Сергей Булыга

Грим

В одном неважном театре… Нет, скажем так: в одном вполне приличном балагане давали пьесу. Балаган на то и балаган; люди приходят туда не мудрствовать, а отдыхать, и потому нравы там простые: во время представления зрителей обносят пивом, в перерывах между действиями паяцы глотают живых лягушек, сдобренных пряностями, а вместе с билетом каждый желающий может за дополнительную плату приобрести один кулек подпорченных яблок для бросания на сцену. Что представляли? Комедию. Окрестный люд, уставший после работы, с большим удовольствием смотрит комедии – они поднимают настроение, возвращают силы и дают, вместе с пивом и яблоками, хорошие сборы. Да и обстановка в балагане как правило непринужденная. Вот и на этот раз поначалу тоже были свистки, топот, потом на галерке взялись бить какого-то чудака, просившего не шуметь, а затем…

Зал оживился, но оживился по-хорошему: зрители забыли про драку и стали с интересом наблюдать за тем, что же происходит на сцене, а порой и сами включались в действие – тем героям, которые им пришлись по вкусу, они сочувствовали и подсказывали, оберегая их от возможных неприятностей, нелюбимых же освистывали и швыряли в них яблоками. Но это были уже совсем другие яблоки – они летели в негодяев, а не в тех, кто их играл. Актеры видели – зритель поверил, зритель сочувствует, – и оттого с каждым последующим эпизодом играли всё лучше и лучше. И потому не было ничего удивительного в том, что после того как упал занавес и актеры вышли на авансцену, зал разразился рукоплесканиями – событие в тех стенах дотоле неслыханное.

Успех! Настоящий успех! Актеры бросились поздравлять друг друга. Еще бы им не радоваться: ведь сегодня они играли как на большой сцене, у них получалось такое, чего они раньше в себе и не предполагали. Один лишь хозяин балагана… простите, хозяин театра был несколько недоволен: буфет почти что не дал выручки, зрители остались трезвыми и потому паяцы не смогли никого обобрать. Досадно… Но вскоре просветлел и хозяин – ему сообщили, что некто из публики, пожелавший остаться неизвестным, а точнее бравый секунд-майор от инфантерии преподнес труппе восемь с половиною дюжин шипучего с перцем.

Ну что ж, аплодисменты аплодисментами, а подарок дороже всего. И первое подношение решили отметить тут же, за кулисами. Отмечали и восклицали: пора приниматься за дело! Повысить цены за билеты и давать по три представления на день, а на вырученные деньги купить богатые костюмы, обновить декорации… и на гастроли! По всей стране, а то и за границу! А как же иначе? Им же теперь нечего делать в этом непросвещенном захолустье. Зритель, конечно, их принял, но принял не всё. Сколько прекрасных реплик и тонких шуток так и не достучалось до их грубых и неподготовленных душ!

Да, что и говорить, сегодня они сыграли на славу. И дальше – они верят в это – они будут играть не хуже, они ведь могут. Могут! А с чего, собственно, всё началось? Никто ведь, выходя сегодня на сцену, ничего подобного не ожидал. С чего всё началось?

Да с негодяя! Пустой, посредственный актер, которого даже здесь, в балагане, скоро уже год как держали из жалости, – и вдруг выдал такое! О! Уже сам его выход, осанка, и те удивили. А первая же реплика – действительно злодей! Ну а потом он так повел игру, что понемногу, как бы исподволь, стал переиначивать текст своей роли, да и не только текст, а и само действие – и всё так убедительно, всё по характеру! – что остальные вынуждены были играть под него. События на сцене мало-помалу стали жить самостоятельной жизнью; актеры уже не повторяли заученные роли, а каждый поступал так, как он считал нужным поступать в подобных ситуациях, и потому в финальной сцене злодей был окончательно посрамлен, а на его долю досталось наибольшее количество яблок.

Злодей злодеем, но вот тот, кто его так здорово сыграл! Жаль, что он сейчас не за столом. За ним посылали, ему стучали, кричали: «Маэстро!»… Но он заперся в своей каморке и не отзывался. Ну и пусть его, устал, наверное. Отдохнет, а уж завтра они воздадут ему сполна! Так рассуждали актеры, и шумное веселье лилось разливанной рекой, как пишут в романах или в разделах светской хроники.

