваясь в толпе возбужденно перешептывающихся офицеров. Макгрудер открыл дверь кабинета и пригласил Ллойда садиться.

– Два убийства, – повторил он. – Оба прошлой ночью. Женщина и мужчина. Обе жертвы расстреляны к чертям собачьим из пистолета тридцать второго калибра. В миле друг от друга. Идентичные гильзы в обоих местах. Женщина расчленена. Вероятно, пилой. Ее руки и ноги найдены в бассейне соседнего дома. Голова была завернута в газету и оставлена на капоте машины прямо перед ее домом. Милая девушка, двадцать восемь лет. Вторая жертва – мужчина-проститутка. Работал в мотеле в нескольких кварталах отсюда. Убийца сунул ствол ему в рот и в задницу. Расстрелял к чертям собачьим. Ночная дежурная живет прямо под ним, но ни черта не слышала. Она нам позвонила, когда кровь начала капать с ее потолка.

Новость о жертве мужского пола ошеломила Ллойда. Он молча следил, как Макгрудер вытаскивает из ящика стола четверть галлона[35] виски, наливает щедрую порцию в кофейную чашку и опрокидывает одним глотком.

– Господи, Хопкинс, – пробормотал капитан. – Господи Боже!

– Где вы нашли отпечатки? – спросил Ллойд.

– В комнате мотеля у мужчины-проститутки, – ответил Макгрудер. – На телефоне и на тумбочке у кровати. И еще он написал кровью на стене. Там тоже есть отпечатки.

– Сексуальное насилие?

– Определить невозможно. Задний проход парня разнесен в пух и прах. Медэксперт сказал мне, что никогда не видел…

Ллойд вскинул руку, прерывая его.

– Газеты уже знают?

– Думаю, да… но мы не давали никакой информации. Что у вас по убийству Нимейер? Есть зацепки? Можете чем-то поделиться с моими парнями?..

– У меня ничего нет! – заорал Ллойд. Потом, понизив голос, попросил: – Расскажите мне о мужчине-проститутке.

– Его зовут Лоренс Крэйги, он же Ларри Птичник, он же Птица Ларри. Лет тридцати пяти, блондин, мускулистый. Если не ошибаюсь, торговал собой на улице, недалеко от Пламмер-парка.

В голове у Ллойда раздался взрыв, а когда пыль осела, он поразился невероятной серии совпадений. Крэйги, свидетель по самоубийству десятого июня восьмидесятого года. Птичник в квартире Уайти Хейнса, начиненной «жучком». Все сходилось. Все.

– Что значит «если не ошибаюсь»? – закричал он. – У него что, нет уголовного досье?

– Мы… – заикаясь, проговорил Макгрудер, – мы провели поиск. Все, что есть, – это неоплаченные дорожные штрафы. Мы…

– Вы говорите, этот парень торговал своим телом? И у него нет досье? Что, вообще никакого?

– Ну… может, он заплатил адвокату, чтобы очистить свое досье от административных проступков.

Ллойд покачал головой.

– Как насчет полиции нравов? Что говорят о нем офицеры вашего участка?

Макгрудер налил себе новую порцию виски и опять проглотил одним духом.

– Отдел нравов заступает только в ночную смену, – вздохнул он, – но я уже проверил их базу. На Крэйги ничего нет.

Ллойд ощутил новую волну шока.

– Мотель «Тропикана»? – спросил он.

– Да. А вы откуда знаете? – удивился Макгрудер.

– Тело увезли? Место опечатали?

– Да.

– Я еду туда. Вы оставили там патрульных?

– Конечно.

– Вот и хорошо. Позвоните в мотель и предупредите, что я еду.

Ллойд усилием воли усмирил бушующую в голове бурю и выбежал из кабинета Макгрудера. Он проехал три квартала до мотеля «Тропикана», заранее подготавливая себя к иллюстрациям из жизни в аду и к встрече с роком.

Он увидел оцепленную полицией бойню. От нее разило кровью и порушенной плотью. Молодой помощник шерифа, дежуривший у дверей, снабдил его кровавыми деталями.

– Думаете, дело плохо, сержант? Эх, вам бы приехать сюда пораньше! Весь сервант был забрызган мозгами этого парня. Коронеру пришлось соскребать их и собирать в пластиковый мешок. Они не смогли даже обвести контур жмура мелом, пришлось пустить в ход ленту. Господи Боже!

Ллойд подошел к серванту. Светло-голубой ковер рядом с ним все еще хлюпал от крови. В середине темно-красного пятна металлической лентой был выложен контур распластанного человеческого тела. Ллойд обвел глазами комнату: двойная кровать, застеленная пурпурным велюровым покрывалом, статуэтки культуристов, картонная коробка, набитая цепями, хлыстами и искусственными мужскими членами.

Вновь осматривая комнату, Ллойд заметил, что часть стены над кроватью закрыта коричневой оберточной бумагой, и позвал помощника шерифа.

– Что это за бумага на стене?

– А, да, забыл вам сказать, – ответил помощник. – Там что-то написано. Кровью. Детективы специально закрыли, чтобы репортеры с телевидения не увидели. Они считают, что это может быть уликой.

Ллойд схватил уголок оберточной бумаги и дернул. Надпись на стене, выведенная огромными кровавыми буквами, гласила:

Я не клоун Кэти.

На секунду компьютер у него в голове заклинило со скрежетом. Потом полетели все пробки, слова расплылись и превратились в шум, а затем наступила тишина.

Кэтлин Маккарти и ее свита… «Следом за нами ходили такие же одинокие, увлекающиеся чтением мальчики. Книжные черви. „Клоуны Кэти“ – так их называли». Все убитые женщины были на одно лицо: они напоминали здоровых, благонравных школьниц начала шестидесятых. Мертвый мужчина-проститутка и его извращенный, коррумпированный приятель-полицейский, и… и…

Ллойд почувствовал, что молодой помощник шерифа тянет его за рукав. Тишина в голове превратилась в сатанинский шум. Он схватил помощника за плечи и с силой прижал спиной к стене.

– Расскажи мне о Хейнсе, – прошептал он.

Молодой офицер задрожал и переспросил, заикаясь:

– Ч-что?

– О помощнике шерифа Хейнсе, – по слогам повторил Ллойд. – Расскажи мне о нем.

– Уайти Хейнс? Он одиночка. Держится особняком. Ходят слухи, что он балуется дурью. Я-я б-больше ничего не знаю.

Ллойд отпустил его плечи.

– Не надо меня бояться, сынок, – сказал он.

Помощник шерифа судорожно сглотнул и поправил галстук.

– Я не испугался.

– Вот и хорошо. О нашем разговоре – никому ни слова.

– Да… сэр.

Зазвонил телефон. Помощник шерифа снял трубку и тут же передал ее Ллойду.

– Сержант, это офицер Нэглер из лаборатории, – прозвучал взволнованный запыхавшийся голос. – Часами не могу до вас дозвониться. На коммутаторе в центре мне сказали…

– В чем дело, Нэглер? Говори толком.

– Сержант, есть совпадение. Указательный и мизинец из дела Нимейер в точности совпадают с указательным и мизинцем, которые я снял с магнитофона.

Ллойд бросил трубку и вышел на балкон, посмотрел вниз, на стоянку, забитую зеваками – любителями поглазеть на кровь, потом перевел взгляд на улицу. Все увиденное показалось ему таким же страшным, каким кажется младенцу мир в момент появления на свет из материнской утробы.

Глава 14

Подхваченный то ли ураганом, то ли сплетающимися судьбами, Ллойд отправился к дому Кэтлин Маккарти. На дверях висела записка: «Уехала за книгами, вернусь к полудню. Просьба оставлять почту на крыльце».

Ллойд взломал замок на двери одним коротким пинком, закрыл ее за собой и прошел прямо в спальню. Сначала обыскал комод. Обнаружил белье, ароматические свечи и коробочку с марихуаной. Потом проверил гардеробную. Все полки были забиты книгами и пластинками. Одну из полок частично скрывали гладильная доска и скатанный ковер. Ллойд провел по ней ладонью и почувствовал, как гладкая полированная поверхность подается под его рукой. Вытянув непонятный предмет, он увидел сундучок из полированного дуба с крышкой на бронзовых петлях. Ллойд с трудом взвалил его на плечо, унес в спальню и, опустив на пол, подтянул к кровати. Встав перед ним на колени, он подцепил накладной бронзовый замок браслетом наручников.

Сундучок был набит картинками в тонких рамках с золочеными краями. Ллойд вытащил одну наугад. В рамке хранились засушенные лепестки красной розы, зажатые между стеклом и пергаментом. Под лепестками он заметил неразборчивую надпись мелкими буквами, перенес рамку поближе к торшеру, включил свет и, прищурившись, разобрал надпись:

13 декабря 1968 года. Знает ли он, что я рассталась с Фрицем? А вдруг он меня ненавидит за мои краткие романы? Кто он? Может, тот высокий мужчина, листавший «Рынок фермера»? Знает ли он, как сильно я нуждаюсь в нем?

Ллойд вынул еще несколько цветочных сувениров в рамках, следовавших за первым, и прочитал:

24 ноября 1969 года. О, дорогой, можешь ли ты читать мои мысли? Знаешь ли, как я отвечаю на твои подарки в своем дневнике? Знаешь ли, что все это для тебя? Что я буду всегда избегать славы ради наших безымянных отношений?

15 февраля 1971 года. Дорогой, я пишу эти строки обнаженная. Знаю, ты выбираешь для меня цветы. Чувствуешь ли ты мою поэзию телепатически? Она исходит из моего тела.

Ллойд опустил рамку. Что-то не так, он это чувствовал. Слова Кэтлин должны были тронуть его сильнее. Он замер, стараясь не форсировать мысли. Знал, что только спугнет нечто вызревающее внутри, если начнет суетиться. Он закрыл глаза, чтобы еще глубже погрузиться в тишину. И тут…

В тот самый миг, когда его осенило, он яростно затряс головой. Ему не верилось. Не хотелось верить. Это было слишком невероятно.

Ллойд высыпал содержимое дубового сундучка на кровать. Одну за другой он подносил рамки к свету и прочитывал даты под увядшими лепестками. Они соответствовали убийствам женщин в его компьютерной распечатке. Точные совпадения с резкими отклонениями максимум на два дня. Но рамок было не шестнадцать, а двадцать три. Самая старая датирована 1964 годом.

Ллойд вспомнил слова Кэтлин, сказанные, когда они сидели в тени электростанции: «В первый раз он прислал вместе с цветами стихи без подписи. Очень печальное стихотворение. Во второй раз пришли только цветы. Много лет безвестный возлюбленный посылал мне букеты. Больше восемнадцати». Он еще раз перебрал рамки с цветами за стеклом. На самой старой стояла дата: 10 июня 1964 года. Больше восемнадцати лет назад. Следующая по хронологии рамка была датирована 29 июля 1967 года, то есть тремя годами позже. Чем был занят монстр? Что он делал эти три года? Скольких еще убил? И главное, зачем? Зачем? Зачем?

Ллойд перечитал слова Кэтлин и вспомнил лица женщин, убитых в те же дни. Джанетт Уиллки, дата смерти – 15 апреля 1973 года, причина – отравление каустиком. Цветы посланы 16 апреля 1973 года. «Дорогой, ты хранишь целомудрие в мою честь? Ради тебя я уже четыре месяца ни с кем не встречаюсь». Мэри Уорделл, дата смерти – 6 января 1974 года, причина – удушение. Цветы посланы 8 января 1974 года. «Благодарю тебя за цветы, дорогой. Видел ли ты меня вчера в окне? Я разделась специально для тебя». И так далее, и так далее вплоть до Джулии Нимейер, дата смерти – 2 января 1983 года, причина – передозировка героина, тело изуродовано, цветы посланы 3 января 1983 года. «Этот пергамент залит моими слезами, любовь моя. Я так хочу ощутить тебя внутри».

Ллойд сел на кровать и приказал бушующим в голове мыслям успокоиться. Невинная романтичная Кэтлин. Предмет любовного наваждения маньяка-убийцы. «Следом за нами ходили такие же одинокие, увлекающиеся чтением мальчики».

Новая мысль заставила Ллойда вскочить на ноги. Школьные ежегодники! Альбомы школы Маршалла! Он искал по всем ящикам, шкафам, книжным полкам, пока не нашел их. Они скрывались за старым, давно не используемым телевизором. За 1962, 1963 и 1964 годы. В светлом кожимитовом переплете. Он перелистал ежегодники за 1962 и 1963 годы: никаких признаков «свиты Кэти» или «клоунов Кэти».

Ллойд уже наполовину пролистал ежегодник за 1964 год, когда наконец нашел то, что искал: Делберта Хейнса, по прозвищу Уайти, запечатленного для потомства в момент демонстрации среднего пальца.[36] На той же странице красовалась фотография тощего прыщавого юнца, шедшего под именем Лоренс Крэйги по прозвищу Птичник. Под снимком стояла остроумная подпись: «Плохая новость для „Великого общества“ Л.Б. Дж.».[37]

Ллойд перелистал еще несколько страниц ежегодника, пока не нашел «свиту Кэти»: четырех девочек, не красавиц, но симпатичных, в твидовых юбочках и кардиганах, с восторгом смотрящих в рот точно так же одетой и сокрушительно юной Кэтлин Маккарти. Когда смысл увиденного дошел до него, Ллойд почувствовал дрожь. Все убитые женщины походили на «свиту Кэти», как родные сестры. Те же здоровые и чистые лица, та же вопиющая невинность, то же изначальное признание своего поражения.

Дрожь в теле Ллойда переросла в полномасштабный сотрясающий озноб. Шепча себе под нос: «Прыг в кроличью нору», – он вытащил из кармана список покупателей магнитофонов и обратился к оглавлению ежегодника за 1964 год. Ему потребовалось не больше нескольких секунд, чтобы установить последнее связующее звено. Верпланк Теодор Дж., ученик выпускного класса средней школы Маршалла, 1964 год. Верпланк Теодор, 1976 год, приобретатель магнитофона «АФЗ-999» фирмы «Ватанабе».

Ллойд изучил фотографию гениального убийцы в подростковом возрасте. На снимке он улыбался. В этом лице доминировал интеллект, страшное высокомерие сделало улыбку холодной как лед. Похоже, Теодор Верпланк с детства жил внутренней жизнью. Он сотворил свой собственный мир и населил его высокоразвитыми подростковыми комплексами. В основном заносчивостью и самомнением. Ллойд, содрогнувшись, представил себе холод этого юношеского взгляда, помноженный на двадцать лет убийств. Образ привел его в ужас.

Ллойд нашел телефон, позвонил в представительство Калифорнийского департамента регистрации автомобилей в Сакраменто и запросил полную информацию по Теодору Дж. Верпланку. Дежурному на коммутаторе потребовалось пять минут, чтобы предоставить ему эти сведения: Теодор Джон Верпланк, дата рождения – 21 апреля 1946 года, Лос-Анджелес. Каштановые волосы, голубые глаза. Рост – шесть футов, вес – 155 фунтов.[38] Уголовное досье отсутствует, нет неоплаченных дорожных штрафов и нарушений. Зарегистрировано два транспортных средства: фургон «додж-фиеста» 1978 года, номерной знак П-О-Э-Т, и «Датсун-280», номерной знак ДЛ-Икс-191. Адрес, домашний и рабочий: Сильверлейк, камера Тедди, 1893, Северный Альварадо, Лос-Анджелес, 90048. Телефон: 663-2819, добавочный 213.

Ллойд положил трубку и дописал информацию в свой блокнот. Ужас в душе сменился горькой усмешкой: поэт-убийца все еще жил в его родных местах. С глубоким вздохом он набрал номер 663-2819. На четвертом гудке включился автоответчик. «Привет, говорит Тедди Верпланк. Приветствую вас в „Сильверлейк, камера Тедди“. Сейчас меня нет дома, но если вас интересуют фотопринадлежности, фотофиниш или мои высококачественные фотопортреты, в том числе и групповые, оставьте сообщение после сигнала. Пока!»

Повесив трубку, Ллойд сел на кровать. В ушах звучал голос убийцы. Он анализировал тембр, интонации, модуляции. Потом выбросил из головы все мысли, чтобы принять последнее решение. Брать Верпланка самому или позвонить в Паркеровский центр и вызвать группу поддержки? Ллойд долго колебался, прежде чем набрать номер своего служебного телефона. Если ждать достаточно долго, кто-нибудь снимет трубку, и он узнает, остались ли еще у него на работе офицеры, которым можно доверять.

Трубку сняли на первом же гудке. Ллойд поморщился. Что-то было не так: он не включил автоответчик, когда уходил. На линии послышался незнакомый голос:

– Говорит лейтенант Уэлан из ОВР. Сержант Хопкинс, это сообщение записано, чтобы уведомить вас, что вы отстранены от работы в связи со следствием, открытым в отношении вас отделом внутренних расследований. Ваша обычная рабочая линия открыта. Позвоните, и офицер ОВР договорится с вами о первичном допросе. Вы можете пригласить адвоката. Вы будете получать зарплату в полном объеме, пока наше следствие не закончится.

