Сергей Булыга

Бродяга и фея

Три слона

На самом краю далеких, не всеми достижимых пределов, в одной из самых глухих провинций благословенного султаната Роа проживало немногочисленное племя ловцов бесхвостых ящериц. Бесхвостые ящерицы – зеленые, шестилапые, с умными бордовыми глазами – в великом изобилии водились в ближайшем заливе и были на редкость доверчивыми существами, так что охота на них являлась сущей забавой. Мясо у ящериц было нежное и питательное, а икра их считалась изысканным лакомством и посему подавалась лишь к пиршественному столу. И если кому хоть раз удавалось отведать зернистой, рассыпчатой икры, сдобренной салатом из пряных водорослей…

Но, сами понимаете, не так-то просто снизойти до пищи полудиких рыбаков, и поэтому, отправляясь на базар, ловцы бесхвостых ящериц везли с собой не икру, а бурдюки, полные самого лучшего, самого верного, самого смертоносного яда, слава о котором гремела не только по благословенному султанату, но и далеко за его пределами. Стрелы, смазанные этим чудесным снадобьем, не знали пощады. А добывали яд…

Когда-то это было великой тайной, которая теперь – увы! – стала доступна слишком многим…

А добывали яд из сока весьма и весьма благоуханных плодов, которые тяжелыми гроздьями покрывали тамошние непроходимые заросли. Плоды считались горькими и несъедобными, но если их прокипятить в специальном отваре, то получался весьма чудесный и ужасный яд, не знающий противоядия.

Мало того – зерна благоухающих плодов, сваренные в ядовитом отваре, набухали и становились круглыми, твердыми и блестящими, как жемчуг. Жители собирали их, несли в храм и слагали к ногам шестирукого идола, покровителя ловцов бесхвостых ящериц.

Храм был маленький, службы в нем отправлялись простые, как и сама жизнь полудикого племени, так что за всесильным идолом присматривал всего один служитель. Был он молод, сух, невзрачен и неразговорчив. Приняв подношения соплеменников, служитель падал ниц и просил у идола удачи в охоте – делал он это гнусаво, торопливо и, признаться, без должного уважения к божеству, – а затем вставал и молча выпроваживал из храма молящихся. Молящиеся не возражали.

Оставшись один, служитель брал опахало из павлиньих перьев и принимался подметать им храм, подбирая раскатившиеся по углам жемчужины и сбрасывая их к подножию идола, который, кстати, уже утопал в них по самые колени, а потом…

Потом он уходил на берег моря и сидел там до самой темноты, смотрел куда-то поверх горизонта и напряженно думал. Бесхвостые ящерицы шныряли вокруг него, а те из них, что посмелее, даже взбирались ему на плечи и пытались заглянуть в глаза.

Служитель ящериц не видел, не видел он и моря, он видел – в мыслях – далекий океан, тот самый, что омывает земную твердь. Порой служителю удавалось даже представить себе весь земной диск – со всеми его землями и островами, морями и океанами. Служитель закрывал глаза и видел, что диск покоится на спинах трех слонов, слоны стоят на черепахе, а черепаха…

Но что это за море, в котором плывет черепаха? На этот вопрос никто не знает ответа ни здесь, в поселке, ни во всем благословенном султанате, ни даже далеко за его пределами. Все лишь говорят, что море это бесконечно и неизведанно. Но если имеется море, то оно имеет глубину, имеет берега… и, возможно, в этом море плавает не одна черепаха, а множество, бесконечное множество – ведь море-то бесконечно! Те черепахи, несомненно, разные, и диски на них один на другой не похожи. Хотя… Среди великого множества людей иногда встречаются два человека, похожие один на другого, как близнецы. Так что вполне возможно, что где-то в этом бесконечном море плавает такая черепаха, которая несет на себе диск, как две капли воды похожий на земной, и там, возможно, тоже есть султанат, ничем не отличимый от султаната Роа, и есть там племя ловцов бесхвостых ящериц, и храм, и служитель.

Вот если бы увидеть того служителя! Им, наверное, было бы интересно вдвоем. И он, здешний служитель, рассказал бы тамошнему о своей догадке, и тот, тамошний, не рассмеялся бы, не стал тыкать пальцем и обзывать безумцем.

А здесь… В благословенном султанате…

Темнело. Служитель вставал и возвращался к храму, а в спину ему светили далекие и непонятные звезды.

Так продолжалось восемь лет. А на девятый служитель вышел к морю, сел… и увидел на горизонте корабль. Большой корабль с большими парусами и яркими вымпелами. Подобных кораблей служитель раньше не видел. Он встал и, загородившись ладонью от солнца, присмотрелся повнимательнее. На палубе диковинного корабля стояли бледные, наверное, весьма нездоровые люди, одетые в странные, стесняющие движения одежды. Повязка на бедра, чалма на голову и пояс для ножа – что еще нужно человеку? А эти… Пожав плечами, служитель развернулся и собрался уходить; он надеялся, что тогда уйдет и этот глупый, бессмысленный мираж.

Но тут раздался грохот. Служитель обернулся. От корабля отделилось маленькое белое облачко. Грохот – второе облачко, грохот – третье, четвертое, пятое… Затем грохот раздался в поселке; там разлетались вдребезги легкие бамбуковые хижины ловцов бесхвостых ящериц. О, если это так, то грохот чужеземцев куда опаснее прославленного снадобья для смертоносных стрел! Охваченный страхом, служитель поспешно вернулся в храм, пал ниц перед всесильным шестируким идолом и в ужасе подумал: а что, если и там, в том недостижимом мире, где живет похожий на него служитель, тоже есть большие корабли, болезненно-бледные пришельцы и смертоносные громы? Что тогда?!

Мысли одна безумнее другой снедали служителя, и он, дабы успокоиться, крепко обхватил руками голову и заставил себя забыться.

Погруженный в насильственный сон, служитель не слышал, как чужеземные громы окончательно разметали поселок, как болезненно-бледные пришельцы с гиканьем уселись в маленькие лодки и причалили к берегу. Не слышал он и того, как его охваченные ужасом соплеменники тщетно молили о пощаде, как чужеземцы, во славу собственного идола, рубили несчастных. Служитель пришел в себя лишь от удара под ребра. Он поднял голову и увидел, что чужеземцы уже проникли в храм. Трое из них, стоя на коленях, перебирали ядовитый жемчуг в поисках настоящих драгоценностей, а четвертый – тот, что ударил его под ребра, – четвертый спросил:

– Где золото? Камни? Где украшения?

Странно! Чужеземец разговаривал на понятном ему языке. Выходит, зря говорили, будто на свете есть народы, которые изъясняются между собой столь непонятно, что…

– Где золото?! – повторил чужеземец.

Служитель пожал плечами. Золота в поселке не было. Зачем оно? Его не съешь, им не согреешься, ножи из него быстро тупятся. В обмен на знаменитый яд ловцы бесхвостых ящериц брали пригодные в хозяйстве вещи. Служитель так и объяснил. Его ударили. Он повторил. Его ударили еще и еще. Потом он ничего не помнил…

… И очнулся уже на палубе диковинного корабля. В море темнело, а на берегу было еще достаточно светло – там догорал бамбуковый поселок. Служитель со связанными руками сидел, прислоненный спиной к мачте. Неподалеку от него толпились болезненно-бледные чужеземцы, а совсем рядом, заглядывая служителю прямо в лицо, стоял тот самый чужеземец, что заговаривал с ним в храме. И он опять заговорил. Спросил:

– Ты служишь в храме?

– Да.

– Кто твой отец?

– Двенадцатирукий.

– Где он?

Служитель улыбнулся. Двенадцатирукий отлит из чистого золота, он выше чужеземного корабля и по колени усыпан настоящим жемчугом и драгоценными камнями. К храму Двенадцатирукого четыре дня пути по берегу моря, потом пять вверх по реке, шесть по болоту, семь через горы, а потом… Служитель улыбнулся. Нет, он не скажет. Не потому, что он чтит Двенадцатирукого, духовного отца всех служителей, смотрителей, отправителей и вершителей таинств. Нет, просто он смотрел на догоравший поселок и улыбался. Он знал, что где-то очень-очень далеко есть еще один совершенно такой же поселок, который не сгорел.

– Чему ты улыбаешься? – воскликнул чужеземец. – Я прикажу, и мои люди убьют тебя.

Служитель вновь улыбнулся и тихо ответил:

– Здесь ты меня убьешь, а там – никогда.

– Где это там? – насторожился чужеземец.

Стемнело. Поселок догорал. На небе сверкали звезды. Служитель подумал, что это его последняя ночь… и рассказал, как умел, о трех слонах, о черепахе, о бесконечном числе черепах и еще об одном служителе, расправиться с которым чужеземец не в силах.

Тот некоторое время молчал, с удивлением глядя на служителя, а потом обернулся, выкрикнул какие-то непонятные слова… и после некоторого ожидания один из его болезненно-бледных спутников принес диковинный шар, раскрашенный разноцветными и неровными пятнами. Чужеземец повертел шар перед глазами служителя, а потом раздраженно спросил:

– Ну и где же твои три слона? Что им здесь подпирать своими серыми спинами?!

Теперь уже служитель ничего не понял, и пришла очередь чужеземца пускаться в объяснения. Он рассказал, что земля не диск, а шар, и что его соплеменники не раз уже пускались в плавания вокруг этого шара туда и обратно, но нигде не видели края земли, ни тем более трех слонов, не говоря уже о черепахе.

– Земля кругла как шар! – сказал чужеземец. – Она одна во всем мире. Одна! Кругом только солнце да звезды. Нет второй черепахи, нет второго султаната Роа, нет второго служителя. Пойми же, глупый дикарь: если ты не укажешь нам дорогу к Двенадцатирукому, то мы убьем тебя, и всё! Всё! Ничего для тебя больше не будет и никого! Пойми!..

Служитель смотрел на диковинный шар и молчал. Он верил чужеземцу, потому что на таком большом корабле, как у него, действительно можно обогнуть всю землю, какой бы обширной она ни была. Так что же, мир только один и нет другой земли, и не может быть такого, что где-то жизнь устроена лучше, чем здесь, и, значит, нигде нет такого места, куда бы можно было скрыться от чужеземцев с их смертоносным громом?!

Служитель молча смотрел по сторонам и более уже ни о чем не думал.

– Так ты поведешь нас к главному храму? – спросил чужеземец.

Их? Тех, что отняли его мечту? Ни за что! И служитель отрицательно покачал головой.

Чужеземец вновь что-то выкрикнул, служителя схватили за плечи и подтолкнули к борту.

Море за бортом было спокойное и гладкое. Служитель смотрел на звезды, отражавшиеся в воде, и ждал. Ждать пришлось недолго – его толкнули в спину, и он упал в море.

Руки его были связаны, и он быстро пошел ко дну. Уже задыхаясь, он глянул вверх, и ему показалось, что он видит звезды, множество звезд. И перед самой смертью он успел подумать: а что, если звезды – это такие же солнца, только очень далекие? Что, если каждая звезда светит над своей землей, а так как их бесконечное множество, то где-то обязательно есть такой же, похожий на него служитель, который когда-нибудь непременно придет сюда и спросит:

– Кто посмел убить моего брата?! Ты?! Ты?! Или ты?!

Арихальк

Если выйти в море и все время держать курс прямо на Землю Бородатого Змея – так в те давние времена называлась Страна Камнеедов… Да, теперь уже мало кто помнит о Змее! А тогда мореходы весьма опасались его. Оно и понятно: Змей каждое лето глотал корабли, а в осенние штормы, в бескормицу, порой выползал и на берег, и вот тогда… Но тем не менее, если не думать о Змее, а все время держать курс в открытое море, то уже на следующий вечер справа по борту вспыхнет огонь. Это маяк; теперь его нет, а тогда он светил далеко, очень ярко, в любой, самый густой туман, был виден просто превосходно, и, говорят, его боялся даже сам Бородатый Змей. Боялись и люди. Но те, которые не боялись, приказывали сечь гребцов; гребцы налегали на весла, и вскоре из-за горизонта показывался берег. Остров. Город.

Берег был крут и скалист, а сам остров весьма невелик – всего в три на четыре крика с небольшим и кругл как монета. Но город… Город был великолепен, вы такого теперь нигде не увидите, пусть даже вам посчастливится достигнуть страны Длинноухих. Вот давайте закроем глаза и представим себе просторные и чистые улицы и сложенные из белого камня дома, величественные дворцы и ухоженные сады, достойных горожан и скромных рабов, представим… Но я, честно признаться, не был в том городе, а только слышал о нем, так что поверьте мне на слово, и я продолжу свой рассказ.

Итак, посреди того великолепного города возвышался еще более великолепный дворец, а в его самой великолепной зале на неслыханно драгоценном троне восседал усталый человек. Полуприкрыв усталые глаза, он размышлял о том, насколько же мудро устроен их мир. И в самом деле: Бескрайний Океан со всех сторон омывает недвижную твердь, недвижная твердь обнимает Срединное море, а то в свой черед покорно плещется у берегов богатейшего города-острова, где мостовые устланы кисейным мрамором, на каждом перекрестке бьет фонтан с живительным хмельным питьем, и даже пыль в последних подворотнях этого чудесного города и та мягка как пух, благоуханна и пленительна на вкус… Но горожане всего этого не замечают, ибо они давно уже привыкли и не к таким чудесам арихалька.

Ну вот, так я и думал: теперь придется объяснять, что же такое арихальк. Арихальк – это всё. Красавицы натирают арихальком щеки, воины посыпают арихальком раны, нерадивым детям дают настой арихалька, нет ничего вкуснее и хмельнее, нежели сыры из арихалька, а корабли, обшитые листами арихалька, непотопляемы, из арихалька можно выткать кружева и отчеканить полновесные монеты. И, главное, нигде – ни в Бескрайнем море, ни на недвижимой тверди, ни в Срединном море – нигде кроме этого дивного острова арихальк не встречается. Да и на самом-то острове арихальк залегает глубоко под землей, и поэтому чтобы добраться до него, необходимо рыть едва ли не бездонные колодцы – рудники.

Работа на рудниках, как известно, весьма утомительна, и поэтому флот Арихалька – так звался тот чудесный остров – флот Арихалька время от времени выходил на поиски новых рабов. Иногда эти поиски были краткими и успешными, но порой случалось и такое, что слухи обгоняли корабли, и тогда берега становились пустынными на много дней пути вперед и уводили флот в такие пугающе дальние дали, что появлялась прямая опасность падения с земного диска. Однако не было еще такого похода, чтобы корабли Арихалька вернулись ни с чем, и поэтому работы на арихальковых рудниках никогда не прекращались. Трижды два и один главный счет отборных и покорных рабов все глубже и глубже уходил под землю. А город богател.

Нетрудно догадаться, что соседи и не помышляли нападать на счастливый и величественный город – ведь его армия и флот были непобедимы. Да и сам арихальк приносил достаток и блаженство лишь урожденным островитянам, а для всех прочих, варваров и чужеземцев, он был не более чем бесполезным песком или илом.

Как я уже говорил, арихальк произрастал в земле, на большой глубине. Был он прозрачен как хрусталь и податлив как воск. Но если по нему ударить, арихальк тотчас же темнел и становился крепок и тверд. При нагревании он тучнел и оказывался съедобен, а при вымачивании в проточной воде расслаивался на волокна и вязался узлом.

Тут к месту будет вспомнить и легенду о первом арихальке. А было это так. Во времена предположительно Второй Династии один островитянин, простой хлебороб, вдруг заметил, что на его поле появился какой-то диковинный камень – прозрачный и теплый. Кроме того, этот камень заметно, с каждым днем становился все выше и шире, начал мешать посевам. Тогда островитянин выкорчевал его… Да-да, именно выкорчевал, потому что от камня тянулись тонкие прозрачные корни… Выкорчевал и принес домой. Там он безо всякого труда отколол от камня половину – и увидел, что в руках у него кусок бронзы. Пока островитянин думал, что бы это значило, его жена подобрала благоухающие осколки и сварила из них густую и сытную похлебку. Тогда оставшийся камень засолили впрок, а сам островитянин вернулся в поле и принялся рыть глубокую яму…

Вот так, говорят, и начались арихальковые рудники. Хотя это, скорее, неправда. Но зато несомненная правда заключалась в том, что прозрачный теплый арихальк рос все-таки не так быстро, как того требовали нужды многочисленных жителей острова, и поэтому рудники по его добыче с каждым годом становились все глубже и глубже. Да и как иначе? Питье из арихалька, еда из арихалька. Одежда, подковы, манускрипты, погремушки, катапульты, кнуты…

Усталый человек поднялся с трона и подошел к окну. Везде, куда ни глянь, то есть до самого моря, а кое-где уже и по морю раскинулся великий город Арихальк, построенный из арихалька. Время было вечернее, и горожане отдыхали от умеренных трудов, а у входа в гавань вспыхнул арихальковым светом маяк. Горел он для того, чтобы отпугивать Бородатого Змея и одновременно с тем заманивать доверчивых варваров – арихальковые рудники, как я уже говорил, в те годы непрестанно расширялись.

А если они – рудники – вдруг иссякнут?

Усталый человек отвернулся от окна и посмотрел на еще крепкого и жилистого старика, одетого в темно-серый хитон из грубо-тканого арихалька. Старик сидел на массивной скамье у стены и болезненно щурил свои маленькие черные глаза. Он, как и всякий колдун, чурался солнечного света, зато, как говорят, отменно видел в темноте. Их сотни, этих непонятных, добровольно ушедших под землю упрямцев. Но, как говорится, каждый волен в выборе своей судьбы. Тем более, что колдуны необходимы острову.

Как я уже упоминал, работа на арихальковых рудниках была весьма трудна и изнурительна. Рабов, и тех ежевечерне поднимали наверх, чтобы они могли увидеть небо и хоть немного отдохнуть, лежа вповалку на траве. А колдунам даже этого не было нужно – они порой целыми годами не выходили из подземных штолен. Что их там держало, колдуны не могли объяснить. Быть может, колдовство – это болезнь? Возможно, но тогда эта болезнь весьма полезная – ведь колуны стерегли арихальк. Да-да, не удивляйтесь; арихальк уже не раз пытался скрыться, уйти от людей. Происходило это так: ночами, лишь только рудники пустели и в них становилось тихо, как арихальк сразу начинал беспокойно трещать, пласты его коробились, вздымались – и штольни рушились, колодцы заваливались и, тем самым, доступ к арихальковым пластам надежно преграждался. Но если и после окончания работ кто-то оставался в руднике, если всю ночь волшебный камень слышал рядом чье-то дыхание и ощущал, что рядом с ним, живым, есть еще одно живое существо, то он не уходил. Арихальк не желал быть убийцей – по крайней мере, так это объясняли колдуны, – а лишь стонал, что было к непогоде, или шептал далеким непонятным голосом.

Вот так теперь и этот, на скамье, едва заметно шевелит губами – как будто он один в пустынной галерее, и он сторожит арихальк. Сейчас-то старика почитай что не слышно, зато всего лишь час назад…

Колдун сказал, что арихальк умирает – его будто осталось слишком мало, он будто очень ослабел, и поэтому расти ему, такому, с каждым днем становится все трудней и трудней. Так что пора, так утверждал колдун, пока не поздно прекратить добычу арихалька. Мало того, нужно немедленно покинуть рудники – всем, и рабам, и колдунам. Как только это будет сделано, штольни немедленно рухнут, рудники завалятся, и арихальк спасется, и это, с жаром утверждал колдун, будет весьма и весьма справедливо, ведь арихальк…

Смешной, глупый старик, с раздражением думал правитель. Мир изменить нельзя. Ну и оставим рудники, ну и спасется арихальк, а дальше что? А то: пройдет еще пять, десять лет… Да пусть даже пройдут столетия – и все равно когда-нибудь один из землепашцев вдруг увидит, что у него на поле появился диковинный прозрачный камень, удивится – и все начнется сначала! Но это будет еще очень и очень нескоро. А вот зато прямо сейчас, стоит только им лишиться рудников, как остров тут же обнищает, маяк погаснет, из моря выйдет Бородатый Змей…

Нет, ни за что! Тем более, что при желании усталый человек мог рассмеяться и сказать, что страхи колдуна беспочвенны, ибо на главном руднике, ближайшем ко дворцу, еще три месяца тому назад пробили толстый пласт псевдогранита и вышли на совсем другой, горячий арихальк. Да что горячий – мягкий, пышный, поднимающийся как тесто! Вот из него теперь и лепят эти сладкие душистые лепешки, вкусив которых воины сразу становятся значительно воинственней, рабы раболепней, мудрецы мудрей, а деспоты…

И тем не менее усталый человек молчал. Он был неразговорчив с теми, кто был ему неприятен.

Старик, напротив, вновь заговорил. Он повторил, что вот уже вторую ночь во вверенной ему галерее происходит весьма тревожное явление: волшебный камень плачет. То есть плача как такового не слышно, просто на стенах выступают слезы, которые, возможно, вскорости прольются по горькой судьбе ныне счастливого острова. И что тогда?!

Усталый человек поморщился и нехотя сказал, что он весьма обеспокоен его, колдуна, сообщением, а посему он более не даст губить чудесный арихальк, коему город обязан столь многим, и что не далее как нынче вечером рабов – всех до единого – поднимут из всех забоев, а колдунов… везде оставят. Ведь арихальк – живой; поэтому как знать, что с ним будет, если его вдруг оставить одного. Не так ли?

Колдун пал ниц перед усталым человеком и стал его благодарить – витиевато, выспренне… Но тот опять поморщился и знаком дал понять, что аудиенция окончена.

Колдун тотчас вскочил, откланялся и вышел. Колдун был несказанно рад. Ведь он, признаться, даже и не мечтал о том, что правитель сразу прислушается к его словам. Он думал, что ему придется много и долго доказывать, объяснять, и, может, даже, кое-чем запугивать… И вдруг такое счастье – к нему сразу прислушались, ему поверили и даже уже приняли вполне разумное решение! Возвратившись к себе в галерею, старик долго не мог успокоиться. Он то ложился, закрывал глаза и уже начинал засыпать… то вдруг опять вставал, дрожащими руками трогал арихальковые стены и шептал, что наконец все кончилось, скоро наступит тишина, которая способна излечить любую, даже самую тяжелую болезнь. Волшебный камень словно понимал его слова; в ту ночь он почти не стонал. И даже слезы, как казалось колдуну, капали со сводов галереи намного реже прежнего.

А утром послышались чьи-то шаги. Но это были не рабы. Рабы спускаются в штольню шумно, топоча и переговариваясь, а тут кто-то несомненно хотел, чтобы его не услышали. Ну что ж, пусть так! Колдун резко поднялся и, крадучись, двинулся навстречу подозрительному незнакомцу… Как вдруг огромный, гладко вырубленный камень бесшумно отделился от свода, так же бесшумно упал вниз и накрепко, без единой щели, запер выход из галереи. Подобными камнями надсмотрщики обычно останавливали взбунтовавшихся рабов – стоило только нажать на потайной рычаг. Рабов – это понятно, но его, служителя! Кто это сделал? Зачем?!

Шло время. Камень не сдвигался и не поднимался. Значит, это падение не было случайным, допущенным по чьей-нибудь оплошности, а колдуна намеренно заперли в галерее. И, судя по всему, сделал это кто-то из надсмотрщиков. Вот только кто ему такое приказал?! И, опять же, зачем? Колдун присел возле стены и затаился. В шахте было совершенно тихо.

Но вдруг до колдуна донесся говор многих голосов и топот. Это рабы спускались в галерею. Затем послышались тяжелые удары – по арихальку застучали заступы. День начался, добыча камня продолжалась. Теперь колдун уже не сомневался – правитель обманул его. То есть он не только не прислушался к его словам, но еще и велел, чтобы его, словно взбунтовавшегося раба, заточили в брошенной штольне. Так что пусть он теперь сколько хочет и о чем хочет кричит, бьется головой о камни – никто не обратит на это ни малейшего внимания. Поэтому колдун по-прежнему сидел, не шевелясь. Стучали заступы. Время от времени были слышны грозные оклики надсмотрщиков. Колдун молчал. Гнева он уже не испытывал. Да и на кого ему было гневаться? На правителя, главной заботой которого было поддержание на острове исстари заведенных обычаев? Или на островитян, его подданных, которых эти обычаи вполне удовлетворяют? А что им взамен предлагает колдун?! И поэтому разве могли они к нему прислушаться, пусть даже правитель не заточил бы его здесь, а позволил бы выйти на Главную площадь и обратиться к ним всем сразу?! Да они бы его разорвали, вот что! Потому что ни один из них не захотел бы добровольно отказаться от обладания волшебным камнем. Ведь что они умели кроме обработки арихалька? Ничего. Стране, богатой арихальком, вовсе не нужны ловкие и умелые мастеровые, все делалось самом собой, не нужно было никаких усилий для исполнения любых желаний. Вот почему колдун, пытавшийся лишить их благоденствия, был тотчас же наказан. Значит, правитель по-своему прав. И его подданные тоже.

День кончился. Затихли заступы. Рабы, покорно топоча, прошли наверх, и в галерее вновь стало тихо, лишь со стен то и дело капали невидимые слезы. Колдун лежал не шевелясь и сдерживал дыхание. Возможно, арихальк подумает, что в галерее пусто, и уйдет. Тогда забой обрушится, и колдуну не нужно будет ждать тягостной и мучительной смерти от удушья, а все случится достаточно быстро…

Но арихальк не уходил! Что это значило? Всегда, лишь только люди покидали штольню, арихальк сперва обиженно ворчал, потом стонали камни, сыпался песок, трещала твердь… А здесь совсем не то – молчание. Колдун обеспокоенно огляделся по сторонам, подошел к стене – и не увидел былой бездонной прозрачности арихалька. Обычно по глубине этой самой прозрачности он определял силу залегания пласта и указывал рабам, где и сколько рубить. Теперь же арихальк был тускл, и колдун видел не больше рабов. Вот почему он неуверенно, словно слепой, протянул вверх руку… И вскрикнул от боли! Арихальк был горяч, как и на том, на главном руднике. Там из горячего сладкого камня вот уже третий месяц лепили те самые лепешки, которые особенно пришлись по вкусу воинам, рабам и деспотам. Там горячий арихальк всех радовал. А здесь колдун сразу подумал, что жар – это агония. Тем более, что слезы с волшебных камней уже не капали – они катились градом… Нет! Колдуну уже казалось, будто где-то совсем рядом с ним грохочет стремительная горная река! Так неужели то, чего он так боялся, началось?! Колдун, не выдержав, зажал руками уши. В галерее стало нестерпимо жарко; еще совсем недавно тусклый арихальк вдруг налился багровым светом и начал трескаться, а стены выгибаться, пол задрожал под ногами. Колдун метнулся в сторону, вцепился в камень… и повис над пропастью, из которой полыхнул совсем уже невыносимый жар, заливший галерею ядовито-желтым светом. С трудом пристроившись на выступе скалы, колдун глянул вниз…

И увидел там яростно бурлящую земную кровь!

Земная кровь – это редкое и крайне зловещее зрелище. Пока земля здорова, мы эту кровь не видим – она клокочет где-то очень глубоко, в земных недрах и, согревая твердь, дарует жизнь всему живому. Но когда земле наносят рану…

Так было и тогда – кровь быстро прибывала. Вскоре она до краев заполнила пропасть, а кое-где ее первые слабые ручейки уже начали растекаться по галерее. Арихальк от соприкосновения с кровью жалобно стонал и испарялся – кровь поглощала арихальк. Вот, значит, оно как! Но это пока здесь, внизу. А что будет, когда земная кровь заполнит собой весь рудник и хлынет в город, созданный из арихалька? О, ужас! Нужно их скорей предупредить! Но ведь он замурован! Что делать?!

И тут огромный камень, запиравший галерею, стал понемногу оседать, растворяясь в огнедышащей крови, над ним образовался узкий лаз. Колдун с трудом протиснулся в него – еще, еще усилие – и заспешил наверх. Ступеней было много, лестница крута и силы быстро покидали старика, бурлящие потоки стремительно вздымались вслед за ним, но он все-таки успел…

Но, правда, лишь затем, чтобы увидеть, как земная кровь, хлеставшая из главного рудника, неотвратимо стекала на город. Над островом, окутанным ярко-зеленым дымом, было светло как днем. Часть города уже расплавилась, исчезла в бушующей земной крови, но еще можно было добежать до гавани, а там до корабля – и толпы обезумевших островитян бежали в порт и осаждали корабли, которые поспешно поднимали якоря и уходили в ночь, за горизонт.

Только колдун никуда не спешил. Он просто стоял и смотрел на всё это. Бежать, спасаться, умолять, чтобы его пустили на корабль? Ну, нет! Единственный, кто мог предупредить несчастье, не имеет права на спасение. Так тогда думал колдун…

Как вдруг огромная, намного выше города волна обрушилась на остров и, уходя, увлекла колдуна за собой. Несчастный крикнул, захлебнулся, стал неистово барахтаться в водовороте…

И очутился на спине большой шершавой рыбы, плывущей по бушующему морю. Рыба загнанно поводила боками и то и дело оглядывалась на исчезавший в огне город. Глаза у рыбы были синие, ресницы длинные, густые, а борода косматая и черная, местами тронутая сединой. Так это ж Бородатый Змей! Колдун дрожащими руками впился ему в спину и зажмурился от ужаса. Змей закричал, перевернулся на бок, ударил хвостом по воде и нырнул. Колдун вцепился в Змея из последних сил и потерял сознание…

А утром обессиленный, наполовину захлебнувшийся в волнах, он был подобран кораблем, спасавшемся из Арихалька.

На третий день корабль был выброшен штормом на берег и там распался на куски, расплавился и испарился – арихальк, едва коснувшись чужой земли, бесследно исчез. Тоже самое случилось с арихальковыми одеждами, копьями, монетами и многим и многим другим. Чтобы хоть как-то выжить на новом, совершенно незнакомом для них месте, беглецы, смирившись, были вынуждены перенять тамошние варварские нравы: одни из них занялись ремеслами, другие земледелием. И лишь один колдун, не пожелавший знаться с дикарями, скрывался в неприступных скалах и неустанно заносил на глиняные таблички историю великой катастрофы. Где и когда он встретил свою смерть, никто не знает, да и таблички были найдены случайно. А глина – это тот же арихальк; она не вечна, тем более, что колдун ее не обжигал. Вот потому-то первый, кто нашел его труды, прочел не все, и где чего не понял, там добавил от себя. Примерно точно также поступали потом и другие. Так что теперь, спустя четырежды по триста лет, всякий о случившемся толкует как ему угодно. Поэтому и я сейчас поведал вам лишь то, что слышал, а не то, что видел.

Лабиринт

Одни рождаются в поле, другие в лесу, третьи в дороге, на постоялых дворах, а самые счастливые рождаются в родительских домах. Молчаливый же родился в лабиринте, и первое, что он увидел, это очень высокие стены, уходящие к самому небу. Но серые и холодные стены не испугали его потому, что в вышине над ними Молчаливый увидел яркое синее небо. Родился – и не закричал. Смотрел на небо, жевал беззубым ртом и хмурился. Мать испугалась, шлепнула младенца раз, второй… Все, кто рождаются на свет, должны испуганно кричать – так надо, – а этот молчал.

Он так и вырос молча, его так и назвали – Молчаливый. Мать часто плакала, кричала:

– Скажи хоть что-нибудь!

А он молчал. Он ничего не говорил, зато очень любил слушать. Стоило лишь старикам собраться у костра и заговорить о былом, как Молчаливый крадучись подходил к ним, садился и слушал. Поначалу его отгоняли, говорили, что не его это ума дело слушать взрослые речи, а после привыкли. Молчаливый мог слушать часами, особенно если беседа шла о том, что же сокрыто за стенами лабиринта.

На этот счет предполагали разное. Одни считали, что весь мир – это лабиринт, и нечего тут голову ломать. Другие же уверяли, что лабиринт имеет предел, что из него можно выбраться, и тогда…

И тут мнения вновь разделялись. Одни утверждали, что, выйдя из-под защиты высоких стен лабиринта, человек непременно погибнет, ибо в открытых пространствах водится великое множество крайне опасных для него зверей. Другие же, напротив, доказывали, что за пределами лабиринта вдоволь еды и питья, что там светло. А им возражали: да, конечно, там светло, там все освещено солнечным светом, но солнечный свет, как известно, губителен для человека. И это великое благо, что стены лабиринта столь высоки, что солнце освещает лишь их вершины, а ниже проникнуть не может. Ведь солнце – это… Но так как никто из стариков никогда не видел солнца, то разговор на этом обычно иссякал, и начинали спорить о другом – куда идти, какие делать отметки на стенах, что брать с собой, как уберечься от дозорных враждебного племени и еще о многом и многом другом.

Однако все эти беседы велись более для приятного времяпрепровождения, нежели для практической пользы. Ведь в то, что из лабиринта можно выбраться, никто всерьез не верил. Просто людям необходимо мечтать, вот старики и мечтали. Вспоминали, как тридцать восемь зим тому назад охотники поймали человека в диковинных одеждах. Человек этот не умел изъясняться на правильном языке, был сильно истощен и вскоре умер. Одежду его поделили, и племени, к которому принадлежал Молчаливый, достались его башмаки и еще какой-то плоский камешек странного вида со странными же знаками на нем. Башмаки и камешек хранились в капище; в большие праздники жрец позволял встряхнуть камешек и приложить его к уху, и тогда можно было услышать негромкое мерное тиканье. А вот башмаки, те не позволялось трогать никому. Считалось, что тот, кто их наденет, потеряет душевный покой и будет плутать по лабиринту до тех пор, пока не обессилит и умрет.

Башмаков все боялись. Один лишь Молчаливый иногда подкрадывался к капищу, заглядывал в щель между камнями, жадно смотрел на башмаки и мечтал о том дне, когда он похитит их и выйдет из лабиринта. Но, Молчаливый это понимал, его время еще не пришло.

А пока что он ждал и мужал. Помогал матери – собирал съедобный мох, молол в ручных жерновах улиток, ловил в ручье водяных жуков и лягушек. Когда же он подрос, брат матери стал брать его на охоту за крысами.

Крысы в лабиринте водились большие – длиною в три, а то и в пять локтей, это считая без хвоста. Охота на них требовала силы, мужества и сноровки. Вооружившись каменными ножами, мужчины спускались в тесные норы и, освещая себе дорогу гнилушками, с трудом пробирались вперед. Крысы строили свои норы по образу и подобию каменного лабиринта; их жилища изобиловали ответвлениями, тупиками, ложными ходами и западнями, так что они почти всегда появлялись внезапно – сверху, сбоку, а порой и из-за спины – и сразу же бросались на человека, пуская в ход острые зубы и когти. Дрогнешь – погибнешь. Отец Молчаливого в свое время так и не вернулся с охоты. Дядя – тот был удачливей. Весь в шрамах, раздражительный и нелюдимый, он уже много лет охотился на крыс, и не было еще такого случая, чтобы он вернулся домой без добычи.

Ну а добыча – это сочное мясо, это кости для мелкой домашней утвари, это хвосты для веревок, усы и уши для капища.

Крыса – это кормилица, но она же и убийца. Не раз уже случалось, что в голодные годы полчища крыс выходили из нор и нападали на селения. Тогда женщины и дети укрывались в специальных нишах, выдолбленных высоко в стенах, а мужчины вступали в ожесточенные и кровопролитные сражения, которые порой длились неделями.

Гибли не только в сражениях, но и от эпидемий. Люди вдруг ни с того ни с сего теряли аппетит, становились вялыми, сонными, потом засыпали… и больше уже не просыпались. Да и мало ли отчего еще можно было погибнуть в лабиринте! Крысы нападали на детей, вражеские лазутчики похищали женщин, мужчины сражались за пещеру…

Пещер было мало; выдолбить пещеру в стене лабиринта было делом тяжелым и долгим. Часто случалось такое, что работу начинал отец, а заканчивал сын, а то и внук – человеческий век в лабиринте недолог; сорок зим считалось глубокой старостью.

А Молчаливому исполнилось пятнадцать. Следующим летом он возьмет себе жену…

Но этого не будет! Он уйдет. Пусть даже он так никогда и не выберется из лабиринта, но зато у него будет надежда, и он умрет вместе с ней. Упадет от истощения или погибнет а крысиной норе, или же его укусит ядовитый паук – все что угодно, но только не покорность судьбе. Он больше не желает жить в лабиринте, он хочет увидеть солнце. Вершины стен, освещенные солнцем, они же такие красивые – яркие, сухие, не то что внизу, где все покрыто слизью и улитками. О, если бы он мог, как паук, лазать по стенам! Но он не паук, он человек, он существо ходячее – и, значит, он пойдет, будет идти, идти, идти – хоть целый год, хоть два, а хоть даже и три – и выйдет, и увидит солнце, а потом… А потом ему будет уже все равно, пусть даже солнечный свет действительно окажется губительным, и он умрет от него. Но он умрет не здесь, не в лабиринте. Нужно только добыть башмаки, и тогда он будет спокоен: ведь тот, кто их наденет, потеряет душевный покой и будет идти по лабиринту до тех пор, пока не лишится последних сил. Быть может, этих сил ему как раз и хватит ровно настолько, чтобы выйти и увидеть солнце. А нет, так нет!

Подумав так, Молчаливый поднялся, надел свою самую крепкую куртку, взял самый острый нож, неслышно выскользнул из родной пещеры и, крадучись, направился к капищу. Была глубокая ночь, мать и младшие братья давно уже спали, никто его не удерживал.

А в капище горел огонь. Жрец сидел у костра и грел над огнем свои узловатые старческие руки. Молчаливый, затаившись за камнем, смотрел на огонь и неслышно вздыхал. Сколько ночей он вот так же подглядывал за ним, стараясь уяснить, как же это старику удается из черного жирного камня вызвать огонь. Никто в племени этого не умел и уметь не смел. Женщин и вовсе к костру не подпускали, а среди мужчин чести погреться у костра удостаивались только охотники за крысами да лазутчики. Лазутчики – это глаза и уши племени, а охотники добывают жирный камень в крысиных норах: двое стоят с ножами наготове, третий поспешно рубит камень…

Но отчего он загорается? Жрец говорит, что камень загорается от прикосновения его руки, но Молчаливый этому не верит. Он знает – что-то сокрыто в руке старика, но вот что?

– Эй, Молчаливый! – вдруг окликнул жрец, не поворачивая головы.

Молчаливый не шелохнулся.

– Я кому говорю! – повысил голос старик.

Молчаливый прижался к стене и не проронил ни звука.

– Садись к огню, я давно тебя дожидаюсь.

Голос жреца не предвещал ничего плохого, и Молчаливый вошел в капище, сел рядом со жрецом и, не удержавшись, тоже протянул руки к огню…

А глаза его неотрывно смотрели на башмаки, стоявшие на священном желтом камне.

– Я не только сегодня, я вообще давненько за тобой приглядываю, – сказал жрец, глядя на огонь. – И знаю: ты хочешь уйти. Ты ищешь выход из лабиринта и думаешь, что башмаки тебе в этом помогут.

Молчаливый опустил голову. Он знал, что жрец умеет читать по глазам.

– Если я буду спать, ты их похитишь, – продолжал жрец, – а если же нет… то ты сначала убьешь меня, а потом все равно их похитишь и уйдешь.

Рука Молчаливого незаметно скользнула к поясу, к ножу. Жрец слабо улыбнулся и сказал:

– Погоди, не спеши. Сначала выслушай меня, а сделать свое дело ты всегда успеешь… если будет на то моя воля!

Молчаливый убрал руку с пояса и приготовился слушать. Жрец пригладил негнущимися пальцами свою лысую бугристую голову и заговорил:

– Ты заблуждаешься. Мечтаешь выбраться из лабиринта и думаешь, будто это самое главное в жизни. Увы, это не так. Вот ты хочешь бежать, но откуда? Что есть лабиринт? Быть может, это единственное наше спасение, быть может, его стены защищают нас от неведомых, чудовищных бедствий. Да, жизнь здесь скудна и безрадостна, но что такое радость? Ты думаешь, что радость – это нечто большее, нежели то, что ты имеешь сейчас. Ты ведь еще хочешь быть сытым, ты не желаешь каждую ночь ждать нападения крыс, страшиться эпидемий. Да, это так: вся наша жизнь проходит в предчувствии беды. Однако это самое предчувствие заставило… нет, научило нас быть сильными, терпеливыми, чуткими к ближнему. Плохо ли это?

Молчаливый молчал. Жрец грустно улыбнулся и продолжал:

– А вот теперь представь, что может случиться с человеком, когда он будет сыт и забудет о страхе. Что, если подобная самодовольная безнаказанность сделает его во много раз хуже самой бешеной крысы? Так что прежде всего хорошенько подумай, что значит лабиринт для человека, и уж только после этого решай, а нужно ли тебе бежать из него.

Жрец замолчал и пристально посмотрел на Молчаливого. Жрец был стар и, наверное, мудр. Старость лишает человека многого: тело становится дряблым, глаза слезятся и плохо видят, уши почти не слышат. Над старыми смеются женщины, старыми брезгуют крысы. Однако взамен всего этого старость делает человека спокойным и мудрым. Человек начинает различать то, что недоступно самому зоркому глазу, и слышать то, чего не слышит никакое ухо. Понять, зачем воздвигнут лабиринт, возможно только в старости. То есть уже тогда, когда руки станут слабыми, колени устанут сгибаться и будут болезненно щелкать при каждом шаге. Так что если ему в старости откроется, что лабиринт – это действительно зло, западня, то сил бежать отсюда все равно уже не будет. Значит, совет жреца – это коварная ловушка. А если так…

– Постой! – поспешно воскликнул жрец. – Не шевелись! Сейчас я усну, сон мой удивительно крепок, я буду молчать…

И он замолчал. Покачнулся, вздохнул и упал. А Молчаливый вытер нож об колено и посмотрел на старика. Тот тихо умирал. Теперь никто не помешает забрать башмаки и уходить до тех пор, пока будут силы. Как хорошо, что башмаки лишат его покоя и заставят идти даже тогда, когда он потеряет решимость и пожелает вернуться назад. Как хорошо…

Но тут Молчаливый заметил, что рука умирающего медленно разжалась… И на его ладони сверкнул маленький блестящий осколок. Молчаливый нагнулся, взял осколок в руки, рассмотрел. А что, если… И, боясь ошибиться, он осторожно притронулся осколком к обломку черного камня, лежащему возле костра – ничего. Провел сильнее – камень зашипел. Еще сильнее – камень вспыхнул. Так вот оно что! Так вот как добывается огонь! Теперь его никто и ничто не остановит. Спрятав осколок в тайный кармашек на поясе, Молчаливый подступил к священному желтому камню и посмотрел на башмаки, затем… О, нет! Он еще долго стоял над ними и все никак не решался их надевать. Что есть лабиринт? Что сокрыто за его стенами? Так ли ужасны жизнь впроголодь и беспрестанные войны с крысами?

Да, ужасны. Да, нестерпимы. Молчаливый нагнулся, взял башмаки и снял их с камня, торопливо, стараясь ни о чем думать, обулся, встал, сделал шаг, второй… Хей-ха! Он не ошибся, его время пришло! Башмаки оказались ему в самую пору, значит, они ждали его – только его! И Молчаливый, даже не оглянувшись на умирающего старика, решительно вышел из капища.

Он шел всю ночь, боясь остановиться. Он ничего не видел, то и дело спотыкался, отступал, падал, проваливался в трещины, карабкался, ломая ногти, вверх и снова шел – порой на ощупь, наугад. Шел медленно, а временами замирал и слушал. Он знал: покинув племя, он теперь ничей, теперь никто его не защитит, поэтому он должен быть очень осторожным и никому не доверять. Он должен верить только в одно – что лабиринт не бесконечен. Скрипел под ногами песок, шуршали осыпи, предательски шатались валуны, а он все шел и шел. Холодные шершавые стены то расступались, то сходились так близко, что даже тусклые звезды вверху, и те исчезали из виду.

К утру он выбился из сил, нашел укромную расщелину, залез в нее, надежно завалил камнями вход, лег и тут же заснул. Проснувшись ранним вечером, он ждал, стараясь не шуметь, когда стемнеет, потом осторожно выбрался из своего убежища и двинулся дальше.

Так продолжалось долго, может, несколько недель. По ночам он шел по лабиринту, а когда становилось светло, отдыхал. Он собирал улиток, пил гнилую воду, плутал в тупиках, возвращался, скользил, ударялся о камни, вставал и снова шел. Да, у него был волшебный осколок, он мог добыть огонь и освещать себе дорогу. Но что, если этот свет привлечет посторонних? Нет, уж лучше блуждать в темноте. И он шел, спотыкаясь, хватаясь за стены, при этом не очень-то беспокоясь о том, куда нужно при случае сворачивать. Единственное правило, которого он при этом придерживался, – это как можно дальше обходить селения, ибо где люди, там и лабиринт, а вот зато где их нет, там, может быть, не будет и лабиринта.

Однако этого всё не случалось и не случалось. Да оно и понятно: будь лабиринт не столь большим, из него давно бы уже все разбежались. А так…

Однажды на него напали крысы. Он шел по осыпи, шуршание мелких камней под ногами клонило ко сну. Молчаливый устало зевнул и только хотел было сесть… как тотчас же четыре жирные злобные твари с разных сторон напали на него и сбили с ног. Крысы хрипло визжали, кусались и рвали Молчаливого когтями, а он, не в силах встать на ноги, бил их ножом, катался по земле, брыкался и снова бил, резал, колол… Когда же он вскочил, две уцелевшие твари метнулись в ближайший проем, а третья, полуживая, медленно отползла в сторону, повернулась к нему и свирепо оскалилась. Молчаливый не стал ее трогать, он слишком устал, и крыса уползла.

Зато четвертая, убитая, осталась. Разделав и освежевав ее, Молчаливый постелил на камнях ее еще теплую, мокрую шкуру, лег на нее и тут же заснул.

Шесть дней он жил на осыпи. Шесть дней он жег костер, ел жареное мясо и ждал, когда заживут его раны. Впервые он ни от кого не прятался, он чувствовал себя уверенным и сильным, страх покинул его. Он знал: теперь его рука не дрогнет, крысы – это не дряхлый старик. И когда затянулась последняя рана, Молчаливый поднялся, надел башмаки, густо намазал их крысиным жиром и двинулся дальше. Было теплое, душное утро.

Он шел весь день, а ночью спал. Он шел еще два дня, а на рассвете третьего, проснувшись, вдруг почувствовал, что его правое колено не сгибается. Это рана на нем загноилась. Ха, это не беда! Превозмогая боль, Молчаливый, хватаясь за скользкую стену, поднялся и пошел.

А в середине дня упал. Он попытался ползти, но колено так сильно болело, что глаза застилало кровавым туманом. Тогда Молчаливый впервые заплакал – беззвучно. Слезы текли по щекам, а он неистово бил кулаками по камням и молчал. Потом вдруг вскрикнул и забылся.

Очнулся Молчаливый оттого, что кто-то осторожно тронул его за плечо. Молчаливый медленно открыл глаза и осмотрелся. Должно быть, он лежал на спине в незнакомой пещере, залитой холодным серебристым светом. Ему было тепло и мягко – кто-то заботливо укутал его в толстое одеяло из крысиных шкур. Укутал, тронул за плечо и скрылся. Или спрятался. Подумав так, Молчаливый зажмурился и притворился спящим.

Вначале было тихо, но вскоре где-то совсем рядом послышался приглушенный говор множества людей. Потом люди вдруг замолчали, и кто-то один сказал:

– Ну вот, он совсем слаб и не опасный. Я так и думал.

И вновь чья-то рука осторожно легла ему на плечо. Молчаливый тотчас же открыл глаза… И увидел склонившегося над ним благообразного старика с седой коротенькой бородкой. Старик приветливо улыбнулся ему и спросил:

– Тебе уже лучше?

Молчаливый согласно кивнул и повернул голову в сторону, чтобы получше осмотреться. Оказывается, он лежал на высоком, устланном шкурами каменном ложе, стоявшем посреди довольно-таки просторной пещеры. Вдоль ее стен сидело на корточках множество мужчин и женщин. Все они, одетые в просторные и теплые одежды, с любопытством смотрели на Молчаливого. Холодный серебристый свет причудливыми тенями ложился на их круглые сытые лица.

Но что это за свет? Вновь повернувшись, Молчаливый увидел открытый очаг, в котором лежала большая охапка светящегося мха. Как странно! В его родных местах найти даже один побег такого мха считалось за большую удачу. Ведь из него варили очень целебный отвар. Даже один его глоток сразу делал человека отдохнувшим и веселым. На целый день, а то и на два…

– Откуда ты? – спросил старик.

Молчаливый медленно закрыл глаза. В самом деле, откуда? А куда он пришел? Что это за люди вокруг? Что они задумали? Он слабый и беспомощный, он весь в их власти!

Старик громко сказал:

– Наш гость еще не в силах отвечать на наши вопросы. Однако, судя по всему, он пришел издалека. Но главное вот что! Глаза его полны безумия, так что, вполне возможно, это и есть тот одержимый, о котором мы столько наслышаны. Мечты его кощунственны, деяния его безумны. Вот вы ответьте мне: разве у Вселенной, у бесконечности, может быть край?

– Нет! – дружно ответили люди.

– Что есть Вселенная?

– Есть лабиринт!

– А что есть лабиринт?

– Спасение!

И наступила тишина. Молчаливый, не выдержав, открыл глаза. Люди бесшумно вставали и также бесшумно, как тени, покидали пещеру. Когда все они вышли, старик вновь склонился над Молчаливым и сказал:

– Я рад, что ты пришел ко мне. А еще я очень рад за тебя. Потому что никто иной, кроме меня, не в силах тебе помочь.

Молчаливому стало очень неприятно смотреть на этого самодовольного старика, он попытался отвернуться… Однако старик легко удержал его и с улыбкой продолжил:

– Вот и сейчас: любой другой принял бы тебя за безумца, а я же продолжаю беседовать с тобой как равный с равным. Итак…

Старик немного помолчал, прищурился и, глядя прямо в глаза Молчаливому, стал тихо, но очень властно говорить:

– Мир, созданный Творцом, покоится на вечных и мудрых законах. Этих законов великое множество. Однако же основа мира одна, и имя ей Доброта. Доброта помогает трудиться, с ней легче переносить голод и болезни. И, главное, она дает понять, что мир, в котором мы живем, неизменим. Мы следуем законам Доброты и потому счастливы. Тебе же кажется, что лабиринт не безграничен и за ним есть другая, привольная и сытная жизнь. Но это не так. Лабиринт не имеет конца. Ибо что есть конец? Пустота. А в пустоте жизнь невозможна.

Молчаливый опять захотел отвернуться, но старик снова удержал его и с улыбкой продолжил:

– Я знаю. Ты хочешь сказать, что готов уйти и в пустоту, лишь бы только покинуть лабиринт. Пусть так. Но куда ты пойдешь? И, главное, откуда? Где ты сейчас находишься? Ты идешь наугад и на ощупь, и в то же время почему-то думаешь, будь твой путь правилен и целеустремлен. А что, если ты все это время бродишь по кругу или и вообще с каждым шагом удаляешься от края лабиринта? Куда тебе идти, ты знаешь?!

Но Молчаливый молчал. Он молчал много дней. Ему лечили ногу, его поили бодрящим отваром, кормили сладким мясом – он молчал. Он думал над словами старика. Он понимал, что все это ложь. Лжив сам старик, и лживо его жирное, сытое племя, и лжив их серебристый холодный огонь. Да-да, вот именно! Этот огонь его не согревал, а только давал свет. И люди, приносившие ему еду, смотрели на него без всякого сочувствия, а просто с любопытством. А старик, тот и вовсе не лечил его, а только не давал умереть. Его якобы мудрые речи не давали никакой опоры душе, а лишь дурманили разум. Они толкали Молчаливого смириться и поверить в то, что лабиринт бесконечен, а края бесконечности достичь нельзя. Да это будто и не нужно, потому что стены лабиринта защищают их от врагов. А голод, холод и болезни убивают лишь слабых и оставляют невредимым сильное потомство. А войны с крысами сплотили племя. И еще о многом и многом другом говорил этот лживый старик. Его сородичи очень любили его слушать, а после повторять за ним всё то, что он им скажет. Один Молчаливый молчал. Он по-прежнему твердо верил в свою цель, он был одержим ею и знал, что он добьется своего. Нужно только немного подождать.

И он дождался – болезнь понемногу ушла. Однажды он без посторонней помощи спустился с ложа и, держась за стену, прошелся по пещере. На следующий день он вышел в лабиринт и долго сидел, глядя на шершавые стены, на серое небо. У него слегка кружилась голова. Люди, столпившиеся поодаль, о чем-то шептались. Он не слышал их слов, но он знал, что они говорили примерно такое:

– Он безумен! Он одержим! Он считает себя самым умным на свете!

Пусть так, пусть говорят, что угодно! Молчаливый даже не улыбался, хотя ему было очень смешно. На третий, на четвертый и на пятый день он снова сидел у пещеры и думал. Теперь он сидел в башмаках. Башмаки были густо намазаны жиром. А поодаль толпились зеваки – босые. Все молчали.

На шестой день, когда подул холодный ветер, Молчаливый вышел из пещеры, посмотрел на притихших зевак, усмехнулся, взял в руки волшебный осколок, резко ударил им по жирному камню…

И у него в ладонях заплясал огонь! Настоящий, горячий. Огонь обжигал ему пальцы, слепил глаза и укреплял в душе уверенность.

– Не смей!

Это крикнул старик. Потом поспешно выбил у него из рук горящий камень и затоптал его в песке. Молчаливый резко обернулся к нему, замахнулся…

Старик же, разведя руками, улыбнулся и сказал:

– Прости меня, я был не прав. Прости!

Молчаливый растерялся. Старик еще раз улыбнулся, потом посмотрел на зевак и строго сказал:

– Уходите!

Зеваки ушли.

– Вот ты опять молчишь, – сказал, немного погодя, старик. – Ну что ж, возможно там, откуда ты пришел, такой обычай – всегда молчать. А у нас по-иному. И вообще, у вас одни обычаи, а у нас другие. Мы мирное племя, наши костры никому не приносят вреда и ничего не сжигают. Поэтому нам бы очень хотелось, чтобы твой злой огонь больше никогда не горел в нашем селении.

Молчаливый вздохнул. А старик, улыбнувшись, сказал:

– Да, мир бесконечен. Но еще бесконечней душа человека. Твое безумие зашло так далеко, что теперь даже я уже не в силах его вылечить. Единственно, чем я могу тебе помочь, так это дать тебе на дорогу запас провизии и пожелать, чтобы ты как можно скорей одумался и возвратился. В свой дом. Потому что свой дом…

Молчаливый не стал дальше слушать. Он развернулся и пошел.

– Куда ты? – удивленно воскликнул старик.

Пройдя немного, Молчаливый оглянулся. Племя, столпившееся возле старика, смотрело ему вслед. Он махнул им рукой. И они замахали. Безумцы! Молчаливый торопливо пошел дальше. Однако на первом же повороте он резко остановился и волшебным осколком сделал первую зарубку на стене – чтобы не возвращаться, не плутать, а идти только вперед.

Шуршала под ногами галька, крошились камни – а он шел все быстрей и быстрей. Теперь в нем было столько сил и нетерпения, что он мог бы идти, не останавливаясь, не только днем, но и ночью. Однако ночью темно, он может не заметить своих собственных зарубок и сбиться с дороги. Вот почему, как только наступали сумерки, Молчаливый останавливался на ночлег. Найдя удобное для отдыха место, он разжигал костер и жарил на огне улиток. Теперь он уже не боялся, что его могут заметить. Он знал, что теперь он сам внушает страх. Уже не раз с ним случалось такое, что при его появлении встречные поспешно уступали ему дорогу и, прячась за обломками скал, с опаской следили за ним.

Он шел и шел – много дней. Охотился на крыс, пил грязную, тухлую воду, вновь шел. И однажды…

Он встретил Того-Кто-Построил. Случилось это так. Был душный и пасмурный день. Молчаливый торопливо спускался по узкой тропе, сжатой холодными скользкими стенами. Неловко соскочив с камня, расколовшегося у него прямо под ногами, он вытер пот со лба и глянул в сторону, за поворот.

А там, в каких-то трех шагах… и далее, насколько, сразу даже не представишь… лежал, свернувшись кольцами, толстенный, в два обхвата червь. Червь был пепельно-серый, весь покрытый чешуей, между которой пробивалась жесткая бесцветная щетина. Червь медленно, мерно дышал. Чешуя шевелилась и сухо шуршала.

Да, без сомнения, это был Тот-Который-Построил.

Старики говорили, что некогда мир был пуст и только где-то в его недрах, как во чреве, рос Тот-Который-Построит. Мир долго ждал. Мир засыпало снегом и задувало ветром. Ничто живое не могло появиться на свет, ведь ему негде было жить. И вот тогда гигантский червь восстал из недр и нарушил пустоту. Он разрывал песок и обваливал скалы, он насыпал холмы и подтачивал твердь. Он был неудержим, и он построил лабиринт. Мир, обретя в лабиринте укрытие, немедля населился жизнью. А Тот-Который-Построил ушел на покой. Он, говорят, вновь скрылся в недрах. Однако иногда случается такое, что он выползает на свет, лежит и лакомится жизнью.

