Сергей Булыга

Мудрецы

В одной далекой стране – в давние времена – правил один недалекий король. И был он настолько недалек, что богатое некогда королевство довел своими указами до нищеты. И войско, которое он каждую весну водил на войну, всякий раз возвращалось из похода разбитым, а короли-соседи отнимали у него город за городом. Подобное правление не могло не тревожить подданных – народ роптал и шатался; смелые бежали в чужие пределы, робкие злословили и затевали покушения. Однако покушения не удавались – король по своей недальновидности окружил себя людьми коварными и подозрительными, и в силу этого был неуязвим. Так что долго бы еще не знать той державе мира и изобилия, не появись там…

Один очень умный человек, который говорил очень мало, но каждый раз к месту. Откуда он взялся, доподлинно не знал никто; один уверяли, что с неба, другие – что из-под земли, третьи – из пены морской, а четвертые настаивали на том, будто умный человек произошел от умного слова. Однако мы не станем задерживать ваше внимание на этом споре – нас интересует не то, откуда он вышел, а то, куда он пришел.

А пришел он прямиком в королевский дворец. По дороге этот умный человек даром или же за весьма умеренную плату раздавал весьма дельные советы – ведь человек шел медленно и в дороге ему нужно было согреться и прокормиться, – а вот зато советы его безо всяких затруднений перелетали с языка на язык и вскоре достигли королевского уха. Король прислушался, задумался, издал указ… и его подданные были приятно удивлены первому дальновидному решению недалекого короля. Король же сразу приосанился, созвал сановников, писцов с большим запасом перьев и чернил, взошел на трон, опять прислушался… ничего не услышал… однако издал второй, опять-таки дельный указ, по которому уже упомянутого нами очень умного человека срочной фельдъегерской почтой доставили прямиком в королевский дворец.

Так что если быть точным, то умный человек туда не пришел, а приехал.

И тотчас же король, а вместе с ним и все придворные были весьма обескуражены тем слабым впечатлением, которое произвел на них прославленный – по слухам – мудрец. Все ожидали увидеть убеленного, согбенного, лобастого до затылка старика. Все надеялись, что он будет загадочен, рассеян и запахнут в живописные лохмотья. И почти все жаждали узреть на плече этого новоявленного мудреца черную кошку, а на глазах – волшебные очки, позволяющие видеть дальше, ближе и яснее… Так нет! Вместо всего этого желанного великолепия перед ними предстал далеко еще не старый и почти не рассеянный человек, одетый не беднее и не богаче многих тамошних поселян, не слишком худой и не слишком упитанный, с правильными чертами лица и крепкими руками. Единственно, чем он сразу выделился из сонмища подданных, так это то, что он тут же, не сходя с места, высказал дельный совет. Король благосклонно выслушал его, повелительно кивнул – и заскрипели по пергаменту бойкие перья… И лишь потом уже грянула музыка и начался пир.

На пиру очень умный человек вел себя скромно и сдержанно. Да и в последующие дни, недели, месяцы и годы он не позволял себе возгордиться и большею частью молчал, а если и раскрывал рот, то единственно ради советов. Советы эти были все без исключения умны, и потому нисколько не удивительно, что этот очень умный человек вскорости стал Первым Министром королевства.

Обосновавшись во дворце, очень умный человек весьма удивил всех своею воздержанностью в еде и питье, несклонностью к прекрасному полу и ненаживанию врагов. Одни по этому поводу говорили одно, другие другое, а третьи… Третьи объясняли это умом очень умного человека: он де еще не всего, чего хочет, достиг, оттого и временит. Однако когда очень умный человек не изменил своей воздержанности и после того, когда его назначили Первым Министром, то тут не то что первые и вторые – тут и третьи крепко задумались. И в самом деле, казалось бы: чего еще желать простому смертному?! Но мудрец был, по-видимому, действительно мудр, ибо, невзирая на свой теперешний высокий сан и полный достаток, он продолжал не щадить себя и неустанно давал королю все новые и новые советы, которые, обретая силу закона, оставались не только умными, но и действенными.