Ллойд бросил трубку. «Вот и конец», – подумал он. Вот оно, последнее решение: они не смогут и не захотят поверить, поэтому должны заткнуть ему рот. И вот она, предельная ирония: они не любили его так, как он их любил. Он не сможет отказаться от своего ирландского протестантского характера, но это будет стоить ему полицейского жетона.

Увидев в окно спальни маленький задний дворик, Ллойд вышел туда. Его приветствовали ромашки, растущие из рыхлой земли, и натянутая бельевая веревка. Он наклонился и сорвал цветок, понюхал его, бросил и растер ногой. Тедди Верпланк скорее всего не сдастся без боя. Придется его убить, но тогда он не получит ответа на вопрос «Зачем?». Значит, его первым шагом должно стать свидание с Уайти Хейнсом. Надо будет потребовать от него объяснений. А если Верпланк решит еще кого-нибудь убить или сбежит, пока он выбивает признание из Хейнса? Тогда он…

Раздумья Ллойда были прерваны рыданиями. Он вернулся в спальню. Кэтлин стояла над своей кроватью и складывала рамки с цветами под стеклом обратно в дубовый сундучок. Она утирала слезы с глаз, даже не замечая его присутствия. Ллойд пристально вгляделся в ее лицо. Никогда раньше ему не приходилось видеть женщины, настолько убитой горем.

Он подошел к ней. Кэтлин вскрикнула от страха, когда на нее упала его тень. Закрыла лицо руками и попятилась, потом узнала его и бросилась на шею.

– Здесь был грабитель, – всхлипнула она. – Он хотел сломать дорогие мне вещи.

Ллойд крепко ее обнял и тихонько закачал, как ребенка. Она была где-то далеко, и ему казалось, будто он пытается обнять привидение.

– Мои ежегодники, – прошептала Кэтлин, высвободилась из его объятий, присела и начала собирать ежегодники, разбросанные по полу. Она так бережно, с такой отчаянной нежностью перелистывала страницы, что Ллойд рассердился.

– Даже если бы они пропали, ты могла бы без особых хлопот достать дубликаты. Тут нет никаких проблем. Но тебе придется от них избавиться. Они тебя убивают. Неужели ты этого не видишь?

Кэтлин окончательно вышла из своего транса.

– О чем ты говоришь? – взглянула она на Ллойда. – Это ты… Ты вломился ко мне? Ты пытался сломать дорогие мне вещи? Мои цветы? Это ты? – Ллойд хотел взять ее за руки, но она спрятала их за спину. – Скажи мне правду, черт бы тебя побрал!

– Да, – кивнул Ллойд.

Кэтлин посмотрела на свои ежегодники, потом перевела взгляд на Ллойда.

– Ах ты, животное! – прошипела она. – Хочешь сделать мне больно, уничтожив то, что мне дорого!

Она стиснула кулаки и бросилась на него. Ллойд стоял неподвижно, не обращая внимания на безобидные удары, отскакивающие от его груди и плеч. Увидев, что не причиняет ему вреда, Кэтлин схватила декоративный кирпич, служивший ей подпоркой для книг, и швырнула в голову Ллойда.

Кирпич по касательной задел его шею. Кэтлин ахнула и отшатнулась. Ллойд отер струйку крови и показал ей окровавленную ладонь.

– Я горжусь тобой, – усмехнулся он. – Хочешь быть со мной?

Кэтлин заглянула ему в глаза и увидела в них безумие, властность и мучительную страсть. Не зная, что сказать, она взяла его за руку. Он привлек ее к себе, закрыл дверь и выключил свет.

Они разделись в полутьме. Кэтлин упорно поворачивалась к Ллойду спиной. Она сняла платье и стянула колготки. Ей было страшно. Стоит еще раз заглянуть ему в глаза, и она не сможет завершить эту прелюдию. Оставшись нагишом, они упали на кровать и яростно обнялись. Обнялись неловко – ее подбородок прижался к его ключице, ноги переплелись, пальцы сдавили его окровавленную шею. Объятия были так крепки, что причинили им боль. Пришлось расцепиться: их тела уже начали неметь, голова закружилась. Они отстранились друг от друга, а затем стали медленно, на ощупь сокращать расстояние, осторожно поглаживая друг друга по плечам, по спине, по животу. Это были такие нежные, такие легкие ласки, что само пространство между ними превратилось в территорию их любви.

Ллойд увидел в этом пространстве чистый белый свет. Тело Кэтлин словно испускало лучистую энергию и купалось в ней. Его затянуло в переменчивую игру бликов, образы, всплывавшие перед внутренним взором, говорили о радости и доброте. Он все еще плыл по течению, когда почувствовал руку Кэтлин у себя между ног. Она торопила его, призывая поскорее заполнить светящееся пространство, разделявшее их тела. На краткий миг его охватила паника, но когда она прошептала: «Прошу тебя, ты мне нужен», – он подчинился и нарушил целостность света. Он проник в нее и двигался, пока свет не рассеялся. Они слились воедино и вместе достигли вершины. Он знал, что изливает в Кэтлин свою кровь. И вдруг ужасный шум отторг его от нее, заставил зарыться в постель, укрыться с головой. Она прошептала очень тихо:

– Не бойся, дорогой. Не бойся. Это просто стерео в соседнем доме. Это не здесь. Здесь только я.

Ллойд прятался в подушки, пока не обрел тишину. Потом почувствовал, как Кэтлин гладит его спину, и повернулся. Ее лицо было окружено зыбким янтарным сиянием. Он протянул руку и погладил ее волосы. Сияние рассеялось, слилось со светом. Ллойд проследил, как оно исчезает, и сказал:

– Я… мне кажется, я кончил кровью.

Кэтлин засмеялась:

– Нет, это всего лишь мои месячные. Ты не против?

Ллойд сказал: «Нет», – но не поверил. Отодвинулся на середину постели и ощупал свое тело, отыскивая раны и разрывы тканей. Ничего не обнаружив, кроме внутреннего кровотечения Кэтлин, он прошептал:

– Вроде бы я в порядке. Да, думаю, в порядке.

– Думаешь, ты в порядке? Ты так думаешь? Что ж, могу тебе сказать, что и я в полном порядке. Чувствую себя просто чудесно. Потому что теперь я знаю: это был ты. После всех этих долгих лет. Восемнадцать долгих лет… И теперь я знаю. О, дорогой!

Она склонилась над ним и поцеловала в грудь, легко пробежавшись пальцами по ребрам, словно пересчитывая. Когда ее руки спустились ниже и коснулись паха, Ллойд оттолкнул их.

– Я не твой безымянный возлюбленный, – сказал он, – но я знаю, кто он такой. Он убийца, Кэтлин. Это он – убийца, которого я ищу. Я точно знаю, что он убивает из какой-то извращенной любви к тебе. Он убил больше двадцати женщин начиная с середины шестидесятых. Молодых женщин, похожих на девочек из твоей свиты. Он посылает тебе цветы после каждого убийства. Знаю, это выглядит невероятно, но это правда.

Кэтлин слышала каждое слово. И даже кивала в такт. А когда Ллойд замолчал, протянула руку и включила лампу рядом с кроватью. Она увидела, что он совершенно серьезен, а значит, совершенно безумен. Он просто боялся лишиться своей безымянности, после того как хранил ее чуть ли не два десятилетия.

Она решила постепенно вызвать его на откровенность. Вот так мать могла бы обращаться с гениальным, но неуравновешенным ребенком. Кэтлин опустила голову ему на грудь, будто нуждалась в утешении. В то же время ее разум лихорадочно выискивал возможность пробиться сквозь страх к глубинам его сердца. Она думала о противоположностях: инь-ян, темнота-свет, правда-иллюзия. И вот ее осенило: фантазия-реальность. «Он должен думать, что я верю в его историю, – так я сумею добиться от него правдивого рассказа, который позволит мне пробраться сквозь фантазию и сделать нашу близость реальной. Он ненавидит музыку и боится ее. Если я стану его музыкой, то должна знать почему».

Ллойд протянул руку, обнял Кэтлин и привлек к себе.

– Тебе грустно? – спросил он. – Грустно, что все так кончилось? Тебе страшно?

Она прижалась к его груди.

– Нет, мне кажется, я в полной безопасности.

– Из-за меня?

– Да.

– Это потому, что теперь у тебя есть настоящий, а не идеальный любовник. – Он рассеянно погладил ее по волосам. – Нам надо об этом поговорить. Мы должны разобраться с одним выпускником школы Маршалла шестьдесят четвертого года, чтобы он не мешал нам быть вместе. Мне надо во всем разобраться, прежде чем я возьму убийцу. Надо узнать о нем все, что можно, – я должен ясно видеть, четко выстроить факты в уме, прежде чем начну действовать. Ты понимаешь?

Кэтлин кивнула:

– Я понимаю. Ты хочешь, чтобы ради тебя я покопалась в своем прошлом. Тогда ты разгадаешь свою головоломку и мы сможем быть любовниками. Правильно?

– Правильно, – улыбнулся Ллойд.

– Но мое прошлое – это очень больно. Копаться в нем больно. Тем более что ты сам – одна сплошная головоломка.

– Вот узнаешь меня получше, и я не буду казаться тебе таким загадочным.

Кэтлин почудилась снисходительность в его словах, и она рассердилась.

– Нет, это неправда! Я должна знать, как ты не понимаешь? Никто тебя не знает. Но я должна.

– Послушай, любовь моя…

Кэтлин отмахнулась от его руки, когда он попытался ее успокоить.

– Я должна знать, что с тобой случилось, – заявила она. – Должна знать, почему ты боишься музыки.

Дрожь прошла по телу Ллойда, его светло-серые глаза наполнились болью и ужасом.

– Расскажи мне… – Она взяла его за руку.

Ллойд мысленно вернулся в прошлое, выискивая минуты радости в противовес чудовищной истории, о которой знали только он сам, его мать и брат. С каждым новым воспоминанием силы крепли, и когда машина времени затормозила и остановилась в весне 1950 года, он понял, что сумеет рассказать свою историю, глубоко вздохнул и заговорил:

– В пятидесятом году, как раз на мой день рождения, дед с материнской стороны приехал в Лос-Анджелес умирать. Он был ирландцем, пресвитерианским священником и вдовцом. Родственников, кроме моей матери, у него не было. Вот он и решил пожить у дочери, пока рак доедал его. Дед переехал к нам в апреле и привез все свое имущество. В основном всякое барахло – коллекция камней, религиозные побрякушки, чучела животных… Но кроме этого он привез потрясающую коллекцию антикварной мебели – письменные столы-конторки, комоды, шифоньеры – из палисандрового дерева. В полированную поверхность можно было смотреться, как в зеркало. Мой дед был отвратительным и злобным старикашкой, католиков ненавидел до чертиков. Но замечательно умел рассказывать истории. Он уводил нас с Томом – это мой старший брат – к себе наверх и рассказывал об ирландской революции, о том, как доблестные черно-рыжие[39] разогнали католическую шваль. Мне нравились эти истории, но хватало ума понять, что дедушка чокнулся на своей ненависти и не стоит всерьез принимать его рассказы. А вот для Тома все было по-другому. Он на шесть лет меня старше и уже в то время совершенно свихнулся от ненависти. Он верил каждому слову деда, и теперь его ненависть обрела четкие формы. Он начал повторять дедовы выпады против католиков и евреев.

Тому тогда исполнилось четырнадцать, и во всем мире у него не было ни одного друга. Он заставлял меня играть с ним. Он был крупнее, мне приходилось подчиняться, иначе он мог меня избить. Папа работал электриком и помешался на телевидении. Тогда это была новинка, и он считал, что это величайший подарок Всевышнего человечеству. Он устроил мастерскую в сарае у нас на заднем дворе, забив его до отказа телевизорами и радиоприемниками. Отец часами возился там с электролампами, трубками и реле. Он никогда не смотрел телевизор ради удовольствия, был одержим телевидением как электрик. А вот Том обожал смотреть телевизор и верил всему, что видел и слышал в старых радиосериалах. Но он не любил смотреть и слушать в одиночку. У него совсем не было друзей, поэтому он заставлял меня сидеть рядом с ним в мастерской, пока смотрел «Прыгай, Кэссиди», «Мартин Кейн», «Частный детектив» и все остальное. Я этого терпеть не мог. Мне хотелось играть во дворе с моей собакой или читать. Иногда я пытался сбежать, и тогда Том привязывал меня и заставлял смотреть. Он… он…

Ллойд запнулся. Кэтлин заметила его отсутствующий взгляд, как будто он не знал, в каком времени находится, и ласково положила руку ему на колено:

– Продолжай, прошу тебя.

Ллойд снопа глубоко вздохнул, словно втягивая в себя добрые воспоминания.

– Дедушке стало хуже. Он начал кашлять кровью. Я не мог на это смотреть и стал убегать. Сбегал из школы и прятался целыми днями. Подружился с одним старым бродягой. Тот жил в палатке рядом с электростанцией в Сильверлейке. Его звали Дэйв. Он был контужен в Первую мировую войну, и торговцы по соседству вроде как приглядывали за ним – давали зачерствевший хлеб, помятые банки фасоли и супа, которые не могли выставить на продажу. Все считали Дэйва слабоумным, но это было не так. На самом деле у него бывали периоды просветления, а иногда он впадал в мрак. Он мне нравился. Дэйв был тихий и разрешал мне читать у себя в палатке, когда я убегал из дома.

Ллойд помедлил и снова заговорил звучным, ясным голосом. Кэтлин ни разу такого не слышала.

– На Рождество родители решили отвезти дедушку на озеро Эрроухед. Последняя загородная прогулка с семьей перед смертью. В день отъезда я поссорился с Томом. Он хотел, чтобы я смотрел с ним телевизор, а я не хотел. И тогда он избил меня, привязал к стулу в папиной мастерской и даже заклеил мне рот изолентой, чтобы я не кричал. А когда настал час ехать на озеро, Том бросил меня в этом сарае. Я слышал, как он на заднем дворе говорит маме и папе, что я сбежал. Они ему поверили и уехали, оставив меня одного в сарае. Я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог издать ни звука. Так и просидел целый день. Все тело затекло, мне было страшно больно. И тут я услышал, как кто-то ломится в сарай, и очень испугался, но потом дверь открылась, и я увидел Дэйва. Но он не спас меня. Включил в сарае все телевизоры и радиоприемники и приставил нож к горлу. Он заставил меня трогать его и брать в рот. Он жег меня электродами, совал оголенные провода мне в зад. Потом он меня изнасиловал, избил, снова изнасиловал, и все это время телевизоры и радиоприемники работали на полную мощность. Он мучил меня два дня, а потом опять привязал к стулу, заклеил мне рот и ушел. Он так и не выключил звук. Шум становился все громче и громче… Наконец моя семья вернулась домой. Мама прибежала в сарай. Сорвала с моего рта изоленту, развязала меня, обняла и спросила, что случилось. Но я не мог говорить. Я так долго кричал с заклеенным ртом, что сорвал голосовые связки. Мама заставила меня написать, что случилось. Когда я написал, она сказала: «Никому не рассказывай. Я обо всем позабочусь».

Мама позвала доктора. Тот пришел, промыл мои раны и сделал укол снотворного. Я проснулся в своей постели много позже и услышал, как Том кричит у себя в спальне. Я пробрался туда украдкой. Мама лупила его ремнем с медными бляшками. Я слышал, как папа спросил, в чем дело, а мама велела ему заткнуться. Я спустился вниз. Примерно через час мама вышла из дома. Она не взяла машину, пошла пешком. Я последовал за ней на безопасном расстоянии. Она шла до самой электростанции в Сильверлейке и прямиком направилась к палатке Дэйва. Тот сидел на земле и читал страницу комиксов в газете. Мама вынула из сумки револьвер и шесть раз выстрелила ему в голову, потом повернулась и ушла. Увидев, что она сделала, я подбежал к ней. Она обняла меня, и мы вместе вернулись домой. В ту ночь она позволила мне лечь в постель вместе с ней и дала свою грудь. Она снова научила меня говорить, когда вернулся голос, и все время рассказывала мне истории. Когда дедушка умер, она стала водить меня на чердак. Мы сидели там и разговаривали, окруженные антикварной мебелью.

Слезы неудержимо текли по лицу Кэтлин, ее сердце разрывалось от ужаса и жалости.

– И? – шепотом спросила она.

– И мама заложила основы моего ирландского протестантского воспитания и заставила меня дать слово, что я не струшу и буду защищать невинность. Она рассказывала мне истории и помогала стать сильным. Сейчас она не может говорить: много лет назад после удара у нее отнялся язык. Поэтому теперь я разговариваю с ней. Рассказываю ей истории. Ответить она не может, но я точно знаю: все понимает. А я не трушу и защищаю невинность. Я убил человека во время беспорядков в Уоттсе. Очень плохого, очень злого человека. Я его выследил и убил. Никто так и не заподозрил маму в убийстве Дэйва. Никто не заподозрил меня в убийстве Ричарда Беллера. И если мне опять придется убить, никто не заподозрит меня в том, что это я избавил мир от Тедди Верпланка.

Услышав имя Тедди Верпланка, Кэтлин оцепенела от ужаса, не в силах расстаться со светлыми воспоминаниями, опутавшими ее подобно паутине.