И вот он теперь перед Молчаливым. Толстенный, непомерно длинный, в чешуе. Священный Червь!

Но правда ли это? Да, он, конечно, страшен. Всех, кого он встречает, он душит в объятиях. Вот и сейчас, проснувшись, он поднял свою слепую безглазую голову…

Как вдруг Молчаливый, не выдержав, выхватил нож, замахнулся и крикнул – бессмысленно, дико! Он не боялся смерти и не защищался, нет. Просто никто в этом мире, пусть даже Тот-Который-Построил, не смеет помешать ему уйти из лабиринта. И, подскочив к Священному Червю, он…

Не успел ударить. Червь зашипел, отпрянул и, гремя чешуей…

То ли где-то мгновенно укрылся, а то ли вообще исчез – непонятно. Исчез – и снова наступила тишина. Отбросив нож, Молчаливый упал на колени, закрыл лицо руками и заплакал. Он ничего не чувствовал – ни радости, ни скорби, – он просто плакал.

А потом вдруг услышал голоса. Он обернулся. На одной из скал стояли люди и, глядя на него, о чем-то спорили. Он встал и шагнул к ним. Они разбежались и скрылись.

В тот день он ничего не ел. А ночью, когда лег к костру, никак не мог заснуть. Вначале он просто боялся. Еще бы! Ведь он поднял руку на Священного Червя и обратил его в бегство. Он унизил его, оскорбил. А за оскорблением всегда следует месть. Червь обязательно вернется и задушит его, и задавит!

Но время шло, а Червь не возвращался. Почему он так медлит, недоумевал Молчаливый. Медлят только слабые. А Червь очень силен и огромен…

Но потом он стал думать, что это только по сравнению с ним Червь огромен, а по сравнению с лабиринтом он сущее ничтожество. Почти такое же, как и сам Молчаливый. А если это так, то Червь никакой не священный, а просто очень большой. Священен лабиринт, вот он по-настоящему огромен. Нет, он бесконечен. И тогда многажды много раз прав тот старик, который говорил, что нельзя достигнуть края бесконечности. Нет ничего глупее, чем искать то, чего нет. Нужно возвращаться к тому, что есть. И чем скорее, тем лучше!

Молчаливый поспешно поднялся, затоптал костер и пошел в темноту.

Он торопился, он шел очень быстро.

Но только на четвертый день он увидел первую пещеру. Пустую. А рядом с ней еще одну, еще и еще. И везде было пусто. Везде было одно и то же: пустые лежанки, обломки посуды и серая, холодная зола в очагах.

Переночевав в заброшенном селении, он двинулся дальше. Он долго плутал и, сбившись с дороги, кричал, искал следы, жег дымные костры – бесполезно. Потом он еще несколько раз входил в селения, тоже пустые. Везде только обрывки шкур, изломанные детские игрушки, заброшенные капища… и крысы. Крысы, завидев его, разбегались.

Он шел дальше. Он понимал, над ним висит проклятие, но все равно не останавливался. Он не боялся, он знал, что придет. Ведь даже если лабиринт бесконечен, то он-то, Молчаливый, не всесилен и, значит, когда-нибудь он не выдержит, остановится и упадет. Возможно, уже мертвый. Но в башмаках.

Однако все случилось иначе. А начиналось это так: войдя в еще одно пустое селение, он так разгневался, что решил даже не останавливаться, а сразу идти дальше. Он так бы и сделал – он миновал уже почти все селение…

Как вдруг что-то заставило его остановиться и оглянуться. Время было вечернее, начинало темнеть. Вокруг было тихо и пусто. Но, тем не менее, Молчаливый явственно чувствовал, что он здесь не один. Осторожно ступая, держа в руке нож, Молчаливый подкрался к одной из пещер, ко второй…

И замер. Там, в той пещере, было особенно тихо. Так бывает только тогда, когда кто-то затаит дыхание. Молчаливый зашел в ту, вторую пещеру, подождал, пока глаза привыкнут к темноте…

И увидел женщину. Она сидела на ворохе крысиных шкур и пристально смотрела на него.

Только теперь Молчаливый почувствовал, как он устал. Ноги его не держали. Опираясь на стену, он сел и привалился спиной к камню. Нож выпал у него из руки. Женщина поднялась, подошла к нему и спросила:

– Ты кто?

Он смотрел на нее и молчал. У нее было красивое лицо. А волосы седые, длинные. И добрые, теплые руки – они легли ему на плечи.

– Ты кто? – опять спросила женщина.

Он улыбнулся в ответ. Она помогла ему встать и провела в глубь пещеры. Там он сел возле очага и осмотрелся. Лежанка, покрытая ворохом шкур, скудная утварь в углу, вот и все. Женщина села напротив него и опустила голову. Седые спутанные волосы скрыли ее лицо.

Вдруг Молчаливый почувствовал холод. Он съежился и задрожал. Где-то падали капли, шуршали мокрицы. Склонившись к очагу, он высек волшебным осколком огонь. Пламя вспыхнуло, затрепетало. Охапка сухого лишайника быстро сгорела, он подбросил еще. И еще. И еще. Обернулся…

Она смотрела на него и улыбалась. Она была красивая и добрая. Он сел с ней рядом. Обняв его горячими руками, женщина тихо сказала:

– Мне было страшно. Я думала, это пришел другой, – и, не выпуская его из объятий, стала смотреть на огонь.

В ее больших глазах плясали отблески костра. Глаза казались черными, бездонными, как лабиринт. Ее руки сжимали его, согревали. Ему было очень тепло.

Вдруг женщина заговорила:

– Все ушли. Все боятся его, даже Тот-Который-Построил. Селения стоят пустые, а люди бегут. Я бы тоже убежала, но я не хочу. Я его не боюсь. Мне все равно. Мой сын умер, а мой муж убит. Тот, кого они все так боятся, зовется Велеречивый. Слова его сладки и лживы, они дурманят разум и делают людей послушными. Он уводит людей за собой. Куда, этого никто не знает, но оттуда нет возврата. Там нет лабиринта, там даже нет мрака и пустоты – там нет ничего.

Молчаливому вновь стало холодно, он задрожал. Женщина расслабила объятия и посмотрела на него. На губах у нее дрогнула едва заметная улыбка.

– Я потеряла мужа и сына, – едва слышно сказала она. – Ты будешь мне мужем и сыном.

Молчаливый покорно кивнул. Ее рука легла ему на грудь, тихонько толкнула – и Молчаливый, зажмурившись, лег на лежанку. Она заботливо укрыла его шкурами, а сама поднялась и пошла к очагу.

Сквозь полудрему Молчаливый слышал, как женщина возилась у огня, как глухо стучали горшки и шипела, вскипая, вода, как шлепались в воду улитки. Потом вдруг стало тихо. Приоткрыв один глаз, он увидел, что женщина старательно расчесывает гребнем свои седые спутанные волосы. Заметив, что он смотрит на нее, она смущенно улыбнулась и сказала:

– Я снова хочу быть красивой. Прости.

И он остался. Он вырубил желоб для сбора воды и утеплил вход в пещеру. Сражался с крысами, охотился, мастерил силки. А когда наступила зима и выпал снег, а длинные дни превратились в короткие сумерки, он перестал выходить в лабиринт. Запасы были сделаны большие, теперь можно было отдыхать. Он так и делал – подлогу сидел у огня, а его женщина сидела рядом. В ее руках ловко сверкала острая игла, разноцветные бусинки мелко дрожали, потом замирали; на старых потертых одеждах рождались бесконечные узоры.

Однажды женщина сказала:

– Как хорошо, что все ушли. Нам никто не мешает.

Он согласился:

– Да, никто.

И вздрогнул, испугавшись собственного голоса. Он, Молчаливый, вдруг заговорил! А женщина, смеясь, поцеловала его в губы и сказала:

– Ну вот, наконец ты мой весь без остатка.

С того дня он стал учиться говорить. И с каждым новым словом чувствовал, как на душе у него становится всё легче и легче. А потом он однажды подумал, что жизнь – это не только лабиринт, но и свет, и тепло, а тепло для того, чтобы на щеках у его женщины играл румянец и чтобы она пела песни, была счастлива. Хотя ее не по годам седые волосы так и останутся седыми. Когда она спала, он часто гладил эти волосы. И как-то раз, когда она проснулась, он рассказал ей о себе. Всё, без утайки. Она долго молчала, потом улыбнулась и тихо сказала:

– Жизнь коротка. И когда я умру, ты уйдешь. А пока подожди. Обещай!

И он поцеловал ее седые волосы.

Вновь наступили сумерки, вновь сверкала игла, блестели бусинки. Женщина пела. Молчаливый смотрел на нее. Шли дни, сыпал снег. В селение никто не возвращался. Глупцы, чего они боятся! Да если бы из лабиринта был выход, давно бы уже кто-нибудь нашел его и вывел людей. Но лабиринт бесконечен, а жизнь коротка. Так стоит ли растрачивать ее на поиски несуществующего выхода, когда есть пещера, есть теплый очаг, есть любимая женщина?! Глупо.

Зима продолжалась. Шел снег. Таких обильных снегопадов раньше не было. Каждое утро Молчаливый подолгу разгребал сугробы, освобождая вход в пещеру. Шли дни за днями, снег всё валил и валил. Однажды женщина сказала:

– Страх у моих сородичей уже давно прошел. Но если они даже захотят вернуться, то теперь им надо ждать весны. По таким сугробам им не пробраться.

А Молчаливый вдруг подумал, что если бы всегда была зима, то снег давно бы уже засыпал лабиринт, и тогда можно было бы подняться на вершины стен. Он вышел из пещеры, посмотрел вверх и нахмурился – чтобы так случилось, снег должен идти еще лет десять, а то и все двадцать. Но такого, конечно, не будет. Молчаливый вернулся в пещеру.

Запасов было много, голод им не угрожал, холод тоже. И они были счастливы.

Зима тем временем шла на исход. Снег больше не падал, задули метели. Сугробы стали плотными, покрылись твердым настом. Торить тропу одному, конечно, тяжело. Но если двинется целое племя, то мужчины, попеременно сменяя друг друга… Однако же никто не возвращается!

Так исподволь и сам того не желая, Молчаливый стал все чаще думать об ушедшем племени. Нет, он не ждал его обратно, просто в душе у него снова проснулось беспокойство. Вначале глухое и необъяснимое, а потом, со временем, он понял, что его тревожит. Вдруг, думал он, и на самом деле есть некто сладкоречивый, которому известна тайна лабиринта? Что, если это он и увел за собой людей из здешнего селения, и теперь они там… А где это – там? Но это не важно. А важно то, что племя до сих пор не возвращается. И получается, что тот, кто так боялся этого, ушел, а тот, кто желал, тот остался.

Нет, о таком лучше не думать! Ведь у него есть все – еда, тепло и женщина. Пустые мысли – это от пустого времяпрепровождения. И Молчаливый стал работать. Сказал, что он хочет расширить их пещеру. Теперь он с утра до вечера колол камни, врубаясь в скалу, а к ночи в изнеможении падал на лежанку. Спал Молчаливый очень крепко и потому не слышал, как женщина, склонившись над ним, шептала заклинания и плакала.

Но все равно однажды утром, когда дни стали уже заметно длиннее и кое-где зазвенела капель, она увидела, что Молчаливый сидит на пороге и смазывает башмаки крысиным жиром. Мгновенно побледнев, она тихо спросила:

– Зачем тебе это?

– Весна, – ответил Молчаливый. – Скоро снова ходить на охоту, – и отвернулся, чтобы не смотреть ей в глаза.

– Да, – согласилась женщина. – Ты прав. Я, должно быть, старею.

Он резко встал и зашвырнул башмаки в дальний угол.

– Ты что?! – воскликнула она.

А он привлек ее к себе и начал целовать.

Вновь потянулись дни – спокойные, беспечные. Потом пришла весна, растаял снег, побежали ручьи. Грязь была непролазная, и выйти из пещеры было невозможно. Женщина часто смеялась и пела. Она даже как-то сказала:

– Хочу, чтобы весна была вечной!

Но с каждым днем становилось теплее. А по ночам все громче выли крысы.

– Пора, – сказал однажды Молчаливый.

Он взял два ножа – короткий, для разделки туш, и длинный, для боя, – заткнул их за пояс и потянулся к башмакам…

– Оставь, – сказала женщина.

Он посмотрел на нее исподлобья.

– Оставь, – повторила она. – Когда они на месте, мне спокойнее. Прошу тебя!

И он не спорил.

В тот день он не охотился, а просто лазал по камням, ходил над пропастью, метал ножи. Потом лежал, не шевелясь, в расщелине, ловил руками ящериц, смотрел в их красные глаза, что-то шептал… и отпускал их.

Вернулся он поздно. Он был очень хмур. Вошел, сел к огню. Женщина, скромно потупив глаза, подала ему ужин. О! Чего там только не было! Жирный бульон, запеченные в глине улитки, пучок душистых корешков и даже – где она их взяла? – грибы-подснежники. Молчаливый улыбнулся. Молчаливому стало тепло и уютно. Женщина весело пела, ласкалась к нему и смеялась. Он обнял ее, хотел было сказать…

Но она перебила:

– Не надо.

А ночью он проснулся. Лежал и смотрел в потолок…

И вдруг вспомнил! Он тихо поднялся с лежанки и высек огонь, осмотрелся. Потом шаг за шагом медленно обследовал пещеру…

И только в очаге, среди золы, он нашел кусок обугленной подметки. Он оглянулся. Женщина спала, раскинув руки, улыбаясь. Молчаливый вздохнул.

Когда женщина проснулась, Молчаливого в пещере уже не было. Только за порогом, в грязи, были отчетливо видны следы его босых ног. Следы вели за поворот.

Уйдя от женщины, он шел весь день и ночь и следующий день, потом упал и заснул, не разводя костра. Проснувшись еще затемно, он сразу встал и пошел. С тех пор он так и шел, пока не валился из сил. Случалось такое, что ночью он шел, днем отдыхал, а вечером вновь поднимался и шел. Он почти что ничего не ел, не разжигал костров и не искал укромных мест для отдыха. Он даже не ставил зарубок на поворотах. Быть может, он плутал на одном месте, а может, шел вперед. Он не встречал селений, не встречал людей. Шел, пил гнилую воду, снова шел. Шел много, очень много дней.

А потом вдруг остановился. Перед ним лежал скелет. Молчаливый нагнулся, осторожно дотронулся до него рукой. Скелет, слабо хрустнув, рассыпался в прах. Весь, целиком! Молчаливый резко отшатнулся и отступил на шаг. Он понял – надо испугаться… но не смог. Он попытался подумать… и тоже не смог. Он просто двинулся дальше. Он знал, что он должен идти, а вот дойдет он или нет, это было для него уже не столь важно. Он будет жить, пока идет, а если остановится, задумается, начнет сомневаться, то сразу умрет.

Вскоре он наткнулся на еще один скелет, а потом на еще один. Обходя их, он думал, что тоже умрет, и умрет достаточно скоро, но все-таки не здесь, а дальше. И он шел. Ноги, сбитые в кровь, прилипали к камням. Пить ему уже не хотелось, есть тоже. Скатившись вниз по осыпи, он встал, прошел еще совсем немного, потом свернул за поворот…

И закричал! Зажмурился, упал и замер.

Не сразу пересилив страх, он с опаской поднял голову и осмотрелся. Вокруг было очень светло. Яркое синее небо и… что это в нем? Ослепительно-желтый кружок. Быть может, это и есть солнце? А на земле росла трава – зеленая, густая. На всей земле, куда ни глянь, была одна трава. Он вытянул руку и осторожно потрогал травинку. Травинка была мягкая и теплая. И все-таки, отдернув руку, он замер и прислушался – тихо. Тогда он встал и сделал шаг, второй… Остановился. Там, в лабиринте, он был не один. Вокруг были стены, за которыми в случае опасности всегда можно было укрыться. Здесь, правда, тоже кое-где валяются камни, но разве за такими укроешься? Здесь, в пустоте, человек беззащитен…

Нет, так нельзя. Он не должен бояться! И Молчаливый двинулся вперед. Он шел все быстрей и быстрей. Как хорошо, легко было идти! Какая мягкая трава, какая теплая земля! А какие пьянящие запахи! А какое чудесное солнце! Как можно было жить в сыром, холодном, тесном, затхлом, мрачном лабиринте? Как можно было верить в то, что там и только там их счастье? Глупости! Он рассмеялся, обернулся…

И похолодел. Вокруг была трава. Трава, трава, трава, трава до самого горизонта. А в синем небе маленькое желтое солнце. И больше ничего в этом незнакомом, чужом мире не было. И быть не могло! Откуда здесь чему взяться в этой удушливой, ядовито-зеленой пустоте? Надо скорее уходить отсюда. Нет, даже бежать, пока эта высокая и цепкая трава не опутала ему ноги! Молчаливый закричал и бросился обратно. Он падал, поднимался и бежал, вновь падал и бежал, кричал и падал. Когда же он, наконец, увидел стены лабиринта, то силы окончательно его покинули, и он, упав, уже не мог подняться. Уткнувшись в землю, закрыв голову руками, он тихо застонал и потерял сознание.

Когда же он открыл глаза и осмотрелся, то была уже ночь. Теперь в черном небе горел ослепительно белый кружок. Земля была едва освещена, вдали темной громадой стоял лабиринт. Стены – это спасение, это спокойствие, это уверенность. Но мир несовершенен – лабиринт конечен. Как быть? Как, чтобы…

Мысли его путались, он ничего не мог понять, он был словно во сне – и в этом сне, с трудом подняв лежавший у его ног камень, Молчаливый взвалил его себе на плечи и медленно понес к лабиринту.

Грюнель

Говорят, это было не так и давно. Еще живут, наверное, на свете люди, видавшие его. Я, правда, не видел, но слышал не раз.

Он был четвертым, младшим сыном в семье. Отца забрали на галеры, и он не вернулся. Старшие братья – все трое в одно лето – ушли к магнитным островам. Долго о них вспоминали. Но это случилось потом, а первым пропал четвертый, самый младший брат. И было это вот как.

Старшие братья ходили на промысел, ловили рыбу, а младший оставался на берегу. Дело в том, что он родился с черной жемчужиной во рту. Таких, как вы знаете, в море отпускать нельзя. В первую же ночь, как только он родился, черную жемчужину тайно зарыли на заднем дворе, и никому об этом не сказали. Мальчик рос, как и все. Потом, когда ему исполнилось четырнадцать лет, отец сказал:

– Нас четверо. Пусть пятый остается дома и чинит сети.

Все лето младший сын ни с кем не разговаривал. Потом, когда вернулись братья и отец, он спросил:

– Я что, не такой, как и все?

Отец нахмурился, сказал:

– Молчи. Ты еще мал.

Мать ему тоже ничего не объяснила.

Пять лет младший сын оставался на берегу. Отцу и братьям не изменяла удача, и в доме был полный достаток. Чинить старые сети было не нужно, взамен старых отец покупал новые, самые лучшие и самые крепкие, но младшего сына в море не брал.

Каждое лето, когда все настоящие мужчины уходили на промысел, младший сын оставался в поселке один. Никто никогда не сказал ему ни одного обидного слова, никто не спросил у него, почему он не в море, но и никто не бывал с ним близок. А еще в том поселке молчали о черной жемчужине – никто ведь не видел ее, – так что младший сын даже не догадывался о том, что же было зарыто на заднем дворе. И все же…

Однажды он увидел дерево – маленькое, сухое, без листьев. Дерево это стояло за домом, там, где обычно смолили и подправляли разбитые лодки. Дерево было ровное, тонкое, черное и совсем без коры. Младший сын срезал его и сделал свирель. Свирель получилась красивая и звучная, правда, младший сын играл на ней редко. А зря – игра его очень нравилась соседям, да и не только им одним.

Как я уже сказал, пять лет он не ходил на промысел и, кажется, уже смирился с этим… Как вдруг в поселке объявился Айк Рваное Ухо. Все думали, что он давно убит, по нему уже и службу отправили, а он взял и вернулся. Деньги у него в то лето водились немалые, и он целыми днями просиживал в том самом трактире, который потом подожгли. Все знали, чего он стоил, этот Айк, никто его не слушал. Один лишь младший сын подолгу сиживал подле старого бродяги и всё расспрашивал его о южных широтах, а тот охотно отвечал. Айк ни во что в этой жизни не верил, не верил он и в черную жемчужину, он даже ответил на чей-то намек:

– Черный жемчуг? Забавно! – и всё.

Вот до чего он был пустой человек. А рассказывал многое. Про огненные бури, про говорящих акул, про то, что он видел в стране антиподов – там время уходит вспять, – а также про земли, над которыми светит одна лишь луна, про птичий остров и про Шапку Мира, про… Всего и не упомнишь, о чем он тогда говорил. Вот только об одном он не любил вспоминать – это о том, откуда это у него столько золота. Про золото, кстати, все у него спрашивали, но он никому ничего не сказал, одному только младшему сыну признался:

– Я был охотником за мареадами.

Младший сын не поверил. Мареады – а разве они есть на свете? Айк только плечами пожал. А назавтра сказал:

– Скучно у вас. Я ухожу обратно. Если хочешь, возьму тебя с собой.

Младший сын отвернулся и тихо сказал:

– Отец мне не позволит.

Айк лишь усмехнулся в ответ. Тогда младший сын побледнел и воскликнул:

– Я ничего не умею!

– Нет, – возразил Рваное Ухо, – ты умеешь играть на свирели.

А назавтра они оба как в воду канули.

Их после видели в порту: Айк, младший сын, а с ними трое подозрительных. Сначала они сидели в трактире, потом их вербовали на корабль, они подписали контракт, поднялись на борт…

А ночью команда взбунтовалась, капитан был убит, и они ушли в открытое море. Ветер благоприятствовал им, шторм обходил их стороной, и уже на тридцать четвертый день они были у цели. Младший сын первым увидел ее. Он крикнул:

– Туман!

Ведь, как теперь всем известно, море в тех широтах теплое и спокойное, там не бывает ветра, и оттого испарения, поднимающиеся от воды, повисают густым, неподвижным туманом. И чем дальше к заветным местам, тем тот туман гуще. Там паруса бесполезны, там ходят только на веслах. Море неподвижно и молчаливо, жесткие и цепкие водоросли обвивают борта. А туман там настолько густой, что днем не видно солнца, а ночью луны. На компас там тоже не надеются – стрелка влипает в картушку и не желает двигаться. Там все зависит от удачи; одних она приводит к мареадам, других забывает в тумане.

Там не плещутся волны, там ветер не поет в снастях, там не услышишь чаек. Там тихо. Так тихо, что даже не слышно, как весла опускаются в воду – туман поглощает все звуки. И даже люди, попавшие туда, стараются молчать. Скорее всего, им там просто страшно, но люди на то и люди, чтоб всякому своему страху найти достойное оправдание. Оттого, наверное, и бытует такое поверье, будто туман там весьма ядовит; два-три его добрых глотка полной грудью – и человек может стать одержимым. Вот почему все молчат в тех местах. И, тем не менее, на каждом корабле, добравшемся до тех заветных широт, всегда бывает один обреченный, который должен играть на свирели – мареады очень любят пение свирели, они выплывают послушать ее. И вот тогда…

Немало на нашем свете есть диковинных чудес и драгоценностей. Многомудрый меняла быстро и точно оценит, во сколько монет станет вам резной черепаховый гребень и сколько каратов сокрыто в неограненном бриллианте. Он же, меняла, ничуть не смутясь, назовет, чего стоит любой эликсир и скажет, какой меры достойны трижды священные мощи. Всё знает меняла, ничем его не удивить. Но если же вы развяжете кошель и высыплете на липкий захватанный прилавок пригоршню – нет! – если вы только просто покажете ему хотя бы одну маленькую прозрачную пластинку, через которую можно смотреть на солнце и не щуриться, смотреть на государя и не робеть, смотреть на друзей и знать им истинную цену, смотреть на возлюбленную…

Однако видеть все это дано далеко не каждому. Но это не важно, важно другое – всего лишь за одну такую пластинку всякий, даже самый скаредный меняла отсыплет вам полную пригоршню самого полновесного золота.

Имейте такие пластинки, и вы будете богаты.

Пластинки же эти никакие не пластинки, а просто чешуя очень редкой и пугливой рыбы, которая зовется мареадой.

Мареады водятся лишь там, где море всегда покрыто туманом. Пугливые по своей природе, они избегают как солнечного, так и лунного света. Головою, руками и грудью мареады суть женщины, а далее тело у них, как и у всякой рыбы, покрыто чешуей и заканчивается хвостом и плавниками. Жизнь свою мареады проводят под водой, и только ранним утром и поздним вечером они поднимаются к поверхности моря, возлежат на мягких и душистых водорослях и расчесывают свои длинные пышные волосы, но при первой же опасности, при первом всплеске далекого весла мареады поспешно ныряют под воду…

И только пение свирели может их успокоить и заставить не только не прятаться, а даже наоборот – заслышав свирель, мареады, забыв всякую осторожность, плывут навстречу охотникам.

И тогда – не зевай! Свирель продолжает играть, гребцы, чтоб не мешать, склоняются к уключинам, гарпунщики бросают гарпуны.

Вот здесь-то и сокрыта главная хитрость. Гарпунщик должен поразить мареаду так, чтобы она осталась жива. Сраженную мареаду втаскивают в шлюпку, и, пока гарпунщики высматривают новую жертву, гребцы достают ножи и начинают поспешно шкерить чешую. Чешуя, снятая с живой мареады, ценится, как я уже говорил, весьма высоко, чешуя же с мареады погибшей быстро тускнеет и становится никому не нужной.

В продолжении всей охоты никто не произносит ни единого слова, а рулевой не переставая играет на свирели. Ведь стоит ему только замолчать, как мареада тотчас же опомнится и призовет на помощь, возле шлюпки вынырнет грюнель…

А бывает и так, что крик о помощи оказывается громче сладкоголосой свирели, и тогда опять же появляется грюнель…

Шлюпка перевернется, водоросли опутают охотников, и все они пойдут ко дну. Тогда с корабля спустят еще одну шлюпку. Вторая шлюпка, как и первая, уйдет далеко, она, возможно, тоже погибнет, но зато корабль останется цел. Ну а потом, когда не вернется последняя шлюпка, пустой корабль, возможно, когда-нибудь и выйдет из тумана. И если вы вдруг встретите в море корабль без экипажа, то знайте: он шел за мареадами.

Два дня и две ночи корабль Айка блуждал в непроглядном тумане. На третий день они бросили плавучий якорь, и Айк приказал спустить первую шлюпку. Гребцы взялись за весла, гарпунщики перехватили гарпуны поудобнее, а младший сын сел на корму, к рулю, и стал играть на свирели.

Весла неслышно опускались в воду, водоросли неохотно расступались перед шлюпкой, звучала свирель – и вскоре их корабль скрылся в тумане. Восемь гребцов, три гарпунщика и один младший сын внимательно смотрели по сторонам – туман, туман, туман. Но вот…

Младший сын увидел мареаду. Диковинная рыба, неспешно разгребая руками воду, плыла к шлюпке. Глаза у нее были широко раскрыты, губы что-то неслышно шептали – быть может, рыба пыталась повторить и запомнить мелодию? Младший сын, не поверив увиденному, чуть было не перестал играть, однако стоявший рядом с ним гарпунщик вовремя ткнул его в плечо, и свирель зазвучала еще громче и призывнее.

А мареада тем временем остановилась и возлегла на водорослях в каких-нибудь двадцати шагах от шлюпки. Да, именно, в шагах, потому что море в тех местах было сплошь покрыто водорослями, и казалось, что по ним можно ходить.

Младший сын всегда представлял, что у мареад должны быть зеленые, как у русалок, волосы, однако нет – мареада оказалась белокурой. Издалека да еще в тумане младший сын не рассмотрел, хороша ли она собой… а потом, когда мареаду поразили гарпуном под грудь, втащили в шлюпку и принялись торопливо шкерить ножами, он в страхе отвернулся и заиграл еще громче, чтобы не слышать стонов умирающей рыбы.

На звук свирели рядом со шлюпкой всплыла еще одна мареада, потом еще и еще одна. Гарпунщики били без промаха, чешуя прозрачной радугой разлеталась по дну шлюпки, а обнаженных, бездыханных мареад осторожно, без всплеска, сталкивали за борт.

Добыв и ошкерив двенадцать рыб, шлюпка развернулась и крадучись, чтоб не накликать грюнелей, вернулась к кораблю.

Айк Рваное Ухо был очень доволен: двенадцать рыб за первый день, неслыханное дело! Чешую снесли на камбуз, где ее немедленно просушили над черным огнем – черный огонь придает чешуе прозрачность и ценность, – и убрали в сундуки, а уж только затем, на радостях, вышибли дно у дюжины бочонков шипучего с перцем. Стояла ночь, все было как в черном тумане, и потому застолье прошло в непривычном молчании – все ведь прекрасно помнили, что, в отличие от шипучего с перцем, два-три глотка тамошнего тумана могут сделать человека одержимым навсегда. И все молчали, один лишь младший сын, – а он, сидевший в стороне, не пригубил шипучего, – нарушал тишину. Он играл на свирели. Играл он долго, тихо и очень грустно.

В открытом море нет ничего опаснее грусти. Грусть навевает воспоминания, воспоминания тянутся к дому, дом кажется далеким и недостижимым… Теперь вам понятно, почему капитан Айк хотел было встать и отнять свирель. Но его удержали: ты разве не видишь?! Младший сын одержим, он, наглотавшись тумана, уже все равно обречен, пусть играет! И младший сын играл всю ночь… А на рассвете Айк осторожно тронул его за плечо и жестом указал на шлюпку, в которой уже сидели восемь гребцов и три гарпунщика. Младший сын спустился по веревочному трапу, весла бесшумно опустились в воду, водоросли покорно расступились в стороны, и корабль исчез в тумане – для кого на время, а для кого и навсегда.

Однако сидевшие в шлюпке об этом не знали. Гребцы дружно гребли, гарпунщики высматривали добычу, а младший сын играл на свирели. Потом увидел мареаду. Диковинная рыба, вынырнув по правому борту, медленно, как завороженная, плыла неподалеку и слушала свирель. Гребцы, уже порядком уставшие, с трудом ворочали веслами и не замечали мареаду, гарпунщики смотрели только вперед и тоже не видели близкой добычи. А мареада тем временем подплыла еще ближе…

И младший сын увидел, какая она красивая. Спросите у меня, спросите у себя, спросите у кого хотите, и никто вам не ответит, что такое красота. Красота – это и есть красота, у каждого свое о ней понятие. В чем хотите можно убедить человека: в доброте и в понятии чести, в разуме, хитрости, нежности, радости… одним словом, во всем. Скажите нужное слово, и вам обязательно поверят. Лишь только в красоте каждый человек видит лишь то, что видно только ему одному. Так случилось и с младшим сыном – он увидел мареаду и понял, что ничего красивее он никогда не видел. Младший сын перестал играть и опустил свирель. Свирель, от долгой игры присохшая к губам, сорвала с них кожу, но младший сын не заметил этого – он завороженно смотрел на мареаду…

Гарпунщик, стоявший с ним рядом, оглянулся на замолчавшую свирель, увидел мареаду, метнул гарпун, пробил мареаде плечо и стал торопливо выбирать веревку. Мареада, забившись всем телом, попыталась освободиться от гарпуна, но тщетно – веревка, свитая из гривы косматого змея, была крепка. Диковинная рыба вскрикнула, призывая на помощь…

– Играй! – закричали все. – Играй! – кричали восемь гребцов и трое гарпунщиков.

Напуганные, они даже забыли о том, что туман, висевший над морем, весьма ядовит. Младший сын, привыкший к послушанию, вновь поднес свирель к покрасневшим от крови губам и заиграл. Играл он хорошо: грустно и в то же время призывно. А еще он неотрывно смотрел на мареаду и думал, что ничего беззащитнее в жизни не видел. Когда мареаду, подтащив на веревке, столкнули в шлюпку, она уже почти не дышала – удар был неудачен, и рана оказалась смертельной. Гребцы взялись было за шкерные ножи, но тут кто-то крикнул:

– Грюнель! – и они вновь навалились на весла.

Скрипели уключины, сопели гребцы, шуршали по днищу водоросли – морская трава. Младший сын не играл; он сидел на корме, смотрел на умирающую диковинную рыбу и думал, что самое жестокое на свете – это, конечно же, промысел мареад. Он знал и раньше, что люди отнюдь не добрые создания; он видел, как они убивают зверей – как зверей, людей – как людей. Теперь же он видел, как убивают мареад. Другие убивали, не он, он только приманивал сладкоголосой свирелью. Он не сдирал с мареад чешую, руки его были чисты, вот разве что губы в крови…

– Справа по борту! – вдруг крикнул старший гарпунщик.

Все обернулись. Справа по борту, шагах в сорока, показался бурун… А вот и второй. И третий. А вот еще, еще, еще! Гребцы судорожно рванули весла. Гарпунщики метнули гарпуны, и три буруна исчезли на гладкой воде… зато другие, уцелевшие буруны, стремительно приближались к шлюпке. И вот уже видны над водой зеленые, покрытые чешуей головы и такие же зеленые руки с перепонками между пальцами. То были грюнели.

Говорят, что грюнели не имеют ушей, и поэтому никто и не молит их о пощаде. Но это неправда; уши у грюнелей есть, однако слышат они лишь только крик мареады о помощи. Настигнув шлюпку и не обращая внимания на удары гарпунами и веслами, грюнели, ухватившись за планширь, резким толчком перевернули шлюпку, и все в ней бывшие – восемь гребцов, три гарпунщика и один младший сын – попадали в воду, где их поджидали цепкие водоросли. Последнее, что успел подумать младший сын, было то, что как хорошо, когда и у самых беззащитных находятся защитники. Потом он ни о чем уже не думал – морская трава опутала его и потащила ко дну, к мареадам.

А вечером, когда уже начало темнеть и стало совершенно понятно, что дальнейшее ожидание бесполезно, капитан Айк отобрал двенадцать самых надежных охотников и приказал…

– Шлюпка! – вдруг крикнули с мачты. – Пустая!

Все бросились к борту, и точно – к кораблю возвращалась пустая шлюпка. Ни мареады, ни гребцов, ни гарпунщиков в ней не было, лишь на корме, у руля, лежал младший сын с закрытыми глазами. В руках у него была зажата свирель, которая, как мы знаем…

Но мы ведь тоже очень многого не знаем. Не знаем, сколь высоко небо и сколь глубоко море, насколько светел свет и непроглядна тьма. Мы также не знаем, кто и почему оставил младшего сына в живых. Да он и сам не знал, не помнил и не видел. Придя в себя, он не притронулся к еде и отказался играть на свирели. Команда была напугана – впервые грюнели отпустили человека живым. О, это неспроста! Наверное, проклятые чудовища не погубили шлюпку лишь затем, чтоб по ее обратному маршруту выследить корабль, а если это так, то все они, охотники на мареад, обречены! Напрасно Айк Рваное Ухо кричал, увещевал и потрясал гарпуном – команда взбунтовалась, капитана выбросили за борт, а корабль медленно, на веслах, после шестнадцати долгих дней и ночей блужданий наугад, наконец-таки вышел из тумана. Казалось, теперь все самое страшное позади. Однако…

На третий день свободного плавания под парусами корабельный повар заметил, что у младшего сына, так до сих пор не проронившего ни слова, на правой руке, на запястье, да вы только гляньте!..

Но то, что он заметил, было не только на запястье, а и на локте, и даже – немного – на левом плече. Младший сын смотрел на полупрозрачную, с едва заметным красноватым отливом чешую, которой с каждым днем становилось все больше, и думал: за что его так?! Неужели за то, что отправился в море? Но ведь тогда он не знал, кто такие мареады! Хотя… И он целыми днями сидел возле рубки и тихо играл на свирели. Рулевые, сменяясь, злобно шептали ему в спину:

– Грюнель!

Однако кругом было море, и никто не посмел его тронуть. Его сторонились. А в ближайшем порту, лишь только он ступил на твердую землю, команда сказала ему:

– Уходи!

Он так и остался на берегу. Бродил по ночлежкам, играл на свирели, молчал. Поначалу его просто терпели – ведь море было рядом, а с морем не шутят, – а потом, убедившись, что он никому не мешает, к младшему сыну привыкли. Им пугали детей. Его жалели вдовые старухи. О нем рассказывали всякие страшные истории. А он молчал и играл на свирели, и когда он играл, то всякий мог видеть чешую у него на запястье. Чешуя с годами потемнела и разрослась, а прозрачные пластинки повсеместно упали в цене; многомудрые менялы, нещадно бранясь, сбывали их за бесценок, а новых и вовсе не брали – боялись. А после в том порту как-то узнали, что если взять и незаметно дотронуться до чешуи на запястье у младшего сына, то море будет благосклонно к тебе. Если, конечно, ты не пойдешь за мареадами, будь они трижды неладны! Слух этот вскоре подтвердился, и младший сын прожил долго и окончил свои дни хоть и в одиночестве, но в несомненном, пусть и молчаливом, почете.

Псоглавые

На рассвете третьего дня Девятой Холодной Недели из южных городских ворот выехал желтобородый купец. Купец был не стар и не молод, неразговорчив и беден; одетый в грубый посконный плащ, он отправлялся в дорогу на тощем осле, к седлу которого была приторочена едва ли не пустая переметная сума. Когда городская стража остановила купца, тот покорно сошел на землю и развязал суму. Поддельный бисер, стеклянные браслеты, лягушкин камень, наперстки, иглы – вот то, чем торговал купец. И стража пропустила его, ибо им было приказано хватать лишь тех, кто пытался вывезти из города оружие. Дело в том, что в городе ковали клинки, способные рубить любую броню, так что Великий Герцог вполне справедливо опасался, как бы клинки эти не попали в руки соседних варваров.

Итак, купец беспрепятственно покинул город и направился по едва приметной дороге, ведущей к варварам. Дорогой этой хаживали редко, да и то большею частью люди военные, во время походов, а в мирные годы мало кто отваживался по доброй воле пускаться к варварам.

Варвары на то и варвары, им ничего не свято, они рождаются, живут и умирают не так, как надо. Варвары – дикие, жестокие, бесчестные, коварные. Сколько добрых купцов ограбили они, скольким ни в чем не повинным путникам они выкололи глаза, скольких напоили расплавленным свинцом, со скольких живьем содрали кожу! А все из-за чего? Из-за того, что подданные Великого Герцога рождаются, живут и умирают не так, как варвары. И бродили по базарам убогие, просили подаяние и рассказывали леденящие душу истории о кровожадных варварах. Нет, с таким соседом в мире жить нельзя! Время от времени Великий Герцог собирал отважное войско и отправлялся по южной дороге жечь варварские города и опустошать варварские нивы. А в мирные годы, которые, кстати, случались нечасто, его верные люди то и дело хватали варварских купцов и выкалывали им глаза, поили их расплавленным свинцом, живьем сдирали с них кожу, а товары грабили и делили между собой поровну.

Так и жили они, то в явной то в тайной вражде, а торговли между ними не было почти никакой.

Однако было известно, что варвары весьма высоко ценили то, чего у них не было, и весьма низко то, чего у них было в достатке. Так, к примеру, они давали любую цену за поддельный бисер, стеклянные браслеты и клинки из тайной стали. Так что уж если кому удавалось отправиться к варварам с нужным товаром, а после вернуться оттуда живым и невредимым, то прибыль, полученная от такой поездки, оказывалась весьма и весьма изрядной. Это было заманчиво; купцы расспрашивали о дороге, о ценах, о нравах, просили совета… но к варварам все же не ехали. Ибо мало среди них находилось таких, кто бы ради торговой удачи готов был рискнуть головой. На подобный шаг обычно решались лишь те, кто был чрезмерно алчен или бесстрашен. Желтобородый купец был, по всей видимости, из бесстрашных – алчные пускались в дорогу большим караваном, со слугами и охраной; бесстрашные, они же нищие, шли в одиночку.

Отправившись по южной дороге, желтобородый два дня ехал по каменистой пустыне. Была зима, по голой равнине мела колючая метель, но землю снег не укрывал. Желтобородый кутался в посконный плащ и то и дело понукал осла. Осел рассерженно ревел и пятился – дорога неровная, копыта сбиты, холка стерта до крови, а человек и не думает сходить с седла! Да, человек не сходил, ибо знал, что между камнями живет ядовитый паук ун-си, укус которого смертелен. Лишь ночью, когда ун-си прятался в нору и замирал там до рассвета, человек сходил на землю, собирал горючий известняк и грелся у костра. Временами он засыпал, но сон его был чуток, ибо ночью к путнику могла подкрасться каменная змея, которой не было названия. Единственное, что спасало от змеи – это костер да жаркая молитва.

На третий день северный ветер понемногу утих, метель успокоилась, и желтобородый увидел горы. Казалось, что горы стоят совсем рядом, в какой-нибудь сотне шагов от него. И что это даже не горы, а отвесная стена, возведенная несчетными толпами невольников. Однако прошел целый день и наступила ночь, прежде чем желтобородый достиг подножия первой, ближайшей горы.

Не дожидаясь, а скорее даже опасаясь рассвета, желтобородый вступил на горную тропу. Ночь, однако, случилась безоблачная, светила едва ли не полная луна, и потому он был вынужден прятаться в тени скал. Такая предосторожность была отнюдь не лишней, ибо на заснеженных вершинах таились льдины-убийцы. Завидев путника, льдины эти тотчас срывались вниз и увлекали жертву в бездонную пропасть.

Четыре ночи шел желтобородый по горным тропам, четыре дня отсиживался он в темных пещерах и слушал, как надрывно воют голодные льдины-убийцы. На пятую ночь, ведя осла на поводу, желтобородый спустился долину.

В долине стояло теплое, жаркое, даже несколько знойное лето. Желтобородый шел по широкой и ровной дороге, с обеих сторон обсаженной фруктовыми деревьями, и с затаенной опаской поглядывая по сторонам. А как же иначе? Ведь в ту ночь он вступил в страну варваров, где каждый мог его оскорбить, ограбить или даже убить.

И тем не менее, лишь занялся рассвет, желтобородый поспешил на базар, где назвался уроженцем одной из отдаленных варварских стран, и что он только что вернулся из города, которым правит Великий Герцог… Точнее, он говорил не так, а иначе, даже совсем наоборот. Он говорил, что имел счастье родиться в одной из просвещенных стран, да вот горькая судьба занесла его в варварские земли, которыми правит ненасытное чудовище, именующее себя – вы только представьте! – Великим Герцогом. Его, желтобородого, не раз де там пытались ограбить и оболгать, но он, просвещенный, без особого труда расстроил козни варваров. Слушатели согласно кивали головами и спрашивали, а он подробно отвечал о том, какие дикие, жестокие и бесчестные люди обитают по ту сторону гор. Варвары слушали его и радовались тому, что горы неприступны, а пустыня непроходима. И никому из варваров и в голову не приходило, что желтобородый мог оказаться одним из тех, кто родился в стране Великого Герцога. Отчего же им предполагать такое? Ведь желтобородый в совершенстве владеет варварским наречием и строго соблюдает варварски обычаи и нравы; вот варвары и верили ему и считали его своим. Мало того – они прониклись искренним сочувствием к нему, перенесшим столько бед и несчастий, и поэтому платили за его товары столько, сколько он просил. Желтобородый был доволен. А вечером, проходя мимо крепости, он приметил, какой глубины там ров и какой высоты вал, и сколь крепки стены, и много ли дозорных у ворот. Приметил, но ничего записывать не стал, ибо за подобные записи даже в самой просвещенной державе любопытных сажают на кол. Так прошел первый день в стране варваров.

На второй день желтобородый вновь пришел на базар. И опять он продавал и покупал товары, делая это с немалою для себя выгодой. Кроме того он не забывал рассказывать о том, будто бы из далекого далека, из несчастной страны Йоура ползет на земли Великого Герцога престрашный червь, из ушей которого вылетают огнедышащие драконы; драконы эти в скором времени испепелят и самого Великого Герцога и всех подданных его, однако через неприступные горы, отделяющие тамошние варварские земли от здешних благословенны мест, драконы перелететь не смогут. Варвары слушали желтобородого, согласно кивали и в свою очередь рассказывали немало удивительных историй. Так они поведали о том, что где-то за дальним морем есть счастливая страна Вак-Вак; в той стране на высоких и стройных деревьях произрастает кудрявый овощ. Когда этот овощ наливается соком, то падает с дерева и дозревает уже на земле, где он питается полевыми цветами, переползая с места на место. Молоко этого овоща излечивает от шестидесяти шести недугов и тридцати трех пороков, а из его кудрявой кожуры выделывают золотое руно. Слышал он и еще более диковинные истории, которым, конечно, не склонен был верить. Лишь однажды за целый день желтобородый весь превратился в слух: это когда говорили о том, что амазонки более всего боятся стрел, оперенных павлиньими стрелами. Что ж, такое знание вполне может пригодиться в предстоящем походе…

А вечером, проходя мимо крепости, желтобородый приметил, что тараном способнее всего будет бить в западные ворота. И там же, у западных ворот, надо будет поставить баллисты и забросать осажденных летучим огнем.

На третий же день желтобородый не стал становиться в ряды для приезжих купцов, а принялся запросто расхаживать по базару и предлагать прохожим свой товар. От торговли вразнос всегда терпится некоторый убыток – купцов без места не очень-то жалуют, – но зато можно намного больше услышать. Так оно и случилось: весь день желтобородый продавал и покупал себе в убыток, но зато услышал он куда больше, нежели за оба предыдущих дня вместе взятых. Так, например, он узнал, что не стоит даже и стремиться достигнуть счастливой страны Вак-Вак – на дне океана, омывающего ту благословенную землю, прячутся магнитные горы, которые, притягивая к себе железные гвозди, разваливают корабли на части, и несчастные путники гибнут в бурных волнах. А еще он узнал, что птицу счастья и бессмертия, именуемую Феникс, нельзя приманивать зернами злака иланна – птица Феникс питается лишь запахом яблок.

И еще много чего таинственного и любопытного узнал в тот день желтобородый, однако все это было не то, чего бы он хотел услышать. Так и ходил он по базару, торговал себе в убыток и совсем уже было отчаялся… Как вдруг до него донеслось, что разносчик сладостей повествует о своих встречах с антрофагами – воинами с лошадиными ногами. Желтобородый остановился поодаль и принялся слушать.

– … Их дикое племя не знает покоя, – повествовал разносчик. – Вечно они кочуют в поисках тучных пастбищ и так свирепы, что даже слоны и единороги разбегаются при их появлении.

– А правда ли, что антрофаги собираются походом в наши края? – спросили у разносчика.

– Нет, то неправда, – ответствовал разносчик. – Антрофаги не знают подков, и поэтому никогда не решатся на столь дальний набег, тем более, что в наших землях не произрастает их любимая душистая трава, а мяса они не едят.

Услыхав такое, всяк слушавший возблагодарил Создателя за то, что тот не посеял на их землях душистую траву. А желтобородый спросил:

– Скажи мне, о почтеннейший, а не слыхал ли ты о стране псоглавых людей?

– Слыхал, как не слыхать! – ответствовал разносчик. – Псоглавые суть кровожаднейшие и коварнейшие из варваров. Брюхо у них устроено таким образом, что оно всегда голодно, а зубы у псоглавых не болят лишь тогда, когда они хоть что-нибудь грызут. Вот оттого-то племя это и слывет самым опасным из всего живого и неживого на свете.

– Ну а где их страна и долог ли путь до нее? – продолжал допытываться желтобородый.

И разносчик ответствовал ему:

– Благодарение Всевышнему, что мы и знать не знаем, где находится эта ужасная страна, ибо это, надо полагать, весьма далеко, а, значит, и безопасно для наших жизней.

Сказав так, разносчик подхватил свои товары и, провожаемый одобрительными возгласами, скрылся в толпе. Да и желтобородый, дабы не вызывать нежелательных подозрений, в тот день уже более не вспоминал о псоглавых.

А вечером, проходя мимо крепости, он приметил, где удобнее всего вести подкоп под угловую башню, а также и то, где лучше всего поставить плотину, которая бы поначалу оставила варварский город без воды, а потом, внезапно открывшись, затопила бы его.

После этого, проторговав еще с неделю и не услышав более ни слова о псоглавых, желтобородый увязал свои товары и объявил, что отправляется дальше, надеясь достигнуть земель, где проживают мерзкие народы Гог и Магог. Варвары подивились бесстрашию желтобородого купца; ведь было известно, что хотя в тех краях вся земля густо усыпана золотым песком, однако песок этот охраняют кровожадные муравьи величиною с собаку. Варвары проводили желтобородого до городских ворот, указали ему путь и одарили смельчака весьма ценными советами…

Коим тот не последовал. Ибо, едва скрывшись за первым же холмом, желтобородый круто осадил осла и направил его не к землям Гог и Магог, а далее, вглубь варварской страны.

По дороге желтобородый примечал колодцы и оазисы, считал крепости и башни на них, расспрашивал, много ли войска у тамошних правителей и есть ли при них царедворцы, любящие поддельный бисер и стеклянные браслеты. А еще едва ли не у каждого встречного желтобородый спрашивал, не знает ли тот, как найти дорогу в страну псоглавых людей. Одни встречные лишь пожимали плечами в недоумении, другие сомневались и показывали туда, где сами никогда не были и быть не собирались, а третьи… Третьи подозрительно осматривали желтобородого и молча уходили прочь. Зато четвертые – те сразу звали стражу, предполагая в купце человека лихого и злого. Но так как желтобородый строго следовал варварским обычаям, а в переметной суме у него не находилось ничего худого, то путника всякий раз отпускали с миром. Да и как можно было заподозрить его в том, что он лазутчик Великого Герцога?! Желтобородый ведь и сам временами уже начал забывать об этом; он так привык к своему варварскому обличью и варварскому же окружению, что всякие другие нравы теперь могли бы стать ему в тягость.

Так оно было или нет, однако желтобородый с каждым днем, с каждой неделей, с каждым месяцем все далее и далее углублялся в варварские пределы и не переставал искать следы таинственной и ужасной страны псоглавых людей. Пытаясь уловить хоть малейший намек или знак, который мог бы облегчить ему поиски, желтобородый сколь только мог умножил свое внимание и теперь не пропускал ни единого слова, ни единого жеста встречаемых им на дорогах людей. Действуя так, ему со временем удалось узнать и проведать о многом: так, например, беглый невольник весьма подробно обсказал ему дорогу к огнедышащей горе, из жерла которой вытекает не лава, а пшеничное тесто; седовласый купец поделился с желтобородым своими знаниями о дальних зачарованных лесах, в которых каждую осень идут серебряные дожди; одноглазый моряк предлагал купить у него карту подводного острова, на коем живут сладкоголосые сирены… И еще много, очень много другого не менее удивительного и любопытного узнал тогда желтобородый. Истории, услышанные им, были столь занимательны, что он порою даже забывал о цели своего собственного путешествия. Пораженный разнообразием и необъятностью вселенной, желтобородый уже не однажды порывался свернуть с избранного им пути и отправиться к одной из тех чудесных стран, о которых он теперь был так много наслышан, и узреть тамошние диковинные чудеса своими собственными глазами. Однако всякий раз он вовремя спохватывался и продолжал свой путь, примечая броды, тайные тропы, число крепостей и воинов в них. Так проходили недели и месяцы, жаркое лето сменялось дождливой зимой, дорога то поднималась в ледяные горы, то опускалась в гнилые болота, а страна псоглавых по-прежнему оставалась такой же далекой и неизвестной, как и в первый день пути. Голод сменялся холодом, холод – жаждой, жажда – болезнью, болезнь – неверием. А когда случалось такое, что сил уже не оставалось никаких, желтобородый сходил с осла, садился на землю, подпарывал подкладку своего видавшего виды ватного халата – посконный плащ к той поре не оставил о себе даже памяти… Итак, желтобородый подпарывал подкладку и доставал оттуда небольшой кружевной белоснежный платок… речь о котором еще впереди.

Впереди… Что будет впереди, желтобородый не знал. Ибо он к той поре добрался до таких мест, где люди с каждой встречей становились все неразговорчивее и угрюмее. Даже на базарах не слышно было привычного оживления – торгующий называл свою цену, а покупающий или брал товар, или же молча не соглашался и уходил. Казалось, будто некая беда нависла над тамошними жителями, но вот какая именно – про то желтобородый никак не мог дознаться. Он спрашивал – ему не отвечали. А когда он однажды забыл об осторожности и спросил не в меру настойчиво, то его едва ли не забросали камнями. С того памятного дня желтобородый тоже стал угрюм и молчалив, и в отвлеченные беседы старался не вступать. Он просто называл свою цену, а покупающий или брал товар или не брал. Потом наступал вечер, базар закрывался, желтобородый примечал высоту крепостных стен и число воинов на них, садился на осла и ехал дальше, все более и более углубляясь в земли молчаливых варваров. И было это так далеко, что он мог смело признаться в своем происхождении из земель Великого Герцога, ибо в тех странах, куда попал желтобородый, никто и слыхом не слыхал о Великом Герцоге равно как и о его непримиримой вражде с тамошними варварами. Однако желтобородого это нисколько не смущало; он продолжал примечать, измерять, высматривать, выслушивать…

И однажды ему повезло: он встретил земляка. Точнее, не совсем земляка, а просто варвара из тех мест, которые он миновал едва ли не в самом начале своего пути. Случись это ранее, желтобородый повел бы себя куда сдержаннее, но теперь, заброшенный в немыслимо далекие края, он был непритворно рад встрече. Земляки обнялись, справились о торговых удачах и неудачах, обменялись искренними пожеланиями и советами, а потом варвар спросил, куда же это держит путь его желтобородый брат. Желтобородый ответил, что он направляется в страну золотоносных пчел, и при этом указал вперед и немного на юг. Земляк ужаснулся:

– Ты ошибаешься, брат! В той стороне ты никогда не встретишь золотоносных пчел; там живут ужасные псоглавые люди, от которых нет спасения!

При этих словах безграничная радость переполнила сердце желтобородого – ведь наконец-то он напал на след этой таинственной страны! Ему захотелось… Но он не сделал ничего, остался недвижим, ни один мускул не дрогнул на его обветренном лице.

Земляк же продолжал:

– Разве ты не видишь, сколь удручены жители здешних мест?! Живущие под непрестанной угрозой нападения псоглавых, люди эти готовы по первому же зову взяться за мечи и встать на защиту своих очагов. В недобрые места завела тебя судьба, и вот тебе мой совет: заворачивай скорей осла и следуй за мной, подальше от неминуемой смерти!

– Куда?

– Я веду караван в тридцать восемь верблюдов. Ко дню равноденствия мы пересечем пустыню и выйдем к заветному оазису, где бьет родник вечной юности. Захочешь – останешься там, а нет – наполнишь бурдюки и вернешься к людям, торгуя целебным напитком. Согласен?

Желтобородый горячо поблагодарил земляка за его добрый совет и заботу и пообещал обязательно последовать за ним, но только не сегодня, а завтра, лишь только он закончит дела, свернет палатку и уложит товары. Однако назавтра земляк обошел весь базар, но так и не встретил желтобородого – тот был уже далеко, и путь его лежал туда, где он, посланец Великого Герцога, надеялся узреть страну псоглавых людей.

Предчувствуя, что цель близка, желтобородый преобразился. Усталости и неуверенности не осталось в нем и в помине, зрение и слух обострились, хитрости и догадливости прибавилось во много крат. Довольствуясь одними лишь крохами скрытых знаков и недомолвок, желтобородый ясно ощущал, как желанная страна приближается с каждым его шагом. Поначалу он заметил, что в селениях запрещено держать собак. Так, понятно; люди не хотят видеть живое напоминание о своих заклятых врагах. Затем он узнал, что тамошним жителям запрещено носить меховые одежды. И этому есть объяснение – меховые одежды имеют некоторое сходство с внешним видом псоглавых и могут, при определенных обстоятельствах, внести смятение в души нестойких. Прошло еще несколько дней, и в одном из селений желтобородый узнал, что там запрещено употребление самого слова «собака». Ах, даже вот как; люди и слышать о них не хотят! Так оно и было: тамошние жители действительно никогда не говорили о псоглавых, но те были близко, и люди оказывались вынужденными упоминать о них хотя бы иносказательно. А так как страх и ненависть были там как нигде велики, то едва ли не в каждом разговоре витало многозначительное слово «они». А уж если в тех землях хотели кого-то оскорбить или опорочить, то на воротах у него тайком рисовали след собачьей ноги. Ну а за истинный след, обнаруженный на земле, платили великие деньги. И там, где такой след бывал обнаружен, тотчас собиралось множество вооруженных людей, которые спешили на поиски псоглавого лазутчика. Однажды желтобородый стал даже невольным свидетелем подобной погони, однако он так и не узнал, был ли пойман псоглавый и был ли он там вообще. Желтобородый не решался спрашивать, он не хотел подвергать себя опасности в самом преддверии таинственной страны. Он только слушал, высматривал, догадывался. И воочию убеждался в том, до чего же варвары ненавидят и страшатся псоглавых.