Итак, веселье лилось и пенилось, актер же, сыгравший злодея, лежал на продавленном тюфяке и пытался ни о чем не думать. А что? Думать о том, как завтра он выйдет на сцену и вновь сыграет посредственно? И что его опять забросают яблоками, но на сей раз уже с досады? А его товарищи не то что не спасут, а, возможно, окончательно провалят представление. Вот именно: провалят! И это совершенно точно. Ибо уж кто-кто, а он-то знал, чем был вызван сегодняшний успех. Но вспоминать об этом не хотелось, вспоминалось другое…

До того, как попасть в балаган, он, нынешний актер, сменил немало разных ремесел. За что он только ни брался! Ремонтировал часы, шил дамские шляпки, работал переписчиком в суде, прислуживал меняле. Но часы его всегда спешили, дамы были недовольны, подсудимых не оправдывали, меняла разорился на стеклянном золоте. Так что, как сами видите, нигде не было от него ни малейшего толку, всюду его бранили и отовсюду прогоняли. И вот когда он уже окончательно было поверил в свою полную и вездесущую никчемность, тогда хозяин балагана – весьма тертый и дальновидный калач – вдруг пригласил его к себе на роли негодяев. Почему он так поступил? Да потому что негодяи в пьесах всегда бывают наказаны, так что чем глупее и нелепее актер, тем убедительней искусство. И вот прямо такими словами, безо всяких обиняков и экивоков, хозяин и объяснил неудачнику смысл своего предложения. Тот подумал, подумал – и согласился, вступил в труппу. Но и здесь он не добился ни признания зрителей, ни уважения коллег. Дело в том, что его негодяи вызывали у зрителей не столько гнев, сколько недоумение: ну разве этот человек способен что-либо совершить? Тем более злодейство!

Шло время; не удавалась роль, другая, пятая, десятая. Актер решил, что надо уходить, пока не попросили.

И тут ему безумно повезло! А было это так. Вчера в кофейне он подсел к одному человеку. Никто к тому человеку не подсаживался, а он, актер-неудачник, подсел, ибо давно уже никого не чурался и никого не числил ниже себя. Да и к тому же тот человек на вид был вполне приличен и нрава казался умеренного. Актер заказал кофе, и они познакомились. Тот странный одинокий человек оказался лекарем; он заговаривал кликуш, ломал чертовы ребра, лечил гримасы и уродства. И жил он весьма безбедно, но – так уж оно получилось – он слыл за безумца, и потому в свои сорок с небольшим так и не успел еще обзавестись семьей. Актер же… Нет, он не стал сетовать на свою нескладную судьбу, а лишь сдержанно поведал о том, что он играет в балагане, затем долго и пространно разглагольствовал о петушиных боях, и лишь потом не то спросил, не то так просто, вслух подумал:

– Интересно, а бывают ли люди ни к чему на свете не пригодные? – и замолчал, сам испугавшись сказанного.

Но лекари есть лекари, они всегда понимают больше, чем нам бы того хотелось, но и они же всегда утешают. Собеседник актера не оказался исключением, он сказал:

– У вас, у лицедеев, есть грим, вы мажете им щеки, а потом играете. Только играете! А нужно так, чтоб западало в душу и душа горела, пусть даже вы представляете пустейшую комедию. Только тогда вы сможете раскрыться и стать настоящими актерами. А так… Хочешь, я помогу тебе?

Актер промолчал, но лекарь тем не менее порылся в бывшей при нем котомке и выставил на стол небольшой стеклянный пузырек.

– Вот то, что тебе нужно, попробуй, – сказал он, потом объяснил, как его, лекаря, в случае чего можно найти, и ушел.

А пузырек остался на столе. Но осторожный актер и не подумал притрагиваться к этому нежданному подарку. Ну, еще бы! Ведь любому здравомыслящему человеку было понятно, что это или подвох или безделица, а иначе кто бы это стал дарить подобное сокровище первому встречному? С какой стати? Ведь примерно за такую же склянку средства для отвода стрел и кинжалов можно взять двенадцать лошадей, а приворотное зелье на купчих третьей гильдии обходится еще дороже, и даже пустяшная панацея от зубной боли и то ему не по карману. А тут!.. Но лишь только проходившая мимо служанка остановилась, чтобы смести в подол и снадобье и чашки, как актер схватил теперь уже желанный пузырек и поспешно вышел из кофейни.

А потом, у себя в каморке, он долго еще не решался воспользоваться этим чудесным средством. И лишь перед самым представлением, когда за перегородкой заговорили о том, с кем будут, а с кем не будут продлять контракт на следующей неделе, актер попробовал. Грим – темный и вязкий – ровно лег на лицо, придал ему некоторую смуглость… и актер вдруг почувствовал, как необыкновенная легкость разлилась по телу, а мысль заработала четко и ясно. Он резко встал, вышел на сцену, и зрители… Да что там зрители, когда его же приятели поверили тому, кого он им изобразил!

Но это было только раз, и больше – увы – не повторится. Актер поднялся с тюфяка, подошел к столу, взял стоявший там стеклянный пузырек и рассмотрел его на свет – пусто и тускло. Снадобья больше не было, кончилось. И лицо у актера было теперь уже не смуглое, как тогда, на сцене, а белое, даже белее обычного.

… Когда упал занавес и стали накрывать на столы, суфлер среди прочих новостей упомянул и о неком лекаре, колдуне и безумце, который вчера поздно вечером навел немало страха на своих соседей по дому. Безумец де искал эликсир жизни, а нашел гремучую смесь, которая его и погубила, да с таким грохотом, будто бы разверзлась сама преисподняя. Актер спросил, где это случилось, и, услыхав ответ, понял, что снадобья он больше не получит, не у кого будет просить. И что опять он будет лишним и ненужным, и вновь пойдет искать работу, а потом еще и еще не одну…

И все же мало ли! Кто знает, может, ему снова посчастливится! Актер наспех оделся, надвинул шляпу на самые глаза, задул свечу и вышел черным ходом. Чтоб никого не встретить.

Лекарь занимал полуподвальную дворницкую в каменном доходном доме средней руки. Когда актер вошел во двор, то увидел там повозку, груженую мебелью, узлами и книгами – книги в те времена стоили дорого, дороже многого. Дверь в дворницкую была открыта, и актер вошел туда.

В большой, но единственной комнате двое молчаливых незнакомцев увязывали последние пожитки. На актера они не обратили ни малейшего внимания, и так же, не глядя на него, они вышли из дворницкой, унося последние, пусть и небольшие, ценности.

Оставшись один, актер осмотрелся: стол, изъеденный кислотами, полупустые полки вдоль стен, на полках кое-где склянки, колбы, шкатулки, мешочки. И рукописные листы – на полках, на столе и россыпью на полу. Актер опустился на колени, поднял ближайший лист, посмотрел – лист был испещрен какими-то непонятными значками.

– Ты кем ему будешь? – послышалось из-за спины.

Актер обернулся – в дверях стоял один из молчаливых. Актер немного подумал и ответил:

– Друг.

Молчаливый едва заметно улыбнулся, сказал:

– Тогда владей, – и вышел.

Актер еще раз осмотрел комнату. И только теперь увидел на потолке большое закопченное пятно. След от гремучей смеси, сразу догадался он. Потом вздохнул, положил лист на пол, встал с колен, еще раз внимательно осмотрелся по сторонам… и пошел к двери. Там он снял шляпу, повесил ее на гвоздь, вернулся и принялся собирать рассыпанные листы. Собрал, сложил в стопку, сел к столу и принялся просматривать записи, в которых он не понимал ни слова. Зачем он это делал? Актер убеждал себя в том, что он поступает так в надежде найти состав желанного грима, но это не так – просто возвращаться обратно, к свисткам и яблокам, он не хотел и был рад, что обрел хоть какое пристанище.

Шло время – день, второй, третий, десятый. Актер раз за разом вначале просматривал… а потом уже как бы и перечитывал рукопись лекаря, ибо некоторые знаки, начертанные там, казалось, открыли ему свой смысл. Когда это случилось, он уже смог сложить разрозненные ранее листы в определенном порядке и приступил к дальнейшему их изучению. Соседи смеялись над актером: вот, посмотрите, нашел себе забаву – разбирает бумаги безумца! Ведь иначе как безумцем никто в том дворе покойного лекаря и не именовал. Ну да и ладно бы они, незнающие, так ведь и сами алхимики, люди ученые, в свое время не принимали лекаря всерьез. Да оно и неудивительно – ученые, по их мнению, занимались достойными, серьезными делами: кто искал эликсир юности, кто изобретал вечный двигатель, а кто и вовсе трудился над превращением несовершенных металлов в благородные. А этот!..

Но актер не сдавался – мало ли что болтают! И к зиме… Да он конечно мог бы управиться и ранее, но поначалу его едва ли не каждый день донимал хозяин балагана, раз от разу предлагавший все более заманчивые условия контракта, лишь бы только актер вернулся в труппу. Наконец актер не выдержал и отказался наотрез, сославшись на одолевшее его безумие. С тех памятных слов он возымел покой, и, благодаря этому, к зиме ему открылась первая глава тайных записок покойного лекаря. Смысл этой главы сводился к тому, что белый цвет есть вовсе не единый, а состоящий из семи других цветов – красного, оранжевого, желтого… Актер был удручен. Ну, еще бы! Потратить столько времени на то, чтобы прочесть подобную бессмыслицу! Так, быть может, соседи правы? И он, возможно, отложил бы дальнейшие поиски, да только вспомнил о поистине чудесном воздействии изготовленного лекарем грима, а также о нравах покинутого им балагана… и положил перед собою листы второй главы.

Тут надо вам сказать, что отнюдь не все считали лекаря безумным или шарлатаном. Немало болящих и после смерти лекаря являлись в дворницкую и, принимая актера за верного ученика покойного, молили его избавить их от тяжких недугов. Актер, не в силах отказать, каждого просителя наделял щепотью какого-либо снадобья – благо, что немало их оставалось на полках. Люди верили актеру, принимали порошки, лечились и исцелялись. И слава о новом лекаре не только тешила, но и кормила актера, а следовательно давала ему возможность продолжать изучение таинственных бумаг.

Вторая глава была прочитана актером гораздо скорей первой и оказалась посвященной тому, в каких дозах полезнее всего смешивать уголь, селитру и серу. Актер подставил к стене лесенку, соскоблил с потолка некоторое количество копоти, испытал ее и, не вникая в выводы второй главы, сразу перешел к третьей.

Третья глава, понятая почти безо всяких затруднений, потрясла актера своим кощунством. Лекарь открыто насмехался над святая святых – над строением всего сущего на свете! Не говоря уже о том, о чем и подумать-то страшно, он, не скрывая сарказма, подвергал сомнению очевидные истины. Так, к примеру, он не соглашался с тем, что имеется всего три первоначала: сера, ртуть и соль – горючесть, летучесть и растворимость. Не верил он и в удвоение золота, а перпетуум-мобиле называл шарлатанством.

Что и говорить, актер был весьма обескуражен столь очевидными заблуждениями учителя. И вновь, как и после первой главы, он хотел было бросить изучение рукописи. Единственно любопытства ради он глянул на первый лист четвертой, последней главы… и замер. Четвертая глава была посвящена гриму!

Точнее, не гриму, но составлению некоего средства, которое высвобождает в человеке то, что доселе было в нем сокрыто и о чем он зачастую и не подозревал. Актер запасся достаточным количеством свечей и углубился в чтение.

В главе четвертой лекарь утверждал, что возможности человека весьма и весьма обширны, и нужно только найти верный способ воздействовать на него, точнее на его… тут в рукописи следовало некое длинное и туманное определение, которое актер перевел единым словом – «душа». И тогда выходило, что если дать уверенность душе и раскрепостить разум, то человек познает мир во всей его бесконечности. Слово «бесконечность» опять-таки насторожило актера, но он не отложил рукопись, ибо уже следующий лист предлагал ему состав всесильного грима.

Состав грима оказался несложным, всего лишь восемь компонентов, и, кроме того, первые шесть были просты и легко доступны. Это: бальзам откровения, сок дерева лим-па, мактайский порошок, алмазная вода, талмертия и восемь гранов застывшего света с Полуденной звезды. Но вот зато седьмым компонентом предлагалось перо подземной птицы, а восьмым… восьмой компонент, тот и вовсе никак не именовался, а так и обозначался – цифрой восемь, написанной нарочито небрежно.

Упоминание о подземной птице насторожило актера, ибо о подобном воздухоплавающем он дотоле не слыхал. Со слабою надеждой обратился актер к Изумрудным таблицам, но и таблицы, коим, казалось, было известно всё, о такой птице молчали. Тогда, решив на время отложить поиски седьмого, актер решил отыскать восьмой компонент снадобья. Но что же мог лекарь скрыть под этим знаком? Актер долго думал и наконец вспомнил: на самой верхней, кстати, восьмой полке у дальней стены, лежала шкатулка, до которой он дотоле ни разу еще не добирался – уж очень было высоко. Ну а теперь…

Актер подставил лесенку, снял с дальней верхней полки запыленную шкатулку, стер с крышки пыль… и увидел на ней цифру восемь, опять же небрежно начертанную – так, словно цифра эта падает и вот-вот упадет.

Актер открыл шкатулку и обнаружил там не виданный им ранее зернистый порошок. Он взял его в щепоть, растер – и его пальцы сразу потемнели. Тогда он провел пальцами по щеке – щека приобрела некоторую смуглость. Как тогда… Но что это такое? Актер испытал порошок кислотами, проверил по таблицам – ответа не было. Тогда он испытал огнем… и подхватил из тигля маленький кусочек – нет – слиток. Слиток был оловянно-белого цвета с характерным металлическим блеском. Но это было не олово. И не железо, не серебро, не золото, не медь, не свинец и уж никак не ртуть. Так что же это тогда? Каждому мало-мальски грамотному человеку прекрасно известно, что во всем подлунном мире металлов семь и восьмого быть не может. Ибо так устроен мир, таковы его незыблемые законы. Семь – священное, магическое число. Под знаком семь объят и завершен весь мир, который создан, кстати, за семь дней. Металлов семь и семь небесных сводов, семь трав от всех болезней и семь планет, блуждающих светил, и семь… семь смертных грехов. А восемь – запретное число. Не зря ведь даже дерзкий лекарь изобразил его поверженным. А может… эта лежащая на боку цифра – восемь – отнюдь и не повержена, а устремлена вперед, в неизведанное? Быть может, она выражает собою бесконечность познания? Так сколько же тогда металлов, сколько планет, и есть ли вообще предел небесному своду, на коем, как известно… Актер, задумайся! В конце концов, ведь это же так просто: взять и растоптать этот маленький беззащитный слиток – благо, что найденный металл оказался хрупким – и всё останется как было, всё на своих местах, и никто ни в чем не усомнится! Но…

Необыкновенная легкость разлилась по телу, мысль заработала четко и ясно, ну совсем как когда-то на сцене, только теперь это получалось и без грима. Актер сел к столу, аккуратно зачинил гусиное перо – пера подземной птицы ему не обрести, но тут и перо земной вполне сгодится – и сел писать о том, что видел.

Потом, в бесконечных спорах, диспутах и гонениях, на его долю досталось немало свиста и подпорченных яблок, но актер не сдавался и утверждал, что если найден восьмой металл – антимоний или же, в просторечии, сурьма – то должны быть и другие. Однако жизнь оказалась короче надежды, и актер не дождался того часа, когда один из его учеников достал из раскаленного тигля первый слиток цинка. А кто-то на другом конце планеты вначале рассчитал, а после узрел на небе восьмое блуждающее светило. Основы были потрясены, цифра семь перестала быть священной и конечной. И расцвели все девять искусств, и куда выше алхимии стала почитаться наука, основанная на цифре десять – математика. Но более всех прочих знаков люди стали чтить знак бесконечности, зовущий к беспредельному познанию. В память о лекаре знак бесконечности изображали похожим на цифру восемь, устремленную вперед.

А грим? Подземной птицы так никто и не нашел, и всё же, ради приметы, не более того, в актерский грим иногда подмешивают сурьму. А вдруг?!.

Content

Сергей Булыга
Грим