– Тедди Верпланк? – переспросила она. – Я его хорошо помню по школьным временам. Он был слабым, ни на что не годным мальчиком. Очень добрым мальчиком. Он…

Ллойд знаком велел ей замолчать.

– Это он – твой безымянный любовник. Он был одним из «клоунов Кэти» в школьные времена, просто ты об этом не знала. В убийствах замешаны еще два твоих одноклассника. Человек по имени Делберт Хейнс и убитый вчерашней ночью Лоренс Крэйги. Я нашел подслушивающее устройство – магнитофон – в квартире Хейнса, и тот вывел меня на Верпланка. А теперь послушай меня… Тедди убил больше двадцати женщин. Мне нужна информация о нем. Все, что ты знаешь…

Кэтлин вскочила с постели.

– Ты с ума сошел, – прошептала она. – После стольких лет все еще играешь в эти полицейские фантазии, чтобы себя защитить? После стольких лет ты…

– Я не твой безымянный возлюбленный, Кэтлин. Я офицер полиции. И должен исполнить свой долг.

Кэтлин упрямо покачала головой.

– Я заставлю тебя это доказать. У меня до сих пор хранится стихотворение, которое он прислал мне в шестьдесят четвертом году. Ты его скопируешь, а потом мы сравним почерки.

Она убежала в гостиную. Ллойд слышал, как она что-то бормочет себе под нос. И вдруг понял, что Кэтлин никогда не примирится с реальностью. Он встал и оделся, отметив, что после признания его покрытое испариной тело чувствует себя отдохнувшим, расслабленным и в то же время живым, будто раскаленным добела. Через минуту вернулась Кэтлин с выцветшей открыткой и протянула ее Ллойду. Он прочел:

В кровь излилась моя любовь к тебе,

И сохнут слезы в ярости желанья,

А мертвой ненависти злобное роптанье

Любовью тайной прорастет во мне.

– Тедди, ты несчастный больной ублюдок. – Он наклонился и поцеловал Кэтлин в щеку. – Мне надо идти, но я вернусь, когда улажу это дело.

Кэтлин проводила его взглядом. Дверь за ним закрылась, и ей показалось, что за этой дверью осталось все ее прошлое и нынешние надежды на будущее. Она взяла телефон и набрала справочную. Ей дали два номера. Затаив дыхание, она позвонила по первому из них, ответил мужчина.

– Капитан Пелтц?

– Да.

– Капитан, с вами говорит Кэтлин Маккарти. Помните меня? Я была у вас на вечеринке вчера вечером.

– Да, конечно, подружка Ллойда. Как поживаете, мисс Маккарти?

– Я… я… я думаю, Ллойд сошел сума, капитан. Он сказал мне, что убил человека во время беспорядков в Уоттсе, что мать его убила человека и что…

– Мисс Маккарти, успокойтесь, прошу вас, – перебил ее Датч. – Ллойд переживает кризис, у него проблемы на работе, поэтому он и ведет себя несколько эксцентрично.

– Нет, вы не понимаете! Он говорит об убийстве! Он собирается убивать людей!

Пелтц засмеялся.

– Полицейские разговаривают о таких вещах. Прошу вас, уговорите его позвонить мне. Скажите, что это важно. И ни о чем не тревожьтесь.

Услышав в трубке щелчок, Кэтлин с замиранием сердца набрала следующий номер. На шестом звонке ей ответил негромкий тенорок:

– Сильверлейк, камера Тедди. Могу я вам помочь?

– Д-да… Да. Это Тедди Верпланк?

– Да, это я.

– Слава Богу! Слушай, ты меня, наверно, не помнишь, но меня зовут Кэтлин Маккарти, и я…

Голос стал еще тише.

– Я тебя прекрасно помню.

– Хорошо… Послушай, ты, конечно, не поверишь, но один сумасшедший полисмен собирается тебя убить. Я…

– Кто он такой?

– Его зовут Ллойд Хопкинс. Ему около сорока, он очень большой, очень высокий. Водит машину без опознавательных знаков коричневато-желтого цвета. Он хочет тебя убить.

– Знаю. Но я не дамся. У него ничего не выйдет. Никто не причинит мне зла. Спасибо тебе, Кэтлин. Я вспоминаю о тебе с большой любовью. До свидания.

– До… до свидания.

Кэтлин положила трубку и села на постель, с удивлением заметив, что так и не удосужилась одеться. Она прошла в ванную и пристально взглянула на себя в большом зеркале. Ее тело не стало иным, выглядело таким, как и прежде, но сама она неуловимо изменилась. Она знала, что это тело никогда больше не будет полностью принадлежать ей.

Глава 15

Включив сирену и наплевав на красный свет, Ллойд гнал машину в центр. Он оставил ее в переулке, пробежал четыре квартала до Паркеровского центра и поднялся к расположенной на третьем этаже лаборатории по криминалистике на служебном лифте, моля Бога, чтобы его приятель Арти Крэнфилд оказался единственным дежурным аналитиком. Открыв дверь с табличкой «Идентификация данных», он увидел, что его молитва услышана: Крэнфилд был у себя в кабинете один и сидел, склонившись над микроскопом.

Подняв голову, когда Ллойд закрыл за собой дверь, он сказал:

– У тебя неприятности, Ллойд. Утром здесь уже побывали два быка из ОВР. Говорят, ты собираешься стать телезвездой. Вроде бы ты сам об этом заявил. Спрашивали, не заказывал ли ты в последнее время обработку каких-нибудь улик.

– И что ты им ответил?

Арти засмеялся:

– Что ты все еще должен мне десятку за проигранное пари на прошлогоднем чемпионате по бейсболу. Между прочим, это так и есть.

Ллойд заставил себя рассмеяться в ответ:

– Могу предложить взамен кое-что получше. Ты бы хотел иметь собственный «Ватанабе» «А-фэ-зэ девятьсот девяносто девять»?

– Что?

– Ты меня слышал. Магнитофон у Нэглера из дактилоскопии. Он сейчас у своего отца в Сан-Бернардино. Позвони в тамошний департамент, они дадут тебе его домашний телефон.

– Чего ты хочешь, Ллойд?

– Хочу, чтобы ты снарядил меня прослушкой. И еще мне нужны шесть холостых патронов тридцать восьмого калибра.

Лицо Арти потемнело.

– Когда? – спросил он.

– Прямо сейчас, – ответил Ллойд.

На «снаряжение» ушло полчаса, и Ллойд придирчиво проверил слышимость и маскировку.

– У тебя испуганный вид, – заметил Арти.

На этот раз Ллойд рассмеялся искренне.

– Так и должно быть, – сказал он. – Я испуган.

Ллойд поехал в Западный Голливуд. Спрятанное на теле записывающее устройство стесняло дыхание, с каждым бешеным ударом сердца ему казалось, что вот сейчас случится короткое замыкание и он получит инфаркт. Или задохнется.

В квартире Уайти Хейнса было темно. Открывая замок кредитной карточкой, Ллойд взглянул на часы. Семнадцать десять. Дневная смена заканчивалась в пять. Если Хейнс вернется домой прямо с работы, значит, через полчаса он должен быть здесь.

В квартире ничего не изменилось со времени его предыдущего посещения. Ллойд бросил в рот три таблетки бензедрина, запил их водой из-под крана и расположился у двери, стараясь, чтобы глаза привыкли к темноте. Через несколько минут таблетки подействовали и ударили прямо в голову: чувство удушья испарилось. Теперь сил ему хватит на несколько дней охоты на человека, если только он раньше не слетит с катушек.

Спокойствию Ллойда пришел конец, когда он услышал, как с той стороны двери в замок вставили ключ. Через секунду дверь распахнулась, ослепительный свет заставил его вскинуть руку и прикрыть глаза. Не успел Ллойд шевельнуться, как на шею ему обрушился удар каратэ, длинные ногти вцепились в горло. Ллойд бросился на пол, а Уайти Хейнс закричал и замахнулся дубинкой, метя ему в голову. Он размахнулся с такой силой, что дубинка врезалась в стену и застряла. Пока Хейнс пытался ее вытащить, Ллойд перекатился на спину и ударил его обеими ногами в пах.

Хейнс задохнулся и рухнул на пол. Лихорадочно, с икотой и кашлем заглатывая воздух, он потянулся к кобуре с револьвером, но Ллойд уже сумел подняться на ноги. Хейнс направил на него револьвер, но Ллойд уклонился, вырвал из стены дубинку и обрушил ее на грудь Хейнсу. Тот завопил и выронил револьвер. Ллойд ногой оттолкнул его в сторону, вытащил из-за пояса свой револьвер тридцать восьмого калибра и направил на Хейнса, прижав дуло к самому его носу.

– Вставай, – прошипел он. – Лицом к стене. Ноги на ширине плеч. Очень медленно.

Хейнс поднялся, потирая грудь, повернулся лицом к стене, широко расставил ноги и заложил руки за голову. Ллойд ногой подогнал лежавший на полу револьвер поближе, чтобы достать его, не теряя из виду цель. Подняв револьвер, он заткнул его за пояс, а свободной рукой ощупал Хейнса. То, что он искал, обнаружилось за подкладкой эйзенхауэровской куртки[40] – простой коричневый конверт, набитый бумагами. На конверте стояла напечатанная на машинке надпись: «Крэйги Лоренс Д., он же Птица, Птичка, Птичник, 29 января 1946».

Пока Ллойд читал бумаги, Хейнс заговорил:

– Я… я… я не убивал его. Это… это… какой-то чокнутый педик. Ты должен меня выслушать. Ты должен…

Ллойд сбил Хейнса с ног. Тот рухнул на пол с приглушенным криком. Ллойд присел на корточки рядом с ним и проговорил:

– Не капай мне на мозги, Хейнс. Я тебя живьем съем. Иди сядь на кушетку и сиди тихо, пока я читаю. А потом мы с тобой потолкуем о старых добрых временах в Сильверлейке. Я сам там родился. И точно знаю: ты с удовольствием прогуляешься со мной по дорожке воспоминаний. Встать!

Хейнс с трудом дохромал до своего дерматинового дивана, сжимая и разжимая на ходу кулаки и глядя только на начищенные до блеска носки своих башмаков. Ллойд подтянул себе кресло, поставив его напротив Хейнса, и сел, держа водной руке коричневый конверт, а в другой – револьвер. Косясь одним глазом на Хейнса, он пробежал глазами документы отдела нравов.

Досье было открыто десять лет назад. С начала семидесятых Лоренс Крэйги регулярно подвергался арестам и допросам за приставания к мужчинам с гомосексуальными предложениями в общественных туалетах. Под этими ранними рапортами красовались подписи всех восьми полицейских из отдела нравов. После 1976 года все записи, касающиеся Лоренса Крэйги, вносились исключительно рукой помощника шерифа Делберта Хейнса, жетон номер 408. Все отчеты до смешного дублировал и друг друга. Последние из них пестрели вопросительными знаками. Увидев отчет от 29 июня 1978 года, Ллойд прочитал вслух:

– «Сегодня я задействовал Лоренса Крэйги как своего осведомителя в отделе нравов. Я приказал другим офицерам отдела его не трогать. Он хороший стукач. С уважением, Делберт Хейнс, жетон номер 408». – Ллойд рассмеялся громким театральным смехом, чтобы заглушить включение записывающего устройства у себя на теле. Ощутив щекочущие грудь слабые разряды, он продолжил: – Помощник шерифа округа Лос-Анджелес торгует наркотиками и контролирует мужскую проституцию, получает откаты от гопников по всему «Городу мальчиков». Птичник мертв. Что ты теперь будешь делать? Придется найти себе другого толкача. А когда детективы из службы шерифа пробьют твою связь с Крэйги, придется искать другую работу.

Уайти Хейнс упорно глядел себе под ноги.

– Я чист. У тебя на меня ничего нет, – сказал он. – Понятия не имею, о чем ты толкуешь. Я ничего не знаю об убийстве Крэйги и всяком таком дерьме. Ты сам – дерьмо и действуешь незаконно, иначе пришел бы не один. Взял бы с собой другого копа. Сам ты гнилой коп, тебе бы только заложить товарища. Я тебя тогда еще раскусил, когда ты пудрил мне мозги насчет этих самоубийств. Да, я о них доложил, и что? Хочешь меня заложить за то, что я взял досье из отдела нравов? Ну давай, земляк, закладывай. Больше-то у тебя на меня все равно ничего нет.

Ллойд наклонился вперед:

– Посмотри на меня, Хейнс. Посмотри внимательно.

Тот оторвал взгляд от пола, и Ллойд глянул ему прямо в глаза:

– Сегодня ты заплатишь по счетам. По-хорошему или по-плохому, но ответишь на мои вопросы.

– Да пошел ты, – отозвался Уайти Хейнс.

Ллойд улыбнулся, вскинул свой короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра и открыл барабан. Он вытащил пять из шести пуль, ссыпал их себе в ладонь, защелкнул барабан и провернул его. Потом взвел курок, прижал дуло к носу Хейнса и сказал:

– Тедди Верпланк.

Багровая физиономия Уайти Хейнса побелела. Он стиснул руки с такой силой, что Ллойд услышал, как хрустнули суставы. Целая сетка вен пульсировала у него на шее. Он дернул головой, отстраняясь от дула. На губах толстым белым слоем засохла слюна.

– П-просто п-п-парень из шк-школы, – проговорил Хейнс заикаясь.

Ллойд покачал головой:

– Ответ неполный, Уайти. Верпланк – серийный убийца. Он убил Крэйги и бог знает сколько женщин. После каждого убийства он посылает цветы твоей однокласснице Кэтлин Маккарти. Он установил прослушку в твоей квартире – вот как я связал тебя с Крэйги. Тедди Верпланк одержим тобой, и ты мне расскажешь, в чем тут дело.

Хейнс ощупал полицейский жетон, приколотый чуть выше нагрудного кармана.

– Я… я ничего не знаю.

Ллойд опять крутанул барабан.

– У тебя пять шансов, Уайти.

– Кишка тонка, – хрипло прошептал Уайти.

Ллойд прицелился ему между глаз и спустил курок. Боек ударил по пустому гнезду с сухим щелчком. Бесслезные рыдания вырвались из груди Хейнса. Дрожащими руками он вцепился в диван и начал рвать из него куски искусственной кожи вместе с поролоном.

– Четыре шанса, – продолжал Ллойд. – Я тебе немного подскажу. Верпланк был влюблен в Кэти Маккарти. Он был «Клоуном Кэти». Помнишь «свиту Кэти» и ее «клоунов»? Десятое июня шестьдесят четвертого года тебе что-нибудь говорит? В тот день Верпланк впервые вступил в контакт с Кэти Маккарти – послал ей стихи о крови, любви и ненависти, излитой на него. В тот год и ты, и Верпланк, и Птичник учились в средней школе Маршалла. Что вы с Крэйги сделали с Верпланком, Хейнс? Вы его ненавидели? Вы пустили ему кровь? Вы…

– Нет! Нет! Нет! – завизжал Хейнс, обхватив себя руками и колотясь затылком о спинку дивана. – Нет! Нет!

Ллойд встал, взглянул на Хейнса и понял, что последний кусочек головоломки встал на место, связав Рождество 1950 года с десятком десятых июня и открыв дверь, ведущую в преисподнюю. Он приставил револьвер к голове Хейнса и дважды спустил курок. При первом щелчке Хейнс завопил, при втором стиснул руки и начал шептать молитвы.

– Все кончено, Уайти, – наклонился к нему Ллойд. – Для тебя, для Тедди, может быть, даже для меня. Расскажи мне, за что вы с Крэйги его изнасиловали.

Хейнс шептал молитвы. Ллойд разобрал, что молится он по четкам на латыни. Закончив молитву, Хейнс расправил свою насквозь промокшую от пота гимнастерку и поправил жетон. Когда он заговорил, его голос звучал совершенно спокойно.

– Я с самого начала понял, что кто-то знает и Бог пришлет кого-нибудь наказать меня за это. Мне годами снились священники. Я с самого начала думал, Бог пошлет священника. Не предполагал, что он пошлет полицейского.

Ллойд снова сел напротив Хейнса, лицо которого смягчилось и стало торжественным перед признанием.

– Тедди Верпланк был психом, – начал свой рассказ Уайти Хейнс. – Он не вписывался. Но сам плевать на все хотел. Он не был отличником, не был спортсменом, не был хулиганом. Не был одиночкой. Он был просто ни на кого не похож. Ему не требовалось кривляться и выделывать всякие чертовы штуки, чтобы привлечь к себе внимание. Он просто ходил по школе в этих своих педиковатых одежках в духе Лиги плюща,[41] и всякий раз, как бросал на тебя взгляд, ты знал, что он считает тебя дерьмом. Он печатал газету со стихами и рассовывал ее по всем шкафчикам в гребаной раздевалке. Он насмехался надо мной и Птичкой, над «серферами» и «пачукосами», и никто не мог ему слова сказать поперек, потому что было в нем что-то такое… вроде черной магии. Стоило ему взглянуть на тебя, и казалось, он читает все твои мысли, а если ему нагадишь, опубликует все это в своей газетенке, и все прочтут.