Варвары! Слово это, одно время почти что забытое желтобородым, теперь вновь проснулось в его сознании. Да-да, не стоит забывать, что он по-прежнему в стране варваров! В стране тех людей – да и людей ли? – которые рождаются, живут и умирают не так, как надо. А он, желтобородый, происходит из цивилизованной страны. Он умнее, хитрее и неизмеримо храбрее всех здесь живущих; вот уже не первый год как он ловко обманывает их и уверенно идет к своей цели. И, главное, он не боится псоглавых, нет! О, как прав был Великий Герцог…

Но нет, молчок! О том, зачем он здесь, не стоит даже думать. А нужно, как и прежде, изъясняться на варварском наречии и неукоснительно соблюдать варварские обычаи, которые, как и встарь, вновь стали ему казаться дикими и невыносимо унизительными.

Другое дело псоглавые! Вот истинное племя! Из века в век они ведут непрестанную войну с варварами. То и дело по варварской стране рыщут псоглавые лазутчики, их убивают, а им на смену приходят другие и приводят с собой целые полчища соплеменников.

Так, говорят, было не раз. И так будет вновь и вновь. Но где они сейчас? Где та дорога, кратчайшая и верная, что приведет его в их таинственную страну? И есть ли она вообще, эта страна? Не досужие ли это слухи? Не выдумка ли? Ведь сколько всяких небывалых историй довелось уже услышать желтобородому! И всё же…

Однажды он подслушал чужой разговор: впереди, всего в полудне пути, лежит последний варварский город, а за ним…

За ним начинаются земли псоглавых!

… В тот день желтобородый спешил как никогда, и к вечеру въехал в последний варварский город.

Город был пуст. Пусто было на улицах, пусто в домах. Желтобородый входил в распахнутые двери и заставал на столах еще не остывший ужин; еще мерцали очаги, догорали светильники, раскачивались пустые колыбели… Странно! Ведь если бы через город прошли псоглавые, то взору желтобородого должна была предстать совсем иная картина. А так… Что же могло заставить жителей столь спешно покинуть жилища? Страх, колдовство, пророчество? Быть может, они…

Но далее желтобородый подумать не успел – надрывный, оглушительный, тоскливый, терзающий душу вой пронесся над брошенным городом. Желтобородый замер и прислушался – вой захлебнулся, но тут же раздался вновь и более уже не замолкал. Желтобородый – человек далеко не робкого десятка – почувствовал, как с каждым мгновением решимость покидает его. Ему захотелось забыть обо всем и бежать, бежать, бежать куда подальше от этого страшного города. Он готов был преступить данную Великому Герцогу клятву…

И все же, собрав остатки мужества, желтобородый пошел вперед, ведя на поводу упиравшегося, дрожавшего осла.

А вой тем временем становился все громче и громче. Потом стало слышно, как пахнет паленой шерсть. Желтобородый шел вперед, минуя одну пустынную улицу за другой… И так до тех пор, пока за одним из поворотов ему не открылась обширная площадь, полная варваров.

Варвары – мужчины, женщины, дети, старики, калеки, вдовы, воины, торговки – все они в полном молчании взирали на полыхавший костер, от которого-то и несся тот самый нечеловеческий вой.

– Что это? – едва ли не шепотом спросил желтобородый.

И ему нехотя ответили:

– Псоглавый.

Так вот оно что: сжигают псоглавого лазутчика! Стоя среди молчаливой толпы, желтобородый всматривался в бушующее пламя, пытаясь разглядеть псоглавого. И хоть это ему не удавалось, сердце желтобородого переполнялось от радости: ну наконец-то он достиг порога заветной страны; еще немного, и повеление Великого Герцога будет исполнено! Думая так, желтобородый ощупывал полу своего ватного халата, под которым едва слышно похрустывал заветный платок.

А дикий, нестерпимый вой тем временем сорвался раз, другой, а потом и вовсе стих. Однако варвары не расходились до тех пор, пока костер не догорел дотла. Не уходил и желтобородый. За долгие годы скитаний он научился сдерживать себя, и эта сдержанность не раз уже спасала его от гибели.

Однако на следующее утро желтобородый не выдержал. Придя на базар, он, нисколько не торгуясь, быстро распродал все свои товары по малой цене и принялся ходить по базару в поисках того, что не могло лежать на прилавках. Расхаживая между рядами, он для виду приценивался к предлагаемым товарам, однако мысли его были далеко. Глаза желтобородого скользили по лицам купцов, уши ловили каждый шорох…

И он нашел! Спустившись в погребок, где торговали зельями, амулетами и чучелами невиданных чудовищ, желтобородый бросил на прилавок золотую монету и многозначительно покосился на дверь. Хозяин погребка, донельзя высохший старик с большими острыми ушами, понимающе кивнул, шагнул к выходу и загремел запорами.

Оставшись наедине, они долго молчали. Ушастый ждал, а желтобородый рассматривал выставленные на полках товары. Потом сказал:

– Не вижу!

Ушастый молчал. Тогда желтобородый развязал пояс и высыпал на стол всё, что там было – четыре десятка золотых монет и две пригоршни поддельного бисера. Ушастый сказал:

– Они убьют тебя!

Желтобородый пожал плечами и стал складывать монеты обратно в пояс. Ушастый остановил его и прошептал:

– Они убьют меня!

Тогда желтобородый презрительно посмотрел на ушастого; тот только шумно вздохнул и протянул руку. Желтобородый подал ему переметную суму, и хозяин скрылся за перегородкой.

То было ночью. А на рассвете, когда весь город еще спал, желтобородый торопливо вскочил на осла и, нещадно погоняя его пятками, вновь отправился в путь. Ни единой монеты не было у него в поясе, да и переметная сума была почти что пуста. Желтобородый спешил. Он ехал тучными, однако невозделанными, пустынными землями. Ни человека, ни зверя, ни птицы не встретил он на своем пути. А все оттого, что к полудню он вышел к реке, на противоположном берегу которой начиналась страна псоглавых людей.

Крадучись среди зарослей ядовитой колючки, желтобородый спустился к самой воде, прислушался…

И вновь, уже который раз за день, услышал отдаленный вой, переходящий в лай, и снова вой, однако не надрывный, как там, на площади, а победный и угрожающий. И вой этот был настолько ужасен, что еще поутру желтобородому пришлось-таки спешиться. Охваченный неудержимым страхом, осел его остановился и никакие понукания не заставили его сдвинуться с места. Тогда желтобородый бросил осла посреди дороги и пошел пешком, неся за спиной переметную суму…

А вот теперь он лежал у самой воды и напряженно всматривался в противоположный берег. Там, на потрескавшейся от зноя земле рос чахлый собачий клевер, и больше ничего там не было. И никого. Желтобородый лежал и не двигался. Солнце палило нещадно, от реки подымались дурманные испарения, по спине лазутчика то и дело пробегали ящерицы…

Желтобородый ждал.

И дождался – ближе к вечеру он поначалу заслышал приглушенный топот, потом увидел всадника. Всадник ехал противоположным берегом реки. Река была неширокая – каких-то триста локтей, не более – и поэтому желтобородый хорошо рассмотрел незнакомца. Рослый, широкоплечий воин в яркой набедренной повязке, серая лоснящаяся кожа, короткий меч у пояса… и песья голова!

Остановившись напротив желтобородого, псоглавый встал на стременах, принюхался… глаза его скользнули по варварскому берегу…

И желтобородый довольно улыбнулся – купец не обманул его; похож! Да и сок лунной ягоды действительно отшибает им нюх…

А псоглавый тем временем сошел с лошади, припал к воде, напился… Пил он не так, как люди – псоглавый громко лакал воду длинным багровым языком… Затем он ловко вскочил в седло, еще раз оглянулся на варварский берег и уехал, держась у самой реки и то и дело ловя ноздрями воздух. Глядя ему вслед, желтобородый с удовлетворением отметил, что Великий Герцог будет доволен – десяток-другой подобных чудовищ составит прекрасную охотничью свору, которой будет вполне по силам затравить не то что пещерного медведя, но даже и огнедышащего Оргой-Тулая.

Убедившись, что псоглавый уехал, желтобородый осторожно повернулся на бок, развязал переметную суму и вытащил оттуда маску – ту, за которую он отдал все, что было при нем. Густо смазанная собачьим жиром, маска легко наделась на голову. Осторожным движением пальцев желтобородый расправил складки на затылке, наклонился к воде и посмотрел на свое отражение…

Да, продавец амулетов оказался мастером своего дела – из реки на желтобородого смотрел псоглавый. Довольный своим теперешним обличьем, желтобородый лег на спину и стал ждать ночи. А чтобы время шло быстрее, он закрыл глаза и постарался уснуть.

Во сне ему привиделись псоглавые. Несметные полчища этих ужасных чудовищ мчались по варварской стране. Сверкали мечи и падали поверженные варвары, рушились пробитые таранами стены, кричали перепуганные женщины, однако крик этот стократ перекрывался победным воем несокрушимой псоглавой орды. Пересыхали колодцы, в грязь разбивались дороги, затаптывались посевы и даже целые города. Бежали, спасаясь кто куда, проклятые варвары. А над землей, вперемешку с пылью, стлался хриплый торжествующий лай…

Желтобородый проснулся и посмотрел на небо. Темнело. Тогда он поднялся, сел поудобнее и, неотрывно глядя на ленивое течение реки, стал вспоминать броды, тайные тропы, колодцы, высоту крепостных валов и число защитников, а также многое другое из того, что могло пригодиться ему уже в самое ближайшее время. Иногда он сбивался с нужного течения мыслей, и тогда ему вспоминались те долгие ночи, когда, допрашивая пленных варваров, он кропотливо, слово за словом, одолевал их дикое наречие, перенимал их нравы, подмечал повадки и привычки. Вспоминались ему и сырые затхлые хранилища, в которых он просматривал старинные рукописи, по крупицам собирая в единое целое разбросанные в них разрозненные сведения о дальних странах. Там, за рукописями, он и представить себе не мог, какой огромный и разнообразный мир откроется ему за городскими воротами. Но во всех этих сказочных странах ему, отпрыску знатного рода, владельцу богатейших поместий, пришлось годами носить постылое обличье полунищего купца и голодать, сносить обиды, унижения…

Но так велел Великий Герцог! И кому?! Ему, умнейшему, хитрейшему, отважнейшему из подданных! И желтобородый, отринув минутную слабость, вновь принялся вспоминать оазисы и наилучшие пастбища, подкупленных проводников и непроходимые болота, а также крепости, башни, возможные ловушки и способы их избежать.

Вспомнив все это, он еще раз посмотрел на небо – было уже совсем темно и даже звезд не было видно. Ну что ж, пора. Желтобородый медленно вошел в реку и также медленно поплыл, загребая руками по-собачьи и в то же время напряженно всматриваясь в ночь.

Противоположный берег был пуст. Выбравшись на него, желтобородый как пес отряхнулся, отфыркался, – а вдруг кто-то невидимый смотрит на него?! – и стал подниматься по крутому откосу. В это время из-за облака выглянула луна, и желтобородый с удовлетворением отметил, что кожа у него теперь стала серая и лоснящаяся. Вот и опять не обманул его ушастый – он говорил, что вода в пограничной реке такова…

И вдруг тяжелый, неожиданный удар по затылку сбил его с ног. Лазутчик Великого Герцога упал ничком на песок и тут же почувствовал, как на него навалились, стали крутить ему руки, вязать веревками, вталкивать кляп. Желтобородый изловчился и попытался вырваться… Однако еще один удар по голове окончательно лишил его чувств.

Очнулся он в каком-то неглубоком овраге, поросшем низким кустарником. Была еще ночь; лишенный маски и связанный по рукам и ногам, желтобородый полулежал, прислоненный спиною к камню, и смотрел на сидевших перед ним семерых псоглавых. Псоглавые были совсем близко, их отделял от него всего лишь слабый костер…

Нет, то был не костер, а просто охапка гнилушек, дававшая едва заметное свечение – псоглавые костров не разводили; они вообще никогда не пользовались огнем, так как боялись его словно дикие звери. Огонь – вот то единственное оружие, которое может остановить, а то и обратить в бегство свирепых псоглавых воинов. Варвары знали об этом; они травили огнем псоглавых лазутчиков и огнем же казнили псоглавых пленников. Знал об этом и желтобородый, знал и Великий Герцог, и поэтому он повелел желтобородому…

Однако тут один из псоглавых что-то отрывисто пролаял, а его сосед, должно быть, толмач, перевел:

– Кто звал тебя сюда? Чего ради посмел ты ступить на нашу землю?

Псоглавый толмач тщательно выговаривал каждое слово, каждый звук, однако все равно в голосе его то и дело прорывались визгливые нотки.

– Собака! Животное! Знай свое место! – хотел было выкрикнуть ему в ответ желтобородый, но промолчал.

Толмач повторил свой вопрос и добавил:

– Отвечай, если ты хочешь легко умереть. Ну, живо!

И желтобородый ответил:

– Я прибыл издалека, со мною важная весть, я буду разговаривать только с вашим повелителем.

Толмач перевел. Псоглавые кратко посовещались, и желтобородый услышал:

– Глупец, кто поверит тебе, рожденному на той стороне?!

Желтобородый понимал – их много и они сильны. Однако он также не забывал и о том, что перед ним собаки, которым пора уже почувствовать хозяина. И он властно потребовал:

– Развяжите мне руки!

Толмач, с позволения старшего, ослабил веревки, и желтобородый, разодрав подкладку своего халата, достал оттуда платок. Тот самый небольшой, кружевной, но только уже не белоснежный, а просто серый платок.

– Вот, – сказал желтобородый. – Смотрите. Он волшебный.

Псоглавые по очереди осмотрели платок и остались в недоумении. Толмач сказал:

– Ты лжешь.

– Нет, я не лгу, – снисходительно улыбнулся желтобородый. – А просто вы, сторожа, не можете проверить правдивость моих слов. Я буду разговаривать только с вашим повелителем.

На этот раз псоглавые не сразу пришли к единому мнению. Они долго спорили и вновь по очереди рассматривали платок. Платок был крепок и более ничего. Наконец толмач спросил:

– Что нужно для того, чтобы мы поверили тебе?

В голосе толмача уже не было заносчивости. И желтобородый ответил просто:

– Нужен костер.

Толмач перевел. Старший из псоглавых долго молчал, настороженно прядал ушами, а потом-таки решился и властно махнул рукой. Принесли и наломали хвороста, сложили его поверх гнилушек.

– Вот видишь, мы уже не боимся огня! – сказал толмач. – Зажигай!

Желтобородый достал из пояса трут и кресало, высек искру, поджег хворост. Вспыхнул огонь, вначале маленький, а потом все больше и больше. Псоглавые сидели не шевелясь и как зачарованные смотрели на огонь; в их желтых холодных глазах светился плохо скрываемый ужас. Желтобородый невольно подумал, что еще мгновение – и он сможет обратить их всех в паническое бегство! Однако не для этого он явился сюда! Желтобородый взял платок и бросил его в огонь. Платок лежал на пылающих ветках и не горел. Желтобородый еще подбросил хвороста – пламя вскинулось выше, а платок по-прежнему не горел.

– Что это? – перевел толмач гортанный выкрик старшего.

– Дар, – ответил желтобородый. – Его мой господин, Великий Герцог, жалует вашему повелителю.

Толмач перевел, псоглавые промолчали, и тогда желтобородый продолжил:

– Сегодня вы увидели платок. Однако из подобного материала, он называется асбест, искусный мастер может выткать плащ, сработать кольчугу, шлем, щит. Псоглавый воин, одетый в несгораемые латы, непобедим.

Толмач перевел, и у костра надолго наступило молчание. Желтобородый попытался было заглянуть в глаза псоглавых, однако те, опасаясь огня, держались в тени.

– Зачем тебе это? – наконец перевел толмач настороженный возглас старшего.

И желтобородый ответил:

– Великий Герцог предлагает союз отважному племени псоглавых!

А затем, то и дело перебивая толмача, он принялся рассказывать о том, как он, желтобородый, прошел все варварские земли, проник во все крепости, измерил высоту стен и глубину рвов, число защитников и возможных предателей. Великий Герцог ждет только знака, и тогда они, Герцог и псоглавые, с обеих сторон ударят по варварам и сотрут с лица земли это проклятое, дикое племя…

– Дикое? – переспросил толмач.

– Да, дикое, – подтвердил желтобородый и с нескрываемым презрением добавил: – Они рождаются, живут и умирают не так, как мы.

Толмач внимательно посмотрел на желтобородого и повторил:

– Как мы… – и тотчас исправился: – Как вы… – и спросил: – Ну а мы тогда кто?

– Вы? – растерялся желтобородый. – Вы псоглавые. Но вы не варвары, вы смелые воины. Я научу вас делать несгораемые латы…

Однако толмач уже не слушал его – псоглавые о чем-то совещались. Желтобородый замолчал. И услышал:

– Ты, обезьяноликий! Народ твой лжив, двуличен и коварен. Так неужели мы настолько безумны, что возьмем на веру то, что будто одни обезьяноликие могут жаждать смерти другим да еще к тому же призывать на помощь нас, истинных людей, которых вы смеете обзывать псоглавыми?! Всё это ложь, ложь и ложь! И дар твой тоже ложь! Мы знаем: вы хотите заманить нас в ловушку, однако не ждите! Наши сожженные селения еще не забыли ваш прошлогодний набег!

– Я говорю вам истинную правду!..

– Молчи! И знай, что трижды глуп тот человек, который вздумает довериться обезьяне.

– Послушайте…

Но слушать желтобородого не стали. Псоглавые заговорили все разом, да так, что толмач едва успевал переводить:

– Обезьяноликие! Потомки обезьян и сами обезьяны! Крикливая, трусливая стая! Кто дал вам право называть себе людьми?!

И неизвестно, сколь долго б еще это продолжалось, однако окрик старшего заставил всех умолкнуть. Желтобородый с надеждой посмотрел на старшего, хотел было что-то сказать…

Да не успел – его толкнули, оглушили затылком об камень, подхватили под руки и поволокли к реке.

А когда рассвело, в овраге никого уже не было. Костер к тому времени давно погас, а на остывающих угольях лежал небольшой кружевной платок, так и не тронутый пламенем.

Бродяга и фея

Шел по дороге бродяга… Но, правда, не просто бродяга, а бродячий мастеровой, и все же будем называть его для краткости бродягой. И вот он шел куда глаза глядят, и не было у него с собой ничего кроме котомки за спиной, в которой он носил простой и немудрящий столярный инструмент. Там были ножики, буравчики, молоток, стамеска на четыре случая, ножовка и, конечно, нутромер. Дело в том, что наш бродяга промышлял щепным товаром, мелочью, а более всего любил он делать флюгер петушком. Для этого он брал горбушку – желательно, осины, – и резал, вытачивал, сверлил где надо, а на хвосте у флюгера распушал кудрявые стружки, и получался почти что настоящий петушок. Флюгер поднимали на крышу, и там он вертелся на ветру, а по утрам, с восходом солнца, кукарекал – звонко и красиво. Вот такой был этот бродяга, бродячий мастеровой.

Да вот только беда была в том, что подобные флюгера за большое мастерство не считались. Делать-то их несложно – стоило лишь в клюв петушку вставить короткую стружку от древесного хмеля, а дальше… Всходило солнце, подсыхала роса, стружка начинала едва заметно трепетать и заводить зубчатку, потом зубчатка срывалась, открывала голосники, и флюгер кричал зарю. Вот и все, забава и только. Вот если б бродяга, подобно другим мастерам, умел делать замок на чужие шаги или механическую лошадь – ее не нужно кормить, – или хотя бы самогорящий очаг, тогда бы его везде встречали с почетом. А так… флюгера были почти в каждом доме, спроса на них почитай что никакого, да и стоили они дешево…

Но он другого не умел да и учиться не хотел – говорил, что не лежит душа – и посему бродил от селенья к селенью, и больше чем как на два дня нигде не останавливался. Заказов было очень мало, он даже кошелька себе не заводил. Да что там кошелек, когда огнивом и то он пользовался крайне редко.

Вот так и в тот памятный вечер бродяга остановился в лесу при дороге, хотел было развести костер, да передумал – ужин готовить было не из чего, а холода он не испытывал – лето в тот год выдалось теплое. Тогда бродяга наломал мягких веток для лежанки и совсем было собрался спать… Но спать не хотелось. Бродяга вздохнул, сел прямо на землю и подумал, что зря он, наверное, стал бродягой. Вот был бы он художником или, что еще лучше, поэтом, тогда б совсем другое дело. К художникам и поэтам, когда им плохо, являются музы и утешают их. Но только какой из него, из бродяги, художник? Его петухи… Да что и говорить! А поэт? Тут лучше вовсе молчать. Молчать и думать: так кто же это явится к бродяге, когда ему совсем, по-настоящему плохо?! Наверное, никто.

И ту он увидел… что из-за ближайшего дерева к нему выходит незнакомая – а бродяге, признаться, все были незнакомые – незнакомая фея. Она была… Как бы это сказать?.. Да что там говорить; феи всегда прекрасны и им всегда по восемнадцать лет!

Итак, прекрасная фея, придержав полу своего воздушного платья, села подле бродяги и вопросительно посмотрела на него. Бродяга заробел, но не растерялся: он мигом сложил костер, развел его, но садиться не стал – при феях садиться не принято. И так он стоял бы над нею всю ночь, пряча руки мозолями за спину, но, послушный жесту гостьи, осмелился-таки опуститься рядом с нею и подумал…

Что все-таки не зря он делал флюгера, которые уже который год кричат зарю, и что еще как хорошо, что он не бросил это неприбыльное, но зато любимое занятие – упрямым, но честным людям всегда улыбается счастье: одному раньше, другому… тоже раньше, но не очень. Как вот, к примеру, ему.

А фея спросила:

– Отчего ты молчишь?

Голос у нее был доброжелательный, и бродяга ответил:

– Я думаю.

– О чем?

Вопрос был непростой, бродяга боялся напутать в ответе, и потому посчитал за лучшее промолчать. Тогда фея сказала:

– Может быть, ты не узнаёшь меня.

– Узнаю. Ты… вы фея.

– И всё?

– Всё.

Тогда фея улыбнулась и сказала:

– Удивительно. Стоит мне только предстать перед людьми, как они сразу же начинают просить меня о самом заветном. Я думала, что и ты захочешь, чтобы я, например, раскрыла тебе премудрости твоего ремесла.

– Зачем? – удивился бродяга. – Это будет нечестно. Я лучше сам… Если получится.

Фея ненадолго задумалась, а потом сказала:

– Когда я слышу просьбы, я ухожу. Но сегодня… Скажи мне три своих желания.

И как ни был бродяга удивлен встречей с феей, – а надо признаться, что подобное с ним случалось впервые, – однако он решил не торопиться, и загадал пока только одно желание. Легкое.

– Простите, но я, честное слово, проголодался, – вот что сказал наш скромный, но практичный бродяга.

И не успел он произнести эти слова, как у его ног на белоснежной скатерти появился ужин, достойный сновидения: нектар, амброзия, душистая пыльца в гиперборейской чаше, мед из-за пределов ойкумены, а еще… Однако названий прочих изысканных блюд бродяга не знал, а только сожалел о том, что в свои двадцать три он видит все это впервые.

Итак, повторяю, бродяга был сильно, очень сильно голоден, но он не потерял головы, а первым делом пригласил фею разделить с ним ужин. Фея согласилась.

Поначалу бродяга был очень вежлив и весьма ловко ухаживал за дамой, и даже успевал поддерживать легкую непринужденную беседу. Но вскоре голод взял свое. Так что когда был выпит последний бокал, то бродяга увидел, что ужин он заканчивает в одиночестве. И даже без скатерти. Весьма обескураженный подобным поворотом событий, бродяга опустил бокал на землю – и бокал тоже исчез. Тогда бродяга подумал, что в следующий раз нужно быть повнимательней, а пока…

Но сон не шел к бродяге. Всю ночь он так и не уснул, вспоминая недавнюю гостью. Фея была красива, умна и доброжелательна. Она с интересом слушала его пространные рассуждения о поющих флюгерах и ни разу не обмолвилась о том, что он занимается пустяками. К тому же она благосклонно принимала его шутки и улыбалась, и тогда на щеках у нее появлялись маленькие ямочки. Нет, ямочки появлялись у дочери мельника три недели тому назад, а эта… а это была фея! И если бы он был чуточку повоспитанней и не хватал со скатерти обеими руками, а встал бы на одно колено…

Да что теперь! Теперь одно – вперед, в дорогу! Ведь уже рассвело.

И он пошел. И в тот же день бродяга пришел в селение, где ему заказали сразу четыре флюгера. Бродяга очень сильно старался и сделал таких петушков, которые кричали не только на заре, но еще и после дождя и просто, предвещая хорошую погоду. Бродягу сытно накормили, а после даже дали продуктов с собой.

Более того; в тех местах, в которые он тогда зашел, мало кто умел делать флюгера, и работы у бродяги заметно прибавилось. Теперь он шел уже не так быстро, как в первую половину лета, и вскоре забыл про голод. Но зато свою добрую фею бродяга вспоминал каждый день. Да и не просто вспоминал, а думал, что вот только они встретятся, и он тогда…

Но что будет при встрече, бродяга пока что не знал, однако ему казалось, что на сей раз он уже не будет столь невнимателен, а скорей наоборот. И вот однажды вечером, хоть его и приглашали оставаться ночевать, бродяга вышел из селения и шел до тех пор, пока совсем не стемнело. Тогда бродяга остановился, развел костер и принялся ждать.

Фея не появлялась. Нужно было, конечно, позвать ее. Но как? Они ж не договаривались. Так что оставалось только ждать и надеяться на счастливый случай – то есть если фея вдруг случится рядом, завидит костер, а при костре его, бродягу, и пожелает подойти к нему. И вот тогда-то он уже не растеряется, а сразу встанет перед нею на одно колено и скажет… Потому что фея – самая прекрасная и добрая, и еще потому, что она… Но была уже глубокая ночь, и бродягу – а он был молод и до этого работал целый день без отдыха – бродягу стало клонить ко сну…

И тут ему вдруг показалось, что рядом, совсем рядом с ним, у едва теплившегося костра, кто-то сидит. Бродяга оглянулся…

Да, это была фея. На сей раз она была без скатерти, да и бродяга был не голоден.

– Здравствуй, – сказала фея и улыбнулась. А потом спросила: – Ну, как ты поживаешь?

И бродяга, ужасно волнуясь, ответил, что теперь он поживает хорошо. Потом не удержался и похвалился, что флюгера у него стали получаться куда как красивее и голосистее прежних. Фея слушала его внимательно и согласно кивала. А потом они заговорили просто так, почти ни о чем, о разных мелочах. Спроси их, и они не повторили бы сказанного даже на треть. Но это не важно, потому что говоря о пустяках, каждый из них чувствовал, что это почему-то важно, очень важно. Но что? Быть может, важен был не столько сам разговор, сколько улыбки, интонации или что-то еще, порой ускользающее при пересказе. Так оно или не так, но разговор этот весьма волновал бродягу, и наверное поэтому, когда фея вдруг стала серьезной и спросила:

– А каким будет твое второе желание? – то бродяга растерялся. Он замолчал и подумал…

Но сразу вот так вот взять и подумать у него не получилось. Тогда он как следует собрался с мыслями и вспомнил, что у него ведь никогда не было и по сей день нет своего собственного дома. И что все свое добро он носит на своих же плечах и ничуть не ощущает тяжести, а даже скорее наоборот. И что поэтому никакая уважающая себя девушка, а тем более… Да, никакая уважающая себя девушка и не посмотрит на него! Тогда бродяга посмотрел на фею, хотел сказать… хотел сказать одно, но от смущения сказал совсем другое:

– Я… нищ, – и замолчал. Для того, чтобы потом триста, а может и четыреста раз вспомнить об этих глупых словах, покраснеть и устыдиться. А устыдившись пока что в первый раз, бродяга вполне справедливо ожидал, что фея тут же исчезнет.

Но нет, фея улыбнулась, повела рукой… и у ног бродяги оказался маленький, но весьма красивый и еще более тяжелый сундучок. Такой тяжелый, что одному его не унести. Но бродяга и не собирался этого делать; он поднял крышку, увидел в сундучке…

Ослепительно сверкавшие перстни, тончайшую паутину золотого шитья, весьма прелестные и не менее драгоценные броши, диадемы, кулоны и еще какие-то украшения…

И подумал, что ему всего этого и не нужно, а нужно всего лишь несколько монет, и если не серебряных, то хотя бы медных. Тогда в ближайшем же селении он смог бы купить себе приличную одежду и раздобыть новый, лучший инструмент. Ведь хорошо известно, что только хорошо одетого мастера приглашают в приличные дома, а лучшим инструментом работаются и лучшие флюгера. Так что случись все это, бродяга непременно заведет себе кошелек, потом построит дом, а после станет на одно колено…

Подумав так, бродяга склонился к сундучку, выбрал в нем четыре монеты поплоше, потом аккуратно закрыл крышку и посмотрел на фею.

Но феи уже не было. Бродяга оглянулся – не было и сундучка. Тогда бродяга устыдился во второй раз, размахнулся – и все четыре монеты разлетелись во все четыре стороны.

После всего, что случилось, не то что спать, но и сидеть на этом месте уже не хотелось. Бродяга встал, забросил котомку за плечо и пошел дальше.

Наутро бродягу пригласили в большой приличный дом, где ему было заказано сразу восемь флюгеров. Бродяга работал с великим усердием, и все восемь флюгеров получились весьма удачными: петушки кричали… нет, они очень даже складно пели утром, после дождя, к хорошей погоде и вечером. Вечернее пение было самым красивым и к тому же навевало приятные сны. Хозяин оценил работу бродяги по достоинству, и тот на заработанные деньги купил себе новую приличную одежду и лучший инструмент.

Во втором, третьем и так до десятого селения каждый раз повторялась та же самая история – бродягу везде приглашали и везде его работу хвалили и очень ценили. Но и это не все. Мало того, что в тамошних местах подобные флюгера были в большую диковину, так ведь еще и сам бродяга с каждым днем работал все лучше и лучше.

И с каждым днем он все чаще и чаще вспоминал свою прекрасную фею. Воспоминания эти бродяга любил и не любил одновременно. Любил он потому, что – будем откровенны – бродяга без памяти влюбился в прекрасную фею, а не любил потому, что при последней встрече с ней он вел себя еще хуже, чем в первый раз – его ведь обуяла жадность! Так думал бродяга.

И думал он об этом непрестанно, но, странное дело, петушки, сработанные им, пели все веселей и веселей, а заказов на них становилось все больше и больше.

Но бродягу это не радовало, и вскоре он вновь отказался от ночлега, ушел в ночной лес, развел там костер и принялся ждать фею. Бродяга был полон решимости сказать прекрасной фее о своей любви.

На этот раз фея явилась под утро. Она неслышно подошла к костру, села рядом с бродягой и осторожно тронула его за плечо. Бродяга тут же проснулся, смущенно поприветствовал гостью… и замолчал.

Фея была грустна. Казалось, что-то очень тревожило ее. Она долго молчала, а потом робко спросила:

– Ты хочешь сказать мне свое третье желание?

Но бродяга ничего не ответил. Он почувствовал, что былая решимость покинула его. Кто он такой, бездомный бродяга, чтобы предлагать руку и сердце… И кому?! Нет, лучше молчать и придумать что-нибудь поскромнее.

Но ничего другого бродяга не хотел. Тогда, быть может, сказать все как есть, но не прямо, а как-нибудь иносказательно? Захочет – поймет, а нет – так что поделаешь! И после долгих размышлений бродяга несмело сказал:

– Я… одинок.

– Одинок? – не поверила фея.

– Да. Совсем одинок. И у меня нет никого, – сказал бродяга и стал ждать ответа.

Но ответа он не услышал. Фея осторожно вздохнула… и исчезла.

Оставшись один, бродяга подумал, что так оно, может быть, и к лучшему. Они ведь не пара, это ясно как солнечный день. И, опять же, фея непременно поможет ему. Не так, как он хотел, но все-таки поможет.

Так оно и случилось. На третий день, ближе к полудню, бродяга встретил на дороге девушку. Девушка была очень красива и даже чем-то похожа на фею. А еще… она спросила, кто он такой, и бродяга тут же, при дороге, вырезал если и не самый большой, то уж наверняка самый красивый в своей жизни флюгер. Этот флюгер, как потом оказалось, кроме всех прочих случаев пел еще и к завтраку, обеду и ужину – для этого бродяга встроил в петушка еще одну зубчатку, которая чуяла дым очага.

Но это потом. А поначалу… Девушка взяла флюгер в руки, рассмотрела его со всех сторон и сказала, что петушка нужно обязательно раскрасить. Бродяга согласился. В ближайшем селении они купили множество самых разных красок и две кисточки, обе колонковые. После этого они сели прямо на краю рыночной площади и раскрасили флюгер как можно интереснее. Петух получился красивый и почти как живой, а особенно удачными у него получились глаза и крылья – наверное поэтому флюгер сначала удивленно заморгал, потом бойко захлопал крыльями и закричал во все горло. Но не так, чтоб оглушительно, а очень даже мелодично. Тотчас же со всего рынка сбежались любопытные, стали наперебой хвалить петуха и предлагать за него любую цену. Бродяга и девушка вежливо всем отказали, а вот просто заказы принимали с охотой.

Через три месяца бродяга и девушка обвенчались, а после венчания вошли в свой собственный – для бродяги первый – дом, над которым был поднят их первый разноцветный флюгер.

К тому времени над многими соседними домами вертелись подобные же петушки, а те из соседей, у кого их еще не было, ждали, когда же наступит их очередь и бродяга сделает им такой же амулет. Да, именно амулет, потому что уже было точно замечено: разноцветные живые флюгера приносили в дом мир и согласие. Как это так получалось, бродяга и сам не знал. Тем более, что у него в доме не было особенного счастья.

А ведь поначалу все было хорошо. Жена была красива, умна, добра, она была прекрасная хозяйка и в то же время успевала еще помогать бродяге в его работе. И все же… Шло время, и бродяга стал все чаще ловить себя на мысли, что жена его хоть и похожа на фею, но… она как все, хоть и немного лучше, да и не более того. А фея… Волосы у нее были мягче и голос нежнее. А как она улыбалась! Или грустила… С каждым днем, с каждой ночью бродяга стал все чаще вспоминать свою прекрасную фею. А потом наступило время, когда ни о чем другом кроме феи он думать уже не мог. Бродяга стал медлителен, рассеян и отвечал невпопад, а то и вовсе отмалчивался.

А потом, как-то под утро, бродяга вдруг понял: а ведь женился-то он только потому, что девушка была похожа на фею – по крайней мере так ему тогда казалось. Но теперь, когда он окончательно убедился в том, что это не так, что фея несравненно умнее, добрее, красивее… Тогда зачем все это? Зачем?! Бродяга осторожно, чтоб не разбудить жену, поднялся, оделся, сложил в котомку свой немудрящий инструмент и вышел на крыльцо. Начинало светать, блекли последние звезды. Бродяга вздохнул. И услышал…

– Прости меня!

Бродяга оглянулся. На пороге стояла жена. Лицо у нее было грустное и немножко растерянное.

– Прости меня, – повторила жена. – Я не сумела исполнить твое третье желание. Может, ты скажешь четвертое, и я тогда попробую…

Бродяга отрицательно покачал головой… Но и не двинулся с места. А в это время из-за леса показался самый краешек солнца, и все окрестные флюгера завертели головами, захлопали крыльями и прокричали зарю.

Она

Один человек – не молодой и не старый – служил младшим помощником главного счетовода в торговом доме «Отец и сыновья». Этот торговый дом был славен тем, что вот уже на протяжении последних пятнадцати лет он находился на грани разорения и тем не менее всё это время постоянно ухитрялся платить по закладным, погашать векселя и даже приобретать нужные ценные бумаги, которые, впрочем, через неделю-другую шли за бесценок. Торговых дел как таковых «Отец и сыновья» не вел, а занимался лишь тем, что посредством тройной бухгалтерии спасал свое существование – одних он просил об отсрочке, другим сулил несметные проценты, третьих принимал в долю, четвертых просто бессовестно обманывал… но тем не менее все было тщетно – торговый дом никак не мог получить передышку и заняться собственно коммерческими махинациями. Так что, как сами понимаете, тот самый один человек, о котором я вам рассказываю, работал там не покладая рук. В том доме, в котором он жил, он вставал раньше всех, пудрил парик, чистил башмаки, подкручивал – над свечкой – воском усы, и отправлялся на службу, а вслед ему кричали вторые петухи. На службе он садился за крепкий дубовый стол – четвертый в среднем ряду, – проверял и, где надо, подправлял длинные колонки цифр, принимал досужих и не всегда сдержанных посетителей; одним он улыбался, перед другими краснел…

А краснел он, надо сказать, замечательно: по щекам расплывался завидный румянец, уши становились пунцовыми, речь невнятной, глаза виноватыми. И тут уже всякому, даже самому неискушенному просителю становилось совершенно ясно, что это именно он, этот младший помощник, и есть главный злодей, и что это только из-за него проситель и вязнет в бесконечной россыпи ложных цифр, обещаний, посулов, недомолвок, намеков и просто непорядочных глупостей. А уяснив такое, редкий посетитель не хватался за чугунный чернильный прибор, не метал его в младшего помощника и не кричал непотребные, грубые речи.

И вот как раз из-за этих-то досадных недоразумений нашего младшего помощника из года в год – вот уже на протяжении последних пятнадцати лет – и обходили с повышением по службе.

– Работник-то он неплохой, он хороший работник, даже очень хороший, – говаривал, бывало, главный счетовод. – Но… краснеет! – и в очередной раз вычеркивал бедолагу из заветного списка.

Обидно, что и говорить! А посему младший помощник как только мог боролся со своим пороком. Так, например, он закладывал уши паклей – это чтоб не слышать упреков просителей, – но, на свою беду, он их понимал и без слов, по выражению лиц. Ему бы отвести глаза, отвернуться… Однако делать так было нельзя, ибо проситель мог истолковать это весьма превратно. Не помогала младшему помощнику и пудра, которой он обильно посыпал не только парик, но и щеки. Не спасали и бравые, вощеные усы. Что делать?! Тогда младший помощник попытался было подыскать себе другое место службы, но город, в котором он жил, был небольшой, и все, кому надо, прекрасно знали – этот человек краснеет! А так как не только в «Отце и сыновьях», но и в других торговых домах было довольно такого, из-за чего нетрудно залиться краской, то нашему одному человеку другого места не нашлось, и он остался там, где был – за крепким дубовым столом, четвертым в среднем ряду. С утра до ночи он трудился там не покладая рук. С утра до ночи!

А ночью… он был свободен.

Правда, и здесь были свои трудности. Так, заходя в кофейню, один человек непременно краснел – в карманах у него было негусто, он понимал, что не сможет обрадовать хозяина – и его живо выставляли за дверь. Встречаясь с приятелями, которых, кстати, у него с годами становилось все меньше и меньше, один человек краснел еще гуще, потому что предполагал, какого они о нем мнения. Приятели – те толковали смущение одного человека по-своему и как могли избегали его. Ну а уж как он краснел при встрече с дамами, думая, что они знают, о чем он думает, глядя на них, тут я вам и передать не могу.

Вот почему все свои свободные ночи один человек и проводил в своем скромном жилье – тесной каморке под самой крышей. Табурет, подоконник, парик под голову и одеяло – карта мира, наклеенная на холст – вот и вся его мебель. И время – от заката до рассвета. Предостаточно времени, даже с излишком. А короталось это время всегда одинаково: один человек подставлял табурет к подоконнику, садился и думал, глядя на небо, на звезды, на луну. Небо было непроглядное, звезды – маленькие, тусклые, ну а луна… Луна краснеть не заставляла, и младший помощник чувствовал себя прекрасно. Он мечтал…

О тех временах, когда он перестанет краснеть, его наконец не вычеркнут из заветного списка и сделают старшим помощником… Нет, лучше мечтать о другом. Но о чем? Человек долго, быть может, несколько лет ломал над этим голову, а потом вдруг как-то понял: а ведь ему ничего не надо! Пусть остается все как есть, а он будет мечтать не о себе, а – вообще – просто мечтать, и всё. После каждого трудового дня у него есть целая нетрудовая ночь, когда он может думать о чем ему заблагорассудится.

Быть может, он – поэт?

Интересно, подумал один человек, интересно! Ведь если это так, тогда теперь он по ночам будет не просто сидеть у окна, а сочинять стихи, которые потом прочтет в торговом доме, повторит в кофейне, продекламирует самым изысканным дамам – и все станут его уважать и любить, а он разучится краснеть, научится вести себя уверенно, с достоинством, которое присуще всем мало-мальски известным поэтам, он сам это видел не раз!.. Хотя вполне может случиться и такое, что он никому никогда не покажет ни строчки. Ну и что из того? Да, тогда в жизни всё останется по-прежнему, зато его душа станет совсем другой – богатой и красивой, вот что главное.

И назавтра, на службе, когда его товарищи отправились обедать, младший помощник взял со стола чистый лист бумаги, перо и запасной пузырек с чернилами, спрятал всё это за пазухой и покраснел. А вечером, едва дождавшись окончания работы, он поспешил в свою каморку, сел к подоконнику, положил перед собой чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и стал ждать вдохновения. Небо за окном было черное, непроглядное; звезды, наверное, красивые, были очень-очень далеко, а луна…

Она была круглая, молчаливая, и свет от нее… быть может, он только казался холодным? Ведь младший помощник не знал о луне ничего, да и она о нем не знала; так отчего ж луна должна дарить ему свое тепло? Кто он такой?! И все-таки…

Он снова обмакнул перо в чернильницу и начал: «Она»…

А больше ничего не получилось. Ни строчки, ни слова, ни буквы, ни черточки. Напрасно он сопел и морщил лоб, пытался покраснеть, ходил от подоконника к двери и обратно, садился и вновь начинал ходить. Рассвело, небо просветлело, луна исчезла, младший помощник надел парик, напудрился, начистил башмаки, подкрутил – над свечкой – воском усы, зачеркнул единственное слово «Она» и, как всегда, отправился на службу, а вслед ему кричали вторые петухи.

В тот день он работал – я вам честно признаюсь – неважно. Он медленно считал колонки цифр и, позабывши заткнуть уши паклей, тем не менее не слышал криков посетителей. Он даже краснел невпопад, отчего просители не знали, как им быть, сослуживцы удивлялись, главный счетовод мрачнел и молча гневался… А младший помощник, ничего вокруг не замечая, беспрестанно думал о луне.

А ночью, сев к окну, он обмакнул перо в чернильницу и стал смотреть на небо. Луна, взойдя над соседней крышей, все выше и выше поднималась над городом. Иногда по небу пробегали редкие облака, и тогда луна на время скрывалась за ними, а потом вновь выплывала – молчаливая, холодная и недоступная. Никто не любит… Нет, точнее, мало кто способен видеть чью-то недоступность. Недоступность как бы говорит: вы все мне безразличны. Недоступность молча проплывает мимо, ни к кому не прикоснувшись, однако это задевает, вселяет обиду. И тогда одни, чтоб скрыть свое раздражение, делают вид, что ничего не замечают, а другие… Весь город спал, и одни лишь собаки тоскливо, с видимой досадой, лаяли на недоступную луну. Да еще младший помощник время от времени обмакивал перо в чернильницу и думал, что он как будто бы понял ее. Луна, возможно, и способна к теплу, но она надменна. Так, хорошо. Тогда он еще раз обмакнул перо в чернильницу и четко, с нажимом, начертал: «Она»…

И вновь ни строчки более, ни слова, ни буквы, ни черточки, ни завитушки. Не то! Нет, нет, не то!

И так и просидел он до утра, теряясь в различных догадках, досадуя то на себя, то на холодную луну, то неизвестно почему на главного счетовода и на весь торговый дом «Отец и сыновья» в придачу. А утром, как и накануне, небо просветлело, луна исчезла, младший помощник оделся и, не дожидаясь вторых петухов, отправился на службу.

Там он был еще рассеянней вчерашнего. Сидел, щелкал костяшками счетов, молчал. И даже тогда, когда один проситель, – нет, требователь – загремел чугунным чернильным прибором и вскричал такое, отчего в былые времена младший помощник не то что покраснел, а, наверное, провалился б сквозь землю… он теперь и глазом не моргнул и ухом не повел! Проситель сник и замолчал, зато проходивший мимо главный счетовод довольно хмыкнул и подумал, что надо будет в следующий раз не вычеркивать молодца из заветного списка.

Потом день кончился, настала ночь. И человек заметил, что луна уже не круглая, что на нее ложится тень. Он знал: тень только поначалу небольшая, но с каждой ночью она будет расти и расти, пока и вовсе не закроет ясный лик луны. Потом тень станет уходить, луна – круглеть, и вскоре вновь над городом взойдет весь ее круглый, сияющий лик. Но – увы – по-прежнему холодный. Почему?

Долго думал над этой загадкою младший помощник. Три полнолуния, четыре новолуния прошло, прежде чем он решил: она несчастлива. И, главное, никто не знает, что с нею случилось.

Если кому-либо плохо, он говорит об этом, стараясь развеять беду. Если кому-либо очень плохо, он делится этим только с самыми близкими. Ну а если случается неизмеримо, невыносимо плохо, то кто здесь поможет? Никто. Значит, лучше молчать, и даже если у тебя спрашивают, не отвечать. Наверное, луна так и решила. Подумав так, младший помощник обмакнул перо в чернильницу и написал: «Она»… а после отложил перо и опустил глаза. Он знал, что больше все равно ничего не напишет. Он понял – он ее не понимает. И, наверное, никогда понять не сможет. Она – это она, а он – это он. Он, конечно же, знал, что понимать вовсе не обязательно, можно просто сочинять складные строки. Так, например, со словом «она» рифмуется «луна»… Нет! Ни к чему! Он зачеркнул «Она», отложил перо, ушел в дальний угол, подложил под голову парик, накрылся картой мира, закрыл глаза и заставил себя уснуть.

Всю ночь ему снилась луна. Луна ему улыбалась. Он понимал, что это неправда, и потому боялся проснуться – ведь наяву он такого никогда не увидит. Зато…

Увы! Пропели петухи, и он ушел на службу.

На службе он ни с кем не разговаривал и никого не замечал. Сидел, сводил цифры в столбик… и сделал ошибку – не прибавил, а убавил; неверное число, сам того не желая, заменил на верное. Переписчики ничего такого не заметили, ошибку повторили, и роковая цифра пошла гулять по закладным и векселям – мы к ней еще вернемся. Но это будет после, а пока я объясню вам, в чем была причина ошибки. Дело в том, что в тот день младший помощник ничего перед собой не видел. Кроме, конечно, луны. Луна ему улыбалась. Луна была, как всегда, молчалива, но она улыбалась. Ему одному. И он об этом знал.

А вечером, придя домой, он, позабыв про перо и бумагу, сел к окну и стал смотреть на луну. Та взошла над соседнею крышей и стала медленно подниматься по небу. Луна была грустна. И он был грустен. Луна улыбнулась, улыбнулся и он. Потом они вместе смотрели на звезды и молчали.

Молчать можно по-разному. Порою молчат оттого, что говорить больше не о чем. Но молчат и тогда, когда сказать нужно очень много, и то, что хочется сказать, настолько важно, что никакими умными словами этого не выразить. Тогда тоже лучше молчать. Не беспокойтесь, вас поймут и без слов.

И потому, наверное, они оба молчали.

Они молчали так еще десять ночей.

А на одиннадцатый день младший помощник пришел на службу и узнал…

Что по чьему-то ротозейству или, скорее, по злому умыслу, кто-то где-то взял и не прибавил, а убавил, роковая ошибка нарушила и без того шаткое равновесие прихода и расхода, а посему торговый дом «Отец и сыновья» признает себя прогоревшим и распускает – с выходным пособием – всех своих главных, старших, средних и младших счетоводов и их помощников на все четыре стороны.

Вернувшись домой много раньше обычного, один человек – теперь уже не младший помощник, а просто один человек… Итак, он сел к столу и стал ждать ночи.

Сначала был день, потом никак не мог закончиться вечер, потом – наконец-то! – наступила долгожданная ночь.

Луна не появлялась.

Шло время. Небо за окном было черное, непроглядное, звезды были далекие и, надо признаться, красивые.

А луна не появлялась. Ударили полночь. Еще вчера в такое же время она уже поднялась едва ли не до самой вершины своего пути, но сегодня…

Один человек, не находя себе места, уже не сидел – стоял на подоконнике.

И вдруг…

Она взошла над соседнею крышей и быстро, улыбаясь – ему одному – стала подниматься по небу. Теперь она была уверена: он ждал только ее, он волновался, он ее любил. Ведь опоздала-то она намеренно, желая убедиться, что вовсе не звезды его привлекают, а только она. Луна сверкала в черном небе, свет, исходящий от нее, был теплый и манящий. И он, не удержавшись, протянул к ней руки и шагнул вперед, в ночную пустоту. Ненароком задетая им чернильница упала и разбилась, чернила растеклись по бумаге, скрывая зачеркнутые одни и те же слова: «она», «она», «она», «она»… Ну а перо, скатившись с подоконника, полетело вниз, минуя этажи, закрытые ставнями окна, выщербленные временем стены. Перо – не монета, оно не падало, оно летело медленно, то прижимаясь к дому, то паря над мостовой. Полет его был столь витиеват, что казалось, будто чья-то невидимая рука выводит слово за словом, строку за строкой, а после ставит точку. На земле.

Перо лежало на земле. А человек – тот самый один человек – он не упал, он был уже далеко. С каждым своим шагом он поднимался все выше и выше по небу и становился все ближе и ближе к луне. Он шел уверенно, не спотыкаясь и не оглядываясь, так, как будто у него под ногами была знакомая дорога. А может так оно и было? Дороги ведь бывают не только на земле.

Украденный остров

Жил на свете художник. Он писал… Нет, не картины он писал, но иконы. В те далекие времена писали только иконы. Художник был очень талантлив, однако его иконы никто не покупал, потому что он изображал на них свою жену. Жена его была очень красивая, но люди на иконах искали не красоту, а смирение, и художник не мог выручить за свою работы ни единой монеты.

Благодарение судьбе, что художник жил в городе на берегу Бескрайнего Океана. В порту того города останавливалось множество кораблей; эти корабли приходили из дальних стран и отправлялись в еще куда более дальние страны. Знающие люди поговаривали, что там пропасть золота, серебра и драгоценных камней. И вот, чтоб не заблудиться в пугающих просторах Бескрайнего Океана, капитанам кораблей нужны были карты. Каждый год – новые карты, потому что старые от непрерывного пользования быстро протирались и рвались на сгибах. Вот потому-то художник, дабы хоть как-то сводить концы с концами, целыми днями чертил и чертил новые карты. А так как он был художник, а не картограф, то карты свои неизменно сопровождал рисунками.

В морях он рисовал русалок и дельфинов, морского змея и морского льва; на белых пятнах неизведанных земель он помещал невиданных зверей и неслыханные богатства, которые сокрыты за магнитными горами и ядовитыми морями. А вместо розы ветров художник изображал настоящую розу – шипами на север и бутоном на юг.

Капитаны охотно брали разрисованные карты – с такими веселей скитаться в бескрайних водных пустынях, – но зато платили они скупо, ибо только еще отправлялись за сокровищами, а не возвращались с ними. Вот потому-то художник и работал от зари до зари.

Но и жена его тоже не сидела без дела: она стирала на богатых соседей, штопала матросские плащи, помогала мужу растирать краски. И, невзирая на нужду, с каждым днем становилась все краше. Ведь она любила художника и верила в его талант. А талантливых людей рано или поздно признают государи, а уж за ними и все подданные.

И вот как-то раз жена художника сидела рядом с ним, долго смотрела, как под его рукой рождались все новые и новые земли, а потом сказала:

– Нарисуй мне маленький остров. Самый маленький остров.

Художник посмотрел на усталое лицо жены… и согласился. Он обмакнул перо в чернильницу, выбрал на карте теплое, солнечное место и нарисовал там маленький, как жемчужина неправильный кружок. Затем подписал: «Твой остров».

– А какой он, мой остров? – спросила жена.

Тогда художник нарисовал на острове дерево с диковинными плодами, а у берега – золотую рыбку. Потом нарисовал еще и еще. Но и этого ему показалось мало, и тогда он над островом нарисовал солнце.

– Это солнце тоже твое, – сказал художник.

– Ну вот мы и разбогатели, – улыбнулась жена.

А художник подрисовал на волнах кудрявые гребешки, провел жирной линией прерывистую кромку далекого и загадочного материка, свернул карту в трубочку и положил ее к другим, уже готовым картам.

– Как?! – удивилась жена. – Ты намерен продать капитанам Мой Остров?!

Тогда художник отложил карту подальше.

А тем временем за окном наступила вечерняя заря, солнце опускалось в Бескрайний Океан. Увидев это, жена села к окну и приготовилась позировать, а художник взялся за кисть. Ибо хоть теперь он вынужден был от зари до зари чертить карты, но поздним вечером и ранним утром продолжал писать портреты жены, которые упрямо называл иконами.

Но вот прошел год, второй. Отважные капитаны, ушедшие в куда более дальние страны, возвращались ни с чем – Бескрайний Океан надежно хранил свои тайны. Все меньше и меньше кораблей заходило в порт; карты, даже разрисованные, становились не нужны. И теперь уже редко когда забредал к художнику случайный посетитель. Как правило, им был один из тех капитанов, которым все равно куда плыть, лишь бы не сидеть на берегу. Однако у таких моряков деньги не водятся, и карты, к сожалению, они просили в долг. Художник не отказывал.

Когда же посетитель уходил, художник низко опускал голову и подолгу молчал. Тогда жена его брала ту самую карту, где был нарисован Ее Остров, с интересом рассматривала рисунки и вслух фантазировала. О, в этих фантазиях они переносились на чудо-остров под чудо-солнце. И там оказывалось всё. Всё, кроме нужды, голода, болезней, холода и неуверенности в себе. Художнику ничего не оставалось, как поддакивать. Он слушал жену, соглашался, кивал, а потом предлагал написать ее новый портрет. Или икону, как вам будет угодно. Но жена в последнее время все чаще и чаще отказывалась позировать, ибо чувствовала, что предложения эти исходят скорее из благодарности, нежели от любви. А еще она видела, что художник не верит в Ее Остров, но молчала об этом.

Вот так они и жили, перебивались с хлеба на воду, пока однажды в их каморку не заглянул Тот Капитан. Он потребовал самую подробную, самую точную, самую крепкую карту Бескрайнего Океана, ибо собирался уплыть дальше всех своих предшественников и открыть много новых, богатых земель. Тот Капитан придирчиво рассматривал карты, предложенные художником, и ни одна из них не нравилась ему.

– Мазня! – то и дело выкрикивал он. – Бездарная мазня! Вот здесь, посмотри, нет ни фарватера, ни промера глубин. А здесь ты даже не соизволил указать разбойничью крепость!

И он, вне себя от гнева, одну за другой швырял карты в угол.

Вскоре стол художника опустел. Лишь на подоконнике оставалась лежать свернутая в трубочку карта с Островом Жены Художника.

– А там что? Покажи! – потребовал Тот Капитан.

Художник, не двигаясь с места, посмотрел на жену. Жена молчала.

– Ну, я жду! – нетерпеливо воскликнул Тот Капитан и постучал по столу монетой. Золотой монетой!

Художник посмотрел на монету, на жену, на холодный очаг… И развернул перед посетителем заветную карту.

– Вот это да! – оживился Тот Капитан, мгновенно подобрев. – Теперь я вас отлично понимаю!

И он надолго замолчал, всматриваясь в очертания далеких берегов и замеряя по карте расстояния маленьким циркулем. Художник глянул ему через плечо и увидел, что Тот Капитан прокладывает курс к острову, который был нарисован для жены. Желая остановить недоразумение, художник сказал:

– Видите ли, этот остров я нарисовал…

– Вижу! Еще как вижу! – перебил его Тот Капитан. – Об этом остров я наслышан не меньше твоего, да вот только впервые вижу его на карте; обычно его координаты скрывают. – Тот Капитан немного помолчал, потом добавил: – Ты правильно сделал, что назвал его «Твой Остров». Остров теперь действительно мой! Мой остров! – и Тот Капитан рассмеялся тем смехом, которым обычно пугают детей.

– И все-таки послушайте меня, – сказал художник. – Я ничего не знаю о том острове, о котором рассказываете вы. А этот остров я нарисовал просто так…

– Просто так? – не поверил Тот Капитан.

– Ну, не совсем, – смутился художник и мельком глянул на жену. – Однажды я сидел вот за этим столом и работал. Тут надо вам сказать, что я всегда стараюсь как можно точнее передавать на карте очертания материков, по несколько раз перепроверяю координаты островов. Ведь моим картам люди доверяют свою жизнь…

– Короче! – перебил его Тот Капитан.

– Хорошо… Итак, я работал, а жена подсела рядом и попросила нарисовать для нее маленький, самый маленький остров. Так, просто в шутку. Я согласился и нарисовал. Но после этого уже не смел предлагать кому-либо карту с несуществующей землей.

Тот Капитан пожал плечами и задумчиво сказал:

– Но очертания, второе солнце… Странно!

Он покосился на жену художника, и ее опущенный взгляд только укрепил его подозрения.