И жизнь в несчастнейшей державе пошла на лад: базары оживились, границы укрепились, подбородки залоснились, а кое у кого и удвоились. И снова – казалось бы: что… Но мудрый Первый Министр продолжал денно и нощно мудрствовать над государственными заботами, да и повеселевшие подданные стали всё чаще и чаще размышлять не только о хлебе насущном. Размышления эти, поначалу путанные и робкие, вскоре возымели определенную стройность. Тогда робкие подтолкнули смелых, смелые выбрали лучших, лучшие дождались подходящей тихой темной ночи – и перешли через подъемный мост, объединяющий – или разъединяющий? – дворец и державу. Недалекий король был бескровно низложен, а мудрый Первый Министр так и остался мудрым Первым Министром, которому лучшие из смелых доверили править державой.

Да и действительно: кому нужен король, который не король? Тем более, что развенчание пошло ему только на пользу: определенный в ученики к башмачнику, бывший король вскоре на этом немудрящем, но полезном поприще достиг такой удивительной резвости рук, что стал известен далеко вокруг как наилучший, несравненный мастер по части дамских каблуков.

Вот так благосклонно распорядилась судьба королем. А Первый Министр, став действительно первым в державе, тотчас перестал давать советы, а стал просто издавать указы, и указы эти были один мудрее другого. Лишенный надобности оглядываться на недалекого короля, с удвоенной любовью и строгостью заправил Министр державой, богато и счастливо зажили его подданные, храброе войско каждую осень возвращалось с победой, и воспрянувшее духом королевство незамедлительно раскинуло свои границы от моря до моря. Короли-соседи боялись мудрого Первого Министра, его послов везде встречали с почетом, и все, у кого имелась разумная голова, безмерно завидовали подданным Первого Министра.

А был тот Министр в меру лыс и в меру волосат, в меру щедр и в меру скуп, и праздников им было положено в меру, и в меру родили хлеба – иначе ведь зерно станет до обидного дорого, и оттого защербит по заморской торговле.

Одно лишь было в нем не в меру – он был настолько мудр, что все мог решать сам, и никто в королевстве не мог придумать ничего более разумного, нежели он. А потому Первый Министр… Нет, он не отстранил от себя всех этих многочисленных действительных и статских советников, от которых толку было не слишком-то много. Нет и еще раз нет! Будучи мудрым, Первый Министр и теперь, как и прежде, подолгу сиживал в Совете и внимательно выслушивал их советы, кивал, соглашался, отмечал дельные мысли… а потом издавал указ, который, как на грех, всегда совпадал с тем, что советовал ему его собственный разум, а не советники.

И вот тогда-то, выслушивая многих, а поступая все же по-своему, Первый Министр и стал издавать указы еще мудрее прежних, ибо теперь он сам, без переписчиков, где надо ставил точки, а где надо – многоточия. Вот так – …

И тем не менее, как мудрый человек, он не забывал награждать усердных и корить нерадивых советников. И делалось это порою всенародно, дабы подстегнуть усердие.

Однако подстегнулось не усердие, а нечто другое. Многим из тех, кто удостоился похвалы Первого Министра – а это действительно были лучшие из ненужных советников – так вот, многим из них вскорости стало до крайности обидно, что всегда, в любом вопросе, мудрее всех мудрый Первый Министр. Значительно мудрее. Но отчего это, почему? Почему этот очень умный человек так не по-человечески умен? Не может быть, чтоб все было так просто, спроста; тут непременно что-то сокрыто!

И стали вспоминать.

Однако по всем воспоминаниям очень умный человек был таким же, как и все остальные. Просыпался он не раньше других да и ложился не позднее прочих; ел, пил, говорил «спасибо», был чист на руку и всегда вставал с той ноги…

Ага, вот оно что: он, оказывается, очень, очень скрытен, а если скрытен, значит, ему есть, что скрывать, а так как хорошее никто скрывать не будет, а скрывают только нехорошее… То, ради всеобщего спокойствия и благополучия, нужно его немедленно разоблачить! А если это им до сих пор не удавалось обычными, дедовскими методами, то им нужно немедленно удвоить, утроить, умножить бдительность и вывести лжемудреца на чистую воду! Но делать это нужно крайне осторожно, как бы исподволь, чтоб не спугнуть злодея! И так они, все эти действительные, тайные и прочие статские советники и сделали: продолжали добросовестно и как ни в чем ни бывало сидеть в Совете и подавать ненужные советы, любезно улыбаться и шумно восхищаться… и в то же время ловить каждое слово, каждый жест своего как будто бы мудрого повелителя – а вдруг возьмет да и откроется его тщательно скрываемый обман?! Мало того; во дворце, втайне от дальновидного Первого Министра, было прорезано великое множество новых замочных скважин – поначалу только в дверях, а потом и в стенах, полах, потолках… Ибо должно было видеть каждый шаг искусного обманщика, ибо не должен простой смертный быть умнее прочих – это бестактно, это заносчиво, это в конце концов неумно с его стороны!

Шло время; мудрый Первый Министр продолжал без устали издавать мудрые указы, многочисленные же советники продолжали доискиваться до причины его непомерной мудрости… И доискались! Оказалось, что каждое утро, встав с нужной ноги, Первый Министр первым делом доставал из-под подушки какую-то невзрачную темно-зеленую стекляшку, подолгу смотрел на нее, а потом прятал стекляшку в карман своего потертого, отнюдь не министерского камзола и шел в зал Совета. И отходя ко сну, Первый Министр также частенько поглядывал на стекляшку, а то и вертел ее в руках или даже разглядывал на свет…

Ну вот, теперь-то наконец все ясно! Никакой он не мудрец, а просто шарлатан, каких немало. И стоит только лишить его магического кристалла – а именно так прозвали стекляшку при дворе… Итак, только лиши этого надменного Первого Министра его магического кристалла, и он тотчас же сравняется со всеми по уму! Если даже и не более того, но об этом пока что молчали. Но дело делали! А посему…

На следующее же утро после раскрытия хитрости, Первый Министр проснулся, полез под подушку… но не обнаружил там стекляшки – и весь день был молчалив и рассеян, и впервые за всё своё пребывание во дворце не издал ни одного указа. Придворные ликовали! Да и лакеи тоже были увлечены общей веселостью…

Однако тотчас же явился повод и для дурного настроения – придворный лекарь и отравитель, исследовав магический кристалл, пришел к заключению, что в руках у него ни что иное как осколок обычного стекла, а стекло, как известно, обладает прозрачностью, но никак не прозорливостью.

Советники опечалились: ну до чего же пусть если и не мудр, так хитер их Первый Министр! Как ловко он сокрыл обманчивость своих мудрых прозрений! И пока мудрый Первый Министр не находил себе сна, переживая потерю стекляшки, озабоченные придворные ломали свои высоколобые головы, пытаясь высмотреть в кристалле хотя бы один дельный совет. Одни для этого щурились, другие терли стекляшку об рукав, третьи наоборот жарко на нее дышали… а еще находились и такие горячие головы, которые предлагали разбить стекляшку, и дело с концом. Пусть де каждому достанется по кусочку лишнего ума!

До этого, однако, не дошло. Посудили, порядили и, до принятия окончательного, разумного решения, взяли и заключили мудреца в придворное подземелье, и взяли с бразды правления в свои руки, а народу объяснили, что Первый Министр в своем уме дошел до безумия.

И пока народ рядил да судачил, а так ли это на самом деле, придворные советники денно и нощно заседали в придворном подземелье, куда были временно перенесены скамьи из зала Совета. Заседали и гневались, ибо Первый Министр, представший пред строгим судом, упорствовал в своих ложных показаниях. Он не пожелал признавать того, что вся его напускная мудрость есть ни что иное как ловкий обман, достигнутый при помощи магического кристалла. Первый Министр утверждал, что это не так, что он мудр от рождения. Над ним смеялись – может ли младенец быть мудрым? младенец глуп! Тогда, Министр, еще хитрее изощряясь, стал утверждать, что малую толику мудрости, дарованной ему его благословенными родителями, он ежегодно, ежедневно, ежечасно и ежеминутно вскармливал плодами размышлений и наблюдений, и мудрость росла; что он якобы сызмальства сознательно отказывался от многих естественных радостей как то игрищ, гульбищ, сладбищ и прочих пустовремяпровождений. Никто ему, конечно же, не верил, ибо, говорили, да разве возможно такое, чтобы разумный человек лишал себя радостей? разумный человек напротив просто обязан домогаться их в как можно большем числе! Эти и другие подобные им трезвые возражения приводили Первого Министра в недоумение или же в буйство. А буйство, как всем известно, никак не является признаком мудрости.

Придворный лекарь и отравитель, бывший неотступно при бывшем Первом Министре, неоднократно прерывал заседания и требовал скорейшего вынесения приговора, потрясая при этом обширным пергаментом, испещренным неопровержимыми доказательствами безумия очень умного человека. Однако высокий суд не спешил. Дознание, начатое ранней весной, затянулось до поздней осени; держава, предоставленная самой себе, несколько пошатнулась в своей былой мощи и лишилась двух-трех пограничных крепостей. Нестойкие забеспокоились… А стойкие довели-таки начатое до конца: бывший Первый Министр был окончательно обличен! И вот на чем…

Утомленный и раздраженный, он однажды неосторожно проговорился о том, зачем ему понадобилось каждодневное смотрение в магический кристалл. Зачем? А просто так! Да, подтвердил бывший Первый Министр, это никакой не волшебный кристалл, а обычный осколок самого обычного стекла, и он при нем с детства. Лишенный друзей – он не умел играть в их детские игры – будущий бывший Первый Министр нашел как-то при дороге осколок стекла. Осколок был красивый, молчаливый и чуть-чуть лечебный. То есть если на него долго и внимательно смотреть, то забываешь всё – обиды, насмешки, собственную неловкость, угловатость… Стекляшка стала его любимой – и единственной игрушкой, мало-помалу она стёрла свои острые углы и стала мягко ложиться в ладонь, на душе все чаще становилось покойно и тихо. Благословенные родители, заметив в сыне подобную радостную перемену, стали к нему ласковы…

Высокий суд не стал далее слушать, а единодушно постановил: виновен, ибо безумен! Однако бывший Первый Министр не был отправлен, как полагалось по закону, на каторгу, а так и остался пребывать в придворном подземелье – в знак особой милости, а также за бывшие заслуги перед державой. Кроме того, и по той же причине, ему была возвращена и его заветная стекляшка. А действительные, тайные и статские советники вместе со скамьями вернулись в зал Совета и принялись править державой.

Правление их не отличалось особой мудростью, а посему держава не столько богатела, сколько нищала, границы не столько расширялись, сколько сокращались, а подбородки у подданных не столько лоснились, сколько заострялись. И вдруг…

Советники издали мудрый указ, который едва ли не разом поправил многие дела. А дело было в том, что…

У темницы безумца была выставлена стража: семеро надежных стражников день и ночь играли в карты, а восьмой, безнадежный, в карты играть не умел и потому коротал свою службу тем, что слушал бредни опального министра. Он-то, безнадежный, и внес на рассмотрение Совета то, что вскоре и было облечено в мудрый указ.

С тех пор так оно и повелось – надежные играли в карты, а безнадежный слушал опального министра и каждый вечер передавал услышанное Совету. Совет совещался, издавал указы – и держава вновь стала богатеть и возвращать утраченные земли. Поля тучнели, подданные добрели и сыр, как водится, катался в масле… А придворный лекарь и отравитель высказал общее мнение: опальный министр мудро безумен! Мудро – потому, что советы его были все-таки мудрыми, а безумен – потому, что при всем своем уме он продолжал сидеть в придворном подземелье и не делал ни малейшей попытки выбраться на волю.

Последнее, конечно, хорошо, да вот покорность порою беспокоит куда более буянства. Провели негласное дознание, спросили через безнадежного. И узнали…

Что опальный министр и действительно не помышляет о свободе. Он де и так всем доволен: советы его воплощаются в указы, указы – в благоденствие, а выйди он на волю, что тогда?

Действительно, действительные, тайные и статские советники слушали всё это и улыбались – хитер, ох как хитер осужденный обманщик! Поначалу, на суде, прикинулся безумцем, а теперь до смерти боится, что чуть только что, так сразу не видать ему его заветной стекляшки, отнимут. А кто он без нее? Никто! Вот взять…

Но стекляшку не брали – пусть себе думает, будто он всех обманул – и не мешали мудрецу советовать. И не тревожили без крайней нужды.

… Лишь только по ночам, когда он засыпал, стекляшку с превеликими предосторожностями изымали у него из-под тюфяка и до утра уносили в Совет. Там над нею склонялись самые гладкие, самые светлые головы державы. Гадали, изучали, предполагали… Но так и не узнали, каким же это образом упрямый узник извлекает из нее столь мудрые советы.

И вот давно уже нет того мудреца и нет тех советников, зато та знаменитая загадочная стекляшка и по сей день лежит как дивный экспонат в кунсткамере, открытая для всеобщего обозрения. Посмотришь так – и вправду, вроде бы просто стекляшка, а так посмотришь – нет, как будто все-таки магический кристалл…

Content

Сергей Булыга
Мудрецы