Он печатал в своей газетенке разные стихи, в том числе и любовные. Сестра у меня жутко умная и сразу просекла, что все эти громкие слова, символы и прочее дерьмо слизаны у великих поэтов и посвящены этой возомнившей о себе сучке Кэтлин Маккарти. Сестренка сидела рядом с ней на домоводстве. Она мне говорила, что эта сука Маккарти живет в придуманном мире. Воображает, будто чуть ли не все парни в школе Маршалла по ней сохнут. Будто все влюблены в нее и в других возомнивших о себе сучек, которые за ней таскались. В те годы была такая песня – «Клоун Кэти». Все ее пели, это был хит сезона. И эта сука Маккарти сказала моей сестренке, что у нее сотня таких «клоунов Кэти». На самом деле единственным клоуном был Верпланк. Но он боялся приставать к Маккарти, а она понятия не имела, что он по ней сохнет.

Потом Верпланк напечатал в своей газетенке эти поганые стишки против Птичника и меня. Люди начали пялиться на нас во дворе. Я отпустил шутку, когда Кеннеди шпокнули, а Верпланк посмотрел на меня как на грязь под ногами. Казалось, своим взглядом выпил из меня все соки, как вампир. Я долго ждал, чуть не до самого выпускного вечера в шестьдесят четвертом. А потом придумал. Попросил сестру написать поддельное письмо Верпланку якобы от Кэти Маккарти. Назначить свидание на последнем этаже после уроков. Там-то мы с Птичкой его и подкараулили. Собирались просто поколотить. И здорово отделали, но все равно Верпланк держался так, будто он в авторитете, а мы – дерьмо. Вот почему я это сделал. Птичка только последовал моему примеру. Он всегда делал то же, что и я.

Хейнс замолчал, словно подыскивая, чем бы закончить свой рассказ. Ллойд подождал, но никакого заключения так и не последовало. Тогда он заговорил сам:

– Что ты чувствуешь, Хейнс? Стыд? Сожаление? Ты хоть что-нибудь чувствуешь?

Лицо Уайти Хейнса превратилось в застывшую маску, и эта маска молила о снисхождении.

– Я рад, что рассказал тебе, – ответил он наконец, – но, по-моему, ничего такого не чувствую. Нет, мне, конечно, жалко Птичника, но я с самого начала знал, что он помрет не своей смертью. Таким уж он на свет уродился. А я всю жизнь мстил за себя. Никогда и никому ничего не спускал. Я родился крутым, так всю жизнь и прожил. Верпланк просто оказался не в то время не в том месте. Я скажу: не повезло. Он просто нарвался. Но это заслужил. Я расплатился с ним сполна. Вот так я всегда и со всеми расплачивался. Я говорю: по счетам всегда плати сполна, а что останется, отдай могильщикам. – Исчерпав таким образом свое красноречие, Хейнс взглянул на Ллойда: – Ну что, сержант? Что теперь?

– Ты не имеешь права носить полицейский жетон, – ответил Ллойд, расстегнул рубашку и показал Хейнсу укрепленный на теле магнитофон. – Ты заслуживаешь смерти, но я не умею убивать хладнокровно. Завтра утром эта пленка ляжет на стол капитану Макгрудеру. Помощником шерифа тебе больше не быть.

Хейнс с трудом перевел дух, выслушав свой приговор.

– А что ты будешь делать с Верпланком? – спросил он.

Ллойд улыбнулся:

– Или спасу его, или убью. Чего бы мне это ни стоило.

– Давай, землячок. Давай, – улыбнулся в ответ Хейнс.

Ллойд вынул из кармана носовой платок, обтер им дверную ручку, подлокотники кресла и рукоятку служебного револьвера Хейнса.

– Это займет всего секунду, Уайти, – сказал он.

Хейнс кивнул:

– Я знаю.

– Ты ничего не почувствуешь.

– Знаю.

Ллойд направился к двери.

– У тебя же в «пушке» были холостые, верно? – спросил Хейнс.

Ллойд махнул ему рукой на прощанье. Ему показалось, будто он отпускает Хейнсу грехи.

– Да. Ну, бывай, землячок.

Когда дверь захлопнулась, Уайти Хейнс прошел в спальню, отпер настенный шкаф с ружьями и достал с самого верха свою любимую «пушку»: обрез-двустволку десятого калибра. Это ружье он берег для последнего ближнего боя, зная, что рано или поздно момент настанет и никуда от него не уйти. Загнав патроны в стволы, Уайти позволил себе вспомнить школу Маршалла и добрые старые времена. Почувствовав боль от этих воспоминаний, он сунул оба ствола себе в рот и спустил курки.

Ллойд как раз отпирал дверцу машины, когда раздался выстрел. Он вознес Богу краткую молитву о милосердии и поехал в Сильверлейк.

Глава 16

Тедди Верпланк сидел в машине напротив своей фотомастерской, служившей ему убежищем в течение стольких лет, и ждал прибытия желтовато-коричневой полицейской машины без опознавательных знаков. Через несколько минут после невероятного телефонного звонка он собрал весь свой инструментарий для обручения, побросал в брезентовый рюкзак, перенес его в свой незарегистрированный автомобиль, предназначенный для последнего бегства или последнего поединка, который решит его судьбу. Каким-то чудом или волей Божественного провидения ему была дарована возможность вступить в бой за душу его возлюбленной Кэти. Сама Кэти вручила ему факел. Ему предстояло исполнить обет, данный восемнадцать лет назад. Он мысленно перебирал весь свой арсенал, сложенный в багажнике: пистолет тридцать второго калибра с глушителем, карабин М-1 тридцатого калибра, обоюдоострый пожарный топор, сделанный на заказ шестизарядный «дерринджер», залитую свинцом и утыканную гвоздями бейсбольную биту. Он умел всем этим пользоваться и был вооружен любовью, приводившей в действие его арсенал.

Через два часа после звонка машина подъехала. Тедди наблюдал, как очень высокий мужчина выбирается из нее и осматривает фасад мастерской, как проходит вдоль стены и заглядывает в окна. Казалось, высокому мужчине понравилось это занятие. Он, похоже, собирал информацию, чтобы использовать ее против Тедди. Тедди уже начал смаковать свое первое знакомство с врагом, когда высокий мужчина вдруг бросился обратно к машине, развернулся и направился на юг по Альварадо.

Тедди глубоко вдохнул и решил преследовать противника. Он выждал десять секунд и тронулся следом. Держась сзади на почтительном расстоянии, он нагнал желтовато-коричневый автомобиль на углу Альварадо и Темпл. Машина полицейского привела его к скоростной голливудской автостраде, по которой двинулась в западном направлении. «Матадор» занял среднюю полосу и помчался на полной скорости. Тедди последовал его примеру. Он не сомневался – полицейский настолько погружен в собственные мысли, что ни за что не обратит внимания на преследующие его фары.

Через десять минут «матадор» съехал с шоссе на Кахуэнгапасс. Тедди пропустил две машины, следя за дорогой и не упуская из виду высокую радиоантенну на машине врага. Они углубились в холмы, окружавшие голливудскую низину. Тедди увидел, как желтовато-коричневый автомобиль внезапно остановился перед небольшим коттеджем, крытым соломой, остановил машину за несколько домов и бесшумно вылез через пассажирскую дверь. Его противник поднялся на крыльцо и постучал в дверь.

Через несколько секунд ему открыла женщина и воскликнула:

– Сержант! Что тебя сюда привело?!

– Ты просто не представляешь, что происходит. Я и сам не верю. – Голос у копа был напряженный и хриплый.

– Ну, давай рассказывай…

Дверь за ними закрылась, а Тедди вернулся к своей машине и устроился поудобнее. Он ждал, размышляя и оценивая ситуацию, в которую попал. Он точно знал, что речь идет о вендетте со стороны одного человека – сержанта Ллойда Хопкинса. В противном случае его давным-давно уже осадила бы целая туча полицейских. Что это значит? А это значит, что Хопкинс хочет присвоить Кэти себе и готов нарушить правила, чтобы добиться своего. Другого ответа просто не существовало.

Успокоив себя тем, что ему противостоит всего лишь один человек, Тедди выстроил план его устранения, а потом стал вспоминать весь долгий путь, приведший его к этой точке.

После десятого июня 1964 года он много дней совершенствовал свое искусство. А потом увидел, как взбунтовалась «свита Кэти».

Изначальный гнев против насильников превратился в трагическую переоценку его искусства. За него он заплатил кровью, а теперь настал момент пустить в ход кровью заработанные знания и дотянуться до звезд. Он заполнял бесконечные листы стихами, но стихи выходили пустые и напыщенные, нескладные и формальные. И они были завязаны на житейской драме, развернувшейся во дворе-ротонде, – неслыханно жестоком предательстве. Он приравнивал измену «свиты Кэти» к тому, что совсем недавно пришлось вытерпеть ему.

Одна за другой девочки отрекались от своей предводительницы, бросая ей в лицо язвительные слова. И это происходило на том самом месте, где она до капли отдавала им всю свою любовь и поддержку. Они называли ее фригидной и бесталанной ирландской голодранкой. Заявили, что ее отказ от свиданий – всего лишь дешевая уловка. Что она хочет сделать из них грязных лесбиянок, только боится показать им пример. Они сказали, что она пишет жеманные и подражательные стихи, оставили ее в слезах, и он понял, что девочки должны заплатить за это.

Но как и чем заплатить? Этого он не знал. К тому же его собственная жизнь была разбита, и он не мог отомстить. Он целый год слагал эпическую поэму, посвященную изнасилованию и предательству. Когда поэма была завершена, он понял, что она годится только на помойку, и сжег ее. Скорбя об утрате своего дара, он занялся фотографией. Печальная замена, зато дающая материальную выгоду. Основы этого ремесла он знал, в деловой стороне вопроса разбирался, а главное, понимал, что таким образом обеспечивает себе безбедное существование и возможность находить красоту в безобразном мире.

Он превратился в искусного коммерческого фотографа, хотя работал без воображения, без творческой жилки. Зарабатывал прилично, продавая свои снимки газетам и журналам. Но Кэти всегда была с ним, а мысли о ней невольно приводили за собой воспоминания об ужасе 1964 года, которые обрушивались на него со страшной силой. Он знал, что должен как-то противостоять этому ужасу, ибо будет недостоин Кэти, пока не поборет вечно преследующий его страх. Поэтому впервые в жизни оставил духовные помыслы ради чисто физического совершенствования.

Сотни часов, посвященные поднятию тяжестей и ритмической гимнастике, превратили его тощее тело, которое он всегда втайне презирал, в стальную машину. Не меньше времени он провел, занимаясь каратэ, и стал обладателем черного пояса. Он научился владеть оружием, превратился в меткого стрелка из ружья и пистолета. Чем сильнее он становился, чем больше совершенствовал свои боевые навыки, тем дальше отступал его страх, пока не превратился в гнев. Он начал размышлять о смерти предательниц из «свиты Кэти». В его мыслях господствовали планы убийства, но остатки страха мешали перейти к действиям.

Отвращение к себе обрушилось на него с новой силой и чуть не раздавило, но тут вдруг пришло решение: ему нужен кровавый переходный обряд, который поможет испытать себя, прежде чем он начнет мстить. Он неделями безрезультатно раздумывал о средствах, пока однажды ему на глаза не попалось четверостишие Джорджа Элиота.[42] Оно так и застряло у него в мозгу.

Внизу кабан и гончий пес

Сошлись в смертельной битве,

Но, примирившись среди звезд,

Стоят они в молитве.

Тедди сразу понял, куда ему надо ехать: в глубь острова Каталина, где дикие кабаны бродили стадами. Он отплыл на Каталину через неделю, вооруженный своим шестизарядным «дерринджером» и утяжеленной бейсбольной битой, утыканной гвоздями. Ограничившись этим оружием и фляжкой воды, он пешком, в ночное время, двинулся в самое сердце Каталины, готовый убить или умереть.

На рассвете он заметил трех кабанов, щипавших травку у ручья. Тедди вскинул свою биту и атаковал их. Один из кабанов отступил, но два других приняли бой, нацелившись бивнями. Он был на расстоянии удара, когда они бросились на него. Тедди отпрыгнул, и они проскочили мимо. Выждав две секунды, он прыгнул в другую сторону. Когда кабаны, недовольно хрюкнув, повернулись, чтобы протаранить его, Тедди опять увернулся и с размаху обрушил биту на голову ближайшего из них. Сила удара была такова, что бита вырвалась из рук.

Раненый кабан бился в агонии на земле, визжал и отчаянно молотил копытами, но не мог освободиться от врезавшейся в голову биты. Второй зверь повернулся, вздыбился и прыгнул на Тедди. На этот раз тот не уклонился и не отпрянул. Стоял как вкопанный, и когда бивни кабана оказались в дюйме от его лица, поднял свой «дерринджер» и вышиб ему мозги.

Возвращаясь триумфатором, Тедди встретил на обратном пути не меньше дюжины кабанов, но не тронул их – оставил мирно щипать травку. Наконец-то «примирившись среди звезд», он вернулся туристическим пароходом в Лос-Анджелес и начал планировать смерть Мидж Кэртис, Шарлотты Рейли, Лорел Дженсен и Мэри Кунц. Для начала он установил их местонахождение. Для этого потребовалось всего несколько звонков в канцелярию школы Маршалла.

Узнав, что все четыре девочки получили стипендию и учатся в колледжах на Восточном побережье, Тедди почувствовал, что его ненависть к ним растет как снежный ком. Теперь стало совершенно понятно, что толкнуло их на предательство Кэти. Они подтвердили свои знания и получили стипендию. Их манила перспектива оставить Лос-Анджелес, и девочки отвергли планы своей предводительницы.

Она хотела, чтобы они остались в Лос-Анджелесе, хотела стать их учительницей, но бывшие подруги не только оттолкнули ее, но и приписали самые низменные намерения. Его ненависть начала холодеть, перерастая в глубокое презрение. Кэти должна быть отомщена. И как можно скорее.

Тедди составил маршрут путешествия по колледжам и отправился на Восточное побережье в день Рождества 1966 года. Он собирался инсценировать две смерти от несчастного случая, одну – от передозировки наркотика и совершить убийство в духе Бостонского душителя. Такова была его миссия.

Он приземлился в засыпанной снегом Филадельфии и снял номер в отеле на три недели. Потом взял напрокат машину и объехал четыре университета: Брандейса, Темпл, Колумбийский и Уитон. Он вооружился едкими веществами, удавкой, наркотиками и огромным запасом кровожадной любви. Он был неуязвим на всех уровнях, кроме одного. Увидев Лорел Дженсен, одиноко сидевшую в помещении Студенческого союза университета Брандейса, он понял, что она – часть Кэти, и не смог причинить вред женщине, которая когда-то была так близка к его возлюбленной. Наблюдение за Шарлоттой Рейли, листающей книги в книжном магазине Колумбийского университета, лишь подтвердило его первоначальную мысль: их символический союз нерасторжим. Тедди даже не стал разыскивать двух остальных девушек, прекрасно сознавая, что, увидев их, превратится в беззащитного грудного младенца.

Он улетел ближайшим рейсом домой в Лос-Анджелес, раздумывая, как можно было заплатить столь высокую цену и не получить никакой награды. Его искусство оказалось совершенно бесполезным, его миссия провалилась. Он спрашивал себя, что теперь делать со своей жизнью. И боролся со страхом, упорно занимаясь самыми изнурительными видами боевых искусств, соблюдая долгий и строгий пост. Он удалялся в пустыню, как аскет, забивал койотов и поджаривал их туши на кострах. Ничто не помогало. Им по-прежнему владел страх. Он был уверен, что сходит с ума, что его ум подобен камертону, звук которого приманивает диких зверей. Когда-нибудь эти звери разорвут его на части. Он не думал о Кэти: звери могли пронюхать его мысли и броситься на нее.

И вдруг все изменилось. Тедди впервые услышал о медитации. А потом он встретил Джейн Вильгельм.

Ободренный воспоминаниями, Тедди подошел к коттеджу, крытому соломой, и спрятался за высокими кустами гибискуса у крыльца. Через несколько минут до него донеслись голоса, дверь открылась, и на пороге, ежась на холодном ночном ветру, появился высокий полицейский.

Женщина вышла вместе с ним. Он обнял ее, защищая от ветра, она прижалась к нему.

– Обещай, что будешь очень осторожен. И непременно позвони, когда поймаешь этого сукина сына.

– Обещаю, – сказал высокий полицейский и, наклонившись, поцеловал ее в губы.

– Долгие проводы – лишние слезы, – проворчала женщина и скрылась в доме, закрыв за собой дверь.

Тедди распрямился, провожая глазами желтовато-коричневую полицейскую машину, и вытащил из кармана выкидной стилет. Ллойд Хопкинс скоро умрет, и умрет он, сожалея, что нанес последний визит своей любовнице.