– Ну ладно, – сказал моряк. – Я вижу, в этом доме умеют не только ловко чертить карты, но и отменно набивать им цену. Хорошо! – тут он порылся в кошельке и продолжал: – Я беру эту карту. Держи!

И Тот Капитан прибавил к первой монете вторую. Тоже золотую. Художник вопросительно посмотрел на моряка, и тот объяснил:

– Первый золотой я даю тебе за карту, ну а второй – это твоей подружке, чтоб она не жалела о том острове, который я забираю с собой!

Сказав это, Тот Капитан ушел, насвистывая пиратскую песню.

Когда хозяева остались одни, художник принялся бодро расхаживать по комнате и строить планы на будущее. О, у них теперь целых две золотых монеты! Можно сходить на рынок и набрать там всякой снеди, потом завернуть к портному, позвать трубочиста, купить угля на всю зиму, потом новые кисти и краски…

Жена долго молчала, а после встала и подошла к окну. За окном начинало смеркаться, потому что солнце уже утонуло в Бескрайнем Океане.

– Я не хотела верить, что ты продашь Мой Остров, – тихо и без видимой обиды сказала она.

– Было бы из-за чего расстраиваться! – сказал художник. – Только скажи, и я нарисую тебе десять, сто, тысячу таких островов! И все они будут не хуже первого!

– А мне кажется, что тот, первый, всё равно останется самым лучшим и самым настоящим. Ведь тогда мы любили друг друга.

– Мы и сейчас любим, – обиделся художник. – Разве не так?

И жена не стала с ним спорить. А вечером, во время и после изысканного ужина, она была весела и внимательна. Так что художник вскоре забыл ее слова, приняв их за обычный женский каприз.

Если б он знал, что ждет их впереди!

Не успели еще художник и его жена истратить полученные золотые монеты, как Тот Капитан прибыл в столицу державы и добился аудиенции у государя. Там он развернул карту, показал на ней Остров Жены Художника и сказал, что если ему доверят экспедицию в три корабля, то он в три месяца обернется к чудесному острову и обратно, и трюмы всех трех кораблей, а возможно даже и все их три палубы будут полны золота, серебра и драгоценных камней. Всё это Тот Капитан сложит к ногам государя, а для себя испросит лишь звание Великого Адмирала и десятую долю добычи.

Предложение, что и говорить, было заманчивым, но ведь прекрасно известно: чем опасней мошенник, тем слаще его посулы. Государь созвал советников, те долго совещались, испытывали просителя различными каверзными вопросами насчет чудесного острова и вновь совещались. Наконец они посоветовали государю все-таки рискнуть, довериться Тому Капитану и дать ему три корабля на три месяца. Государь изволил согласиться с их мнением, но на всякий случай приказал снять копию с карты и взял с Того Капитана клятву преданности и неукрывательства добычи. Тот Капитан поклялся. Тогда ему дали три самых быстрых корабля, триста самых лучших матросов и приказали поспешать.

В день получения приказа эскадра подняла якоря, подняла паруса, подняла флаги – и скрылась в Бескрайнем Океане.

А государь спрятал копию карты в самый надежный сундук и принялся ждать. Но Тот Капитан не вернулся и не через три месяца и не через три года.

На четвертый год Океан выбросил на берег обломки флагманского корабля эскадры. Всем стало ясно, что ждать Того Капитана более бесполезно. Тогда государь, памятуя, сколь недешево обошлась ему эта экспедиция, созвал своих советников и строго спросил с них за убытки. Советники не растерялись и сослались на клятвы и заверения Того Капитана, а также и на карту, с которой государь соизволил снять копию. Принесли копию и сверили ее с другими, бытовавшими в державе картами, но ни на одной из них, конечно же, не был указан тот остров, к которому отбыла экспедиция. Поскольку было невозможно спросить с Того Капитана, то принялись искать картографа. И нашли.

На допросе, проводившемся с должным пристрастием, художник показал все, как было, и его отпустили. Правда, перед этим сожгли все его картины с изображением жены, разодрали в клочья карты и над головой самого художника переломили кисти. Кроме того, с тех пор ему было запрещено как писать картины, так и чертить карты.

Подданные государя с удовлетворением встретили такое наказание, ибо во многих домах оплакивали в те дни мужей и сыновей, ушедших вместе с Тем Капитаном.

А художник вернулся домой, похоронил в три дня угасшую жену – весь город почитал ее за ведьму и с радостью воспринял эту весть – и затворился в своей мастерской. Он понимал, что не голод, не болезнь и даже не людская злоба, а только он сам был виновен в кончине жены. Ведь она умерла оттого, что умерла ее мечта – нет больше Острова! А если так, то он скверный художник и достоин не менее скверной смерти – от одиночества.

Однако уже на следующий день, ближе к вечеру, к нему постучали. Стук был тихий, но властный. Художник открыл. На пороге стоял нищий старик.

– Ты узнаешь меня? – спросил он.

Вместо ответа художник молча пригласил его в дом.

Там, сев поближе к едва теплившемуся очагу, старик назвал себя – Тот Капитан. Да, он все-таки вернулся. Буря разметала его корабли, все погибли, лишь он один избежал этой участи.

Художник слушал и молчал, не решаясь спросить о судьбе чудесного острова. Тогда Тот Капитан сам рассказал о нем:

– Ровно через сорок дней, как я и предполагал, мы увидели его на горизонте. Однако же причалить к острову нам не пришлось. Он то исчезал, то вновь появлялся: справа, слева по курсу, иногда даже сзади. В подзорную трубу я отчетливо видел и второе солнце над ним, и диковинные плоды на деревьях, и даже золотых рыбок у берега. Но приблизиться к земле мы не могли. Видимо, этот остров действительно Остров Твоей Жены.

Художник промолчал, и Тот Капитан стал рассказывать дальше:

– Много месяцев мы гонялись за ним, и всё без толку. Кончились съестные припасы, кончилась питьевая вода, кончилось терпение. Матросы подняли бунт, я едва усмирил их ценой гибели двух кораблей. А через неделю, в бурю, я потерял и третий, а с ним и всю команду. Самому же мне удалось спастись, меня выбросило на берег. Нет, это, конечно, был берег не чудесного острова, и все же…

Тот Капитан достал табакерку, раскрыл ее – табакерка была полна воды, а в воде плавала маленькая золотая рыбка. Однако не из тех, которых называют золотыми, а действительно из чистого золота м в то же время умевшая плавать.

– Возьми, – сказал Тот Капитан. – Я привез эту рыбку в подарок твоей жене… Так позови ее, чего сидишь?!

Художник долго молчал, а потом рассказал моряку обо всем, что произошло за время его отсутствия.

– Прости, – сказал Тот Капитан, сунул табакерку в карман, встал и направился к двери. Там он остановился, сказал еще одно слово: – Жди! – и ушел.

Вскоре Тот Капитан прибыл в столицу и вновь предстал пред государем. Государь сперва долго попрекал Того Капитана за гибель экспедиции, а затем строго потребовал ответа. Тот Капитан был немногословен: он раскрыл табакерку и объявил собравшимся, что привезенная им рыбка – золотая, то есть из чистого золота, и в то же время живая. Государь усомнился, Тот Капитан пожал плечами. И пока он пожимал плечами, советники государя подхватили рыбку за жабры и бросили на раскаленную жаровню.

Золотая рыбка стала быстро и молча плавиться – рыбы, как известно, молчат, – но зато невоздержанный Тот Капитан вскочил и стал в присутствии государя выкрикивать нелицеприятные речи. Однако рыбку это не спасло, а Того Капитана связали и, уже будучи связанным, он молча наблюдал за тем, как маленький золотой слиток был с почетом отправлен в казну. Тот Капитан и потом еще некоторое время отказывался говорить и упорствовал до тех пор, пока, по его требованию, не была сожжена и копия злополучной карты. Лишь только после того, как пепел от карты был развеян по ветру, Тот Капитан изволил поведать о своем плавании. Пощелкивая пальцами по крышке опустевшей табакерки, он сказал, что чудесный остров действительно существует, и тот, кому посчастливится пристать к заветному берегу, станет несметно богат. И будь у того счастливца хоть сотня кораблей, то и тогда ни одному из них не придется возвращаться порожним. Однако остров сей непостижим по той причине, что он не имеет твердого стояния на морском дне, а потому свободно уклоняется от всякого посягательства мореплавателей.

Советники государя на сей раз совещались недолго и предложили следующее: снарядить эскадру в сто кораблей, окружить чудесный остров со всех сторон, а затем взять его на абордаж.

Государь, дождавшись, когда утихнет всеобщее ликование, встал и спросил у Того Капитана, всё так ли в силе остается его просьба: звание Великого Адмирала и десятая доля добычи с новооткрытых земель. Но Тот Капитан, сославшись на слабость здоровья, преклонные лета и сомнительность предприятия, отказался от почестей равно как и от оказанного ему высочайшего доверия – возглавить эскадру в сто лучших кораблей. В награду за свою многолетнюю службу он просил лишь о снисхождении к судьбе несчастного художника, автора карты. Государь изволил обещать, и на этом аудиенция была закончена.

На следующее утро Тот Капитан был уволен от службы и к вечеру скоропостижно – довольно-таки странным образом скончался. А художник был незамедлительно призван в столицу, где ему посулили звание Главного Картографа Государя и пожизненный пенсион, равного которому не имел даже Главный Советник Государя. И за все это он должен был лишь восстановить карту, уничтоженную злой волей Того Капитана.

Памятуя о судьбе золотой рыбки, художник согласился. Он выбрал самое холодное, самое темное место на карте и поместил туда чудесный остров. Карту отдали Придворному Капитану, а художника, чтобы всегда был под рукой, посадили в высокую башню без окон.

Однако же сидеть ему пришлось недолго. Придворный Капитан вскоре вернулся из плавания, трюмы и палубы его кораблей были полны добычи. Правда, над тем островом, где он побывал, не светило второе солнце, а у берегов не было золотых рыбок. Да и сам тот остров не умел плавать, а смирно стоял на месте. Но это пустяки! Главное, что новооткрытая земля была полна золота, серебра и драгоценных камней, а тамошние жители, защищавшие сокровища, были немногочисленны и пугливы. Казна государя значительно пополнилась, а художник, как и было обещано, получил звание Главного Картографа и завидный пожизненный пенсион.

С тех пор художник ни в чем не знал нужды и от зари до зари, по приказу государя, чертил карты Бескрайнего Океана. Дабы карты эти были нетленны и в целости и сохранности дошли до потомков, художник чертил их на золотых листах. Отчаявшись, он рисовал десять, сто, тысячу островов и разбрасывал их по картам как попало. Но никто не обращал на это никакого внимания; с золотых листов снимали копии на бумажные и рассылали капитанам. Капитаны незамедлительно уходили в Бескрайний Океан и везде, где бы ни была указана земля, они находили ее. А порою земля оказывалась даже там, где было указано море.

Держава богатела, и слава Главного Картографа росла из года в год. Художник имел все, что хотел, все, кроме одного – ему не позволяли писать картины. Во-первых, не только картины, но даже и иконы никому уже не были нужны – море отнимало слишком много времени и сил. А во-вторых, не к лицу великому человеку заниматься пустяками. И поэтому когда художник, весьма уважаемый при дворе, просил дать ему хоть немного времени для занятий живописью, государь только лукаво улыбался и приказывал увеличить и без того огромный пенсион Главного Картографа.

И тогда, убедившись, что все просьбы его бесполезны, художник, как и прежде, от зари до зари чертил карты, а ночью, таясь, стал писать портреты своей жены. По памяти.

Но вскоре его стало угнетать одиночество, и тогда он взял себе с улицы бездомного мальчишку, чтоб тот помогал ему стирать пыль с золотых материков. Когда мальчик подрос, он стал учить его писать картины, но чертить карты – никогда.

Да и сам он, садясь к столу, на каждой карте не дорисовывал всегда один и тот же остров – Остров Жены Художника.

Прекрасная дама

Это случилось давно, еще за четыре династии до славных лет Великого Нашествия. Среди зеленых долин Редколесья, на самой границе со страной Говорящих Болот, на очень красивом и в то же время неприступном холме возвышался трехбашенный замок. В том замке жили знаменитый, некогда непобедимый лэйн и его жена, в былые времена первая красавица в округе. Супруги не держали слуг, так как из дальних походов отважный лэйн не привез ничего, кроме славы, подагры и долгов. Обычно – за исключением Поминовения, Трех Страждущих и дня св. Микла – хозяин замка ел похлебку из бобов, приготовленную его супругой и госпожой, а в праздники к бобам подавалась кружка доброго шипучего с перцем. Дни обычно проходили в заботах о хлебе насущном – при замке имелся огород в три нареза пахотной земли, – а по вечерам супруги грелись у камина в зале для приемов, где с закопченных стен на них смотрели портреты мужественных предков. Госпожа, как водится, вязала, а бывший, но по-прежнему доблестный лэйн либо чистил доспехи, либо молча предавался боевым воспоминаниям. Так было заведено давно и так всегда бывало весной, летом и осенью. Ну а холодными зимними вечерами, когда ветер по-разбойничьи свистел в дымоходах и призраки, таясь и улыбаясь, выходили на винтовые лестницы замка…

Госпожа откладывала в сторону вязание, вздыхала и вопросительно смотрела на супруга. Тот в свою очередь тоже вздыхал, убирал с колен начищенные латы, вставал, садился ближе и обнимал жену за плечи. Они сидели рядом, смотрели на поблекший гобелен, подаренный им к свадьбе, и молчали. Однако молчание обычно длилось недолго. Лишь только начинала мигать догоравшая свеча, лишь только пробегали по гобелену первые неверные тени, как супруги – она, а за нею и он – начинали говорить, вспоминать, представлять былую молодость. И вновь, уже в который раз, под сводами залы для приемов звучала история любви отважного лэйна к прекрасной даме и о кознях маркграфини Уи, о кровопролитной битве с восьмиглавым драконом и об ужасном шторме, отколовшем и унесшем в море едва ли не треть королевства.

Воспоминания, как видите, были героические, увлекательные и благополучные. Супругам становилось хорошо и покойно. Им даже казалось, будто они снова молоды и красивы, и что впереди их ждет только счастье и ничего кроме счастья. Правда, хозяин замка, наверное в силу своего более практичного ума, нет-нет да и задумывался о настоящем, и тогда он замечал, что супруга его… Нет, супруга его хороша как и прежде, она величава, а серебро ее седых волос еще сильнее оттеняет ее большие черные глаза. Она любит его, и он счастлив, жизнь течет размеренно и праведно. Вот только хорошо ли это? Всё ли он успел, достаточно ли подвигов он совершил? Прохожий пилигрим рассказывал, что за Большой Рекой объявился какой-то дотоле невиданный зверь. Днем этот зверь отсыпается в скалах, а ночью бродит по полям, топчет посевы и, случается, входит в селенья. Люди при виде его падают замертво. Округа сильно опустела. А еще говорят… И еще… Но что с того?! Пройдет еще совсем немного лет, и вот тогда уже наверняка не будет никакого смысла чистить латы и готовиться к сражениям. Увы!

Подобные грустные мысли ни для кого не проходят бесследно. Так есть, так будет, так было и в нашей истории. Однажды, стоя у окна, славный лэйн увидел на дороге, пролегавшей неподалеку от замка, богато разодетую кавалькаду кавалеров и дам, спешивших на славный весенний турнир. О, турнир! О, сколько громких, оглушительно громких побед было им там некогда одержано – не счесть! Отважный лэйн с мягкой грустью вспомнил, как вначале он сбил шлем, а после вышиб из седла Гью Молчаливого, и как поверженный Гью пытался превратить его в камень, а он схватил противника за волосы, лишил его чародейства, развеял по ветру, и как потом…

А что потом?! Потом было венчание, застолье, заботы о поместье, дети, которые, кстати, давно уже не кажутся в родные стены.

Устало вздохнув, отважный лэйн еще раз глянул на дорогу…

И хотя с годами глаза его несколько утратили былую зоркость, однако, тем не менее, в той спешащей на турнир кавалькаде он не мог не заметить белокурую красавицу в небесно-голубом одеянии. Одеяние это было настолько ярким, что по сравнению с ним вмиг поблекли и забылись покойные вечера у камина, а бобовая похлебка показалась далеко не самым изысканным блюдом на свете. Вот так-то вот! Сияло солнце, пели птицы, рука тянулась к мечу, нога искала стремя, а в ушах уже слышались победные фанфары, топот боевого коня и гром рукоплесканий. Двадцать шесть походов, восемь ран, пять заточений в подземелье – все это сразу ему вспомнилось. Да, он четырежды тонул и один раз горел, не раз его хотели отравить, он пережил троих оруженосцев, присягал четырем королям – и для чего? Чтобы теперь сидеть в своей норе как крот и покорно, безропотно ждать, когда безносая придет за ним? Отважный лэйн подошел к погасшему камину и, сложив руки на груди, задумался.

– Что с тобой? – спросила госпожа.

Он не ответил. Да и что он мог сказать? Пятнадцать лет тому назад он обещал, что больше никогда, ни при каких условиях… А она плакала, целуя ему руки, и шептала:

– Лекарь обещал… ты будешь жить. Мальчики очень волнуются.

Мальчики! Лэйн усмехнулся. Теперь они уже мужчины, им не до старого отца. Старший в дальнем походе, а младший, говорят, на севере. Воюет против короля. Что ж, может, он и прав…

– Ты что, собрался на турнир? – уже напрямую спросила госпожа.

Лэйн снова промолчал. Он даже не обернулся. У нее красивые и добрые глаза, он не сможет им лгать. Тогда она, легко ступая, подошла к нему и после долгого молчания сказала:

– Поцелуй меня.

Но он по-прежнему боялся ее глаз, а посему, поспешно опустившись на одно колено, взял ее руку и хотел было припасть к ней губами…

– Не смей! – вскричала госпожа и, отшатнувшись от него, ушла, не обернувшись.

Когда он подошел к ее опочивальне, дверь была закрыта. Он звал, потом даже стучал, но госпожа не откликалась. Он с сожалением вздохнул, еще немного постоял, пожал плечами и ушел.

До полудня отважный лэйн расхаживал по крепостной стене и напряженно думал. А затем, скормив Гордому последнюю меру овса и выпив последнюю кружку шипучего с перцем, он опоясался мечом, вскочил в седло и отправился в путь. Будь что будет!

Хозяин уехал, а покинутая хозяйка еще долго стояла в распахнутых настежь воротах и из-под руки смотрела на давно уже опустевшую дорогу. Должно быть ветер гнал к замку едкую пыль, потому что госпожа то и дело подносила к глазам кружевной с вензелями платок.

Что, дорожная пыль? Вот и славно! И вообще, какой чудесный день! Копыта отбивали дробный марш, сверкали латы, перья райской птицы величаво трепетали над высоким шлемом. И, главное – о, чудо! – сквозь узкие щели забрала мир виделся куда полнее и прекрасней, нежели с вершины башни. Вот ровный и просторный луг: здесь можно выстроить отряд в две сотни воинов и встретить неприятеля, ударить по нему, прижать к холму, разбить, а после гнать, рубить, брать пленных и кричать «Да здравствует Поминовение!» А здесь, в лесу, в непроходимых зарослях боярышника он бы устроил засаду и, подпустив врагов на верный выстрел, махнул рукой – и стрелы, пробивая панцири… Ну, да, вот это дело! А после прямо здесь, возле реки, можно стать лагерем, разжечь костры и пировать. А рано поутру построиться в походную колонну и двинуться на город, с которого нетрудно взять богатый выкуп. Богатый – это хорошо!

И вообще, тогда все было хорошо. Солнце стояло в зените, пыльная дорога упиралась в горизонт, а на душе было легко и радостно. Еще немного, улыбаясь, думал лэйн, и он на турнире. Взыграют фанфары, захлопают зрители, а кони, грызя удила, понесут всадников кого к победам, а кого к смертельным ранам. Лязг, рукоплескания, грохот, фанфары, стоны раненых, возгласы дам. Что может быть прекрасней?! Ничего!

У самых городских ворот он вновь увидел белокурую красавицу. Полулежа в портшезе, она с любезною улыбкой вела беседу с неким юным кавалером, ехавшим по левую руку от нее. Поравнявшись с дамой, отважный лэйн приподнял забрало, учтиво поклонился и представился. И… О! Красавица и кавалер не обратили на него никакого внимания, а, как ни в чем ни бывало, продолжали беседовать между собой! Лэйн…

Гм! Ну, скажем, лэйн смутился. Ну еще бы! Мальчишка, несомненно, оскорбил его!.. Но день был изумительно хорош, красавица обворожительна, а ее глупый дерзкий кавалер был и бледен, и слаб. Учить такого – разве это честь?! А посему, быть может, лучше сделать вид, что лэйн ничего не заметил?

Так нет же! Юный кавалер, склонившись к даме, что-то прошептал ей на ухо, и они оба засмеялись, а после мельком глянули на лэйна – и вновь засмеялись. Ну, это уж слишком!

– Любезный юноша! – сказал отважный лэйн, сдерживая Гордого и едва сдерживая гнев. – Вы, как я вижу, неучтивы. Это стыдно.

Однако юный кавалер не посчитал за нужное ответить, он лишь развязно усмехнулся.

– Смотрите, как бы… – начал было лэйн…

Но дама знаком оборвала его речь и, не скрывая издевки, сказала:

– Желая вам добра, хочу предупредить: не спорьте, уезжайте. И да хранит вас преподобный Гилкьюйт.

Слова ее, конечно, были крайне оскорбительны. Но голос!.. И, опять же, кто осмелится перечить даме? Лэйн вновь учтиво поклонился, однако не удержался и сказал:

– И все-таки позвольте мне еще раз повторить: ваш кавалер не прав. И он скоро в этом раскается. Прощайте.

А после, с лязгом опустив забрало, дал Гордому шпоры и решительно свернул в проулок, где, как ему помнилось, стояла харчевня «Зуб дракона» – там подавали жареных цыплят, вепрятину и подожженное вино. Прежде, пятнадцать лет тому назад, вино было отменное.

И оно таковым и осталось. Сдувая с кружки голубое пламя, лэйн пил не хмелея и думал: прекрасно! Ведь совершенно очевидно: юный кавалер – отнюдь не тот, за кого он себя выдает. Простой мелкопоместный лэйн никогда бы не посмел вести себя столь вызывающе. А в этом сразу чувствуется кровь, да и еще какая! Так что, вполне возможно, он – сын короля Крутогорья, где в бездонных ущельях, говорят, течет Железная Река, и где младенцев окунают в расплавленный металл, после чего они становятся неуязвимыми. Ну а что, если он явился с Ядовитых Островов? Тогда даже одно прикосновение к нему смертельно. А может быть, он – это Заблудший Лэйн? Смерть потеряла его след, теперь время над ним не властно, он бессмертен. Вот и прекрасно! Подвиг рядом!

Вот почему когда герольды протрубили сбор и славные воины из не менее славных двенадцати королевств стали вызывать один другого на поединки, отважный лэйн тотчас разыскал в разодетой гарцующей толпе своего юного насмешника и, подняв забрало, учтиво сказал:

– Я весь к вашим услугам.

Кавалер улыбнулся, спросил:

– Как пожелаете?

– Насмерть.

– Извольте.

Славно! Отважный лэйн мельком глянул в сторону и усмехнулся – теперь красавица уже не улыбалась, она побелела как снег. Она, конечно, недурна собою и, должно быть, неприступна. Но ведь чем выше стены крепости и чем храбрей защитники, тем слаще победа…

Но что это он?! Скорее к делу!

Вот и дело: противники разъехались, пришпорили коней, помчались друг на друга, сшиблись, и… Копье кавалера, скользнув по щиту, обвило лэйна вокруг шеи и принялось душить его! Дышать стало нечем, в глазах потемнело… Но лэйн нашел-таки в себе нужные силы, разжал железные объятия и отбросил в сторону проклятое копье, а его верный конь стал тотчас же топтать его копытами. Прекрасно! Лэйн чувствовал себя помолодевшим на пятнадцать лет. Тогда ему в последний раз рукоплескали зрители, оруженосец еженощно приносил охапки писем от прекрасных дам, а он не читая бросал их в камин – ведь госпожа его была строга и зорко наблюдала…

Ну а теперь она осталась в замке. Конечно, жаль, что ее сейчас нет рядом, но он вернется и расскажет все, как было!

А было так: отважный лэйн учтиво поклонился кавалеру, тот ему также учтиво ответил, они разъехались под пение фанфар, под восторженный говор собравшихся, поправили доспехи – и вновь пришпорили коней, помчались по ристалищу… И кавалер метнул в лэйна гремучую, сверкавшую как молния, тяжелую железную перчатку! Удар пришелся в грудь, и латы тотчас же оплавились; лэйн был не в силах ни поднять меч, ни защититься щитом. Сокрушительный удар обрушился на его шлем, казалось…

Но, к счастью, случилось иначе: меч кавалера переломился надвое, а он сам, отброшенный неведомою силой, едва удержался в седле.

– Он в латах Черного Пустынника! – гневно вскричал кавалер. – Пусть снимет латы!

Зрители молчали. Отважный лэйн, воспользовавшись заминкой, быстро привел свои латы в порядок. А устроители турнира, кратко посовещавшись, дали знак к продолжению единоборства, решив, что было бы несправедливо лишать собравшихся непредсказуемого зрелища.

Когда соперники съезжались в третий раз, то кавалер вдруг превратился в невидимку, однако отважный лэйн на слух, по топоту коня, весьма ловким ударом сшиб с противника забрало, и тот, оглушенный, вылетел из седла. Враг был повержен, видим и беспомощен. Оставалось лишь сойти с седла и, склонившись над ним, просунуть лезвие меча между нагрудником и шлемом, а после коротким ударом завершить нелегкий поединок.

Но когда за твоею спиной больше сотни побед, когда сам герцог Прентилимо вот так же лежал на ристалище и все кричали «Смерть ему!», а ты, напротив, подал ему руку и помог подняться, то сейчас и тем более довольно крови. А посему отважный лэйн, лишь мельком глянув на поверженного юношу, легким аллюром приблизился к балкону белокурой дамы и, сняв шлем, с улыбкой поклонился ей. Была весна, ярко светило солнце и зрители рукоплескали победителю. Он и действительно был как никогда хорош – осанка, профиль, взгляд, скупая седина и мужественный шрам наискось по левой щеке…

Однако белокурая дама не видела – или не желала видеть – всего этого. Она нарочито небрежно обмахивалась веером и смотрела куда-то в сторону, на ристалище, а если точно, то на поверженного кавалера. Злые языки впоследствии утверждали, будто при этом на глазах у нее навернулись слезы, но это неправда – дама просто скучала. Скучала! Вы только представьте! Рукоплескания смолкли, среди почтенной публики прошелся ропот. Как же так?! Неслыханно! Да как она смеет! Отважный лэйн, едва сдержав себя, поклонился во второй раз. И только тогда белокурая дама вздохнула, сказала:

– Ах, в самом деле! – и уронила к ногам победителя алую розу, знак признания, почтения и многого другого.

И тотчас пропели фанфары и радостно закричали зрители. Отважный лэйн поднял цветок, прижал его к груди, раскланялся перед собравшимися и покинул ристалище. Он и не оглядываясь знал, что белокурая дама смотрит ему вслед, а в глазах у нее…

И он не ошибся! Поздним вечером к нему в палатку явился некий верный человек от некоей, как он сказал, особы и передал приглашение на встречу. Ну конечно же, подумал лэйн, оно и понятно, ведь он победитель. Красавица, конечно же, представила, что будто… Но отнюдь! Он об этом и не помышлял, он просто-напросто одернул дерзкого юношу, поставил его на место. И замок он покинул вовсе не затем, чтоб… Да! Но он же благородный человек, а это значит, что просьба дамы для него закон. Подумав так, лэйн решительно снял с себя волшебные латы и облачился в скромный, неприметный плащ, подбитый мехом горного единорога. Верный человек, соблюдая массу предосторожностей, провел лэйна по спящим улицам, ввел в неосвещенный двор, попросил немного подождать и тотчас скрылся.

Дул слабый ветер, сыпал мелкий дождь; отважный лэйн стоял, плотно запахнувшись в плащ, и думал: голова его трезва, он спокоен, владеет собой. А ведь когда-то, много лет тому назад спускалась по стене веревочная лестница, свеча горела на окне, он слышал нежный шепот, волновался… Юность! Сладкие мечты. А потом ты стареешь. И она, увы, тоже стареет. И ты начинаешь понимать, что все это тлен. А вот зато когда играют боевые трубы, когда тебе навстречу мчится плотный строй врагов, когда…

Но тут в одном из окон мелькнул свет, и лэйну почудилось, будто он увидел там белокурую даму. И сразу, сам того не ожидая, приосанился… и вдруг почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся – рядом с ним стояла тощая, вся в грязных лохмотьях безобразная старуха. Отважный лэйн был, признаться, немало удивлен подобному зрелищу. Ведь он ожидал…

– Держи! – хрипло шепнула старуха и протянула лэйну кольцо.

Кольцо красавицы! Тонкое, с маленьким мерцающим камешком. А что?! Он заслужил его. И он возьмет это кольцо, тотчас вернется к себе, оседлает Гордого – и в замок. И там все, как есть, расскажет своей госпоже. Недолго думая, отважный лэйн надел кольцо на правый безымянный палец…

И упал. Нет, даже не упал, а просто враз стал маленьким, лохматым, на четырех ногах, с облезлыми боками! А перед ним – нет, скорее, над ним – стояла никакая не старуха, а белокурая красавица. Улыбка у нее была такая злая, что лэйн поневоле отшатнулся.

– Ты что со мною сделала, проклятая?! – крикнул… нет, он, увы, кричать уже не мог, а только злобно зарычал.

Тогда красавица – нет, вновь старуха – замахнулась на него клюкой.

– Прочь! – гневно крикнула она, и искры полетели у нее из глаз, а на белых кудрях вспыхнули зеленые огни.

И тощий пес, шарахнувшись от ведьмы, поспешно бежал со двора.

А назавтра, едва рассвело, турнир был продолжен. Гремели фанфары, рукоплескали зрители, кричали разносчики сладостей и сплетен, а на ристалище сражались славнейшие лэйны из двенадцати королевств. Одни из них летели в пыль, другие же раскланивались перед почтеннейшей публикой и вновь съезжались – победители с победителями. Звенели мечи, трещали копья, латы, шлемы, кости. Зрители то и дело вскакивали с мест и бились об заклад – кто уцелеет к вечеру, кому достанутся главные почести: венок багрового безлистника и три сокровенных желания. Предполагали всякое, однако общее мнение склонялось к тому, что победит вон тот, который в латах Черного Пустынника. Скажите… Ах, да что там! Вы лучше посмотрите, как он ловко справился с пришельцем из Стеклянных Гор! Пришелец на крылатой лошади, а сам закован в панцирь черепахи; ну и что?! Вот его как черепаху и разделали! Да и не только его одного! И публика раз за разом оглушительно рукоплескала победителю, а белокурая красавица бросала на ристалище розу за розой.

Да, что и говорить, успех был всеобщий. А когда обладатель доспехов Черного Пустынника усмирил, взнуздал и оседлал Огненного Многонога, то тут даже стражники, поставленные для поддержания порядка, и те забыли обо всем. Засмотревшись на захватывающее единоборство, они не заметили, как на ристалище проскользнул рыжий, маленький, лохматый, корноухий шелудивый пес. Пес – на ристалище! Какое безобразие! Огненный Многоног брезгливо шарахнулся в сторону, обладатель черных лат отбросил копье и схватился за луку седла, фанфары сбились с мелодии, почтенная публика возмущенно затопала ногами, белокурая красавица побледнела и закусила губу… А шелудивый пес молча, по-волчьи, бросился к Многоногу, подпрыгнул, впился ему в круп, перескочил на черные латы…

Но тут его содрали алебардами, прижали к земле и стали бить ногами. Стражники били метко, не щадя, и зрители их дружно подбадривали.

Потом, когда всем это надоело, пса перебросили через ограду, и турнир был продолжен. Любимец публики и белокурой дамы оправился от недоразумения, поверг Многонога наземь, с живого содрал с него шкуру и был увенчан венком багрового безлистника. Три желания, высказанные им, были записаны на золоченом пергаменте и с почетным эскортом отправлены на утверждение королю. Победитель раскланялся на все четыре стороны и уехал, так и не подняв забрала. Белокурая дама последовала за победителем.

Публика, покидая ристалище, гадала, почему это на сей раз отважный лэйн не пожелал открыть свое лицо. Предполагали всякое, однако по-настоящему убедительной причины так никто и не назвал, и тогда сошлись на том, что победители имеют право на причуды.

А шелудивый пес тем временем валялся за оградой и, весь побитый, тяжело дышал. Порой он поднимал ободранную голову и пристально смотрел на тонкое кольцо, сокрытое на его правом переднем безымянном пальце… Нет, теперь это был уже не палец, а просто собачья култышка. Проклятие! Его не только превратили в зверя, но к тому же еще и обобрали! Негодный юный кавалер, по наущению белокурой ведьмы, надел его волшебные доспехи и победил на турнире в то время, когда он…

А, что теперь! Пес кое-как поднялся, отряхнулся и медленно побрел прочь. Зайдя за угол какого-то дома, он лег на брюхо стал грызть безымянную култышку на передней правой лапе. Вцепившись острыми зубами в тонкое кольцо, пес думал: вот еще немного, он перегрызет култышку, освободится от злодейских чар, вновь превратится в человека и вернется в замок, поцелует госпожу… Нет, он больше уже не посмеет ее целовать! Он изменил ей; поначалу только в мыслях, а затем… На палец, предназначенный единственно для обручального кольца, он возжелал надеть другое. И после этого пытаться избежать возмездия? Нет, ни за что! Такой позор! Пусть даже никто об этом позоре так и не узнает, но ведь сам-то он его никогда не сможет забыть! А посему… Да, вот так: отныне он так и останется псом и будет носить шелудивую шкуру, его будут дразнить, в него будут швырять камнями. И пусть! Он все снесет, он будет лишь надеяться – до самой… самой… до той самой ночи, когда голодный, старый, всеми забытый и никому не нужный, он сойдет в обочину, зароется в репейник… и всё.

Прошла неделя, вторая, третья. Горожане стали замечать, что на соборной площади им все чаще попадается на глаза облезлый шелудивый пес. Пес этот держался особняком от прочих бродячих собак и, в отличие от них, вел себя с достоинством: он не скулил и не вилял хвостом, он не выпрашивал подачек и даже не уступал людям дороги, хоть и нельзя было сказать, будто шелудивый путается под ногами. Где и чем он кормился, никто не знал. Никто не слышал его голоса, зато всякий, кто бы ни пожелал, мог посмотреть ему в глаза… и встретить грустный, усталый и в то же время весьма независимый взгляд. Обычно пес расхаживал по площади, а перед службой, когда горожане спешили в храм, он садился на паперти и внимательно рассматривал прохожих. Говорили, что он ждет хозяина. А еще кое-кто утверждал, будто на одной из лап у шелудивого надето желтое блестящее кольцо. Так что, возможно, здесь не обошлось без черных сил, и, значит, лучше пса не трогать. Его и не трогали. А он тем временем быстро сдавал. Взгляд у него затуманился, память заметно притупилась. И вдруг…

За день до Поминовения он встретил госпожу. Госпожа выходила из собора. Пес замер. Сел, скосил глаза. Неудержимо захотелось заскулить, взмахнуть хвостом – сдержался. Действительно, к чему теперь все это?! Все в прошлом. Пес опустил глаза. А Госпожа… Нет, точнее, хозяйка…

Вдруг подошла к нему! Остановилась. Прищурила глаза. Подумала…

Пес заскулил и стыдливо поджал под себя переднюю правую лапу…

Хозяйка круто развернулась и пошла – все быстрей и быстрей. А с ней уходила надежда! Пес испуганно взвыл, вскочил и бросился следом за ней. В глазах метались и камин, и зала для приемов, ужасный шторм, дракон, венчание, застолье…

Вернувшись в свой фамильный замок, пес быстро подобрел и покруглел. Ну, еще бы! Хозяйка по два раза в день кормила его наваристой бобовой похлебкой, а на Поминовение, Трех Страждущих и день св. Микла ему подавалась еще и миска доброго шипучего с перцем, чему шелудивый бывал очень рад. Да и чего греха таить – хозяйка баловала пса. По вечерам, управившись с заботами о хлебе насущном, она приходила в залу для приемов, растапливала камин и садилась к вязанию. Шелудивый, лежа у огня, смотрел на хозяйку и думал.

Поначалу он думал о том, что вот сейчас она отложит вязание, подойдет к нему, возьмет его за правую переднюю лапу, увидит кольцо, снимет его… Почти так и бывало. Хозяйка брала его за лапу, трогала проклятое кольцо… улыбалась и возвращалась к вязанию. Что думала она: желала наказать его или боялась потерять, и потому не возвращала лэйну его исконное обличье? Кто знает!

Ну а потом, примерно на втором году, когда хозяйка перестала подходить к нему, пес впервые подумал: а зачем снимать? Что ему, плохо живется? Да ведь если задуматься, так ничего в их жизни не изменилось: она стара, а он… он верен слову, предан, за что она его и любит. Однако лишь только начинала догорать свеча, лишь только пробегали по гобелену первые неверные тени, как хозяйка роняла вязание, закрывала лицо руками и тихо просила:

– Уйди, пожалуйста!

Пес уходил за дверь. Возможно, ему нужно было уходить совсем, через подъемный мост и к городу, однако пес ложился на пороге и терпеливо ждал. И не зря. Наутро хозяйка опять наливала ему полную миску похлебки, трепала за ухом и шептала что-то необидное. Пес в ответ благодарно урчал и думал, что нет на свете никого прекрасней его госпожи и хозяйки.

А вечером все начиналось сначала.

Говорят, они живут так и поныне. Время, говорят, обходит те края стороной. Известное дело – Страна Говорящих Болот…

Весьма похвально

В достославные древние времена в одном известном университете обитал один весьма способный сколяр…

Простите, я запамятовал, сколяров тогда еще не было. Как, впрочем, и профессоров. Дело в том, что в те достославные, но, к сожалению, наивные времена науки находились еще в таком младенческом состоянии, что никто не брал на себя смелость учить кого-либо чему-либо. В наш просвещенный век трудно даже представить себе, что всего каких-то двести лет тому назад физика, астрология, хиромантия и медицина еще не были признаны досконально изученными, завершенными и пересмотру не подлежащими. Справедливость данного догмата для нас ясна и очевидна, а ведь когда-то он вызывал горячие, а порою и кровопролитные споры. Однако, хвала Создателю, теперь всё это в прошлом. Скажи мне, любезный читатель, что еще можно, например, добавить к алхимии, тригонометрии или географии? Философский камень получен, тангенс прямого угла вычислен с точностью до последнего знака, окружность земного диска измерена, поделана между государями и даже, строго по границам, окрашена в соответствующие цвета владеющих ею держав. А посему, в связи с вышеизложенным, совсем неудивительно, что на наши университетские кафедры восходят профессоры – то есть те, которые всё знают, а потому и обучают, а в аудиториях восседают сколяры – то есть те, которые ничего не знают, а потому и изучают, однако каждый из них по прошествии шести лет обучения может сказать… Алхимик скажет: я постиг алхимию всю без остатка. Медик скажет: я постиг медицину, я ведаю все те болезни, кои признаны излечимыми, а также и те недуги, от коих нет спасения. Теолог скажет…

Но я отвлекаюсь. Итак, в одном известном университете обитал один весьма способный… И всё-таки сколяр! Тогда ведь все учились, то есть все были сколярами и набирались знаний один от другого. А раз не было профессоров, то не было и кафедр. Сколяры собирались в аудитории, разводили на полу костер, жарили на углях имбирные хлебцы и водили диспуты. Первый заявлял тему, второй подхватывал, третий отвергал, четвертый уточнял, пятый высказывал сомнения…

Горел костер, хрустели хлебцы на зубах, срывали голоса ораторы, а слушатели время от времени кратко изрекали:

– Верно! – или: – Вздор! – или: – Похвально! – а изредка: – Весьма похвально!

Вот так в откровенных, порой нелицеприятных диспутах рождались истины, приоткрывались завесы неведомого, углублялись и мужали науки.

Однако, как известно, одними диспутами сыт не будешь. В свободное от учебы время сколяры кормились подаяниями, подённой работой, или же – чаще всего – проводили время в мансардах. Мансарды были на чердаках, где им быть и положено, мансарды были и этажом, и двумя, тремя, пятью этажами ниже, и даже в подвалах. Дело в том, что дома эти возводились специально для сколяров, вот отчего строители и позаботились о таком большом количестве мансард.

Теперь о главном. Наш весьма способный – я бы даже сказал: одаренный, – итак, наш весьма одаренный сколяр жил в мансарде третьего этажа. Каморка у него была маленькая, два шага на три, в пол-окна, и, что особенно ценилось, почти без двери. То есть, дверь была, но такая, что два гостя враз пройти в нее никак не могли. Одним словом, его мансарда признавалась весьма удобной для чтения книг и размышлений. Книги читались за высоким круглым табуретом, который кроме этого еще служил обеденным столом, грифельной доской и моделью земного диска. Размышлял сколяр на узком топчане, который в силу своей необструганности весьма действенно помогал бороться со сном. Над дверью – и над окном – был начертан черный козлорогий баран, символ смиренномудрия. На диспутах, кои наш сколяр посещал весьма усердно, речи его чаще прочих прерывались возгласами:

– Похвально! Весьма похвально!

Ибо никто как наше герой не был так сведущ в графориторике. Ведь это именно он первым уяснил возникновение звуков и переход их в рукописные знаки, именуемые буквами, и он же первым обнаружил законы сцепления вышеназванных букв в смысловые цепочки, известные как слова, он первым выявил, где и когда появляется смысл, который словами не назван, а в их сочетании есть, он обнаружил…

Что влюблен. В кого? Да в дочь смотрителя книгохранилища при университете. Чем она его пленила, я право не знаю. Девушка, достойная любви, должна, на мой взгляд, иметь…

Но я снова отвлекаюсь. Итак, вот свершившийся факт: наш сколяр полюбил – бесповоротно. И с той поры с ним стало так: он восседал на табурете и думал о ней, он возлежал на топчане и думал о ней, он говорил на диспутах и думал о ней; даже созерцание черного козлорогого барана – символа смиренномудрия – не отвлекало его от мыслей о ней. А коли так, то где причина, там уже и следствие. Вот следствие: дела сколяра пошли все хуже и хуже: на диспутах он говорил невпопад, имбирные хлебцы не насыщали его, книги не привлекали…

Но, тем не менее, в книгохранилище он хаживал по два, а то и по три раза на день. Там он задумчиво бродил вдоль книжных полок, читал заглавия на корешках; он хмурился, вздыхал… и время от времени бросал восхищенные взгляды на ту, которая лишила его покоя и смиренномудрия. А та, – напомню: дочь смотрителя книгохранилища, – та, не ведая тайных мыслей посетителя, сидела себе в углу и вышивала гладью. Она, кстати, была великая мастерица вышивать гладью, негладью и прочими другими способами. Итак, девица вышивала, сколяр томно вздыхал… А смотритель, любовно поглаживая тисненные книжные корешки, на все лады расхваливал свои сокровища:

– Вот посмотрите, юноша, на этот фолиант! Вот, возьмите, раскройте его – и он в свою очередь раскроет вам все тайны хиромантии. И тогда одного лишь взгляда на ладонь случайного прохожего будет вам достаточно для того, чтобы узнать все его прошлое, настоящее и будущее. Мало того, вы сможете предостеречь его от необдуманных поступков и посоветовать, как быть, чтоб линия жизни стала длиннее и глубже, а холм благополучия возвысился так, что станет просто невозможно сжимать ладонь в кулак… А это! О! Вы только посмотрите! Подробнейшее толкование изумрудных таблиц; кто знает таблицы, тому подвластно всё, то есть и мы, и антиподы. А вот, пожалуйте, я предложу вам изречения мактайских мудрецов…

Но тщетно! Сколяр не слушал ничего. Он только хмурился, вздыхал и украдкой поглядывал на ту, которая была непревзойденной мастерицей по части глади и неглади. Затем, чтоб не навлечь ненужных подозрений, сколяр брал наугад несколько книг и уходил, забыв распрощаться и поблагодарить.

А время шло. Дочь смотрителя взрослела, хорошела прямо на глазах… и оставалась в неведении о чувствах одаренного, но скромного сколяра.

Однако, как учат мактайские мудрецы, всему, даже бесконечности, положен предел. И так и в нашем случае. Однажды, присутствуя на диспуте, разгоревшемся по поводу вещих сновидений, сколяр услыхал о привороте лау-ли. Приворот этот заключался в следующем: ровно в полночь в полнолуние нужно было встать, сложить руки на груди, закрыть глаза, сосчитать до трехсот тридцати семи, затем медленно произнести имя того, кого избрал – и избранный явится к тебе. Вы будете вместе, но только во сне. Услышав подобное, сколяр возликовал душой и только хотел было воскликнуть…

Но тут его перебили:

– Вздор! Бредни! Чепуха! – возмущались собравшиеся.

А один из них, наиболее вдумчивый, даже потребовал призвать приват-экзекутора, дабы примерно наказать лжеца.

Однако лжец… О, простите! Однако оратор, поведавший о привороте, не сдавался. Он сказал:

– Конечно, то, что сейчас вы услышали, подобно вздору. Но это только оттого, что я сказал не всё. Козлорогий баран… – и тут оратор замолчал, и огляделся, и прислушался.

– Что? Что баран?! – не унимались собравшиеся. – Да говори же ты!

Тут я должен вновь отвлечься и объяснить вам, что в те давние времена не только науки, но и нравы также находились в младенческом состоянии. Так вот…

И оратор сказал:

– Перед тем, как считать, нужно обломить рога… – и замолчал, суеверно прикрыв рот рукою.

Но все и так прекрасно поняли: чтобы приворот возымел нужное действие, нужно сперва обломить рога козлорогому барану или, другими словами, совершить вопиющее святотатство. В наши просвещенные времена такого горе-оратора прямо с диспута отвели бы в темницу, но тогда… Тогда сколяры разошлись в полном молчании и о привороте лау-ли никто из них вслух не вспоминал, в душе отвергая его как средство весьма и весьма еретическое…

А наш герой, лишенный сна и аппетита, долго думал над тем, а хватит ли у него решимости надругаться над символом смиренномудрия. Ведь – шутка ли! – подобное кощунство непременно повлечет за собой проклятие. Какое? Каждому – свое, но самое действенное. Вот так! Вот каково было тогда! Сколяр долго и мучительно сомневался, он даже перестал ходить в книгохранилище, он вообще никуда не ходил… Однако в день перед полнолунием не выдержал и направился к тому оратору, который говорил о привороте. Оратор, подивившись смелости сколяра, тем не менее одобрил его решение, которое он назвал жертвой ради науки, и признался, что никто еще не испытывал на себе приворот лау-ли, так что последствия сей ворожбы могут быть самыми неожиданными.

Услыхав такое, сколяр помрачнел. Тогда оратор как-то странно усмехнулся и тихо сказал:

– Ты возьмешь ее за руку, и она услышит тебя. А когда ты возьмешь ее за обе руки, она проснется и будет рядом с тобой. Ты понял меня?

– Понял, – ответил сколяр и ушел.

А потом, до самой полуночи, он сидел на круглом табурете, смотрел на козлорогого барана, начертанного над дверью, и думал, сомневался. Но лишь только часы начали бить полночь, сколяр поспешно сошел с табурета, ступил к порогу, размахнулся…

И начисто стер – рукавом – со стены крутые козлорогие рога! Смиренномудрый, охранявший вход, остался без рогов. Теперь любая видимая и невидимая нечисть могла беспрепятственно проникнуть в мансарду…

Однако сколяр не думал об этом. Он сложил руки на груди, закрыл глаза, сосчитал до трехсот тридцати семи, затем мысленно произнес имя дочери смотрителя…

И та – в белоснежной рубашке, с распущенными волосами – неслышно вошла в его каморку. Сколяр, сгорая от скромности, осторожно взял ее за руку…

Тела их потеряли весомость, и они, взявшись за руки, выплыли в раскрытое окно и полетели по ночному небу, ярко освещенному полной луной. Белоснежная рубашка дочери смотрителя развевалась так легко, так свободно и так восхитительно, что сколяр не на шутку опасался, как бы у него не закружилась голова и он не упал и не разбился о бренную землю. Вот почему он все крепче и крепче держался за руку своей избранницы.

Шло время, а они легко парили в полуночном небе, рукава их широких одежд, подобно крыльям, трепетали на свежем ветру. Земля под ними… Нет, на землю они не смотрели; они смотрели друг на друга и улыбались. Сколяр, столь сведущий в графориторике, не раз порывался завести любезные речи, однако даже во сне он не решался разомкнуть уста – его преследовал страх, как бы оскорбленный козлорогий баран не отомстил ему, отняв разум и красноречие. А посему, думал сколяр, чем изрекать банальные глупости, лучше просто молчать и лететь, любоваться возлюбленной и ждать того момента, когда отступит страх и на смену ему придут радость и приличествующие полету речи.

Но, как известно, летняя ночь коротка, и вскоре сколяр, так и не избавившись от страха, увидел, как заалел восток. Тогда, дабы не разбиться – ведь утром сон проходит, – он резко взмахнул крылом… простите, резко взмахнул широким рукавом балахона, и они полетели обратно.

Очутившись у себя в мансарде, сколяр разжал ладонь…

И дочь смотрителя тотчас исчезла. Сколяр, немало этим раздосадованый, торопливо открыл глаза, огляделся по сторонам…

Да, так оно и есть – ее здесь больше нет, а есть только топчан, табурет да окно, дверь, стены, потолок, козлорогий баран без рогов… и это всё. Нет, еще первый солнечный луч. Теперь уже точно всё. Растерянный и втайне восхищенный, сколяр сел на топчан, задумался… и так и просидел до самого полудня.

А в полдень он торопливо вышел из мансарды и поспешил в книгохранилище. Смотритель, привыкший к его ежедневным визитам, уже ждал сколяра у порога.

– Любезный юноша! – приветствовал старик. – Вы только посмотрите, что я обнаружил! – и, с благоговением перелистывая запыленные страницы, стал торопливо объяснять: – Да это труд Великого Молчальника из Гель-Гнаи! И почерк его! А название! «О пользе воздухоплавания, о воздушных реках и течениях». Взгляните!

Сколяр взял книгу и воззрился в мудрые строки, искоса поглядывая на дочь смотрителя. Девушка, не поднимая головы, вышивала мелкой гладью. Она, вне всякого сомнения, была в весьма печальном настроении. А вдруг…

Ну, да! Сколяр нахмурился. Он-то, подумал он, теперь, конечно, счастлив. А она? Разве она просила его о давешней встрече? Нет и еще раз нет! Даже напротив: она, под властью чар, против собственной воли, была вовлечена…. Ох, ох! А что теперь? Что, если она – и, кстати, совершенно справедливо – теперь расценит его интерес к воздухоплаванию как бесцеремонный призыв к новым полетам? Нет, так не годится! Девичья честь дороже мудростей Великого Молчальника! Хотя…

И все же…

– Воздухоплавание, – как эхо повторил сколяр. – Благодарю, но я, простите, не верю, чтоб бескрылый человек мог вознестись на такие высоты.

И, взяв девять книг по прикладной теологии, он поспешно раскланялся и удалился к себе в мансарду.

Там, лежа на необструганном топчане, он долго размышлял о случившемся… и к вечеру окончательно убедился в том, что он сегодня был не прав. О, ну еще бы! Нельзя было юлить, нельзя было хитрить, а нужно было прямо, честно подойти к дочери смотрителя, упасть пред нею ниц, признаться в том, что он, преступив всякие приличия, наслал на нее чары, но теперь, желая быть прощенным, предлагает ей руку, сердце и мансарду, хотя прекрасно понимает, что женщина в доме – к несчастью, то бишь к прекращению каких бы то ни было смиренномудрых одиночеств… Вот это было бы достойно, по-сколярски! Но он не сделал этого! Он промолчал! Он трус! Глупец! Козлорогий баран лишил его разума! И правильно! Ибо такое жалкое ничтожество как он не имеет права предаваться магии! В порыве справедливого гнева сколяр выхватил из очага раскаленный уголь и, не чувствуя боли от ожога, дорисовал барану козлорогие рога, так неосмотрительно стертые им накануне.

Возвращенный к своему первозданному виду, баран, тем не менее, не шелохнулся, не боднул, не упрекнул, не пожурил; он лишь слегка подмигнул левым глазом и замер. Так! Значит, беда позади! А посему сколяр вернулся на топчан и предался глубокому сну прощенного грешника.

Проспав два дня и две ночи подряд, сколяр на третий день проснулся прежним – одаренным и смиренномудрым. Теперь он вновь стал усердно посещать диспуты и срывать там похвалы, вновь стал он с великим удовольствием вкушать имбирные хлебцы и запивать их настойкой лопуха. А в книгохранилище, подальше от соблазна, он не ходил, сославшись на слабость зрения. Одним словом, дела сколяра пошли все лучше и лучше, и к новолунию он вовсе оправился.

Но стоило лишь миновать новолунию и серп луны стал вновь расти…

Как сколяр, вконец обезумев, явился в книгохранилище и заявил, что хоть глаза его по-прежнему слабы и читать он не может, однако страсть к знаниям столь велика…

– Любезный юноша! – радостно перебил его седовласый смотритель, и лик его воссиял как диск ночного светила. – Да разве это беда?! Садитесь, слушайте!

И, усадив сколяра в самом углу, рядом со своею пленительной дочерью, смотритель раскрыл наугад первую попавшуюся книгу и стал читать.

Читал он громко и самозабвенно, но, поверьте, никто не слушал его. Дочь ни на миг не оторвалась от вышивания, ну а сколяр… Сколяр ни разу не посмел взглянуть на ту, которая лишила его покоя. Да и зачем?! Одно лишь осознание того, что она рядом, ввергло сколяра в такое безграничное блаженство, что, когда стемнело, смотритель вынужден был трижды напомнить о том, что книга прочитана, прежде чем сколяр очнулся от восхитительных грез, встал и раскланялся.

В тот вечер он действительно, как человек лишенный зрения, спотыкался на каждом шагу.

А назавтра он вновь поспешил в книгохранилище. И послезавтра, и после-послезавтра. И не было рядом с ним никого, кто мог бы напомнить ему краеугольный постулат мактайских мудрецов, провозглашающий, что книга есть источник разума, а женщина – родник безумия.

И посему в полнолуние, в самую полночь, он смело стер рога, сомкнул глаза, сложил руки, сосчитал, призвал – и вновь, как и месяц назад, сколяр и дочь смотрителя выплыли в окно и полетели, уносимые бурным воздушным течением, так прозорливо предсказанным Великим Молчальником из Гель-Гнаи.

В ту ночь, заметно осмелев, сколяр позволил себе некоторые вольности. Так, например, вознесясь до небесного свода, он срывал с него самые яркие звезды и подносил их возлюбленной, а та вплетала их в свои пышные распущенные волосы, и это было поистине восхитительно зрелище.

Однако, как я уже упоминал, летняя ночь коротка, и влюбленные вскоре были вынуждены вернуться в тесную мансарду. Сколяр разжал ладонь, и дочь смотрителя исчезла. Сколяр…

Быть может, он действительно устал…

Сколяр пал на топчан и трое суток кряду пролежал без всякого движения.

А на четвертый день – осунувшийся, с красными глазами – он пришел в книгохранилище.

– Любезный юноша! – восторженно сказал смотритель… и надолго замолчал.

Сколяр смотрел на дочь смотрителя – и дочь смотрителя смотрела на него.

– Скажите, – начала она… и смутилась.

Смутился и сколяр. Он смотрел на нее и молчал. Она тоже молчала. Тогда, еще немного подождав, старик, глубокомысленно откашлявшись, спросил:

– Любезный юноша, моя единственная дочь… – но тут он вновь откашлялся и продолжал: – Любезный юноша, Великий Молчальник утверждает, что звезды – это… как бы вам проще сказать… А сами вы как считаете: что такое звезды?

– Звезды? – переспросил сколяр и покраснел. – Откуда мне знать? Хотя… Я думаю, что звезды – это небесные тела, размеры которых огромны. Кроме того…

Однако не успел сколяр поведать и четверти того, что было им слышано на диспутах касательно строения вселенной, как вдруг смотритель резко перебил его:

– Придите завтра!

И сколяр пришел. Смотритель встретил его, одетый в дорожную накидку. Дочь его прижимала к груди узелок с вышиванием. Старик отвел сколяра в сторону и зашептал:

– Любезный юноша! Вы только посмотрите на свои глаза – они красны от злоупотребления чтением. Но знайте: начертанная мудрость – это мертвая мудрость. Стремитесь к живому слову!

– Я и стремлюсь, – ответил сколяр.

– А, что эти диспуты! – махнул рукой смотритель. – Вот я бросил всё и еду слушать речи Великого Молчальника. И дочь моя со мною… Признаюсь, вы мне приглянулись, и поэтому моя единственная дочь увязала не две, а три дорожные котомки. Надеюсь, что вы поняли меня.

Нет, подумал сколяр, так нельзя. Доверчивый старик и знать не знает, с кем он решил соединить судьбу своей прекрасной дочери. Что, если проклятый баран обрушит своё страшное отмщение не только на мою, но и на их ни в чем не повинные головы? Что тогда?!. А еще он с тоскою подумал, что как бы это ни было обидно, однако, в создавшемся положении, нет для него на свете места, теснее и милее его полутемной мансарды. Вот если б он был посмелее и в прошедшее полнолуние предложил возлюбленной руку, сердце и всё-всё-всё… А так… И посему сколяр ответствовал:

– Премного благодарен вам, любезный старец, но…

И замолчал, не зная, чем бы это поубедительней – и, главное, поприличнее – подкрепить свой отказ.

Однако зря он беспокоился. Смотритель и не подумал с ним спорить, на чем-то настаивать. Он лишь покачал головой, пожал плечами и ушел. И дочь его ушла следом за ним. Не оглянувшись.

На третий день в книгохранилище назначили нового смотрителя. Бездетного.

А сколяр вернулся в мансарду, подрисовал барану козлорогие рога и вновь принялся ходить на диспуты, срывать похвалы, хрустеть имбирными хлебцами, пить отвар из лопуха… и непрестанно думать о том, что думать-то ему уже не о чем да и незачем.

Но в первое же полнолуние, ровно в полночь, он вновь лишился разума и призвал к себе образ возлюбленной. Возлюбленная неслышно вошла в каморку, остановилась возле окна и даже протянула руку…

Однако сколяр не решился принять ее, и дочь смотрителя, печально улыбаясь, исчезла.

Наутро, когда уже совсем рассвело, сколяр подошел к двери, посмотрел на обезроженного барана, подумал… и вовсе, без остатка, стер его со стены. Потом подошел к окну и сделал то же самое и со вторым бараном, изображенным над окном. Иными словами, сколяр лишил себя всякого высшего покровительства, сколяр желал, чтоб сонмища нечистых ворвались в его каморку…

Однако никто не явился к нему.

И он ни к кому не являлся. Он не ходил на диспуты, он не вкушал имбирные хлебцы, не пил отвар из лопуха. Никто не знает, откуда у него хватило сил, чтобы дожить до следующего полнолуния.

… А когда наступила заветная ночь и прозвонили полночь, сколяр в четвертый раз призвал свою возлюбленную, они крепко взялись за руки и выплыли в окно навстречу ослепительно яркой и полной луне.

В ту ночь, как всегда, небо было черное, а облака, залитые лунным светом – белые, с едва заметной голубизной. Сколяр и дочь смотрителя подлетели к первому же облаку, взошли на него…

Вы когда-нибудь были на облаке? Я тоже не был. Но, наверное, нет ничего чудеснее, чем стоять на облаке рядом с любимой. Сколяр стоял, улыбался и не знал, куда дальше идти и нужно ли вообще куда-нибудь идти. Тогда он подумал, что это и есть тот самый миг, которого он так долго ждал. Сколяр протянул руки, возлюбленная опустила свои ладони в его ладони…

И предсказание – вы помните его? – сбылось: сколяр и дочь смотрителя проснулись…

И увидели, что они стоят, взявшись за руки, посреди каморки – той самой каморки или, точнее, мансарды, что была в пол-окна и почти без двери, и которая признавалась весьма удобной для чтения книг и размышлений…

Но что тут размышлять?! Увидев, что она – одна! глубокой ночью! – находится в каморке у мужчины, дочь смотрителя тут же смутилась и опустила глаза. Сколяр же, напротив, нисколько не смутился, а встал пред нею на колени и спросил:

– Что с вами?

– Так это не сон? – спросила дочь смотрителя, как будто она раньше этого не знала.

– Нет, – скромно ответил сколяр. – Это не сон. А это просто я в вас безумно влюблен и предлагаю вам руку, сердце, мансарду и всё-всё-всё!

Сердце у сколяра стучало так громко, что он боялся разбудить соседей… А дочь смотрителя молчала!

– Вы слышите меня? – спросил сколяр.

Юная дева согласно кивнула и отвела глаза в сторону.

– Что с вами? – обеспокоился сколяр. – Я вас чем-то обидел?

– Нет-нет!.. Но я обручена. Три дня тому назад…

Сколяр побледнел, чувствуя не боль, но слабость. Возлюбленная, испуганно глядя на него, воскликнула:

– Не отпускайте меня!

Но было поздно – сколяр разжал ладони, и дочь смотрителя исчезла.

А назавтра, восстанавливая над дверью изображение козлорогого барана, сколяр подумал, что он поступил верно – уж коли дочь смотрителя так скоропалительно выдана замуж, то что здесь скажешь?!

И вновь он стал усердно посещать диспуты, блистать в графориторике, слушать похвальные и весьма похвальные возгласы, вкушать имбирные хлебцы и пить отвар из лопуха. А через восемь лет, случайно наткнувшись на светскую книгу, он узнал, что между словами «обручена» и «обвенчана» существует великая разница. Удивленный и растерянный, сколяр отложил книгу и огляделся по сторонам, опасаясь узреть рядом с собою какого-либо случайного свидетеля своей дремучей серости. Однако, к счастью, в полутемной каморке было тихо и пусто… Лишь козлорогий баран как бы невзначай подмигнул сколяру левым глазом и замер.

Вне себя от гнева, сколяр замахнулся на зверя книгою…

На что зверь нахально, развязно оскалился…

И ни сказал, не проблеял ни слова, однако сколяр и без того вдруг понял, что, возможно, не только венчания, но и обручения тогда тоже никакого не было, а были лишь одни слова, которые хоть и имели смысл, но не имели истины. И вот только тогда, опустив книгу и не по годам ссутулив плечи, сколяр догадался, какую же месть избрал для него козлорогий баран – он осрамил его в графориторике, он сделал так, что все труды и достижения сколяра на этом прежде славном поприще оказались напрасными. Нет законов, не писаны они графориторике! И рукопись за рукописью полетели в пылающий очаг.

Горели страницы, коробился пергамент, коптили и чадили сыромятные переплеты, а сколяр поправлял кочергою уголья и улыбался, потому что рыдать и стенать в таком положении было бы еще глупее.

С тех пор прошли столетия и, как вы и сами знаете, многие науки изучены досконально и закрыты для исследований, в других же оттачиваются малозначительные третьестепенные формулировки и расставляются последние точки над «i»…

А вот графориторика, однажды запутанная мстительным козлорогим бараном, так и застыла в младенческом состоянии. Мало того; всё чаще раздаются голоса, чтобы ее, как лженауку, и вовсе запретили изучать.

Зеленый камень

Был поздний вечер. И было холодно. Трое оборванцев сидели у костра. Над огнем висел котелок, в нем что-то булькало. Оборванцы молчали. Невзирая на примерно одинаковую бедность их одежд, все трое достаточно разнились между собой. Один из них был лет пятидесяти, дороден, несколько сед и на вид казался довольно-таки общительным. Но он молчал. Второй был бледен, замкнут и лыс как колено в свои двадцать пять лет, не более. А третий – третий был не то задумчив, не то насторожен. Среднего возраста, среднего роста, жилист, тщательно выбрит, заштопан, подтянут. И если о занятиях первых двух мы можем только догадываться, то о третьем скажем прямо: добрый хозяин, собравшийся в город за солью и новостями. А вот теперь, оказавшись в компании двух незнакомцев, добрый хозяин молчал и как бы невзначай поглаживал приклад арбалета.

В те смутные годы всякий, собравшийся в дорогу, брал с собой арбалет. И добрый хозяин, равно как дородный и лысый, не был тому исключением. Вот только арбалет у хозяина был новый, позавчера только от мастера, тогда как арбалеты его соседей по костру уже повидали многое.

А молчание тем временем затягивалось и из скучного переходило почти что в тягостное. Дородный посмотрел на своих неразговорчивых соседей и неторопливо – но значительно – откашлялся. Соседи с интересом посмотрели на него, и тогда дородный заговорил:

– Да, – глубокомысленно начал он, – судьба свела нас воедино.

Лысый добродушно промолчал, а вот добрый хозяин осторожно переспросил:

– Судьба?

– Ну конечно! – оживился дородный. – Вы представляете, какой бы скучный вечер выдался каждому из нас, не повстречай мы друг друга?!

Лысый безразлично пожал плечами, а вот добрый хозяин – тот заинтересовался, но из скромности промолчал. Заметив это, дородный продолжал уже куда уверенней:

– Как все-таки приятно посидеть у костра, поболтать о былом, послушать людей знающих и понимающих. Вот взять хотя бы вас, – и дородный обратился к доброму хозяину. – Не удивлюсь, если вы проделали пять-семь славных кампаний под разными, но тоже славными знаменами.

– Ну что вы! – смутился добрый хозяин. – Какое там! Я вот только первый раз за десять лет…

– Не может быть! – не унимался дородный. – Вы не менее как… – тут он ненадолго задумался и спросил: – Скажите, а не ваш ли брат служит застрельщиком в личной охране наследника?

Добрый хозяин покраснел и смутился окончательно. Тогда дородный взялся за лысого:

– Ну а вы, молодой человек, вне всякого сомнения, из древней, но обедневшей фамилии. Азарт, вот что является вашей силой и слабостью одновременно.

Лысый опять промолчал, хотя на этот раз молчание далось ему значительно дороже.

– Ну хорошо, – не без иронии согласился дородный. – Давайте и дальше будем сидеть как истуканы и ждать, когда же сварится эта баланда!

Но невзирая на предложение сидеть, он сам же порывисто встал и, немного прихрамывая, заходил туда-сюда перед костром. Сидевшие молчали. Тогда дородный остановился и снова обратился к ним:

– Послушайте, я трезв как никогда, мне скучно! Давайте поболтаем. О чем? О чем хотите. Сегодня вместе, завтра врозь, какие тут могут быть тайны и недомолвки? Просто смешно! – и он выжидающе замолчал, а не засмеялся.

– Садитесь, – сказал ему лысый. – И говорите, разве я против?

Дородный продолжал стоять.

– А если что, так я поддержу компанию, – пообещал-таки лысый.

Дородный сел.

– Бродяги, – сказал он мрачно. – Я снисхожу до вас, а вы еще и нос воротите.

Лысый пропустил эту колкость мимо ушей, а добрый хозяин… Тот удивился до того, что разве что не раскрыл рот от удивления. Дородный заметил это и внутренне улыбнулся. А потом сказал:

– Я понимаю, господа, что мои нынешние одежды говорят не в мою пользу. Однако… – и тут он сделал паузу, чтоб слушатели могли в лишний раз убедиться в ветхости как его, так и своих собственных одежд. – Однако я вовсе не бездомный скиталец, а ботаник, магистр естествознания, действительный член Академии.

И тут, для придания большего веса своим словам, дородный как бы исподволь выпятил грудь. А так как последняя незаметно переходила в солидных размеров живот, то магистр выглядел весьма внушительно. Добрый хозяин поверил, а лысый – тот хотел рассмеяться, но однако сдержался, никаких колкостей себе не позволил, и дородный без помех продолжил свой рассказ:

– Отделение естественных наук направило меня в эти края на поиски одного редкостного цветка, который в научных кругах значится как… э… Да вам это все равно ничего не скажет!

– Но почему же? – с улыбкой возразил ему лысый. – В свое время я изучал древние языки в университете.

– В столице? – удивился дородный.

– Да, – подтвердил лысый юноша без тени смущения. – Я прослушал курс наук за два с половиною года. Ну а потом на философском диспуте я имел неосторожность переспорить самого… не буду называть его по имени, оно мне ненавистно… и был вынужден оставить обучение.

Добрый хозяин с уважением посмотрел на лысого и подумал, насколько же правильны слухи о том, что лысые умнее всех. Вот даже дородный: он не лыс, а только сед, и на тебе…

А дородный, тот подумал о другом. Он подосадовал на то, что позволил застать себя врасплох с этим треклятым названием. Вот лысого на этом не поймаешь – он готов. Сидит и ждет, чтобы спросили, как звали профессора. Ну что ж, придется выйти из игры. Но напоследок…

– Скажите, если можно, а чем вы занялись после того, как бросили учебу? – спросил магистр и приготовился срезать лысого на первой же фразе.

Но первая фраза зацепки не дала. Лысый сказал:

– Я увлекся музыкой.

– Какой?

– Возвышенной.

– А что! – опять оживился дородный и обратился к доброму хозяину: – А не послушать ли нам оперу?

Добрый хозяин на всякий случай согласно кивнул, но лысый тотчас же запротестовал:

– Нет-нет, я опер не пишу. Симфонии…

– Симфонии так симфонии, – благосклонно согласился дородный. – Давайте!

– Как? Прямо сейчас?

– А что здесь такого? – удивился дородный. – Я, если пожелаете, вот прямо не сходя с места распишу вам квадратуру круга или трисекцию угла. А это, заметьте, вечные задачи!

Лысый нахмурился и сказал:

– Не знаю, смогу ли я один… всю красоту… Симфония написана на восемь инструментов и на шестнадцать голосов.

– А вы не стесняйтесь! – продолжал наседать магистр. – Мы в музыке неискушенные. Не так ли?

И добрый хозяин согласно кивнул.

Тогда лысый вздохнул, взял в руки арбалет, настроил струну… простите, подтянул тетиву, приложил приклад к плечу, артистично взмахнул стрелой, которую он держал наподобие смычка, объявил:

– Зыбкое тремоло. Фи-мажор, – и заиграл.

Играл он хорошо. Так хорошо, что добрый хозяин заслушался и склонил голову набок. Еще бы! Кто бы мог подумать, что из простого арбалета можно извлечь такие чарующие звуки?! Тут были и скрипка, и флейта, и арфа, и даже орган… А вот – да еще как! – вступает многоголосый хор! Добрый хозяин сидел, широко раскрыв глаза, и думал, что как только он вернется домой и у него спросят, видел ли он какие чудеса…

Но тут магистр громко и даже настойчиво захлопал в ладоши. Лысый от неожиданности даже выронил смычок… Э!.. стрелу!

– Спасибо, большое спасибо, – сказал дородный. – Но всё это я видел на прошлогодней ярмарке.

– Это ровным счетом ничего не значит, – нисколько не смутился лысый. – А если и значит, так только то, что мои сочинения весьма популярны.

– Может быть, может быть, господин чревовещатель, – улыбнулся магистр.

Лысый на этот раз не возражал, но дородный для пущей убедительности обратился к доброму хозяину:

– Ну а вы что на это скажете?

Но тот не ответил – он поднял оброненную стрелу и стал с интересом рассматривать ее, а потом спросил:

– Скажите, а где бы мне раздобыть… вот таких? – и с этими словами он пощелкал ногтем по стальному наконечнику стрелы.

– А у тебя что, стрелы так, без когтя? – удивился магистр.

Добрый хозяин сокрушенно кивнул.

– Вот глушь так глушь! Железа у них нет! – и магистр посмотрел на доброго хозяина как на последнего дикаря.

А взгляд лысого музыканта был и того насмешливей.

Тогда добрый хозяин забыл про свою природную осторожность – его задели за живое – и сказал:

– Железо у нас есть. Только оно зеленое.

Лысый и дородный ничего ему на это не возразили, но по их глазам было видно, что они не поверили.

И тогда доброму хозяину очень захотелось, чтобы столь важные и ученые люди посчитали и его за человека. А потому он, не думая о последствиях, достал из-под лохмотьев маленькую костяную коробочку, раскрыл ее…

В коробочке лежало несколько наконечников для стрел, сделанных из неизвестного зеленого металла. Магистр протянул было к ним руку, однако дотронуться до диковин он почему-то – сам не понял – так и не решился, а только спросил:

– Что это?

– Небесный камень, – ответил добрый хозяин и многозначительно замолчал.

Но так как у него ничего не спрашивали, то он поначалу растерялся, а потом, безо всякого принуждения, рассказал все по порядку:

– Этой весной, перед самым поминовением святого Микла, к нам в лес упал небесный камень. Он был большой, зеленый, и развалился на много кусков. Они оказались совсем как болотная руда, а руды у нас нет. Мы собрали немного небесного камня и выплавили из него железо. Железо получилось зеленым. А тут как раз пришла моя очередь идти в город за солью, мы ходим за ней каждый год. Тогда мой брат, а он ходил последним, сказал, что на дорогах нынче неспокойно, и сделал мне арбалет. А вместо каменных когтей – они ведь лат не пробивают – он сделал мне вот эти. Но они… проклятые.

Тут добрый хозяин замолчал и облегченно вздохнул – ну вот, высказался и, кажется, ничего не напутал. Но…

– Как это проклятые? – спросил магистр. Да и лысый музыкант, судя по выражению его лица, тоже был в недоумении.

Тогда добрый хозяин подумал, что ему, видно, вовек не научиться складно рассказывать, и он решил, что будет много лучше, если показать проклятое железо в деле. Добрый хозяин осмотрелся по сторонам – невдалеке на кусте сидела ворона и с любопытством смотрела на людей.

– Вот, видите, птица, – и с этими словами он достал из колчана стрелу, надел на нее зеленый наконечник, вложил на арбалет, взвел тетиву, прицелился. Щелкнул курок…

Испуганная ворона взлетела над кустами, но и стрела метнулась вверх, за нею… и ворона исчезла. Враз. Как ее и не было. А вниз полетели только редкие перья, которые, кстати, так и не достигли земли, а растворились в воздухе подобно вороне.

– Вот так, – задумчиво сказал добрый хозяин и опустил арбалет. Потом добавил: – И так всегда. Со всем живым. Охотиться нельзя. Вот разве что…

Но тут он вовремя спохватился и замолчал.

Некоторое время все трое молчали, а потом лысый сказал:

– Стрела летела прямо, а потом… когда ворона взлетела… – и вопросительно посмотрел на доброго хозяина.

Тот согласно кивнул, а потом добавил:

– А если совсем промахнешься, то стрела возвращается. Мой брат стрелял… – однако далее добрый хозяин рассказывать не стал, а лишь махнул рукой и замолчал.

Ну а магистр – тот улыбнулся. Имея гибкий ум и смелую фантазию, он сразу же представил, как обрадуется один его знакомый оружейник, принеси он ему… Нет, не то, что здесь, на ладони у этого простака – это пустяк. Тут нужен весь зеленый камень! И магистр начал издалека:

– Гм, странно! Насколько я понял из твоих слов, приятель, ваш зеленый камень – это космический метеорит. А это очень редкое научное явление! И что-то я в нашей Академии не слыхивал, чтоб нынешней весной… А из каких ты мест?

Но добрый хозяин на сей раз промолчал. Как будто не слышал вопроса. Магистр хотел было спросить по-другому, но тут лысый музыкант торопливо перебил его:

– Оставьте вы свою науку, милейший! Она мне уже вот где сидит! И ты, друг мой, – сказал он доброму хозяину, – не беспокойся. Добудешь ты себе нормальных стрел. Город большой, железо стоит дешево. Ну а пока… Не лучше ли нам подумать о хлебе насущном? – тут он заглянул в котелок и радостно сказал: – О, готово!

Добрый хозяин подумал, что может так оно будет действительно лучше: вот придет он в город, и там все само собой образуется. Он отложил арбалет, спрятал коробочку с проклятым железом и взялся за ложку. Лысый и дородный последовали его примеру, и котелок баланды быстро опустел. А после еды у вынужденных друзей появилось общее желание: поближе придвинуться к костру и поскорее заснуть. Что они и сделали.

Но все ли? Ибо как только добрый хозяин тоненько и сладко засопел, лысый осторожно приподнялся на локте… и увидел, что дородный внимательно смотрит на него. Лысый смущенно улыбнулся, сел поудобнее и признался:

– Вот что-то не спится.

– Еще бы! – сказал, потягиваясь, дородный. – Ведь рядом такая добыча!

– Полегче, приятель! – оборвал его лысый. – Я музыкант, мои руки чисты! – и, словно в подтверждение сказанному, он растопырил свои длинные утонченные пальцы.

– Да, – согласился дородный. – Такими руками удобно не только музицировать, но и резать кошельки.

Лысый покосился на свой арбалет, вздохнул и признался:

– У меня, конечно, были неприятности с законом. Но я никогда не опускался до разбоя, – и он многозначительно посмотрел на дородного.

Тот оскорбился:

– Неправда!

– Ну как же, милейший! – возразил ему лысый. – Когда ты бегал вокруг костра, я обратил внимание на твою походку. Ты по старой привычке подтягиваешь ногу. Как будто ты все еще на каторге, и к твоей ноге прикована чугунная гиря.

Магистр скромно промолчал, а музыкант продолжал:

– Но я не стану мешать, если ты отдашь мне половину.

Магистр снисходительно усмехнулся и подумал: вор остается вором, он не умеет мыслить широко. Потом встал, отошел в сторону – при этом он старался не хромать – и поманил к себе лысого.

Они долго шептались в темноте, спорили – но так, чтоб не разбудить спящего, – а потом-таки договорились. Лысый достал из каблука все бывшие при нем монеты, отдал их дородному, и тот поспешно скрылся в темноте.

Вернулся магистр уже на рассвете. Добрый хозяин к тому времени уже проснулся и увязывал котомку, собираясь уходить.

– В город? – спросил запыхавшийся магистр.

Добрый хозяин согласно кивнул.

– Не надо в город, – сказал магистр, протянул доброму хозяину небольшой полотняный мешочек и объяснил: – Это соль. Возвращайся домой, зачем тебе… – тут магистр обеспокоено глянул по сторонам и спросил: – А где наш лысый?

– Он только что ушел, – ответил добрый хозяин. – Весьма любезный юноша. Мы даже обнялись на прощанье.

– Так, – и магистр бросил соль на землю. – Понятно. А твое… зеленое железо… Он что, выпрашивал его?

– Н-нет… Зачем ему? – добрый хозяин посмотрел на брошенную соль, потом достал из-под лохмотьев костяную коробочку, поддел крышку…

Магистр, словно ему было все равно, отвернулся. А зря – коробочка была пуста.

И добрый хозяин подумал: ну вот, а брат ведь говорил, чтоб никому ни слова. Он говорил, что если вдруг в плохие руки… Стараясь ни единым жестом не выдать себя, добрый хозяин аккуратно закрыл коробочку, беспечно бросил:

– Ну, мне пора, – и торопливо зашагал по тропинке.

– Куда ты?

– В город.

– А как же соль?

Но добрый хозяин ничего ему не ответил. И даже не оглянулся.

… Тропинка шла вдоль берега реки. Берег был низкий, и следы лысого музыканта были хорошо видны на мокрой земле. Вот здесь он останавливался. А здесь хотел вернуться. Здесь долго топтался на месте; наверное, целился, а потом стрелял.

Зачем магистр предлагал ему соль? Чтоб он не шел в город? Нет. Чтоб возвращался домой. Чтоб можно было идти за ним и выследить. Небесный камень. Проклятый камень, который убивает всех. Вот что им нужно.

А где следы? Да вот они; свернули к самой воде. У противоположного берега растет камыш и плавают утки. Красиво…

Но дальше следы никуда не вели. Лысый словно исчез.

А до чего он ловок, этот музыкант! Украл, а он и не заметил! А теперь… Добрый хозяин осторожно обернулся – музыкант вполне мог спрятаться вон в тех кустах. И если он стреляет так же ловко, как играет и ворует…

Добрый хозяин медленно пригнулся, отступил на прибрежную кочку. И увидел рассыпанные у самой воды зеленые, железные, проклятые когти.

Так вот оно что! Заслышав щелчок арбалета, утки встали на крыло, и тогда стрела вернулась к музыканту. Добрый хозяин подобрал наконечники, сложил их в коробочку, закрыл. И подумал, что если собрать все зеленые камни и наделать из них стрелы, то очень скоро можно обезлюдить всю округу, а то и всю державу. А магистру это запросто: кто крошит хлеб и бросает соль на землю, тот не остановится ни перед чем…

И тут он услышал шорох. Добрый хозяин замер, прислушался – нет, никого. Было тихо, даже очень, пугающе тихо. И все же, чтобы не испытывать судьбу, добрый хозяин осторожно уронил коробочку в реку. А после встал, поправил на плече арбалет и торопливо пошел по тропинке, думая лишь о том, что теперь ему можно идти куда угодно, но только не домой. Чтоб не нашли небесный камень.

На девятом шаге он запнулся и упал ничком. В спине у него торчала арбалетная стрела.

А вокруг было тихо и покойно. Вот разве что где-то рядом стрекотал кузнечик.

А потом неслышно раздвинулись кусты, магистр вышел на тропинку и склонился над убитым. Он перевернул доброго хозяина на спину, обыскал – ничего. Тогда он перетряхнул котомку – тоже ничего. Бритва, луковица, четыре с половиной сухаря и оловянная ложка…

Убитый, разбросав руки, лежал поперек тропинки. Магистр присмотрелся – лицо у доброго хозяина было таким же спокойным, как и при жизни. А у другого берега, возле камышей, плавали утки. И было солнечное утро.

Тишина

Жил да был на белом свете один весьма искусный портной. Он знал свое ремесло столь совершенно, сколь совершенны солнце, сама земля и те, что властвуют над нею. Никто лучше того портного не мог сшить камзол, колет, кафтан или клобук. Мужчины, выходя от портного, казались выше ростом, шире в плечах, отважнее во взоре и, главное, мудры не по летам. А дамы… Дамы, как вы уже догадались, становились моложе, стройнее, обворожительнее и – по желанию – приступнее или неприступнее. Собрать кружева, перелицевать меха, ушить кольчугу, скрыть изъян, расставить латы – всё было ему по плечу. Ну а уж такие безделицы как плащи, шубы, ночные и миротворные рубахи он шил без примерки, на глаз, и никогда не ошибался. Кроме того, портной работал скоро, споро, с фантазией и без неумеренных запросов – недорого. Так что слава о его мастерстве и искусстве была вполне заслуженной.

Но слава, как известно, дается недешево. Портной, не зная праздников, вставал всегда затемно, точил булатные ножницы, проверял, не затупились ли заморские иглы, затем садился за стол, стучал наперстком по столешнице и, прищурившись, спрашивал:

– Эй, ты где?!

Тотчас же из-за перегородки показывался заспанный подмастерье, и начиналась работа. Портной кроил, подмастерье сметывал, гнул китовые усы, собирал каркасы. Собранное на живую нитку платье примерялось на болванку – или на болвана, если платье было мужское…

Вставало солнце, приходили заказчики, дивились, радовались, отсчитывали плату, подмастерье бежал на рынок, а портной принимал заказы, снимал мерку, вновь кроил, и к вечеру порою так уставал, что шил с закрытыми глазами, но все равно не ошибался.

И даже ночью, когда все честные люди спят, а нечестные только притворяются спящими, портной и во сне все придумывал новые фижмы, брыжи, галуны, лифы, набивные плечи и ажурные чулки. И он был счастлив.

Но однажды летом некая знатная дама осмотрела себя в напольном зеркале, поджала губы и сказала:

– Увы, но в этом платье тело мое открыто как на продажу.

Портной был так поражен этим замечанием, что даже не нашелся, что и возразить. Он мог бы конечно сказать, что…

Но дама не стала дожидаться, пока портной соберется с мыслями. Она рассерженно сказала:

– Это как будто… – и добавила такое слово, значения которого портной не знал.

Возразить тому, чего не понимаешь, невозможно. Исправить то, чего не знаешь, нельзя. Портной стоял, не зная, что и предпринять. А дама забрала задаток, оставила платье и ушла.

– Что это она сказала? – растерянно спросил портной.

Подмастерье пожал плечами.

Портной задумался, примерил злополучное платье на самую лучшую болванку, но так ничего и не понял.

Да и некогда было ему понимать: в мастерскую до самой ночи приходили дамы, кавалеры, вдовы, оруженосцы, ложноскромные девицы, монахи, гадалки и даже воры, все как один именовавшие себя трубочистами. Портной старался не покладая рук, принимал поздравления и подношения, обедал не снимая наперстка, ужинал что называется вприглядку, а ночью вновь мечтал о необычных фасонах, самобеглой игле и неразрывной нити.

Вот так, в трудах и славе, прошло еще некоторое время. Случай со вздорной дамой был забыт.

А зря! Как-то однажды ближе к вечеру один весьма почтенный горожанин вдруг отбросил в сторону предложенный ему камзол и возмутился:

– Не надо делать из меня посмешище! Откуда взялись эти петушиные отвороты; кто просил?!

Портной хотел было возразить, что отвороты вовсе не петушиные, но атласные, и что ему хотелось хоть как-то скрасить ими вид почтенного, однако же, увы…

Да только горожанин и не думал слушать, а разразился грубой и крикливой речью, сплошь составленной из непонятных слов, из коих портной понял только «ты» да «я». Смущенный обилием неясных выражений, он смиренно опустил голову, а разгневанный горожанин по локоть запустил руку в денежный ящик, выгреб оттуда дважды свой задаток и гордо удалился, громко хлопнув дверью.

С тех пор-то всё по настоящему и началось. Всё чаще и чаще портному стали попадаться заказчики, которые изъяснялись вроде бы и на родном, но почему-то непонятном языке, высмеивали отменно сшитые платья, отнимали задаток и уходили, громко хлопая дверью. На третий месяц дверь не выдержала и сорвалась с петель. Теперь мастерская стала открытой днем и ночью…

Но никто уже к бывшему известному портному не ходил, и тот заскучал. Ночами он по-прежнему выдумывал всё новые и новые платья, а днями шил их из обрезков, скопившихся в дальнем углу мастерской. И с каждым днем денежный ящик все легче и легче выдвигался из раскройного стола. Да что поделаешь! Судьба. Портной терпел, помалкивал. Но вот однажды, встав как всегда затемно, он наточил свои самые лучшие булатные ножницы, проверил, не затупились ли заморские иглы, постучал наперстком по столешнице и, прищурившись, спросил:

– Эй, ты где?

Однако из-за перегородки никто не вышел. Верный подмастерье сбежал, прихватив с собой лучшие ножницы, два мотка почти нетленных ниток и последнюю золотую монету, которую, правда, нигде не брали, считая ее за фальшивую.

И вот тогда портной впервые по-настоящему задумался. Почему горожанам перестали нравиться платья, которые он с каждым годом шил все лучше и лучше? Отчего он перестал понимать своих заказчиков? Что делать теперь ему, оставшемуся без средств к существованию? Портному было несказанно жаль отрываться от любимой работы, однако он пересилил себя и вышел в город.

Город оказался таким же, каким он помнил его с юности. Катились по мостовым золоченые экипажи, стояли по углам нищие, бегали бродячие собаки, сновали разносчики, старые девы спешили к молебну, мошенники – к жертвам. Мастеровые, судейские, солдаты, дворники, приезжие крестьяне, школяры и звездочеты, ну и конечно дамы, дамы, дамы – все они были одеты пестро, разнообразно, со вкусом и не очень, не ахти и вовсе не ахово. Но все это были частности, а главным было то, что горожане в своих нарядах придерживались привычных, традиционных вкусов. Мало того, то и дело в толпе мелькали прохожие в одеждах его работы – портной их сразу отмечал, улыбался… Но вскоре задумался.

А и действительно: если сшитые им наряды вполне годятся для того, чтоб щеголять в них на улицах, то почему же никто не спешит к нему, не заказывает и не вносит задаток? Портной растерянно посмотрел по сторонам, еще более растерянно оглянулся на свою мастерскую… спустился по ступенькам и пошел по улице.

Кричали разносчики, гундосили нищие, ругались – из окон, через улицу – лучшие подруги, мальчишки дразнили бродячего проповедника, из раскрытых дверей питейной слышалась бравая песня тех, кто сумел вернуться из ежегодного похода… И все это громко, крикливо, порою надсадно – но портной не понимал ни единого слова. Говорили, несомненно, на его привычном родном языке, однако все слова были какие-то мудреные, новые или же настолько старые, что их пора было давно и окончательно забыть – но вот не забывали, а кричали, пели, гундосили.

Растерянный портной привалился плечом к стене какого-то дома и стал с удивлением рассматривать прохожих. День был, наверное, воскресный, и многочисленный людской поток катился мимо. То и дело мелькали знакомые, шитые им одежды, знакомые лица. Люди задевали портного локтями, толкали… но не замечали. Такие же одежды, такие манеры, жесты; всё было прежним, всё…

А вот его никто не замечал.

Придя в себя от изумления, портной шагнул от стены и попытался было остановить первого же прохожего… Однако тот, даже не оглянувшись, освободился от его руки на удивление легко и быстро – так, как будто портного и вовсе не было на свете.

А может… Да кто его знает! Портной стоял посреди улицы, терпеливо сносил бесцеремонные толчки прохожих и чем больше вслушивался в их громкую непонятную речь, тем яснее понимал, что это всё равно что шелест листьев или шум дождя.

Когда стучит по крышам дождь, скорее засыпаешь.

Портной стоял посреди улицы, и ему казалось, что вокруг тишина. То, что говорили вокруг, его не касалось, и, значит, такие речи все равно что тишина.

Простояв так еще немного, он опустил голову и пошел домой.

Вечером портной поужинал грустными воспоминаниями, а потом всю ночь не спал. Он передумал многое, но не пришел ни к какому решению.

Наутро голод вновь выгнал его на улицу. Придя на рынок, портной с трудом отыскал свободное торговое место и разложил на прилавке с полдюжины ножниц – а вдруг, так думал он, найдется покупатель, и тогда у него появятся деньги на еду.

Но покупатель не находился, все проходили мимо и покупали у тех, кто громче других зазывал. Портной молчал – он ведь не знал и не понимал нынешнего наречия. Поначалу он, правда, пару раз выкрикнул:

– А вот, подходите, самострижные ножницы! Самострижные ножницы, колониальный товар!

Однако никто не обратил на портного внимания, и он замолчал.

А рынок зазывал, кричал, спорил, обманывал. Кто-то гневно возмущался, кто-то радостно смеялся. Все были заняты, один портной потерянно стоял посреди толпы, не зная, что и делать. Быть может, его уже нет? Быть может, это только лишь его душа осталась в городе…

И тут его толкнули в спину! Он с надеждой оглянулся – дородный торговец, не замечая портного, оттеснил его в сторону и высыпал на прилавок охапку свистулек, бирюлек, оловянных ложек, стеклянного бисера, поддельного жемчуга и еще чего-то яркого и блестящего, чего портной, оттертый в сторону, не успел разглядеть.

Оставшись без товара, он сокрушенно вздохнул и пошел между рядами, безразличными глазами разглядывая прилавки.

Его не узнавали, его не понимали, его не замечали, ему теперь было все равно.

Ножниц, конечно, было жалко, да только зачем они ему теперь? Портной остановился, вздохнул…

И вдруг увидел яблоко. Большое, красное. Яблоко лежало на самом краю прилавка рядом с горкой других таких же яблок. Торговец яблоками пристально, не мигая, смотрел на портного.

… Такие же красные яблоки давным-давно росли в тех местах, откуда был родом портной. Быть может, они и по сей день там растут – кто знает?

Портной еще раз вздохнул и четко, старательно выговаривая каждое слово, сказал:

– Дай мне одно яблоко, я очень прошу.

Торговец молчал.

Тогда портной жестом показал, чего ему хочется.

Торговец молчал.

Тогда портной взял яблоко…

Торговец молчал.

Портной съел яблоко.

Торговец… оживился и что-то призывно закричал. Подошедшая к нему покупательница набрала полную корзину яблок, расплатилась и ушла.

Тогда портной взял еще одно яблоко и съел его. Потом еще… Потом, смутившись, отошел в сторону. Он наконец-таки понял: торговец, как и все прочие горожане, не видел его. О чем-то подобном портной слышал в детстве. Тогда, в сказках, говорилось о шапках-невидимках, однако, положа руку на сердце, портной мог поклясться, что таких шапок, шляпок или колпаков он шить не умеет.

Вернувшись домой, он долго обдумывал свое положение. Покупать у него никто ничего не покупает и покупать не будет, шить, стало быть, бесполезно. Ходить на рынок…

А вот на рынок ему нужно просто обязательно. Там всегда много народу, и возможно, что когда-нибудь он встретит там такого человека, который либо увидит его, либо заговорит доступными словами. Ибо не может того быть, чтобы абсолютно все горожане стали ему непонятными.

И портной стал каждое утро ходить на рынок, а вечером возвращаться с него. Он ходил между рядами, прислушивался к речам, присматривался, брал порою с прилавка яблоко, финик, куриную ногу… А после бродил по городу, вздыхал, глядя на то, как блекнут сшитые им платья и тускнеют галуны на камзолах.

Особенно грустно и одиноко бывало ночью.

Иногда же, встав затемно, портной точил булатные – теперь единственные – ножницы, проверял, не затупились ли заморские иглы, затем садился за стол и ждал.

Порою по несколько дней.

Никто к нему не приходил.

И тогда он снова начинал ходить на рынок, где никто не замечал и не слышал его.

Так прошли лето и осень, настала зима. Выпал первый снег, и портной подумал, что теперь его, быть может, заметят по следам.

Но и следы не помогали, и он ходил по рядам, слушал, смотрел, брал мороженное яблоко…

Уходил, садился на берегу замерзшей реки и молчал.

А за его спиной гремел колесами и каблуками, кричал, шептал, к чему-то призывал чужими голосами непонятный город. Хлопали двери, скрипели ворота, визжали калитки…

Но вот однажды, как-то под вечер, он вдруг услышал тихий мелодичный перезвон. Портной подумал, что это ему показалось, и не стал оборачиваться. Ведь в городе давно уже не слышалось ни музыки, ни пения, ни даже связной речи, а вместо говора толпы был слышен только мерный гул.

Перезвон повторился. Портной обернулся… и увидел человека. Тот смотрел на него и улыбался. В правой руке человек держал короткую, аккуратно обструганную палочку. Человек был настолько тощ, что даже широкий плащ с чужого плеча не мог этого скрыть… а он еще и улыбался – должно быть, чтоб не так были заметны его впалые щеки.

– Эй, ты чего? – спросил портной, с трудом подбирая полузабытые слова.

Вместо ответа человек обернулся и провел палочкой по сосулькам, свисавшим с дерева – и вновь раздался мелодичный перезвон. Портной улыбнулся, а человек сыграл ему еще раз и еще, а потом вдруг спросил:

– Нравится, да?

– Д-да, – только и смог ответить портной, продолжая сидеть на земле.

Человек склонился в поясе, долго рассматривал портного, а потом еще раз, на этот раз осторожно, с опаской спросил:

– Так ты меня слышишь?

Портной утвердительно кивнул. Человек не обрадовался; он просто сел рядом с портным и стал вместе с ним смотреть на белую замерзшую реку.

Долго они так сидели и молчали. Портной, конечно, понимал, что это хорошо – наконец нашелся человек, который его видит и слышит. Да, нужно радоваться этому, нужно петь, плясать от счастья – ведь целых полгода… Но радость почему-то не приходила. На душе было тихо и пусто. Быть может, это оттого, что когда ты один, то пустоту вокруг измерить нечем, она бесконечна, и всё, а вот когда вас становится двое…

Портному вдруг захотелось услышать голос второго человека, и он спросил:

– Ты кто?

– Я… был музыкантом, – сказал человек. – Есть такой инструмент лалесина. Слыхал?

Портной хоть и смутился, однако кивнул, и музыкант продолжил:

– Но лалесина, как мне говорили, играла все тише и тише. И я ее разбил. И оглох, как и все.

Музыкант замолчал, долго смотрел на замерзшую реку, потом прошептал:

– Тишина – это смерть. Ты первый, кого я услышал. Спасибо.

Портной сдержанно вздохнул и не ответил. Ему казалось, что еще немного, и он поймет, что же случилось с городом.

Дул ветер, шуршала по спинам поземка.

– Пойдем, – сказал, вставая, музыкант и взял портного за плечо.

Портной послушно поднялся и пошел. Теперь колючая поземка мела прямо в лицо. Пока они сидели у реки, уже стемнело, теперь города не было видно, и только вдали, в бесшумной метели неверным пятном расплывался уличный фонарь. Фонарь раскачивался на ветру и скрипел неестественно громко.

– Куда мы идем? – спросил портной, хотя ему было безразлично, куда, лишь бы не оставаться одному.

– На площадь, к часам, – ответил музыкант. – Сегодня такой густой снег, что стрелки могут не выдержать, тронуться с места, и тогда мы услышим куранты.

Грим

В одном неважном театре… Нет, скажем так: в одном вполне приличном балагане давали пьесу. Балаган на то и балаган; люди приходят туда не мудрствовать, а отдыхать, и потому нравы там простые: во время представления зрителей обносят пивом, в перерывах между действиями паяцы глотают живых лягушек, сдобренных пряностями, а вместе с билетом каждый желающий может за дополнительную плату приобрести один кулек подпорченных яблок для бросания на сцену. Что представляли? Комедию. Окрестный люд, уставший после работы, с большим удовольствием смотрит комедии – они поднимают настроение, возвращают силы и дают, вместе с пивом и яблоками, хорошие сборы. Да и обстановка в балагане как правило непринужденная. Вот и на этот раз поначалу тоже были свистки, топот, потом на галерке взялись бить какого-то чудака, просившего не шуметь, а затем…

Зал оживился, но оживился по-хорошему: зрители забыли про драку и стали с интересом наблюдать за тем, что же происходит на сцене, а порой и сами включались в действие – тем героям, которые им пришлись по вкусу, они сочувствовали и подсказывали, оберегая их от возможных неприятностей, нелюбимых же освистывали и швыряли в них яблоками. Но это были уже совсем другие яблоки – они летели в негодяев, а не в тех, кто их играл. Актеры видели – зритель поверил, зритель сочувствует, – и оттого с каждым последующим эпизодом играли всё лучше и лучше. И потому не было ничего удивительного в том, что после того как упал занавес и актеры вышли на авансцену, зал разразился рукоплесканиями – событие в тех стенах дотоле неслыханное.

Успех! Настоящий успех! Актеры бросились поздравлять друг друга. Еще бы им не радоваться: ведь сегодня они играли как на большой сцене, у них получалось такое, чего они раньше в себе и не предполагали. Один лишь хозяин балагана… простите, хозяин театра был несколько недоволен: буфет почти что не дал выручки, зрители остались трезвыми и потому паяцы не смогли никого обобрать. Досадно… Но вскоре просветлел и хозяин – ему сообщили, что некто из публики, пожелавший остаться неизвестным, а точнее бравый секунд-майор от инфантерии преподнес труппе восемь с половиною дюжин шипучего с перцем.

Ну что ж, аплодисменты аплодисментами, а подарок дороже всего. И первое подношение решили отметить тут же, за кулисами. Отмечали и восклицали: пора приниматься за дело! Повысить цены за билеты и давать по три представления на день, а на вырученные деньги купить богатые костюмы, обновить декорации… и на гастроли! По всей стране, а то и за границу! А как же иначе? Им же теперь нечего делать в этом непросвещенном захолустье. Зритель, конечно, их принял, но принял не всё. Сколько прекрасных реплик и тонких шуток так и не достучалось до их грубых и неподготовленных душ!

Да, что и говорить, сегодня они сыграли на славу. И дальше – они верят в это – они будут играть не хуже, они ведь могут. Могут! А с чего, собственно, всё началось? Никто ведь, выходя сегодня на сцену, ничего подобного не ожидал. С чего всё началось?

Да с негодяя! Пустой, посредственный актер, которого даже здесь, в балагане, скоро уже год как держали из жалости, – и вдруг выдал такое! О! Уже сам его выход, осанка, и те удивили. А первая же реплика – действительно злодей! Ну а потом он так повел игру, что понемногу, как бы исподволь, стал переиначивать текст своей роли, да и не только текст, а и само действие – и всё так убедительно, всё по характеру! – что остальные вынуждены были играть под него. События на сцене мало-помалу стали жить самостоятельной жизнью; актеры уже не повторяли заученные роли, а каждый поступал так, как он считал нужным поступать в подобных ситуациях, и потому в финальной сцене злодей был окончательно посрамлен, а на его долю досталось наибольшее количество яблок.

Злодей злодеем, но вот тот, кто его так здорово сыграл! Жаль, что он сейчас не за столом. За ним посылали, ему стучали, кричали: «Маэстро!»… Но он заперся в своей каморке и не отзывался. Ну и пусть его, устал, наверное. Отдохнет, а уж завтра они воздадут ему сполна! Так рассуждали актеры, и шумное веселье лилось разливанной рекой, как пишут в романах или в разделах светской хроники.

Итак, веселье лилось и пенилось, актер же, сыгравший злодея, лежал на продавленном тюфяке и пытался ни о чем не думать. А что? Думать о том, как завтра он выйдет на сцену и вновь сыграет посредственно? И что его опять забросают яблоками, но на сей раз уже с досады? А его товарищи не то что не спасут, а, возможно, окончательно провалят представление. Вот именно: провалят! И это совершенно точно. Ибо уж кто-кто, а он-то знал, чем был вызван сегодняшний успех. Но вспоминать об этом не хотелось, вспоминалось другое…

До того, как попасть в балаган, он, нынешний актер, сменил немало разных ремесел. За что он только ни брался! Ремонтировал часы, шил дамские шляпки, работал переписчиком в суде, прислуживал меняле. Но часы его всегда спешили, дамы были недовольны, подсудимых не оправдывали, меняла разорился на стеклянном золоте. Так что, как сами видите, нигде не было от него ни малейшего толку, всюду его бранили и отовсюду прогоняли. И вот когда он уже окончательно было поверил в свою полную и вездесущую никчемность, тогда хозяин балагана – весьма тертый и дальновидный калач – вдруг пригласил его к себе на роли негодяев. Почему он так поступил? Да потому что негодяи в пьесах всегда бывают наказаны, так что чем глупее и нелепее актер, тем убедительней искусство. И вот прямо такими словами, безо всяких обиняков и экивоков, хозяин и объяснил неудачнику смысл своего предложения. Тот подумал, подумал – и согласился, вступил в труппу. Но и здесь он не добился ни признания зрителей, ни уважения коллег. Дело в том, что его негодяи вызывали у зрителей не столько гнев, сколько недоумение: ну разве этот человек способен что-либо совершить? Тем более злодейство!

Шло время; не удавалась роль, другая, пятая, десятая. Актер решил, что надо уходить, пока не попросили.

И тут ему безумно повезло! А было это так. Вчера в кофейне он подсел к одному человеку. Никто к тому человеку не подсаживался, а он, актер-неудачник, подсел, ибо давно уже никого не чурался и никого не числил ниже себя. Да и к тому же тот человек на вид был вполне приличен и нрава казался умеренного. Актер заказал кофе, и они познакомились. Тот странный одинокий человек оказался лекарем; он заговаривал кликуш, ломал чертовы ребра, лечил гримасы и уродства. И жил он весьма безбедно, но – так уж оно получилось – он слыл за безумца, и потому в свои сорок с небольшим так и не успел еще обзавестись семьей. Актер же… Нет, он не стал сетовать на свою нескладную судьбу, а лишь сдержанно поведал о том, что он играет в балагане, затем долго и пространно разглагольствовал о петушиных боях, и лишь потом не то спросил, не то так просто, вслух подумал:

– Интересно, а бывают ли люди ни к чему на свете не пригодные? – и замолчал, сам испугавшись сказанного.

Но лекари есть лекари, они всегда понимают больше, чем нам бы того хотелось, но и они же всегда утешают. Собеседник актера не оказался исключением, он сказал:

– У вас, у лицедеев, есть грим, вы мажете им щеки, а потом играете. Только играете! А нужно так, чтоб западало в душу и душа горела, пусть даже вы представляете пустейшую комедию. Только тогда вы сможете раскрыться и стать настоящими актерами. А так… Хочешь, я помогу тебе?

Актер промолчал, но лекарь тем не менее порылся в бывшей при нем котомке и выставил на стол небольшой стеклянный пузырек.

– Вот то, что тебе нужно, попробуй, – сказал он, потом объяснил, как его, лекаря, в случае чего можно найти, и ушел.

А пузырек остался на столе. Но осторожный актер и не подумал притрагиваться к этому нежданному подарку. Ну, еще бы! Ведь любому здравомыслящему человеку было понятно, что это или подвох или безделица, а иначе кто бы это стал дарить подобное сокровище первому встречному? С какой стати? Ведь примерно за такую же склянку средства для отвода стрел и кинжалов можно взять двенадцать лошадей, а приворотное зелье на купчих третьей гильдии обходится еще дороже, и даже пустяшная панацея от зубной боли и то ему не по карману. А тут!.. Но лишь только проходившая мимо служанка остановилась, чтобы смести в подол и снадобье и чашки, как актер схватил теперь уже желанный пузырек и поспешно вышел из кофейни.

А потом, у себя в каморке, он долго еще не решался воспользоваться этим чудесным средством. И лишь перед самым представлением, когда за перегородкой заговорили о том, с кем будут, а с кем не будут продлять контракт на следующей неделе, актер попробовал. Грим – темный и вязкий – ровно лег на лицо, придал ему некоторую смуглость… и актер вдруг почувствовал, как необыкновенная легкость разлилась по телу, а мысль заработала четко и ясно. Он резко встал, вышел на сцену, и зрители… Да что там зрители, когда его же приятели поверили тому, кого он им изобразил!

Но это было только раз, и больше – увы – не повторится. Актер поднялся с тюфяка, подошел к столу, взял стоявший там стеклянный пузырек и рассмотрел его на свет – пусто и тускло. Снадобья больше не было, кончилось. И лицо у актера было теперь уже не смуглое, как тогда, на сцене, а белое, даже белее обычного.

… Когда упал занавес и стали накрывать на столы, суфлер среди прочих новостей упомянул и о неком лекаре, колдуне и безумце, который вчера поздно вечером навел немало страха на своих соседей по дому. Безумец де искал эликсир жизни, а нашел гремучую смесь, которая его и погубила, да с таким грохотом, будто бы разверзлась сама преисподняя. Актер спросил, где это случилось, и, услыхав ответ, понял, что снадобья он больше не получит, не у кого будет просить. И что опять он будет лишним и ненужным, и вновь пойдет искать работу, а потом еще и еще не одну…

И все же мало ли! Кто знает, может, ему снова посчастливится! Актер наспех оделся, надвинул шляпу на самые глаза, задул свечу и вышел черным ходом. Чтоб никого не встретить.

Лекарь занимал полуподвальную дворницкую в каменном доходном доме средней руки. Когда актер вошел во двор, то увидел там повозку, груженую мебелью, узлами и книгами – книги в те времена стоили дорого, дороже многого. Дверь в дворницкую была открыта, и актер вошел туда.

В большой, но единственной комнате двое молчаливых незнакомцев увязывали последние пожитки. На актера они не обратили ни малейшего внимания, и так же, не глядя на него, они вышли из дворницкой, унося последние, пусть и небольшие, ценности.

Оставшись один, актер осмотрелся: стол, изъеденный кислотами, полупустые полки вдоль стен, на полках кое-где склянки, колбы, шкатулки, мешочки. И рукописные листы – на полках, на столе и россыпью на полу. Актер опустился на колени, поднял ближайший лист, посмотрел – лист был испещрен какими-то непонятными значками.

– Ты кем ему будешь? – послышалось из-за спины.

Актер обернулся – в дверях стоял один из молчаливых. Актер немного подумал и ответил:

– Друг.

Молчаливый едва заметно улыбнулся, сказал:

– Тогда владей, – и вышел.

Актер еще раз осмотрел комнату. И только теперь увидел на потолке большое закопченное пятно. След от гремучей смеси, сразу догадался он. Потом вздохнул, положил лист на пол, встал с колен, еще раз внимательно осмотрелся по сторонам… и пошел к двери. Там он снял шляпу, повесил ее на гвоздь, вернулся и принялся собирать рассыпанные листы. Собрал, сложил в стопку, сел к столу и принялся просматривать записи, в которых он не понимал ни слова. Зачем он это делал? Актер убеждал себя в том, что он поступает так в надежде найти состав желанного грима, но это не так – просто возвращаться обратно, к свисткам и яблокам, он не хотел и был рад, что обрел хоть какое пристанище.

Шло время – день, второй, третий, десятый. Актер раз за разом вначале просматривал… а потом уже как бы и перечитывал рукопись лекаря, ибо некоторые знаки, начертанные там, казалось, открыли ему свой смысл. Когда это случилось, он уже смог сложить разрозненные ранее листы в определенном порядке и приступил к дальнейшему их изучению. Соседи смеялись над актером: вот, посмотрите, нашел себе забаву – разбирает бумаги безумца! Ведь иначе как безумцем никто в том дворе покойного лекаря и не именовал. Ну да и ладно бы они, незнающие, так ведь и сами алхимики, люди ученые, в свое время не принимали лекаря всерьез. Да оно и неудивительно – ученые, по их мнению, занимались достойными, серьезными делами: кто искал эликсир юности, кто изобретал вечный двигатель, а кто и вовсе трудился над превращением несовершенных металлов в благородные. А этот!..

Но актер не сдавался – мало ли что болтают! И к зиме… Да он конечно мог бы управиться и ранее, но поначалу его едва ли не каждый день донимал хозяин балагана, раз от разу предлагавший все более заманчивые условия контракта, лишь бы только актер вернулся в труппу. Наконец актер не выдержал и отказался наотрез, сославшись на одолевшее его безумие. С тех памятных слов он возымел покой, и, благодаря этому, к зиме ему открылась первая глава тайных записок покойного лекаря. Смысл этой главы сводился к тому, что белый цвет есть вовсе не единый, а состоящий из семи других цветов – красного, оранжевого, желтого… Актер был удручен. Ну, еще бы! Потратить столько времени на то, чтобы прочесть подобную бессмыслицу! Так, быть может, соседи правы? И он, возможно, отложил бы дальнейшие поиски, да только вспомнил о поистине чудесном воздействии изготовленного лекарем грима, а также о нравах покинутого им балагана… и положил перед собою листы второй главы.

Тут надо вам сказать, что отнюдь не все считали лекаря безумным или шарлатаном. Немало болящих и после смерти лекаря являлись в дворницкую и, принимая актера за верного ученика покойного, молили его избавить их от тяжких недугов. Актер, не в силах отказать, каждого просителя наделял щепотью какого-либо снадобья – благо, что немало их оставалось на полках. Люди верили актеру, принимали порошки, лечились и исцелялись. И слава о новом лекаре не только тешила, но и кормила актера, а следовательно давала ему возможность продолжать изучение таинственных бумаг.

Вторая глава была прочитана актером гораздо скорей первой и оказалась посвященной тому, в каких дозах полезнее всего смешивать уголь, селитру и серу. Актер подставил к стене лесенку, соскоблил с потолка некоторое количество копоти, испытал ее и, не вникая в выводы второй главы, сразу перешел к третьей.

Третья глава, понятая почти безо всяких затруднений, потрясла актера своим кощунством. Лекарь открыто насмехался над святая святых – над строением всего сущего на свете! Не говоря уже о том, о чем и подумать-то страшно, он, не скрывая сарказма, подвергал сомнению очевидные истины. Так, к примеру, он не соглашался с тем, что имеется всего три первоначала: сера, ртуть и соль – горючесть, летучесть и растворимость. Не верил он и в удвоение золота, а перпетуум-мобиле называл шарлатанством.

Что и говорить, актер был весьма обескуражен столь очевидными заблуждениями учителя. И вновь, как и после первой главы, он хотел было бросить изучение рукописи. Единственно любопытства ради он глянул на первый лист четвертой, последней главы… и замер. Четвертая глава была посвящена гриму!

Точнее, не гриму, но составлению некоего средства, которое высвобождает в человеке то, что доселе было в нем сокрыто и о чем он зачастую и не подозревал. Актер запасся достаточным количеством свечей и углубился в чтение.

В главе четвертой лекарь утверждал, что возможности человека весьма и весьма обширны, и нужно только найти верный способ воздействовать на него, точнее на его… тут в рукописи следовало некое длинное и туманное определение, которое актер перевел единым словом – «душа». И тогда выходило, что если дать уверенность душе и раскрепостить разум, то человек познает мир во всей его бесконечности. Слово «бесконечность» опять-таки насторожило актера, но он не отложил рукопись, ибо уже следующий лист предлагал ему состав всесильного грима.

Состав грима оказался несложным, всего лишь восемь компонентов, и, кроме того, первые шесть были просты и легко доступны. Это: бальзам откровения, сок дерева лим-па, мактайский порошок, алмазная вода, талмертия и восемь гранов застывшего света с Полуденной звезды. Но вот зато седьмым компонентом предлагалось перо подземной птицы, а восьмым… восьмой компонент, тот и вовсе никак не именовался, а так и обозначался – цифрой восемь, написанной нарочито небрежно.

Упоминание о подземной птице насторожило актера, ибо о подобном воздухоплавающем он дотоле не слыхал. Со слабою надеждой обратился актер к Изумрудным таблицам, но и таблицы, коим, казалось, было известно всё, о такой птице молчали. Тогда, решив на время отложить поиски седьмого, актер решил отыскать восьмой компонент снадобья. Но что же мог лекарь скрыть под этим знаком? Актер долго думал и наконец вспомнил: на самой верхней, кстати, восьмой полке у дальней стены, лежала шкатулка, до которой он дотоле ни разу еще не добирался – уж очень было высоко. Ну а теперь…

Актер подставил лесенку, снял с дальней верхней полки запыленную шкатулку, стер с крышки пыль… и увидел на ней цифру восемь, опять же небрежно начертанную – так, словно цифра эта падает и вот-вот упадет.

Актер открыл шкатулку и обнаружил там не виданный им ранее зернистый порошок. Он взял его в щепоть, растер – и его пальцы сразу потемнели. Тогда он провел пальцами по щеке – щека приобрела некоторую смуглость. Как тогда… Но что это такое? Актер испытал порошок кислотами, проверил по таблицам – ответа не было. Тогда он испытал огнем… и подхватил из тигля маленький кусочек – нет – слиток. Слиток был оловянно-белого цвета с характерным металлическим блеском. Но это было не олово. И не железо, не серебро, не золото, не медь, не свинец и уж никак не ртуть. Так что же это тогда? Каждому мало-мальски грамотному человеку прекрасно известно, что во всем подлунном мире металлов семь и восьмого быть не может. Ибо так устроен мир, таковы его незыблемые законы. Семь – священное, магическое число. Под знаком семь объят и завершен весь мир, который создан, кстати, за семь дней. Металлов семь и семь небесных сводов, семь трав от всех болезней и семь планет, блуждающих светил, и семь… семь смертных грехов. А восемь – запретное число. Не зря ведь даже дерзкий лекарь изобразил его поверженным. А может… эта лежащая на боку цифра – восемь – отнюдь и не повержена, а устремлена вперед, в неизведанное? Быть может, она выражает собою бесконечность познания? Так сколько же тогда металлов, сколько планет, и есть ли вообще предел небесному своду, на коем, как известно… Актер, задумайся! В конце концов, ведь это же так просто: взять и растоптать этот маленький беззащитный слиток – благо, что найденный металл оказался хрупким – и всё останется как было, всё на своих местах, и никто ни в чем не усомнится! Но…

Необыкновенная легкость разлилась по телу, мысль заработала четко и ясно, ну совсем как когда-то на сцене, только теперь это получалось и без грима. Актер сел к столу, аккуратно зачинил гусиное перо – пера подземной птицы ему не обрести, но тут и перо земной вполне сгодится – и сел писать о том, что видел.

Потом, в бесконечных спорах, диспутах и гонениях, на его долю досталось немало свиста и подпорченных яблок, но актер не сдавался и утверждал, что если найден восьмой металл – антимоний или же, в просторечии, сурьма – то должны быть и другие. Однако жизнь оказалась короче надежды, и актер не дождался того часа, когда один из его учеников достал из раскаленного тигля первый слиток цинка. А кто-то на другом конце планеты вначале рассчитал, а после узрел на небе восьмое блуждающее светило. Основы были потрясены, цифра семь перестала быть священной и конечной. И расцвели все девять искусств, и куда выше алхимии стала почитаться наука, основанная на цифре десять – математика. Но более всех прочих знаков люди стали чтить знак бесконечности, зовущий к беспредельному познанию. В память о лекаре знак бесконечности изображали похожим на цифру восемь, устремленную вперед.

А грим? Подземной птицы так никто и не нашел, и всё же, ради приметы, не более того, в актерский грим иногда подмешивают сурьму. А вдруг?!.

Мечта

В одном большом и шумном городе, на берегу океана, жил да был один купец. Купец был глубоко несчастен.

Нет, дело вовсе не в том, что он был беден; купец напротив слыл достаточно богатым человеком. У него было шестнадцать больших и малых кораблей и девять караванов по тридцать четыре верблюда в каждом. Случались, правда, штормы, и тогда кораблей становилось несколько меньше. Бывало и такое, что и караван не возвращался из пустыни: в те далекие времена песчаные кроты обитали там едва ли не повсеместно, и поэтому часто можно было услышать, что тот или иной путешественник был увлечен под землю этими ненасытными чудовищами. Да что и говорить, торговые предприятия бывают подчас не столь выгодны, сколь разорительны. Однако когда дело поставлено широко, то доходы непременно покрывают расходы. Так было и с нашим купцом. Потеряв в одном предприятии, он втрое обретал в другом, и на полученные деньги взамен погибших кораблей строились новые, на смену старым съеденным верблюдам покупались молодые и непуганые, еще не знавшие коварства песчаных кротов.

Конечно, купец мог бы владеть куда большим числом кораблей и верблюдов, но он не желал этого. Он опасался, что тогда у него совсем не останется времени для того, чему он посвятил всю жизнь.

Купец, я повторяю, был несчастен. Он был болен. Болезнь его была столь же странная, сколь и неизлечимая. Стоило лишь купцу выйти за порог своего дома, как он тут же начинал задыхаться. В доме он был совершенно здоров, но вот даже перейти улицу и проведать соседа он уже был не в силах. Самые умудренные лекари и самые искусные мудрецы и заклинатели ничего не могли поделать с этим его диковинным недугом. Купец был обречен до конца своих дней безвыездно и безвыходно пробыть в стенах родного дома.

И наверное поэтому купец год от года отсылал свои корабли и караваны во всё более и более дальние страны.

Вернувшись из дальней страны, капитан – или же караван-баши – спешил к купцу поведать о виденных диковинах, а уж только потом беспокоился о сохранности доставленных грузов и ценностей.

Воссев на благоуханный таммузский ковер, торговый посланец принимал из рук хозяина полную чашу птичьего молока и начинал свой рассказ.

Не мне вам говорить, сколько в те далекие времена ходило по свету всяких небылиц о дальних и неизведанных странах. Люди любили посудачить об острове вечной весны или об источнике молодости, о странах, над которыми никогда не восходит солнце или же о людях без голов, но с ушами. Однако купец желал слушать только правду. И если посланец хотел рассказать о чем-либо необычном, то он должен был подтвердить истинность своих слов. Так, например, когда седобородый караван-баши поведал о встреченной им на пути стране говорящих пчел, то он не преминул открыть небольшую шкатулку, на дне которой сидело одно из этих диковинных насекомых. Говорящая пчела ублажила купца разговором и пением на неведомом языке, караван-баши был одарен двумя сотнями полновесных монет, а любознательный купец подрезал пчеле крылья и еще долгие месяцы наслаждался ее непонятными, но весьма благозвучными речами.

И также с превеликой радостью купец рассматривал и волшебный кристалл, сколотый со скалы Нетленной Памяти. Яркие, непрерывно сменяющиеся картинки повествовали купцу о жизни давно забытых людей из некоей неведомой страны – скала Нетленной Памяти хранила в себе память обо всем, когда-либо случавшемся на свете. Говорят, что некоторым счастливцам даже удавалось там найти и отколоть кристалл собственной жизни, однако это случалось крайне редко.

С не меньшим интересом купец разглядывал и летучую собаку, и подводную лошадь – подводные люди успели разбежаться, и капитану досталась только лошадь…

Одним словом, шестнадцать кораблей и девять караванов привозили купцу столько диковин, что он временами напрочь забывал о своей болезненной привязанности к дому. От зари до зари купец как малое дитя забавлялся невиданными чудесами, у него едва хватало времени поддерживать торговые дела.

Шли годы. Купец старел. Он увидел и познал столь многое, что все труднее и труднее стало удивлять его. Все чаще вспоминал он о своей болезни, все чаще становился грустен, а порою и мрачен. Не раз уже случалось такое, что новоприбывший капитан – или же караван-баши – был с позором изгоняем из покоев купца. Изгнанные дивились крутому нраву купца: ну чем не чудо таракан величиною с собаку, ну разве не достойна восхищения рыба, живущая в гнездах как птица?!

Но старый купец был непреклонен. Он требовал чудес – и непременно новых.

А тех, казалось, уже и вовсе не осталось на свете.

И все же…

Однажды один новоприбывший капитан воссел на благоуханный таммузский ковер, принял из рук купца полную чашу птичьего молока, медленно выпил ее до дна, а потом, после долгого молчания, осторожно развернул пергамент… и показал купцу травинку.

Маленькую, желтую, высохшую травинку.

– Что это? – недовольно удивился купец.

– Трава.

– Чудесная?

– Нет, обыкновенная.

Купец гневно свел брови, и капитан поспешно объяснил:

– Эта трава выросла там, где никто еще не был.

Купец некоторое время молчал, а потом осторожно спросил:

– Что это за страна?

– Там никто еще не был, – также осторожно ответил капитан.

– А это правда?

– Я ничем не могу подтвердить правоту своих слов. Ты просто должен поверить мне или нет.

Купец долго молчал, внимательно рассматривал травинку, потом сказал:

– Иди.

И всё. Капитан не получил награды, но он и не был изгнан из покоев, что, надо признаться, в последнее время тоже считалось почетным.

Итак, тот капитан ушел, а купец еще долго рассматривал засохшую травинку и думал: вот частичка страны, в которой никто еще не был, никто ничего там не видел и не слышал. Иными словами, об этой стране он, прикованный к дому, знает не меньше чем те, кому под силу обойти весь свет… Нет, даже более того: он, при желании, может узнать об этой стране неизмеримо больше любого другого смертного – ведь только у него одного имеется частичка этой никому не доступной страны. А коли так…

Купец заперся у себя в покоях и приказал не допускать к себе никого, кроме своих новоприбывающих посланцев.

Но так как ближайший караван ожидался не ранее будущей весны, то, следовательно, купец добровольно отрекся от мира на четыре долгих зимних месяца.

Должен вам сразу сказать, что это добровольное затворничество оказалось весьма и весьма плодотворным. Поначалу, после долгих раздумий и сличений с коллекциями трав, доставленных ему из дальних стран, купец убедился, что травинка сорвана с подорожника. Сей подорожник был не совсем похож на другие, ранее известные подорожники, однако никакому другому растению травинка принадлежать не могла. Если же это так, и если кроме этого еще учесть, что таинственная страна не обитаема людьми, то тогда можно смело предположить, что травинка росла не при дороге, а возле звериной тропы. Быть может, тропа эта протоптана оленями или антилопами… Нет, скорее всего антилопами, ибо если судить по тому, что травинка весьма сильно высохла, то получается, что она росла не в лесу, а на открытом месте… и в жаркой стране.

Подумав так, купец прикрыл глаза и представил себе бескрайнюю степь, густую траву и тайную тропу антилоп, ведущую к водопою. А что, если там… Купец поднес травинку к своим слабым глазам…

И ему показалось, что в его покои ворвался свежий морской ветер. Ну да, конечно же, травинка пахла морем! Далеким, неизвестным морем. В этом диковинном, дотоле неведомом запахе угадывался шумный прибой, цветущие водоросли и еще нечто такое, о чем купец не знал и даже не догадывался.

Однако запах моря был очень приглушенным, он перебивался запахом знойной равнины, шуршанием неведомых трав. Несколько дней после этого неожиданного открытия купец задумчиво расхаживал по покоям, внимательно разглядывал травинку… и представлял себе далекое, необычно синее море, летучих рыб над горизонтом, трусливых, торопливых крабов у самой линии прибоя. Капли воды блестели на их массивных панцирях, тонкие лапки ловко семенили по песку, трепетали длинные упругие усы…

А сразу же от берега начинались холмы. Трава, растущая на них, давно уже пожухла под ярким и знойным солнцем. В траве стрекотали цикады, суетились термиты…

Но что, если всё это вовсе не так? Что, если это только плод его ничем не подтвержденного воображения? Долго не решался купец проверить эту свою тревожную догадку. Несколько раз подходил он к заветной шкатулке, доставал ключик, проворачивал его в замочной скважине, слушал мелодичный звон потаенного секрета… и так и не решался открывать крышку. Нет, думал он, лучше мечтать! В мечтах все было ясно, красиво и, главное, так, как ему хочется.

И тем не менее по прошествии известного времени купец открыл-таки шкатулку, достал оттуда рогатую заморскую раковину…

Приложил ее к уху…

И услышал голос далекого моря. Того самого моря, в котором водились подводные люди, подводные лошади и странные рыбы, живущие в гнездах как птицы. Купец прислушался – и явственно услышал непонятные речи подводных людей, ржание подводных лошадей и нежные трели тех самых рыб, которые жили как птицы. Убедившись, что рогатая раковина вполне исправна, купец осторожно опустил в нее заветную травинку, немного подождал, а затем, умерив волнение и сердцебиение, припал левым, более чутким ухом…

И услышал шум прибоя, шуршание краба, ползущего по песку. Услышал он и то, как шлепались в воду игривые летучие рыбы, и как ядовитая медуза подкрадывалась к стае беспечных бархатных рыб, и даже как вздыхала старая, беззубая акула.

Три дня он слышал одно лишь море. И только на четвертый день, когда переменился ветер, купец услышал берег…

Какой-то зверь крадучись спустился к морю, зачерпнул лапой воду, постоял немного, подождал, потом ударил по воде – и вытащи краба. Потом еще и еще одного. Зверь довольно урчал…

Однако что это за зверь, купец не знал. Да, он отчетливо слышал, как под лапами зверя скрипел прибрежный песок, как волочился по земле его пушистый длинный хвост… А вот что это за зверь, купец так и не смог догадаться.

Ну что ж, неведомые земли на то и есть неведомые, чтоб в них водились невиданные звери. Утешая себя таким образом, купец не спеша открыл потайную дверцу и достал из чудесного шкафчика волшебную трубку. Быть может, она поможет раскрыть тайну неведомой страны?

Волшебная трубка была такова, что стоило лишь навести ее на какой-либо предмет, как тот сразу представал в весьма и весьма увеличенном виде, что и позволяло дойти до его исконной, часто неведомой сути.

Однако на сей раз волшебная трубка, увы, оказалась бессильной. Напрасно любознательный купец дни и ночи просиживал за столом, рассматривая травинку посредством приблизительных и умножительных стекол, вставленных в волшебную трубку. Да, он смог досконально рассмотреть таинственную травинку, изучить ее до мельчайших частиц и даже проникнуть в ее внутреннее строение… однако увидеть, что окружало травинку в неведомой стране, он так и не смог. Быть может, виной тому было несовершенство волшебной трубки, быть может, неудача заключалась в том, что травинка была чрезмерно сухою, а может просто любопытство было сковано незначительной зоркостью самого наблюдателя. Но как бы там ни было, вскоре – через месяц – купец отложил волшебную трубку в дальний ящик дальнего стола и надолго задумался.

Решение пришло к нему лишь поздним вечером. Он вдруг подумал, что днем его разум бодрствует и переполнен догадками одна невероятнее другой… Но так только кажется! Ничего невиданного купец измыслить не может, он только преувеличивает, изменяет или искажает в лучшую сторону все то, что ему привиделось или прислышалось ранее. Днем, как это ни прискорбно, мысль принадлежала не купцу, а его капитанам, караван-баши и прочим рассказчикам, которые и заполняли его воображение. А ночью… Никто не может увидеть чужой сон, никто не в силах вмешаться в него, изменить. А посему только во сне – в его собственном сне – вот где купцу откроется тайна неведомой земли!

Перед тем, как отойти ко сну, купец положил заветную травинку себе под подушку, и сон его был приятен и крепок. То же самое повторилось и на следующую ночь, и на пятую, и на десятую. Травинка лежала под подушкой и не шевелилась, купцу же снились волшебные, невероятные сны, в которых он переносился в ту самую далекую страну, где никто еще не был. Однако…

Вся беда была в том, что каждый раз, проснувшись утром, купец ничего не мог вспомнить. Совсем, ровным счетом ничего! Который раз он просыпался счастливый и радостный, вставал, улыбался… И вдруг понимал, что вновь ничего из приснившегося ему он не помнит. Где-то в глубине души поспешно замирало почти незнакомое, но очень желанное чувство… и снова купец оставался один, без мечты, которая исчезла, рассеялась, опять ускользнула, и всё.

Долгое время купец не знал, как же ему быть, как обрести доверие у скрытной травинки. Быть может, она опасается, что он таит какие-либо недобрые намерения по отношению к ее стране, в которой никто еще не был? Отнюдь и еще раз отнюдь! Сердце купца преисполнено одним лишь любознанием. И, дабы таковое уверение не казалось голословным, он аккуратно уложил травинку в маленький сафьяновый мешочек, который – на золотой цепочке – повесил у себя на груди, рядом с сердцем, и стал ждать.

День. Ночь. Неделю. Месяц.

Купец был уверен, что рано или поздно сердце согреет травинку своим теплом, разбудит стуком – и тогда он увидит и услышит о таинственной стране всё, что ни пожелает.

Однако время шло, а травинка молчала. Кончилась зима, стихли знойные песчаные метели и наступила весна – похолодало, прошли первые дожди и расцвели земляничные деревья за разноцветным узорчатым окном…

Как вдруг как-то под утро купец проснулся, схватился за сердце… и почувствовал непривычное жжение, исходившее из-под сафьяна. Удивленный и весьма обеспокоенный купец поспешил к окну, к свету. Там он снял золотую цепочку, развязал сафьяновый мешочек…

И положил на ладонь травинку из неведомой страны. Травинка была горячая и… не сухая и желтая, а сочная и зеленая. Так, значит, травинка согрелась и ожила! Так, значит…

Но тут травинка медленно, едва заметно шевельнулась…

Отделилась от ладони…

Поднялась еще немного, и еще…

А после развернулась и полетела… нет, скорее поплыла к распахнутому окну.

Травинка летела медленно, так что ничего не стоило ее остановить, однако купец не стал ей препятствовать. Он стоял, склонив голову набок, и смотрел…

Как травинка выплыла из окна, перелетела через двор, взмыла над крышами соседних домов…

И больше никогда уже не возвращалась.

Купец же некоторое время молча расхаживал по покоям, а потом позвонил в колокольчик, призвал слуг и объявил им, что отныне он будет жить как и прежде, не затворяясь от мира. И было по сему.

На следующей неделе вернулся посланный купцом караван, груженый белый песком из сахарной пустыни, а также листьями блинного дерева. Купец весьма благосклонно встретил седобородого караван-баши, щедро потчевал его птичьим молоком и ублажал мирной беседой. Караван-баши в свою очередь поведал о том, какой величественный пряничный город повстречали они посреди белосахарной пустыни и как тамошние жители весьма дешево меняют листья блинного дерева на железные ножи и серебряные колокольчики.

Купец улыбался и кивал головой.

С тех пор, слушая приезжих путешественников, он неизменно был к ним благосклонен, ибо чувствовал себя равным среди равных – он ведь тоже видел такое, чего не видели другие. Да, он при этом потерял целую страну… Нет, почему же! Он не потерял, а подарил травинке целую страну, в которой никто еще не был. О той стране никто ровным счетом ничего не знает, а посему, зажмурившись, ее можно представлять такой, какой захочешь. Купец так и делал. И улыбался.

А в остальном он был по-прежнему богат и несчастен.

Мудрецы

В одной далекой стране – в давние времена – правил один недалекий король. И был он настолько недалек, что богатое некогда королевство довел своими указами до нищеты. И войско, которое он каждую весну водил на войну, всякий раз возвращалось из похода разбитым, а короли-соседи отнимали у него город за городом. Подобное правление не могло не тревожить подданных – народ роптал и шатался; смелые бежали в чужие пределы, робкие злословили и затевали покушения. Однако покушения не удавались – король по своей недальновидности окружил себя людьми коварными и подозрительными, и в силу этого был неуязвим. Так что долго бы еще не знать той державе мира и изобилия, не появись там…

Один очень умный человек, который говорил очень мало, но каждый раз к месту. Откуда он взялся, доподлинно не знал никто; один уверяли, что с неба, другие – что из-под земли, третьи – из пены морской, а четвертые настаивали на том, будто умный человек произошел от умного слова. Однако мы не станем задерживать ваше внимание на этом споре – нас интересует не то, откуда он вышел, а то, куда он пришел.

А пришел он прямиком в королевский дворец. По дороге этот умный человек даром или же за весьма умеренную плату раздавал весьма дельные советы – ведь человек шел медленно и в дороге ему нужно было согреться и прокормиться, – а вот зато советы его безо всяких затруднений перелетали с языка на язык и вскоре достигли королевского уха. Король прислушался, задумался, издал указ… и его подданные были приятно удивлены первому дальновидному решению недалекого короля. Король же сразу приосанился, созвал сановников, писцов с большим запасом перьев и чернил, взошел на трон, опять прислушался… ничего не услышал… однако издал второй, опять-таки дельный указ, по которому уже упомянутого нами очень умного человека срочной фельдъегерской почтой доставили прямиком в королевский дворец.

Так что если быть точным, то умный человек туда не пришел, а приехал.

И тотчас же король, а вместе с ним и все придворные были весьма обескуражены тем слабым впечатлением, которое произвел на них прославленный – по слухам – мудрец. Все ожидали увидеть убеленного, согбенного, лобастого до затылка старика. Все надеялись, что он будет загадочен, рассеян и запахнут в живописные лохмотья. И почти все жаждали узреть на плече этого новоявленного мудреца черную кошку, а на глазах – волшебные очки, позволяющие видеть дальше, ближе и яснее… Так нет! Вместо всего этого желанного великолепия перед ними предстал далеко еще не старый и почти не рассеянный человек, одетый не беднее и не богаче многих тамошних поселян, не слишком худой и не слишком упитанный, с правильными чертами лица и крепкими руками. Единственно, чем он сразу выделился из сонмища подданных, так это то, что он тут же, не сходя с места, высказал дельный совет. Король благосклонно выслушал его, повелительно кивнул – и заскрипели по пергаменту бойкие перья… И лишь потом уже грянула музыка и начался пир.

На пиру очень умный человек вел себя скромно и сдержанно. Да и в последующие дни, недели, месяцы и годы он не позволял себе возгордиться и большею частью молчал, а если и раскрывал рот, то единственно ради советов. Советы эти были все без исключения умны, и потому нисколько не удивительно, что этот очень умный человек вскорости стал Первым Министром королевства.

Обосновавшись во дворце, очень умный человек весьма удивил всех своею воздержанностью в еде и питье, несклонностью к прекрасному полу и ненаживанию врагов. Одни по этому поводу говорили одно, другие другое, а третьи… Третьи объясняли это умом очень умного человека: он де еще не всего, чего хочет, достиг, оттого и временит. Однако когда очень умный человек не изменил своей воздержанности и после того, когда его назначили Первым Министром, то тут не то что первые и вторые – тут и третьи крепко задумались. И в самом деле, казалось бы: чего еще желать простому смертному?! Но мудрец был, по-видимому, действительно мудр, ибо, невзирая на свой теперешний высокий сан и полный достаток, он продолжал не щадить себя и неустанно давал королю все новые и новые советы, которые, обретая силу закона, оставались не только умными, но и действенными.

И жизнь в несчастнейшей державе пошла на лад: базары оживились, границы укрепились, подбородки залоснились, а кое у кого и удвоились. И снова – казалось бы: что… Но мудрый Первый Министр продолжал денно и нощно мудрствовать над государственными заботами, да и повеселевшие подданные стали всё чаще и чаще размышлять не только о хлебе насущном. Размышления эти, поначалу путанные и робкие, вскоре возымели определенную стройность. Тогда робкие подтолкнули смелых, смелые выбрали лучших, лучшие дождались подходящей тихой темной ночи – и перешли через подъемный мост, объединяющий – или разъединяющий? – дворец и державу. Недалекий король был бескровно низложен, а мудрый Первый Министр так и остался мудрым Первым Министром, которому лучшие из смелых доверили править державой.

Да и действительно: кому нужен король, который не король? Тем более, что развенчание пошло ему только на пользу: определенный в ученики к башмачнику, бывший король вскоре на этом немудрящем, но полезном поприще достиг такой удивительной резвости рук, что стал известен далеко вокруг как наилучший, несравненный мастер по части дамских каблуков.

Вот так благосклонно распорядилась судьба королем. А Первый Министр, став действительно первым в державе, тотчас перестал давать советы, а стал просто издавать указы, и указы эти были один мудрее другого. Лишенный надобности оглядываться на недалекого короля, с удвоенной любовью и строгостью заправил Министр державой, богато и счастливо зажили его подданные, храброе войско каждую осень возвращалось с победой, и воспрянувшее духом королевство незамедлительно раскинуло свои границы от моря до моря. Короли-соседи боялись мудрого Первого Министра, его послов везде встречали с почетом, и все, у кого имелась разумная голова, безмерно завидовали подданным Первого Министра.

А был тот Министр в меру лыс и в меру волосат, в меру щедр и в меру скуп, и праздников им было положено в меру, и в меру родили хлеба – иначе ведь зерно станет до обидного дорого, и оттого защербит по заморской торговле.

Одно лишь было в нем не в меру – он был настолько мудр, что все мог решать сам, и никто в королевстве не мог придумать ничего более разумного, нежели он. А потому Первый Министр… Нет, он не отстранил от себя всех этих многочисленных действительных и статских советников, от которых толку было не слишком-то много. Нет и еще раз нет! Будучи мудрым, Первый Министр и теперь, как и прежде, подолгу сиживал в Совете и внимательно выслушивал их советы, кивал, соглашался, отмечал дельные мысли… а потом издавал указ, который, как на грех, всегда совпадал с тем, что советовал ему его собственный разум, а не советники.

И вот тогда-то, выслушивая многих, а поступая все же по-своему, Первый Министр и стал издавать указы еще мудрее прежних, ибо теперь он сам, без переписчиков, где надо ставил точки, а где надо – многоточия. Вот так – …

И тем не менее, как мудрый человек, он не забывал награждать усердных и корить нерадивых советников. И делалось это порою всенародно, дабы подстегнуть усердие.

Однако подстегнулось не усердие, а нечто другое. Многим из тех, кто удостоился похвалы Первого Министра – а это действительно были лучшие из ненужных советников – так вот, многим из них вскорости стало до крайности обидно, что всегда, в любом вопросе, мудрее всех мудрый Первый Министр. Значительно мудрее. Но отчего это, почему? Почему этот очень умный человек так не по-человечески умен? Не может быть, чтоб все было так просто, спроста; тут непременно что-то сокрыто!

И стали вспоминать.

Однако по всем воспоминаниям очень умный человек был таким же, как и все остальные. Просыпался он не раньше других да и ложился не позднее прочих; ел, пил, говорил «спасибо», был чист на руку и всегда вставал с той ноги…

Ага, вот оно что: он, оказывается, очень, очень скрытен, а если скрытен, значит, ему есть, что скрывать, а так как хорошее никто скрывать не будет, а скрывают только нехорошее… То, ради всеобщего спокойствия и благополучия, нужно его немедленно разоблачить! А если это им до сих пор не удавалось обычными, дедовскими методами, то им нужно немедленно удвоить, утроить, умножить бдительность и вывести лжемудреца на чистую воду! Но делать это нужно крайне осторожно, как бы исподволь, чтоб не спугнуть злодея! И так они, все эти действительные, тайные и прочие статские советники и сделали: продолжали добросовестно и как ни в чем ни бывало сидеть в Совете и подавать ненужные советы, любезно улыбаться и шумно восхищаться… и в то же время ловить каждое слово, каждый жест своего как будто бы мудрого повелителя – а вдруг возьмет да и откроется его тщательно скрываемый обман?! Мало того; во дворце, втайне от дальновидного Первого Министра, было прорезано великое множество новых замочных скважин – поначалу только в дверях, а потом и в стенах, полах, потолках… Ибо должно было видеть каждый шаг искусного обманщика, ибо не должен простой смертный быть умнее прочих – это бестактно, это заносчиво, это в конце концов неумно с его стороны!

Шло время; мудрый Первый Министр продолжал без устали издавать мудрые указы, многочисленные же советники продолжали доискиваться до причины его непомерной мудрости… И доискались! Оказалось, что каждое утро, встав с нужной ноги, Первый Министр первым делом доставал из-под подушки какую-то невзрачную темно-зеленую стекляшку, подолгу смотрел на нее, а потом прятал стекляшку в карман своего потертого, отнюдь не министерского камзола и шел в зал Совета. И отходя ко сну, Первый Министр также частенько поглядывал на стекляшку, а то и вертел ее в руках или даже разглядывал на свет…

Ну вот, теперь-то наконец все ясно! Никакой он не мудрец, а просто шарлатан, каких немало. И стоит только лишить его магического кристалла – а именно так прозвали стекляшку при дворе… Итак, только лиши этого надменного Первого Министра его магического кристалла, и он тотчас же сравняется со всеми по уму! Если даже и не более того, но об этом пока что молчали. Но дело делали! А посему…

На следующее же утро после раскрытия хитрости, Первый Министр проснулся, полез под подушку… но не обнаружил там стекляшки – и весь день был молчалив и рассеян, и впервые за всё своё пребывание во дворце не издал ни одного указа. Придворные ликовали! Да и лакеи тоже были увлечены общей веселостью…

Однако тотчас же явился повод и для дурного настроения – придворный лекарь и отравитель, исследовав магический кристалл, пришел к заключению, что в руках у него ни что иное как осколок обычного стекла, а стекло, как известно, обладает прозрачностью, но никак не прозорливостью.

Советники опечалились: ну до чего же пусть если и не мудр, так хитер их Первый Министр! Как ловко он сокрыл обманчивость своих мудрых прозрений! И пока мудрый Первый Министр не находил себе сна, переживая потерю стекляшки, озабоченные придворные ломали свои высоколобые головы, пытаясь высмотреть в кристалле хотя бы один дельный совет. Одни для этого щурились, другие терли стекляшку об рукав, третьи наоборот жарко на нее дышали… а еще находились и такие горячие головы, которые предлагали разбить стекляшку, и дело с концом. Пусть де каждому достанется по кусочку лишнего ума!

До этого, однако, не дошло. Посудили, порядили и, до принятия окончательного, разумного решения, взяли и заключили мудреца в придворное подземелье, и взяли с бразды правления в свои руки, а народу объяснили, что Первый Министр в своем уме дошел до безумия.

И пока народ рядил да судачил, а так ли это на самом деле, придворные советники денно и нощно заседали в придворном подземелье, куда были временно перенесены скамьи из зала Совета. Заседали и гневались, ибо Первый Министр, представший пред строгим судом, упорствовал в своих ложных показаниях. Он не пожелал признавать того, что вся его напускная мудрость есть ни что иное как ловкий обман, достигнутый при помощи магического кристалла. Первый Министр утверждал, что это не так, что он мудр от рождения. Над ним смеялись – может ли младенец быть мудрым? младенец глуп! Тогда, Министр, еще хитрее изощряясь, стал утверждать, что малую толику мудрости, дарованной ему его благословенными родителями, он ежегодно, ежедневно, ежечасно и ежеминутно вскармливал плодами размышлений и наблюдений, и мудрость росла; что он якобы сызмальства сознательно отказывался от многих естественных радостей как то игрищ, гульбищ, сладбищ и прочих пустовремяпровождений. Никто ему, конечно же, не верил, ибо, говорили, да разве возможно такое, чтобы разумный человек лишал себя радостей? разумный человек напротив просто обязан домогаться их в как можно большем числе! Эти и другие подобные им трезвые возражения приводили Первого Министра в недоумение или же в буйство. А буйство, как всем известно, никак не является признаком мудрости.

Придворный лекарь и отравитель, бывший неотступно при бывшем Первом Министре, неоднократно прерывал заседания и требовал скорейшего вынесения приговора, потрясая при этом обширным пергаментом, испещренным неопровержимыми доказательствами безумия очень умного человека. Однако высокий суд не спешил. Дознание, начатое ранней весной, затянулось до поздней осени; держава, предоставленная самой себе, несколько пошатнулась в своей былой мощи и лишилась двух-трех пограничных крепостей. Нестойкие забеспокоились… А стойкие довели-таки начатое до конца: бывший Первый Министр был окончательно обличен! И вот на чем…

Утомленный и раздраженный, он однажды неосторожно проговорился о том, зачем ему понадобилось каждодневное смотрение в магический кристалл. Зачем? А просто так! Да, подтвердил бывший Первый Министр, это никакой не волшебный кристалл, а обычный осколок самого обычного стекла, и он при нем с детства. Лишенный друзей – он не умел играть в их детские игры – будущий бывший Первый Министр нашел как-то при дороге осколок стекла. Осколок был красивый, молчаливый и чуть-чуть лечебный. То есть если на него долго и внимательно смотреть, то забываешь всё – обиды, насмешки, собственную неловкость, угловатость… Стекляшка стала его любимой – и единственной игрушкой, мало-помалу она стёрла свои острые углы и стала мягко ложиться в ладонь, на душе все чаще становилось покойно и тихо. Благословенные родители, заметив в сыне подобную радостную перемену, стали к нему ласковы…

Высокий суд не стал далее слушать, а единодушно постановил: виновен, ибо безумен! Однако бывший Первый Министр не был отправлен, как полагалось по закону, на каторгу, а так и остался пребывать в придворном подземелье – в знак особой милости, а также за бывшие заслуги перед державой. Кроме того, и по той же причине, ему была возвращена и его заветная стекляшка. А действительные, тайные и статские советники вместе со скамьями вернулись в зал Совета и принялись править державой.

Правление их не отличалось особой мудростью, а посему держава не столько богатела, сколько нищала, границы не столько расширялись, сколько сокращались, а подбородки у подданных не столько лоснились, сколько заострялись. И вдруг…

Советники издали мудрый указ, который едва ли не разом поправил многие дела. А дело было в том, что…

У темницы безумца была выставлена стража: семеро надежных стражников день и ночь играли в карты, а восьмой, безнадежный, в карты играть не умел и потому коротал свою службу тем, что слушал бредни опального министра. Он-то, безнадежный, и внес на рассмотрение Совета то, что вскоре и было облечено в мудрый указ.

С тех пор так оно и повелось – надежные играли в карты, а безнадежный слушал опального министра и каждый вечер передавал услышанное Совету. Совет совещался, издавал указы – и держава вновь стала богатеть и возвращать утраченные земли. Поля тучнели, подданные добрели и сыр, как водится, катался в масле… А придворный лекарь и отравитель высказал общее мнение: опальный министр мудро безумен! Мудро – потому, что советы его были все-таки мудрыми, а безумен – потому, что при всем своем уме он продолжал сидеть в придворном подземелье и не делал ни малейшей попытки выбраться на волю.

Последнее, конечно, хорошо, да вот покорность порою беспокоит куда более буянства. Провели негласное дознание, спросили через безнадежного. И узнали…

Что опальный министр и действительно не помышляет о свободе. Он де и так всем доволен: советы его воплощаются в указы, указы – в благоденствие, а выйди он на волю, что тогда?

Действительно, действительные, тайные и статские советники слушали всё это и улыбались – хитер, ох как хитер осужденный обманщик! Поначалу, на суде, прикинулся безумцем, а теперь до смерти боится, что чуть только что, так сразу не видать ему его заветной стекляшки, отнимут. А кто он без нее? Никто! Вот взять…

Но стекляшку не брали – пусть себе думает, будто он всех обманул – и не мешали мудрецу советовать. И не тревожили без крайней нужды.

… Лишь только по ночам, когда он засыпал, стекляшку с превеликими предосторожностями изымали у него из-под тюфяка и до утра уносили в Совет. Там над нею склонялись самые гладкие, самые светлые головы державы. Гадали, изучали, предполагали… Но так и не узнали, каким же это образом упрямый узник извлекает из нее столь мудрые советы.

И вот давно уже нет того мудреца и нет тех советников, зато та знаменитая загадочная стекляшка и по сей день лежит как дивный экспонат в кунсткамере, открытая для всеобщего обозрения. Посмотришь так – и вправду, вроде бы просто стекляшка, а так посмотришь – нет, как будто все-таки магический кристалл…

Поднадзорный

Господин обер-префект! По независящим от меня причинам я прибыл в город только поздно ночью. Явившись по указанному адресу, я представился и объяснил поставленную передо мной задачу. Наш человек тут же выдал мне старый солдатский мундир без нашивок, восемьсот карворадо ассигнациями и подробную карту города. Я закрылся в дальней комнате, переоделся и до утра изучал карту, а затем ушел через окно на крышу соседнего дома и дальше, по задворкам, к площади. Агент мне показался ненадежным, что вскоре, увы, подтвердилось.

А вот одежда, коей он меня снабдил, пришлась как нельзя кстати – в городе полно беглых солдат, и поэтому я легко затерялся в толпе.

Придя на рыночную площадь, я принялся ждать. Невзирая на то, что возница в дороге был ранен, дилижанс из столицы прибыл почти без опоздания. Пассажиров было много, однако я сразу узнал поднадзорного – испитое лицо, всклокоченные вьющиеся волосы соломенного цвета и синие, в последнее время заметно слезящиеся глаза. Зато одет он был безукоризненно: сюртучная пара, трость, белые перчатки, цилиндр. Он щелкнул пальцами и подозвал носильщика. Носильщик взял два саквояжа, и они пошли к извозчику. Я двинулся следом. Они этого не заметили.

Вдруг вокруг все закричали и забегали. Я понял – началась облава. Хватали мешочников. А поднадзорный садился в пролетку. И я побежал. Пролетка тронулась, я прыгнул на запятки…

И тут меня схватили, сбили с ног и начали топтать. Я подскочил, меня вновь сбили, связали и, то и дело пиная ногами, понесли.

В участке меня, ни о чем не спросив, спустили вниз по лестнице и затолкали в подвал, полный всякого сброда. Я долго стучал – не открыли. Тогда я стал кричать, что у меня есть пачка ассигнаций – никто не ответил. Зато сидевший у двери мешочник засмеялся и сказал, что здесь не дураки и разноцветные бумажки брать не будут. Я замолчал.

Как потом оказалось, наш человек обязан был выдать мне деньги в тяжелой монете, а он подсунул ассигнации, чем существенно затруднил мое освобождение. Все тот же словоохотливый мешочник объяснил, что стучать и просить бесполезно, что вечером и так всех вызовут, проверят документы, изобьют, отнимут ценности и вытолкают прочь. Но я никак не мог так долго ждать! Я опасался, как бы поднадзорный за это время не исчез из города. И я опять стал стучать и на сей раз кричать, что я от Паршивой Собаки. Дверь тут же открыли, схватили меня под руки и отвели к начальнику.

Начальник сидел у себя за допросным столом и жевал чертов корень. Я еще раз сказал, что служу у Паршивой Собаки. Он засмеялся, не поверил. Тогда я сказал, что в пакгаузе двадцать шестого квартала мы обнаружили склад контрабанды, охрана малочисленна, и мы намереваемся… Ну, и так далее. Тогда начальник обещал подумать. И пока его люди проверяли верность моих слов, мы с ним жевали чертов корень и беседовали. Чертов корень здесь, кстати, продают совершенно открыто и намного дешевле, нежели в столице. А когда мы расставались, то начальник предложил нам свои услуги. Памятуя ваши наставления, я отказался. К тому же я почти не сомневался, что при первой же возможности они сдадут меня боевикам Паршивой Собаки.

Выйдя из участка, я не теряя времени стал обходить ближайшие гостиницы и говорить привратникам, что у меня срочное письмо к постояльцу такому-то. В шестой гостинице мне было сказано, что час тому назад такой-то вышел в город. Узнав, в каком он номере остановился, я повернул за угол, поднялся по пожарной лестнице, открыл окно, вошел, прошел по коридору, вскрыл нужную дверь и, запершись изнутри, произвел досмотр.

Досмотр ничего не дал. Трость, трубка, пепел, бумажник, в нем деньги. Я вскрыл саквояжи; в обоих – земля. Да, господин обер-префект, обыкновенная земля, суглинок – больше ничего. Я просеял ее через сито – опять ничего. Не имея никакого повода к аресту, я не остался в номере, а вышел по пожарной лестнице и стал ждать вечера.

Как я уже сообщал, агент вручил мне ассигнации, а это все равно что ничего. Целый день я голодный слонялся по городу.

Кстати, общие женщины здесь ведут себя довольно пристойно, не оскорбляют сограждан своим доступным видом, а носят вполне скромные одеяния, сильно напомнившие мне одеяния монахинь. И грабежей здесь почти нет, потому что отряды местной самообороны весьма надежно патрулируют кварталы, хватают подозрительных и расправляются с ними на месте. Здесь, к слову же, решительно искореняют пьянство. Так буквально на моих глазах ударники из Ордена Разумных примерно разгромили тайный винокуренный завод. Происходило это так: сперва они сожгли само заводское здание и покарали виноделов, а затем возмездие было перенесено и на соседние дома – за недоносительство. Ни полиция, ни отряды самообороны не решились пресекать избиение. Орден – значительная сила в городе, что говорит о нравственном здоровье населения. Но, правда, ходят слухи, будто Орден полностью на содержании у гильдии торговцев чертовым корнем.

Но я отвлекаюсь. Дождавшись вечера, я вышел к реке и, миновав игорные кварталы, спустился в Харчевню Поэтов. В столице полагают, будто бы Харчевня недоступна для непосвященных, но, поверьте, стоит лишь сказать при входе условные слова «перо и муза», как вас тут же беспрепятственно пропустят в зал, а там нальют вина и даже подадут кой-какую закуску. Поэтам нравится таинственность, и все они считают, будто ремесло стихосложения доступно только избранным, а избранных должны преследовать.

Но к делу. Спустившись в зал, я сел за крайний столик и стал наблюдать. Здесь как всегда было людно и шумно. Собравшиеся пили, читали стихи, жевали чертов корень, курили оламму. Компания прелестных общих женщин, одетых на сей раз довольно светски, плясала на эстраде. И там же, возле самого камина, я увидел поднадзорного.

Я до сих пор не понимаю, что могло его там привлекать; как нам доподлинно известно, он в каждый свой приезд почти все вечера просиживал в Харчевне. Но, видимо, у каждого есть своя слабость. Одни пропадают на скачках, другие играют на бирже, а кто-то слушает надрывные, глупые стихи.

И, тем не менее, я был настороже. В Харчевне уже дважды начиналась потасовка: один раз из-за какой-то белобрысой красотки, второй – из-за стихов, но оба раза все кончилось скорым примирением. Поэты – словно дети или женщины; им главное – это внимание к своей персоне, а не к своим делам. И после обоюдных весьма жестких оскорблений они как ни в чем ни бывало курили оламму, читали стихи и волочились за своими музами – так они называют тех женщин.

А поднадзорный сидел в стороне. Он не участвовал в общей беседе, не пил. Он настороженно смотрел по сторонам, покашливал в кулак и думал.

С эстрады читали стихи, а из зала над ними смеялись. Собравшиеся топали ногами, свистели, улюлюкали. И дело было не в стихах, а просто здесь так выражают общую беспечность и довольство жизнью. Но, тем не менее, я понял, что сейчас что-то случится, и посмотрел на поднадзорного.

Он резко встал и вышел на эстраду. В зале тут же наступила тишина. Здесь многие знали его уже немало лет и, как и я, давно отметили, что он сегодня сам не свой, а это значит… Однако, что все это значит и чем должно кончиться, знал наверняка один только я. И, чтоб не быть потом застигнутым врасплох, я заранее взвел курки.

Однако поднадзорный, молча осмотрев собравшихся, так ничего и не сказал, не сделал, а спустился с возвышения и, никому не отвечая на вопросы и приветствия, поспешно вышел из Харчевни.

И я, стараясь не привлечь внимания, пошел за ним.

Была уже поздняя ночь, а здесь с одиннадцати вечера и до шести утра действует комендантский час. Окрестные селяне вот уже четвертый месяц не подвозят в город продовольствие и, мало того, по ночам собираются в шайки и грабят окраины. Стрелки отрядов самообороны сидят по чердакам и, должен вам сказать, несут свою службу исправно – я шел довольно осторожно, но все-таки по мне трижды открывали пальбу.

Когда я подошел к гостинице, его окно уже светилось. Войдя в соседний дом, я поднялся на крышу и стал наблюдать.

Сквозь жалюзи я четко видел поднадзорного. Он был без сюртука и галстука, ворот расстегнут. Стоял посреди номера. Босой. Это меня насторожило. Я перезарядил ружье и взвел курки. Рука моя дрожала, я боялся промахнуться.

Поднадзорный стоял неподвижно – должно быть, собирался с силами. И вдруг – я видел это совершенно ясно и отчетливо – он всплыл, именно всплыл на пол-локтя над полом и замер.

Конечно же, я мог стрелять. И расстояние, и освещение благоприятствовало мне. Но я не сделал этого.

Он опустился на пол, походил по комнате, вновь замер, всплыл – и снова опустился. Затем сел к столу, взял перо и бумагу.

А я едва ли не скатился вниз, метнулся через улицу, поднялся по пожарной лестнице, открыл окно, вошел, прошел по коридору, вскрыл дверь и, не давая поднадзорному опомниться, одним прыжком сбил его на пол, ударил в висок – и он лишился чувств.

Возможно, в спешке я чего-то не учел, однако и на теле поднадзорного я ничего особенного не обнаружил. Тогда, связав его, я еще раз обследовал номер. Все было как и прежде, лишь только по ковру была рассыпана та самая земля из его саквояжей. По приезду я предоставлю образцы этой земли, но, смею вас уверить, что земля нам ничего не объяснит. Дело в самом поднадзорном. А посему я принял то единственно разумное решение, которое не даст возможности возникнуть вздорным слухам о его якобы – хоть я и сам это видел – о его якобы сверхъестественных способностях.

А поднадзорный был по-прежнему без чувств. Я взял ремни от его саквояжей, связал их воедино, встал на кровать, перебросил ремни за трубу отопления и закрепил. Затем, спустившись, перенес бесчувственное тело в угол, поднял и, захлестнув петлю на шее, отпустил. Поднадзорный повис.

Я сел к столу, взял приготовленные им бумагу и перо, и, подражая его почерку, записал полторы строчки рекомендованного вами текста, после чего смял бумагу и отбросил ее на видное место. Затем я встал и тщательно обследовал весь номер, чтобы ненароком не оставить за собой нежелательных следов.

А поднадзорный висел. Уже восемь минут. Глаза закрыты, бледное лицо, а на губах улыбка.

И вот тогда я испугался! Бросился к нему, взял руку…

Пульс!

Я, весь дрожа, проверил петлю – правильно. И отскочил. Я чуть было не выбежал из номера, но вовремя сдержал себя. Что делать? Он не умирает. Он даже и без чувств не тяжелеет и не тянется к земле. Его нельзя повесить! И если я его так и оставлю, то утром все узнают, что случилось, и в наше смутное время, когда любая искра может вызвать самый непредвиденный пожар… Да что тут объяснять!

И все же вы меня поймите, господин обер-префект, мне было очень страшно. Я подошел к поднадзорному и, обхвативши его за ноги, повис на нем.

О, если бы кто знал, о чем я только не успел подумать за то время, пока я удерживал его! Конечно, человек не должен забывать, что он всего лишь человек, а посему обязан жить как все – служить и бунтовать, грешить и каяться, и прочее. Но, может быть, и преступление поднадзорного – это тоже всего лишь грех, пусть даже самый страшный грех, но все-таки никак не покушение на недоступную нам святость?! Что, если много лет спустя или даже много поколений…

Простите, господин обер-префект, я забываюсь. Хотя и все уже сказал. Потом, когда все кончилось, я вышел, запер дверь, прошел по коридору и спустился по пожарной лестнице. Никто меня не видел, акция прошла успешно. Примите мой рапорт и проч.

Желтая жемчужина

В Бескрайнем Океане, много южнее тех мест, где обитает Бородатый Змей, затерялся один маленький, всеми забытый остров. Точнее, это был даже не остров, а высокая, почти отвесная скала, которая своей вершиной уходила едва ли не до самых облаков. На том маленьком острове жили найраны. Их было очень много, тысячи и тысячи; жилища их, теснясь одно к другому, лепились меж камней и поднимались до самой вершины скалы. Однако только нижние жилища были обитаемы, а чем выше, то есть чем дальше от воды, тем чаще и чаще попадались брошенные гнезда. И, наконец, выше хижины старого Уллу уже не селился никто. Когда-то, говаривал Уллу, найраны занимали всю скалу от подножия до самой вершины. А в рунах было сказано, что прежде на острове жили враги, найраны же пришли из-за моря и истребили их и заселили их жилища, но, правда, не все, а лишь те, что были близко от воды.

О, вода! Вся жизнь найранов проходила у воды – охота, ловля рыбы, собирательство. Море их кормило и растило. Но и оно же убивало. Море было прекрасным в затишье и страшным в шторм. А лунными осенними ночами, когда планктон идет из глубины и волны становятся огненно-красными, когда рассерженно шипит прибой и на берег вот-вот может выйти Многоногий Зверь… Тогда найраны, стоя на порогах своих хижин, пели тихую Песню Печали. Вот ее текст. Наша высокая и крепкая скала – это всего лишь малая песчинка среди бескрайних морских вод. Знайте, о все: когда-нибудь придет Большой Прилив, наша скала не выдержит и рухнет, и волны сомкнутся над ней. И никого, и ничего здесь не останется. Так будет долго, целый год. Зато потом, когда опять наступит осень, тогда из морской глубины вновь поднимется планктон, и кто-то пока неизвестный будет жить в новых жилищах на новой скале и петь свою, новую Песню Печали. Ибо у всякого народа есть своя весна и своя осень. Такой был текст. А осень…

Осень – это не только осенние штормы, а прежде всего угасание. Народ, пришедший к своей осени, очень не любит перемен; обычаи, дарованные предками, становятся незыблемым законом, о новшествах никто и говорить даже не смеет. Правда, и прошлое тоже мало кого интересует. О прошлом помнят только старики, но и те по большей части молчат, а если и пускаются в повествование, то толку от этого мало, потому что легенды и сказания в их изложении весьма отрывочны и непонятны. Ну а что же касается главной, истинной мудрости предков, которую они запечатлели в древних рунах, то она и вовсе безгласна, ибо найраны давно, уже несколько поколений тому назад, утеряли тайну чтения. Тайна утеряна, а руны сохранились. Неровные ряды этих диковинных значков, рисунков и узоров во многих, порой самых неожиданных местах, покрывали прибрежные камни. Можно было подолгу стоять, склонив голову набок, смотреть на полустертые руны и гадать, предполагать и сомневаться в верности своих догадок.

А можно было прыгнуть вниз, нырнуть как можно глубже, широко раскрыть глаза и любоваться открывшимся зрелищем. На морском дне особенно красиво было в солнечные дни. Там едва шевелилась морская трава, к камням лепились гроздья мидий, сновали гребешки, а в зарослях кораллов плавали стайки креветок. И там же, на дне, утопая в песке, можно было пробраться в просторный и тенистый грот, позавтракать трепангами, а после, уже задыхаясь, торопливо вынырнуть. Потом, уже на берегу, среди серых камней и полустертых тайных надписей, среди обломков серой скорлупы и серых разбросанных перьев – всегда хотелось тотчас посмотреть наверх, на синий небосвод, на ослепительное солнце. Гли-гро не знал, зачем это он делает, ему так хотелось, и всё. Быть может, это оттого, что древние найраны поклонялись солнцу? Ведь не зря же знак солнца так часто повторялся в рунах. А может быть, тому была еще какая-либо причина?

А по ночам, засыпая, Гли-гро мечтал о счастье. Он знал: счастливым можно стать лишь тогда, когда добудешь желтую жемчужину – большую, яркую до ослепления. Но вот о том, какое оно, это счастье, легенды молчали. Равно как и о том, где можно отыскать эту заветную жемчужину. Однако же Гли-гро был как никто другой настойчив и с утра до вечера без устали нырял, бродил по дну, вскрывал ракушки, задыхался, всплывал, вновь нырял. Порой в ракушках он отыскивал жемчужины – белые, красные, синие. А в небе раз за разом поднималось и садилось солнце – ярко-желтое.

Легенды рисовали прошлое по-разному. В одних оно было великим и славным, в других беспокойным и воинственным, а в некоторых попросту тяжелым и голодным. Вот эти-то последние легенды найраны вспоминали всего чаще. А было это так: сказитель тихо пел о давних временах, прошедших в изнурительных походах, эпидемиях, в деяниях жестоких королей, которые творили беззакония, казнили, изгоняли своих подданных, помыкали ими, как хотели – и слушатели, замерев от ужаса, смотрели один на другого и невольно думали, что какое же это великое благо, что всё это в прошлом! Нет больше королей, нет гвардии, нет палачей, чиновников, доносчиков, найраны – свободное племя, и каждый из них занят тем, что ему больше всего по душе, и каждый селится там, где захочет, и ни с кем не делится добычей, не служит в гвардии и не боится палача, чиновники не отмечают в рунах исполнения повинностей, доносчики не прячутся среди камней, ибо давно уже всякий найран предоставлен только самому себе и, значит, каждый может отыскать заветную жемчужину и стать бесконечно счастливым.

Однако далеко не все стремились к этому загадочному, призрачному счастью. Ведь жизнь, как известно, преисполнена и множества других, пусть и весьма прозаических, но тем не менее нужных забот: необходимо содержать в порядке дом, кормить семью, петь заклинания, которые отводят беды и болезни, и, наконец, нужно просто отдыхать. А отдых – это вам не легендарная жемчужина, отдых – вот он, перед тобой, искать его не надо, и в то же время разве он – это уже не счастье? Так рассуждали многие. Вот почему в погожий летний день великое число найранов обычно с самого утра и до позднего вечера возлежало на прибрежных камнях. Старики вспоминали былое, старухи дремали, хозяйки же как правило о чем-то спорили или же со смехом разнимали передравшихся детей, ну а мужчины, те время от времени прыгали в воду и поднимали со дна гроздья устриц, чья прохладная сладкая мякоть считается очень полезной в жару.

Так, как и все, отдыхал и Гли-гро.

Но разве можно долго улежать на раскаленных серых скалах, когда внизу, в приятной голубой прохладе, цветут затейливые заросли кораллов, ползают усатые лангусты, а осторожный гребешок при первой же опасности поспешно прикрывает створки – и за тобой через узкую щель наблюдает десяток его настороженных глаз?! Ноги вязнут в мельчайшем песке, вокруг, сверкая чешуей, плавают диковинные рыбы, а вверху, через толщу воды, горит бледно-желтое солнце. А если там же, наверху, у самой поверхности воды ты увидишь медуз, то это значит – скоро шторм.

Обычно шторм длился по несколько дней. Спасаясь от него, найраны забивались в жилища, и те из них, которые оказывались без должного количества съестных припасов, голодали. Но это не самое страшное. Вот, вы послушайте: надрывно завывает ветер, огромные волны взлетают все выше и выше, весь остров сотрясается – и неустойчивые камни с грохотом падают вниз… порою увлекая за собой жилища тех, кто имел неосторожность поселиться слишком низко, у самой воды. Несчастные кричат! Но их никто не слышит! Ветер ревет, прибой гремит, клокочет! Свист! Вой!..

А после шторма наступала тишина. Море молчало. И найраны молчали. Выйдя из своих домов, они молча смотрели то вниз, на оголившиеся камни, то вверх, то есть туда, где до самой вершины скалы виднелись древние, давным-давно заброшенные гнезда. И все они вновь устояли, не сорвались и не разрушились. Да, снова думали найраны, селиться там, наверху, было бы намного безопаснее. Но как туда добраться, как преодолеть отвесные скальные уступы? Нет, это просто невозможно! И снова у кромки воды возникали новые жилища.

Шторм – это смерть. Но зато он приносит к берегу великое множество ракушек. Гли-гро ныряет до изнеможения, поспешно взламывает створки, ищет… и находит алые, зеленые, оранжевые, голубые, черные жемчужины. Он с каждым днем заплывает все дальше и дальше, ныряет, задыхается, торопится, боится. Он знает – где-то в глубине живет ужасный Многоногий Зверь. Зверь этот очень ловко прячется среди камней и каждый раз появляется совершенно внезапно. Сверкая белыми холодными глазами, Зверь жадно тянет к жертве восемь своих длиннющих извивающихся ног, сплошь усеянных ужасными присосками, и щелкает огромным ярко-красным клювом. И у Гли-гро тоже есть клюв, которым он легко вскрывает панцири моллюскам. Но теперь только бегство спасает найрана. Беглец, задыхаясь, плывет, вытягивает шею над водой, без устали гребет широкими размашистыми крыльями, а сзади, настигая, мчится Многоног и глухо, надрывно кричит и тянет к жертве устрашающие щупальца!..

Ну а потом, уже на берегу, с трудом отдышавшись и успокоившись, Гли-гро подолгу смотрит на вершину острова, на древние заброшенные гнезда, до которых ему никогда не добраться, и, разбросав крылья, ложится отдохнуть на раскаленный камень. Рядом с ним плещется море, на дне которого, как говорят, сокрыто счастье. А в небе светит солнце, похожее на желтую жемчужину.

И вот как-то однажды, лежа на камнях, Гли-гро подумал: а ведь так оно и должно быть! Ибо поскольку мир несправедлив, то и жемчужина должна быть для всех недоступна, и поэтому она живет не в море и не на острове, а в небе. Жемчужина счастья всплывает над морем и светит, греет и дарует жизнь, а потом, уставшая, тонет в волнах, потом вновь всплывает, вновь светит. О чем же тогда сказано в легендах? Кому дано подняться в небо? Конечно, никому, ведь это невозможно. И, значит, счастье недоступно. И, значит, больше незачем нырять, вскрывать ракушки, задыхаться от удушья и спасаться бегством от врага, а можно, как и все остальные его соплеменники, целыми днями лежать на камнях и, вытянув длинную шею, хватать прибитых к берегу креветок.

Да только разве он голоден? Нет. Поэтому в тот день Гли-гро до поздних сумерек лежал себе, смотрел на бледные тела медуз, мелькавшие в волнах, и щурился от ярких желтых бликов – отражений вознесенного на небо счастья. И ночью он почти не спал, а, стоя на пороге своей хижины, пел тихую Песню Печали.