Подойдя к парадной двери, Тедди легонько постучал по ней костяшками пальцев. В ответ на этот интимный стук послышался веселый смех. До него донеслись приближающиеся шаги, он прижался спиной к стене сбоку от двери, держа стилет в опушенной руке. Дверь распахнулась, и женщина окликнула своего любовника:

– Сержант? Я знала, ты слишком умен, чтобы отказаться от моего предложения. Я знала…

Он выпрыгнул из своего укрытия и обнаружил женщину, стоящую в дверях в соблазнительной позе. Секунда – и вожделение на ее лице сменилось ужасом. Увидев искру узнавания в глазах жертвы, он легонько чиркнул лезвием по ее щеке. Она схватилась за лицо, когда кровь брызнула ей в глаза, а он сжал женщину за горло, чтобы не вздумала кричать. На ней был свитер с высоким воротником-стойкой, и он ухватился за этот воротник, но поскользнулся на дверном коврике и рухнул на колени, порвав воротник. Он попытался подняться, но женщина ударила его дверью по руке, лягнула по лицу. Острый каблук зацепил и порвал ему рот. Он выплюнул кровь и слепо ударил ножом сквозь щель в двери. Джоани закричала и снова замахнулась, чтобы пнуть его в лицо. Он уклонился в последний момент, схватил ее опускающуюся лодыжку и дернул кверху. Джоани повалилась на спину, беспомощно, как кукла, вскинув руки и ноги. Она отползла, пока он поднимался. Он вошел внутрь, медленно выписывая перед собой в воздухе восьмерки стилетом. А когда повернулся, чтобы закрыть дверь, Джоани обеими ногами обрушила ему на спину торшер. Оглушенный, он отпрыгнул назад и налетел спиной на дверь, та от удара захлопнулась.

Джоани поднялась на ноги и, хромая, попятилась в гостиную. Она отерла кровь с глаз и слепо шарила рукой в поисках какого-нибудь оружия, не отрывая глаз от медленно приближающейся фигуры в обтягивающем трико. Ее правая рука нащупала спинку стула. Она швырнула в убийцу этим стулом, но Тедди отбросил его в сторону и двинулся вперед нарочито медленно, словно крадучись, выделывая все более сложные и замысловатые движения ножом. Джоани наткнулась на обеденный стол, слепо схватила стопку тарелок, выронила их, нащупала одну и почувствовала, что у нее уже нет сил запустить в него тарелкой.

Она выронила ее и отступила назад. Когда ее лопатки коснулись стены, она поняла, что отступать больше некуда, и открыла рот, чтобы закричать. Но из горла вырвался только булькающий звук. Тогда Тедди поднял стилет и метнул ей в сердце. Нож попал в цель. Джоани почувствовала, как жизнь взрывается и выплескивается из нее. Яркий свет сменился темнотой. Она соскользнула по стене на пол, прошептала: «Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам» – и погрузилась во тьму.

Тедди нашел ванную, промыл свои разорванные губы эликсиром для полоскания рта. Он морщился от боли, но использовал всю бутылку в наказание зато, что подставился и позволил пустить себе кровь. Боль взбесила его. Ненависть к Ллойду Хопкинсу и презрение к той жалкой бюрократической структуре, которую тот представлял, сочились из всех его пор.

Пусть все знают, решил он. Пусть весь мир узнает, что он готов играть в эту игру. Тедди нашел телефон, набрал ноль и сказал:

– Я в Голливуде. Хочу сообщить об убийстве.

Ошеломленная телефонистка соединила его сразу с коммутатором голливудского участка.

– Департамент полиции Лос-Анджелеса, – произнесла телефонистка, дежурившая на коммутаторе.

Тедди отчеканил в трубку чуть ли не по слогам:

– Приезжайте к дому восемьдесят девять – одиннадцать по Боулкрест-драйв. Дверь будет открыта. На полу мертвая женщина. Передайте сержанту Ллойду Хопкинсу, что сезон охоты на любительниц полицейских открыт.

– А как ваше имя, сэр? – спросила телефонистка.

– Мое имя скоро станет известно всему миру, – ответил Тедди и положил трубку.

Странный телефонный разговор так поразил телефонистку, что она передала его дежурному офицеру в канцелярии. Тот увидел имя Ллойда Хопкинса и вспомнил, что тот – друг капитана Пелтца, начальника дневной смены. До дежурного офицера дошли слухи, будто у Хопкинса неприятности с отделом внутренних расследований, поэтому он позвонил Пелтцу домой и передал информацию ему.

– Телефонистка на коммутаторе получила сообщение в несколько искаженном виде, капитан, – доложил он. – Решила, что это какой-то псих, но он упомянул о трупе женщины и о вашем приятеле Ллойде Хопкинсе. Вот я и решил вам позвонить.

Датч Пелтц похолодел с головы до ног.

– В чем, собственно, состоит сообщение? – спросил он.

– Я не знаю. Что-то насчет убитой женщины и вашего прия…

Полный тревоги Датч перебил его:

– Звонивший оставил адрес?

– Да, сэр. Дом восемьдесят девять – одиннадцать по Боулкрест-драйв.

Датч записал адрес и сказал в трубку:

– Пошлите туда двух патрульных. Передайте, чтобы встречали меня там через двадцать минут. И никому больше не говорите об этом звонке. Вам понятно?

Не дожидаясь ответа, Датч положил трубку, натянул брюки и свитер прямо на пижаму и бросился к своей машине.

Глава 17

Фигуры во фраках, вооруженные распятиями, заостренными по краям, как бритвы, преследовали его по открытому полю. Где-то вдалеке маячил большой каменный дом. Он сиял и переливался в свете раскаленных добела прожекторов. Дом окружала кованая железная изгородь в виде переплетенных музыкальных ключей, и он знал, что если успеет добежать до нее, если сумеет окружить себя благодатными звуками, то выживет, спасется от убийц с распятиями.

Изгородь взорвалась, едва он ее коснулся. Его швырнуло сквозь древесину, стекло и металл. Перед глазами вспыхнули иероглифы. Компьютерные распечатки, свернувшиеся рулонами, приняв форму причудливо искривленных рук и ног, обрушились на него, пронесли через последнюю преграду пульсирующего красного света и опустили в консервативно обставленную гостиную с трехгранными эркерными окнами. Стены были увешаны старыми фотографиями и узловатыми ветками розовых кустов. Подойдя ближе, он увидел, что снимки и ветки образуют дверь, готовую открыться по его приказу. Он уже начал погружаться в непроглядно черный транс, когда тысячи распятий впились в него и пригвоздили к стене. На него опустились фотографии и ветки роз.

Ллойд вздрогнул всем телом и проснулся, ударившись коленями о приборную доску. Светало. Он взглянул через ветровое стекло и увидел полузнакомый переулок в Сильверлейке, потом перевел взгляд на свое изможденное лицо с запавшими глазами в зеркальце заднего вида и почувствовал, как к нему возвращаются воспоминания. Хейнс. Верпланк. Засада, которую он устроил на противоположном от фотоателье углу «Сильверлейк-камера». Таблетки бензедрина возымели обратное действие. В сочетании с нервным напряжением они его вырубили. Убийца всего лишь в квартале от него. Спит. Пора действовать.

Ллойд пешком дошел до Альварадо. Улица была совершенно пустынна, в краснокирпичном здании, где помещалось фотоателье, не горело ни одно окно. Вспомнив, что, по сведениям департамента регистрации автомобилей, домашний адрес Верпланка совпадает с рабочим, Ллойд запрокинул голову и взглянул на окна второго этажа, потом проверил стоянку рядом с домом. Машины Верпланка – фургон «додж» и седан «датсун» – оказались на месте, стояли рядышком.

Ллойд зашел в переулок с задней стороны здания. Здесь была пожарная лестница, достававшая до второго этажа, и стальная дверь пожарного хода. Дверь казалась неприступной, но на втором этаже имелось окно без шторы с глубоким кирпичным карнизом примерно в четырех футах справа от двери. Единственный возможный доступ.

Ллойд подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину пожарной лестницы, подтянулся и, перебирая перекладины, добрался до площадки второго этажа. Осторожно толкнул дверь, но она не поддалась – была заперта изнутри. Ллойд на глазок измерил расстояние до окна. Встал на площадке лестницы, прижавшись спиной к стене, снова прикинул расстояние до карниза, оттолкнулся и прыгнул. Приземлившись точно на карнизе, он схватился за скользящую раму окна, чтобы удержать равновесие. Когда сердцебиение успокоилось настолько, чтобы вернулась способность думать, он заглянул в окно и увидел небольшую темную комнату, забитую картонными коробками. Через эту кладовку можно пробраться собственно в квартиру, не разбудив Верпланка.

Присев на подоконнике, Ллойд ухватился за нижний край скользящей рамы и толкнул ее внутрь и вверх. Окно со скрипом открылось, и он бесшумно скользнул в тесную кладовую, пропахшую плесенью и химикатами. Вытащив револьвер тридцать восьмого калибра, Ллойд открыл дверь, вышел в застланный ковровой дорожкой коридор и на цыпочках двинулся к распахнутой впереди двери.

Напрягшись всем телом, он заглянул в проем и увидел пустую спальню. Постель была аккуратно застелена. На стенах висели эстампы Пикассо. Еще одна дверь вела в ванную. Полная тишина.

Ллойд прокрался в ванную. Белоснежная фаянсовая раковина, начищенные до блеска бронзовые краны. Рядом с раковиной еще одна приоткрытая дверь. Он заглянул в щелку и увидел лестницу, ведущую вниз. По этой лестнице он спускался мучительно медленно, крадучись дюйм за дюймом, вытянув перед собой руку с револьвером и держа палец на спусковом крючке.

Лестница кончилась в задней части большого помещения, стены которого были увешаны демонстрационными фотографиями. Ллойд расслабился и облегченно перевел дух, нутром почуяв, что Верпланка нет в мастерской.

Ллойд осмотрел ателье, оказавшееся обычным фотомагазином: деревянный прилавок, фотоаппараты, аккуратно выставленные в стеклянных витринах. Со стен улыбались портреты сияющих детишек в обнимку с плюшевыми мишками.

Бесшумно ступая, Ллойд вернулся наверх. Интересно, где Верпланк проводит ночь и почему не взял ни одну из своих машин?

На втором этаже по-прежнему стояла жутковатая тишина. Ллойд прошел через ванную и спальню в коридор. В противоположном его конце он увидел резную дубовую дверь, толкнул ее стволом револьвера и вскрикнул. Всю противоположную стену занимали трехгранные эркерные окна. Огромные фотографии Уайти Хейнса и Птичника Крэйги во весь рост покрывали боковые стены вперемежку с засохшими ветками розовых кустов, прикрепленными изолентой. Весь этот коллаж крест-накрест перечеркивали мазки крови.

Ллойд прошел вдоль стен в поисках доказательств, что его сон являлся ошибкой, случайным совпадением, всем.

чем угодно, только не тем, чего он не готов был признать. Он увидел следы засохшей спермы на фотографиях Хейнса и Крэйги – как раз в области гениталий. Увидел слово «Кэти», написанное окровавленным пальцем. Под фотографиями в стенах были просверлены отверстия, забитые экскрементами. Эти отверстия располагались на уровне пояса, а выше, на белых обоях, служивших для них фоном, виднелись следы ногтей и зубов.

Ллойд опять закричал, бросился назад в коридор, проскочил через ванную и бегом спустился по лестнице. Добравшись до первого этажа, он споткнулся о гору картонных коробок и выбрался на улицу через парадную дверь. Если сон был вещим, значит, его должна спасти музыка. Укорачиваясь от машин, он перебежал через Альварадо и завернул за угол к своему «матадору». Он включил зажигание и повернул ручку радиоприемника, застав самый конец рекламной отбивки. Взбудораженный разум уже начал понемногу успокаиваться и приходить в норму, когда по нервам ударил встревоженный голос:

– Голливудский Мясник настиг свою третью жертву за последние двадцать четыре часа! Полиция открывает крупнейшую охоту на человека за всю историю Лос-Анджелеса! Прошлой ночью тело сорокадвухлетней актрисы и певицы Джоани Прагг было обнаружено в ее доме на Голливудских холмах. Таким образом, уже третий человек лишился жизни в районе Голливуда за последние два дня! Лейтенант Уолтер Перкинс из голливудского отдела департамента полиции Лос-Анджелеса и капитан Брюс Макгрудер из службы шерифа Западного Голливуда проведут совместную пресс-конференцию этим утром в Паркеровском центре. Они обсудят полномасштабный поиск преступника и посоветуют населению принять меры предосторожности, чтобы избежать нападения убийцы или убийц. Служба шерифа и департамент полиции Лос-Анджелеса развернули крупнейшие в истории города силы патрулирования в попытке поймать преступника. Мы твердо уверены, что безумие этого человека перешло в острую фазу и он вскоре предпримет попытку нового убийства. В небе над Голливудом и Западным Голливудом будут барражировать вертолеты, на улицы выйдут усиленные пешие патрули. Мы не прекратим нашу работу, пока преступник не будет пойман. Наши детективы отслеживают все имеющиеся улики. Но помните: этот преступник убивает и женщин, и мужчин. Я призываю всех жителей Голливуда не оставаться, повторяю, не оставаться сегодня в одиночестве, особенно в вечернее время. Навещайте друзей, общайтесь ради собственной безопасности. Мы полагаем…

Ллойд заплакал. Стукнул по радиоприемнику кулаком, вырвал его из гнезда в приборной доске и вышвырнул из окна. Джоани мертва. Его гениальный ум превратился в телепатический переход, соединяющий реальный мир с покойницкой. Он умел читать мысли Тедди, но и Тедди умел читать его мысли. Его сон и смерть Джоани… Эта потусторонняя связь, противоположность братской близости, будет порождать все новый и новый ужас, и положит ему конец только смерть порочного близнеца-паразита. Ллойд посмотрел в зеркальце заднего обзора и увидел фотопортрет Тедди Верпланка из школьного ежегодника. Метаморфоза была полной. Тогда он завел машину и поехал в свой старый дом, чтобы сказать родителям, что ирландский протестантский характер стал для него билетом в один конец на поезд, идущий в ад.

Датч Пелтц сидел в своем кабинете в голливудском полицейском участке и смотрел на снимок обнаженных мужчины и женщины. Орудие предательства.

С тех самых пор, как он отказался подавать в суд за оскорбление действием, офицеры ОВР, брошенные на следствие по делу Ллойда, не давали ему покоя, пытаясь нарыть на Ллойда компромат любого рода, лишь бы хоть что-то противопоставить его угрозе обратиться к прессе с заявлением о маньяке. Они понятия не имели, что гений сыска, лучший детектив департамента полиции Лос-Анджелеса состоял в интимной связи с Джоани Пратт, третьей жертвой Голливудского Мясника. Одного этого моментального снимка было довольно, чтобы положить конец карьере Ллойда. И это в лучшем случае. В худшем его могли бы пристрелить на месте.

Датч подошел к окну и выглянул наружу. Возможно, он уже разрушил собственную карьеру. Отказ подать в суд на Ллойда будет стоить ему назначения начальником отдела внутренних расследований. А если кто-нибудь узнает, что он скрыл снимок и осведомлен об анонимном телефонном звонке, в котором упоминалось имя Ллойда, ему самому придется предстать перед внутренним трибуналом департамента, а затем и пережить позор возможного уголовного преследования. Датч нервно сглотнул и задал себе единственный вопрос, имевший хоть какой-то смысл: неужели Ллойд и есть убийца? Неужели его протеже и наставник, его названый сын – преступник, скрывающийся под маской великого сыщика? Классический шизофреник, монстр, страдающий раздвоением личности? Нет, это невозможно.

Но логика подсказывала Датчу другой классический ответ: «Может быть». Он много лет наблюдал экстравагантное поведение Ллойда.

С недавних пор у того появилась эта навязчивая идея, эта одержимость убитыми женщинами. И наконец, его нервный срыв на вечеринке. Уж это Датч видел своими глазами. А если добавить психологическую травму, нанесенную бегством жены и дочерей… Плюс телефонный звонок Кэтлин Маккарти, плюс анонимный телефонный звонок и тело Джоани Пратт… Плюс моментальный снимок с обнаженными телами… Плюс…

Датч не смог додумать эту мысль. Он взглянул на телефон. Он мог бы позвонить в ОВР и обречь Ллойда на заклание, спасая при этом не только себя, но и чьи-то невинные жизни. Он мог ничего не предпринимать. Но был и третий путь: попробовать лично выследить Ллойда. Он провел бессонную ночь, его преследовали кошмарные образы мертвого тела Джоани Пратт, но эта ночь четко высветила для него все три возможных пути. Датч задал себе второй вопрос, имевший смысл. Кто ему важнее и дороже? Ответ оглушил, прокатился эхом, потрясшим все его тело: «Ллойд». И тогда Датч порвал моментальный снимок. Он сам займется расследованием этого дела.

Добравшись до старого деревянного дома на углу Гриффит-парк и Сент-Эльм, Ллойд взобрался на чердак, где вот уже тридцать два года хранились сокровища антиквариата, и начал чертить рисунки на пыльной поверхности палисандрового дерева, удивляясь прозорливости своей матери. Она так и не продала драгоценную мебель, словно знала, что однажды ее сыну потребуется вернуться к своему прошлому в том самом месте, где сформировался его характер. Ллойду казалось, будто чья-то рука водит его пальцами, пока он чертит фигуры в пыли. Эта рука заставляла его выводить черепа и зигзаги молний. Он бросил последний взгляд на свое прошлое и будущее, спустился вниз и разбудил брата.

Пока Ллойд стоял над ним, Том Хопкинс вырывал квадраты синтетического газона возле отцовского сарая с электроникой. Когда обнажилась черная земля, Том заплакал, а Ллойд протянул ему лопату и приказал:

– Копай.

Том повиновался, и через несколько минут Ллойд уже вытаскивал деревянные ящики, набитые ружьями, и большой сундук с пистолетами, револьверами и автоматами. Он удивился, обнаружив, что все оружие добросовестно смазано и находится в отличном состоянии. Он взглянул на своего брата и покачал головой:

– Я тебя недооценил.

– Настают скверные времена, Ллойди, – ответил Том. – Я должен собрать все мое дерьмо.

Ллойд нагнулся и вытащил из ямы пластиковый мешок с «магнумами» сорок четвертого калибра, взвесил один из них в руке, заткнул за пояс и спросил:

– Что еще у тебя есть?

– Дюжина АК-47, пять или шесть обрезов и целая куча патронов.

Ллойд ударил Тома по плечам, заставив его рухнуть на колени.

– Хочу сказать тебе всего две вещи, Томми, и на этом мы подведем черту. Первое: когда соберешь все свое дерьмо, у тебя будет лишь большая куча дерьма. И второе: бойся меня, и тогда уцелеешь.

Ллойд схватил автоматическую винтовку «ремингтон» и горсть патронов. Том вытащил из кармана пинту бурбона, сделал большой глоток и протянул бутылку Ллойду, но тот покачал головой и взглянул вверх, на окно материнской спальни. Через секунду старая женщина, давно уже погруженная в немоту, появилась в окне. Ллойд понял, что она все знает и подошла к окну, чтобы молча попрощаться с ним. Он послал ей воздушный поцелуй и направился к своей машине.

Оставалось только договориться о времени и месте.

Ллойд подъехал к телефону-автомату и набрал номер фотоателье.

– «Сильверлейк, камера Тедди». Тедди слушает. Могу я вам помочь?

– Говорит Ллойд Хопкинс. Готов к смерти, Тедди?

– Нет. Мне еще пожить хочется. Мне еще есть ради чего жить.

– Ты больше не возьмешь ни одной невинной жизни, Тедди. Все эти годы ты ждал меня. Я готов, но не вздумай причинить боль кому-нибудь еще.

– Хорошо. Только ты и я. Mano a mano?[43]

– Да. Хочешь выбрать время и место, землячок?

– Знаешь, где находится электростанция Сильверлейка?

– О да, это моя старая подружка.

– Встретимся там в полночь.

– Буду ждать.

Ллойд повесил трубку. В голове вспыхивали зигзаги молний и выступали из мглы черепа.

Кэтлин проснулась поздно и сварила себе кофе. Она выглянула из окна спальни, чтобы полюбоваться своими ромашками, и увидела, что они затоптаны. Сперва ей пришла в голову мысль о соседских детях, но потом она заметила огромный отпечаток ноги на рыхлой земле. В уме у нее роились многочисленные планы, как выбросить из головы сумасшедшего полицейского, но теперь, при виде следа на земле, все они сложились воедино. Она собиралась открыть магазин и заняться бумажной работой, но вместо этого решила предать забвению своего безымянного возлюбленного, оказавшегося на поверку сплошным разочарованием. Для этого следовало о нем написать. Вычеркнуть из своей жизни, предварительно обличив в злодействе, осмеять, облить презрением и едким сарказмом слабых, одержимых насилием мужчин. Она встретит сержанта Ллойда Хопкинса лицом к лицу и сразит его.

Выпив кофе, Кэтлин села за письменный стол. Слова проносились в уме, но между ними не было никакой связи. «Не выкурить ли косячок для разогрева?» – подумала она. Нет, еще слишком рано, не стоит начинать с этого день. Да и не заслужила она такой награды. В душе росла решимость, и в то же время что-то внутри ее сопротивлялось. Она прошла в помещение магазина и рассеянно взглянула на стол рядом с кассовым аппаратом. Написанные ею шесть книг были выложены в кружок вокруг увеличенной и наклеенной на картон положительной рецензии из журнала «Миз».[44]

Кэтлин перелистала свои собственные сочинения, открывая книги на первом попавшемся месте. Она перечитывала пассажи, осуждающие мужское доминирование, и видела, что лежащий в подтексте символизм зеркально отражает ее собственное «я». Она находила язвительные портреты трусливых мужчин и осознавала, что центральной темой являлось ее собственное стремление обучать и воспитывать. Когда она поняла, что написанные ее рукой страницы прозы, исполненные самой праведной ненависти, в действительности вопиют об искуплении вины, самовлюбленная ностальгия по прошлому умерла в ее душе. Шестью поэтическими сборниками она заработала семь тысяч четыреста долларов авансов и ни цента потиражных гонораров. Авансы за «Обоюдоострую девственницу» и «Записки из несуществующего царства» помогли ей оплатить давно накопившиеся долги по карточке «Виза». Впрочем, она очень скоро опять превысила кредит, на следующий год ликвидировав долги с помощью аванса за «Голливудскую неподвижность».

«Взгляд в бездну» и «Женский мир на краю пустоты» дали ей возможность купить этот книжный магазин… Впрочем, теперь он балансировал на грани банкротства. Остальные выпущенные ею сборники окупили аборт и поездку в Нью-Йорк, где ее редакторша напилась и полезла ей под юбку в «Русской чайной».

Кэтлин бросилась в спальню и вытащила из гардеробной сундучок с розовыми лепестками в рамках. Перенесла его в помещение книжного магазина и методично, одну за другой, принялась швырять рамки об стену, выкрикивая проклятия. Звон стекла и грохот падающих книжных полок заглушили ее крики. Когда все помещение превратилось в руины последних восемнадцати лет ее жизни, Кэтлин вытерла слезы и полюбовалась делом своих рук. Мертвые книги валялись на полу, ковер блестел осколками стекла, пыль от штукатурки оседала, как радиоактивный пепел. Идеальная картина разрушения.

И тут вдруг Кэтлин заметила нечто необычное. Длинный черный провод свешивался со стены под потолком, в том месте, куда угодила одна из рамок, выбив кусок штукатурки. Она подошла и дернула за свисающий конец, вытянув из стены кусок слегка зашпаклеванной проводки, тянувшейся через всю комнату. Дойдя до конца провода, Кэтлин обнаружила, что тот ведет к миниатюрному микрофону, и снова дернула. В обратном направлении проводка тянулась до входной двери. Кэтлин открыла ее и увидела, что провод тянется на крышу, скрываясь в ветвях раскидистого эвкалипта, растущего у самого крыльца.

Она взяла лестницу, прислонила ее к стене поддеревом и поднялась на крышу, где провод был замаскирован тонким слоем вара. Он привел ее к холмику толя. Она в последний раздернула за провод. Толь разорвался, и Кэтлин увидела магнитофон в прозрачной пластиковой упаковке.

* * *

В Паркеровском центре Датч обыскивал стол Ллойда в надежде, что офицеры отдела внутренних расследований забрали не все. Если бы ему удалось найти хоть какое-нибудь дело об убийстве, с которым Ллойд работал в последнее время, можно было бы строить предположения и начать действовать.

Датч перерыл все ящики, взламывая замки складным ножом, который всегда носил притороченным к кобуре, но нашел лишь карандаши, скрепки и листовки с фотороботами объявленных в розыск преступников. Он со стуком задвинул последний ящик и принялся взламывать шкафы с картотекой. Ничего. Стервятники из ОВР успели забрать все.

Тогда Датч перевернул мусорную корзинку, перебрал неразборчивые записки и обертки от бутербродов и уже готов был плюнуть и прекратить поиски, когда заметил скомканный листок бумаги для ксерокса. Датч поднес его к свету и увидел список, состоящий из тридцати одного имени с адресами в одной колонке и перечнем магазинов электроники в другой. Сердце подпрыгнуло у него в груди. Без сомнения, перед ним был составленный Ллойдом список подозреваемых. Именно для опроса этих людей Ллойд просил его, Датча, выделить офицеров. Это был шанс. Слабый, ненадежный, но все-таки шанс.

Датч вернулся к себе в голливудский участок и протянул список дежурному офицеру.

– Обзвоните всех этих мужчин по списку, – приказал он, – и вызовите на допрос. Нажмите на них. Скажите, что это стандартная процедура, но будьте с ними построже. Дайте мне знать, кто из них запаникует. Мне надо уехать, но я буду вам звонить.

Из своего кабинета Датч позвонил Ллойду домой. Как он и ожидал, ему никто не ответил. Он звонил всю ночь, каждый час, и все без толку. Теперь ему стало совершенно очевидно, что Ллойд ушел в подполье. Но где же он? Прячется от ОВР или выслеживает убийцу. Реального или воображаемого. А может быть, он сам…

Эту мысль Датч додумывать не стал. Он вспомнил, как у него на вечеринке Кэтлин Маккарти упоминала, что ее книжный магазин находится на углу Юкки и Хайленд. Вчера вечером она наговорила о Ллойде бог знает что… Но может знать, где он находится. Ллойд всегда обращался к женщинам, всегда искал их общества, когда ему приходилось туго.

Датч поехал на угол Юкки и Хайленд и остановился перед магазином «Феминист-библиофил». Ему сразу бросилось в глаза, что парадная дверь приоткрыта, а крыльцо засыпано битым стеклом.

Вытащив пистолет, Датч вошел внутрь. Груды книг, осколки битого стекла и обломки штукатурки устилали пол. Он прошел через кухню в заднюю часть помещения и попал в спальню. Здесь не было следов разрушения, но на постели валялась кожаная сумка.

Датч заглянул в нее. Деньги и кредитные карточки на месте. Это совершенно не вязалось с картиной разгрома. Обнаружив в бумажнике из телячьей кожи крупную сумму денег, а также водительские права и документы на машину, выданные на имя Кэтлин Маккарти, Датч схватил телефон и позвонил в участок.

– Говорит Пелтц, – сказал он. – Сигнал всем постам. Разыскивается Кэтлин Маккарти, белая женщина, пять футов девять дюймов, сто тридцать пять фунтов, волосы каштановые, глаза карие, дата рождения – двадцать первое ноября сорок шестого года. Бежевый «вольво» двенадцать – два ноля, шестьдесят седьмого года выпуска, номер Эл-Кью-Эм девятьсот пятьдесят семь. Задержать только для допроса. Силу не применять, эта женщина не подозреваемая. Пусть ее доставят ко мне в кабинет.

– А вам не кажется, что это немного не по уставу, капитан? – засомневался дежурный офицер.

– Заткнись и выполняй, – приказал Датч.

Проверив кварталы по соседству с книжным магазином и не обнаружив ни Кэтлин, ни ее машины, Датч почувствовал себя раскаявшимся Иудой. Он знал, что единственное противоядие от этого – движение. Лучше ехать в любом направлении, чем оставаться на месте.

Датч поехал в Сильверлейк. Он постучал в дверь старого дома, мимо которого Ллойд провозил его столько раз, почти не ожидая, что кто-то ему откроет. Он знал, что родители Ллойда стары и живут в немом одиночестве. Никто не ответил. Тогда Датч обогнул дом и заглянул через изгородь на задний двор.

Он увидел высокого мужчину, пьющего виски прямо из бутылки и размахивающего крупнокалиберным револьвером. Датч застыл, вспоминая рассказы Ллойда о его чокнутом старшем брате Томе. Он наблюдал за печальным зрелищем, пока Том не бросил револьвер на землю, после чего наклонился к ящику, стоявшему у его ног, и вытащил ручной пулемет.

Датч ахнул, увидев, как Том, пьяно раскачиваясь, бормочет себе под нос:

– Гребаный Ллойд ни хрена не знает. Все эти гребаные фараоны ни хрена не знают, как проучить гребаных ниггеров, но я-то знаю, разрази меня гром! Гребаный Ллойд думает, он может мне указывать, что и как. Ничего, я ему еще покажу. Он у меня еще поплачет!

Том выронил пулемет и рухнул на землю вслед за ним. Датч вынул свой пистолет, протиснулся через щель в изгороди и, прокравшись вдоль стены, бросился к Тому, целясь ему прямо в голову.

– Замри, – приказал он, когда тот оглянулся в замешательстве.

– Ллойди забрал мои игрушки, – пожаловался Том. – Он никогда не хотел со мной играть. Забрал мои лучшие игрушки, а играть со мной все равно не хочет…

Датч заметил большую яму рядом с Томом и заглянул внутрь. На него смотрели дула полудюжины обрезов. Оставив Тома плакать в грязи, Датч побежал обратно к своей машине. Он схватился за руль и тоже заплакал, моля Бога о помощи. Он и сам не знал, что собирается делать: то ли арестовать Ллойда, то ли отпустить его с миром.

Глава 18

Сжимая руль, Кэтлин без всякой цели гнала машину по переулкам Голливуда. Она декламировала про себя свои лучшие стихи, пытаясь заглушить мысли о найденном на крыше магнитофоне, о высоком полисмене и его безумной теории кровавых убийств, но его слова звучали у нее в голове все громче, заглушая рифмованные строки. На Мелроузона проехала на красный свет, запоздало ударила по тормозам, и машину занесло. Она едва не задела стайку детишек, пересекавших перекресток во главе с воспитательницей.

Кэтлин остановилась у тротуара, вся дрожа. Возмущенные гудки водителей совершенно вытеснили из ее сознания стихотворные строчки. Ей вообще было уже не до слов. Ллойд Хопкинс и его теория заговора требовали опровержения на основе фактов. Магнитофон являлся материальной уликой, и ему можно было противопоставить только другую, еще более вескую материальную улику. Пора навестить одноклассника и послушать, что он скажет.

* * *

Датч сидел и слушал, как лейтенант Перкинс, командир голливудского подразделения детективов, инструктирует своих людей по делу Голливудского Мясника.

– Наши черно-белые машины и вертолетные патрули не дадут ублюдку совершить новое убийство, новы, парни, должны разузнать, кто он такой. Детективы шерифской службы работают по делам Мортон и Крэйги. Возможно, у них уже есть версия. Какой-то помощник шерифа из отдела нравов Западного Голливуда вышиб себе мозги вчера вечером в своей квартире. Кое-кто из его коллег по отделу нравов утверждает, что он был крепко завязан с Крэйги. Убойный отдел в центре работает по делу Пратт. Стало быть, нам с вами, парни, остается выкурить из норы в районе Голливуда всех извращенцев, взломщиков, наркоманов и прочих подонков, замешанных в насилии, на чем бы они ни специализировались. Задействуйте своих стукачей, перетрясите дела на условно-досрочников, напрягите мозги, опросите патрульных. Используйте все, что сочтете нужным.

Полицейские встали и направились к дверям. Заметив Датча, Перкинс окликнул его:

– Эй, шкипер! И где, по-твоему, шляется Ллойд Хопкинс? Как раз сейчас, когда он нам действительно нужен, где его черти носят?

Кэтлин подъехала к кирпичному зданию на Альварадо и остановила машину. Она заметила на дверях табличку «Закрыто по болезни» и попыталась рассмотреть сквозь стекло витрины, что творится внутри, но ничего не увидела, кроме запыленных прилавков и кучи картонных коробок. Тогда она отправилась на стоянку и сразу заметила длинный желтый фургон с номерным знаком «П-О-Э-Т». Она уже взялась за ручку задней дверцы, когда ее накрыла тьма.

* * *

Ллойд ждал темноты на игровой площадке парка в Полумиле от электростанции Сильверлейка. Он спрятал машину за сараем с инвентарем, чтобы ее не было видно с улицы. «Ремингтон» и «магнум» лежали в багажнике, заряженные и готовые к бою. Сидя на старых детских качелях, скрипящих под его тяжестью, он мысленно составил список людей, которых любил. Список возглавили его мать, Дженис и Датч, за ними шли дочери и множество женщин, подаривших ему радость и веселье. Раскидывая сети памяти как можно дальше, чтобы вооружиться любовью, он вытянул новый улов: товарищей по работе, обаятельных жуликов и даже обычных прохожих, замеченных им на улице и чем-то запомнившихся. Отдельные люди становились уже неразличимыми в толпе, но любовь от этого только росла, и когда спустились сумерки, Ллойд понял, что, если в полночь ему суждено умереть, он продолжит жить в крупинках невинности, которую спас от Тедди Верпланка.

Кэтлин вышла из тьмы с открытыми глазами. Зрение вернулось к ней со слезами и удушливым запахом химикатов. Она хотела моргнуть, чтобы сфокусировать взгляд, но ничего не вышло: веки не двигались. Тогда она попыталась скосить глаза, но наградой ей стал лишь новый приступ обжигающих слез. Крикнуть она тоже не могла: нечто невидимое сделало ее немой. Она попыталась двинуться, стараясь по звуку определить, что ее окружает. Руки не повиновались, а вот ноги шаркнули по какой-то невидимой поверхности. Она стала биться всем телом. Все чувства были приглушены, но она расслышала тихое «Ш-ш-ш, ш-ш-ш». Что-то мягкое промокнуло ей глаза, на миг ослепив, потом это нечто сменилось ярким светом.