А утром разразился страшный шторм! В небе сверкали ослепительные молнии, огромные, доселе никогда не виданные волны с ужасным ревом бросались на скалы и разбивали хижины, смывали камни, содрогали весь остров. Казалось, наступил Большой Прилив, который поглотит и найранов, и остров…

Однако шторм внезапно стих, небо быстро просветлело и остров озарился солнцем. И в самом деле, подумал Гли-гро, какое это счастье – видеть в небе желтую жемчужину! Да, она недоступна, никто не в силах ею завладеть, но зато она радует всех. Быть может, в этом и сокрыт смысл древней легенды?

Вот только многим из найранов больше никогда уже не увидеть солнца. Ужасный шторм смыл сотни гнезд, и теперь, залитые ярким светом, у воды сверкали, высыхая, серые безжизненные камни. А на одном из них лежал…

Нет, Гли-гро не ошибся; он много раз видел его изображения, высеченные в рунах, он слышал о нем страшные легенды…

А вот теперь на одном из прибрежных камней неподвижно лежал человек. Человек – это зло; он рожден убивать, а сам же он неподвластен смерти. И то, что он теперь лежит не шевелясь, это обман. Просто человек затаился и ждет.

Так оно и случилось. Вскоре человек медленно встал, осмотрелся. Прошел по берегу, наткнулся на гнездо…

Гли-гро поспешно отвернулся… и вздрогнул от раздавшегося крика, от второго!.. Потом опять стало тихо. Еще немного подождав, Гли-гро с опаской глянул вниз…

Человек, привалившись спиной к скале, сидел и разбивал и жадно пил найраньи яйца, бросая скорлупу в плескавшиеся рядом волны. Насытившись, он встал, еще раз осмотрелся… и полез наверх.

Человек поднимался с трудом, оступался. Порой камень под ним не выдерживал, а порой ломалось гнездо, и тогда он хватался рукой за второе, за третье. Найраны, завидев его, разбегались. Крик ужаса, бессильной злобы и отчаянья стоял над островом. Злой рок, пришедший из легенды, губил насиженные гнезда. Злой рок бессмертен и неутомим. Уж лучше бы пришел Большой Прилив и погубил найранов вместе с островом; такая гибель много легче, нежели бессильно наблюдать за тем, как рушится твой дом.

А человек поднимался все выше и выше. Даже добравшись до заброшенных жилищ, он и там не остановился, а продолжал свой подъем. Гли-гро смотрел на человека и – о, ужас! – чувствовал, что ненависть к нему проходит, а на смену является зависть. Нет, даже не зависть, а нечто другое. Когда человек оступался, Гли-гро замирал. Он боялся – а вдруг упадет?

Человек, подтянувшись на крепких руках, упирался ногой, поднимался, опять упирался. Крошились гнезда, оторвавшиеся камни летели вниз и, ударяясь о скалы, тонули в прибрежной воде.

Никто и никогда так высоко не поднимался. Чем выше, тем ближе к жемчужине, к счастью. И если ты не можешь стать счастливым, так хочется хотя бы посмотреть на то, какое же оно – счастье других. И, глядя вверх, на человека, Гли-гро шептал полузабытые молитвы, надеясь, что они хоть как-нибудь помогут человеку, не дадут ему сорваться вниз.

А человек становился все меньше и меньше. Он то исчезал за уступами скал, то вновь появлялся, то вновь исчезал. Солнце било в глаза, ослепляло до слез, но Гли-гро неотрывно смотрел на вершину скалы и гадал – что же дальше?

Поднявшись на вершину, человек исчез.

Шло время. Человек не появлялся. Гли-гро, обеспокоившись, взошел на самый край гнезда и посмотрел наверх – не видно. Тогда он осторожно выгнул шею и, уцепившись лапами, навис над пропастью и снова глянул вверх.

Человек беспокойно ходил по вершине и пристально смотрел по сторонам. Ветер трепал ему волосы, солнце слепило глаза, а он всё всматривался в даль – и, похоже, ничего там не видел.

Зато внизу лежало множество камней. И, вдруг подумал Гли-гро, стоит лишь ослабить лапы и расправить крылья… О, нет! Гли-гро поспешно отшатнулся и, весь дрожа, прижался к шершавой, надежной скале.

Под вечер человек спустился вниз, лег между камнями и заснул. А утром снова разорил гнездо, насытился, поднялся на вершину и целый день смотрел по сторонам. Море было пустынно.

На третью ночь Гли-гро спустился к человеку. Тот беспокойно спал, ворочался, о чем-то вскрикивал. Он был не страшен, а скорее беспомощен…

Зато у него на груди сверкал ослепительно-желтый кружок, привязанный на тонкой желтой паутине. Кружок был маленький, он был похож на солнце, на жемчужину. Так вот что придавало человеку сил и делало его бессмертным! Он каждый день, как только всходило солнце, взбирался на вершину… Но зачем? Ведь он вполне мог жить внизу. Он разорял бы гнезда, насыщался, лежал на горячих камнях, отдыхал… Непонятно! И еще больше было непонятно то, зачем Гли-гро так пристально следит за человеком и словно бы чего-то ждет. Но чего? И от кого? От злейшего врага!

И тем не менее…

С утра до вечера…

Ни на один миг не отвлекаясь…

Гли-гро следил за человеком. Он чувствовал, он был уверен – это очень важно, важнее всех таинственных легенд, важнее полустертых рун и, может быть, даже важнее жемчужины счастья.

И он не ошибся. Однажды человек, забравшись на вершину, посмотрел на горизонт… и закричал! и замахал руками! опять закричал!..

Вот тут-то и произошло прозрение: Гли-гро увидел черный силуэт врага на фоне голубого неба, его растрепанную голову и машущие руки – и радостно вскрикнул. Его озарило, он вспомнил! Он этого, конечно, никогда не видел, но, тем не менее, вдруг совершенно ясно представил себе древнюю волшебную картину: несчетное число найранов, парящих в небе. Они не падают, они летят как легкие пушинки, их крылья мерно поднимаются и опускаются; найраны подлетают к острову, садятся на его вершину, вновь взлетают – высоко, туда, где солнце, желтая желанная жемчужина. Так вот какое оно, счастье! Оно и действительно в небе!

А человек уже молчал, смотрел на опустевший горизонт, и его руки безвольно висели вдоль тела.

Ну и что из того?! Зато Гли-гро увидел счастье. Теперь он может сам взмахнуть… Но он не решился. Прижавшись к скале, он глянул вниз, на замшелые скользкие камни, на белую пену прибоя, и вздрогнул от страха. Должно быть, древние найраны не боялись высоты. Они строили гнезда у самой вершины, летали в небе, сочиняли гимны и сражались. А их потомки…

Гли-гро посмотрел на вершину. Там человек сидел на камне и, обхватив голову руками, что-то тихо и негромко говорил. Потом, не дожидаясь вечера, он стал спускаться вниз.

До самых поздних сумерек человек бродил вдоль берега и собирал какие-то обломки – те, что обычно выбрасывал шторм. Он собирал обломки и назавтра. Потом он сплел их воедино при помощи длинных и крепких корней орхидей, затем стащил к воде, сам сел на них и попытался отгрести – не получилось. Найраны понимали – человек собирается уплыть, – и с нетерпением ждали, когда же наконец этот злой рок из ужасной легенды покинет их остров. Шум, радостные крики, возгласы, проклятия стояли над селением.

Один Гли-гро смотрел на человека и молчал. Он понимал: уходит тот, кому доступно счастье, кто носит на груди ослепительно-желтый кружок и не боится высоты. И будь у человека крылья, он бы полетел. Но все равно, даже без крыльев, он не останется здесь, уплывет. А у Гли-гро есть крылья, он мог бы летать, но он трус и поэтому будет сидеть внизу и смотреть на вершину, на древние заброшенные гнезда, до которых ему никогда не добраться.

А человек тем временем стоял на берегу. Должно быть, он пережидал волнение, желая отплыть по спокойной воде. Нескладный плот и самодельное весло – это, конечно же, не самые лучшие помощники в далеком и опасном плавании, однако нужно попытаться. Ведь оставаться здесь, на диком острове среди камней, испещренных какими-то дивными знаками – это безумие. Так что вот только уляжется ветер – и сразу же прочь, прочь отсюда! Да, и еще не забыть про припасы. Человек взял весло, посмотрел…

И увидел Гли-гро. Тот стоял в каких-то десяти шагах от него и, похоже, совершенно не собирался убегать. Взъерошенный, нескладный как и все найраны, Гли-гро нерешительно вытянул шею и раскрыл было клюв… но смолчал.

Человек замахнулся веслом… и застыл – ибо взгляд его встретился с взглядом Гли-гро. Невероятно, поразился человек, ну кто бы это мог подумать, что у этих тварей встречаются такие умные глаза! Человек медленно опустил весло и что-то сказал. Гли-гро не понял слов, но зато он услышал мысль:

– Ты кто?!

Гли-гро едва заметно улыбнулся и подумал в ответ:

– Я Гли-гро. Мне шесть лет.

– Схожу с ума, – подумал человек, затем отбросил в сторону весло и с надеждой спросил:

– Ты ведь птица?

Гли-гро подумал:

– Я найран. А что такое птица, я не знаю.

Человек отступил от него, осмотрелся.

– Это древние руны, – подумал Гли-гро. – Их нам оставили наши предки. Но мы, увы, не умеем читать. И мы скоро умрем. Придет Большой Прилив, и остров утонет. Но перед тем, как мы расстанемся, прошу тебя…

Гли-гро молчал. А человек смотрел на него, хмурился и ждал.

– Прошу тебя, – еще раз в мыслях повторил Гли-гро. – Мне стыдно признаваться. Ты, бескрылый, можешь мне помочь…

А дальше…

Мысли у него смешались. И как он ни старался, он никак не мог успокоиться…

Но человек и без того все уже понял. Наклонившись к Гли-гро, он взял его на руки, прижал к груди, поднес к скале и, не отпуская от себя, стал взбираться наверх.

Он поднимался осторожно, по несколько раз проверяя надежность опоры. Весь остров молчал; найраны удивленно наблюдали за своим собратом, который, преисполненный безумия, доверил свою жизнь их злейшему врагу. Ну а Гли-гро не видел ничего – ни их, ни вершины, ни желтой жемчужины в небе, а видел только маленький желтый кружок на груди человека. А еще ему было так страшно, что ему казалось, будто он уже внизу, разбившийся о камни, а человек прижимает к своей груди лишь только одну его глупую доверчивую душу.

Добравшись до вершины, человек осторожно поставил найрана на камень и отвернувшись, чтобы не смотреть ему в глаза, стал поспешно спускаться к воде.

Волнение на море улеглось, плот беспрепятственно отчалил от берега и начал быстро удаляться. Человек, не давая себе передышки, усердно работал веслом. Ему очень хотелось хоть бы мельком оглянуться, но он не решался. Еще раз заглянуть в глаза найрана было выше его сил.

А Гли-гро, распластавшись на самой вершине, смотрел ему вслед и с болью чувствовал, как что-то липкое и гадкое сжимает грудь, теснит дыхание и заставляет чаще биться сердце. Ведь раньше он никак не мог себе представить, что высота способна так страшить и в то же время так неудержимо звать, переворачивая душу, призывая:

– Прыгни! Прыгни! Да, ты не умеешь летать, ну и что. Падение – это прекрасно!..

Гли-гро неподвижно лежал на скале и, презирая себя, вдруг подумал, что счастье – недоступное ему – это преодоление страха.

Квардилион

Квардилион – это я. Я командир, и под моим началом двадцать воинов. Пять квардилий – штандарт, пять штандартов – колонна. Когда колонна входит в город, улицы сразу пустеют. В городе пыль, тишина. Только слышится:

– Р-раз!.. Р-раз! – и дружный топот наших ног. Да еще лязгают латы, скрежещут, сшибаясь, щиты. Щиты у нас высокие, широкие, и в сомкнутом строю колонна – как змея, покрытая железной чешуёй. В колонне мы неуязвимы.

А по одиночке мы в город не ходим.

Здесь круглый год жара. Ветер с пустыни приносит песок. Песок под ногами, песок на зубах. Когда смотришь на небо, то солнца почти что не видно – всё небо в пыли. Зачем здесь построили город? Кривые улицы, дома без окон, стаи голодных собак, на перекрестках нищие – гнусавые, кривые, в язвах. Когда я вывожу свою квардилию в дозор, то всякий раз кричу при виде нищих:

– Бей их!

Их бьют, они не ропщут – расползаются. А если мы входим в дома, то и там нам никто не перечит.

Ночами я почти не сплю; мне душно. Я прослужил в этом проклятом городе уже шесть лет и ни разу не видел дождя. Деревья и трава здесь тоже не растут, здесь сохнет и крошится даже камень.

Каждое утро под звуки трубы мы выбегаем из казармы. Похлебка, сыр, кружка воды – и в строй. До обеда муштра. В обед опять похлебка, сыр, кружка воды – и в строй. Два раза в месяц мы ходим в дозор. И так от весны до весны. Весной, назавтра после… Да! Весной приходит пополнение. Всех воинов меняют; мы, квардилионы, остаемся. День-два знакомимся, а после вновь: похлебка, сыр, кружка воды – и в строй.

Порой мне кажется, что всё это мираж, что я давно убит – еще тогда, в сражении при Кардах, – и там мое тело сожгли, а моя душа переселилась в Город Мертвых. А что?! Очень на то похоже: здесь нет живых людей, одни только тени. А я? Разве я человек? Я ж не способен чувствовать – ни радости, ни боли, ни добра, ни страха. Я одичал, я зверь. Шесть лет я не видел дождя, я уже не помню, что такое лес, дерево, ручей, трава.

Правда, однажды…

Однажды в тени за казармой я увидел маленький росток. Росток был чахлый, серый, запыленный. Но я был несказанно рад; я наконец-таки увидел жизнь! Я опустился на колени и осторожно стер с травинки пыль. Я взрыхлил вокруг нее землю ножом. Я поливал травинку дважды в день. Вода у нас, конечно, привозная и выдают ее строго по норме, но я не жалел; травинка выпивала половину моей доли. На пятый день она зазеленела, на восьмой… засохла.

Вот так я умер во второй раз. Теперь я точно знал, что нет ни города, ни жителей, ни гарнизона, ни меня, а есть лишь тени мертвых. Казалось бы, жизнь кончена и можно успокоиться, пора в конце концов привыкнуть. Ведь у меня на плече шесть нашивок – шесть раз я встречал здесь весну… О, будь она навеки проклята!

Когда-то я служил на севере; дождь там замерзает в белую колючую крупу. На севере все ждут весну – и природа, и люди. А здесь, накануне весны…

Мы встаем до рассвета. Похлебка, сыр, кружка вина – и в строй. И муштра до обеда. А вечером кружка вина – и в дозор. Ночью снова муштра.

А за три дня до равноденствия колонна входит в город и идет по улицам. Двери и ставни закрыты, кругом тишина. Лишь пыль да выкрики: «Р-раз!.. Р-раз!» и дружный топот наших ног.

И за два дня до равноденствия…

И за один…

Мы маршируем от рассвета до заката. Молча. Мы ни о чем уже не думаем, мы отупели от жары и от муштры. Меня качает… Нет! Я присягал! И я иду. По мне равняют шаг.

Когда из строя смотришь на дома, то кажется, что город пуст. Нет, город полон жителей, и все они сейчас приникли к щелям и глазкам, они смотрят на нас и страшатся. Несчастные! Они такие же, как я, их привезли сюда и поселили…

Но мне до этого нет дела. Я исполняю долг. Я устрашаю духов прошлого. Я мертв. Я ничего не чувствую.

И тем не менее…

В ночь перед равноденствием я оживаю! Надрывно играет труба, мы выбегаем из казармы, строимся. Короткие команды, перекличка – и колонна, укрывшись щитами, выходит из лагеря.

– Р-раз! – кричат. – Р-раз!

И я подхватываю:

– Р-раз!

И чувствую: во мне клокочет ненависть! Я жив! Шире шаг, шире шаг! Меня сослали в дальний гарнизон и я глотаю пыль, пью протухшую воду – за что?! Кто ответит за это?! Отвечу я сам.

Вступаем в город. Город пуст. И только где-то впереди, над площадью, небо краснеет огнем. Это они. Что ж, нам не привыкать! Мы прибавляем шагу. Лязгают латы, скрежещут щиты. Ряды плотно сомкнуты. Р-раз! Р-раз! Поворот и еще поворот…

А вот и площадь. На площади – они. Толпа. У каждого в руке горящий факел. Поют, но голосов не слышно.

Когда-то здесь стоял Храм Солнца, но после известных событий его разобрали, а из оставшихся камней построили казармы. Нам. За городом.

Толпа стоит как раз на том месте, где раньше был Храм. Пылают факелы, открыты рты. Говорят, что как только покажется солнце, гимн сразу станет слышимым. Но, слава бессмертным богам, до рассвета еще далеко. Мы перестраиваемся в линию, обнажаем мечи и начинаем бить ими по щитам. Толпа неподвижна. Поют. И тогда…

Из сотен наших глоток вырывается клич:

– Барра! – глубокий вдох, и снова: – Барра!

И мы идем на них. Стена щитов, лес поднятых мечей…

Но это скорей не мечи, а железные палки. Настоящий меч для боя должен быть коротким, он чуть длиннее локтя и остро заточен. А этот – длинный и тупой. И это правильно: мы не воюем с толпой, мы ее разгоняем. Подойдя к ней вплотную, мы снова кричит и начинаем бить собравшихся по головам. Толпа отступает, но не разбегается. Одни из них поют, другие поднимают факелы, что-то кричат – крика тоже не слышно. А мы, плечом к плечу, тесним их все дальше и дальше и, укрываясь щитами от факелов, бьем, снова тесним… И вот в нас полетели камни. Камни гремят по щитам, мы кричим и тесним, бьем длинными тяжелыми мечами. С каждым годом разгонять толпу становится всё сложнее. Вот кто-то, неловко укрывшись щитом от летящего камня, упал. Мне самому разбили щеку.

– Барра! Барра! – мы подражаем крику разъяренного слона.

Толпа хоть и медленно, но отступает. Точнее, это мы ее тесним: плечом к плечом, меч вверх – меч вниз, меч вверх…

И они наконец побежали. Прекрасно. Шире шаг. Расслабиться. Меч вверх…

И град камней! Какие точные и сильные удары! Крик, ругань, и кто-то споткнулся, упал… И снова град! Я едва успел укрыться. Опять кто-то упал. Мы сомкнули ряды и закрылись щитами. Я осторожно выглянул…

А, вот оно что! Это пращники. Они дружно выбегают из толпы, дают по нам весьма прицельный залп и вновь скрываются. Увы, такого прежде не было.

Но ведь и мы им тоже кое-что приготовили! Наш строй вдруг расступается, и…

Откуда-то издалека слышатся топот и ржание. А вот уже ближе. Еще. И еще. И…

Мчатся колесницы! Четверки сытых лошадей, возницы в латах, ступицы утыканы кривыми острыми ножами. Колесницы на полном ходу врезаются в толпу и давят, топчут, мнут! Возницы хлещут лошадей, кричат… и уносятся прочь. Грохот и лязг замирают в ночи.

Толпа стоит. Растерзанная, сломленная…

– Барра! Барра!

Сомкнув ряды, мы вновь идем на них. Меч вверх – меч вниз, меч вверх – меч вниз. В нас бросают камнями, а мы крушим, тесним, кричим. Крик опьяняет нас, крик помогает нам не замечать ударов, не спотыкаться о тела убитых и даже…

Он размахнулся пращей и метнул. Я укрылся щитом. Он прыгнул на меня – я упредил его мечом. Он упал. Я склонился, ударил – он дернулся и замер. Я посмотрел ему в лицо – и ужаснулся! Я встал перед ним на колени… Нет-нет! Я подскочил и громко крикнул:

– Барра!

Крик разъяренного слона сильнее памяти. Я снова поднял меч и двинулся дальше. Меч поднимался, опускался, поднимался, опускался. Строй был давно уже нарушен, каждый бил в одиночку. Спешили. К рассвету всё должно быть кончено. Ведь если хоть один из них останется в живых и запоет при виде солнца, то, говорят, случится нечто страшное. Я поднимаю, опускаю меч. Я поднимаю, опускаю – и толпа редеет, падают последние. Никто из них не убегает, они как и прежде надеются, что хоть один из них увидит солнце, и тогда…

Напрасно. Мы стоим на площади. Я командир, и под моим началом восемнадцать воинов, квардилия. Пять квардилий – штандарт, пять штандартов – колонна. Тот, кто бросался на меня, лежит с открытыми глазами. И все они лежат. Мы победили.

– Барра! Барра!

Короткая команда, левое плечо вперед – и сомкнутым строем, укрывшись щитами, мы покидаем площадь.

В городе ни огонька. Перепуганные жители не спят, они все как один следят за нами сквозь щели ставен. Несчастные! Зачем их пригнали сюда? Кому понадобился этот пыльный жаркий город? Не будь здесь никого, его давно бы занесло песком. И пусть тогда бы духи мертвых собирались и пели и строили свой Храм и снова пели.

Мы покидаем город.

– Р-раз!.. Р-раз!.. Р-раз!!!

Нас ждет горячая похлебка с маслом и двойная порция вина.

А на востоке розовеет небо.

… Всё это было вчера. Сегодня мои воины ушли. Привели новобранцев. Я говорил с ними, шутил. Двух или трех из них убьют в ночь накануне следующего весеннего равноденствия, а кто-нибудь просто сойдет с ума. Те, что ушли сегодня, были белые как мел. Шутка ли – сражаться с духами!

Да, воинов меняют, квардилионы остаются. Словно мы не люди! Что я, ничего не понимаю, что ли? Да я его сразу узнал! Прошлой весной он шел со мной рядом, кричал, бил их железной палкой. А вчера…

Толпа бы никогда до этого не додумалась. Стояли бы словно бараны. И вдруг – обученные пращники! Строй. Дисциплина. Навык. И, главное, его лицо – шрам на правой скуле. Я еще, помнится, как-то спросил у него… А вчера ночью он хотел меня убить, только я упредил, а потом наклонился, узнал… Я ошибся? Что ж, можно вернуться на площадь…

И не увидеть ничего. Площадь будет пуста – на распростертых тел, ни крови, ни вообще каких-либо следов. И так всегда: когда восходит солнце, тела исчезают – тех, из толпы, и наших воинов. А ровно через год они уже вместе выходят на площадь. И двое из моей квардилии, которые вчера были убиты, на следующий год будут стоять в толпе. И двое из соседней – там же. И десять от штандарта, до полусотни от колонны. И это уже будет не толпа, а смелые, обученные воины. И если их товарищи вчера составили отряд отменных пращников, то эти через год…

О, мне не страшно, нет. Но это же безумие! Я не могу сражаться со своими! Сейчас я встану и возьму свой меч – короткий, боевой – и выйду на плац. Ночь, все спят. А я опущусь на колени, прижму меч острием к животу – и резко брошусь на него, всем своим весом! Так я умру в третий раз. Но перед смертью громко крикну:

– Барра!

Пирамида

Каждое утро солнце всходило над далекой рекой, а вечером скрывалось за песчаными холмами. Так было, так есть и так будет всегда. Каждое утро сыромятная плеть обжигала голые плечи, а вечером колючая циновка укрывала с головой. Так было, так есть и так будет до тех пор, пока он жив, а это значит – недолго. Нет, Кия вовсе не болен и не изнурен; его руки по-прежнему цепки, упруга спина, а ноги не знают усталости. Вот уже много лет он работает здесь, на пирамиде, а надсмотрщик еще ни разу не бил его за нерадивость или же за леность. Кия добросовестный раб. Они все здесь рабы, рабы Вечно Живущего, который строит себе усыпальницу…

Странно! Ведь если боги определили, что жить ему вечно, тогда зачем усыпальница? Нет, скорее всего Вечно Живущий смертен как и все, в противном случае их труд – бессмыслица, а знающему это не хочется жить. Ну а если их владыка смертен, тогда кто позволил ему именовать себя Вечно Живущим? Говорящий неправду конечно ответит за свои прегрешения в царстве мертвых, но кто ответит за ложь здесь, в царстве живых? Быть может, хватит молчать, а утром встать раньше надсмотрщика, разбудить всех и закричать:

– Это неправда! Вечно Живущий также смертен, как и все остальные!

Однако проходили дни, недели, месяцы, а Кия молчал. Вместе с другими рабами он, упираясь плечом в тяжелую глыбу, толкал ее, двигал к другим, уже установленным глыбам, и вновь упирался плечом. И за последний год пирамида, усыпальница Вечно Живущего, поднялась над пустыней еще на тридцать восемь локтей. Теперь с ее верхней площадки стало видно значительно дальше, да только редко кто смотрел по сторонам. Да и что здесь увидишь вокруг – пустыню, и только. Ну и еще дорогу, по которой другие верные рабы толкают другие глыбы, привезенные по реке откуда-то с юга, из далеких каменоломен, которые, как говорят, охраняются крылатыми змеями.

Но зачем змеям крылья? Крылатые змеи – это, скорей всего, ложь. И говорят о них лишь для того, чтоб убедить доверчивых: Вечно Живущий столь велик и храбр, что даже крылатые змеи не смеют перечить ему.

Как много в мире лжи! И долгими душными ночами Кия лежал с открытыми глазами, смотрел на далекое небо и молчал. А утром его плечи обжигала плеть, и он вставал на работу. Ноги его ступали по известняковым плитам, каждый скол, каждая выбоина в которых были ему прекрасно знакомы. Много лет – восемь ли, девять – Кия не спускался на землю, и наверное поэтому самым сладким его сном был тот, когда он видел себя идущим по пустыне. Горячий песок хрустел и разъезжался под ногами, солнце стояло высоко и горизонт был близок. Во сне его никто не подгонял, и он мог подолгу лежать, прислушиваться к шепоту песка, к журчанию воды, которая когда-то ушла глубоко под землю и теперь слышна лишь тем, кто любит пустыню и не ропщет на жажду.

Когда Кия был маленьким, его научили добывать воду из собственной тени. Это делалось просто: нужно было встать лицом к солнцу и стоять неподвижно до тех пор, пока не услышишь, что за спиной у тебя плещется вода. Это означало, что пустыня приняла твою тень за тень дерева, и подземная вода спешит к тебе. Но оборачиваться еще рано, нужно дождаться, пока вода успокоится и перестанет плескаться. И лишь тогда ты осторожно и бесшумно обернешься и увидишь воду – немного, ровно столько, сколько нужно для поддержания жизни.

А на пирамиде воду заменяет горькая роса, которая перед рассветом выступает на южной грани усыпальницы. Рабы Вечно Живущего недоедают и недосыпают, многие из них изнуряют себя непосильным трудом и умирают задолго до старости. Никто их не сгонял сюда, они пришли добровольно, так же, как и добровольно они признали себя рабами. Все они думают, будто Вечно Живущий осчастливит тех, кто будет верен ему до конца. Кто умер – что ж, тому не повезло, а кто остался жив, тот вслед за Вечно Живущим тоже станет бессмертным. Работать же вполсилы для того, чтоб выжить, нельзя – Вечно Живущий вездесущ, и ему ни к чему лукавые рабы. Надсмотрщики зорко следят за тем, чтобы никто не пошатнулся духом и, забывая о Вечно Живущем, не начал думать о себе.

– Да, – говорят надсмотрщики, – многие умрут. Но дважды многие придут к бессмертию.

И это тоже ложь. Другие в нее верили, а он, Кия, молчал. Лежал и ждал, когда его ударят плетью, а затем вставал, шел к южной грани усыпальницы, пил горькую росу, получал свою мерку бобовой похлебки, садился и ел, не слушая того, о чем говорили вокруг.

А говорили каждый день одно и то же: о величии Вечно Живущего и о том, что каждый из них будет делать, когда получит бессмертие. Потом обычно начинали спорить, кто из них достоин, а кто недостоин подняться на небо. До драки дело доходило редко, ибо надсмотрщики всегда были начеку, да и сами рабы предпочитали тратить силы на строительство лестницы в небо, а не на потасовки.

Лестница? При этом слове Кия неизменно – едва заметно – улыбался, а иногда еще и поглядывал вниз, на землю. Пирамида с каждым годом росла, поднималась всё выше и выше; теперь уже сто семьдесят шесть полномерных локтей отделяли Кия от пустыни. Ну а до неба… О! До неба было еще очень далеко, в то время как верхняя площадка пирамиды с каждым своим новым уровнем становилась всё уже, теснее; пройдет еще совсем немного лет и она и вовсе сойдет на нет, строить пирамиду выше будет просто невозможно, и что же тогда?!.

Скрипели блоки, дрожали веревки, еще одну глыбу втаскивали на пирамиду. Специально приставленный раб поливал камни песчаным жиром, трещали под глыбой валки, покрикивали надсмотрщики, сопели рабы. Не раз уже случалось такое, что веревки не выдерживали, и тогда глыба катилась вниз, подминая под себя рабов. Если это случалось на северной грани, то раздавленные падали в тень.

Тень, отбрасываемая пирамидой, была непостоянной. В зависимости от времени года она то увеличивалась, то уменьшалась, и однажды, всего на один день в году, исчезала вовсе. Именно по этой тени Кия и отсчитывал годы, проведенные им на строительстве усыпальницы Вечно Живущего. Жаль, что он заметил это не сразу. А еще было очень жаль, что только на одно и была способна пирамида – на отсчет времени. Вот встать бы сейчас же и крикнуть:

– Вечно Живущий умрет; никто не возьмет вас на небо!

И никто ведь ему не поверит. Но за мятежные слова его свяжут веревками и столкнут с пирамиды. Он разобьет голову о камни и упадет на песок уже мертвым. Ну а если поверят? Если они вдруг поймут, что их многолетний труд напрасен и бессмысленен? Кто будет во всем виноват? Вечно Живущий от них далеко, а он, Кия, рядом и беззащитен. Значит, его опять же свяжут и столкнут.

Но этого, конечно, не случится. Кия никогда и никому не раскроет своих мыслей, Кия осторожен. Он будет и впредь днем работать, а ночью размышлять…

Вот, скажем, о том, что скоро умрет Вечно Живущий, потом умрет его наследник, а после наследник наследника, который, возможно, не успеет никому передать свою власть, начнется смута, страна придет в упадок, ветер с пустыни усилится, песок пожрет оазисы, река обмелет, поля оскудеют, и люди уйдут в другие, более благодатные земли. Потом, когда-нибудь нескоро, через века, случайный путешественник забредет в эту тогда уже всеми забытую пустыню, увидит пирамиду и поразится ее гигантским размерам. Он, конечно же, посчитает, что сие великое строение возведено со столь же великой целью. Но с какой? И, размышляя над этим, он еще долго будет оставаться в полном неведении, пока, наблюдая за тенью от пирамиды, не посчитает, что перед ним огромные солнечные часы, сработанные неким великаном. Желая подтвердить эту догадку, случайный путешественник начнет искать знаки… И обнаружит надпись, гласящую, что пирамида – это усыпальница Вечно Живущего властителя, плод многолетнего и добровольного труда его подданных, то есть рабов. Случайный путешественник прочтет и ужаснется – ведь он тогда живо представит, сколько труда и сколько жизней положено ради одной пышной смерти!

В этом месте Кия всякий раз прерывал свою мысль и вздыхал, понимая, что в возведении пирамиды есть и его доля труда и рабской покорности.

Признаваться в подобном конечно же трудно, и поэтому Кия как только мог старался отвлечь себя от будущего и заставить думать о прошлом и только о прошлом.

Так, чаще всего ему вспоминались песчаные бури, когда по несколько дней кряду дул ураганный ветер и ничего кроме песка не было видно. Порою ветер бывал настолько силен, что разметал жилища, переворачивал колесницы, ну а людей – тех он подбрасывал в воздух… нет, тогда воздуха не было, был один лишь песок… людей он подхватывал вверх и уносил неизвестно куда. Однако против тех, кто ее не боится, песчаная буря бессильна. Да, будет уничтожен дом, хозяйство, скарб – всё, что наживалось годами. Придется начинать сначала, во второй, в шестой, в десятый раз. Но человек остался жив! Он не испугался и не дрогнул в бурю. Ведь как только она началась – внезапно, словно бы из ничего – он и не думал прятаться или спасаться бегством, а сел, скрестивши ноги, успокоился; мысль его укрепилась, а тело расслабилось так, что стало податливым и как бы невесомым, прозрачным и неуязвимым. Буря не смогла его поколебать – она промчалась сквозь него и затихла. А если испугаться хоть на миг, то тело сразу станет жестким, и ветер овладеет им и унесет. Значит, лишь тот, кто не боится, может уцелеть. И он же никогда не видит миражей.

О миражах Кия знал только понаслышке. Говорили, что когда какой-нибудь пришелец из чужой страны подолгу оставался с пустыней один на один, то он начинал видеть то, что могло бы спасти его от гибели – воду, оазис, караван…

Навалившись плечом на тяжелую глыбу, Кия нередко думал и о том, что пирамида – тот же мираж испуганных людей. Им, смертным, хотелось верить в бессмертие, в благополучный исход из одной, земной жизни в другую, небесную. Так что зачем пришли сюда другие, ему было понятно – трусливые любят верить во всякие сладкие россказни. А что же привело сюда его?

Восемь – или девять – лет тому назад все вокруг вдруг стали говорить, что Вечно Живущий уходит на небо, а вместе с собой он намерен взять и своих любимых рабов. Многие тогда посчитали, что именно они и окажутся самыми любимыми, и отправились к предполагаемому месту исхода. Пошел и Кия. Нельзя сказать, чтобы он тогда верил или же не верил в небесную жизнь. Он просто хотел узнать, возможна она или нет.

Когда же в предполагаемом месте исхода собралось великое множество рабов, придворные слуги Вечно Живущего объявили, что для восхождения на небо необходима лестница. Вечно Живущему она, конечно, ни к чему, но лестница нужна его верным рабам; по ней он возведет их над землей, а там и дальше, по воздуху, в котором есть опора одним только бессмертным. Лестница – или иначе «пирамида» – должна иметь четыре грани, ибо со всех четырех сторон света к ней будут стекаться верные рабы и, взявшись за руки, возноситься на небо. Не стоит также забывать и о том, что пирамида должна поместить на себя как можно большее число рабов, и поэтому нужно закладывать ее как можно более широкой в основании.

Вот так! Кия был удручен. Ведь он пришел лишь для того, чтоб удовлетворить свое любопытство. Он думал, что в тот же день у него на глазах Вечно Живущий отправится на небо и увлечет за собой своих наивернейших рабов. Кия любил пустыню, землю и жизнь на земле, он не стремился в небо. Уйти поскорее из места исхода – вот каково было его единственное желание… но покинуть строительство он не посмел. Мало того, что подобным поступком он выказал бы нежелание помочь лучшим из своих соплеменников; своим уходом он бы обнаружил нежелание прислушаться к речениям Вечно Живущего, к тому, который вечно печется о благополучии своих подданных, а одним из них считается и он, Кия, который всегда и во всем сомневается.

Итак, Кия остался. Вместе с другими он стал работать на расчистке места, которое было определено для пирамиды. Нужно было убрать песок о оголить скалу, земную твердь, на которой лестница, ведущая к небу, может стоять вечно и незыблемо. Днем рабы разгребали песок, а ночью, пока они спали, песок возвращался. Так продолжалось до тех пор, пока великий зодчий не приказал работать днем и ночью. Такая изнурительная работа уносила многие преданные жизни, однако приносила немалую пользу, и верные рабы, преисполненные надежды на скорое бессмертие, терпели. К тому же именно тогда и появились на строительстве надсмотрщики, зоркие глаза Вечно Живущего.

Лишь только скала была окончательно очищена от песка, как по дороге, проложенной от реки, другие верные рабы доставили к месту строительства первые известняковые плиты, бесценный дар крылатых змей, и началось возведение пирамиды. Тогда ее еще не называли усыпальницей.

Впервые это неуместное для Вечно Живущего слово было произнесено примерно годом позже. Дело в том, что строительство шло довольно медленно, и среди верных рабов все чаще стали встречаться такие, которые не щадили себя и ежечасно искали смерти от истощения сил. Когда их били плетью, они говорили примерно одно и то же:

– Пусть другие уходят на небо, а я недостоин, хочу умереть на земле. И немедля.

Их уводили, они умирали – немедля.

А на их место тотчас заступали пришлые рабы. В те времена еще не было отбоя от желающих взойти на небо. Рабы спешили, они понимали – чем скорее будет возведена пирамида, тем скорее сбудется их заветная мечта – бессмертие. Однако же великий зодчий однажды возвестил:

– Если лестница окажется плоха, то Вечно Живущий не сможет поднять за собою своих наиверных рабов.

Эти грозные слова подхлестнули нерадивых, уставших и разуверившихся. Поднятые наверх глыбы стали подгонять одну к другой с таким тщанием, что в щели между ними не проходило даже лезвие остро отточенного ножа.

Но тщетно! В очередной раз осмотрев пирамиду, великий зодчий изрек:

– Не печальтесь! Если Вечно Живущий не сможет вознести своих верных рабов, он останется с ними. Лестница в небо станет ему усыпальницей; упокоившись в пирамиде, он станет ждать того часа, когда боги простят ему нерадивость его подданных и позволят взять с собой лучших из лучших из них.

Вот почему на пятом году строительства было решено устроить в пирамиде временную – это всегда в речах подчеркивалось – временную усыпальницу для Вечно Живущего. Стены ее облицевали плитами голубого мрамора, цвет которых напоминал о небе. Посреди усыпальницы был устроен саркофаг без крышки – с тем, чтобы Вечно Живущий мог в нужный час сам, без посторонней помощи, встать и повести всех достойных на небо.

И вот тогда-то, при виде саркофага, Кия впервые безо всякого сомнения подумал, что Вечно Живущий смертен как и все остальные. Однако это не очень его поразило. Куда более Кия был поражен тем, что саркофаг оказался маленьким, сработанным на человека обычного роста. Да что ж тогда получается! Сколько раз он видел барельефы, на коих Вечно Живущий изображался огромным исполином, вокруг которого теснились маленькие придворные. Вечно Живущий, как всех учили этому с раннего детства, один способен рассеять вражеское войско, повернуть вспять реку, наслать на пустыню песчаную бурю…

Так что, и это ложь? А что же тогда истинно?

Истинно то, что никто не вознесется. Когда строительство закончится, им скажут, что пирамида плоха и потому Вечно Живущий должен затвориться в усыпальнице и ждать…

Но это же безумие! И, значит, каждый возводимый ими камень только умножает бессмыслицу их многолетнего изнурительнейшего труда. Далекие разумные потомки потом даже не смогут представить себе, что пирамида – это лестница всеобщего обмана. Они будут уверены, что в пирамиде собрана вся мудрость их великих предков…

И все-таки куда страшней другое: он, Кия, раб, он никогда не посмеет вслух сказать о том, что думает.

Светает. Сейчас, как всегда…

Сыромятная плеть обожгла ему плечи. Раз, второй, третий. Нужно вставать, а иначе надсмотрщик…

Ну и что? Разве есть на свете что-либо страшней песчаной бури? Нет, конечно. И, значит, главное и здесь не испугаться и не дрогнуть. Если ты будешь спокоен, то мысли твои укрепятся, а тело расслабится так, что станет как бы невесомым, прозрачным и неуязвимым. Кия закрыл глаза и успокоился. Сыромятная плеть беспрепятственно, как через ничто, проходила сквозь тело раба и щелчок за щелчком хлестала пирамиду.

Долина беспорочной службы

Король был молод, красив и отважен. Он любил охоту, живопись, карты, осенний паштет, фортификацию и госпожу Праленту. Король имел привычку вставать за полчаса до рассвета и проверять караулы. Нет, он не боялся заговорщиков, просто ему к тому времени уже не спалось и не терпелось поскорей вскочить в седло, надвинуть шляпу на самые глаза, прищуриться…

Ведь более всего на свете король любил флейту, барабан и скрип солдатских сапог.

Да вот вся беда была в том, что солдат у него было мало. А что поделать? В лоскутном одеяле цивилизованных держав королю досталась лишь небольшая заплатка с весьма ограниченным числом подданных и скудной казной. Король шутил:

– Моя держава столь обширна, что ее не только шляпой, но и плащом не накроешь!

Как видите, король был остроумен. К тому же он отменно танцевал, писал стихи, играл на скрипке и поощрял науки. Король был достоин большего, ему об этом говорили, да он и сам это прекрасно понимал, а потому и не желал ютиться на задворках великих держав. Но как же изменить судьбу? Будь чем платить, король собрал бы несметное наемное войско, а так…

Свои двенадцать – сплошь гвардейских – полков он окружил неусыпным вниманием. Король собственноручно начертал для них наистрожайший воинский устав, во главу которого были положены повиновение, повиновение и еще раз повиновение, основанные на устрашении. Офицер мог потерять шпагу и не быть наказанным, но офицер без трости незамедлительно отдавался под суд. Ибо чем как не тростью может он влиять на спины вверенных ему солдат?! А из спин, как известно, растут ноги, которые ведут к победе.

Итак, вопрос спины решался просто – тростью. Руки были заняты ружьем с примкнутым багинетом. Ноги… Ноги были стянуты лосинами, кои, как считалось, придавали солдату невиданную резвость, что и позволило ввести особый шаг в сто шестьдесят шагов в минуту. Оставалась голова – бритый лоб, букли на висках и коса на затылке. С бритым лбом далеко не убежишь, признают и вернут обратно в строй. Коса, накрепко привязанная к ранцу, не позволяла вертеть головой и приучала смотреть лишь вперед, на неприятеля. А букли на висках мешали глазеть по сторонам. Для полного же единообразия солдатские головы посыпались пудрой, которая придавала им вид пепельно-серый, весьма схожий с цветом взятых городов.

Так что всё, казалось, было предусмотрено. Оставалась сущая безделица – сесть на коня, взмахнуть платком… Но умный король понимал, что не все так просто, что под одинаково бритыми лбами зреют самые разные мысли, в большинстве своем не предусмотренные воинским уставом. Но как это пресечь, как запретить, искоренить? – с этой заботой король просыпался, проверял караулы, охотился, изучал фортификацию и любил госпожу Праленту, однако же решение никак не приходило.

Но вот однажды, лежа в уютном будуаре госпожи Праленту – было довольно-таки рано, госпожа еще спала, – король просматривал утреннюю почту. Там были отчеты с ружейных мануфактур, донесения заграничных агентов, любовные письма – король был неженат, – а также слухи, разбитые по разрядам, и книги. Итак, король бегло просматривал почту и ни на чем особенно не задерживался, пока не взял в руки маленькую книгу с железным обрезом. Раскрыв ее наугад, посередине, король наискось пробежал глазами по странице – косая атака была его любимым тактическим приемом… и, увлеченный, забыл обо всем на свете.

В тот день король не ездил на охоту, не изучал фортификацию и даже не любил свою прекрасную подругу. Король читал, делал отметки на полях, вновь читал. Потом он долго думал… и велел позвать к себе лейб-экзекутора.

Когда же тот пришел, король сказал:

– Вот, по вашей части, – и подал ему книгу с железным обрезом.

Лейб-экзекутор полистал. В книге говорилось о талантах и способностях. Лейб-экзекутор молча удивился, ибо зачем ему, имевшему дело с пороками и глупостью, вдруг… Но король продолжал:

– Вы, я вижу, всё учите по спинам, а надо бы по головам!

Однако и на этот раз лейб-экзекутор ничего не понял, и королю пришлось пуститься в объяснения. Дело в том, сказал он, что автор данной книги утверждает, будто характер и наклонности человека можно определять по форме головы. Так выпуклый затылок, к примеру, предполагает привязанность к дому, а бугор на макушке – осторожность и расчетливость.

Лейб-экзекутор, имевший голову круглую как ядро, задумался, а король тем временем раскрыл книгу на нужной странице и, указывая на рисунок бритой головы, сказал:

– Вот полюбуйтесь, холм противоречия. А что, если на его месте раскинется долина беспорочной службы?

Лейб-экзекутор с готовностью вытащил из ножен самшитовую трость, браво воскликнул:

– Государь!..

– Первую роту дворцовой стражи! – приказал король. – Идите!

Лейб-экзекутор знал свое дело, самшитовая трость не знала промаха, а бритые лбы, размякшие от бесконечной муштры по плацу, оказались на редкость податливы. Так что уже через неделю король мог быть доволен: проводя смотр вышеназванной роте, он наблюдал отменную выправку, отменный строй, отменный шаг и даже более чем отменно выполненные ружейные приемы.

– Машина! – то и дело восклицал король. – Часы! Поэзия!

Затем он подошел к строю, потрогал темя правофлангового солдата… и с удовлетворением нащупал в нужном месте небольшую ямку – долину беспорочной службы. Король счастливо улыбался, а солдат смотрел на него пустыми, верными, свинцовыми глазами, похожими на пули.

О, пули! Это замечательно! А посему немедленно последовал приказ по всем двенадцати полкам. И засвистели трости. Офицеры старались на славу. Король лежал в объятиях прекрасной госпожи и думал…

Да, у соседних королей бесчисленные армии и сотни орудий, а у него лишь двенадцать полков. Но каких! Его солдаты не боятся ничего кроме окрика собственных офицеров и не думают ни о чем кроме воинского устава. Это не солдаты, а скорее заводные куклы, умеющие убивать. Так скажите на милость: что еще нужно для победы? Ничего! И потому как только сойдет снег и просохнут дороги, от отправится в поход и раскромсает всё это лоскутное цивилизованное одеяло. Он перекроит его на собственный манер, да так, что только одному ему будет тепло, а всем другим холодно!

Шло время. Король обходил караулы, восторгался живописью, выигрывал в карты, любил госпожу Праленту и немножко скучал в ожидании весны. А офицерские трости свистели, ломались, заменялись новыми и вновь свистели так, что с каждым днем солдаты короля приобретали всё лучшую выправку, всё лучший шаг и всё большую жажду сражений. И жажда эта доходила до того, что даже в показательных сражениях они норовили стрелять боевыми зарядами. По своим. Им нужен был выход, и король предоставил его.

Как только сошел последний снег и просохли первые дороги, так сразу все двенадцать полков отправились в поход. В первом же сражении им противостоял неприятель, превосходивший их втрое в численности и вдвое в артиллерии. Но король не дрогнул; он зачитал генералам диспозицию, и, верные приказу, полки неумолимо двинулись вперед. Косая атака удалась на славу – левый фланг неприятеля был смят и опрокинут, а затем и правый, как было сказано в реляции, «изволил показать хребет». Победа была полная: четырнадцать штандартов и сорок семь орудий, не считая пленных, которых все равно не брали. Одно печалило: если ущербные солдаты сплошь и рядом выказывали себя героями, то среди офицеров нашлись и такие, которые, как оказалось, владели шпагой значительно хуже, нежели тростью. Король был неумолим: провинившиеся были немедленно расстреляны, а на их места назначены особо отличившиеся солдаты.

Быть может, кому-то эта мера покажется излишне строгой. Вполне возможно. Но зато каков был урок! Уже в следующей баталии офицеры сражались как львы. Более того; наблюдая, сколь благосклонен король к своим не рассуждающим солдатам, офицеры не только в бою, но и на марше стали подражать своим подчиненным, что означало всегда и во всем следовать букве устава. А в уставе было сказано: «Всё, что видит солдатское око, должно быть немедленно отнято и положено на зуб или в ранец; то, что не умещается в ранец, складывается на офицерские повозки; не уместившееся на повозки поступает во владение короля». И армия неукоснительно соблюдала устав: солдаты брали то, что можно унести, офицеры – то, что можно увезти, а все остальное, как то города, селения, поля, реки и леса, поступало во владение короля. О покоренных жителях в уставе ничего конкретного сказано не было, и потому всякий поступал с ними по собственному разумению – лишал добра, живота или того и другого одновременно. Так что чего и говорить, устав был удобен. Настолько удобен, что даже за пиршественным столом король не слышал ничего корме восхваления устава. Слушать подобное было, конечно же, несколько скучно, зато совсем не скучно было гарцевать в виду победоносной армии. Скипетр в левой, шпага в правой руке, и огромные перья на шляпе!

Кстати, о шляпе. Она была поднесена ему в день коронации. Король собственноручно прострелил ее заговоренной пулей в четырех местах, считая это доброю приметой, ну а фамильную корону ювелиры переплавили на ожерелья для любимой Праленту – ведь госпожа была поистине нежнейшей, восхитительной…

Правда, не далее как нынешней ночью она назвала его… Нет, не по имени. Она сказала:

– Ваше величество!

Вот так. И король, который не только обходил караулы, но и умел заглядывать в чужие души, понял: сердце госпожи Праленту уже не принадлежит ему, как прежде, безраздельно. Да-да, вот именно! Сегодня госпожа не в восторге от королевского имени, королевское имя уже перестало быть для нее сладчайшей, желаннейшей музыкой, она ищет другое. Но чье? Кто мог набраться такой неслыханной дерзости, кто мог осмелиться встать на его, королевском пути? Фельдмаршал, генералы, офицеры? О, нет конечно же – для них субординация превыше всего. Солдаты? Король улыбнулся… но тут же нахмурился. Вот кто – посланник! Конечно же, он! Но как мог этот сухонький паркетный щелкун проникнуть в сердце госпожи? Весь в хлипких лентах, напомажен, тощ, труслив… а рядом он, король – победитель, герой. Всё это, конечно, смешно, да вот только женское сердце – не сердце солдата, для женщин устав пока что не писан…

Подумав так, король раздраженно вздохнул и посмотрел на госпожу Праленту. Та утопала в кружевах и, кажется, крепко спала. В походной палатке короля было тихо. Тихо было и в лагере. Ну что ж, пусть поспит. А как проснется, так причины для раздора уже не будет существовать. Король потянулся к звонку – одно его слово, и дрянного посланника сведут в овраг, «пли!» – и готово. Однако…

Да! Двенадцать полков очень даже не вечны. Ведь каждое новое сражение уносит роты, а то и батальоны пусть и бесстрашных, но не бессмертных героев. А этот… тьфу!.. а этот посланник утверждает, будто его государь, верный союзническому долгу, готов поставить королю резервы. Офицеры возьмутся за трости… Гм! За обучение…

Ну и ладно, не надо в овраг. А вот что, если…

И рука короля осторожно коснулось лица госпожи Праленту. Скользнула по нежной щеке, по безмятежному лбу. И замерла.

А ведь и она, госпожа, может быть послушной. Верной. Раболепной. Да что госпожа! Вот на столе пакет, а в нем письмо: крестьяне недовольны, мануфактуры ропщут, и даже при дворе уже нашлись такие, которые, видите ли, «устали от войны». Канальи! Им мало славы, добытой лучшими сынами родины, им подавай покой, безделье. Ну, он им покажет!

Забыв про госпожу, король торопливо сел к столу, схватил перо и стал писать. В столицу. Лейб-экзекутору.

Держава была малая, а недовольных много; письмо затягивалось. Уже трижды пела флейта – к побудке, к завтраку, к битью по темени, – а король всё продолжал писать. Его привычное ухо не обращало внимания на многоголосый говор и треск тростей. Ведь главное – немедля отправить письмо, а о двенадцати полках король не беспокоился; приказ по армии написан и оглашен. В шесть тридцать выступать, дозоры, сигналы и порядок следования колонны – всё оговорено. Да ничего непредвиденного и случиться не может: противник, разбитый накануне, отступает, окрестности пусты – при приближении короля и его славной армии жители всегда разбегаются, так повелось еще с первых побед. Так что всё в порядке. И всё же, на всякий случай, король еще с вечера приказал занять господствующие над лагерем позиции и выставить там батареи прикрытия. Батареи поставлены так, что держат под перекрестным прицелом ведущую к лагерю дорогу; он сам наблюдал и командовал…

Канальи! Везде ему приходится бывать самому, никому ничего не поручишь. Солдаты, похоже, устали, да и офицеры выглядят не лучше, так что королю теперь не до госпожи Праленту. Одни только флейта, барабан да скрип солдатских сапог. Но зато…

Раздался выстрел. Одиночный. Госпожа Праленту проснулась и вопросительно посмотрела на короля.

– Тринадцатифунтовое, – сказал король… и замер.

Ядро просвистело над самой палаткой и упало в обоз. Заржала лошадь.

– Да что это они!.. – воскликнул король.

Дружный залп из нескольких орудий был ему ответом.

Король схватил шпагу и выбежал из палатки.

Ядра ложились веером, ломая ровные ряды лучших на свете солдат, а те продолжали невозмутимо строиться в походную колонну. И офицеры командовали так, словно они не под вражеским обстрелом, а на учебном плацу. Да что они, с ума сошли?!

Король круто повернулся на каблуках и властно щелкнул пальцами. Подобострастный старик фельдмаршал с поклоном подал ему зрительную трубку. Король схватил ее, повел по высотам…

Так и есть! Орудийная прислуга лежала порубленная, а у его, у королевских тринадцатифунтовых пушек деловито сновали бородачи в длиннополых овчинных шинелях. Позор! Разбить, разгромить, рассеять и перекроить славнейшие державы, а где споткнуться? В окраинной дикой стране, в которой, как говорят, мужчины на зиму ложатся в спячку, а женщины выкармливают младенцев снегом пополам с опилками…

А ядра продолжали падать. Солдат косило целыми рядами, но те, которые уцелели, не разбегались из строя, а терпеливо ждали сигнала к выступлению в поход. Однако шесть тридцать еще не наступило, и флейта молчала.

… Ну ладно солдаты, солдаты – болваны, он сам так захотел. Но офицеры! Откуда в них такая тупость?! Они ведь тоже не бегут.

– Фельдмаршал! – едва ли не крикнул король.

Фельдмаршал снова выступил вперед.

– Что я вижу? Позор!!! – и король с гневом указал на гибнущую армию. Король уже не сдерживал себя.

Смущенный фельдмаршал суетливо вытащил из-за обшлага хронометр, откинул крышку, посмотрел на циферблат и успокоился.

– Шесть двадцать семь, – сказал фельдмаршал. – Еще не время…

– Молчать!

Фельдмаршал замолчал. Снял треуголку. Склонился в покорном поклоне. Старик, похоже, выжил из ума. А если…

И рука короля вначале робко подалась вперед, а потом осторожно, очень, крайне осторожно дотронулась до фельдмаршальского темени… И ощутила ямку, подобную тем, которые в солдатских головах оставляли офицерские трости. Но у фельдмаршала!.. Хотя…

… Третьего дня, когда правый фланг армии форсировал реку вброд вместо того, чтобы двинуться к мосту, король не досчитался трехсот человек и двенадцати орудий. Фельдмаршал оправдывался тем, что мост не был обозначен на карте. Но мост был виден! И старик отведал королевской трости. Случалось такое и раньше. За дело, конечно. И у короля для подобных случаев имелась специальная маленькая трость, именуемая скипетром. А у фельдмаршала был жезл. Так… Гм! Король оглянулся на притихший генералитет – те тоже были при тростях и ядрам не кланялись. Они их попросту не замечали: в шесть тридцать выступать в поход, противник опрокинут и бежит…

И ведь у каждого – король мог поклясться! – у каждого на темени есть небольшая вмятина, именуемая долиной беспорочной службы.

Король смотрел на гибнущую армию и думал, что она действительно была отлажена как часы… в которых он, перестаравшись, сорвал заводную пружину. И не случись это сегодня, так случилось бы завтра.

– Ваше величество! – окликнул фельдмаршал. – Шесть тридцать! А сигнал?

Сигнала действительно не было. Флейтист лежал неподалеку, в двадцати шагах. Брошенную им флейту никто не поднимал – не было такой команды.

Все ждали. Король молчал.

– Ваше величество!

Король молчал. Потом он также молча снял свою якобы счастливую, в четырех местах простреленную шляпу и бросил ее под ноги.

– Ва…

Но король молча развернулся на высоких каблуках и зашагал к флейтисту, поднял флейту…

И с удивлением подумал: как мало нужно мужества, чтобы стать безумным! Гораздо более отваги нужно для того, чтобы признать…

Король отбросил флейту, повернулся лицом к батареям и стал размахивать белым платком – вчерашним, последним подарком госпожи Праленту.

Хокка

Ночь, как всегда, была душная. Имширцао, поднявшись на крышу, сидел на циновке и думал, глядя в сторону Реки. Над Рекой поднимался туман. Ее западный берег, скалистый и дикий, и днем-то бывал виден только иногда, перед песчаной бурей. Тогда туман срывало ветром, Река начинала бурлить, а с горизонта наползали тучи. Люди, бросая работу, бежали с полей, поселок замирал, и даже Имширцао, и тот приказывал закрыть все двери. Видеть западный берег Реки – не к добру; не зря там каждый вечер умирает солнце.

А здесь, на этом, на восточном берегу – поля. Два раза в год, после разлива, на них выходят люди и взрыхляют землю, сеют, а потом каждый день от зари до зари таскают туда воду, поливают, вырывают сорняки и вновь взрыхляют. Порою им случается собрать богатый урожай. Они, конечно, трудятся не покладая рук, но главное – это Река. Ибо чем сильнее бывает разлив, тем больше ила остается на полях, тем жирнее земля и тем больше повозок с зерном будет потом отправлено в столицу. Вот почему перед каждым разливом Имширцао ежедневно замеряет уровень Реки, следит за звездами, за направлением и силой ветра. Он должен точно предсказать, когда наступит наводнение, как долго оно будет длиться, когда начать пахать, что после сеять, сколько будет собрано – и в срок оповестить обо всем этом Верховного, а после сбора урожая направить ему ровно столько, сколько сам же и предсказывал. Но если вдруг окажутся излишки, то Имширцао – укрыватель, а если его людям после уплаты подати не станет хватать на прокорм, то, значит, он подбивает их к бунту. Конечно, и за то и за другое его не умертвят – да это просто невозможно, – но зато отправят на каменоломни или же на строительство дорог, где люди, подчиненные ему, будут строптивы и коварны. Это плохо.

А здесь все хорошо. И здесь он служит с незапамятных времен. Ему здесь все знакомо и привычно. И люди чтят его. И поклоняются ему как богу. Имширцао улыбнулся, поднял стоящую перед ним чашу и медленно выпил – до дна. Вино было черным как ночь и сладким как жизнь. Одним оно давало силу и бессмертие, а для других оно было страшнее яда. Другие – это те, которые рождены лишь для того, чтобы работать в поле. Они низкорослы и бритоголовы, а кожа у них цвета красной глины. Они покорны и трусливы, им не дано пить хокку – изысканный напиток избранных. Чудесное вино прекрасно утоляет жажду и делает голову чистой и ясной. Тому, кто пьет хокку, не хочется есть и, главное, он не стареет – он вечен, бессмертен.

А тот, кто бессмертен, тот бог.

Имширцао встал, посмотрел на уснувший поселок, на темное ночное небо – значит, рассвет еще нескоро, – спустился с крыши в дом, неслышно вошел к себе в кабинет и плотно запер за собою дверь.

В кабинете было пусто, темно и прохладно. Стены от пола до потолка обшиты черным деревом, на маленьком окне тяжелый плотный занавес, и лишь в углу, возле массивного, обитого железом ларя, едва заметно мерцает светильник. Мягко ступая по шкурам, устилавшим пол, Имширцао подошел к ларю, встал перед ним на колени и, склонившись к самой крышке, что-то невнятно прошептал. Ларь тут же открылся. Имширцао на ощупь достал из него свиток тонко выделанной кожи, развернул – записей было немного, от силы на треть. Прищурившись и поднеся пергамент ближе к свету, Имширцао стал читать, едва слышно шевеля губами:

– Второй день месяца лозы года сонной змеи. Вода растет. Четыре му. Ветер северный. Звезды молчат. Люди работают хорошо. Приказов из столицы нет. Маленькая девочка… – и, насупившись, запнулся, не понимая, что же мог обозначать последний иероглиф, а после все же вспомнил: «слезы». Значит, маленькая девочка плакала. Так…

Он взял баночку с тушью, обмакнул в нее кисточку и начал записывать дальше, диктуя самому себе:

– Третий день месяца лозы года сонной змеи. Вода растет. Пять с четвертью му. Ветер северный слабый. Звезды молчат. Приказов из столицы нет. Луна красивая. Туман…

А как изобразить туман? Оставить белое пятно. Итак:

– Туман над Рекой несет смерть. Меня переполняет страх.

Зачем он это написал? Бессмертный не боится смерти, это глупо. Зато как красиво у него сегодня получилось – знак к знаку, ровная строка, рисунок четкий, ясный. Полюбовавшись на удавшуюся запись, Имширцао не спешил сворачивать пергамент; он ждал, когда просохнет тушь.

Уже прошло шестнадцать дней, как из столицы нет ни одного приказа. Странно! Прежде скороходы приносили ему вести едва ли не каждый день. Он принимал их стоя на верхней ступени крыльца. Скороход падал ниц и подавал бессмертному дощечку с бахромой из разноцветных нитей, бессмертный читал…

В дощечке всегда восемь дырочек. Нить в первой из них означает: «Верховный повелел…», нить во второй: «Из города…», нить в третьей: «Из поселка по Реке…», ну и так далее. Нить красного цвета гласит: «Немедленно исполнить…», нить желтого: «Предупреждаем…». И, главное, узлы. Так, узел «спелый колос», завязанный из черной и зеленой нитей, говорит…

Смешно! И очень неудобно в обращении, так как нити часто обрываются или же переплетаются в самых непредвиденных местах. Но даже и такие примитивные послания бессмертный был обязан немедля, прямо на глаза у скорохода, рвать на клочья и в дальнейшем исполнять приказы единственно по памяти.

Память – это туман над Рекой, где каждый день как взмах весла, когда лодка все дальше и дальше уходит от берега. Месяц, два, три – и события в дымке; полгода, год – уже в густом тумане. Ну а то, что случилось три года назад, уже не сможет вспомнить ни один бессмертный. Узлы развязаны, все ниточки оборваны, поблекли, ну а дощечки одинаковы – на всех на них по восемь дырочек, и только. А вместо памяти – привычка. Привычка каждый день пить хокку, выходить к Реке и наблюдать, поднялась ли вода, привычка получать приказы из столицы и неукоснительно их исполнять, привычка надзирать за работами в поле, карать нерадивых и быть уверенным в собственном счастье. А кто он такой и откуда, давно ли он правит здешними людьми и даже где находится столица, Имширцао не знает.

А у трусливых и бритоголовых есть сказания, в которых говорится и об их прошлом поколении, и даже о событиях глубокой древности. Людям вместо вечной жизни дарована память. Однако эту память они тщательно скрывают; их не пугают пытки, не соблазняют щедрые посулы. Они боготворят бессмертных – и молчат.

Когда-то это приводило его в бешенство, но теперь Имширцао спокоен; теперь и у него есть память – ведь он научился оставлять следы всего увиденного им за день. Он отмечает вещие приметы, предсказания, знамения, он может сравнивать и делать выводы, не ошибаться в вычислении разливов, помнить всех должников, упреждать мятежи…

Но о своем открытии от никому не скажет, оно так спокойнее. Ведь его хитроумные знаки опасны уже тем, что они много лучше ненадежных разноцветных узелков, которые гонцы приносят ему из столицы. А посему он и впредь будет терпеливо ждать, пока заснет прислуга, и лишь потом брать кисточку… и чашу хокки. Чудесное вино дарует стройность мыслям. А это очень важно и полезно. Подумав так, Имширцао улыбнулся, привстал, потянулся к кувшину…

И увидел в проеме раскрытой двери незнакомца. Тот был в двурогом шлеме, весь закован в панцирь, а в правой руке держал короткий меч.

– Имширцао, – негромко сказал незнакомец, – Верховный прислал за тобой.

Имширцао вскочил, уронил на пол свиток, воскликнул:

– За что?!

– А это, – незнакомец брезгливо поморщился и указал мечом на свиток, – ты возьмешь с собой.

– Нет!

Но незнакомец, обернувшись, властно выкрикнул:

– Взять!

И тотчас в кабинет вбежали двое воинов и заломили Имширцао руки за спину. Тот попытался было вырваться, но тщетно. Незнакомец с улыбкой сказал:

– Имширцао, опомнись, нас могут увидеть.

Бессмертный сразу сник. Еще одна привычка: люди даже не должны себе представить, что боги могут враждовать между собой. Все боги – единоутробные дружные братья. Перечить и сопротивляться им бессмысленно, ибо воля их всесильна и непоколебима. Их старший брат, Верховный, властвует в столице, а младшие рассеяны по всей стране. Одни из них указывают людям, что сеять, когда убирать урожай, вторые надзирают за порядком на дорогах, взимают подати, охотятся за беглыми, вершат суды, карают непокорных, а третьи стерегут границы, четвертые наводят страх на близживущие народы, пятые, шестые… Все они – боги, лишенные людских пороков как то страх, голод, нищета, болезни, зависть, смерть. И если это так…

Имширцао, неспешно шагая впереди сопровождавших его воинов, спустился во внутренний двор, сел в поджидавший его паланкин и приказал открыть ворота. Перепуганный сонный привратник, косясь на обнаженные мечи, не сразу совладал с засовом, а потом еще долго смотрел вслед удалявшейся процессии.

Задернув полог паланкина, Имширцао откинулся на мягкие подушки и закрыл глаза. Куда они его несут? Караваны с зерном поднимались на холм и скрывались в пустыне. Там, за пустыней, столица, Верховный. Верховный, сказал незнакомец, призвал Имширцао… А паланкин почему-то несут от поселка к Реке. Быть может, боги отправляются в столицу по воде? Вода поднялась на пять с четвертью му. Люди работают хорошо. Все подати уплачены, никто не голодает. Быть может…

Нет, не то. Воины резко свернули с тропы и пошли вдоль берега вниз по течению. И это хорошо, что над Рекой висит туман – видеть западный берег опасно. Можно лишь, слегка отдернув полог, посмотреть на прибрежные заросли тростника и послушать, как плещется рыба. Рыбу ловят сетями и вялят на солнце. Бунтовщиков бросают в воду. А что они сделают с ним?

Воины остановились. Имширцао вышел из паланкина и осмотрелся. Вдоль берега, сколько хватало глаз, расстилалась пустыня. Как далеко они ушли!..

– Имширцао, – окликнул незнакомец. – Я жду.

Он стоял на прибрежном камне и веслом придерживал легкую тростниковую лодку, которая слегка покачивалась на волнах. Имширцао спустился к воде, взошел на лодку и сел на корме. Незнакомец прыгнул за ним следом, оттолкнулся от берега и стал размеренно грести.

Туман над Рекой становился все гуще и гуще, и вскоре Имширцао уже не различал ни паланкина, ни воинов, ни берега, ни даже неба. У самого борта журчала вода, с негромким потаенным всплеском окуналось в Реку легкое весло и снова поднималось, окуналось, поднималось. Окуналось, поднималось. Казалось, это будет длиться бесконечно.

И вдруг незнакомец запел – однообразно, глухо, с хриплым придыханием растягивая странные, лишенные всякого смысла слова. Он перестал грести, прижал весло в груди и то шептал, то вскрикивал, а то и вовсе замолкал – и снова пел. И эхо разносилось над Рекой. И туман застилал все вокруг. Было душно и страшно. А когда незнакомец, отбросив весло, обернулся к нему, Имширцао с трудом облизал пересохшие губы и тихо, с гадкой дрожью в голосе, спросил:

– О чем ты пел? О смерти?

– Нет, – улыбнулся незнакомец и сел на дно лодки.

У него, как и у всех бессмертных, были длинные белые волосы цвета тумана и серая кожа, подобная водам Реки. Не потому ли, обращаясь к подданным, Имширцао всякий раз возглашал:

– Мы, дети Реки, говорим…

И бронзоволикие люди покорно становились на колени. Река несла им жизнь и пропитание, она спасала их от жажды и два раза в год дарила полям жирный ил, в Реке водилось много рыбы и, наконец, Река в своем чреве взрастила богов. Боги вышли на берег и милостиво согласились повелевать людьми. Власть сыновей Реки будет длиться ровно столько, сколько будет жить сама Река, а это значит – бесконечно. Богов необходимо ублажать, ибо Река может разгневаться, стремительно выйти из берегов и затопить поля, селения, пустыню, горы – всю страну, – и погубить людей. И люди, памятуя это, не противились бессмертным. Богам возводили дворцы и роскошные виллы, вокруг которых разбивались тенистые сады, в коих пели чудесные птицы, журчали ручьи, а в прохладных купальнях дно усыпалось отборным, просеянным через густое сито золотым песком. Диковинные фрукты, жареная дичь, вино, наложницы, неограниченная власть…

Но всё это осталось там, на берегу. А здесь весло отброшено и лодка медленно плывет вниз по Реке. Незнакомец молчит. Где-то плещется рыба. Вокруг непроглядный туман и, кажется, остановилось время.

– Скажи, – прошептал Имширцао, – куда мы плывем?

Но незнакомец и не подумал отвечать. Он по-прежнему сидел не шевелясь и пристально смотрел на Имширцао. А за его спиной…

Туман стал медленно редеть. И показались камни. Скалы. Берег. Высокий и отвесный западный берег, темневший в предрассветных сумерках. Так вот где умирает солнце! И, может быть, даже бессмертные на этом берегу уже никакие не боги, а становятся обычными смертными людьми. Ну что ж, пусть будет так. Имширцао вцепился руками в борта и стал ждать. Течение неумолимо влекло лодку на острые камни. Еще немного, и она…

Закружилась, вошла под нависавшую над Рекой прибрежную скалу и замерла в просторном гроте.

– Вставай! – приказал незнакомец и первым выпрыгнул из лодки.

И Имширцао не посмел ослушаться.

Вытащив лодку на камни, они по колено в воде прошли к дальней стене, поднялись по высоким, грубо выбитым в скале ступеням, потом, согнувшись в три погибели, пробрались по тесному лазу и наконец остановились возле старой истлевшей циновки, висевшей прямо на скале. Вокруг было темно, а через прорехи циновки пробивался слабый свет. Она, должно быть, прикрывала вход в какую-то пещеру.

– Что там? – с опаской спросил Имширцао.

Вместо ответа незнакомец подтолкнул его вперед. Имширцао, откинув циновку, вошел.

В небольшой полутемной пещере прямо на каменном полу сидел еще один бессмертный, всё серое тело которого было расписано желтым узором. Узор гласил о том, что власть Верховного мудра и беспощадна, а исполнитель его воли властен над всеми людьми и богами. Имширцао в дни великих праздников покрывал свое тело иными, менее могущественными знаками… Но главное не это – на коленях у бессмертного лежал тот самый свиток, который, как мечталось Имширцао, поможет ему – и только одному ему! – в предсказаниях разливов, взимании податей, розыске мятежников.

При виде Имширцао бессмертный приветливо кивнул ему и знаком предложил садиться.

Имширцао сел и осмотрелся – пустая, низкая пещера; светильник на стене да циновка, скрывавшая вход, составляли всё ее убранство.

Бессмертный, сидевший напротив, спросил:

– Ты и есть Имширцао, правитель поселка Арну?

– Да, старший брат.

– Хорошо ли работают люди?

– Хорошо, старший брат.

Бессмертный улыбнулся и сказал:

– Зови меня просто: Меджа.

И, словно забыв об Имширцао, Меджа стал внимательно рассматривать свиток. Конечно же, весьма неосторожно было прятать свиток в ларе, у всех на виду. Ведь сколько раз он говорил себе…

– Скажи мне, Имширцао, – снова заговорил Меджа, – кто научил тебя… – и вдруг запнулся, посмотрел на свиток и сказал: – А этот знак, я думаю, обозначает цифру «три».

Имширцао молчал. Ведь еще неизвестно, как здесь поступят с ним, когда поймут, что он возжелал иметь память.

– Ну конечно! – воскликнул Меджа и, указывая пальцем на рисунки, продолжал: – Вот цифра три, вот ветка, вот змея. А вместе это означает: «Сегодня, в третий день месяца лозы года сонной змеи…. я, Имширцао, повелитель поселка Арну…» – и замолчал, с улыбкой посмотрел на Имширцао.

Тот опустил глаза. Скрывать, похоже, бесполезно, но и признаваться… Да, лучше пока погодить.

А Меджа продолжал:

– Насколько я понял, ты таким образом отмечал прошедшие события. Боялся их забыть. Желал неукоснительно исполнять все приказы Верховного. Так?

Голос у него был мягкий и доброжелательный. Но Имширцао молчал. Тогда Меджа сказал:

– Два месяца тому назад я проверял один поселок. Выше по Реке. Поля там были запущены, люди жили впроголодь, а правитель только и знал, что целыми днями пил хокку. Его наказали. А у тебя, мне донесли, порядок. Похвально. Теперь я держу вот этот свиток. Он, несомненно, помогал тебе повелевать людьми, точно предсказывать разливы и в итоге собирать хороший урожай. Всё это хорошо. И даже более того: я думаю, что если все бессмертные вот так же, как и ты, начнут записывать прошедшие события, то страна сразу станет богаче. Это прекрасная выдумка, брат Имширцао! По возвращении в столицу я непременно доложу о тебе. Я покажу этот чудесный свиток самому Верховному и, если ты меня научишь, то и прочту ему всю твою память. Верховный щедро наградит тебя, он ценит ревностную службу, он заботится о младших братьях…

Меджа продолжал говорить, но Имширцао уже не слушал его. Он понял: от него хотят, чтобы он сейчас же открыл свой секрет. Так вот зачем они его пугали! Чтобы он стал сговорчивым. Но ведь как только он научит Меджу читать и записывать память, то сразу же станет ненужным. Меджа возвратится в столицу, падет перед Верховным и скажет:

– Смотри, что я придумал!

Да только зря они надеются. Он, Имширцао, не так уж и прост. Если хотят, чтобы он прочел свой свиток, то пусть возьмут его с собой в столицу. А если собрались хитрить, тогда… И он тихо, но весьма решительно сказал:

– Я ничего не знаю. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я хочу отдохнуть.

– О! – воскликнул Меджа. – Несомненно! – и хлопнул в ладоши.

В пещеру вошел незнакомец – то самый, который переправлял Имширцао через Реку.

– Возьми его, – сказал Меджа, – он хочет отдохнуть.

Имширцао не спорил. Он встал и покорно пошел за незнакомцем. Тот долго вел его по узким темным переходам, а после, пропустив вперед, вдруг сильно толкнул в спину…

И Имширцао, оступившись, полетел куда-то вниз, ударился о камни раз, второй – и потерял сознание.

Очнувшись в полной темноте, он встал, шагнул вперед – и наткнулся на стену. Тогда он повернулся влево, вправо, отступил назад – везде были стены. Он вытянул вверх руки – пустота; нащупал под ногами камень, бросил – тот, где-то высоко ударившись о стену, свалился вниз. Так, значит, он в колодце. Имширцао сел на пол и замер; прислушался – тихо. Ну что ж, он терпелив.

Ночь, проведенная без сна, дала о себе знать, и он скоро уснул. Проснувшись, Имширцао вновь прислушался – ни звука. Они, наверное, надеются, что он не выдержит, начнет кричать. Зачем? Он не спешит. Впереди у него бесконечная жизнь. Имширцао лег на камни и закрыл глаза.

…А у себя на вилле в полуденный зной он обычно возлежал в тени возле купальни, пил хокку и в полудреме наблюдал, как перед ним танцуют юные наложницы. Юность – это прекрасно, но старость… И он всегда жалел наложниц, понимая, сколь недолговечна их красота. Год, два, от силы три – и все они вернутся в поселок, у каждой будет муж и дети, работа до изнеможения, ячменные лепешки, вяленая рыба. Одна из наложниц однажды сказала:

– Если бы ты не был богом, я родила бы тебе сына.

Он засмеялся тогда. Да, у богов не бывает детей. Дети – это бессмертие смертных.

А она, еще крепче прижавшись к нему, прошептала:

– Через год ты умрешь для меня. А так бы у меня был сын, похожий на тебя.

На этот раз он не смеялся. Он смотрел на нее и молчал. Он пытался понять – и не мог.

– Спи, – сказала она.

Он уснул.

На рассвете, с первыми лучами солнца, он проснулся, а она всё еще спала. Желая разбудить наложницу, он осторожно тронул ее за плечо – и тут же в ужасе отдернул руку: горящая на солнце бронзовая кожа была холодна! Имширцао вскочил…

И увидел возле изголовья пустую чашу из-под хокки. Значит, пока он спал…

Но ведь она прекрасно знала, что хокка – это только для богов, а для людей это смертельный яд. Зачем же она вдруг захотела умереть? И разве ей не было страшно? Такая юная, она могла бы еще долго жить. И он, возможно…

Что?!

Ничего. Шло время. Имширцао наблюдал за уровнем Реки, получал из столицы приказы, понуждал людей работать на полях… И непрестанно думал о той, так неожиданно ушедшей от него, наложнице. У нее была нежная кожа и подведенные сурьмой большие и красивые глаза, ногти крашены хной, а на запястьях – это он ей подарил – браслеты из белого золота. А когда она пела печальные песни, он, привалившись спиною к стене, наливал себе хокки…

Имширцао вскочил, закричал – надрывно и протяжно, словно он заблудился в пустыне. Закашлявшись, он замолчал и прислушался – тихо. Тогда он уткнулся лицом в стену и простоял так до тех пор, пока не успокоился. Тогда он снова лег и почти сразу же уснул.

Потом он еще много раз просыпался, вспоминал свою былую жизнь, кричал и бился головой о камни, а после снова засыпал. Должно быть, прошло много дней, прежде чем где-то далеко вверху вдруг мелькнул слабый неверный свет, а потом на дно колодца шлепнулся конец веревки. Имширцао поспешно вскочил, рванул веревку, проверяя ее на прочность и, задыхаясь от нахлынувшей надежды, полез по ней наверх…

Меджа при виде Имширцао улыбнулся и, как ни в чем ни бывало, сказал:

– Садись, я ждал тебя.

Пустая пещера, светильник… и чаша хокки на полу, возле Меджи. Чудесное вино дарует ясность мысли и легкость телу, оно снимает усталость и помогает быть уверенным в себе даже тогда, когда, казалось бы, уже нет никакой надежды на спасение. Глоток чудесного вина вернул бы Имширцао силы, и тогда он мог бы без страха…

Меджа взял чашу, пригубил вино, поморщился… и выплеснул его на камни. Имширцао, не сдержавшись, закричал:

– Ты думал, что я испугаюсь? Надеялся, что я раскрою свой секрет и научу тебя читать и писать? Никогда! Ты бросил меня в подземелье, и я рассчитаюсь с тобой!

Имширцао рванулся вперед, но его тут же схватили, сбили с ног и прижали к камням. Имширцао затих. Смотрел на лужу хокки на полу и тяжело дышал.

Меджа покачал головой и сказал:

– Глупец. У нас давно есть письменность; огромная страна немыслима без запечатленных на века законов, без посвященных братьев, которые ведут учет запасов, воинов, врагов, людей. Но я был очень удивлен, узнав, что ты, простой непосвященный брат, сам по себе, без посторонней помощи, тоже выучился этому великому искусству – записывать память. Твоя сообразительность похвальна. Но… До конца не понимая некоторых придуманных тобою знаков, я встревожился: а вдруг в них сокрыты опасные мысли? И посему, ради снятия этого, возможно, совершенно беспочвенного подозрения, ты сейчас должен слово в слово прочесть мне всю свою память. Всю. До последнего знака. Понятно?

Имширцао молчал. Меджа подумал и спросил:

– Может быть, ты хочешь хокки?

– Да!

Они сидели рядом. Имширцао, выпив черного чудесного вина, вновь почувствовал себя легко; кровь разносила по жилам тепло, душа вновь переполнялись некогда такой привычной для нее беспечностью. Вот также он не так давно сидел в тенистой беседке и слушал игру на тамбурине… А сейчас он держал в руке свиток и медленно, от знака к знаку вспоминал:

– Шестой день месяца песка года сонной змеи. Река опустилась на два му. Ветра нет. Люди работают хорошо. Приказов из столицы нет. Седьмой день месяца песка года сонной змеи. Река опустилась на два с третью му. Ветер южный, слабый. Люди работают хорошо. Приказ из столицы. Отправил на каменоломни сорок пять людей. Восьмой день месяца песка…

Меджа внимательно слушал его и согласно кивал, лишь иногда просил объяснить какой-нибудь замысловатый знак и снова слушал. Наконец он сказал:

– Хорошо. Я вижу, в твоей памяти нет ничего такого, что бы могло принести вред стране. – Немного помолчав, он спросил: – А кто еще кроме тебя умеет вот так вот записывать память?

– Никто.

– Подумай, не спеши.

Имширцао лишь пожал плечами.

– Тогда… – Меджа прищурился. – Тогда тебе придется прочитать и это, – и он достал из-за спины еще один свиток.

Этот свиток был испещрен знаками с обеих сторон. Законченный еще в прошлом году, он был надежно упрятан в саду, и всё они равно его нашли. Имширцао опустил глаза.

– Чей это свиток?

– Мой.

– Читай.

Имширцао молчал. Увидеть этот свиток он никак не ожидал. А уж читать его… Нет, ни за что! Пусть лучше они снова бросят его в каменный мешок, пусть дни слагаются в месяцы, месяцы в годы, и память как и прежде покинет его, он позабудет то, что здесь записано, и станет, как и прежде, лишенным прошлого. Да, это очень страшно, но лучше молчать.

Меджа раздраженно напомнил:

– Я жду.

Имширцао отрицательно покачал головой.

– Ну что ж, – сказал Меджа, – я вижу, ты снова устал, – и, призывая воинов, хлопнул в ладоши.

Имширцао увели.

Вновь оказавшись в темноте, на дне колодца, он лег, закрыл глаза и стал думать о той, которая была, как и множество других ей подобных, красивой, ласковой, послушной. Другие уходили от него и быстро забывались, старели, терялись в покорной толпе. А эта, выпив хокку, навсегда осталась юной. Другим в день расставания Имширцао дарил богатые подарки, и они плакали, просили сжалиться над ними и обещали снова стать желанными. А эта… Он не мог ее понять. Ему казалось – вместе с ее смертью от него ушло нечто такое, что могло бы объяснить всю его бесконечную жизнь, все его заботы и страхи, надежды, сомнения. Он вспоминал ее слова и повторял их, тщетно пытаясь уяснить их тайный смысл. И, что ужаснее всего, он стал забывать их. Шло время, и память тускнела, терялась в тумане. Как удержать ее? Еще полгода, год – он окончательно забудет. И тогда…

Он до сих пор не мог понять, что надоумило его, но однажды он нарисовал – как мог – ее лицо, а рядом чашу, полную луну, закрытый глаз. Потом он научился рисовать и другие, более сложные знаки: страх, радость, столица, Верховный, Река, урожай. То есть хотел, чтобы эти всё новые и новые знаки отражали все происшедшие с ним события, всю его жизнь. Ведь только так он мог задержать свою жизнь в своей памяти, а в памяти – те такие странные и так поразившие его слова, которые он, может быть, когда-нибудь бы понял.

Однако это понимание никак не приходило. Но Имширцао не сдавался. Он продолжал записывать все, даже самые, казалось бы, незначительные происходившие с ним события, а после раз за разом перечитывал их, думал. Жизнь текла как Река – бесконечно – и была такой же непонятной и таинственной, как и слова наложницы. Он был бессмертен и богат, повелевал людьми, пил хокку. Чудесное вино дарило ясность мыслям и радость душе, оно спасало от тоски, от чувства собственной никчемности, от страха. Для людей оно яд, а для богов – бессмертие. И его нужно пить каждый день, иначе кожа станет дряблой, а глаза слезиться, голова – гореть, безумные мысли заполнят рассудок, и будет казаться, что люди счастливей богов, люди смертны и им не понять, насколько это невыносимо – бесконечные мучения. Да, он понимает, что это кощунство, но так оно и есть: люди выше богов. Простой наложнице понятно то, что ни один бессмертный никогда не сможет уяснить. Он больше не желает быть бессмертным. Жизнь все равно покинула его, он ничего не хочет – только хокки. Он будет биться головой о стену и кричать, молить, грызть камни, лезть, ломая ногти, вверх. Он не может без хокки. Он молчал и терпел, а теперь он расскажет и о наложнице и о своих мечтах, надеждах – обо всем, что было скрыто там, в том втором свитке, и даже…

– Ну, хорошо, – сказал Меджа. – Я верю. Успокойся. Выпей.

Снова стало тепло. Разжались скрюченные пальцы, голова перестала болеть. Воины подняли Имширцао за плечи и усадили напротив Меджи. Тот строго посмотрел на Имширцао и заговорил:

– Мысль твоя совершила великое зло. Ты посмел усомниться в собственном величии и, более того, уверовал, что люди… – Меджа поморщился, сказал: – Нет, этого я не могу повторить.

Сказав так, он долго молчал и рассматривал свиток, а после все же отложил его, подумал и спросил:

– А где еще один?

– Еще? – не понял Имширцао.

– Да, еще, – Меджа повысил голос. – Где третий свиток?

– Какой?

– Это тебе лучше знать.

Имширцао растерялся. Он понял – что бы он теперь ни говорил, как бы ни клялся, ему не поверят. Что делать?

Меджа опять спросил:

– Где третий свиток? Что в нем? Для кого написан?

– Его нет!

– Молчи! И отвечай. Кому ты отправлял послания? Кто еще из бессмертных согласен с тобой? Сколько вас? Есть ли заговорщики в столице? И кто из них намерен стать Верховным? Отвечай!

– Я ничего не знаю!

– В яму!

И вновь стало темно. Меджа его не понял. Меджа боится мятежа, а он о нем-то и не думал. Он думал только о наложнице, о людях. Они живут, пока у них есть сила и надежда, потом умирают. Они свободны в выборе – жить или умирать. А он, вечноживущий Имширцао – раб хокки. Да, хокка сделала его бессмертным, зато лишила памяти, и из всей бесконечности прожитых лет ему даровано всего лишь два-три года, а остальные умирают, их словно и не было. Так что же это, если не обман? Какое же тогда это бессмертие? И мало этого; ему внушили, будто он правитель, бог, однако он даже не знает, где находится столица, сколь далеко раскинулась его страна и кто такой Верховный. И от него скрывают письменность, а если захотят, то могут бросить его в каменный колодец и держать там без хокки. И кожа станет дряблой, а глаза начнут слезиться; он лишается ума и бьется головой о камни, кричит – и никто не придет, не поможет. Так разве он бог? Он такой же как и люди раб Верховного, нет, даже больший раб, ибо рабство его бесконечно. Ну так дайте хотя бы глоток! Ну хоть каплю! Он больше не может, н-не мо…

Очнулся он в пещере, на полу. Его, лежащего навзничь, поили хоккой. Он жадно пил, давился, кашлял. Черное вино плескалось на лицо, на горло, на пол.

– Хватит, – наконец сказал Меджа. – Дайте ему отдышаться.

Имширцао посмотрел по сторонам – Меджа, четыре воина, светильник, циновка у входа. Ему отсюда не уйти. Они будут пытать его год, десять, сорок, двести – бесконечно долго. А он…

И, облизав губы, Имширцао начал говорить:

– Третий свиток я отправил ниже по Реке в поселок Ирбес, а тамошний правитель передал его в каменоломни. Четвертый свиток скороход доставил на рудник, что в двух пути от меня…

– О чем там говорится? – перебил Меджа. Он весь дрожал как гончая, напавшая на свежий след.

Имширцао молчал. Закрыв глаза, он видел, как десятки, сотни воинов врываются в дома бессмертных, как…

– Ну, отвечай! – вскричал Меджа. – Не вздумай препираться!

– Мы призываем к мятежу, – продолжал Имширцао. – Пятый свиток доставлен в столицу, в казармы. Шестой…

Жизнь бесконечна; можно не спешить и называть не торопясь, как следует обдумав. Имширцао так и поступил. Он говорил – Меджа, кивая головой, записывал. Прекрасно! Значит, не забудет. И бросит в подземелье сотни, тысячи богов. О, будьте вы прокляты, бессмертные рабы! Пожрите же самих себя! Он знает: ложь его кощунственна, зато он, Имширцао, отомстит за ту, которая для него навсегда останется живой.

Шапка Мира

Скрипели полозья; сопели, урчали собаки. Урр Мохнатый бежал впереди и торил им тропу. Глубокий снег искрился под ногами и излучал холодное сияние.

А вокруг была тьма. На черном небе ни луны, ни звезд. Пар из-под полотняной маски, скрывавшей лицо, был такой густой, что временами Урр не видел ничего – лишь пар. Тогда он спотыкался, падал в снег, вставал и вновь бежал. Собаки едва поспевали за ним. Урр спешил, он хотел поскорей добежать до вершины холма. Оставалось каких-то полсотни шагов. Двадцать пять. Двадцать. Десять. Четыре…

Добежал. Остановился. Упряжка догнала его; собаки, путая постромки, сбились возле его ног. Урр оглянулся. Еще два десятка упряжек спешили за ним. И два десятка воинов, закутанных в меха, бежали каждый впереди своей упряжки. Значит, никто не отстал и можно отправляться дальше. Урр отдышался, сбил с маски приросшие к ней льдинки и побежал по пологому склону. Однако вскоре, пропустив вперед собак, он повалился в сани и, восклицая «хенья! хенья!», лег поудобней и закрыл глаза. Под гору можно отдохнуть, собаки сами справятся.

Как хорошо лежать в санях, когда тебя мерно качает и хочется спать! Но ты не спишь, а чувствуешь под боком острый меч и знаешь – скоро бой. Когда собаки нападут на след, они тотчас же собьются с шага, вожак рванется в сторону и зарычит, а все остальные подхватят, Урр сразу соскочит с саней… А потом, возвращаясь домой… Урр заснул. Собаки, натянув постромки, по грудь проваливались в снег. А сзади еще два десятка упряжек спускались с холма.

И вдруг вожак рванулся в сторону, завыл, присел. Шерсть на загривке вздыбилась, глаза налились кровью. Урр, еще до конца не проснувшись, соскочил с саней и, замахнувшись мечом, прикрикнул не него:

– Молчи!

Вожак, недовольно косясь на него, замолчал.

А Урр уже внимательно смотрел по сторонам. Вокруг был только снег – искрящийся, покрытый твердым настом. Ни дерева, ни камня, ни торосов. И всё же где-то здесь должна быть берлога. Однако не стоит спешить, а лучше подождать, пока прибудут остальные воины. Те, подъезжая, молча вставали с саней и, обнажив мечи, шли к нему, старшему в отряде. Когда все собрались, Урр выпряг вожака из упряжки, и тот, взрывая мордой снег, бегом повел по следу. Урр едва удерживал его на поводке.

Когда пробежали две сотни шагов, вожак остановился, поджал хвост и негромко завыл. Урр присмотрелся – прямо перед ним сугроб слегка просел, и там же ноздреватый снег был немного темнее, чем рядом. Сомнений больше не было – они пришли к берлоге морфов.

В Священном Прозрении сказано: «Вы, люди, рождены затем, чтобы жить и наслаждаться жизнью, а тот, кто покушается на вашу жизнь, достоин смерти». Урр поднял меч и поднес его к маске. Меч нужно целовать открытыми губами, однако же в сильный мороз сталь к ним сразу примерзнет, порвет. И, надо полагать, Великий Винн простит его за нарушение обряда.

Коснувшись маской лезвия меча, Урр нетерпеливо оглянулся и призывно махнул рукой. Шестеро воинов вышли вперед и принялись разбрасывать сугроб. Седьмой тем временем возился с факелом. Без факела нельзя; огонь поможет отыскать врагов и, главное, сделает их беспомощными – морфы слепнут от яркого света. Но это только зимой. А летом…

Горят поселки, города, посевы. Неисчислимые полчища проклятых морфов идут неудержимо, как потоп, от горизонта и до горизонта. Свирепые и ненасытные исчадия Севера спускаются на благодатный Юг и толпами гибнут в сражениях, тонут в ловушках, горят в подожженных лесах, мрут близ отравленных колодцев – и всё же идут. Никто не в силах их остановить, все убегают прочь. Зато зимой…

Отбросив снег, воины стали выламывать ветки, скрывавшие вход, стараясь делать это тихо и без лишней суеты. Когда же вход в берлогу был наконец расчищен, Урр взял пылавший факел, наклонился и осветил им берлогу.

На длинных нарах, тесно прижавшись друг к другу, лежали укрытые шкурами люди. Все спали. Урр оглянулся к воинам, шепнул:

– Пора! – и первым с поднятым мечом поспешно сбежал вниз.

И там они рубили всех подряд. Враги просыпались, кричали, метались – и раз за разом попадали под удар. Воины гневно, надрывно кричали:

– Смерть! Смерть! – и каждый взмах меча рубил, искоренял в их душах вековечный страх перед народом Севера.

А морфы, ничего не понимая и ослепшие от яркого света, забивались в углы, закрывались руками – и гибли. Когда же несколько из их мужчин, схватив мечи, попытались отбиться, их тут же смяли, порубили и двинулись дальше. Хрип, топот, вопли, звон мечей и огромные тени на стенах, удары, падения, стоны, кровавые пятна в глазах…

И вдруг стало тихо. Урр опустил окровавленный меч и осмотрел берлогу. Да только разве здесь что-нибудь разберешь? Вполне возможно, кто-то из врагов и избежал возмездия, затаившись под ворохом шкур. Ну что ж, пусть будет так. Урр швырнул факел на нары – смолистое дерево враз занялось, огонь заплясал, затрещал, разгорелся.

– Уходим! – хрипло сказал Урр и, опустив голову, первым двинулся к выходу.

Потом они стояли на ветру и смотрели на густой и черный дым, валивший из берлоги. Но вот раздался громкий треск, берлога обвалилась, и сугроб осел. Дым заклубился, заметался и рассеялся. Урр спрятал меч в ножны и медленно пошел к упряжкам. Воины двинулись следом.

Урр, лежа на санях, неистово хлестал собак бичом. Упряжка мчалась всё быстрее и быстрее. Собаки, выбившись из сил, утопали в снегу, но торопились как могли. Им тоже хотелось скорее бежать из долины, не чуять едкой гари и забыть неистовые крики. Еще немного, и хозяин объявит привал, распряжет их, накормит мороженой рыбой, и можно будет с головой зарыться в снег, зажмуриться и хоть немного отдохнуть.

Урр натянул постромки, крикнул – и собаки остановились. Тогда он приподнялся, сел в санях, снял рукавицы и достал из-за пазухи маленький вышитый бисером кожаный кошель, слегка встряхнул его, и на его ладонь лег темно-синий камень – волшебный кристалл. Урр повернул ладонь, и в камне загорелся слабый свет. Урр повернул еще немного, и свет стал ярче. Тонкий луч, отражаясь от граней кристалла, высветил загадочный узор. Урр посмотрел на небо – ни луны, ни звезд. Но, сверившись с кристаллом, он теперь точно знал, где север, и что времени – семь пополудни.

Подоспели другие упряжки. Воины разбили лагерь и принялись кормить собак. А Урр Мохнатый всё сидел в санях и смотрел на волшебный кристалл. Узор то загорался, то тускнел, лучи со временем сдвигались и, многократно отражаясь от зеркальных граней, слагались каждый раз по-новому. Здесь, далеко на Севере, где много месяцев в году не всходит солнце и черное небо без звезд и луны, волшебный кристалл был единственной путеводной нитью, которая давала хоть какую-то надежду на спасение, на то, что ты не заплутаешь, не затеряешься в этих бескрайних и безжизненных просторах. Вначале путь лежит на север, а потом, когда даже лучи на волшебном кристалле начнут расплываться, отряд немедленно возвращается домой. По крайней мере, должен возвращаться.

Урр спрятал волшебный кристалл, поднялся и пошел к отряду. Воины сидели у костра и ели вяленую рыбу. Они потеснились, и Урр опустился к огню.

Костер был хоть и чахлый, но светил гораздо ярче факела. И если б так светло было в берлоге морфов, то, конечно же… Нет, пусть лучше там будет темно. Да, он выполняет свой долг, Великий Винн призвал его в поход… И все-таки, бросая факел, он каждый раз спешит скорее выйти из берлоги, чтоб не видеть убитых врагов. Ведь – да простят ему боги! – Урр не палач, а воин.

Поев, Урр не остался слушать пение Гелля Рассказчика, а ушел в низкую тесную хижину, которую воины наспех сложили для него из плотных снежных плит, лег в спальный мешок и затих.

Не спалось, было страшно. Уже в который раз ему казалось, будто он когда-нибудь заснет и будет спать долго, как морф. И в этом, кстати сказать, не будет ничего удивительного. Ведь человек устроен так, что ночью он спит, а с рассветом встает. А если здесь, на Севере, зимой темно, то вот морфы и спят до весны. А затем, просыпаясь, они – как растаявший снег, как потоп – текут бесчисленными ордами на Юг и пожирают, жгут, уничтожают все живое. А сами же они неистребимы и неудержимы. Но стоит лишь ударить первым холодам, стоит лишь пожелтеть первым листьям, стоит лишь по полям полететь паутине… как дикие орды, бросая добычу, поспешно уходят на Север. Там они залегают в берлоги и спят до весны, до своего очередного набега. Вот тут-то…

Да! А самый крепкий сон у них бывает в январе. И в январе же, в канун праздника Старшего Винна, отряды самых смелых воинов идут на Север. Уже много зим, да что там зим, уже много-много поколений подряд повторяются эти набеги отмщения и сожжено бесчисленное множество берлог… Однако же каждой следующей весной нашествия врагов с каждым разом становятся всё более и более жестокими. Вполне вероятно, что морфы считают, что справедливость как раз не на нашей, а на их стороне, и что они вершат возмездие за тех своих сородичей, которые были убиты зимой.

И как хотелось бы узнать, кто всё это начал первым – мы или они.

Но тот, кто рассуждает на войне, тот погибает. Воин всегда должен быть начеку. Сани мчатся в ночи, тебе хочется спать, но у тебя под боком острый меч. И только стоит вожаку рвануться в сторону, как воин сразу забывает обо всем. Горит берлога. Мчатся сани. Привал. Ночь в снежной хижине. Подъем. Мчатся сани. Вновь рвется в сторону вожак. Отброшен снег, и факел освещает нары. Топот, крики…

Урр, лежа в санях, оглянулся. Двенадцать упряжек спускались с холма. Так, значит, никто не отстал. И, надо думать, что те восемь, которые вчера ушли обратно, уже далеко. Ну что ж, их не в чем упрекнуть; они повернули только тогда, когда кристалл начал гаснуть. Урр честно рассказал об этом и добавил, что на этот раз вознамерился дойти до Шапки Мира. Воины молчали. А Гелль Рассказчик рассмеялся и сказал:

– Иди. А я сложу об этом славное сказание. Жаль, что ты не услышишь его.

Урр выхватил меч, но его удержали. Гелль взялся запрягать своих собак.

– Ну, кто еще с ним? – спросил Урр.

Все молчали.

– Я отдам свой кристалл, – сказал Урр. – Мне-то он уже все равно не поможет.

И тогда еще семеро пошли к своим упряжкам.

Урр их не отговаривал и не срамил. Ведь к Шапке Мира может выйти только тот, кто ничего не боится.

Гелль поделился с Урром рыбой и дровами, взял волшебный кристалл и ушел на Юг. А тринадцать упряжек отправились к Шапке.

Теперь они плутали наугад, надеясь только на удачу. Говорят, что Шапка Мира видна еще за восемь дней пути. Бывает это так: вдруг прямо в небе появляется едва заметная полоска света, потом она с каждый часом растет, и на четвертый день, если сильный мороз, ты уже различаешь вершину, а после и склоны горы. Гора эта столь высока, что даже в полярную ночь ее вершину освещает солнце. Вот откуда берется тот свет. И это прекрасное зрелище.

Но где эта гора и как ее найти? Где север, где юг? Вокруг только белый искрящийся снег да беззвездное черное небо. Съестное кончилось, дрова сожгли, собаки чуть плетутся. Отряд давно уже не нападает на берлоги – нет сил. Никто не знает, сколько времени прошло с тех пор, когда они остались без волшебного кристалла. Энки Крюк говорил, что он больше не может. Он уйдет, он отыщет берлогу, завалится спать и согласен стать морфом. И он потом весной придет в родной поселок и будет убивать и жечь, да, это ужасно, он знает, но это все же лучше, нежели искать то, чего нет. Крюк бесновался, и его связали. А на привале он исчез.

И не один. Урр оглянулся – следом за ним плелись всего две упряжки. Съюм Крыса да Барни Беловолосый – вот и всё. И ни крошки съестного. Пусть так. Зато когда они дойдут до Шапки Мира, когда они увидят свет…

Там, на вершине, не бывает ночи, там круглый год день. Гора раскалена от солнечного жара. Там они снимут надоевшие одежды, отдохнут. И, главное, они узнают тайну морфов. Ведь сколько уже лет и зим идет эта кровавая вражда, ей не видно конца. Но, говорят, на Шапке Мира сокрыта великая тайна. И стоит лишь ее узнать, как морфы больше уже никогда не смогут – или же не захотят – идти на Юг. Но где эта гора? Здесь, там? Урр остановился. Собаки, сбившись возле его ног, скулили. Тьма, хоть глаза коли. И вдруг…

– Съюм! Барни! – закричал, срывая голос, Урр. – Смотрите, свет!

И точно – высоко над горизонтом горела узкая полоска, окрашенная ярко-желтым цветом. Сомнений не было; они дошли до Шапки Мира. Еще каких-то восемь дней пути, и им откроется великая тайна. Какая она и в чем ее суть, никто не мог представить, зато было точно известно, что она тотчас прекратит набеги морфов. В селеньях воцарится мир, спокойствие, люди забудут о страхе и гневе… И путники, не отрывая взглядов от вершины, двинулись к ней. У них осталось очень мало сил, они замерзли и оголодали, но они дойдут, чего бы это им не стоило. Проваливаясь в снег, шатаясь от изнеможения, они медленно брели вперед. Взошли на холм, сошли в низину, вновь взошли…

И Урр увидел впереди – внизу, в долине – упряжки. Собаки лежали в снегу, а воины стояли в ряд и молча смотрели на него. Урр, сделав знак товарищам, остановился и еще раз посмотрел на воинов. Однако он никак не мог разобрать, кто же это такие.

А воины внизу стояли неподвижно; в руке у каждого был обнаженный меч. За ними теплился костер, и от него шел дурманящий запах бобовой похлебки.

– Привиделось, – шепнул подошедший Съюм Крыса. – Чур, чур меня! – и плюнул через левое плечо.

А Барни промолчал и опустил глаза.

Урр вынул меч и посмотрел – однако не вниз, а на небо, на горящую полоску Шапки Мира, и подумал, что кто бы им не преградил дорогу, они обязаны пройти.

Тем временем внизу один из воинов вышел вперед, махнул рукой и закричал:

– Мохнатый, что с тобой? Иди к костру, мы ждем тебя!

Урр сразу узнал его голос – да это же Костлявый Стинк! Он года три его не видел. О Стинке говорили всякое; будто бы он…

– Мохнатый! – снова крикнул Стинк. – Горячая похлебка стынет.

Урр не шелохнулся. Когда приглашают к костру, мечи убираются в ножны. А это ловушка. Зачем – он не знает.

– Съюм! Барни! Вы, что ли, оглохли? – не унимался Стинк.

Урр мельком оглянулся на товарищей и торопливо закричал:

– Спасибо тебе, Стинк, за приглашение, но мы спешим. В другой раз мы с огромным удовольствием…

Две тени стремительно промелькнули мимо него и стали поспешно спускаться с холма.

– Опомнитесь! – воскликнул Урр. – Это ловушка, не ходите!

Но Съюм и Барни уже подбегали к упряжкам.

Урр снова посмотрел на небо. Вершина Шапки Мира горела в ночи. Всего лишь восемь дней пути, и тайна бы открылась.

Вдруг кто-то вскрикнул. Так и есть: лишь только Съюм и Барни подошли к костру, как воины набросились на них. Когда же с ними было кончено и воины снова построились в ряд, Стикн прокричал команду, и они, подняв мечи, пошли на холм.

Урр сбросил с лица полотняную маску и поднес меч к губам. Сталь тотчас же прилипла к коже. Обидно, через восемь дней он смог бы раскрыть наиглавную тайну и прекратить вражду. Люди жили бы в мире и счастье. Но этого, увы, не будет, он сейчас умрет. Ну что ж, он сделал всё, что мог, и погибает как мужчина, в открытом бою. Жаль только одного: он так и не узнает, кто повелел отправить Стинка охранять дорогу к Шапке Мира.

Аонахтилла

Безбрежное море спокойно – ни ветра, ни волн. Ни чаек над водой, ни туч в холодном синем небе – ничего. И только медленно, покойно загребая лапами, плывет Аонахтилла. Глаза ее полуприкрыты, губы плотно сжаты. Аонахтилла не спешит; путь ее бесконечен, а время пути – беспредельно. Суета – удел слабых и глупых существ, которые спешат и совершают подвиги, оплошности, нелепости, предательства – всё, что угодно, лишь бы им не быть наедине со своим страхом и не думать о конце, о смерти.

Аонахтилла же, напротив, думает о жизни, о множестве жизней, точнее, о бесконечном множестве существ, для коих она стала главной и единственной опорой. Она бессмертна и всесильна, мудра и терпелива, и потому должна быть снисходительной к тем беззащитным существам, которые волей судьбы всецело в ее власти. О, да, конечно, всякая забота – это хлопоты, волнения. Но зато как восхитительно чувство того, что ты кому-нибудь необходима! А уж если ты необходима бессчетному множеству множеств, то тогда чем измерить подобное чувство?

Да, Аонахтилла устала, и ей, конечно, тяжело. Но ведь она не может бросить тех, кто ей доверился. А посему она и дальше будет плыть и плыть, покойно загребая лапами, и будет сдерживать дыхание, плавно скользить по волнам и не думать о том, что она голодна. Лишь только иногда, когда становится совсем невмоготу, Аонахтилла с трудом повернет свою старую дряблую шею и, близоруко щурясь, глянет себе на спину…

И перед ней предстанет целый мир – живой, разнообразный, удивительный и в то же время беззащитный и доверчивый. Стоит лишь зацепить его лапой или же просто неловко мотнуть головой, как бессчетное множество жизней с негромким всплеском канет в волны и исчезнет навсегда. А посему Аонахтилла осторожно отвернется и, теперь уже глядя в пустынную даль, с грустью и трепетом вспомнит, как же всё это начиналось.

А был тогда солнечный день. Волны мерно катились по морю. Аонахтилла, опустивши голову и разбросавши лапы, лежала на воде и отдыхала. Как вдруг…

В безоблачном и абсолютно чистом небе вдруг ослепительно сверкнула молния, мелькнула вниз – и с грохотом вонзилась ей в панцирь! Аонахтилла вскрикнула…

И больше ничего уже не помнила. Мир погрузился в темноту и тишину. И как долго пребывала она в таком состоянии, Аонахтилла не знает.

Когда же наконец глаза ее открылись, а уши снова стали слышать, то море по-прежнему было спокойно и небо безоблачно. Привычный мерный рокот волн напоминал о вечности и неизменности заведенных порядков. Аонахтилла, успокоившись, вздохнула, оглянулась…

И замерла. И не поверила. На спине у нее лежал диск. На диске были горы и моря, зеленые равнины, ледники, пустыни, реки. Горы быстро росли, сотрясались и рушились, моря то растекались, то быстро уменьшались, зеленые равнины покрывались белизной и снова зеленели. Аонахтилла удивленно встрепенулась – диск тут же накренился набок и заскользил по панцирю. Еще мгновение… Но Аонахтилла, спохватившись, удержала его лапой, вернула на место и, снова глядя вперед, поплыла по бескрайнему морю. Ей нужно было всё обдумать и принять достойное решение. А сбросить диск в воду нетрудно и всегда успеется.

Да и достойно ли Аонахтиллы бездумно расправляться с диском? Уж если он ниспослан ей, то, значит, и необходим. В мире нет ничего бесполезного. Море кормит ее, небо дарует ей свет и возможность дышать. А диск, наверное, позволит ей познать саму себя. На диске расположен пусть и маленький, однако целый мир. Мир этот еще только возникает, зарождается. Что ж, хорошо. Аонахтилла будет наблюдать за ним, за его ростом, становлением, и тогда ей, возможно, откроются дотоле недоступные воззрения и откровения. Конечно, нести на себе целый мир ей будет очень трудно, но ведь известно: только трудности и позволяют нам постигнуть истину.

И Аонахтилла плыла по бескрайнему морю, скользила с волны на волну и всякий миг ощущала, что там, у нее на спине, растет и совершенствуется мир. Диск перестал дрожать, а это означало, что горы уже не растут и моря отыскали свои берега. Обретя постоянную форму, диск стал усложняться. Аонахтилла старательно щурилась, но уже не могла рассмотреть, как изменяется дарованный ей мир. Зато она всё явственней чуяла, как некие неведомые нити всё крепче связывают диск и панцирь. Диск как бы становился частью ее тела. Вот, значит, как: она будет плыть в бесконечности, а путь ее вечен, и так же вечно диск будет покоиться на панцире, духовное родство Аонахтиллы и тех жизней, что нашли на ней приют, будет крепчать и усложняться, усложняться и крепчать, крепчать…

Мысли путались и исчезали. Глаза сами собой закрывались, а лапы неловко, с трудом загребали волну. Диск на спине стал наливаться тяжестью. Что это?

О, это усталость. И голод. Да, путь ее бесконечен и она бессмертна, это так. Но и в то же время она – это обычное живое существо! И ей хочется есть. А в глубинах бескрайнего моря водится великое множество рыб, и стоит лишь нырнуть…

А как же тогда диск? Он же тотчас утонет! Погибнет только что родившаяся жизнь. Точнее, бессчетное множество жизней – невероятно маленьких, беспомощных, доверивших Аонахтилле свою будущность. Так неужели же она настолько ослабела, так неужели ради насыщения она, бессмертная, способна погубить всех тех, чья судьба уже отчасти стала и ее судьбой?! Ну конечно же нет! И подняв голову, глядя только вперед, Аонахтилла скользила с волны на волну. Уставшие лапы порою гребли в пустоте, а порой застывали, висели как плети… и снова гребли. Аонахтилла чуяла, как диск всё крепче прижимался к панцирю, и от того казалось, что она и диск едины. Такое чувство придавало сил, и Аонахтилла плыла.

Лишь только одна мысль тревожила ее – мысль о бессмертии. Иначе говоря, возможно ли бессмертно, то есть бесконечно, плыть, плыть и плыть и в то же время чувствовать всё возраставшую тяжесть?

Да только стоит ли Аонахтилле думать о бессмертии? Бессмертен тот, кто не рождается; бессмертно вечное, то есть лишь то, что не имело и начала. А Аонахтилла пусть очень давно, но была рождена. И если это так, то, значит, она смертна, как смертны и те, что на диске.

Она конечно же не знала, сколько ей еще осталось плыть, но, несомненно, наступит тот час, когда силы покинут ее, голова упадет, и она захлебнется. А после первой же волной диск будет сброшен с панциря. Стало быть, диск обречен. А она? Она не помнит своего рождения. Так, может, она не рождалась? Так, может, бессмертна? Но если ей даровано бессмертие, то диск…

Нет, надо плыть, грести, пока есть силы.

Рыба! Большая, жирная, сверкая золотистой чешуей, она скатилась по гребню волны и исчезла. Наверное, ушла на глубину… И появилась вновь. Смотрела мутным красным глазом, едва шевелила спинным плавником и, главное, не уплывала. Ну что ж, сейчас накатится волна и, спрятав в панцирь голову и лапы, Аонахтилла попытает счастья.

Взлетев на гребень, затаившись в белой пене, Аонахтилла хищно выпустила когти, скользнула вниз, схватила рыбу за спину, вцепилась… И не удержала. Рыба вырвалась из лап и бросилась в спасительную тьму, на глубину. Аонахтилла, опьяненная охотничьим азартом, глубоко вздохнула…

И спохватилась. Замерла. Ведь если бы она нырнула, то диск немедля утонул. Переведя дыхание и успокоившись, Аонахтилла осторожно оглянулась. Диск возлежал на панцире. Он был весь мокрый и с него текла вода. Что, если жизнь на нем погибла? Волна вполне могла смыть с диска всё живое.

Нет! Аонахтилла ничего на нем не видела, но зато чуяла, как диск становился теплее и все теснее прижимался к панцирю. Да, она едва не погубила всех на ней живущих, и это будет для не уроком. Теперь-то она уже ни на миг не забудет про бессчетное множество слабых существ и будет плыть как можно осторожнее. Вот только хватило бы сил.

И Аонахтилла плыла по бескрайнему морю. Устав, она разбрасывала лапы и лежала на воде. Течение несло ее. Куда – она не знала. Да и не все ли равно? В бескрайнем море направление бессмысленно; там нет ни берегов, ни островов, ни отмелей – там некуда стремиться.

И все-таки она не верила в бескрайность. Ей казалось, что не может быть такого, чтобы нигде и никогда она не встретила спасения.

Каким окажется ее спасение, она не представляла. Она лишь знала, что ни море, ни небо, ни солнце, ни ветер не дадут ей облегчения. Единственный, кто может ей помочь, так это диск. Там великое множество жизней, там разум множества существ. Да, существа эти пока бессильны, но она чувствует, что диск, как и когда-то, в первый день, стал понемногу оживать. Ей тяжело, в глазах плывут круги, лапы сводит судорога, шея затекла. Но она будет плыть! И вечно будет ждать, будет верить, что те, живущие на диске, ей как-нибудь помогут. Вдруг… Что это? Диск шевельнулся? Нет, показалось. Тишина.

И грохот! Пламя! Диск разлетелся вдребезги, и панцирь раскололся. Аонахтилла вскрикнула и, завалившись на бок, захлебнулась.

Когда же разошелся едкий дым, то Аонахтилла – вверх брюхом – безвольно плыла по течению. Течение влекло ее на мелководье, туда, где из воды торчала жесткая буро-зеленая трава, лакомая пища черепах.

Content

Сергей Булыга
Бродяга и фея

Три слона

Арихальк

Лабиринт

Грюнель

Псоглавые

Бродяга и фея

Она

Украденный остров

Прекрасная дама

Весьма похвально

Зеленый камень

Тишина

Грим

Мечта

Мудрецы

Поднадзорный

Желтая жемчужина

Квардилион

Пирамида

Долина беспорочной службы

Хокка

Шапка Мира

Аонахтилла