«Я не ослепла и не оглохла, – подумала она, – но я мертва».

Взгляд Кэтлин сосредоточился на низком деревянном столике. Она опять скосила глаза и поняла, что столик находится всего в нескольких футах. Словно в ответ на ее немой вопрос, столик со скрипом пододвинулся к ней чуть ли не вплотную. Она могла бы до него дотронуться. Кэтлин отчаянно выворачивала руки, но все без толку. Только теперь, пронзенная болью, она поняла, насколько затекло все тело.

«Я мертва, но не разрезана на куски».

Сосредоточив все свои чувства во взгляде, Кэтлин уставилась на стол. Постепенно позади него обозначилась комната. А потом мягкая тьма вновь накрыла ее. Тьма то появлялась, то исчезала, словно опускался и поднимался затвор фотоаппарата. Когда вернулся свет, стол оказался прямо у нее под носом, а на нем лежали голые целлулоидовые куклы. У каждой из них промежность была проткнута иголкой, а большие круглые головы обклеены черно-белыми фотографиями.

«Я в аду, а это души других страдальцев, попавших сюда вместе со мной».

Ей почудилось что-то знакомое в головах, облепленных фотографиями.

«Я мертва, но могу думать».

Она знала, что эти головы – часть ее самой. Каким-то образом они были ей близки, имели к ней отношение. Каким-то непостижимым образом…

И тут в голове у нее щелкнуло. Руки свело судорогой, ноги вскинулись вперед, и кресло, в котором она сидела, опрокинулось на пол.

«Я жива, и это девочки из моей свиты. Полицейский был прав. Тедди из школы убьет меня».

Невидимые руки подняли кресло и повернули кругом. Кэтлин извивалась, упираясь ногами в мягкий ковер.

«Он что-то сделал с моими веками. Я не могу закрыть глаза, и мой рот заклеен, но я жива».

Кэтлин, насколько хватило сил, покосилась сперва налево, потом направо, запоминая все, что видела на стене перед собой, в попытке осмыслить увиденное, понять нечто большее. Когда пришло понимание, она разрыдалась, и опять слезы ослепили ее. Кровь, ветки розовых кустов, изуродованные фотографии и экскременты. Ее оглушила вонь.

«Мне не жить».

Затем послышался механический шорох. Кэтлин вновь предельным усилием скосила глаза. На тумбочке у кровати стоял магнитофон. Она попыталась закричать и почувствовала, как изолента, которой был заклеен ее рот, вроде бы слегка поддается.

«Если я смогу закричать, я…»

С магнитофонной пленки до нее донесся тихий вздох. Кэтлин вдохнула через нос и выдохнула ртом изо всех сил. Изолента надулась, причиняя ей боль, и начала понемногу отрываться от нижней губы. Тем временем тихие вздохи на пленке сменились напевным голосом:

Удел мой лишь в стихах

Петь о своей любви,

Запечатлев в строке,

Сочащейся проклятьем;

Истерзанная плоть твоя

Обласкана несчастьем,

И я отмстил ее,

Сразив их наповал.

Ноты, изменница

С жетоном и числом,

Не предпочла меня.

Ему отдавшись, шлюха;

В том нет твоей вины,

Но выбирай: гляди,

Как он падет от ран

И уползет на брюхе.

А я буду всегда любить, любить, любить…

Послышался вздох, и все стихло. Кэтлин шевельнула бровями и почувствовала, как тянут швы в уголках ее век.

«Я убью его раньше, чем он меня».

Магнитофон выключился со щелчком. Чьи-то сильные руки подняли кресло, в котором сидела Кэтлин, и повернули его на сто восемьдесят градусов. Она ахнула, но изо рта вырвалось лишь глухое мычание. Подняв глаза, она увидела перед собой Тедди Верпланка, затянутого с головы до ног в черное трико, и мысленно заговорила сама с собой, чтобы не закричать и не сорвать изоленту со рта раньше времени.

«Он стал таким красивым. Почему жестокие мужчины всегда кажутся такими красивыми?»

Тедди развернул перед Кэтлин кусок ватмана. Прикусив язык, она прочла крупные, по линейке выведенные печатные буквы:

«Я пока не могу говорить с тобой. Сейчас я возьму нож и помечу себя. Я не трону тебя ножом».

Кэтлин кивнула, пробуя изоленту кончиком языка. Ноги отходили от онемения. Она вспомнила, что на ней прочные башмаки с квадратными носами на низком каблуке.

«Таким башмаком можно здорово лягнуть».

И вновь покорно кивнула. Тедди улыбнулся и перевернул ватман. Обратная сторона была заклеена старыми, пожелтевшими газетными вырезками. Кэтлин вгляделась. Увидев, что это подробные отчеты об убийствах женщин, она прикусила себе щеки, заглушая сухое рыдание, и методично прочитала все от первого до последнего слова. Ее страх превратился в бешенство. Она укусила себя сильнее, кровь вперемешку со слюной заполнила рот. Она глубоко вздохнула через нос и подумала: «Я его искалечу».

Тедди бросил кусок ватмана на пол и, дернув за молнию, раскрыл верх своего трикотажного костюма, упавшего до самого пояса. Кэтлин взглянула на самый безупречный мужской торс, какой ей когда-либо приходилось видеть, и замерла, пораженная этим мраморным совершенством, но тут Тедди извлек из-за спины перочинный нож. Он поднес лезвие к груди и начал вращать им, как булавой, потом направил острие чуть выше сердца. Когда кончик ножа проткнул кожу и показалась кровь, Кэтлин дернулась, оттолкнулась локтями и почувствовала, что путы на правой руке полностью порвались.

«Сейчас. Сейчас. Сейчас. Господи, дай мне сделать это сейчас. Сейчас. Сейчас».

Тедди вытер кровь и присел на корточки перед Кэтлин. Его грудь оказалась прямо перед ее глазами.

– Сейчас половина одиннадцатого, – прошептал он. – Скоро нам придется уйти. Ты была так прекрасна с закатившимися глазами.

Он еще раз отер грудь. Кэтлин увидела, что он вырезал над левым соском инициалы: «К.М.». К горлу подкатила тошнота, но она удержалась.

«Сейчас».

Тедди присел еще ниже и улыбнулся. Кэтлин плюнула ему в лицо и ударила обеими ногами. Прямо в пах. Она вскинула правую руку, оттолкнулась всем телом и опрокинула кресло в тот самый миг, когда убийца грохнулся на пол. Кэтлин закричала и снова лягнула его. Ноги скользнули по животу, Тедди выронил нож и завопил, утирая кровавую слюну с глаз. Кэтлин бросилась на него и сумела свободной рукой схватить нож. Правой ногой она зацепилась за Тедди, чтобы подтянуться к нему поближе и ударить. Тот извивался и слепо размахивал руками. Нож, нацеленный прямо ему в живот, описал в воздухе широкую дугу, но Тедди дернулся назад, увернулся, и лезвие полоснуло по воздуху. Кэтлин ударила еще раз, и нож вонзился в ковер. Тедди поднялся на колени, стиснул руки в кулак и обрушил их вниз. Кэтлин оскалила зубы, собираясь его укусить, когда удар настиг ее. Она вскрикнула и почувствовала во рту кровь. Все заволокла пульсирующая красная тьма.

Датч услышал, как часы в комнате для переклички пробили одиннадцать, и посмотрел на письменный стол дежурного. Словно ощутив его взгляд, дежурный оторвался от телефона и обернулся.

– Пока ничего, шкипер. Я поговорил с двадцатью тремя из тридцати одного. Остальные не отвечают, или включается автоответчик. Ничего подозрительного. Ни в малейшей степени.

Коротко кивнув в ответ, Датч сказал:

– Продолжай работать.

Он вышел на стоянку, бросил взгляд на черное небо и увидел пересекающиеся прожектора патрульных вертолетов. Их лучи освещали низкие облака и крыши голливудских небоскребов. Если не считать дежурных офицеров, весь личный состав участка был на улицах – на ногах, в воздухе или в черно-белых патрульных машинах, вооруженный до зубов и готовый с боем добыть себе славу. Мысленно подбросив кости, Датч прикинул шансы случайной стрельбы, открытой чересчур рьяными полисменами. Вышло десять к одному. Скорее всего кровь прольют новички или горячие головы, жаждущие повышения по службе. Впрочем, Датчу было все равно. Он по-прежнему не знал, где Ллойд, не имел ни единой зацепки. Запах крови буквально висел в воздухе. Праведный нигилизм стал господствующим лозунгом этой ночи.

Датч успел просмотреть все записи об арестах, произведенных Ллойдом в бытность его детективом голливудского участка, но не нашел никаких следов, указывающих на психологическую травму, способную привести к взрыву и воспламенению. Он обзвонил всех подружек Ллойда, чьи имена сумел припомнить. Ничего. Ллойд или виновен, или не виновен. Но Ллойда нигде нет. А если так, значит, он, капитан Артур Ф. Пелтц, не кто иной, как жаждущий духовного обновления пилигрим, который дошел до Мекки и вернулся с несокрушимым убеждением в том, что жизнь – полное дерьмо.

Датч снова вошел в участок. Он был уже на середине лестницы, на полпути к своему кабинету, когда следом за ним кинулся дежурный офицер.

– У меня есть сигнал по вашему бюллетеню о розыске, капитан. Пока только машина. Я записал адрес.

Датч схватил бумагу, протянутую ему офицером, бегом спустился вниз к столу дежурного и лихорадочно пробежал глазами список людей, которых хотел опросить Ллойд. Адрес «Альварадо, дом номер 1893» бросился ему в глаза с обоих листков.

– Вызвать офицеров, подавших сигнал! Пусть продолжают патрулирование! Я сам с этим разберусь! – закричал Датч.

Дежурный кивнул. Датч взбежал по лестнице к себе в кабинет и схватил помповое ружье. Ллойд ни в чем не виноват. Где-то затаилось чудовище, и его надо уничтожить.

Глава 19

Петляющая вверх по холму двухполосная дорога вела к электростанции, обрываясь у подножия крутого, поросшего низкорослым кустарником подъема, на вершине которого и располагалось окруженное колючей проволокой здание генераторной. Слева от дороги, рядом с подсобным помещением, зажатым между двумя опорами ЛЭП, увешанными мощными прожекторами, располагалась грунтовая стоянка. Еще одна опора ЛЭП находилась на противоположной стороне дороги. Питающие провода тянулись к водохранилищу на расстоянии в четверть мили к северу.

В половине двенадцатого ночи Ллойд покинул игровую площадку и двинулся вверх по холму, на ходу осматривая территорию. «Ремингтон» он нес на плече, «магнум» прижимал к бедру. Твердо он был уверен только в одном: с тех пор как он занял свой наблюдательный пост в восемь тридцать, по подъездной дороге проехали шесть машин. Две из них обслуживали департамент водо- и электроснабжения. Вероятно, они направлялись в контору электростанции. Остальные четыре машины проехали обратно в течение часа, а значит, их пассажиры либо кольнулись, либо перепихнулись на вершине холма, а затем вернулись в Лос-Анджелес. А это означало, что Тедди Верпланк либо пришел на своих двоих, либо еще не прибыл.

Ллойд шел на север по грунтовой обочине насыпной дороги, ответвляющейся к электростанции. Достигнув последнего поворота, он убедился, что был прав. Две машины с логотипами департамента водо- и электроснабжения стояли возле изгороди рядом с подсобкой.

Насыпь оборвалась, и Ллойду пришлось пройти прямо по асфальтированной дороге, прежде чем он вступил на территорию, которую мысленно окрестил «охотничьими угодьями». Ступал он бесшумно, постоянно контролируя ситуацию за спиной. Если Верпланк где-то поблизости, вероятно, он прячется в высоких кустах рядом с припаркованными служебными машинами. Ллойд бросил взгляд на часы: одиннадцать сорок четыре. Ровно в полночь он расстреляет эти кусты к чертям собачьим.

Асфальт оборвался, и Ллойд начал взбираться по крутому косогору, медленно продвигаясь вперед, чувствуя, как рассыпаются под ногами комья земли. Он увидел перед собой заросли высоких кустов и улыбнулся, обнаружив этот превосходный наблюдательный пункт. Он остановился, снял с плеча «ремингтон», проверил рожок и сбросил предохранители. Оружие готово к бою. В любую секунду.

Ллойд был уже в двух шагах от цели, когда прогремел выстрел. Он замер на долю секунды и бросился на землю в тот самый миг, когда грянул второй. Пуля оцарапала ему плечо. Он вскрикнул и припал к земле в ожидании третьего выстрела, который дал бы ему ориентировку. Но единственным звуком было громовое биение собственного сердца.

Усиленный электроникой голос прорезал ночной воздух:

– Хопкинс, у меня Кэти. Ей придется выбирать.

Ллойд перекатился через себя и сел, направив «ремингтон» в сторону голоса. Он прекрасно знал, что Верпланк – оборотень, умеющий принимать любые обличья, говорить любыми голосами. Кэтлин в безопасности. Блуждает где-то в своем мире фантазий. Он стиснул зубы, напрягся всем телом, готовясь к страшной боли в раненом плече от отдачи, и выпустил весь рожок. Когда многократное эхо заглохло, прозвучал насмешливый голос:

– Ты мне не веришь? Хорошо. Я заставлю тебя поверить.

Вслед за этим послышались душераздирающие крики. Никакой оборотень не сумел бы их сымитировать.

– Нет, нет, нет, – прошептал Ллойд.

– Брось оружие и выходи на встречу со мной, или она умрет.

Ллойд швырнул винтовку на дорогу. Когда она скатилась вниз и стукнулась об асфальт, он выпрямился и заткнул «магнум» сорок четвертого калибра за пояс брюк. Спотыкаясь, он спустился по холму, сознавая, что и ему самому, и его кровожадному противнику придется пасть в этом бою, и только экзальтированной поэтессе суждено будет написать им эпитафию. Он бормотал: «Прыг в кроличью нору, прыг в кроличью нору», – когда вспыхнул ослепивший его белый свет и раскаленный добела молоток ударил чуть выше сердца. Он упал на землю и отчаянным усилием откатился в сторону, в тот же миг рядом с его боком ударил в землю белый луч. Вытирая с глаз грязь и слезы, Ллойд пополз к асфальтовому покрытию. Тем временем разгорающаяся иллюминация постепенно осветила Тедди, держащего перед собой Кэтлин Маккарти на фоне подсобного строения. Ллойд разорвал пропитанную кровью рубашку и ощупал грудь, потом, согнув правую руку, дотянулся до спины. Маленькое входное отверстие и четко очерченное выходное. Он понял, что истечет кровью, но ему еще хватит сил пристрелить Тедди.

Ллойд вытащил из-за пояса «магнум» и распростерся ничком, вглядываясь в два оснащенных прожекторами столба, стерегущие подсобку с инвентарем наподобие часовых. Горел только верхний прожектор. Тедди и Кэтлин стояли прямо под столбом. Сорок футов асфальта и грунтовки отделяли их от дула его ручной пушки. Один выстрел в прожектор, второй снесет голову Тедди.

Ллойд нажал на спусковой крючок. Прожектор взорвался мириадами осколков и погас в тот самый миг, когда Ллойд увидел, как Кэтлин вырывается из захвата Тедди и падает на землю. Он вскочил на ноги и, спотыкаясь, бросился по асфальту. Правую руку с тяжелым пистолетом он вытянул перед собой, а левой поддерживал дрожащее запястье.

– Кэтлин, включи свет! – закричал Ллойд.

Последний бросок он сделал во тьме, висевшей перед глазами подобно черно-красному занавесу, облепившей его, как сшитый на заказ саван. Когда прожектор вспыхнул, Тедди Верпланк оказался всего в десяти футах от Ллойда, и с каждой секундой расстояние неумолимо сокращалось. Тедди сам бежал навстречу своей смерти, сжимая водной руке автоматический пистолет тридцать второго калибра, а в другой – ощетинившуюся гвоздями бейсбольную биту.

Оба выстрелили одновременно. Тедди схватился за грудь и опрокинулся назад, а Ллойд почувствовал, как пуля попала ему в пах. Его палец дернулся на курке. Отдача была такова, что пистолет вырвался из его рук. Он упал и увидел, как Тедди ползет к нему. Гвозди на бейсбольной бите поблескивали в ослепительно белом свете прожектора.

Ллойд вытащил свой короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра и выставил его дулом вверх, ожидая увидеть перед собой глаза Тедди. Когда тот склонился над ним, когда бейсбольная бита устремилась к его лицу, опускаясь все ниже и ниже, когда он различил, что у его брата по крови голубые глаза, Ллойд шесть раз спустил курок. И ничего не случилось. Только негромкие щелчки металла о металл. Ллойд закричал, и тут изо рта у Тедди хлынула кровь. Ллойд не понимал, как это могло случиться. Может, он умер и все это ему чудится в загробной жизни? Но тут, за миг до того, как Ллойд потерял сознание, перед глазами у него возник Датч Пелтц. Он вытирал окровавленный стилет, выскочивший из каблука его тяжелого кованого ботинка.

Глава 20

Долгое путешествие в кошмар закончилось, и трое выживших медленно тронулись в обратный путь к выздоровлению.

Датч перенес Ллойда и Тедди в свою машину. Плачущая Кэтлин села рядом с ним. Он поехал прямо домой к знакомому врачу, которому запрещено было практиковать за торговлю морфином. Под дулом пистолета Датча врач осмотрел Ллойда и объявил, что тот нуждается в немедленном переливании трех пинт крови. Датч проверил водительские права Ллойда и удостоверение личности Тедди Верпланка. У них была одна и та же группа: нулевая, резус положительный. Сердце Тедди стимулировали при помощи импровизированной центрифуги, и доктор произвел переливание крови. Все это время Датч непрерывно шептал на ухо бесчувственному Ллойду, что снимет с него все обвинения, чего бы ему это ни стоило. Ллойд пришел в себя, пока врач вводил обезболивающее Кэтлин и разрезал стежки кетгута, скреплявшего ее верхние веки с бровями. Датч не сказал Ллойду, откуда взялась кровь, не хотел, чтобы тот это знал.

Оставив Ллойда и Кэтлин в доме доктора, Датч повез останки Тедди Верпланка к месту его последнего успокоения: на «приговоренный» участок морского берега, куда свозили и сваливали токсичные промышленные отходы. Протащив тело поверх нескольких заграждений из колючей проволоки, он проследил, как ядовитый отлив уносит его в море, словно страшный сон.

Всю следующую неделю Датч провел с Кэтлин и Ллойдом. Ему удалось уговорить врача оставить их у себя и понаблюдать за выздоровлением. Дом превратился в больницу с двумя пациентами. Очнувшись от наркоза, Кэтлин рассказала Датчу, как Тедди Верпланк заклеил ей рот, взвалил на плечо и пронес по холмам Сильверлейка к месту засады на Ллойда.

Датч, в свою очередь, поведал ей, как стихотворные пометки на календаре Тедди Верпланка привели его к электростанции, и предупредил, что она должна быть очень добра к Ллойду и никогда не упоминать при нем о Тедди Верпланке, если хочет, чтобы Ллойд выжил и остался полисменом. Кэтлин, рыдая, согласилась.

Кроме того, Датч сказал, что уничтожит все официальные следы пребывания Тедди Верпланка на Земле, а вот ее задача – любовью смягчить истерзанную страхами память Ллойда.

– Всю душу на это положу, – ответила она.

Больше недели Ллойд метался в бреду. Телесные раны стали заживать, но на место физической боли пришли кошмары. Постепенно, расточая нежнейшие ласки, Кэтлин сумела убедить его, что чудовищу пришел конец, а добро хоть и чудом, но восторжествовало. Держа зеркало у него перед глазами, она рассказывала ему добрые сказки и заставила Ллойда поверить, что Тедди Верпланк не его брат, а совершенно отдельное существо, посланное, чтобы перевернуть последнюю страницу в книге страданий, выпавших на его долю в первые сорок лет жизни. Кэтлин была хорошей рассказчицей, и Ллойд, хоть и не сразу, начал ей верить.

Но по мере того как Кэтлин сочиняла для Ллойда историю его борьбы и победы над Тедди, ее саму стали преследовать кошмары. Ее звонок в ателье «Сильверлейк-камера» спровоцировал убийство Джоани Пратт. Ее нежелание поверить Ллойду и отказаться от своих жалких, смехотворных иллюзий привело к смерти ни в чем не повинной женщины. Эту вину Кэтлин ощущала и переживала с каждым вздохом. Всякий раз, прикасаясь к израненному телу Ллойда, она представляла, будто над ней самой вот-вот свершится смертный приговор. Она попыталась описать свои чувства, но от этого ей стало только хуже. Речь шла уже не о смертном приговоре, а о пожизненном тюремном заключении без права на апелляцию и возможность искупить вину.

* * *

Ровно через месяц после «вальпургиевой ночи» в Сильверлейке Ллойд обнаружил, что может ходить. Датч и Кэтлин перестали навещать его ежедневно, а отлученный от практики доктор отменил болеутоляющие. Вскоре Ллойду предстояло вернуть домой семью и подвергнуться допросу инквизиторов из отдела внутренних расследований, но перед возвращением к обычной жизни Ллойд хотел навестить один памятный адрес в родных местах.

Он вышел из такси перед краснокирпичным зданием в северной части Альварадо, взломал замок на двери и поднялся по лестнице, сам не зная, чего хочет: подтверждения или опровержения самых страшных кошмаров своей жизни. Но не сомневался: от того, что там увидит, будет зависеть весь его дальнейший жизненный путь. Вот только нужно ли ему все это увидеть?

Комната кошмаров была пуста. Ллойд почувствовал, как воспарили и рухнули его надежды. Не было ни крови, ни фотографий, ни экскрементов, ни засохших веток розовых кустов. Стены выкрасили в безобидный светло-голубой цвет. Эркерные окна наглухо забили досками.

– Я знал, что ты придешь.

Ллойд обернулся, заслышав голос. Это был Датч.

– Я караулил это место несколько дней, – продолжал Датч. – Знал, что ты придешь сюда, прежде чем свяжешься с семьей или вернешься на работу.

Легонько проведя кончиками пальцев по стене, Ллойд спросил:

– Что ты здесь нашел, Датч? Мне это важно.

Датч покачал головой:

– Нет. Даже не спрашивай меня об этом. Я в тебе сомневался, чуть было не предал, но исправил все, что мог, и ничего тебе не скажу. Все, что относится к Тедди Верпланку, все, что мне удалось найти, уничтожено. Он не существует. Никогда не существовал. Если Кэтлин и мы с тобой в это поверим, то сможем жить как нормальные люди.

Ллойд стукнул кулаком по стене.

– Но я должен знать! Я должен заплатить за Джоани Пратт. К тому же я больше не коп. Мне еще предстоит осознать это и решить, что делать дальше. Мне приснился сон… Бог свидетель, я даже рассказать его не могу…

Датч подошел и положил руки на плечи Ллойду:

– Ты все еще коп. Я сам ходил к начальнику полиции. Я лгал, угрожал, унижался, заплатил за это своим повышением и назначением в ОВР. У тебя нет и не было неприятностей с департаментом полиции Лос-Анджелеса, точно так же как Тедди Верпланка нет и никогда не существовало на свете. Но ты мне задолжал, и тебе придется заплатить.

Ллойд отер слезы с глаз.

– И какова цена?

– Похорони прошлое и продолжай жить, – ответил Датч.

Ллойд узнал новый адрес Дженис и вылетел в Сан-Франциско на следующий вечер. Ее не было дома – уехала на выходные, оставив девочек со своим другом Джорджем. Стоило Ллойду появиться в квартире, как дочери повисли на нем с восторженным визгом. Если и оставалось на его избитом теле хоть одно живое место, он не сомневался, что девочки устранят этот пробел. На миг его охватила паника, когда они потребовали новую историю, но сказка о кроткой поэтессе и полицейском им очень понравилась. Правда, Ллойд не выдержал и прослезился, смяв концовку. Сказку за него закончила Пенни. Крепко обнимая Ллойда, она сказала:

– Ты никогда раньше не рассказывал сказок со счастливым концом, папочка. Но ничего, ты привыкнешь. Пикассо сумел изменить свой стиль, когда был уже стариком. Вот и ты сумеешь.

Ллойд снял номер в отеле неподалеку от квартиры Дженис и провел выходные со своими дочерьми: сводил их на Рыболовную Пристань,[45] в зоопарк, в Музей естествознания. А когда привез домой вечером в воскресенье, Джордж сообщил ему, что Дженис завела любовника, адвоката, специализирующегося на оптимизации налогов. Именно с ним и проводит выходные.

Велик был соблазн устроить скандал, разрушить их идиллию. У Ллойда непроизвольно сжались кулаки, но тут он вспомнил о Джоани Пратт, и жажда крови улеглась у него в груди. Ллойд обнял и поцеловал девочек на прощанье и ушел к себе в гостиницу. У Дженис есть любовник, а у него есть Кэтлин. Он и сам не знал, что все это значит.

В понедельник утром Ллойд улетел обратно в Лос-Анджелес и добрался на такси до Паркеровского центра. Он пешком поднялся на шестой этаж, чувствуя, как болезненно сокращаются и растягиваются мышцы вокруг раны в паху. Он знал, что еще несколько месяцев не сможет заниматься любовью, но старый коновал, лишенный практики за хранение и распространение, заверил его, что впереди еще много выходных, когда он сможет затрахать Кэтлин до потери пульса.

В коридорах шестого этажа было пусто. Ллойд взглянул на часы. Десять тридцать пять. Утренний перерыв на кофе. Значит, столовая для младших офицеров набита битком. Наверняка Датч прикрыл его длительное отсутствие, придумал какую-нибудь историю. Так почему бы не разделаться с обменом любезностями одним ударом?

Ллойд толкнул дверь и вошел в столовую. Его лицо вспыхнуло радостью. Огромная комната действительно была забита офицерами в гимнастерках, уплетающими пончики с кофе. Все они весело перебрасывались шутками и добродушными непристойностями. Ллойд стоял в дверях, наслаждаясь жанровой сценкой. Но вот шум стих до шепота, и все повернулись к нему, поднялись на ноги и начали аплодировать. Он пристально вгляделся в их лица и прочел лишь симпатию и восхищение. Слезы навернулись на глаза, столовая качнулась и поплыла, крики «Браво!» вкупе с аплодисментами заставили отступить обратно в коридор. Он отер слезы, спрашивая себя, что бы все это значило.

Ллойд бросился к своему кабинету. Он вытаскивал из кармана ключи, когда Арти Крэнфилд подбежал к нему и воскликнул:

– Добро пожаловать домой, Ллойд!

Ллойд кивнул на столовую:

– Что происходит, Арти? Какого хрена?

Тот взглянул на него с удивлением, потом с подозрением.

– Не валяй дурака, Ллойд, со мной это не прокатит. По всему департаменту ходят слухи, что это ты раскрыл дело Голливудского Мясника. Не знаю, с чего это началось, но в убойном отделе все в это верят, да что там, половина департамента убеждена! Говорят, Датч Пелтц сказал самому шефу, а шеф отозвал легавых из ОВР, хотя они уже готовы были взять тебя за задницу. Он понял, что оставить тебя на работе – лучший способ заткнуть тебе рот. Так, может, все-таки объяснишь мне, в чем дело?

Слезы, выступившие у Ллойда на пороге столовой, теперь полились от смеха. Он отпер дверь и отер глаза рукавом.

– Дело раскрыла женщина, Арти. Поэтесса с левыми взглядами, ненавидящая полицейских. Прочувствуй иронию и наслаждайся своим магнитофоном.

Ллойд вошел в кабинет и закрыл за собой дверь перед носом у ошеломленного Арти Крэнфилда. Услышав, как тот уходит по коридору, что-то недоуменно бормоча себе под нос, Ллойд включил свет и огляделся. В тесном кабинете все было как в последний раз, когда он сюда заглядывал, если не считать одинокой красной розы, торчащей из кофейной чашки у него на столе. Рядом лежал листок бумаги. Ллойд взял его и прочитал:

Дорогой Ллойд.

Долгие проводы – лишние слезы, поэтому я буду краткой. Я должна уехать. Должна уехать, потому что ты вернул мне мою жизнь, и теперь я хочу понять, что мне с ней делать. Я люблю тебя, ты даешь мне прибежище, которое мне так нужно, знаю, что и я тебе необходима, но цемент, скрепляющий нас, замешан на крови, и если мы останемся вместе, кровь завладеет нами и пожрет. У нас не будет шанса на выздоровление. Я отказалась от магазина и своей квартиры (все равно они принадлежат моим кредиторам и банку). У меня осталась машина и несколько сотен долларов наличными. Я уезжаю налегке, без лишнего багажа. Место назначения неизвестно (мужчины проделывали такое много раз). У меня тучи замыслов, предстоит многое написать. Как тебе «Воздаяние за Джоани Пратт»? Нравится такое название? Она завладела мной, и если я отдам ей все лучшее в себе, может быть, мне простится. Я тоскую о том, что между нами было, Ллойд, но больше всего меня беспокоит твое будущее. Искоренять зло и безобразие, предлагать вместо него удивительное, ошеломляющее добро – вот твоя стезя. Ты выбрал ее сам. Но это трудная дорога, идти по ней мучительно больно. Прощай. Спасибо тебе. Спасибо. Спасибо.

К.

P.S. Роза для Тедди. Если мы не будем его забывать, он никогда не сможет причинить нам боль.

Ллойд положил листок на стол и взял в руки розу. Он прижал цветок к щеке и попытался соединить в уме образ, нарисованный Кэтлин, со спартанскими атрибутами своей профессии. Запах розы вызвал в памяти пережитый ужас, смешавшийся с прозаической обстановкой кабинета: картотечными шкафами, разыскными листовками и картой города. Он увидел чистый белый свет, а слова Кэтлин превратили этот свет в музыку. Этот момент он схоронил в своем сердце и унес с собой.

Примечания

1

Перевод Михаила Донского.

2

Уоттс – большой негритянский район Лос-Анджелеса, где в 1965 году вспыхнули серьезные волнения

3

Квадратная миля равна 2,59 квадратного километра

4

Вышедшие на поверхность участки природного битума в виде огромных глубоких луж с вязким веществом, в которых застряли многие доисторические животные. Получили название от испанского слова «brea», что означает «деготь». Дегтярные ямы Лабреа расположены в парке Хэнкок, в самом центре Лос-Анджелеса, и являются музеем под открытым небом

5

Фут равен примерно 30,48 см, дюйм – примерно 2,5 см.

6

Пинта равна 0,47 литра.

7

До свидания (нем.)

8

Коммерческое название популярного снотворного

9

Чарльз Мэнсон, по прозвищу Голливудский Мясник, и его несовершеннолетние последователи были осуждены по обвинению в массовом убийстве актрисы Шарон Тейт и восьми ее гостей, а также супругов Лабьянка в 1969 году

10

Разновидность мощного помпового ружья

11

Сара Бернар (1844–1923) – знаменитая французская актриса

12

Сара Вон (1924–1990) – прославленная американская джазовая певица

13

Сара Ковентри – американская женщина-ювелир, прославившаяся своей бижутерией после Второй мировой войны

14

Modus operandi (лат.) – образ действия, «почерк» преступника

15

Амфетамины – стимуляторы центральной нервной системы; перкодан – вещество на основе морфина, сильное снотворное

16

Один из амфетаминов, стимулятор центральной нервной системы

17

«Красненькими» называли капсулы секобарбитала – снотворного группы барбитуратов

18

Сэм Пекинпа (1925–1984) – американский кинорежиссер, автор жестоких, натуралистических по стилистике фильмов

19

Род Стюарт – английский рок-музыкант, композитор и певец

20

Автомобиль с открывающейся вверх задней дверью

21

Коммерческое название метаквалана, сильного транквилизатора, употребляемого наркоманами

22

Милтон Берл (1908–2002) – характерный актер

23

Орсон Уэллс (1915–1985) – один из крупнейших американских режиссеров и актеров

24

Так называемая заместительная терапия избавления от наркотической зависимости, основанная на внутримышечном введении слабого наркотика метадона для снятия синдрома абстиненции

25

Конец (лат.). Смерть (фр.). Мертвый (исп.).

26

Снотворное из группы барбитуратов

27

Запрещено (нем.). Понимаешь (исп.)

28

Дорис Лессинг (р. 1919) – английская писательница;

Сильвия Плат (1932–1963) и Эдна Миллей (1892–1950) – американские поэтессы

29

«Пачукос» – банда подростков мексиканского происхождения, выделяющихся нарочито броской одеждой

30

Фильм Николаса Рэя (1955) с Джеймсом Дином в главной роли о молодых людях, рискующих жизнью на пари. Один из героев фильма погибает по нелепой случайности

31

Психостимулятор группы амфетаминов

32

Мария Монтессори (1870–1952) – итальянский педагог. Школы Монтессори распространены по всему миру

33

Американская рок-группа, образованная в 1965 г.

34

Эмили Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса

35

Мера жидкости, равная 3,7 литра

36

Жест, считающийся неприличным

37

«Великое общество» – лозунг, выдвинутый Линдоном Бейнсом Джонсоном, тридцать шестым президентом США, занимавшим эту должность после убийства президента Кеннеди с 1963 по 1969 год

38

Американский фунт равен 454 граммам

39

Карательные отряды английских протестантов, подавившие национально-освободительное движение в Ирландии в 1920–1923 гг. Название происходит от формы рыжеватого цвета с черными ремнями

40

Короткая приталенная куртка военного образца, введенная в обиход генералом Эйзенхауэром в 1943 г.

41

Восемь старейших и самых привилегированных университетов на Атлантическом побережье США

42

Псевдоним Мэри Энн Эванс(1819–1880) – английской писательницы и поэтессы

43

Один на один (исп.)

44

Ведущий феминистский журнал в США

45

Один из самых популярных районов Сан-Франциско, славящийся своими рыбными ресторанами

Content

Джеймс Эллрой
Кровавая луна

Часть 1 Вкус первой крови

Глава 1

Глава 2

Часть 2 Факельные песнопения

Глава 3

Глава 4

Часть 3 Сближение

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 4 Луна заходит

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания