Николай Бахрошин

ИДОЛ ЛИПОВЫЙ, СЛЕГКА ГОВОРЯЩИЙ

Пролог

Вертолет летел низко, нервно, судорожно вздрагивая всем железным телом. Плюс к тому в движке что-то явственно крякало. Этот утиный звук с отчетливым металлическим привкусом прорывался даже сквозь гул винта.

Нехороший звук. Предательский, как икота на первом свидании. Тоскливый звук, напоминающий обреченность утки, слабеющей и отстающей от стаи во время долгого осеннего перелета…

Вертолет откровенно сносило вбок и кренило на сторону. Вцепившись в жесткие ребра сиденья, Саша облизывал пересохшие губы и хотел еще пива. Но пива больше не оставалось. Оставалось хотеть. Ждать и надеяться. Паскудная ситуация, абсолютно беспомощная ситуация, когда остается надеяться неизвестно на что… Остается думать всякую чушь про уток, чтоб не впускать в голову самые плохие мысли…

Нет, тогда он еще не верил, до конца – не верил, что все кончится плохо. Что их рейсовый вертолет не только заблудится в грозовом небе, но и перестанет функционировать еще в воздухе. Пронесет как-нибудь, всегда проносило, почему бы и не теперь… И только когда прекратился гул, когда длинный винт пугающе неподвижно повис напротив иллюминатора, он понял, что дела даже хуже, чем кажутся. Отлетался, голубь вороненый! Тушите свет под крышкой гроба, господа…

Свет в салоне все еще горел. Точнее, мигал тусклыми неровными вспышками, отчаянными, как сигнал тревоги. Так же, вспышками, Саша видел перекошенное лицо Ирки, на котором, казалось, замер, заледенел от ужаса крик. Видел хмурое, насупленное лицо Федора, Альку, недоумевающую, с глуповато приоткрытым ртом, и все равно ослепительно-красивую, вцепившуюся в поручень абсолютно белыми, даже неестественно белыми пальцами. Ее тонкие, игрушечные кисти с проступившими синеватыми жилками он почему-то отчетливо рассмотрел…

Так же ясно, до мельчайших фотографических подробностей, Саша успел запомнить, как мотался от болтанки распластанный по полу Егорыч, словно детская кукла под ногами у взрослых. Рыхлое, бледное лицо Самородова c закушенными губами, Веру, до бровей закутанную в черный платок, она часто и, как казалось, стремительно крестилась, беззвучно шевеля губами; мичмана тетю Женю, чьи полные, румяные щеки вдруг разом обвисли некрасивыми складками…

А под иллюминатором стремительно набегала зеленая полоса тайги, словно разматывалась, как шерстяной клубок, запущенный вдаль. Про клубок он еще успел подумать, это точно… Потом по нервам ударил чей-то голос, кто-то закричал первым, он не заметил – кто, потому что тоже закричал вместе со всеми, как инстинктивно не можешь сдержаться на крутых американских горках…

Тридцать пять лет… падающий вертолет… умирать не хочется… нарастающая резь в ушах… набегающая земля… не хочется умирать… как некрасиво кричат люди, когда им страшно… как громко, слишком громко…

Светлая, белесая лента воды, хвойная, мохнатая лента деревьев…

Как же не хочется умирать, Господи!

Глупо!

Значит, так все это и бывает… Так люди и погибают! Быстро, страшно и до безобразия просто!

Потом – удар…

Глава 1

Для Александра Кукорова, научного обозревателя популярной газеты «Экспресс-факты», выступающего на ее «желтых», как лимон, страницах под громким псевдонимом «Саша Кукорекин», командировка на Север не задалась с самого начала. Он понял это еще неделю назад, когда самолет только разбегался по полосе столичного аэродрома. Ничего хорошего его не ждет, кроме старой, доброй головной боли. Та точно ждет и надеется.

Во-первых, он забыл дома шведский перочинный нож с ножницами, штопором, открывалкой, отверткой и множеством других полезностей. А он его никогда не забывал, вещь такая, что в каждой командировке пригождается неоднократно. А заусенец появился на ногте еще в Домодедове – дернул ноготь, возившись с заедающим замком сумки. Теперь заусенец шершаво цеплялся за все матерчатое, но подхватить его без подручного инструмента никак не удавалось. И где он вообще, любимый нож, не потерялся ли? Жалко. Между прочим, подарок. Удобная штука, в магазине такие по сто пятьдесят баксов, не меньше…

Во-вторых, зачем главный редактор Гаврилов погнал его в эту командировку – оставалось загадкой. Да, ежегодный слет шаманов северных народностей. И что? На то он и ежегодный, что давно уже перестал быть событием, достойным чего-то большего, чем упоминание в новостной колонке… Понятно, попал под горячую руку главного. Подвернулся, как враг под саблю. Только материал минимум на полосу с него все равно будут требовать. И что писать?

А в-третьих, – это все ерунда! Просто было некое предчувствие, тревожило что-то в глубине души, как заусенец на ногте раздражал руку. Конечно, можно было списать все на похмелье, на противоположно-сумеречное состояние души после вчерашнего вечернего просветления за рюмкой крепкого на пару с коллегой-обозревателем Мишкой Бломбергом.

Увлеклись, как всегда, они с Бломбергом всегда увлекаются. А теперь нервная система сигнализирует дурными предчувствиями, что такая жизнь до хорошего не доведет. Можно понять: система тоже жить хочет, праздника хочет, а не алкогольного отупения… Остается не обращать внимания, уговаривая себя, что его дело маленькое, дело подневольное, послали – поехал, приказали – под козырек. Торчать там он не собирается, раз-два – и обратно. Не в первый раз.

Но тревожило…

Из Москвы Саша добирался в тундру четыре дня. Для обозрения местных, голых, как лысина, красот под низким северным небом ему хватило нескольких минут. За десять лет своей журналистской карьеры он наездился по разным медвежьим углам и родную страну знал не по учебнику. Везде, в сущности, одно и то же. Бескрайний простор территории и удивительная убогость существующих на этих просторах людей, вынужденных выживать даже в мелочах. Плюс к этому – на севере страны холодно, а на юге теплее. Хотя, понятно, и этот факт ни для кого не новость. Не эксклюзивный фактик, надо признать.

Дальше начались трудовые будни. Условия – самые приближенные к первобытно-общинным. Ночевать пришлось в брезентовой палатке геодезиста Ефимова, на надувном матрасе, устланном сальными телогрейками, несмотря на которые спина по ночам нещадно мерзла. Что поделаешь, вечная мерзлота под ногами, зато мошки нет, повезло, ее сезон кончился, утешал его оптимист Ефимов, неторопливый словом и делом коренной северянин из Мурманска. Действительно, оставалось утешаться только отсутствием мошки, других поводов не наблюдалось.

С репортажем не клеилось. За всем, что он наснимал и наинтервьюировал, не стоило даже выезжать за пределы МКАДа, Саша сам понимал. Все это мусор и лирика, обычно говорил в таких случаях Гаврилов, небрежно смешивая эти два понятия, как остервеневший над уравнениями технократ.

Ежегодный и межнациональный слет шаманов северных народностей – это только звучит красиво, особенно в московском офисе редакции, где все бойко щелкают по клавиатурам и обозревают мир через Интернет. На месте колдовской шабаш оказался грандиозной, профинансированной из местечкового бюджета пьянкой племенных старейшин с использованием «Стеклоочистителя бытового» (78 градусов крепости, 146 руб. 40 коп. за 5 литров) и жидкости для размораживания замков «Солнышко» (92 градуса, 61 руб. 17 коп. за 2 литра). Закусывалось все это безобразие свежей оленьей убоиной с кровью и остатками жесткой шерсти. Маленьких, грязных оленей с большими, покорными глазами резали на глазах у всего остального стада и потом долго пластали на дымящиеся куски. Подобная закуска, естественно, не добавляла привлекательности вонючему, как ароматизированный ацетон, «Стеклоочистителю бытовому» и «Солнышку», радующему глаз насыщенным цветом образцово-показательного анализа мочи.

Целых три дня Саша пытался добиться от беззубых шаманов ярковыраженного колдовства или хотя бы фотогеничного камлания, но те или сразу впадали в ступор, или долго щурили без того узкие глаза, разводили руками, моментально переставали понимать русский язык и переходили на подвывающие речитативы предков.

Немного выручил Ефимов. Он привез литр спирта, при виде которого шаманы напряглись и язык старшего брата по этносу мало-мало вспомнили. Даже изобразили нечто колдовское и с бубнами на фоне приспущенного, незаходящего солнца и трепещущего от ветра костра. Была бы у него телекамера, что-то могло бы получиться, но на фото картинки выходили жидкими. Саша навскидку мог бы назвать десяток московских фотографов, у которых подобная съемка уже лежит дома не первый год. За этим опять-таки не стоило ездить и студить на вечной мерзлоте спину, если не поминать остальные части тела…

Крепко поразмыслив над идиотичностью ситуации в целом, Саша вдруг припомнил, что видел дома у коллеги-обозревателя Мишки Бломберга потрепанную книжку хрущевских времен «Сказки и легенды народов Севера». Пока Мишка бегал за пивом, Саша пролистал ее от нечего делать. Ничего себе книжечка, вполне насыщена разными причудливыми легендами с соответствующим этнографическим антуражем. Наверняка книга до сих пор лежит у Мишки, он к книгам относится трепетно, в отличие от всего остального… Таким образом, фактурная основа будущего материала была нащупана:

«И вот мудрый Огы протянул руку к Солнцу и сказал: „Отныне ты будешь светить для всего моего рода!“

«Хорошо, – ответило Великое Солнце», я буду светить для твоего рода! А ты, сволочь, перестанешь за это литрами жрать стеклоочиститель!»

И пошел в свой чум мудрый Огы, и немало пригорюнился по дороге, однако. Что делать, куда еще девать спиртосодержащий продукт, как не внутрь, если в тундре одно стекло на десять дневных переходов собачьей упряжки?

Вот так рассказывает нам древняя, как кости мамонта, легенда маленького народа…

И пусть великим Огы подавится главный редактор!

Аминь!»

Что-нибудь в этом духе, однако…

Гаврилов, если его не устроит, пусть сам отправляется жевать сырую оленину с жидкостью для размораживания замков в качестве аперитива, распалял себя в душе Саша. Вот на это интересно было бы посмотреть, за такое зрелище можно даже «Солнышком» чокнуться!

На следующий день Ефимов определил его на случайный вездеход, тепло и матерно попрощался и похлопал по спине на удачу. Вездеход, урча дизелем, бодро двинулся в сторону вертолетной площадки, оставляя в тундре, как говорят, много лет не затягивающиеся гусеничные следы. Саша трясся на ящиках и коробках, через овальные бортовые окна тундра представлялась бескрайней, и переживать за гусеничные следы казалось здесь таким же глупым занятием, как собирать бумажки на пляже юрского периода.

* * *

Расслабился он все-таки рановато, в этом можно признаться… На вертолетной площадке Саша познакомился с двумя геологами и выпил с ними нормальной заводской водки. После «солнышков» не так плохо даже в сомнительном исполнении местного разлива.

Геологов звали Петром и Павлом. Саша, конечно, не удержался, сразу поехидничал над таким апостольским сочетанием имен, не без этого. Бородатые геологи реагировали на его подначки добродушно и угощали столичную знаменитость вкусной рыбой домашнего копчения, разложенной на родных «Экспресс-фактах». Видел бы Гаврилов такую популярность пополам с рыбьим жиром, надулся бы от гордости, как индюк, это точно. Ко всему прочему, главный – отчаянный патриот собственной газеты.

Оба геолога были высокие, плечистые мужики звероватого вида. С первого взгляда они показались Саше похожими друга на друга, как братья. Только у Петра борода в рыжину с проседью, а у Павла – более гнедая. С собой везли такие же одинаковые брезентовые рюкзаки и зачехленные ружья. Павел, более общительный и веселый, чем Петр, к тому же оказался горячим поклонником «Экспресс-фактов». Мало того, даже знал научного обозревателя Сашу Кукорекина и с удовольствием его читал.

– А что, хорошая газета, – одобрял он. – Большая, бумаги много, и дешевая, опять же. И почитать можно чего-нибудь и вздрочнуть на картинки, опять же. Не, хорошая газета… Автограф оставишь?

– Без проблем, – пообещал Саша. – Могу прямо на газете. Только, если можно, не там, где ты уже вздрочнул.

Братья-геологи, на столичный взгляд слегка заторможенные, как и все северяне, сначала подумали, а потом развеселились его словам. За это нужно было немедленно выпить. Как и за все остальное.

Вертолетная площадка (назвать ее аэродромом действительно не поворачивался язык) представляла собой голую бетонную полосу прямо посреди тундры. Впрочем, здесь из-за горизонта поднимались туманные очертания сопок, это делало пейзаж не таким плоским. На краю площадки стоял щитовой деревянный дом, означавший собой административное здание, и домик поменьше непонятного назначения, к тому же запертый на ржавый амбарный замок. Неподалеку кренился набок наполовину разобранный вертолет ядовито-рыжего цвета. Его грязно-масленые внутренности были вывалены прямо на бетон, как кишки раненого зверя.

Рейсового вертолета пока не наблюдалось. Борт ожидается только к вечеру, а скорее всего завтра с утра. Так сказала пожилая скуластая буфетчица с откровенно монголоидными чертами лица. А если не с утра – то к обеду точно появится. Или, опять-таки, к вечеру.

К завтрашнему. Может быть. Потому что лететь должен Васька, его рейс по графику, а Васька, известное дело, шалопут, каких поискать. Три раза уже женился, а толку чуть. Поживет как человек год-полтора и снова в шалопутство. А девки мучаются, между прочим, девок жалко, обстоятельно поведала буфетчица, неторопливо раскрывая биографические подробности неведомого Васьки.

Каким образом из многоженства пилота, который, ко всему прочему, шалопут, вытекает график движения рейсовых вертолетов, Саша понять даже не пытался. Ясно было одно: быстро отсюда не улетишь и нужно обживаться.

Сам буфет был деревянной стойкой в углу дощатого зала. На ней – несколько тарелок крупно нарубленных бутербродов с колбасой и сыром. Там же находился большой электрический чайник и, в гордом удалении от всего, пластиковый ценник с лаконичной надписью «10 р.». К чему он относился, Саша так и не понял, бутерброды и чай с кофе широколицая буфетчица продавала по другой цене. Остальной ассортимент под ценник тоже не подходил. За спиной у буфетчицы громоздились деревянные полки, где построились по своему внутреннему ранжиру пачки сигарет, бутылки и банки с пивом и разноцветные, ядовито-синтетические ликеры с яркими этикетками, пропавшие с московских прилавков уже много лет назад. Еще выше, под самым потолком, висело грозное предупреждение: «Крепкие напитки не отпускаются». Словом, бытовой уют все-таки имел место, несмотря на то что водка пребывала под прилавком в бессрочном рабстве и выдавалась только в знакомые руки и с подпольной наценкой.

Местный летный мужик в синей фуражке и телогрейке с оторванными рукавами поверх голубой десантной тельняшки скептицизм буфетчицы по поводу прибытия Васьки не подтвердил, но и не опроверг. Отделался многозначительным хмыканьем. Он неустанно сновал по залу между рядов деревянных скамеек с неудобными спинками. Вид у него был до крайности деловой, но что он делал – оставалось загадкой. Время от времени он нырял в одну из дверей с предупреждающими надписями «только для персонала», потом снова возникал в общем зале, где мотался из угла в угол, суетно, как разболтавшийся маятник. Как понял Саша из разговора геологов, звали его Егорыч. Больше в зале никого не было, и это тоже косвенно подтверждало, что борт можно скоро не ждать.

Получив автограф поперек свежей, еще не дроченной страницы, Павел окончательно расчувствовался и купил у буфетчицы вторую бутылку водки угостить столичного журналиста, раз выпала судьба встретиться со знаменитостью. Знаменитость кривляться не стала и с удовольствием угощалась. А геолог рассказал, что из творчества Саши Кукорекина ему особенно запомнился репортаж, как тот, в составе научной экспедиции, поймал в Уральских горах снежного человека, подманив его тухлой рыбой с расстояния десяти километров и набросив на него с верхушек деревьев рыболовецкую сеть с траулера.

– Слушай, он что, действительно так любит тухлую рыбу, что с десяти километров на нее идет? Далеко все-таки… – доверчиво поинтересовался Павел.

– Любит – не то слово. Балдеет от одного запаха, – подтвердил Саша, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

– Гадость же! – сказал Петр и поморщился.

– Ну, он же не совсем человек, – оправдал его Саша.

– А кто?

– Промежуточное звено. Тупиковая ветвь эволюции, – туманно объяснил Саша.

Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется, так, кажется, если словами Тютчева? Вот – напишешь какую-нибудь ахинею между делом, а народ запомнит, оказывается, думал Саша, потирая ладонями горящие, деревенеющие щеки и чувствуя, как неуклонно и поступательно пьянеет. Жить в вертолетном буфете становилось все уютнее, а геологи – все симпатичнее.

Репортаж о поимке снежного человека был однажды вечером придуман совместно с Бломбергом в редакционном баре. Положение, как всегда, сложилось критическое, завтра нужно было сдавать что-то в номер, а, кроме снежного человека, ничего в голову не приходило. Пришлось ловить его наскоро. Тогда, помнится, им обоим казалось, что рыболовецкая сеть выглядит не слишком убедительно, рыболовные траулеры в Уральских горах не изобилуют. Но главное, чтоб Гаврилов не придрался, а народ поймет, решили оба. И точно. Павел о происхождении сети не допытывался, его интересовали другие подробности. Что снежный человек ест, употребляет ли алкоголь, живет в гнездах или в пещерах, умеет говорить по-русски или только по-своему? И вообще – какой он?

Выпив водки, Саша рассказал, что снежный человек большой и мохнатый. Пахнет странно, как травяной чай, если туда добавить естественных отправлений, на ходу придумал он. Потом, чтобы не увязнуть в подробностях, как шпион на перекрестном допросе, Саша напомнил, что снежного человека хоть и поймали, но ненадолго. Не успели толком исследовать. Репортаж заканчивался тем, как ночью пленник прогрыз сеть передними резцами и опять ушел на волю в хребты. Естествоиспытателям осталась лишь порванная сеть, снимок которой был напечатан в газете в качестве доказательства. Эту фотографию Саша нашел в каком-то польском журнале, а верстальщики отсканировали.

Дырки в сети действительно выглядели убедительно.

– Нет, но сеть-то! Она же прочная. Он небось и людей покусать мог, с такими зубищами… – охая, предположил Павел.

– А он и покусал, – не стал спорить Саша.

– Тебя?!

– Не меня. Одного из ученых.

– И что с ним было?

– Лечили долго потом, чуть руку не оттяпали. Потом хотели орден дать. Как пострадавшему на благо науки на боевом посту.

– Дали?

– Нет, передумали и дали медаль, – рассказал Саша.

Павел сочувственно кивал головой.

– Интересная у вас, журналистов, работа, – позавидовал он.

– Интересная, – сдержанно согласился Саша.

Врать в глаза приятному человеку было все-таки не ловко, это не бумага, которая терпит все до полного стоицизма. Но честь издания приходилось поддерживать. А что делать, судьба такая… Так обычно оправдывался Мишка Бломберг, когда начальство шпыняло его за запойные художества.

* * *

Грустно, когда проходит земная слава – это так. Но еще более грустно, когда она даже не начинается. Это уже собственное Сашино примечание к общефилософскому постулату. Вывод, который копится годами, как зубной налет.

Писать рассказы Саша Кукоров пробовал еще в детстве. Родителям нравилось, а друзья хвалили, называя «почти как настоящими». В старших классах он, неожиданно для себя, рассыпался пачкой стихов. Друзья опять терпеливо слушали, девушки одобряли, но журналы упорно не печатали. Тем не менее он искренне считал их блестящими, допуская, в качестве компромисса, лишь недостаток литературного образования, на которое ему указывали редкие редакционные отзывы. Этот недостаток он решил восполнить на факультете журналистики МГУ.

После школы поступить не получилось. Военкомат подгреб его в армию, и два года Саша честно отдавал долг Родине, охраняя в сибирской тайге склад со списанными ракетами. После армии поступление в МГУ наконец состоялось. Через год-два, отойдя от оглушающей тупости армейского быта, он опять начал писать для души, но без большого успеха. Новое, литературное образование уже не позволяло считать свои опусы шедеврами. Тем не менее отучился он сравнительно неплохо, диплом получил, а что еще?

Его журналистская карьера началась лет десять назад, когда Александр Кукоров, тогда еще молодой начинающий выпускник журфака МГУ, впервые выступил на страницах забытого теперь молодежного еженедельника, куда его притащил товарищ по факультету. С тех пор он регулярно выступал на всевозможных страницах в качестве штатного корреспондента, сменив за это время несколько редакций. В принципе стаж. В этой бесшабашной профессии, где день – за три, а две белых горячки – за одно полноценное помешательство, очень даже приличный стаж…

Нет, когда-то он честно пытался если уж не сжечь глаголом, то хотя бы пободаться с основами. Ездил по горячим точкам, вел политические расследования и делал лихо закрученные криминальные репортажи. Славы, конечно, не было, в газетной журналистике громкой славы вообще не бывает, это не телевизор, что быстро делает известной любую голову, способную шевелить губами. Но определенная известность имела место, этого не отнять…

Теперь не пытался. В смысле – жечь глаголом и бодать основы под корень.

Во-первых, весь этот стремительный бег по кругу, бесконечный, как броуновское движение молекул, уже надоел. Может человеку надоесть изо дня в день писать одно и то же?

А во-вторых, три года назад «Экспресс-факты» купил другой хозяин, и газета начала неотвратимо «желтеть», специализируясь на шоу-бизнесе и окружающих его скандалах. Наш интерес заключается сейчас в том, что ниже пояса, подчеркивал новый главный редактор Гаврилов. Потому что именно такая, открытая, правдивая и обнаженная пресса нужна народу!

Аминь! Все встают и обнажают, чего не жалко… Вот так всегда, ехидничали они с Бломбергом в кулуарах, – все знают, что нужно народу, кроме самого народа, который знает одно – ничего ему на хрен не нужно.

Сам Бломберг, он же, согласно творческому псевдониму, Миша Холмогорский, второй и последний сотрудник их «Отдела эксперимента», занимавшегося всякими околонаучными проблемами, часто называл периодические издания «кладбищем погибших кораблей». Мол, молодые, талантливые приходят в редакции на всех парусах, а здесь – штиль, здесь нужно гнить вместе со здоровым коллективом, трудолюбиво писать чепуху изо дня в день, полоскать горлышко и обрастать со стороны донышка ракушками профессио-нальных связей. Сравнение, конечно, вычурное, но, по сути, верное. Из лишнего – здесь только талант, утверждал Бломберг, все бы хорошо, но отголоски былого таланта все равно не дадут жить спокойно. Поэтому всякие отголоски должны быть изжиты, как пятно позора, а для этого нужно полоскать горлышко как можно чаще. Журналисты – не алкоголики! У них работа такая – нервная…

Года два назад Кукоров в знак протеста взялся вести полосу аномальщины, писать об инопланетянах, привидениях и снежных людях под звучным творческим псевдонимом «Саша Кукорекин». Но его тщательно скрытого протеста, похоже, никто не заметил, а полоса неожиданно удалась. В редакцию потекли письма и интернет-советы от многочисленных идиотов, которые до сих принимают всерьез любое слово, отшлепанное типографской машиной.

Пришлось продолжить. А почему нет? Просто, понятно и необъяснимо. С точки зрения фактуры – полный простор для высасывания из пальца любого бреда, чем они регулярно занимались с Бломбергом, вечерами наливаясь пивом в редакционном баре. Это, конечно, не главное направление издания, главное – это жопы звезд для народа, наши сенсации – от спины и ниже, вот тут – читатель, тут – настоящая аудитория, но все равно интересно местами, одобрял его полосу неутомимый исследователь порносайтов Гаврилов. Поучительно и научно-популярно. Годится для разнообразия жизни масс-аудитории, все-таки устающей завидовать нелегкой жизни vip-ов и «звезд».

Словом, Гаврилов был доволен, зарплата капала, и гонорары начислялись. А что еще нужно, если больше ничего не хотеть?

Хотеть Саша все-таки попытался, года два назад честно сел за роман. Оказалось, занятие долгое, нудное и тягучее. Еще не добравшись до половины, уже хочется объявить его повестью, благополучно закруглить и пожинать лавры. Так он и сделал, писал роман, написал повесть, вот только в последнем пункте, когда – пожинать, вышла заминка. Приятели-журналисты похлопали его по плечу и с удовольствием выпили по такому поводу. Молодец, Санек, не просто рассказ, а сразу целая повесть, изрек, помнится, Мишка Бломберг, сам когда-то писавший хорошие стихи.

С литературной точки зрения похвала друга Мишки показалась ему несколько сомнительной.

– Может, повесть стоит все-таки в роман развернуть? – спросил Саша.

– Пожалуй, не стоит, – серьезно ответил Бломберг, подумав над кружкой пива.

– А может, надо дать вторую сюжетную линию?..

– Убрав первую?

– Нет, ну почему сразу – убрав?..

– Тогда не надо, – сказал ехидный, как змея, Бломберг.

Издатели даже по плечу не хлопали и издавать его решительно не обещали. Потом, когда остыл, Саша сам понял, что повесть получилась, мягко говоря, плохая, но в тот момент за нее было обидно. За себя – еще больше.

* * *

– Скажи честно, неужели тебе нравится твоя работа? – как-то спросил его Иннокентий, хранитель идола. Потом, в Ващере, они много и подолгу беседовали с хранителем. Пожалуй, ничем больше не занимались, кроме как разговаривали обо всем сразу. Самое странное, что он их так хорошо запомнил, эти беседы, прокручивал в памяти, как запись в магнитофоне…

– А что? Прикольно местами, – ответил Саша.

– Чего прикольного? – недоумевал хранитель. – В ваших «Экспресс-фактах» в каждом слове вранье.

– Максимум через слово, – заметил Саша. – В предлогах и местоимениях соврать трудно. А предлогов и местоимений в наших текстах много. Равно как и вводных до бесконечности предложений. Пишем-то для особо тупых. По крайней мере, так считает наше особо острое руководство.

– Вот и я говорю.

– А я не спорю… Зато деньги платят.

– Такие большие?

– Да нет, какие там большие, – сознался Саша. – По здешним меркам, наверное, ничего, а для Москвы – средненькие. Скорее – ниже среднего.

– Тогда зачем?

– Привык, наверное. Где-то работать, чего-то получать и делать вид, что все хорошо. В том смысле, что могло быть и хуже. Знаешь, – рассказал Саша, – меня иногда спрашивает кое-кто из знакомых, мол, Александр, вы же приличный человек, как вы могли написать такую херню?

– А ты что?

– А я отвечаю. Мол, вы же тоже приличные люди.

И как вы могли все это читать?

– Забавно…

– Обхохочешься, – подтвердил Саша. – В конце концов, кто придумал, что журналистика – вторая древнейшая профессия наравне с проституцией? Сами журналисты и придумали. А раз придумали – остается только соответствовать. Многим нравится, между прочим, когда их имеют. Все по Фрейду, да еще и за деньги.

Иннокентий блеснул очками в свете костра и с удовольствием почесал маленькую, подстриженную клинышком бородку.

– Вот ты мне скажи откровенно и положа руку на сердце, сам-то как про себя думаешь, ты – хороший журналист?

– Не хуже других, – неопределенно ответил Саша.

– А точнее?

– Ничего, профессиональный, – еще раз подтвердил Саша квалификацию.

– Ну а все-таки? Ты не обижайся, что я спрашиваю, я же не просто из любопытства.

– Я понимаю… Наверное, не слишком хороший, раз докатился до «желтой» прессы, – честно признался Саша.

– Не было выбора?

– Тогда казалось, что нет.

– Как ты думаешь, – неожиданно спросил Иннокентий, – почему детство все-таки называют самой счастливой порой? Не задумывался об этом?

– Об этом редко кто не задумывался, – ответил Саша. – А если к теме разговора… В детстве не приходится делать выбор?

– Какой-то выбор всегда приходится делать. В детстве – тем более, столько соблазнов вокруг, что глаза разбегаются, мысли разлетаются, а попа, в предчувствии заслуженного ремня, все время чешется. Дело не в этом. Дело, что называется, в следующем. Я полагаю, в детстве еще веришь, что можешь сделать правильный выбор. А повзрослев, начинаешь понимать: все равно ошибешься. В этом и разница между ребенком и взрослым, не находишь?

– Логично, – согласился Саша. – Но не бесспорно, пожалуй.

– А логика вообще спорная штука. Бесспорна только вера в чудо, – хитро прищурился под кругленькими очечками Иннокентий. – Почему, например, религию нельзя судить при помощи логики?

– Поэтому, – подтвердил Саша.

– Вот именно. Поэтому – в первую очередь. Изначально разные установки. Со стороны науки – раскладка сущего на формальные законы, со стороны религии – постижение мира как непрекращающегося акта творения. В котором, кстати, и человек принимает посильное участие. В данном, конкретном случае – своей верой.

Я знаю: веру всегда ругают за статичность и догмы, но это неправильно, я считаю. Как раз динамика в ней и привлекательна в первую очередь. Непрерывное движение, которое пытаешься охватить сразу и целиком. Своего рода интуитивный, глубинный способ познания мира. Вот так.

Саша помолчал и закурил сигарету.

Иннокентий тоже достал папиросу. Продул, примял кончик, сунул в рот. Потом выставил перед собой открытую ладонь. Несколько секунд ничего не происходило, затем над ладонью вдруг появился дымок, блеснул живой язычок огня, заиграл, набирая силу. Хранитель прикурил, длинно выпустил дым и стряхнул огонек небрежным взмахом ладони. Тот скакнул в траву и погас…

* * *

К облегчению Саши, тема снежного человека, равно как и говорящей матом акулы, залетающего в глухую деревню птеродактиля и прочих его выдающихся репортажей, больше не поднималась. Петр в очередной раз разлил водку, все выпили, и разговор сам собой свернул на инфляцию, о которой каждому было что сказать.

Постепенно в зале ожидания при буфете (именно так Саша расставил бы приоритеты) появлялись новые пассажиры. Их подвозили на вездеходах и тракторах. Одну сдобную, розовощекую тетушку в парадной форме мичмана привезли даже на БМП. Два молчаливых матроса-срочника также молча купили в буфете пять бутылок водки, пачку сигарет, откозыряли ей и тут же отбыли. Тетя Женя, как выяснилось впоследствии, была начальником столовой на закрытой военной базе.

Рев всех этих транспортных средств издали напоминал долгожданный вертолетный гул. Приходилось выбегать и смотреть, не возник ли в небе желанный борт. Возвращались, разводя руками и поминая Ваську-шалопута.

– Нет борта?

– Нет.

– Тогда давай, журналист, еще по одной…

А что делать, судьба такая…

Новые пассажиры от нечего делать тоже устремлялись к буфету. Торговля скуластой буфетчицы на глазах расцветала.

Тогда, в зале ожидания, Саша просто косился на вновь прибывших. Наблюдал, слушая краем уха, как Петр и Павел обсуждают что-то заумно-геологическое, периодически апеллируя к нему как к столичному авторитету. Авторитет Саша поддерживал глубокомысленными междометиями, но о чем речь, не мог бы прояснить даже под угрозой расстрела на месте. Смотреть на людей было интереснее, чем рассуждать о каких-то хитрых загибах тектонических пластов при помощи кромешной научной терминологии, густо, как раствором цемента, скрепляемой матерной лексикой.

* * *

Потом Саша, конечно, узнал всех этих людей гораздо ближе. Вспоминал их, словно знал всю жизнь.

А как рассказать о тех, кого знаешь всю жизнь?

Всего на злополучном вертолете, которому суждено было вылететь, но не суждено долететь, их оказалось тринадцать человек. Чертова дюжина. Вот и не верь после этого в счастливые и несчастливые числа…

Экипаж – командир и шалопут Васька Зайцев и Денис Абраменко, второй пилот. Приятный парень. Беззлобный, обстоятельный и настолько неторопливый, что непоседливый Васька часто закипал от одного его вида. Тем не менее они были друзьями…

Считаем дальше. Кроме них, конечно, он, Саша, оба геолога с правоверными именами и, как оказалось, летный мужик Егорыч, который, кроме ношения фуражки и сердечной дружбы с буфетчицей, никакого отношения к воздухоплаванию не имел. Представлялся он корабельным механиком, работал где-то на буровой в должности «подай-принеси» и, как вскоре понял Саша, был человеком убежденно пьющим и неохотно, хмуро трезвеющим.

Толстуха в военном кителе, Евгения Степановна, тетя Женя, рекомендовалась как мичман по кухне. Когда-то она была радисткой в разведроте морской пехоты, но выяснилось это уже в Ващере. Сначала Саша ехидно решил, что форма мичмана со всякими военными побрякушками и орденской колодкой выглядит на ее мясистом теле примерно как седло на корове. Сдобная, домашняя тетушка, от которой непременно должно пахнуть чем-то вроде пирогов и блинов. И надо же, мичман флота… Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад уже наступил, а вы все еще не проснулись…

Художник Федор Зверев, смазливый хмурый мужик почти баскетбольного роста.

Этакий прикинутый в спортивное и дорогое плейбой с обострением геморроя, откровенно выраженным на лице. Нет, Саша еще не знал, что он художник, причем хороший и даже известный. Не знал, что при всей своей яркой мужественности Федор – человек не злой, нерешительный, и, откровенно говоря, тюфяк и мямля. Просто обратил внимание на двух его спутниц, на них невозможно было не обратить внимания. Красивая спортивная брюнетка Ирка и ослепительно-красивая Аля, с глубокими, как озера, глазами светлой воды и волнистой каштановой гривой. Как выяснилось, законная жена Федора. Дядя Федя – съел медведя, пожалуй, так… Всегда хочется надеяться, что красивая жена – чужая жена. Практически общественное достояние…

Что еще он подумал тогда? Правильно: кто-то путешествует с двумя красавицами, а кто-то хлещет водку с бородатыми мужиками в том же количестве. Каждому – свое, и от этого – грустно жить. Потому что, глядя на таких девочек в чужой компании, модельно-элегантных даже в спортивных костюмах, остается облизываться, жевать сопли и понимать – жизнь, в сущности, не удалась… Аля, Алечка… Как потом выяснилось – Алевтина, если строго по паспорту…

Коммерция была представлена среди пассажиров бизнесменом из Азербайджана.

Ачик Робертович Гелиев. Именно так он представился, значительно подчеркнув имя-отчество и намекнув на большую коммерцию и нефтяные дела. Нефть? Вряд ли, слишком рыночная физиономия. Такому самое место за открытым прилавком среди плодово-выгодного изобилия. «Бэри, дарагой, бэри, мамой клянусь, только что с ветки!» А кто с ветки, дарагой, ты или фрукты? И густая, как сапожная щетка, щетина, и смешной, почти карикатурный акцент, и тщательно выпячиваемый менталитет неистового горца. Хотя сам Ачик Робертович, похоже, был абсолютно городской житель. Какие-нибудь мандаринчики-помидорчики, конечно, скупка оптом и перепродажа в розницу…

Сколько ему было лет? Вряд ли много, эти горные орлы из азербайджанских пустынь поспевают так же рано, как их продукция. Может, он просто по молодости не знал, как себя вести? Чужая страна, другие нравы, непривычный язык. Так или иначе, но его поведение выглядело совершенно по-идиотски.

Властные структуры среди пассажиров являл собственной жирной персоной Захар Иванович Самородов, чиновник по жилому фонду из краевой администрации. У этого все было написано на лице. Мясистый нос, маленькие глазки, лопоухие уши и сразу два подбородка – с намеком на третий, неведомым образом складываются в выражение официальной значительности, которым он щедро делится с окружающими. Этот из тех, кто даже мысленно величает себя по имени-отчеству. С подобными динозаврами районных масштабов Саша неоднократно сталкивался в командировках. Прошибить их непрошибаемое самомнение – можно даже и не пытаться, в этом он давно уже убедился.

А вот как и когда появилась в зале Вера, Саша, откровенно говоря, не заметил. Такая уж она незаметная. Подпольная, как мышка-норушка. Приземистая, коренастая, все время закутанная в бесчисленные платки и юбки, темные, как рясы монахинь. Во всем остальном она тоже напоминала монашку. Истово верующую и неистово свою веру демонстрирующую. Саша бы не удивился, если бы она оказалась старой девой. Впрочем, глядя на нее, желания проверять это предположение не возникало, это точно…

Да, вот и все тринадцать человек, весь состав их винтокрылого «Титаника»…

* * *

Интересно, а каким увидели его самого остальные пассажиры, будущие товарищи по несчастью, приходило потом в голову Саше.

Однажды, под разговор, он даже спросил об этом Алю.

Ответ не порадовал. Оказалось – его увидели пьяным. Три назюзюкавшихся мужика, один из которых назюзюкался больше всех. В любой пьющей компании всегда кто-нибудь выпадает в осадок раньше остальных. И на что тут смотреть?

Вот так! Вот и думай после этого, что на тебя обращают внимание! Впрочем, чувство собственной значимости, преувеличивая себя из последних сил, играет с людьми злые шутки, это он давно понял.

Саша никогда не считал себя особенным красавцем, покорителем сердец, бесстрашно бороздящим просторы чужих кроватей. С этим надо родиться, как рождаются с талантом, всегда считал он. Следовать стремлению плоти нужно истово, как жизненному предназначению. У них в университетской группе был один такой, Юрочка Семин, уже с первого курса носивший в их мужской пивной компании гордое прозвище «Бельевая Вошь». Тот, при своей не слишком заметной внешности, где выдающимся был один нос, действительно кидался на весь противоположный пол. Наскоки получались у него настолько естественно, что дамы даже не успевали возмутиться, как оказывались познакомленными и обязанными телефонными номерами. Если это не талант, то что?

Саша был интересным. Просто интересным. Это не он придумал, это дамы ему говорили, причем не один раз. А два или три. Пусть он не выше среднего роста, зато фигура спортивная. Лицо приятное, хотя и с курносинкой. И самое главное, глаза у него хорошие. Голубые, блестящие и очень выразительные, как редко бывают выразительными голубые глаза. Умные. Как у собаки, обычно добавлял он, когда чувствовал, что пора привнести в их женские излияния нотку мужественного юмора. На это ему возражали, что у собаки голубых глаз не бывает, но в принципе похоже…

Иронизировать над собой нужно тоже в разумных пределах, а то остальные подхватят.

* * *

Впрочем, пьяным он точно был, этого не отнять.

Когда все-таки появился вертолет и как они в него грузились, Саша плохо помнил. Пропаганда свободной прессы перед представителями северной геологической общественности под водку и закуску из бутербродов все-таки обернулась для него частичной потерей памяти. Точнее, выпадением из нее целого ряда важных событий, таких, например, как внос в вертолет собственного тела, с вещами и всяческими увещеваниями не бузить. Занозой осталось, как он ругался в этот момент с Мишкой Бломбергом, который нудно и надоедливо предупреждал его не увлекаться. В ответ Саша объяснял ему, чья бы корова мычала, и взывал к зеркалу, в которое Мишке не худо бы смотреться хотя бы раз в месяц, для порядка. Потому что если постоянно встречаешь в зеркале не лицо, а рожу – это уже сигнал, обещающий много, но ничего хорошего…

Конечно, явление Бломберга на вертолетной площадке в тундре было из области фантастики и рассматриваться как факт не могло. Просто пить надо меньше и закусывать тщательнее. Но эта истина в логических доказательствах не нуждается…

От начала перелета в памяти остались только ребра жесткого откидного сиденья, такая же беспощадная тряска и низкий, вибрирующий гул винтов. Когда Саша открыл глаза и понял, что пришел в себя, он обнаружил, во-первых, что они уже в воздухе, и во-вторых, что жизнь не имеет смысла. Пробуждение с похмелья – это выныривание из глубины сознания на белый свет, который в этот момент предстает во всей неприкрытой беспощадности, – всегда давалось ему с трудом. Сейчас тело затекло от неудобной позы, шея странно кривилась, словно так и выросла, а в горле колом торчал ржавый гвоздь и мешал глотать. Немедленно захотелось чего-нибудь жидкого и прохладного, лучше – с газом, а ещё лучше – пива.

Пошарив глазами по мере сил и возможностей, Саша понял, что надеяться не на что. Большинство пассажиров дремали на вещах и узких сиденьях вдоль стен, мелко вздрагивая от тряски. В середине салона привольно раскинулся прямо на полу Егорыч. Его лицо было прикрыто фуражкой, телогрейка без рукавов закрывала торс. За гулом винтов храпа слышно не было, но чувствовалось, что спит он громко, вкусно и пьяно.

– Очухался, журналист?

Разминая обеими руками шею и пытаясь сглотнуть гвоздь в горле, Саша обернулся.

Это оказался Павел. Он бодрствовал один из немногих, сидя, презрев сиденья, прямо на своем объемистом рюкзаке. Его напарник Петр клевал носом рядом с ним.

– Слушай, Саня, слово из десяти букв, означающее напряженную деятельность, приводящую к окончательному результату? – неожиданно прокричал Павел в самое ухо, перекрикивая вертолетный шум. Только теперь Саша заметил у него в руках кроссворд из газеты и огрызок фиолетового карандаша.

– Чего?!

– Из десяти букв! Напряженная деятельность! Приводящая к окончательному результату! На «а» начинается… – громко уточнил Павел.

– Армагеддон, – хрипло и мрачно подсказал Саша, до боли напрягая горло. Жить ему все еще не хотелось.

– А как пишется, с двумя «д»? – доверчиво уточнил Павел.

– Обязательно с двумя.

Павел старательно посчитал буквы. Задумчиво почесал карандашом щеку:

– В принципе подходит… Только «н» на конце мне не нравится… Тут вроде как мягкий знак должен быть в последней клеточке…

Подобная наивность могла смутить кого угодно.

– Подожди, не пиши, – сказал Саша через силу. – Прочитай-ка вопрос еще раз.

– Слово, означающее напряженную деятельность, как правило, приводящую к результату, – повторил Павел.

– Активность! – не открывая глаз, сказал Петр.

Павел опять посчитал буквы:

– Вот, это точно подходит!

Он тщательно вписал слово в клеточки, держа кроссворд на ладони. С минуту полюбовался содеянным. Поднял на Сашу довольные карие глаза.

– Здоров же ты, журналист, водку жрать! Чувствуется столичная школа! Тебя бы в свое время на наш геофак! – сообщил он, посмеиваясь сквозь гнедую бороду.

– Как я? Не выступал? – поинтересовался Саша.

– Нормально. В пределах объявленной программы! – подбодрил его Павел.

В пределах объявленной программы возможно многое, так что вопрос Саша оставил для себя открытым.

– А в вертолет я как попал? – зашел он с другой стороны.

– Через люк.

– Это понятно. Трудно было меня затаскивать? – Саша продолжал восстанавливать события по показаниям очевидцев. Что делать, судьба…

– Чего?

– Затаскивать, говорю, трудно было в вертолет?

– Не… Тебя – нет. Вон Егорыча трудно было, этот всегда как колода! Главное, вроде выпьет немного, а сразу бревном ложится, – рассказал Павел. – Пива хочешь, журналист?

Не дожидаясь ответа, Павел полез в карман огромного, как сундук, рюкзака и вытащил оттуда двухлитровую пластиковую бутылку. Саше осталось только благодарно всхлипнуть и немедленно к ней припасть.

Пиво оказалось холодным. Гвоздь в горле наконец размяк, а муть в голове стала оседать. Ну да, нажрался, бывает. А с кем не бывает? И вообще, он – журналист, человек практически творческий! А может, у нас, практически творческих людей, так принято, так положено, чтоб познакомиться и сразу – в жопу… Или, допустим, в стельку… До полной бессознательности бытия, для поднятия практически творческого потенциала… Так оправдывал себя Саша, чувствуя неловкость перед добродушными геологами. Впрочем, мужики действительно попались хорошие. Понимающие. Значит, должны понять. Какой русский не любит быстрой езды?! И все прочее, посттравматическое, в том же духе…

– Давно летим? – переведя дух поинтересовался Саша уже нормальным голосом, без хрипоты и гвоздей.

– И не говори… – все так же, не открывая глаз, прорычал сбоку Петр.

– В каком смысле? – встревожился Саша.

– В прямом смысле, – сказал Павел. – Васька всегда такой, летит, летит, а куда летит – сам черт его не разберет… Никак не хочет по картам летать!

– А почему не хочет?

– Не любит, – веско объяснил Павел.

– Ничего себе перспективка!

– Ладно, не дрейфь, журналист! Прилетим куда-нибудь. Это же вертолет, а не самолет. Этому аэродромов не нужно, он где хочешь сядет. Всегда садились!

Похоже, опытные люди Севера всерьез относились к Ваське с таким же терпеливым фатализмом, как к явлению природы, подумал Саша, снова припадая к пиву.

Глава 2

Худшие ожидания оправдались. Легендарный Васька, скрытый за дверью кабины пилотов, как Змей Горыныч в своей пещере, в этот рейс особенно распоясался. Саша в воздушной навигации мало что понимал, но даже неопытным глазом было видно, как вертолет рыскает. Летит то выше, то ниже, то поднимается под самые тучи, то снова начинает прижиматься к земле, когда отчетливо становятся видны макушки деревьев и замшелые гранитные валуны.

Потом началась гроза. Стало уже по-настоящему страшно. За иллюминаторами потемнело, по стеклам сек крупный дождь, раскатисто громыхал гром и ветвистые молнии расцветали на небе ярким, артиллерийским салютом. Болтанка усилилась, и пассажиры больше не спали. Недоуменно переглядывались и судорожно хватались за ручки и поручни. Вера, закутанная в темный платок по самые брови, без перерыва крестилась и шевелила губами – молилась видимо. Остальные, наверно, тоже. Что остается, когда за штурвалом Васька?

Саша и сам чувствовал себя, как бывало в Нагорном Карабахе, в Абхазии, в Таджикистане и Приднестровье, когда лежишь под артиллерийским обстрелом, слепым, оглушающим и сокрушительным, как камнепад в горах. Лежишь, прижимаясь телом к земле, и не знаешь, какому богу молиться, не знаешь, зачем тебя сюда принесло – умирать на чужой войне. Знаешь только, что умирать не хочется, жутко не хочется, ощущаешь это каждым кончиком нервов, что вздрагивают от новых и новых разрывов, ватно закладывающих уши. Непередаваемое, в общем, ощущение…

Когда обстрел кончается, когда начинается обычная журналистская работа, оно уходит, как не было. Вспоминаются только случайные подробности, разрозненные картинки, за которые зацепилась память. Земля, взметнувшаяся веером к небу, темно-сизый вонючий дым из воронок, перебегавшие на полусогнутых человеческие фигурки, что мелькали перед глазами. Сам страх забывается. И вспоминается, только когда снова оказываешься в подобной ситуации…

А потом они начали падать.

* * *

Чуть позднее лихой Васька объяснял, хорохорясь, что никакого падения не было, было планирование вертолета вниз на остановленном винте. Ничего особенного, конструкция позволяет, а его мастерство пилота – соответствует. Ну да, половина приборов отказала сразу к чертовой матери! Другая половина без того не работала, и как им работать, если обслуживание – никакое. Но недаром же он когда-то трудился пилотом-испытателем на заводе! Орел был, сокол с крыльями, если бы не пьянка и бабы – до сих пор бы испытывал новые машины. Натура подвела. Да, нутро у него геройское, а вот натура подводит время от времени… А что, он – такой, мог бы большим человеком стать, только сам не хотел. Ему, если честно, всегда было море по колено, а океан – максимум по яйца. Он – Василий Иванович, как Чапаев.

И все верили его бахвальству, потому что страх был уже забыт. Никто не падал, нет! Просто все быстро и дружно спускались…

Инстинктивно прикрыв глаза, Саша ожидал громкого, сильного удара о землю, но его не было. Получился какой-то чавкающий, болотный плюх. Шумно и дробно плеснулась по обшивке вода, Сашу больно приплющило к полу, и все застыло, замерло без звука и без движения. Сильно болели уши, это первое, что он ощутил на земле. Потом почувствовал, что у него мокнут ноги.

Васька, как выяснилось, посадил (или уронил?) вертолет прямо в озеро. К счастью, недалеко от берега. Он уверял, что специально выбирал место, и может, не врал. Все-таки они не совсем шмякнулись, а почти приземлились.

Оглядываясь, Саша обнаружил, что обшивка вертолета протекает сразу во многих местах. Холодная вода негромко зажурчала по полу, поднялась по щиколотку и остановилась. Сильно вымок только Егорыч, который так и не соизволил проснуться. Все еще пребывал в счастливом состоянии бревна и колоды одновременно.

Впрочем, холодная вода по щиколотку – тоже мало приятного. Это быстро, лучше любых понуканий, заставило всех ожить, задвигаться, начать хвататься за вещи и друг за друга. Дверь кабины пилотов открылась, и Саша наконец увидел легендарного Ваську, невысокого, плотного, щекастого, с невозмутимыми татаро-монгольскими глазами. На голове у Васьки набекрень сидел летный шлем, в руке он держал фуражку с высоко выгнутой тульей. Больше на нем ничего летного не было, обычная одежда, кроссовки, джинсы, джинсовая рубашка с районного рынка и черная кожаная куртка по пояс.

– Все живы-здоровы?! – спросил он неожиданно тонким, почти мальчишеским голосом. – Мужики, там Денису, второму пилоту, плохо, помогите вытащить из кресла, кто поздоровей.

Егорыч вдруг очнулся, приподнял голову и посмотрел на него хитрым и пронзительным взглядом.

– А почему это я мокрый такой? – подозрительно спросил он. – Я что, опять обоссался?

– Нет, ты утонул, – ответил Васька, не взглянув на него.

– Ага… – понимающе сказал Егорыч, поежился, подтянул ноги к животу и снова поплыл в своей алкогольной нирване, равно как и в луже на полу. Его намокшая тельняшка, задравшаяся на животе, потемнела и казалась теперь не воздушно-десантной, а полностью морской.

Подобная невозмутимость внушала определенное уважение.

Ты, моряк, красивый сам собою, неожиданно промелькнул в голове у Саши мотивчик. И дальше, следуя за бесшабашной рифмой, кажется, что-то про девушку с косой… Только, как уточнение, коса – на голове или в руках?

Саше захотелось сказать что-нибудь остроумно-веселое, чтоб все засмеялись, но на ум, кроме двусмысленной девушки с косой, ничего путного не приходило. Пока он думал, Петр и Павел, переглянувшись, начали хватать все вещи подряд и устраивать их на сиденьях, подальше от воды.

– Денису плохо, – повторил Васька, – мужики, кто покрепче, помогите вытащить!

Саша хорошо запомнил: с этого момента у него вдруг возникло странное, не слишком уместное ощущение, что все – амба, приключение кончилось. Приземлились, приплыли или как это еще можно назвать? Сейчас налетят спасатели, медики, появятся братья-журналисты, и в вечерних новостях появится очередная сенсация об очередном вертолете, упавшем…

А где, кстати? Впрочем, пилот наверняка знает, легкомысленно решил он. Понятно, что у черта на рогах, никак не ближе. Значит, предстоит долгий и нудный путь на перекладных до какого-нибудь очага культуры в виде железнодорожного разъезда, где ежесуточный скорый стоит по расписанию пять минут, но и этого срока не выдерживает. Нужно будет прицепиться к телерепортерам, решил он. Братья по оружию должны выручить старого шакала пера. У телевизионщиков всегда есть транспорт – слишком много аппаратуры приходится с собой таскать.

Дениса они из кабины вытащили. Тот сильно ударился головой о пульт, разбил лицо в кровь и был без сознания. Мужики под руководством Васьки, преувеличенно суетясь, пристроили его на сиденья, обтерли, как смогли, кровавые сгустки. Второй пилот, похоже, серьезно ударился, в сознание он так и не приходил. Кожа его была неестественного бледно-серого цвета, и сам он казался безжизненным, как отброшенная в угол кукла.

Другие пострадали меньше. Вера, похожая на монашку, повредила руку и баюкала ее на груди. Толстый Самородов расквасил нос, зажимал его какой-то тряпкой, с недоумением и ужасом отнимая ее от лица и внимательно разглядывая пятна крови. Остальные отделались ушибами, шишками и синяками. Спортивная брюнетка Ирка, например, получила на лоб вполне хулиганский бланш и уже пыталась прикрывать его рукой. Бланш пока был багровым, но скоро обещал зацвести. А во лбу звезда горит – это теперь про нее… Красавица Аля искала для нее косметичку, шарила по вещам, но найти никак не могла. Муж Федор уже высказал ей по этому поводу что-то ворчливое. Он, как заметил Саша, вообще обращался со своей ослепительной женой строго, как со шкодливой первоклашкой, за которой – в оба глаза и с брючным ремнем наперевес.

В общем, живы. И вроде даже здоровы. Почти все. Только тут Саша наконец понял, что могло быть и по-другому. Совсем по-другому могло выглядеть их приземление, лучше даже не представлять себе, как это все могло выглядеть… Он немедленно представил и зябко передернул плечами.

Геолог Павел тем временем открыл входной люк, привычно и ловко расправившись с защелками. За люком оказалось озеро. Метрах в пятидесяти виднелся лесистый берег. Еще немного пожурчало, но воды под ногами не прибавилось, в салоне уровень был таким же. Приводнились, в общем.

Павел шагнул вперед и вдруг исчез. Саша, просто из желания двигаться, шагнул вслед за ним и тут же провалился по грудь. От холодной воды перехватило дыхание. Все правильно, а с чего он решил, что пойдет по воде, как Христос? Не иначе как от общей ошалелости состояния.

– Мужики, мужики! Организованно надо! – прозвучал в спину тенорок Васьки.

Кто б говорил!

– Не, ну чего это я мокрый-то такой? – требовательно спросил Егорыч.

Опять, значит, выплыл? Хорош гусь…

* * *

Воздушный анархист Васька неожиданно оказался толковым администратором. Он сразу взял на себя командование. Командовал хоть и петушиным тенором, но по делу. Под его руководством выгрузка из приводнившегося вертолета прошла организованно.

Чтобы переправить на берег неподвижного Дениса, было решено сделать плот. Суеты было много, но все-таки кое-как сколотили, топор, пила-ножовка и гвозди нашлись в вертолете у запасливых пилотов. Потом на том же плоту перевезли вещи пассажиров, какие-то ящики и коробки из багажного отсека, которые, по настоянию Васьки, перетаскали все до единой на берег. Думали, что придется перевозить и Егорыча. Тот хоть и пробуждался толчками по своему внутреннему графику, но на очень короткое время, недостаточное для внятного общения. К счастью, когда выгрузка заканчивалась, Егорыч почти пришел в себя, его удалось транспортировать, просто поддерживая под белы ручки и понукая в зад сапогом.

На берегу выяснилось, что во внутреннем кармане телогрейки без рукавов у него еще оставалась чекушка. Правда, заметили поздно. Издав гортанный индейский крик, Егорыч извлек ее со скоростью фокусника, выглотал до дна скорострельным залпом, картинно отбросил тару, гордо закурил и несколько раз затянулся. Потом сигарета выпала из ослабевших пальцев, и он немедленно шмякнулся в любимую позицию бревна на дороге. Как показалось Саше, упал плашмя, плотно и веско, как доска, падающая на деревянный пол. На внешние раздражители он больше не реагировал. На него плюнули и оставили отсыпаться.

– Все, успел принять! – сказал опытный Васька, критически осмотрев тело.

Теперь, пока не проспится, разговаривать с ним бесполезно.

– И часто с ним так? – спросил Саша без особого интереса.

Егорыч и до этого не показался ему многоречивым оратором, склонным к долгому, интеллектуальному общению. Не велика потеря.

– Когда в запое, – неопределенно ответил Васька.

– А в запое он часто бывает? – уточнил Саша.

– Периодически! – ответил Васька и длинно выругался. – Вот не умеет пить, так не берись же! Я считаю – не умеешь, не берись, так?! Я вот, например, трактор не умею водить, так и не лезу! Вертолет, самолет – пожалуйста, что умею – то умею, так, журналист?!

После того как они плюхнулись среди леса и чуть не угробились, это утверждение выглядело спорным, но спорить Саша не стал. Оставил свое мнение при себе. Во избежание.

За всеми этими хлопотами подумать о ситуации в целом было некогда. Думать вообще было некогда. Таскали дрова, разводили костер, устраивали для Дениса кровать из лапника и спальных мешков, оказавшихся у Федора и девушек, сушили одежду. Пробовали мобильники, которые, как один, ни с кем не соединяли, рассказывали, что роуминга поблизости нет. По очереди осматривали руку Веры, обмениваясь глубокомысленными и почти медицинскими замечаниями. Веселый Васька настаивал на немедленной ампутации, аргументируя, что здоровая часть лучше гнилого целого. Вера, кривя губы, его идею не поддерживала и становиться здоровой частью категорически не хотела. Наконец сдобный мичман тетя Женя отогнала всех, ощупала руку своими пухлыми пальцами и объявила, что перелома нет, только сильный ушиб, поэтому бинтовать не надо, а нужно просто не тревожить.

Потом готовили трапезу из случайных припасов, собранных со всего общества. У тети Жени очень кстати оказалась металлическая фляжка со спиртом. Все, даже женщины, не ломаясь, выпили за спасение и вообще. За вообще – отдельный тост, это обязательно, так положено… Итак, господа, все дружно вздрогнули кружками над нашим общим костром…

Огонь, потрескивающие ветки, дым, что лезет прямо в глаза. Романтика дорог, не иначе! Сухое печенье на целлофане, криво открытые консервные банки, спирт, разбавленный прямо в жестяных кружках, побулькивающий над огнем котелок… «Когда это было с ним в последний раз?» – вспоминал Саша. Давно, одним словом. В студенческие времена, если двумя. Брезентовые рюкзаки, портвейн в тяжелых бутылках, изгиб гитары нежной, трепетное отношение к сопровождающим девочкам. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались – так вроде… Действительно, что может быть здоровее? Полусырое мясо на шампурах, старая палатка, внутри которой остро пахнут носки, засушливое похмелье при росе на восходе – стершиеся воспоминания из первых университеских курсов. Здорово, кто бы спорил… Собрались, вот что главное!

Сидя у костра вместе со всеми, Саша курил, слушал чужие разговоры и смотрел вокруг. Говорить ему не хотелось. Теперь, когда отпустило, он вдруг почувствовал себя усталым. Но – приятно усталым. По-хорошему, по-живому по крайней мере…

Смеркалось. На берегу лесного озера было красиво и тихо. Даже слишком тихо. Ни спасателей, ни администрации, не журналистов, и вообще никого. Ни столбика дыма на горизонте, ни огонька, ни брошенной консервной банки, как сообщил Павел, слазивший на дерево, чтобы осмотреться. Глушь, тишь и благодать лесная на все четыре стороны света. В сумерках лес по берегам вытянутого подковой озера казался все более густым и темным, даже кромешным. Воды самого озера тоже выглядели темными и гладкими, как тонированное стекло. Громко, сильно всплескивала рыба, пуская круги, и туман тянулся по воде чуть заметной дымкой. Природа вокруг жила своей, лесной и неспешной жизнью, не обращая на них никакого внимания. Теперь, когда смеркалось, это особенно ощущалось.

Оранжевый вертолет, застывший неподалеку от берега, выглядел здесь неуместно, как апельсин с праздничного стола, брошенный на пыльной дороге. Они все выглядели здесь неуместно, среди этой дикой, углубленной в себя природы.

Да, похоже, спасать их никто не торопился…

Ну и ладно! Даже – ладушки, плеснулся в голове алкоголь. Костер, спирт, тушенка – что еще нужно человеку, если разобраться? Человеку, который упал на вертолете прямо в тайгу и остался живым, пожалуй, больше ничего не нужно. Только есть тушенку, пить спирт и смотреть на огонь, ощущая себя живым… Что в очередной раз свидетельствует о том, что потребности человека, в общем, невелики, это возможности к придумыванию оных у него безграничны. Мысль не бог весть какая новая, философская – постольку поскольку, но – тем не менее. По крайней мере, мысль, расслабленно думал Саша, чувствуя, как спирт приятно шумит в голове…

Словом, все было хорошо, пока не начался разбор полетов. Тут бесшабашный Васька сразу перестал выглядеть командором.

* * *

– И все-таки, Василий Иванович, где мы находимся? – строго спросил Самородов.

– Чего-чего? – спросил Васька.

– Находимся, говорю, где?

– Это в каком смысле?

– В смысле территориально! – в нос уточнил Самородов.

Понять действительно было непросто. Нос у администратора распух, как перезрелая слива, налился одновременно красным и фиолетовым, играя оттенками. Голос стал гундосым, как при сильной простуде, а язык, без помощи органов дыхания, безжалостно зажевывал все согласные. При выражении собственной значимости и персональной важности для государства в целом, сохранившемся на полном лице, это выглядело даже карикатурно. Словно спивающийся комик взялся за роль короля в трагедии, отметил Саша.

Неприятный тип. Саша не любил таких, руководящих и уверенных во всем, как гвозди, вбиваемые в деревянную стену.

– Да, мне тоже хотелось бы знать, – сказала Ирка.

– Мне, например, тоже интересно, – подтвердила сдобная тетя Женя в мятой, но все равно бравой форме мичмана.

– Женчина, а мине нет, да?! – возмутился Ачик Робертович.

– Я полагаю, это всех интересует, – мягко подытожил широкоплечий Федор.

Васька, он же Василий Иванович, картинно вздохнул и закатил глаза к небу. Похоже, это надо было понимать, как тоску вольного сокола среди бескрылых и приземленных пернатых домашнего птичника. Какая разница, где находимся, если небо больше недоступно к полету?!

Все так и поняли. Но не одобрили.

– Так где же мы? – по-прежнему мягко переспросил Федор.

– Где-нибудь находимся, – подумав, сообщил пилот. Он сидел на корточках возле костра и водил над огнем кроссовкой на длинной палке. Кроссовка один раз уже свалилась в огонь, и теперь Васька был настороже, наблюдая за ней, не отрывая глаз, как кот наблюдает за прыгающей по двору птицей.

– Нет, мне это нравится! – сказала Аля звучным, глубоким голосом профессиональной красавицы. Повела глазами, словно сказала что-то умное, и теперь ждала аплодисментов или по меньшей мере бурного одобрения.

Саша невольно засмотрелся на нее. Точнее, засмотрелся очень даже сознательно. Еще точнее, смотрел с удовольствием.

Красавица!

Кожа лица гладкая, чуть тронутая загаром, словно светится сама по себе. Черты – точеные, каштановые волосы порядком растрепаны, но даже это кажется у нее замысловатой прической. Светлые глаза, опушенные ресницами-бабочками, широко распахнуты. Не глаза, а глазищи. Настолько они огромные и яркие, что выглядели бы даже гротескно на любом другом, менее инопланетном лице. В их разрезе была какая-то особая, привлекательная неправильность, некая асимметричная запятая, рождающая выражение лица.

Все-таки настоящая красота – всегда асимметрична и подчеркнуто преувеличена…

Так и смотрел бы… В отблесках пламени ее лицо выглядело уже по-другому, иначе, чем днем. Более роковым, что ли? Хотя куда уж более… Все-таки она из тех редких женщин, в отношении которых слово «симпатичная» звучит как оскорбление, в очередной раз отметил про себя Саша. На таких женщин можно любоваться, и любоваться даже без сексуального интереса. Глупа скорее всего как пробка, подумал он не без доли злорадства, но это уже беда ее мужа, то-то он на нее все время рычит. Его, Сашу, это уже никаким боком не касается. А жалко все-таки…

– Василий Иванович, мы ждем ответа на поставленный вопрос, – опять прогундосил Самородов. По тону его было понятно, что «мы» – это всего лишь дань демократическим традициям, не больше, а во главе коллективного «мы» лично и персонально Захар Иванович. А при нем во главе, понятно, не забалуешь.

– На какой? – удивился Васька.

По сути, Самородов был прав – кому отвечать на такие вопросы, как не летчику. Если бы не интуитивная неприязнь к Самородову, Саша бы его поддержал. Теперь он просто сидел у огня, покуривал любимые французские сигареты и наблюдал, как постепенно накаляются страсти. А что, лично он, как лицо в командировке, которому исправно капают суточные и проездные, никуда не торопился. Днем раньше, днем позже – какая разница? Гаврилов сам загнал его на край света, так что пока перетопчется без умопомрачительного материала о съезде шаманов. Не велик убыток для массовой аудитории, если разобраться.

– Что ты Ваньку валяешь? Где находимся, спрашиваю! – упорно допытывался Захар Иванович.

– Откуда ж я знаю? – продолжал удивляться Васька. – Куда приземлились, там и находимся. Стало быть, так.

– Логично, – подтвердил Федор. – Только куда мы приземлились, вот в чем вопрос?

– Нет, мне это нравится! – повторила Аля.

Васька снял с палки подсушенную и слегка поджаренную кроссовку, ощупал ее, удовлетворенно крякнул и надел. Вторую он уже высушил раньше, так что получился полный комплект. Пилот потопал, не вставая, обутыми ногами, вытащив из огня тлеющую хворостину, закурил сигарету без фильтра из мятой пачки и наконец обвел все общество невозмутимыми раскосыми глазами.

– Мы летели, так? Летели себе и летели, – снисходительно, тоном воспитателя перед детской группой, рассказал он. – Потом – гроза. Непонятно, откуда она взялась, по прогнозу – не было, я еще с этих прогнозов спрошу, когда вернемся… Ну я, понятное дело, начал забирать в обход грозового фронта. Забираю и забираю, значит… Но не успел, шарахнуло нас маленько, это бывает. Полетаешь на этом хламе – еще и не такое увидишь. Этот утиль, – Васька небрежно кивнул в строну поникшего вертолета, – нужно было еще десять лет назад списать. Я говорил, между прочим. Полный гроб с музыкой, аж в ушах закладывает от симфоничности… Чтоб на таком гробу прилететь, надо еще трижды спасибо сказать, между прочим для сведения некоторых! А где спасибо? Ладно, все равно… Летели, прилетели, сели… А что еще нужно?

– Так куда летели? Тьфу, черт… Куда прилетели? – спросил Федор. У него был насупленный вид человека, решившего, не смотря ни на что, докопаться до истины. Терпение его, похоже, не имело пределов.

– Летели-то понятно куда, а вот куда прилетели – это уже вопрос, – задумчиво ответил Васька.

– Так, на колу висело мочало, начинаем все сначала… – Самородов уже явно выходил из себя, и только забота о носе мешала ему разгневаться окончательно. – Куда летели… тьфу, куда прилетели?! Можешь ты по-человечески сказать или нет?

– Не знаю! Я же русским языком говорю – не знаю! Вот, летели. Вот, прилетели…

Васька вдруг взялся загибать пальцы на руке, высчитывая что-то в уме.

Все посмотрели на его пальцы. Ничего пальцы, нормальные, грязные только…

– Мужики, мужики! – категорично вмешалась в разговор брюнетка Ирка. Она вообще, как заметил Саша, была дамой категоричной во всех отношениях. – Слушаю я вас и не понимаю: то ли я сама с ума сошла, то ли вы все тут ошизели. Летели, прилетели, на головку сели! Кончайте уже эти гуси-лебеди, надоело!

Мне – так точно надоело слушать эту ахинею! По-моему, у нас всего два вопроса – где мы находимся и как нам отсюда выбраться. Федор, ну хоть ты, как мужик, скажи им!

– Может быть, спасут? – сказал Федор, как мужик.

– Ну и что, если спасут?!

– Тогда хорошо, – рассудил Федор.

– А если не спасут?! – не сдавалась Ирка.

– Тогда плохо, – вздохнул он.

– Не, я не понимаю, где мы есть-то? И чего это я такой мокрый? Обоссался, что ли? – раздался вдруг голос со стороны.

Все оглянулись. Егорыч был почти как живой. Огурец-огурцом, если не надкусывать, как говаривал в таких случаях Мишка Бломберг. Объявившийся огурец подбирался к огню осторожно, бочком, как лесной зверь, опасающийся засады. Весь он был почему-то усыпан сухой хвоей, особенно – по волосам и плечам. В его стеклянных глазах уже проявлялось нечто осмысленное. Или просто отблески огня придавали им жизни.

– Находитесь вы в Ващерском крае, – раздался вдруг голос с другой стороны. – А по поводу спасения – не знаю, не знаю… Я бы не надеялся на вашем месте.

Все оглянулись.

* * *

Саша не заметил, как и откуда появился у костра этот человек. Никто не заметил, как выяснили они потом. Появился. Возник. Материализовался. Откуда? Из леса, вестимо, решили все. Откуда еще ему появиться, если кругом лес?

Человек этот был невысокого роста, скорее крепкого, чем полного телосложения и возраста еще среднего, но уже перевалившего за середину. Лет сорок–пятьдесят, наверное, решил Саша. Вполне приличные, в меру потертые джинсы заправлены в кирзовые сапоги и приспущены под небольшим брюшком. Поверх рубашки – балахонистое подобие плащ-палатки. Бросалась в глаза аккуратная, остроконечная бородка и маленькие, но какие-то очень блестящие, яркие глазки, подслеповато щурившиеся на огонь костра. Явно близорукие глазки…

Да, именно таким они его впервые увидели, вспоминал потом Саша.

– Здравствуйте всем, – сказал человек.

– И вам – здравствуйте! – откликнулось сразу несколько голосов.

– Ты кто, человече? – спросил Васька.

– Я-то? – Абориген задумался. – Я – Савич, – назвался он наконец.

– Просто Савич? – уточнила Ирка.

– Нет, почему же просто? Не просто. Савич я. Как может быть просто? – Тот, похоже, даже обиделся.

– Ясно, гражданин Савич! – гундосо вступил Самородов. Понимая насморочную несолидность собственного голоса, значительно и гулко откашлялся. –

А скажите нам, товарищ Савич, есть ли тут поблизости какая-нибудь администрация?

– Здесь? – удивился тот и, словно желая удостовериться, обвел глазами озеро и темнеющий лес. Поднял глаза к небу, где сквозь дымчатые, рваные тучи пробивались чуть заметные искорки звезд, но и там никого из администрации не обнаружил.

– Нет, – сказал твердо, – здесь точно нет.

– Но кто-то же есть?! Кто-то должен быть! – простуженным слоном протрубил Самородов.

– Духи есть. Дух леса, дух озера…

– Ну ты, мужик, того, кончай пули-то отливать, – сказал Васька, весело блеснув крепкими зубами. – Ты лучше толком объясни…

Потом Саша понял, что Савич как раз и пытался объяснить им толком, последовательно отвечая на все вопросы, что посыпались на него с разных сторон. Что, где, как, когда, куда, откуда? В результате этой оживленной пресс-конференции получилась полная смысловая неразбериха.

Саша узнал, что очутились они в Ващерском крае, что искать их никто не будет, здесь никто никого не ищет. А зачем?

Нет, ходить здесь можно, пожалуйста, только с опаской надо, с осторожностью, здесь всякое может случиться, оно, всякое, всегда и везде случается, а здесь – в особенности…

Нет, какие дороги? Раньше был мост через реку Вощу, по нему проходила единственная дорога из края, так его снесло паводком еще лет десять назад. А никаких других дорог нет и никогда не было, есть вот город Острожин, там мэр Рассольников заседает в здании бывшего крайкома партии, это власть. Только власть, как везде, впрочем, ничего не решает, за пределами города любая власть кончается.

Связь? А откуда ей взяться? Никакой связи здесь нет и в помине не было, тут неподалеку, в двух-трех переходах на северо-северо-запад, живет на заимке Демьян, может, у него связь есть, только откуда ей у него взяться…

Нет, осторожно ходить – это значит осторожно ходить, опасно здесь. А где сейчас не опасно? Время такое. Да, постреливают, бывает, пушки все больше старые, калибра 76 миллиметров, но тоже приятного мало, когда на прямой-то наводке…

Нет, какая война, никакой войны, места здесь тихие, на минные поля лучше не заходить – это понятно, так на минные поля лучше никогда не заходить, хоть есть война, хоть ее нет. Вот казаки – те воюют, с этими воюют, из подземелья, а так – нет, с другими они не воюют…

Нет, здесь все не ошизели, конечно. Некоторые – ошизели, это бывает, а чтоб все – это вряд ли, места здесь тихие, с чего шизеть? Это там, в столицах все друг от друга обалдевают, а здесь тихо, как в полночь на кладбище…

Нет, как отсюда выбраться на материк, он не знает, это им к идолу нужно, идол поможет, идол всегда помогает. Да хоть Демьяна можно спросить, этот знает… Только отсюда никто никогда не выбирался, места здесь тихие, территория изолированная. Пешком – можно, уходили многие, а чтоб дошел кто-нибудь – такого навскидку не вспомнить, да. Разве что напрямик через горы, так и там верная гибель, это понятно, в горах-то…

Нет, нормально люди живут, ничего живут, в последний раз, девять лет назад, липовый идол сказал: «Ни хрена ж себе!» – а это значит, что будут трудности временные, но преодолимые. Преодолевают, конечно, на то они и люди, чтобы все преодолевать…

Найти Иннокентия, хранителя идола, вот что им нужно…

Говорил Савич спокойно, по-доброму, но, откровенно говоря, подобные ответы, даже со скидкой на их сумбурность, привели пассажиров в смятение. Наличие где-то рядом на северо-северо-западе заимки Демьяна вселяло некоторую надежду на прояснение, но, в общем и целом, картина вырисовывалась безрадостная, даже при отсутствии официальных военных действий. Минные поля, калибр 76 миллиметров, крайком партии, казаки, воинственное подземелье, частичное ошизение, изолированная территория, липовый идол, напрямик через горы навстречу гибели – все это Саша тупо повторял про себя, тщетно пытаясь составить для себя некую социально-топографическую картину. Получалось, откровенно говоря, не очень. Совсем ничего не получалось, если точнее. Кто же все-таки сошел с ума и куда это они свалились на злополучном Васькином вертолете? Интересный вопрос… Даже два интересных вопроса…

Тут импровизированная пресс-конференция была неожиданно прервана. Егорыч, про которого все забыли, грелся возле костра недолго. Запах спирта из жестяных кружек, оставленных без внимания, быстро привел его в боевую готовность. Нашарив возле себя недопитую кружку Васьки, он осторожно влил в рот остатки спирта и оживился, как таракан, свалившийся с потолка на горячую сковородку. Под шумок, передвигаясь на четвереньках, добрался до кружки Ирки и тоже допил. Выдохнул и взбодрился еще больше. Лихим ослиным галопом погарцевал к подножию тети Жени, с налета допил ее долю, долизал остатки из кружки Федора и, довольно крякнув, прикончил спирт Самородова. Потом, все так же не вставая с колен и ориентируясь по запаху, как идущий по следу пес, двинулся к кружке Али на другой конец бивуака. На этом этапе координация вновь стала ему отказывать, но он пока держался, карабкался целенаправленно, только слегка забрал в бок, взбрыкнул с отчаяния и въехал задом точно в Самородовский нос, отчего тот громко и пронзительно завизжал.

Этот неожиданный визг послужил началом повального хаоса, какой бывает на свадьбах, когда кто-то из подгулявших гостей вдруг начинает сексуально домогаться невесты и лезет к ней через стол. Понимая, что его мышиному пиратству приходит конец, Егорыч ускорил ход, рванувшись из последних сил. Но координация уже подводила, уже повела его по замысловатым параболам опьянения, потащила в противоположную сторону, как океанская волна, что смывает с камня притаившегося краба. Судорожно цепляясь руками за воздух, он ухватился за стойку котелка, выдернул ее из земли и опрокинул кипяток в сторону Веры. Она, взвыв, отскочила в сторону и приземлилась прямо на голову Ачика Робертовича, а тот, рванувшись от нее, завалил сразу обоих геологов.

Визг, крики, крепкие от неожиданности матюги, трясущийся, подпрыгивающий на месте Васька, которому ошпарило ногу, покатившаяся по земле Ирка, через которую полез напролом Егорыч, взвившаяся всей своей массой тетя Женя, которой он наступил на щиколотку, гортанно заоравший Ачик Робертович, которому попали ногой в причинное место, – все это сразу задвигалось, загудело, словно смешалось в один клубок. А внутри него продолжал свое поступательное движение Егорыч, непримиримый к спирту, как комиссар к классовому врагу. Толчками переваливаясь через вещи и чужие конечности, храпя вездеходом на буреломе, он все-таки добрался, дополз до Алиной кружки, быстро выплеснул ее в себя, частью – внутрь, частью – мимо, на щеки и воротник, три раза громко икнул и затих. Упал, уткнувшись головой между ног сидящей красавицы, так и застывшей над ним с открытым ртом, перекошенным от ужаса.

Было даже удивительно, как один человек мог за такое короткое время учинить на голом месте подобный бардак. Опомнившись, все дружно начали ругать Егорыча и заодно его маму.

Потом рослый муж Федор встал с деревянным выражением лица, отнял щуплое тело героя от интимного места жены, без видимых усилий приподняв его за воротник телогрейки и ремень штанов, и брезгливо, как насекомое из тарелки, откинул в сторону. Егорыч глухо шлепнулся на землю и заснул окончательно. Захрапел заливисто и удовлетворенно.

За всем этим переполохом никто не заметил, куда делся Савич, они потом спрашивали друг друга, но никто не видел, как и куда он ушел…

Абориген исчез, пропал так же неожиданно, как появился.

И как это понимать?

* * *

Изолированная территория? Никто не выбирался? Сначала это показалось им всем просто бредом.

Потом Саша узнал, убедился на собственном опыте, что Ващерский край с полным правом можно назвать изолированной территорией. А как иначе? Одной стороной местность упиралась в высокие, непроходимые хребты, где дорог не было никогда, тропы терялись еще у подножия и даже направления визуально не определялись. С другой стороны растянулись на десятки, если не на сотни километров сплошные болота. Местность гнилая, гиблая и равно не подходящая как для пешего туризма, так и для механизированного. С двух других сторон Ващерский край замкнутой петлей огибала своенравная река Воща. Широкая, но по характеру – абсолютно горная, со стремительным, порывистым течением и клыкастыми камнями, высовывающимися из прибрежной пены. Видимо, из тех рек, что рождаются в горах маленькими и независимыми и, выходя на равнину, своей резвости не теряют. В силу такого нрава Воща была невозможна не только для судоходства, но и для обычной лодочной переправы. Впрочем, когда-то через Вощу все-таки проходил мост, соединявший в себе одновременно железнодорожные и автомобильные пути сообщения. В начале 90-х буйная река в очередное половодье с мостом расправилась, денег на восстановление тогда, естественно, не нашлось, маленький местный аэродром прекратил свое существование еще раньше, и край с несколькими тысячами жителей остался окончательно отрезанным от «материка». Большая земля, увлеченная приватизацией и очередным переделом собственности, по этому поводу не страдала, а мнения маленьких в таких случаях, понятно, не спрашивают…

Как свидетельствует история, название края берет свое начало от казачьего атамана Ващеры, некогда отправившегося на покорение Сибири с самим Ермаком Тимофеевичем. По пути буйный Ващера, крепкий на слова, но не на голову, сразу и вдрызг рассорился с властолюбивым предводителем и двинулся со своей ватагой в другую сторону вдоль Уральского хребта. Перевалить через него и вернуться обратно в русские земли ватажники все-таки не решились. Ничего хорошего, кроме дыбы и кнута, они от родной стороны не ждали, помня свои многочисленные разбойные заслуги. Слово «отморозки» тогда еще в русском языке не водилось, поэтому в немногочисленных сохранившихся грамотах того времени атамана Ващеру с его сподвижниками называют более сдержанно – лихие люди.

Дальше с ними происходило, по сути, то же, что и с другими первооткрывателями земли русской, чьи одиссеи представляются привлекательными только в виде исторических справок. Ващеровцы, по свидетельству летописей, «и скитались всяко, и голодом-холодом страдали, поносом и иными болячками маялись, и всяческую нужду терпели, и с туземными племенами огненным боем бились». Куда их тем не менее понесло и за каким чертом, грамоты не уточняют.

В летописях сохранилось лишь туманное упоминание о золотой бабе, которую якобы искали ватажники. Впрочем, эту пресловутую бабу с тем же успехом искали и другие казачьи ватаги на других необжитых территориях будущей Российской империи. Свидетельств о том, чтобы кто-нибудь с этого дела разбогател, в истории не сохранилось.

Конечно, после долгих и упорных скитаний с горьким привкусом всяческих лишений благодатная территория края со своим микроклиматом и достаточно плодородной почвой показалась ващеровцам подобием Земли Обетованной, вымученной тягучими пешими переходами у самого Господа Бога. Местные племена нейнов и сталов, рассказывают летописи, пребывали в такой дикости, что не знали даже железа. Поэтому лихим казакам, несмотря на «понос и иные болячки», все-таки притащившим на собственных горбах целых три пушки с богатым запасом огненного зелья, соперниками не являлись. Напугав их до глубины души огненным громом, ващеровцы срубили в центре края бревенчатый острог, впоследствии – город Острожин, и поселились там всей ватагой. Ващера по горячке объявил себя князем и повелителем всея здешних мест, а сподвижников милостивой рукой пачками производил в бояре и воеводы. Новоявленная знать жаловалась обширными наделами новых земель, но что с ними делать, никто не знал.

Даже привычные ко всему летописцы того времени отмечали, что после воцарения в остроге атаман Ващера со своими людьми «пустился в бесчинства разные». Первым делом ватажники взялись за производство алкоголя подручными средствами и, видимо, в нем преуспели. Дальнейшие бесчинства привели к тому, что племя сталов было вырублено почти под корень. Уцелел лишь табунок «сталских женок», оставленных казаками для внутреннего пользования. Более миролюбивых нейнов ващеровцы загнали в гнилые болота и обложили со всех сторон «княжьими податями».

Словом, Ващерское княжество развивалось в полном соответствии с разбойно-историческими традициями образования любых княжеств и прочих государственных сообществ. Ничего нового атаман Ващера в имперское строительство не привнес. Зеленое вино казаки гнали до посинения и безобидных нейнов обирали до тех пор, пока те не начали прятаться от них за непроходимыми трясинами. От скуки и ввиду изобилия земель часть казаков попробовала сесть на хозяйство. Уходили на вольные земли, рубили избы, обзаводились детишками от косоглазых женок, выжигали тайгу под пашни, осваивали местную охоту и рыбный промысел в многочисленных озерах. Более бесшабашные над ними смеялись, и дело часто доходило до рубки на саблях. Сам атаман Ващера, ставши светлейшим князем и владетелем всея земель, поглупел как-то удивительно быстро, постоянно затевал среди оставшихся в остроге ватажников военные маневры, крепил дисциплину прилюдными порками и к себе дозволял обращаться не иначе как стучась лбом о землю. В ближнем кругу за вечерним столом он, наливаясь самопальным алкоголем, рассуждал исключительно о том, как пойдет походами на юг, на север, на восток и на запад, княжество свое приумножит землями, а супостатов, ворогов и прочую некрещеную сволочь повергнет в ужас кромешный.

Итог – предсказуемый. В вольнолюбивом остроге быстро сформировалась оппозиция, вспыхнул бунт, лихие казаки с удовольствием насадили атамана на пики, а в князья и владетели выбился Ванька Безухий. Тот сгоряча пообещал народу «волю невиданную», но, кроме повальной пьянки, иных либеральных реформ так и не изобрел.

Государственные перевороты, как известно, процесс затягивающий. Недовольных всегда остается больше, чем вскарабкавшихся к вершинам власти, а схема действий накатана и свежа в памяти. Безухого скоро сменил Аркашка Рваный, за ним был Демка Скоба, за ним – Кирька Гуля.

Гуля оказался правителем неглупым, понял, что таким манером ему в князьях и атаманах долго не усидеть. Людишек, опухших от пития и безделья, нужно чем-то занять. Выход он, правда, нашел не лучший, но, в общем, традиционный. Увлек горячую часть казацкого воинства в поход на север, сквозь болота и горы. Там, по легендам нейнов и сталов, начинались и вовсе края обетованные, где пивные реки разливались среди хлебных холмов, а в ручьях хрустел под ногами желтый золотой песок, так ценимый пришлыми бородачами. Правы ли оказались легенды, никто не узнал. Гуля сгинул со своим войском без следа и весточки.

Более степенная часть ващеровцев осталась жить в крае без всякой власти, постепенно образовав две большие станицы, Акуевку и Святопромысел, и с десяток мелких хуторов с несколькими избами. Руководствовались они лишь старинными обычаями казацких поселений и подчинялись решениям выборных старшин. Нужно добавить, в Акуевке и Святопромысле до сих пор живут потомки ващеровцев и считают себя исконными казаками. Их поселения теперь называют деревнями староверов.

Вторично Ващерский край был открыт уже в постпетровскую эпоху экспедицией Санкт-Петербургской Академии наук под руководством естествоиспытателя Тыкина и поручика Барабулина. Именно тогда на месте бывшего атаманского острога возник город Острожин, а население края увеличилось за счет крестьян, которым на новом месте обещали землю и вольную.

Впрочем, бурного развития все равно не получилось. Полезных ископаемых здесь обнаружено не было, промышленных производств, ввиду удаленности ресурсов и природной изолированности, так и не построили. Имелись в Ващере небольшие залежи каменного угля, который добывали открытым способом, но его качество признано специалистами настолько низким, что пригодился он только для местных нужд. Словом, в новейшей истории Ващера ничем особенным себя не проявила. Население края, узнал потом Саша, до сих пор насчитывает всего несколько тысяч человек, хотя, утверждали, имеет тенденцию к росту. Сосредоточено оно в городе Острожине и десятке деревень, разбросанных по берегам лесных озер причудливой формы. Еще по краю продолжало кочевать древнее племя нейнов, так же вольно, безостановочно и бесцельно, как и тысячу лет назад.

Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о Ващере, глянув с высоты птичьего полета.

Ничего особенного. Обычный медвежий угол. Несомненно, угол и, безусловно, медвежий. Тихий, как заброшенное деревенское кладбище. С первого взгляда.

Какой идиот придумал, что первый взгляд – самый верный, рассуждал потом Саша.

Глава 3

Потом…

Потом случилось много всего, но Саша, спустя время, часто задумывался, какое странное стечение обстоятельств привело его в Ващеру. Судьба? Или случай?

А что такое судьба, если разобраться? Цепь случайностей, ведущих в заданном направлении? Подобное объяснение, конечно, попахивает тавтологией…

По сути, все началось в конце июня, когда Саша опоздал на обязательную редколлегию. Опоздал глупо и безнадежно. Первая пробка встретилась ему между «Войковской» и «Соколом». Вторая – при развороте на Садовом кольце, напротив высотного здания МИДа. Там всегда пробки. Обычные, как снег зимой или духота летом. Из-за них он давно привык выезжать на тридцать–сорок минут пораньше. Он и в этот день выехал раньше, с учетом всех предстоящих пробок. Но вот что действительно нельзя было предвидеть, так это дурацкий рефрижератор, заблудившийся в узких переулках, примыкающих к редакции. Почти полчаса это чудо техники, ровесник изобретения колеса, любимый дедушка первого паровоза, плевался перед ним сизым дымом, разворачиваясь там, где развернуться, в принципе невозможно. Намертво закупорив переулок и заодно похоронив его журналистскую карьеру.

Несколько раз Саша порывался бросить свою «восьмерку», где стояла, и побежать дальше пешком. Останавливало только соображение, что безработному машина еще пригодится. Подбомбить можно, например. Заработать сотню-другую. На хлеб и водку. На черствый ржаной хлеб и сивушную, паленую водку, какая подешевле…

Рефрижератор наконец развернулся. От злости Саша даже не понял как. Но время было упущено. Глупо получилось.

Когда Саша пробежал мимо поста на входе, ему показалось, что даже охранник посмотрел на него с сочувствием. Надо же! Ему всегда представлялось, что охранников в редакцию подбирают по принципу очугунелости.

Часы в холле показывали девятнадцать минут одиннадцатого.

Это было еще хуже. На его ручных часах – только пятнадцать минут. Сколько раз он говорил себе, что надо выставить их по главным редакционным часам. Надо было… Теперь – не надо. Наверное. Гаврилов, в общем, неплохой мужик, для начальника – не слишком вредный, но у него было два упрямых пунктика, святых, как скрижали Моисея.

Во-первых, по вторникам нельзя было опаздывать на редколлегию к десяти часам. И второй пунктик уже не имел значения, одного первого было достаточно, чтобы с треском вылететь по собственному желанию.

В кабинет главного Саша входил, мысленно виляя хвостом. Дверь даже не приоткрыл, а лишь слегка тронул, просачиваясь в нее легким ветерком. Скорбел лицом и мысленно злился под скорбной маской, потому что, если разобраться, нужен он на редколлегии, как импорт песка в Сахару. Все вопросы главный решал со своими замами и приближенными к ним редакторами отделов. А коллективная обязаловка – просто пунктик. Причуда руководящего барина. Гаврилов считал, что обязательные посещения этих сборищ подтягивают редакционную дисциплину, которая разболталась хуже некуда и все равно при этом продолжает ухудшаться в стойкой прогрессии. Пусть, мол, господа журналисты хотя бы один день в неделю приходят на работу к десяти часам, то есть к официальному началу своего рабочего дня. Для разнообразия это полезно. Господа журналисты имели по этому поводу противоположное мнение, но их-то как раз и не спрашивали…

– Можно войти, Геннадий Петрович? – робко обозначил Саша свое присутствие. Конечно, на четвертом десятке лет унизительно так трепетать перед начальством, он и сам это понимал, от того злился в душе еще больше. Только новую работу еще попробуй найди. Словом, как ни крути, до отвращения объективная реальность.

Кабинет у главного был просторный, c высокими потолками и хирургически-белыми стенами. Это вообще было одно из самых просторных помещений в редакции, больше иных, многонаселенных отделов. Окна, выходящие в тихий двор, по летнему времени приоткрыты, и табачный дым видимыми нитями вытягивался на волю. Гаврилов, крупный лицом и фигурой, с партийным баритоном, всегда тщательно упакованный в строгий костюм с ярким галстуком и бритый налысо по последней моде, что придавало его голове некую квадратную монументальность, председательствовал за длинным, т-образным столом. Поближе к нему восседали замы и ведущие редактора. Редактора помельче, обозреватели и ведущие рубрик, кому места за столом не хватило, располагались вдоль стен на диванчиках уже без всякого табеля о рангах.

Ответа Саша не услышал. Гаврилов глянул на него свирепо, но, против ожидания, только рукой махнул, садись, мол. Подразумевалось, что с тебя взять, понял Саша. Главный все-таки собирался что-то сказать, даже приоткрыл рот, но второй раз махнул рукой и отвернулся. Остервенело вздохнул, достал платок в голубую клетку, шумно вытер лоб и бритую голову. Начал закуривать сигарету и делал это долго и вдумчиво, пока не понял, что закуривает со стороны фильтра. Тогда он с отвращением швырнул в мусорную корзину сигарету с опаленным фильтром и тут же схватился за следующую.

Подобная реакция настораживала. Обычно Гаврилову, этому бывшему чиновнику пресс-службы прежнего президента, всегда находилось что сказать, о чем напомнить. Присутствие подчиненных его в выражениях не стесняло.

Тем не менее Саша быстро воспользовался неожиданным либерализмом. Облегченно отдуваясь, он скользнул на диванчик в углу, на свое обычное место рядом с Бломбергом. Тот немедленно прояснил ситуацию. Трагическим шепотом Мишка подробно и не без удовольствия поведал ему на ухо о невиданном скандале в благородном семействе. Оказывается, главный художник Аркаша Бойков нажрался вчера вечером в зюзю. Сам по себе факт неудивительный и ничего скандального в себе не несет, но при этом художник куда-то задевал слайд с Наткой Глюкиной без штанов. Главное, Бойков и подержал-то слайд в руках всего минут десять, а найти до сих пор не могут. Сейчас творца бульварных дизайнов морально распинают, но скоро начнут прибивать гвоздями оргвыводов, так что самое интересное Саша не пропустил. Хотя рисковал, конечно, опаздывать с утра пораньше на святую вечерю. Он, Бломберг, давно ему говорил: бросай свою шайтан-арбу внутреннего сгорания и езди, как все, на метро. Найди наконец в себе мужество слиться с массами и признать свою среднестатистическую посредственность как объективную данность.

Таким же гробовым шепотом Саша пообещал Бломбергу все – и с массами слиться, и на метро ездить, и собственную посредственность как факт признать. До кучи можно сознаться в убийстве Кеннеди – не убудет, но это пока под вопросом.

Между делом Саша оглядел высокое собрание. Атмосфера вокруг была напряженной и даже зловещей.

Аркаша Бойков, большой, лохматый и круглый, в молодежном джинсовом костюмчике, из-под которого выпирал крепнущий пивной живот сорокалетнего мужика, еще вчера был авторитетным главным художником. Расхаживал по коридорам пузом вперед, гонял верстальщиков матерными словами и громко костерил службу фотоподборки. Теперь он словно бы сразу сдулся на несколько размеров. Казался поблекшим, потрепанным и потасканным одновременно. Его отсадили к стене на какой-то унизительно-маленький стульчик, где он и пребывал в видимом нервном расстройстве. Опускал свой яркий нос почти до колен, прятал глаза, завешивался длинными сивыми волосами и нервно мял в руках распечатки готовых полос. Показывал, как он переживает, кается и готов немедленно искупить вплоть до высшей меры самобичевания. Оправдываться, зная вспыльчивость Гаврилова, не пытался, хоть на это хватало его похмельного ума.

Историю появления в редакции злосчастного слайда Саша знал. Недавно восходящая звездочка эстрады Ната Глюкина, по паспорту – Наталья Самуиловна Горбатюк, крепко повеселилась на очередной шоу-тусовке, проще говоря, нализалась текилы на халяву, отправилась в дамскую комнату и, выходя оттуда, забыла застегнуть штаны. Ринувшись прямо из туалета снова в танец, штаны она, естественно, потеряла и поймала их только на уровне колен. В этой пикантно-согнутой позе ее успел щелкнуть вольный папарацци Забелин. Эксклюзивный кадр с розовыми, «звездными» трусиками в центре экспозиции маэстро с удовольствием впарил «Экспресс-фактам» аж за 500 баксов наликом. Вчера Гаврилов, потирая руки, целый день планировал громкую обложку с самолично придуманной подписью: «Звезда Глюкина ничего не скрывает».

Теперь главный сидел мрачнее грозовой тучи, наливался административной злобой и готовился к раздаче слонов. В тон ему хмурились замы и ведущие редактора, а главный художник упоминался руководством уже в третьем лице и только по фамилии. Вороны, что собираются обычно над трупом, тоже вряд ли обсуждают его как личность, сообщил Саше Бломберг.

– Нет, но когда он успел-то нажраться? Я вот этого не понимаю! Я же его за час перед этим видел трезвого, как стекло?! – вопрошал Гаврилов своим гулким номенклатурным баритоном.

– Понятно когда – с позавчерашнего небось, – определил ответственный секретарь Мануйлин, первый собутыльник Аркаши Бойкова.

– Нет, но с похмелюги тоже не сразу развозит, время же нужно… – вставил редактор отдела информации Пинюков, второй неизменный собутыльник Бойкова.

– Может и сразу развести, если хряпнуть водки на опохмелку, а потом вдогонку отлакировать пивом, – со знанием дела заметил Мануйлин.

– При Бойковской комплекции черта лысого его сразу развезет. Его никогда сразу не развозит, время нужно, у него башка крепкая, – заметил тощий Пинюков.

– А в Барселоне помнишь, в том кабаке…

– Ну, в том кабаке ты, между прочим, первый натрескался, а уж потом Бойков…

Тема беседы становилась интересной, и редколлегия оживилась. Периодические коллективные выезды за границу высшего руководства редакции давно уже стали чем-то вроде фамильных преданий о бесчинствах привидений в подвалах замка.

– Вот и я говорю – время! – сказал Гаврилов, прекратив прения похлопыванием по столу. – А когда у него было время? Просто физически не было времени! Вот что мне непонятно!

– Если с вечера начать, с утра на старые дрожжи добавить, а после обеда начать клюкать по маленькой, к вечеру будешь уже в окончательном шоколаде, – пояснил с галерки обозреватель Бломберг. – И отрубаешься, кстати, моментально, без всякого перехода. Все, как рассказывает подследственный. Я все-таки предлагаю господам присяжным не рубить с плеча по живому, а в порядке альтернативы рассмотреть вопрос о взятии товарища художника на поруки. Если он, конечно, на коленях пообещает перед трудовым коллективом больше не прятать слайдов с жопами знаменитостей от глаз народа.

– Я пообещаю! – быстро вскинулся Аркаша.

– А ты сиди пока, алкоголик! – цыкнул на него первый зам. главного Коробейчик, бывший пожарный подполковник, непонятно каким боком очутившийся в журналистике. В редакции про него болтали, что он «черный глаз», «смотрящий» от хозяина, ФСБ и бандитов одновременно. Что-то из этого наверняка правда, считал Саша.

Главный художник снова увял и сгорбился.

Остальной редакторат приглушенно хрюкал, пряча в кулаках усмешки.

– Может быть, может быть… – задумчиво почесал нос Гаврилов. Потом до него дошло, и он опять быстро и откровенно разозлился. – Нет, но это только представить себе! Ната Глюкина – звезда мирового уровня, и так бездарно просрать ее фотку раком! Что же дальше, я спрашиваю?!

– А дальше уже не будет… – снова вставил Бломберг.

Решением главного редактора его почти каждый второй месяц лишали зарплаты за разные нетрезвые подвиги, и терять ему, в сущности, было нечего. Гонорары за тексты Гаврилов не урезал никогда, не без основания опасаясь, что писать тогда совсем перестанут.

– Как так? – покосился на него главный.

– А вот так, – пояснил Мишка. – Куда тут дальше-то? Если Натаха Глюкина-Горбатюк – звезда мирового уровня, то дальше уже ничего и быть не может. Это уже называется – докатились. Дальше только Апокалипсис и Судный день.

– А разве Апокалипсис и Судный день – это не одно и то же? – тонким, детским голоском поинтересовалась редактор телепрограмм Нина Ивановна, женщина не молодая, заслуженная, но редкой и дремучей наивности. Впрочем, при ее работе это был скорее плюс, полагал Саша, как бы иначе ей удавалось писать свежие анонсы к фильмам, которые смотрели еще бабушки и дедушки.

На этот раз редколлегия закисла от смеха уже более откровенно. Даже плечи подследственного Аркаши подозрительно вздрагивали, хотя глаз по-прежнему не было видно.

Не смеялся только один Гаврилов. Главный, наоборот, наблюдал за всем происходящим достаточно мрачно. Чуством юмора он никогда не отличался, еще со времен чиновной работы, как говорили знавшие его люди.

– Так, так… – сказал он. – Веселитесь. Конечно! Номер срывается, обложки нет никакой, а всем вокруг весело и вольготно! Так, так… – он обвел взглядом кабинет, явно выискивая жертву для индивидуальной расправы. – Кстати, Кукоров!

– Да, Геннадий Петрович, – вздрогнул от неожиданности Саша.

– А ты почему здесь? Почему не на Крайнем Севере?

– Так наши еще не в городе! – вставил окончательно распоясавшийся Бломберг.

– С тобой, Бломберг, мы после поговорим, – срезал его Гаврилов. – Что-то я не наблюдал тебя в двух последних номерах. Для начала напишешь мне объяснительную, раз тебя ломает писать заметки! А ты, Кукоров, ноги в руки и оформляй командировку прямо сегодня! Я видел по Интернету, там, на Севере, сейчас какой-то ежегодный межнациональный слет шаманов или какая-то другая бесовщина, не знаю… Почему я должен это знать? В конце концов, кто у нас обозреватель по мистике, прости Господи?! Вот так!

Главный редактор «желтых» «Экспресс-фактов», идеолог звездной порнухи и матерый чиновник от журналистики Геннадий Петрович Гаврилов, был, ко всему прочему, глубоко верующим человеком.

– Теперь по Бойкову… – продолжил Гаврилов. – Значит так…

– Мы здесь посоветовались, и я решил… – вдруг подсказал Мануйлин.

– Ты решил? – удивился Гаврилов без тени улыбки, глянув на шутника стальными глазами. Тот немедленно смешался и сделал вид, что он идиот. Получилось удачно.

– Значит так! – жестко повторил главный. – Сейчас все дружно встают и идут делать номер. Через полчаса жду от ответсека и дизайнеров предложения по обложке! Номер должен быть подписан, как обычно, вот так! За каждый час просрочки снимаю с секретариата пять процентов оклада! А кто и в чем виноват – будем разбираться после подписания номера! И разберемся, это я обещаю… Всё, работать!

Редакционный народ вставал, шумно двигая стульями…

Конечно, в другое время Саша от подобной лихой поездки отбрыкался бы с легкостью. Гаврилова всегда можно убедить не тратить редакционные деньги на то, о чем можно писать, не выходя из кабинета. С тем же сомнительным успехом для здравого смысла. Вряд ли шаманы бегают с голыми задницами даже в разгар своего партсъезда, и следовательно, широкого общественного резонанса данный факт среди массовой аудитории не вызовет. «Куда ехать? Зачем, Геннадий Петрович? Кому это интересно, если разобраться? Звездные жопы, стоящие в фундаменте популярности “Экспресс-фактов”, просто вопиют от подобной безвкусицы…»

Можно было объяснить. Но не нужно. Ситуация нервная, собственное положение, ввиду опоздания, сомнительное, пришлось довольствоваться тем слоном, который ему вручили. Командировку Саша оформил в тот же день.

– Ну, прощай, турист! Не поминай, как звали, – сказал ему вечером Мишка Бломберг. Сам он отделался от державного гнева очередной объяснительной, которых писал по пачке в месяц, от души упражняясь в бюрократической лингвистике. «На основании вышеизложенного объясняю, что нижеуказанное имело место быть ввиду следующего перечисленного…» Отрывки из стилизованных под канцелярский язык шедевров Бломберга ходили по редакции как анекдоты. Похоже, это превратилось уже в игру своего рода. Объяснительные обозревателя Бломберга Гаврилов аккуратно складывал в папку. Иногда, под настроение, зачитывал на редколлегии очередной опус. Давно стало непонятным, кто в этой игре выглядит самым крайним, а кто – еще тупее.

– Главное, не влезай в зубодробительные дискуссии о возрождении тунгусской национальной идеи на почве вечной мерзлоты! Береги смолоду честь издания! – напутствовал Мишка. – И не пей больше остальных, кстати! Коллектив не любит, когда из него выделяются в отдельные личности…

* * *

– Слушай, давно хотел тебя спросить, идол – это религия? – спросил как-то Саша хранителя.

– Ну что ты! Местных оболтусов, что ли, наслушался? Так они тебе еще и не то расскажут… Идол – это явление. Да еще какое явление! Феноменально не объяснимое и до жути привлекательное. Для тех, кто его не понимает, – тем более привлекательное. Тайна и чудо в одной посуде…

Потом, уже сидя в Москве за компьютером, Саша попытался вспомнить и записать их долгие разговоры. Получилось не очень. Ему самому все это начинало казаться незначительным и в чем-то даже наивным трепом. Пребывая в привычной квартире, кожей и спинным мозгом чувствуя над собой всю беспокойную многоэтажность панельного дома, слыша сквозь закрытые окна нервный гул многомиллионной столицы, Саша и сам воспринимал эти беседы уже иначе. Более сдержанно и куда более критично. Как обычно, отгородившись от всего окружающего щитом иронии, привычного журналистского стеба, уксусного, едко-кислого и ни к чему не обязывающего.

Маска? Пусть так! Он вернулся домой, а к нему вернулась старая, можно сказать, застарелая маска. А куда ее деть? Интересно, в какой хронологический период жизни маска становится выражением лица?

Просто становится. Возникает. Разводится, как плесень от кромешной сырости. И тогда действительно начинаешь искренне недоумевать, неужели два взрослых человека в здравом уме и незамутненном сознании могут коротать время в рассуждениях о смысле жизни? Нелепо, в чем-то неприлично даже. В наше-то непростое время, когда жить некогда, когда остается только выживать по мере сил и возможностей… И так далее… Как стало сейчас неприличным спрашивать чиновника на скудном бюджетном окладе, откуда у него трехэтажный коттедж за городом и вилла с бассейном на Канарах.

Впрочем, в тайге, под низким небом с лохматыми тучами, перед затухающим костром с черно-багряными углями, среди ровного, мерного шума вековых деревьев все это выглядело и слушалось по-другому. Слишком спокойно было вокруг. Слишком вечно. Это хорошее определение пришло ему в голову уже в Москве.

Приоритеты сместились, утверждал Иннокентий, просто, откровенно и незаметно сместились приоритеты. От этого люди и заметались, как муравьи при пожаре…

– Суди сам, Санек, – рассуждал, помнится, хранитель, благодушно ковыряя в зубах длинной щепкой, аккуратно заточенной штык-ножом, – сейчас, встречая старого друга или приятеля, которого ты, допустим, не видел много лет, ты же никогда не задашь ему главный вопрос, который тебя по-настоящему интересует.

– А какой главный вопрос меня интересует? – полюбопытствовал Саша.

– Ну например… Мой друг, не страшно ли тебе будет умирать?

– Нет, такой – не задам, – сознался Кукоров. – Если, конечно, не долбанусь головой об дверь непосредственно перед встречей. Да и в этом случае не задам. Чувство юмора скорее всего будет против.

– Чье чувство юмора, твое или друга?

– Обоюдное.

– Правильно. Не задашь, – Иннокентий согласно покивал головой. – Чувство юмора, говоришь? Не слишком ли много оно на себя берет, это чувство? Ведь действительно интересно, так ли он прожил свою жизнь, как хотел? Получил ли все, о чем мечтал? И как менялись его мечты с течением времени и нашел ли он в жизни то, что позволяет считать ее бесконечной? Или до сих пор ищет свою бесконечность? Или – не ищет, уже сложил лапки, плывет к концу с закрытыми глазками? Суди сам, разве не это интересно тебе в старом, забытом друге в первую очередь?

– Пожалуй да, – согласился Саша.

– Правильно, – опять покивал Иннокентий. – А вы будете трепаться о квартирах, машинах, окладах жалованья, бабах, пьянках и так далее по списку.

О чем угодно, только не о том, что интересно. Да и трепаться-то станете только в том случае, если все это у вас примерно одинаковое. А если он, допустим, вылез в миллионеры, то вам и говорить будет не о чем. Потому что его квартиры, машины и бабы с твоими несопоставимы. Другой уровень, как у вас сейчас любят говорить. И останешься ты, друг Саша, только со своим многоуровневым чувством юмора.

– Обычно старые друзья вспоминают прежние времена. В первую очередь, – заметил Саша.

– Сравнивая их с новыми? Или как?

– Сравнивая, – признался Саша. – Горазд ты, Иннокентий, проповеди читать…

Иннокентий, сидевший рядом, вдруг пропал. Саша испуганно заморгал глазами, уставившись на пустое место. Никак он не мог привыкнуть к этим неожиданным штучкам хранителя…

– Это не проповедь. Да и мы не в церкви, не обольщайся, – сказал Иннокентий, появляясь так же неожиданно, как исчез. Только возник он метрах в десяти, прямо на пороге своей избушки. В руке он держал непочатую пачку папирос «Беломорканал».

Ну да, ничего особенного, ничего удивительного, ну, сходил человек за куревом…

* * *

Лес, лес и лес перед глазами. Бескрайняя, бесконечная зелень. Ветки, стволы, мохнатые лапы елей, шелестящая от ветра листва, хлюпающий мох под ногами, сучья и палки, цепляющиеся за штанины. Закроешь глаза – а перед ними все лес, лес и лес, откроешь – опять то же самое…

Идешь. Хлюпаешь. Переваливаешься через буреломы. Скоро не остается уже ничего – ни цели, ни направления, только бесконечная зелень, только спина одного из геологов впереди, брезентовая штормовка с рюкзаком и ружьем за плечами, маячащая пятном среди зелени, как маяк в море…

Идешь. Хлюпаешь. Спотыкаешься. По лицу и по груди периодически хлещут ветки, но на них быстро перестаешь обращать внимание, на все перестаешь обращать внимание, кроме спины впереди идущего и неровностей под ногами…

Саша никогда не предполагал, что идти по лесу так трудно и скучно.

Да, это был первый день… Когда они впятером, оба геолога, Ирка, Ачик Робертович и Саша, отправились на северо-северо-запад искать заимку Демьяна. Так было решено с утра на общем совете, пятерым – идти, остальным – оставаться у вертолета и ждать помощи на месте. Точнее, решено было отправить четверых мужиков, Ирка сама вызвалась идти с ними. Рассказала, что она не только работает менеджером по недвижимости, но и подрабатывает инструктором тай-цзы три раза в неделю. С детства, мол, занимается восточными единоборствами, и лишняя пробежка по лесу ей для поддержания формы не помешает.

Пусть бежит, коли так, решили все. Баба – инструктор единоборств – это нечто, решил про себя Саша. Даже интересно местами. Некоторыми и особо выпуклыми.

Хмурое, в общем, выдалось утро. Денис так и не приходил в сознание и выглядел совсем серым. От ночевки на жестком лежбище ныла спина. Вечерний спирт, с которым переборщили, отдавался в висках тупой болью. А главное, вокруг была все та же тишина и глушь, и надежда, что их найдут, становилась все меньше и меньше. Пассажиры хмурились, косились друг на друга покрасневшими от дыма глазами и, похоже, в первый раз по-настоящему задумались о том, что делать. Саша, по крайней мере, точно задумался, все казалось уже не таким веселым, как выглядело вчера, даже со скидкой на утреннюю хмарь и непривычно раннее пробуждение. Порадовало только неожиданное открытие, что в Васькиных коробках оказалась еда. Крупы, консервы и какое-то невероятное количество разнообразных импортных шоколадок. Знакомые ребята-коммерсанты просили перебросить на другую точку, объяснил пилот, но раз такое дело, не пропадать же с голоду. Не обеднеют, буржуи проклятые, он им не нанимался, второй раз уже возит их барахло, а денег пока – шиш без масла. Он им, между прочим, не тягловый ломовик, а вольная птица воздушного океана.

А птицы небесные, между прочим, не жнут, не сеют, а сыты бывают от пуза и пьяны до отрыжки – это еще в Евангелие про них, про летчиков сказано. Бортинженер Колычев зуб давал, что так и написано, прямыми словами.

С авторитетом бортинженера никто не спорил. Еда пришлась кстати. После завтрака жить стало веселее. Один Егорыч без привычной опохмелки трясся телом и выглядел настолько потерянным, что его даже не стали доругивать за вчерашнее буйство. Мичман тетя Женя выделила ему персональную пайку и, сердобольно присев рядом, обсудила с ним разрушающие последствия хронического алкоголизма. Егорыч с трудом жевал, истово поддакивал и искренне каялся. Смотрел на нее честными голубыми глазами и клялся, что с этой поры, отныне и навсегда – ни капли в рот. Васька на всякий случай предупредил, чтоб новоявленному трезвеннику – на дух не подносить, чтоб не будить зверя в самой берлоге. Остатки спирта – это НЗ!

Потом разведгруппа тронулась в путь. Лес, лес и лес…

* * *

Геологи Петр и Павел, к счастью, оказались бывалыми ребятами, какими и выглядели. Первым делом проверили у всех обувь, заставили переобуться так, чтоб не было ни морщинки, ни складки. Щегольские штиблеты Ачика Петр велел заменить растоптанными кроссовками, извлеченными из своего необъятного рюкзака. Беречь ноги в походе – это главное, предупредил он, посмеиваясь одними глазами, отставших будем добивать, куда денешься? Не звери ведь, не оставлять же живых людей на съедение медведям! К тому времени оба геолога уже расчехлили и повесили за спину свои охотничьи ружья, что придавало их предупреждению привкус реального. Кавказский коммерсант точно понял всё всерьез и попытался возникнуть на своем смешном, ломаном языке. Павел отдельно и доверительно предупредил его, что с Петькой лучше не спорить, он контуженный на всю голову еще с давних времен, он еще в Афгане воевал. Чуть что – сразу в рыло, пойми, брат, не по злобе, порядка ради. А уж как даст – не обрадуешься! Для порядка – тоже больно выходит, так, брат? Ачик Робертович сердито засопел и беспрекословно переобулся, хотя, похоже, идти ему совсем расхотелось.

Лес, лес и лес… Ветки перед глазами, ветки – когда закрываешь глаза…

Геологи постоянно и незаметно менялись местами в их цепочке, один шел впереди, другой – всегда сзади, оба – с рюкзаками и ружьями, оба – бородатые, постепенно Саша перестал различать, кто и где.

Шли быстро. Хорошо, что геологи оказались на борту вертолета, в таком походе быть просто ведомым – и то тяжело, скоро понял Саша. Главенство Петра и Павла уже никто не оспаривал. Даже своенравная Ирка покорно шла, когда говорили идти, и приваливалась, когда объявляли привал.

– Слушай, а ты правда восточными единоборствами занимаешься? – спросил Саша Ирку, когда они в очередной раз опустились передохнуть на поваленное дерево.

Ачик Робертович, кокетливо сверкнув огненными глазами на Ирку, уже удалился в кусты по понятной надобности, а Петр и Павел неслышно совещались о чем-то на другом конце ствола. Пока никто не мешал, можно было попробовать поухаживать за красивой женщиной.

– Правда, – подтвердила она.

– А чего так?

– А нравится, – не слишком охотно ответила она.

– И как, получается?

– Кстати, предупреждаю сразу и во избежание, – сказала Ирка. – Я – лесбиянка, так что со своими мужскими разговорчиками можешь ко мне не подкатывать, ничего не обломится.

– Даже так? – спросил Саша довольно тупо. – С чего бы это?

От такой неожиданно откровенной информации он слегка растерялся. Всерьез он, конечно, ни на что не надеялся, действовал по обычному принципу – а вдруг. Ирка симпатичная, в общем, когда рядом нет Али – просто красавица…

– А нравится, – объяснила она. – Это я на всякий случай предупреждаю, чтоб не было лишних недоразумений на половую тему. Сигарету дашь?

Сигарету Саша ей дал. Поднести огонь не решился. Кто знает, как реагируют на этот жест лесбиянки, вдруг для них это посягательство на свободу ориентации? Лучше не нарываться на коронный прием инстуктора. Просто протянул зажигалку.

Тут вернулся из кустов Ачик Робертович, демонстративно застегивая на ходу ширинку. Намекал на все, что имеет, понял Саша. Остается надеяться, что хоть этот не гомосексуалист, подумал он.

Ачик опустился на ствол поближе к Ирке.

– Вах, усталь Ачик Робертович! – доверительно сообщил он, обращаясь больше к ней, чем к Саше. – Ходиль, ходиль, куда ходиль? Ти, женчина, тоже усталь?

– Меньше, чем Ачик Робертович! – отбрила та, демонстративно отодвигаясь.

Коммерсанта это не смутило, он пощипал свои жидкие усики и победно оглядел ее с головы до ног, стройных, длинных и туго обтянутых спортивным трико. Задержался взглядом. Вот горный человек всерьез на что-то рассчитывает, ехидно подумал Саша. Единоборства и лесбийская любовь станут для него безусловным сюрпризом. Эта наивно-завоевательная манера приезжих кавказцев вести себя так, словно кругом одни идиоты, его всегда раздражала. Когда их один-два – это выглядит просто смешно, когда больше – становится грустно от такого соседства. Он это хорошо знал, много ездил по тем краям. Менталитет. Слово хоть и дурацкое, но верное.

Потом Петр коротко, совсем по-армейски, скомандовал, и все двинулись дальше. О чем они, кстати, совещались так долго и вдвоем, словно отгородившись ото всех? Нет, об этом Саша подумал уже потом…

* * *

Временами Саше казалось, что этот первый, пожалуй, самый долгий день в Ващере никогда не кончится. Но он кончился, конечно, так же монотонно и незаметно, как и тянулся. Начало темнеть. Саша не сразу понял, что темнеть начало вокруг, а не в глазах. Если бы в глазах – он бы тоже не удивился. Сколько они отмахали, пожалуй, лучше не знать…

На ночлег расположились быстро. Геологи ловко развели костер, нарубили для лежанок мохнатый лапник, открыли консервы на ужин, повесили над огнем котелок с водой.

Дежурить первому выпало Ачику. На этом настоял Петр, чтоб дежурить у костра посменно, включая даму, раз она сама вызвалась идти с ними. Максимально выспаться должен каждый, вне зависимости от половозрелости, подчеркнул он. Половозрелось здесь ни при чем, машинально отметил Саша, не тот термин. Но в остальном все правильно и все понятно. Среди темных деревьев, кажущихся в сумерках враждебными и настороженными в своем бесконечном шуршании и поскрипываниях, спорить с ним не хотелось. И все-таки они как-то слишком быстро перешли на положение военного отряда, где приказ командира – закон для подчиненного, а кто начальник и кто дурак – явствует из устава, решил Саша. А где демократия, где – подискутировать об очевидном?

Впрочем, потом, все потом… Опустившись на свое жесткое, пахнущее землей и хвоей ложе, Саша с удовольствием потянулся. Расправил гудящие ноги. Только теперь, ложась пластом, начинаешь понимать, какая прелесть в этих туристических удовольствиях…

Деревья, ветки, стволы перед глазами… Бесконечная, бескрайняя зелень… И все так же гулко и монотонно шумит вокруг лес…

Едва Саша задремал, как его разбудили. Он почувствовал, как его осторожно трясут за плечо.

Открыв глаза, Саша увидел над собой склоненное лицо Ачика. Азербайджанский коммерсант был насуплен, деловит и озабочен.

– Слюшай, брат, ти Ирка будешь? – спросил он.

Вот тоже сексуальный террорист с национальным уклоном! Видимо, придется вмешаться. А то ведь прибьет красавица горного орла. Как муху прихлопнет, надает по самому менталитету… Предупредить или нет? Пожалуй, не стоит, решил Саша, настоящие орлы должны дробить камни собственным клювом.

– А что, уже дает? – лениво поинтересовался он.

– Пока не спрашиваль, – деловито сообщил кавказец.

– Ну, так ты спроси сначала… Потом кликнешь.

– Э, спрошу, брат Саша! Так спрошу!

Ачик Робертович быстро, как таракан, пополз в сторону. Саша понял, что уснуть ему пока не удастся. Ждал. Несколько минут было тихо, потом в тишине, внезапно и громко, прозвучал хлесткий, сухой удар. Затем – пронзительный, режущий уши визг, какой издает среди ночи кот, если ему неожиданно наступили на лапу.

Громко получилось! Показалось, что от стволов деревьев отразилось подобие эха. Саша приподнял голову. Как он и предполагал, источником звука оказался Ачик Робертович. Кавказец сидел на корточках, держался руками за лицо и вздрагивал узкими плечами. Постепенно затих.

– Э, женчина, я тебе лубить хотель! А ти мине убиль сразу! – сказал он с искренней, недоуменной обидой.

– И еще раз убью! – пообещала Ирка.

– Слюшай, чего хочешь, да?!

– Еще раз сунешься своими ручонками, точно убью! – насмешливо повторила Ирка. – Ты меня еще не знаешь, Ачик Робертович. И не советую!

– Кому надо, да?! – скандалил кавказец. – Кому тебя надо?!

– Кончайте там! – подал суровый голос Петр со своей лежанки.

– Э, брат, что кончай? Зачем кончай? Никто не начиналь, да!

– Слышь, джигит?! Кончай гарцевать, не на рынке. Сунешься к бабе, я тебя сам убью! Сиди вон, охраняй костер от медведей…

– Э, кто к ней совается? Мне такой баба и за деньга не надо… – гордо ответил Ачик Робертович. – У меня деньга есть, ты не думай!

– Засунь их себе! А то я засуну… Ну, ты меня понял?

Саша прикрыл глаза. Деревья, ветки, стволы, хруст хвороста под ногами, пружинная упругость моховых кочек…

* * *

– Хочешь, я расскажу тебе одну притчу? – спросил как-то Иннокентий.

– А почему притчу? – спросил Саша.

– Так положено. Не матерый же анекдот рассказывать на пороге святилища!

Святилищем это было трудно назвать, скорее, входом в пещеру. Еще точнее – лазом в пещеру, протискиваться туда приходилось на четвереньках. Но, в общем и целом, хранитель был прав. Перед пещерой, где обитал таинственный идол, на анекдотические скабрезности не тянуло.

– Ладно, во-первых, ты все равно расскажешь. А во-вторых, хочу, – ответил Саша.

– Хороший ответ, – одобрил Иннокентий. – Сразу расставляет приоритеты по полочкам. Ну, так вот… Однажды, рядом с одной восточной деревней жил мастер дзена. Крестьяне его уважали, ходили к нему советоваться о делах, носили еду и все такое. А потом дочь одного из крестьян родила ребенка.

– Мальчика или девочку? – уточнил Саша.

– Скорее всего одно из двух, – невозмутимо парировал Иннокентий. – Так вот… Родители роженицы, естественно, начали допытываться, как она посмела рожать без мужа и кто отец. Дочь сказала, что ребенка она родила от мастера дзена. Тогда отец семейства взял ребенка и пошел к мастеру. «Это твой ребенок, ты и расти его. А нам в семье такого позора не нужно», – сказал он. – «Хорошо», – согласился мастер и взял ребенка.

Прошел год. Крестьяне больше не уважали мастера, еду ему не носили, но он как-то выкручивался. Азия, климат теплый, сам понимаешь… Мастер и ребенка растил, и молоко для него доставал, и кашу варил – все, как положено. За год дочь раскаялась и рассказала родителям, что на самом деле она родила ребенка от соседского парня.

Тогда крестьянин опять пошел к мастеру и сказал: «Учитель, прости нас, мы ошиблись. Это вовсе не твой ребенок. Отдай нам его опять». – «Хорошо», – согласился мастер и отдал ребенка. Вот такая история…

– Ну, и что из этого следует? – спросил Саша.

– А ты как думаешь?

– Что мастер дзена был настоящим мастером, так следует понимать?

– С чего ты решил, что это притча о мастере дзена?

– А о чем же?

– Например, о счастливом детстве, – невозмутимо сказал хранитель…

* * *

К тому времени Саша уже обратил внимание, что в их неспешных беседах (Иннокентий все делал неспешно, словно считал торопливость чем-то вроде неприличной привычки) гораздо больше вопросов, чем их обычно бывает в среднестатистических диалогах двух современных людей. Например, столичного корреспондента по мистике и хранителя краевого идола.

По сути, хранитель прав, размышлял потом Саша. Перефразируя все того же хранителя, в современных урбанистических диалогах настоящие вопросы задают редко. Все больше конкретизируют факты, а это уже из области уточнений. Современная европейская цивилизация, вещал Иннокентий, вообще отличается слишком уж обширным набором стереотипов, готовых решений на все случаи жизни, включая отклонения от правил и методы пресечения таковых. А те, кто готовит эти решения для тиражирования, если вдуматься, и держат в своих руках рычаги власти. Это, если говорить вашим, древесно-стружечным языком газетчиков, ехидничал он.

Иннокентий – говорун. Ему почесать языком – хлебом его не корми и воды не давай… Да и как ему не быть таким, при его замкнутом образе жизни и веселом, общительном характере… Но дело даже не в этом. А в следующем. Для начала, в том, что на Сашины вопросы он отвечать даже не думал. Как-то само собой получалось, что Сашины вопросы ответов не требовали, они их подразумевали. Значит, зачем отвечать? В сущности, это было даже обидно. Получалось, будто он, профессионал пера, мастер художественного слова оптом, в розницу и в разлив, как выражался Бломберг, не мог сформулировать стоящего вопроса, кроме расхожих «что, где, когда». Вдвойне обидно, потому что Иннокентий, похоже, мог ответить на многое.

Да, именно таким оказался этот загадочный Иннокентий, хранитель идола и по профессии – хороший человек…

В принципе таким был весь этот Ващерский край, где многое оказывалось не тем, чем выглядело. Где все события вдруг становились с ног на голову, страшное превращалось в смешное, веселое оборачивалось всякими ужасами, а простое и понятное вдруг смешивалось в рыхлую кашу необъяснимого. Сначала им, пассажирам упавшего вертолета, показалось, что окружающая действительность играет с ними в какую-то странную игру, где правила неизвестны, а ходы – наглухо засекречены. Это было пугающее ощущение, ирреальность происходящего порождала на удивление неуютные ассоциации, словно пробираешься по тонкому льду, зная, что весеннее солнце уже прогревает и подтапливает его.

И только спустя время Саше стало приходить в голову, что действительность Ващеры как раз ни во что не играла. Просто существовала сама по себе. Играть с ней взялись они, начали играть и тут же стали заигрываться. Придумывали себе правила по ходу дела, вместо того чтобы сесть и попытаться понять, что именно происходит. Или хотя бы принять как данность. Впрочем, это было потом…

* * *

Да, второе утро в Ващере…

Хуже первого. Много хуже. Сама ночевка на голой земле с подстилкой из лапника, на которую наброшен прорезиненный коврик, оказалась не таким уж и страшным делом. Просто холодным и мокрым. Если привыкнуть, а главное, плюнуть на себя и растереть в пыль, можно и так ночевать, периодически подогревая бока у огня костра. В остальном состояние организма, что называется, оставляло желать много лучшего. Причем тщетно.

Болело все. Это Саша сразу почувствовал, когда открыл глаза. Тело затекло, задубело и, плюс к этому, тупо болит. Словно черти не только всю ночь молотили на нем горох и прочие зернобобовые, но и ухайдакали до степени списания за профнепригодностью. Черти виноваты, только черти. Для начала они его сюда принесли…Черти, в общем и в частности, бритоголовый медийный бес господин Гаврилов…

Саша попытался встать и окончательно почувствовал себя железным дровосеком, пробудившимся после долгой спячки на дне реки. Сравнение цветистое, кто бы спорил, но как иначе? Если сначала поднимаешь одну ногу, укрепляешь ее на земле без особой надежды на жесткость конструкции, потом подтягиваешь вторую, переваливаешься на бок, переползаешь на руки, используя лоб в качестве дополнительной опоры, и только после этого оказываешься на четвереньках. Отсюда, в полном согласии с законами эволюции, можно начать нелегкий и долгий путь к прямохождению. Заранее тоскуя душой и предчувствуя, насколько он нелегок и долог, этот эволюционный процесс.

Глядя, как он корячился, расчувствовался даже суровый Петр. Полез в свой необъятный рюкзак, достал металлическую фляжку со спиртом. Выдал ему на бодрость духа налитый до краев колпачок. Неразведенный спирт вместо завтрака оглушил желудок ядовитым огнем, но свое дело сделал. Саша наконец смог распрямиться без душевных стонов и скрипа костей.

Неистовому с вечера Робертовичу, чтобы встать, потребовалось целых два колпачка с обещанием добить на месте во избежание дальнейших мучений и демонстрацией переломленного ружья с патронами в обоих стволах. Ирка, на удивление, встала без спирта и вообще выглядела свежей и бодрой, почти как геологи.

Женщины все-таки живучие существа. На удивление, живучие. Потому что примитивные, конечно, немедленно подвел теорию Саша. Любая примитивная структура обладает повышенной способностью к выживанию – закон биологии. А как иначе? Очевидцы свидетельствуют, что сделали женщину Еву из ребра Адама, можно сказать, из отходов производства. Результат понятный, женщина – тоже человек, как курица – тоже птица. Народ зря не скажет, его не проведешь на мякине с сеном… Обо всем этом Саша рассказал вслух, не стал таить от общественности логические цепочки и выводы и заработал усмешки геологов, одобрительное цоканье Ачика и обещание Ирки дать в лоб много раз подряд. Все-таки жалко, что она лесбиянка…

Теряем кадры, мужики, лучшие кадры теряем, меняем на кислое пиво и безнадежный, как история болезни, футбол… Это Саша не стал высказывать вслух, просто подумал.

После легкого завтрака из шоколадок и холодной воды из фляжки, с противным металлическим привкусом, двинулись в путь. Сначала – со стонами и со скрипами, постепенно разошлись. Шагали такой же цепочкой, геологи – впереди и сзади, основной состав – в центре, в затылок друг другу. Идти оказалось неожиданно легче, чем вчера. А может, втянулся?

Лес, лес и лес… Господи, как он уже надоел-то!

И всего за два дня, что характерно! Нет, все-таки прелести самоходного туризма, равно как и остервенелого пешего первопроходства, сильно преувеличены.

В первую очередь, благодаря художественно-приключенческой литературе, которая все и всегда преувеличивает. Точнее, с небрежной бесцеремонностью выделяет особо выпуклые детали в ущерб, так сказать, и во избежание… Чего? Всего остального, конечно… Чего остального? Всей окружающей действительности, например. Которая, по сути своей, скучна, занудлива и непривлекательна…

Так, не слишком связанно, но напряженно размышлял Саша, шагая вслед за курчавым затылком Ачика Робертовича. Тот, в свою очередь, шагал вслед за Иркой, но смотрел явно не в затылок, а ниже на целую спину. Грустно цокал языком и пыхтел. Переживал свою вечернюю неудачу, но явно не терял надежды, как и подобает орлу и джигиту, что летает выше вершин, а снижаясь – отчаянно галопирует.

Когда Петр, шагавший впереди, поднял руку, – знак остановиться, – заметила одна Ирка. С разгона Саша воткнулся в спину азербайджанца. Тот нырнул вперед и боднул Ирку в зад. От неожиданного толчка она упала на колени и тут же, продолжая движение, опустилась на руки. Ачик по инерции навалился на нее сверху. Поза получилась настолько пикантной и недвусмысленной, что Павел, обгоняя их, приостановился и покачал головой.

– Ну, вы даете… Тоже, нашли время… – сказал он с мягкой, отеческой укоризной. – Я понимаю, дело молодое, горячее, терпения уже нет совсем… Но ведь не звери же все-таки, чтоб так, на ходу… Хоть бы до темноты подождали, что ли…

От смеха Саша присел на корточки. Ирка от всего этого окончательно рассвирепела, громко гаркнула, тренированно извернулась и взбрыкнула задом, как призовая кобылица. Ачик Робертович лягушкой-путешественницей воспарил над ней и рухнул, плашмя впечатавшись в мох.

– Слюшай, чего хочешь, да?! – раздался его возмущенный вопль.

Оставив их выяснять между собой – чего ты, а чего ты, а чего хочешь, слюшай, да, Саша догнал геологов.

Петр и Павел, стоя плечом к плечу, молча смотрели вперед.

Впереди деревья кончались. За опушкой леса начинался голый каменистый склон, плавно уходящий к вершине холма, на которой зубчатой стеной темнели гранитные валуны, грозные и замшелые, как развалины старой, забытой на века крепости. Впрочем, бросалось в глаза даже не это. Сам склон перед валунами показался Саше неестественно неровным, словно перепаханным гигантской мотыгой, что одинаково равнодушно дробит и землю, и камни. Только несколько мгновений спустя Саша сообразил, что уже видел такие поля. В военных командировках конечно же! Там, где после артиллеристских обстрелов оставались такие вот взъерошенные пейзажи. А потом он увидел надпись. Деревянный столбик с прибитым к нему листом фанеры, уже потемневшим от времени, был вкопан в землю сразу же за деревьями. «Внимание! Запретная зона!» – прочитал Саша крупные, четкие буквы, густо намалеванные красной краской. Ниже, чуть более блекло и гораздо более коряво было приписано: «Ходи справа ( 500 м ), ходи слева ( 300 м ). Благослови тебя Господи!»

И как это понимать? Места здесь тихие, на минные поля лучше не залезать, а так – тихие… Постреливают, бывает, пушки все больше старые, калибра 76 миллиметров, но тоже приятного мало, когда на прямой наводке, вспомнил Саша слова загадочного аборигена Савича. Постреливают, значит… Хорошо постреливают, похоже, от всей широты души! И благослови нас Господи, как советует фанерный щит… Хорошее в общем-то предложение… Жалко, не слишком многое объясняет…

– Ну, чего стоим, кого ждем? – спросила Ирка из-за спины.

– Слюшай, дома дела ждет, зачем стоим? Идти надо, да! – сказал Ачик Робертович почти в один голос с ней.

Саша вздрогнул. Он не заметил, как они подошли. Петр и Павел не обратили на них внимания. Павел молча тронул коллегу-геолога за плечо и кивком головы указал наверх. Оба значительно переглянулись. Саша тоже глянул на верхушки деревьев. Сначала ничего особенного не заметил. Потом, присмотревшись, увидел, что верхние ветки растущих на самой опушке деревьев словно бы изъедены роем хищных жуков. Точнее, если присмотреться, как будто посечены. Осколки?

– Слюшай, кончай, зачем стояль? – продолжал гудеть сзади азербайджанец.

Павел наконец оглянулся.

– Дальше – опасно, – коротко бросил он.

Потом, вспоминая, Саше казалось, что лицо геолога поразило его в тот момент.

Другое было лицо, непривычное. Без обычной хитроватой ухмылки – это точно. Но и в остальном другое. Подобранное, жесткое, словно похудевшее разом, какое-то военное лицо, с напряженными, внимательными глазами, на котором добродушная борода казалась теперь неуместной…

– Э, брат, опасно, не опасно, зачем говоришь?

«Интересно, а он читать-то по-русски умеет?» – подумал Саша. Кто их знает, чему их там учат, в бывших братских, а ныне плюющих друг другу в спину республиках?

– Написано же – опасная зона! – сказал Петр. – Еще есть вопросы?

– Э, опасно, не опасно, зачем пугаешь? Мине не надо пугать! Я сам кого хочешь пугать! – гнул свою линию Ачик Робертович. – Ты мужик – идешь, я мужик – иду! Кто не мужик, тот – не ходи!

Он искоса, но явно победно глянул на Ирку. Та демонстративно отвернулась. Эта нарочитая демонстрация, похоже, окончательно разгорячила Ачика. Бормоча что-то неразборчивое на своем языке, он решительно выдвинулся из-под деревьев и упрямо зашагал вверх по склону, спиной выказывая презрение к тем, кто не мужик.

Понятно, ружье показывать – каждый может, говорила его гордо выпрямленная спина. Туда ходи, сюда ходи, этого не бери, баба не трогай – приказывать всякий может! А кто мужик – все равно видно, все равно не скроешь!

Далеко уйти ему не удалось. Через минуту Саше показалось, что мир вокруг вдруг треснул пополам с тем самым грохотом, какой и бывает, когда мир рвут на части. Небо у горизонта разорвалось яркими, как молнии, и такими же быстрыми вспышками. Он еще не успел толком сообразить, что случилось, как почувствовал, что летит носом в землю, сбитый неожиданным толчком в бок. Потом тяжелый грохот близких разрывов окончательно заложил уши. Сверху плеснула горячая воздушная волна с землей и острой каменной крошкой…

Все стихло.

Минуту спустя Саша приподнял голову. Вокруг снова было спокойно, только в ушах все еще противно звенело. Оказалось, их с Иркой вовремя свалили на землю геологи. Там, где только что гордо вышагивал Ачик Робертович, земля была свежевспаханной и клубились сизым дымом с десяток новых воронок. Остро и густо пахло взрывным перегаром. Петр и Павел уже поднялись, отряхивались и опять переглядывались.

И снова Саша не обратил внимание на их деловитую многозначительность. Заметил лишь краем глаза и тут же забыл об этом. Вспомнил только потом…

Не вставая, Петр извлек из недр рюкзака небольшой пятнистой военной окраски бинокль. Припал к нему и долго смотрел на вершину холма, где громоздились каменные завалы. Без слов передал бинокль Павлу. Тот тоже долго смотрел.

– Что там? – спросил Саша. Сам не понял, почему спросил шепотом.

Вместо ответа Павел протянул ему бинокль.

Сначала Саша ничего не увидел. Едва различимые издали камни приблизились, но оставались все такими же камнями. В бинокль были хорошо видны сколы, поросшие мхом, причудливые, извилистые трещины, весь случайный навал валунов, оставшийся со времен последнего ледника. Потом Саша заметил дзот. Амбразура была небольшой, узкой, как щель, но там, в темноте, в подземном полумраке явно что-то было. Длинное, узкое и прямое. Ствол орудия? Похоже, очень похоже… Саша нашарил биноклем второй дзот, и третий, и четвертый… Сколько же их там? Притаились под прикрытием камней, выжидают…

Немедленно захотелось отползти поглубже в лес. Очень неуютное чувство – разглядывать в бинокль эти замаскированные амбразуры. Кажется, они смотрят на тебя в ответ и даже подмигивают…

Глава 4

Да, точно! Ачик Робертович Гелиев, торговый человек из Азербайджана, не нефтяной король, конечно, скорее, мелкий мандариновый барин, стал первой жертвой совсем еще непонятной Ващеры…

Впоследствии Саше казалось, что истерика случилась с Иркой почти мгновенно. Только стихли разрывы снарядов – и сразу истерика. Но скорее всего, прошло какое-то время, прежде чем она начала кататься по земле, колотить руками, сучить ногами, как маленький, капризный ребенок, вымогающий новую игрушку. Кричала, что Ачика надо похоронить. Обязательно надо похоронить, непременно надо, достать из-под обстрела и похоронить! Мужики вы или не мужики?! Люди или не люди, в конце концов?!

Да, точно, прошло время…

Сначала она пристала к ним с этими похоронами. «Нужно найти, нужно достать, нужно похоронить… нужно, нужно…»

Саша просто не понял, что она на грани истерики. Пытался логично возражать ей, что хоронить там, в сущности, нечего. Прямой залп из десятка снарядов – что там осталось для похорон? Сдул с ладони, вот и все похороны…

Профессиональный цинизм бывшего военного корреспондента, как ни крути. Пожалуй, не нужно было так резко.

Она тоже отвечала ему как нормальная. Почти как нормальная. Разве что голос вдруг зазвенел подозрительно. Так в ушах и без того стоял звон… А потом она внезапно кинулась на геологов с кулаками.

Петр и Павел, ребята бывалые, сообразили быстро. Навалились на нее вдвоем, прижали к земле, держали с видимыми усилиями. Саша бестолково суетился вокруг, призывая всех к гуманности и спокойствию, хватался то за Ирку, то за геологов, пока она не врезала ему в лоб кроссовкой.

Больно! И обидно, конечно, он – о гуманизме и миролюбии, а ему – прямо в лоб, так что искры из глаз. Тут он рассвирепел, навалился на подмогу геологам, втроем – удержали красавицу. Петр через силу влил ей в рот какую-то едкую дрянь из пластикового пузырька. Ирка еще побрыкалась немного, затихла и расслабилась. Часто и мелко всхлипывала. Вот тебе и лесбиянка с уклоном в единоборства! Натура-то все равно женская, думал Саша, тяжело отдуваясь. На лбу уже набухала вполне приличная шишка.

Безобразная, в общем, получилась сцена. Не джентльменская, увидел бы кто со стороны. Трое здоровых лбов крутят и жмут хрупкую девушку, словно сок из нее выдавливают…

А та, стерва поганая, еще и кусается!

Дальше, в обход артиллерии, они двинулись не скоро.

* * *

– Ну, журналист, бывай здоров! – сказал Павел. – И тебе, барышня, не хворать…

Он протянул Саше руку. Тот машинально пожал его ладонь, твердую и широкую, как лопата. Он все еще ничего не понимал. Ирка тоже, судя по выражению лица.

– Так куда же вы теперь? – спросила она в очередной раз.

– Мы – туда, – Петр широко махнул рукой. –

А вам с Саньком в другую сторону. Заимка Демьяна здесь где-то недалеко, я карту этих мест хорошо помню…

Какая карта, откуда она? И каким образом он ее помнит?

– Компас мы вам оставляем, так что не заблудитесь. Ружья охотничьи, патронташи тоже оставляем, нам они больше не нужны, а вам пригодятся, – обстоятельно, по-хозяйски продолжал Петр. – Жратву я поделил пополам, так что с голоду тоже не помрете…

– Стрелять-то умеешь, журналист? – спросил Павел, перебив его.

– Приходилось, – ответил он.

– Я тоже умею! – немедленно встряла Ирка.

– Вот тебе бы лучше не надо, – насмешливо сказал Павел. – Хотя ружей оставляем два, так что не подеретесь. Постреляете на пару… Рекомендую не сразу друг в друга палить, а сперва прицелиться.

– Добрый ты, – пробурчал Саша.

– Ты извини, браток, больше ничего для вас сделать не можем, – невозмутимо продолжал Петр. – Хотелось бы, но права не имеем. Хорошие вы ребята, но есть такое железное слово – приказ. Ты, Санек, как мужик, должен понимать. Об остальном сами догадайтесь… Я и так вам сказал больше, чем можно…

Интересно, чего же он такое сказал?

Ирка тоже внимательно слушала, растерянно смотрела на них и вопросительно оглядывалась на Сашу.

Красивые у нее были глаза, надо отметить. Яркие, большие, блестящие, как переспелые вишни на солнце, опушенные острыми, как стрелы, загнутыми ресницами. Ты что-нибудь понимаешь, спрашивали эти красивые глаза. Я – нет! И я – нет! А что вообще происходит?

Впрочем, что происходит, Саша постепенно начинал понимать. По крайней мере догадываться. Его право…

Далеко обойдя по лесу «зону обстрела», Петр объявил неожиданный привал. Пока Саша с Иркой перекуривали на поваленном дереве, геологи вдруг, словно по команде, взялись потрошить собственные рюкзаки, выворачивая самые потайные карманы. На белый свет стали появляться многочисленные футляры темного пластика, откуда, в свою очередь, извлекались разнообразные вороненые железяки грозно-военного вида. Все это изобилие ловко соединялось между собой, защелкивалось, прикручивалось, вставлялось и скоро обрело знакомые Саше по военным командировкам очертания двух снайперских винтовок Драгунова, пистолетов Стечкина и еще какого-то оружия, уже не знакомого, но явно дорогого и сокрушительного с виду. Ловкие, быстрые руки, спокойные, отрешенные лица, сосредоточенные складки на лбу. По карманам и кармашкам штормовок рассовываются обоймы, дымовые шашки, прочая военная мелочь. Спецназ готовится к десантированию…

Да, узнаваемая картина…

Саша уже видел таких людей, спокойных, отрешенных и сосредоточенных. Опасных и быстрых, как ядовитые змеи. Сильных другой, внутренней силой, которая видна в них даже в состоянии улыбчивого покоя, как экстрасенсам всегда видна пресловутая аура…

И как он сразу не догадался? Ведь бросалось в глаза! Мелочи, но можно было заметить, понимал теперь Саша.

Геологи? Черта лысого…

А кто они? ГРУ, ФСБ? Какие-нибудь РВУ или РЕЖУ?

Понятно, что спецы. Военные специалисты широкого профиля и узколетальной направленности. Лохматые бороды, дурацкие гривы – вот что ввело его в заблуждение с самого начала. Водка, кроссворд из «Экспресс-фактов», тектонические рассуждения… «Люблю вашу газету – на нее вздрочнуть хорошо».

А что удивительного? Тоже люди. Почему бы, действительно, двум бывалым воякам не выпить и не подрочить в перерывах между боями на невидимом фронте? Гораздо логичнее им выпить и подрочить, чем, скажем, штудировать переписку Жукова с Рокоссовским… А нелепые бороды и лихие гривы отрастить недолго, не велика хитрость…

Так!

И что получается? Много чего получается, много, но ничего хорошего…

Выходит, авария вертолета – это тоже не случайность? Если Петр и Павел, апостолы из соответствующих органов, хотели, рассчитывали попасть в эту загадочную Ващеру по своим разведнадобностям, значит, знали, что вертолет не долетит до цели и приземлится здесь? А откуда они могли знать? Грозовые явления пока что к ведомству обороны или безопасности не относятся, это по другому департаменту, более высокому…

А другие, кто остался у озера, они кто? Тоже спецназовцы под личинами? И куда же все-таки его занесло, в какую историю вляпался?

Вопросы, вопросы… Слишком много вопросов даже для заезжего журналиста. Отвечать на которые, честно говоря, не хочется. Как маленькому ребенку, углядевшему, что в темноте ворочается нечто большое, совсем не хочется выяснять, что это такое. Хочется закрыть глаза и позвать маму. Конечно!

Это только в кино интересно – лихой представитель прессы попадает, выявляет и разоблачает все подряд. Под рукоплескания выносит на суд общественности. На самом деле любой мало-мальски соображающий журналист старается держаться подальше от настоящих секретов, как муха всегда отлетает подальше от хлопков мухобойки. Потому что даже за участковым ментом стоит его отделение милиции, а за журналистом – всего лишь пресловутое общественное мнение. Другими словами, пшик на постном масле… Те, кто думали по-другому, кончали обычно плохо и быстро. Этому Саша знал много примеров, слишком много. Ладно – убьют, а ведь могут и просто покалечить мимоходом. И будешь потом сидеть дома по инвалидности второй, тихой и не критической группы, спиваться с отчаяния и рассказывать случайным собутыльникам о боях-пожарищах. Потихоньку пропивать остатки исподнего, не нужный ни своему изданию, ни остальной массовой аудитории. Вот таких примеров Саша навскидку мог назвать сразу несколько…

А он, Саша, вообще не по этому ведомству, между прочим! Ему подайте снежного человека или зеленого, как огурец, инопланетянина! Вот тут он спец, вот их он бы разоблачил с удовольствием! А государственные тайны – это не по его профилю, сто лет бы их не знать и еще сто раз по столько!

Наверное, это тоже была истерика своего рода. Тихая, внутренняя истерика без внешнего проявления эмоций. Неслышный вой рассудительного человека, осознавшего наконец, что он не просто попал, а откровенным образом вляпался, вспоминал потом Саша.

Лжегеологи ушли быстро, не оглядываясь, растворились между деревьями без треска и шороха. Понятно – кому уметь ходить по лесу, как не им? То-то они неслись, как ужаленные в зад лоси. Сзади, спереди, сектора обстрелов, фланги под прикрытием, злился Саша задним числом. Шашки к бою, штыки под пузо! Ачика-мандаринщика загоняли так, что тот аж хрипел, его-то за что?.. Знали ведь, апостолы на крови, наверняка знали, куда идут!

Ему с Иркой оставалось только смотреть им вслед. А что делать?

* * *

– Ну и что все это значит? Может, ты мне наконец объяснишь? – спросила Ирка.

Сначала она взялась было разбирать оставленное геологами-разведчиками имущество, хлопоча как перед собственной тумбочкой. Потом плюнула, села прямо на хвою и закурила, крепко, по-мужски, затягиваясь.

– Вот летели, – начал Саша издалека, – вот прилетели, вот сели…

– Слушай, Кукоров, я тебя убью когда-нибудь!

– Прямо сейчас?

– Нет, потом, – смилостивилась она.

Теперь они остались вдвоем. Петр и Павел ушли. Ачика Робертовича скоропостижно разнесло в клочья. Отряд редеет прямо на глазах, думал Саша. Собственно, уже и не отряд, просто мужчина и женщина, затерянные в чужом, незнакомом и, похоже, опасном лесу. Как в страшной сказке. Налево пойдешь – себя потеряешь, направо – все равно ничего хорошего, а прямо – так лучше бы вообще не родиться… Выбор для добра молодца…

Наверное, по-настоящему нужно сейчас сожалеть о непутевой кончине мандаринового азербайджанца. Был и погиб… Человек все-таки… Тварь по образу и подобию божьему, как любит говорить Бломберг. Но, если честно, сожаления не было. На чужую смерть он насмотрелся в свое время… И даже не в этом дело, не только в этом, оправдывался он перед собой за бесчувствие. Просто Ачик оказался первым. А кто второй? Кто следующий в списке потерь в живой силе, если не сказать – технике? Такие мысли определенно не дают распустить сопли, он это помнил еще по первым военным командировкам.

Да пропади все пропадом! Это абсолютно неконкретное рассуждение неожиданно успокоило и даже развеселило. Двум смертям не бывать, хватает обычно одной, причем сразу и навсегда… И все прочее на мотив «взвейтесь, соколы, орлами»…

– Иди сюда! – неожиданно позвала Ирка, перебив его мысли.

– Чего? – не понял Саша.

– Чевочка с хвостиком. Сюда иди. И садись рядом.

– Это зачем? – подозрительно спросил Саша.

Он все еще не понимал.

Потом понял. Осознал. Трудно не понять, когда на тебя смотрят такими глазами. Не просто красивыми, но и откровенно ждущими. Как кошка на сметану? Нет, сметана – это все-таки нечто аморфное, расплывчатое, прохладное и успокаивающее. А в данном конкретном случае представляешь себя скорее мышью. Из тех, что в зверином публичном доме по двадцати копеек за пучок по прейскуранту. С точки зрения мышей – цена недопустима занижена…

– А как начет лесбийской любви? Не забыла про ориентацию? – напомнил Саша на всякий случай.

Вдруг он ошибся и принял желаемое за действительное? Неудобно получится.

Неловко, хотя и понятно…

– Иди сюда и не мели чушь! – категорично сказала Ирка.

Удобно, значит. Поздравляем вас, господин Кукоров, сейчас вас будут насиловать, промелькнуло в голове. Можно расслабиться и получить удовольствие.

А можно не расслабляться и получить по башке…

Конечно, на войне – как на войне, она, родимая, все спишет и всех оприходует. Так ее надо понимать?

Саша давно уже не испытывал никакого трепета в отношениях полов, не тот возраст и не та профессия. Плавали – знаем, пожили – увидели – насмотрелись… Просто он растерялся немного. Что же это выходит, сначала про розовое знамя однополой любви, а теперь, господин мужик, пожалуйте к ответу? А где верность традициям?! Где надменная девичья гордость лесбиянки-коблухи?! Разврат выходит, полный разврат, господа и, одновременно, дамы!

Углубляться в дальнейшие размышления времени у него не осталось. Ирка, устав ждать от своего кавалера решительного наскока, напала первая. Твердым шагом преодолела разделяющую их поляну и с ходу впилась в его губы, одновременно опрокидывая на землю его и себя. Тело у нее оказалось гибким, сильным, ладони – неожиданно теплыми, ее руки ловко, как змеи, проникали под одежду, сразу находя нужные крючки и застежки… Умелые руки… Нежные руки, мягкие…

Он тоже моментально включился, горячая волна желания словно плеснулась от нее к нему и захлестнула обоих. Саша начал торопливо стаскивать с нее одежду, и она помогала ему, продолжая волновать быстрыми, гладящими прикосновениями…

Нет, где-то в глубине души Саша продолжал быть готовым ко всему. Кто их знает, этих розовых девок, может, они, как самки богомолов, своих мужских партнеров используют по принципу одноразовости? Может, они потом их едят, или выпивают кровь, или отрезают причинное место умелыми хирургическими движениями? Чушь, конечно, в голову лезет… Но, правда, какой им секс нужен? Как их следует удовлетворять, чтоб не обидеть…

«Расслабься, расслабься, что ты такой напряженный, нельзя быть таким напряженным…» – шептала она ему в самое ухо, мягко покусывая мочку, кончиком языка скользя по ушам, по шее и снова припадая к его губам, вбирая их в себя, словно выпивая.

Голова кружится? Кружатся деревья над ними? Кружится небо над зелеными качающимися макушками?

А пропади все пропадом!

Чуть заметный привкус помады у него на губах, еле слышный привкус каких-то духов, тонкий, полынный привкус женского пота, терпкие запахи ждущего, разгоряченного тела, лесной мусор, прилипающий к голой коже – все это сливалось, сплеталось, будоражило до звериного, победного рыка, до желания облизать, проглотить, вжать в себя эту покорно упругую женщину.

Кажется, он даже рычал…

«Расслабься, расслабься…»

Саша вошел в нее быстро, сильно, и она тут же подалась ему навстречу, задвигалась вместе с ним в такт, сразу поймав неслышный ритм, удобный обоим, податливо меняя позы с одного намека, просто с кивка головы…

Расслабься? Да он расслаблен, больше чем расслаблен, он так расслаблен, что его практически нет…

* * *

У него давно не было такого хорошего секса. Это была первая мысль, которая пришла ему в голову после всего.

Если честно, у него давно уже не было никакого секса. С тех пор, как они окончательно расплевались с Ленкой, его давней, но замужней подругой. Никакого не было – ни хорошего, ни плохого. Было два постельных приключения в командировках, но это даже сексом не назовешь, так, случайные впечатления на эротическую тему. Это была уже вторая мысль, и третья, и нижеследующие.

Когда-то он любил Ленку и сходил с ума от этой внезапной любви. Потом – просто сходил. От одного ее вида. Гораздо менее адресное сумасшествие и гораздо более обреченное. За долгие годы их знакомства она два раза выходила замуж и оба раза не за него. Выходила за богатых и перспективных, к которым он никогда не относился. Точнее, если перспективным он еще мог считаться на заре своей журналистской карьеры, то богатым – никогда. Не замечен и не замешан. «Какой из тебя муж, Кукоров? – объясняла она, лежа у него в постели. – Скорее всего – никакой. Даже без сомнения – никакой. Ты вообще мне как брат стал, с тобой даже трахаешься по-братски, как с родным…»

Странные они все-таки существа, эти женщины. Жизнь – тоже странная, она тоже женского рода…

Потом они еще долго лежали на подстилке из отлетавшего вертолета, распаренные, расслабленные и размягченные. Саша закурил сам и прикурил сигарету для Ирки. Та взяла и поблагодарила без малейшего намека на феминизм.

– И что же нам теперь делать? – спросила Ирка.

– Я вообще-то жениться пока не планирую, – поспешно ответил Саша.

Пожалуй, слишком поспешно для соблюдения приличий, запоздало подумал вслед.

Некрасиво получилось, не по-мужски. Трахнуть – трахнул, а обнадежить? А про глубокую, вечную до гроба и на несколько календарных дней в будущее?

– Дурак! – с чувством сказала она.

– Согласен.

– Идиот!

– Не буду спорить, – опять согласился он.

Все правильно, лучше уступить в мелочах…

– Вот все вы, мужики, такие! – мстительно сказала Ирка. – Я вообще-то совсем не об этом, но если об этом, то все вы, мужики, такие! У вас, мужиков, вообще какое-то странное восприятие секса. Слишком ханжеское. Любите вы преувеличивать отношения полов. Вам все время кажется, что если вы каким-то образом переспали с женщиной, то сразу приобретаете на нее все права с вытекающими последствиями. Вот в чем ваша главная ошибка – не умеете вы, мужики, мыслить легко.

– Это не ортодоксальная точка зрения, – заметил Саша. – Я бы даже сказал, больше мужская, чем женская.

– Нормальная, – сказала Ирка. – А что ты хотел, про любовь и верность? Так это из другой оперы… Секс, ко всему прочему, – это отличный антидепрессант. Лекарство, понимаешь? Лучше всяких таблеток.

Против такого рецепта у Саши принципиальных возражений не нашлось.

– Я думал, ты не по этой части, – признался он.

– Вообще-то я – бисексуалка, – созналась Ирка. – Иногда, когда найдет блажь, могу и с мужиком переспать.

– Понятно. Когда блажь найдет, и с козлом можно…

– Вот я про них, то есть про вас, и говорю!

Саша предпочел не развивать тему.

– Что же ты сразу не сказала? – спросил он.

– Вам только скажи…

В принципе резонно, отметил про себя Саша.

– Интересно, а с кем лучше, с мужчиной или с женщиной? – поинтересовался он.

– Кому как, – сдержанно ответила Ирка. – Мне – так лучше с женщиной. Впрочем, тоже – когда как.

И это резонно. Хотя обидно.

– Вот такая наша мужская доля, – сказал Саша. – Сначала используют, а потом и нахамят.

– Очень остроумно!

– Чем богаты!

– Некоторые богатства лучше прилюдно не демонстрировать. Неприлично смотрится, – нравоучительно сказала Ирка. – Слушай, Кукоров, мне и так страшно до чертиков. Давай лучше не будем сотрясать воздух и изображать супружескую пару при разделе имущества.

– Ладно, не будем, – огласился Саша. – Так что ты имела в виду в смысле – делать?

– Посоветоваться хотела. Куда двинем дальше – искать загадочного Демьяна в поредевшем составе или вернемся к нашим?

Саша задумался.

– Я думаю, лучше попробовать его найти, – решил он. – Может, хоть он внятно расскажет, что здесь происходит и куда нас занесло. К тому же до него, как уверяли, недалеко. Возвращаться назад не хочется. Что-то мне это место нравится все меньше и меньше.

Ирка подумала и согласилась:

– Это логично.

– Значит, на том и порешим, – подытожил Саша.

Все-таки она – хорошая девчонка, размягченно заключил он про себя, глядя, как Ирка начала деловито собирать разбросанную одежду. Сквозь то, что на ней оставалось, просвечивало ее стройное тело с незагорелыми полосками на груди и бедрах. Здесь, в этом полутемном, вековом лесу, оно выглядело особенно хрупким. Беззащитным.

Хорошая девчонка, даром что «би», вновь подумал Саша. Не от хорошей жизни, наверное, «би». Так получилось… Мужественная девочка. Боится ведь, видно, что трусит. Но держится без соплей и слез – это главное. Приняла таблетку фирмы «Кукоров-медикал», и порядок. Почти что свой парень!

Может, в нем тоже есть что-то нетрадиционно-сексуальное, что его привлекают такие вот «свои парни» с незагорелыми полосками от купальников? Ленка тоже все время занималась спортом и диетами, поддерживая мальчиковую поджарость фигуры. С другой стороны, чем ей еще заниматься при двух богатых мужьях?

* * *

Заимку Демьяна они нашли на удивление легко и быстро. Просто вышли на нее, набрели внезапно, как грибник на пенек с опенками. Часа через три уже стучались в ворота.

Заимка оказалась фундаментальной. Настоящая лесная крепость, если глянуть со стороны. Добротные, широкие ворота без щелей и разболтавшихся досок были украшены сверху чем-то вроде головы одраконившегося петуха. Немалую территорию двора огораживал сплошной бревенчатый частокол в полтора человеческих роста, из-за частокола был виден крепкий дом из массивных, неохватных бревен. Из тех, что рубятся на всю жизнь и стоят веками. Некрашеное дерево потемнело от времени, но выглядело не серым, а именно благородно-темным, словно мореным. Смотрелось незыблемым и вечным, как преемственность поколений. Даже зеленые вкрапления мха, кое-где запятнавшие стены, здесь не напоминали о тлении, скорее о времени, которое течет мимо, не нарушая устоев. Было во всем этом нечто могучее, даже грозное. Не просто лесная крепость, а крепость, выдержавшая осаду. Если бы сейчас вдруг оттуда хлынули сразу сорок разбойников во главе со своим Кудеяром Батьковичем, Саша бы не удивился.

Но раз пришли, надо было стучать.

В ворота Саша постучал сначала кулаком, а потом ногой. За воротами явно кто-то был. Там возились, басовито рыкали и сдержанно, с надеждой подгавкивали. Судя по всему, ждали гостей внутрь. А уж там они себя покажут, там они себя проявят во всей сторожевой мощи клыков и когтей!

Понятно, хоть собака и друг человека, а за собаку – ответишь!

Входить после этого откровенно не хотелось.

– Может, покричать? – предложила Ирка.

– А что будем кричать? Откройте, люди добрые, или сразу: караул, уберите собак?! – спросил Саша.

Он опять постучал ногой. За воротами снова предвкушающе гавкнули.

– Открыто же! Стучат, стучат, а чего стучать? Открыта же воротина, неужели не видно? Взяли бы да зашли! Раз открыто, значит, и заходить можно… – раздался сзади незнакомый голос, низкий и рокочущий, как взлет тяжелого бомбардировщика.

Они испуганно оглянулись.

Позади стоял высокий седой старик, ощутимо сгорбленный временем, но все еще не сдающийся под его тяжестью. Одет он был в линялую телогрейку привычного среднерусского фасона «от сумы и тюрьмы». На ногах кирзовые сапоги и серые штаны с яркими заплатами красного и синего цветов. Заплаты были свежие, вольные и смотрелись завораживающе, как картины абстракционистов.

Впрочем, первым делом они обратили внимание на его волосы и бороду. Длинные, густые, волнистые и абсолютно седые волосы развевались по ветру гривой и придавали его внешности нечто библейское. В крайнем случае, патриархальное и значительное. Такие благородные лица можно видеть на старинных иконах. Впрочем, в серо-голубых глазах явно просматривалась улыбка. Хорошая улыбка, располагающая. Это отличало. На иконах улыбаются редко, все больше скорбят.

У Саши слегка отлегло от души. Действительно, с чего он решил, что Демьян – это нечто грозное и дремучее. Как икона, например. Или как его крепость-заимка…

– Извините, Демьян – вы будете? Извините, не знаю отчества… – осторожно проговорила Ирка.

– Ничаво, можно и без отчества, мы привыкшие… – неторопливо прогудел старик.

– Ну нет, неудобно, по отчеству все-таки лучше.

– Ничаво, и по отчеству можно, мы и к такому привыкшие… – миролюбиво согласился старик. – По отчеству – Еремеевич я. Раз родитель мой, земля ему пухом, был Еремей, значит я – Еремеевич.

Говорил он неторопливо. Долго, протяжно, словно выпевая слова, пробуя их на язык, прежде чем вытолкнуть изо рта. С непривычки к такому слушать его было трудно. Приходилось вслушиваться.

– Очень приятно, Демьян Еремеевич! Я – Ира, а это – Саша, – представила она. – Мы…

– Знаю, знаю… С вертолета упали, – протянул старик.

– С вертолетом, – уточнил Саша.

– Чаво? – не понял тот, моргая глазами.

– С вертолетом, – повторил Саша. – Если бы с вертолета, мы бы здесь не стояли.

Старик тяжело, основательно задумался, хмуря белые и кустистые, как у Деда Мороза, брови.

– Но в целом вашей информативности остается только позавидовать, – поспешно добавил Саша, гадая, не обиделся ли лесной человек на лексическую поправку.

Тот еще похмурился с минуту, потом неожиданно и без всякого перехода захрипел, забулькал изнутри и конвульсивно закашлялся. Они не сразу догадались, что он так смеется.

– С вертолетом, значит… Упали и с вертолетом… – повторял он с душераздирающими звуками, хлопая себя руками по абстракционистским ляжкам и дергаясь всем могучим, костистым телом. То, что булькало внутри, брызгами слюны вылетало из приоткрытого рта, где проглядывались неровные осколки зубов.

Да, смех его никак нельзя было назвать заразительным. Наверное, патриархи не зря воздерживаются на иконах от веселья… Что же его развеселило все-таки? А в общем и целом, нормальный дед, решил Саша. Малость заторможенный. Так это у него образ жизни такой. Отшельник, уединенный в себе. Где каждое слово – серебро, а два – золото. Кому тут его говорить, это слово? Разве что зарычать или гавкнуть…

– Ну, насмешил, однако… Входите, гости, входите… – сказал Демьян, отсмеявшись, успокоившись и чистоплотно вытирая ладонями длинную бороду.

Он толкнул створку ворот, и та, не скрипнув, открылась. За воротами оказались целых три лохматых собаки, каждая – ростом по пояс Саше.

– Не бойтесь, собаки не тронут, – добавил старик, заметив их опасливые взгляды. – Они у меня ученые, на людей без команды не кидаются. На волка там, на медведя – пожалуйста, а на людей – нет.

Ирка и Саша с уважением, бочком обошли этих лохматых чудищ, которые без команды кидаются на медведя. На людей не кидаются, но кто их знает, вдруг они на сегодня решат отступить от принципов?

Те смотрели на них умными карими глазами, скалили страшные желтые клыки и, видимо, решали, отступить или не отступить?

* * *

Вечер, который они провели у Демьяна, был хорошим. В просторной избе из трех больших комнат оказалось чисто, даже выскоблено до древесной белизны. Вкусно пахло сушеными травами и свежими горячими щами. Мебель, явно самодельная, была сделана не слишком изящно, зато добротно. А самое главное, оказалось так здорово войти в нормальное человеческое жилье, сесть не на камень или ствол, а в кресло с подлокотниками, повесить куртку на вешалку, положить руки на стол…

Демьян Еремеевич оказался радушным хозяином. С удовольствием кормил их, поил душистым травяным чаем, растопил баньку, где они долго и с удовольствием отмывались, окончательно разомлев от горячей воды, от чистоты тел, от вкусно пахнущей мыльной пены.

Удивительно: в лесу они с Иркой кидались друг на друга, как сумасшедшие, вспоминал потом Саша, а в бане – ничего такого. Целомудренно терли друг другу спины, поливались водой, хлопали по бокам, по ягодицам – и ничего даже не шевельнулось. Как брат с сестрой.

Удивительно. Он первый раз видел Ирку полностью, до конца раздетой, видел гладкие, мускулистые бедра, тренированные, но все равно по-женски тонкие руки, задорные соски небольших грудей, прогиб спины с ровными выступами позвонков, стройную талию, ложбинку пупка, ложбинку ниже, целомудренно прикрытую пушистыми волосами. Без одежды она оказалась еще красивее, с таким телом – сниматься на обложку в глянец.

И – не шевельнулось…

– А ты ничего, спортивный, – Ирка критически оглядела его голое тело.

Это похвала? Или как?

– Ты тоже, – сказал Саша.

– Просто ничего? И это все?

Она длинно, как кошка, потянулась, демонстрируя всю себя разом. Саша вдруг почувствовал, что начинает ревновать ее ко всем женщинам мира и даже немного – к мужчинам. Как она говорила? Вы, мужчины, преувеличиваете отношения полов?

Интересно, что у нее случилось, из-за чего она так обозлилась на мужиков? Или – ничего не случилось? Просто нравится чувствовать себя сильным полом? Первой, а не второй половиной человечества?

– Ну что ты! Супер! – искренне похвалил он.

– То-то… Не хочешь в Москве походить ко мне в группу тай-дзы?

– К тебе – хочу. А по поводу группы – подумаем.

– Пошляк, – она явно была довольна. – Как я понимаю, на секс тебя сейчас не тянет?

– Как-то…

– Не переживай, меня тоже. Нормально помыться – это больше, чем секс, не находишь?

Вопрос спорный, но Саша предпочел не спорить. Когда горячая вода ровно течет по распаренному телу, спорить не хочется.

Расслабились, да. Разомлели, по-другому не скажешь. Первый раз за долгое время. Все-таки этот лесной туризм – удивительно выматывающая штука. Пока не очутишься в нормальных условиях, не поймешь, насколько выматывающая, рассуждал Саша.

Желание шевельнулось внутри потом, после бани, когда они снова очутились за дощатым столом, выпили ядреной самогонки с непонятным, хотя и не противным привкусом, еще раз плотно и с аппетитом поели. Но это было уже вялое, полусонное шевеление, последние конвульсии плоти перед тем, как глаза начнут закрываться сами по себе. Стол, самогон, закуска, всякие грибочки-ягодки, две керосиновых лампы отбрасывают четкие тени. За окном шумит неумолчный лес, а здесь уютно, светло, безопасно… Что еще нужно?

По крайней мере, когда они опять остались вдвоем, в гостевой комнате, на широкой, как поле, кровати, сил хватило, только чтобы подкатиться друг к другу, почувствовать обоюдную свежесть и чистоту. Оба заснули почти мгновенно.

Засыпая, Саша еще успел подумать, что так и не успел расспросить Демьяна ни о чем. Пытался, пока не разомлел окончательно, но тот только отмахивался, хлопоча с харчами и баней. Впрочем, наступит завтра… послезавтра… Куда торопиться?

Хорошо было…

Глава 5

С утра они опять сидели за дощатым столом и пили горячий чай с липовым привкусом. Старинный самовар в центре стола выглядел как генерал на параде. Баранки размачивались в кружках и намазывались вареньем четырех сортов. Седоволосый Демьян, держа двумя руками блюдце размером в полторы тарелки, хлебал неспешно, но безостановочно, как насос. Они старались не отставать, но это не удавалось.

Старик по-прежнему их ни о чем не выспрашивал. Неспешный застольный разговор долго крутился между вареньем, чаем и разными способами самоварной растопки, а потом плавно перетек на возраст. Все трое дружно соглашались с тем, что на природе, без суеты, без спешки, люди живут здоровее, а главное дольше. Главное что? Правильно! Экология главное, природа, мать наша, туды-сюды ее, разглагольствовал Демьян Еремеевич в своей обычной, протяжно-напевной манере. Без живой природы вокруг человек сирота, вот оно как! А вы думали?

Они соглашались, что по-другому и думать нельзя, по-другому – никак. Без живой-то природы да без экологии…

– Да, вот хоть я, к примеру… Живу я на белом свете долгонько… – рассказывал им Демьян. – Долго живу…

Он степенно, основательно задумался.

– Вот, помню, в тыщу восемьсот двадцать четвертом годе, – продолжил он наконец, – помер в здешних краях такой старец, Васисуилом… нет, Варсанофием его звали, точно…

– Ничего себе! – удивилась Ирка.

Саша, отвечая ей взглядом, восхищенно цокнул языком. Сам старец Васисуил, он же, по уточненным данным, Варсанофий, его не заинтересовал. Но человек, который все это помнил, определенно заслуживал внимания. Саша тут же решил, что надо расспросить старика поподробнее про нашествие Наполеона. Хотя нет, французы до этих мест не доходили… Все равно – живая история, бывает же…

– Да, был такой… – подтвердил Демьян. – Я сам видел, про него целый стенд в краеведческом музее, там я про него видел. Нас водили, когда мы, пацанята, в школе учились. Так тот сто сорок лет прожил, никак не меньше, да… А все поэтому – природа вокруг! Экология в чистом виде, хоть на куски ее режь и ешь!

– Сколько же вам лет, дедушка? – спросила Ирка.

– Мне-то? Да пятьдесят пять годков. Почитай, пятьдесят шестой пошел, – с гордостью ответил Демьян Еремеевич.

Цифра оказалась неожиданной. Саша с Иркой недоуменно переглянулись.

Женщина нашлась первой. В том, что касается возраста, женщины всегда соображают быстрее, Саша давно это заметил.

– А выглядите вы, Демьян Еремеевич, от силы лет на пятьдесят, – откровенно-подхалимски сказала Ирка.

На пятьдесят? На сто пятьдесят с гаком! Нет, мысль об интервью с долгожителем можно оставить…

Саша согласно покивал головой, подтверждая ее слова.

– Природа, экология вокруг… – гордился Демьян. – Чая опять же много пью. Горяченького, своего, на травах. Чай – он хорошо промывает, до самой печенки. Водка тоже промывает, но хуже… Чай – всему голова, водка после хороша… Но главное, чтоб горяченький был, чтоб продирал…

Потом он вдруг отставил блюдце, вскочил с места и прошелся по избе тяжелым, широким шагом. Подхватил у печки топор, проверил большим пальцем остроту лезвия. Громко стукнув, поставил топор на место, снова вернулся за стол. Глянул на гостей ясными, как июньское небо, глазами, погладил бороду и снова взялся за свое корытообразное блюдце, довольно хлебнул.

Заметил он или нет, как Ирка, по-женски проявляя заботу, подлила горяченького из самовара? Значит нет, решил Саша, наблюдая, как тот, обильно хлебнув свежего кипятку, вдруг затряс бородой и закатил глаза под самые брови. Долго и трудно открывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

Ирка виновато захлопала руками, как курица крыльями. Саша, закусив губу, чтоб не улыбнуться некстати, нашаривал глазами ведро с холодной водой. Только что с ним делать, с ведром, вылить на голову? Пожалуй, это слишком…

Демьян постепенно отошел. С трудом продышался, облизывая обожженные губы.

– Ох, хорош чаек! Люблю горяченький! – коротко сказал он.

– Да, я заметил, – подтвердил Саша.

Честно говоря, он ожидал услышать совсем другое и в других выражениях. Железное терпение у мужика…

Демьян, опасливо покосившись на блюдце в руках, отставил его подальше.

– А скажите мне, Демьян Еремеевич, – спросил Саша, чтобы перевести разговор, – что это за подземелье такое, про которое нам здесь говорили?

– Подземелье? Есть такое дело… – старик задумчиво погладил бороду. – Могу рассказать, коли интересно…

История действительно оказалась интересной. Необычной. Если привыкнуть к его неспешной манере изложения. Тем более если не обращать внимания, как по мере рассказа Демьян периодически срывается с места. Прохаживается по избе, пробует на острие различные колюще-режущие предметы – то схватится за топор у печки, то за ножи на столе. Один раз даже принес из сеней косу и поставил к стенке. Узкое жало блестело, словно отполированное.

Это все-таки слегка нервировало…

* * *

Как понял Саша, все началось еще при Никите Сергеевиче, который Хрущев. Тогда, во времена «холодной войны» с капитализмом, все ждали массированного ядерного удара. На который нужно было дать адекватный ответ. Или же, наоборот, ракеты американцев ожидались, как адекватный ответ на наши попытки установить мир во всем мире социалистическим атомным кулаком. Суть от этого не менялась. Выживут те, кто своевременно укроется в подземельях, недоступных для взрывной волны и последующей радиации. Про это даже в школах рассказывали, рисуя в красках светлое будущее, вспоминал Демьян.

Ващерский край издавна славился своими подземными пещерами, разветвленными, как московское метро. Немудрено, что именно его избрали военные для создания глобального убежища на всякий случай. Работы проводились в обстановке строгой секретности, местных жителей к ним не допускали, материалы и оборудование перебрасывали по воздуху военной техникой. Но слухи, понятно, просачивались. Как ни секретничай, а винные магазины в Острожине тогда можно было пересчитать по пальцам, рассказывал старожил. А военные строители – тоже люди, тоже не против поддержать состояние души крепким градусом. Именно там, вокруг этих редких очагов культуры, происходила смычка засекреченных оборонщиков и любопытных аборигенов. Ну и танцы, понятно, знаменитая танцплощадка была в городе в те времена, со всех окрестных деревень молодежь съезжалась, делился воспоминаниями старик. Кто с колом, кто с дубьем, кто со свинцовыми бляхами – и все на танцы. Редкий вечер горсть-другую зубов с дощатой веранды не выметали. Но чтоб ножи или, допустим, ружья – ни-ни, порядок был! И солдатики тоже танцевать любили, у них у всех ремни, так и хлестались ремнями. И девки, понятно, тут как тут, смотрят, любуются, как мужики танцуют врукопашную. После, как положено, обмыть мировую… Таким образом местные узнали, что в Ващерских пещерах строится секретный оборонительный узел, целая подземная крепость, которая должна уцелеть, когда все живое на поверхности обратится в радиоактивный шлак. Строится, конечно, не для местного населения, даже не для рядовых солдат, там самое низшее звание в штатном расписании – лейтенант, хвастались строители своей причастностью к государственным тайнам.

Может, привирали, но подземную крепость построили быстро, после чего на танцульках не появлялись. Потом туда посадили какой-то гарнизон для обеспечения систем, огромные куски территории края засекретили колючей проволокой, понатыкали минных полей здесь и там, и на этом видимое функционирование оплота прогрессивных идей под землей закончилось. Что случилось – теперь трудно сказать. Люди говорили, когда Брежнев выкидывал Хрущева из Кремля под зад коленом, кто-то из верных прежнему правителю высоких генералов дал крепости сигнал «готовность номер один». Значит, полная автономка и самообеспечение, как если бы американские ракеты уже махали стабилизаторами под нашими облаками, а по Красной площади маршировали американские рейнджеры.

Власть быстро сменилась, высокого генерала выкинули копать пенсионный огород на подмосковной даче, а документацию по крепости тот в припадке административного идиотизма успел уничтожить. Или осознанно уничтожил, кто теперь разберет? Так и забыли объект. Слишком уж эта крепость была засекречена, не так много людей про нее и знали, даже в верхах. Низам же, из местных она была нужна как зайцу пассатижи. Сталинские времена тогда многие помнили, и что такое военная тайна – тоже не забывали. Кто захочет связываться? Так крепость до сих пор и функционирует в автономном режиме готовности ко всему. Может, в подземельях считают, что на поверхности до сих пор ядерная зима… Кто знает? Подходы к тоннелям крепости простреливаются артиллерией, на минные поля тоже не сунешься, и кто разберет, что сейчас происходит в военных пещерах…

Теперь местные называют ее подземельем. Постепенно все привыкли, что внизу кто-то есть, научились обходить стороной простреливаемые участки, узнали, где мины, где ловушки, где огнеметы. Привычно огибают, если приходится проходить мимо. Что под землей кто-то есть – это не страшно, если привыкнуть, рассуждал Демьян. Человек ко всему привыкает. Ад вот, геенна огненная, есть же под землей, с чертями и котлами смоляными! Пострашнее будет. А многие ли боятся? Привыкли потому что…

Конечно, все это Демьян излагал не так связно и гораздо более продолжительно, причмокивая, покряхтывая и припевая, но общий смысл складывался именно в такую картину. В принципе ничего удивительного, соглашался про себя Саша, вычленяя и суммируя факты из его былинных напевов. Суровая ирреальность нашего российского бытия общеизвестна, как традиции людоедства на островах Полинезии… Кстати, почему он вдруг вспомнил про людоедство? Нет, это потом…

С идолом оказалось еще интереснее. Но непонятнее. Действительно, есть такой, подтвердил Демьян, идол липовый, говорящий. Говорит он, правда, немного, редко говорит, раз в десять лет, может быть. Зато по делу. Последний раз сказал: «Ну, ни хрена ж себе!» Вот и пойми после этого, что он имел в виду, ругается или так, в философском смысле, посетовал Демьян.

Дальше – опять загадки. По словам старика, живет идол в какой-то тайной пещере. Точнее, не живет, кто его знает, живой он или не живой? Но – находится. А при нем – хранитель. Звать его – Иннокентий. Молодой мужик, может, за сорок с небольшим, рассказывал старожил, но – хранитель. Значит, с идолом липовым общается по-своему и волю его толкует. А уж воли у идола – море разливанное, силища в нем, только никто не поймет какая. Может, из древних времен чего, гадал Демьян, раньше, говорят, у людей натуральная сила была, экологическая, это сейчас внутри одно желудочно-кишечное удобрение. Он, идол, вообще все, что хочешь, может исполнить. Но может и не исполнить. Но тут уж как Бог даст… Так что если хотят они, бедолаги, выбраться из Ващеры до дому, то надо им прямиком к идолу. Точнее, к хранителю Иннокентию. А уж тот рассудит – кому, куда и каким путем. Другого пути все равно нет, кроме идола, про связь с Большой Землей в крае давно забыли. Так приспособились, живут помаленьку…

* * *

Пока Демьян все это рассказывал, успел остыть даже самовар на столе. Впрочем, на горяченьком он больше не настаивал.

Саша с Иркой переварили услышанное не сразу. Поверить во все нагромождение было сложно, а не верить – глупо. Видимо понимая, Демьян не торопил, поглядывая на них ясными, приветливыми глазами. Хлебал остывший чай, играл с кухонным тесаком мясницкого вида, дважды сходил проведал косу у стенки, по пути опять приласкал топор.

– А где же найти этого идола с его хранителем? – спросил Саша.

Ему совсем не понравилось, что для возвращения домой требуется не меньше чем настоящее чудо. С использованием артефактов сомнительного происхождения, что тоже не добавляет в ситуацию оптимизма. Наоборот, наводит на размышления… Или темнит старик? Но зачем? Да еще косы-топоры-ножи… Это зачем? Чего он бегает, как оголтелый точильщик, истосковавшийся по любимой работе? Нервирует, между прочим… Кого как, а его, Сашу, не вдохновляет, когда от стены подмигивает хищным жалом коса, а от печки щерится щербатый топор…

– Чаво? – переспросил Демьян.

– Я так и не поняла, кто он, этот Иннокентий, чем занимается? – спросила Ирка.

– Иннокентий-то? Хранитель! Значит – хранит, – объяснил Демьян.

– Понятно… А чего хранит? – не сдавалась Ирка.

Старожил задумчиво поскреб в бороде. Похоже, подобная постановка вопроса ему в голову не приходила.

– Так, это… Хранитель же… – повторил он. – Опять же, хороший человек…

– Хороший человек – это не профессия! – отчеканила Ирка штампованную фразу.

Старик строго посмотрел на нее:

– Не профессия, нет… Гораздо больше…

– А где его искать? – повторил вопрос Саша.

– Искать? – Демьян неожиданно и мелко захихикал, вздрагивая плечами и седой гривой. – Да кто же его сможет найти, прости господи… Кто же о двух головах будет искать хранителя? Он сам кого хошь найдет…

Этот смех понравился еще меньше. Из дальнейших путаных объяснений Саша понял: искать хранителя бесполезно и даже вредно для полноты здоровья. Все, что угодно, может случиться, если искать-то… Он сам найдет, обязательно найдет, из-под земли достанет, на то он и хранитель…

– Вот такие дела. Вот так мы здесь и живем… – подытожил Демьян.

Он вдруг снова сорвался с места, прошелся по избе тяжелыми шагами, взял топор, укрепил его в широкой грабле-ладони, сильно постучал обухом по второй. Многозначительно посмотрел на гостей. Не просто многозначительно, показалось вдруг. Как-то очень хищно-многозначительно. Оценивающе на живой вес и жировую прослойку, понял Саша немного спустя.

Все дальнейшие вопросы вылетели у него из головы, потому что дальше случилось совсем уже несусветное. Хотя логично вытекающее.

– Ладно, – сказал степенный Демьян без всякого перехода, – хватит лясы точить! Пойду человечинки порубаю, что ли… На шти!

– Чего порубаете? – не понял Саша.

– На что? – не поняла Ирка.

– На шти. Ну, суп такой… Из капустки, картошечки, морковки… И всего остального, конечно. Люблю шти, грешным делом… Как человечьим мясом заправишь – одно объедение… А вы ждите, ждите, гости дорогие…

Старик широко улыбнулся, без стеснения показывая неровные коричневые зубы. Как улыбается, скажем, таежный тигр, в жизни не ведавший стоматологических унижений.

У Саши еще мелькнула в голове игривая мысль предложить ему, ради разнообразия, борзчь, но тут же погасла. Он наконец до конца осознал, что сказал Демьян про свои шти. Вот тебе и благостный, седой старец! Лесной пустынник, беседующий с небом и землей о вечном!

Шти из человечины! Кушайте, дорогие гости, угощайтесь, ваша очередь опосля… По крайней мере становится понятным его хронический интерес к колюще-режущему! Профессиональный интерес, можно сказать!

В животе тупо и нехорошо заныло.

* * *

– Хочешь, я расскажу тебе одну историю? – спросил как-то Иннокентий.

– Притчу? – поинтересовался Саша.

– Нет, не притчу. Просто историю из жизни одного человека. Звали его…

Впрочем, это не важно, как его звали. Самое главное, что был он совершенно обычным, ничем не примечательным человеком. Родился, учился, служил в армии, как положено, – начал Иннокентий.

– А потом?

– Потом – демобилизовался. Вернулся из армии в родной Острожин.

Устроился работать на лесопилку. И женился. Сначала пожалел, конечно, что женился так – сгоряча. Потом – ничего, привык. Выпивать начал. Не то чтобы сильно, нормально. Как все, другими словами. После бани – займи, но выпей, по праздникам – вынь да положь, ну там – с получки, с устатку, по другому поводу… Сын у него родился. Так и жил. Сына любил. Жену – иногда. Тещу и мастера на лесопилке ненавидел. Но тоже спокойно, без рукоприкладства…

Иннокентий замолчал, вытащил из костра головешку, прикурил свою вонючую папиросу. Неторопливо выпустил густой синий дым.

– Это все? – спросил Саша. – Занимательная история!

– А что, не нравится?

– Не сказать, чтобы очень. Сюжет, правда, захватывающий, но скажу как профессионал: история отработана не до конца, – съехидничал Саша.

Иннокентий снова глубоко затянулся. Выпустил дым и внимательно рассмотрел его.

– Вот чему я тебя, наверное, никогда не научу, так это слушать, – сказал он. – Вечно вы, современные, куда-то торопитесь, выпучив глаза. Вот сказать всякую фигню у вас еще есть время, а подумать над сказанным – уже не находится. От этого и все ваши беды.

Такое категоричное определение первопричины бед показалось Саше откровенно притянутым за уши. Но сообщать это немедленно он не стал. Задумался над сказанным, как было велено.

Вокруг смеркалось. Отчетливо потрескивали и дымились угли небольшого костерка, на котором они только что варили кашу. Громко шумели высокие строевые сосны вокруг, словно переговаривались между собой и с ветром. А еще говорят, что в лесу тихо, помнится, подумал Саша тогда. Нет, не тихо, просто спокойно…

– Да уж, здесь, у вас, торопиться некуда, – заметил он через некоторое время.

Иннокентий покивал папиросой:

– А у вас? Торопиться, мил друг, вообще некуда. Вся штука в том, что торопиться в принципе некуда. Только это нужно понять, а понять – сложно. Гораздо проще этого не понимать и гоняться вприпрыжку за минутной стрелкой, постоянно напоминая себе, что время уходит. Это проще. Наполняет жизнь содержанием за отсутствием смысла, так сказать…

– А разве время не уходит? – спросил Саша.

– Нет, не уходит. Оно течет. Когда ты сидишь на берегу реки, ты же понимаешь, что река как раз никуда не уходит. Течет. Просто твой взгляд зависит от того, в какой точке берега ты находишься. Ну ладно, слушай дальше… Так вот, годам к тридцати этот обычный человек задумался о смерти. Прищемило его вдруг этим вопросом, как ноготь дверью. Задумался он. Вот, думает, сын растет, жена стареет, да и сам он к четвертому десятку близится. Еще один тридцатник отмотает и – каюк, сколотят ему деревянную телогреечку и понесут из дома вперед ногами. Известно, в Острожине мужики подолгу не живут, слишком много всякой дряни хлещут. А что потом? И есть ли после смерти это самое «потом»?

– Тогда ему в церковь нужно было, – сказал Саша.

– Церковь закрытой стояла, это еще при коммунистах было, – ответил Иннокентий. – И кстати, если разобраться, церковь ведь тоже ничего не обещает, только предлагает версии и гипотезы. А его, я же говорю, прищемило. Вынь да положь ему немедленные ответы. Как, что и почему без всяких сослагательных наклонений, да… Вот пошел он тогда в огород, вырыл себе могилу и лег в нее. Глазки закрыл, ручки сложил на груди, представил, что уже умер. И лежит, представляет.

Жена вечером с работы возвращается, сына спрашивает, где батька, мол? Тот отвечает по-простому – с обеда еще в могиле лежит. Жена так и села на пол. Потом встала, конечно. Да еще как встала – вскочила! Женщина она была бойкая, нравная, мужа гонять давно привыкла. Вылезай, кричит, пока за волосья не вытащила. А тот лежит. Что делать? Вытащить-то она его не может, телом не крепкая, не потянет крупного мужика. Схватила ведро с водой и давай поливать сверху. А тот лежит. Говорит себе, что это осенние дожди начались и могилу подтапливают. Мокро, неуютно, но лежать надо, покойники погоду не выбирают.

И дальше лежит. Ох, и свирепствовала же она над его могилой! И землей кидалась, и дрыном шевелила, и жидкостями от садовых вредителей поливала, чуть на самом деле не уходила мужика. А он лежит, молчит, как покойник…

Иннокентий замолчал, достал другую папиросу, снова закутался густым дымом.

Крутил головой, вспоминая. Усмехался про себя. Повел глазами, заметил какую-то птицу на ветке, строго посмотрел на нее. Птица поняла: надсаживаясь и хлопая крыльями, притащила ему кедровую шишку. Иннокентий начал неторопливо вылущивать орехи.

– Хочешь? – предложил он.

– Нет… А что дальше? – спросил Саша.

– Дальше? Вылез, конечно. Перекусил, оправился, переночевал дома и опять в могилу. Доски только подстелил для тепла, сказал – каждый покойник имеет право на свои доски. Жена – снова в крик. А он лежит. Спокойно так, в могиле-то чего беспокоиться, отбеспокоился уже свое, понятное дело.

– А жена? – поинтересовался Саша.

– Нервничала, понятное дело. И к участковому бегала, и к начальству на лесопилку. Ну, приходили к нему и начальство, и участковый, ругались сверху, грозились привлечь. Сами понимали, как все это выглядит, ухмылялись в кулак. А он лежит. Жена даже в горсовет бегала, жаловалась зампредисполкому. Та, тоже женщина, отвечает: на что жалуешься, мол, сама подумай? Вот если бы мой алкоголик сам в могилу лег, я бы его еще и землей сверху присыпала, да. Ты, мол, бабочка, подожди маленько, осень начнется, дожди зарядят, сам вылезет как миленький. Мужикам, мол, всегда всякая дурь в голову приходит, они такие, а женская доля – очередную блажь переждать и дальше крепить семейную ячейку общества ударным трудом на благо Родины…

В общем, неделю он так пролежал, даже на работу не ходил. Потом – опять пошел. Но утром и вечером – вынь да положь, по полчаса должен отлежать в могиле, иначе – никакого настроения на жизнь, говорит. Оттуда, значит, из ямы, все видится по-другому, в правильном свете. Только в могиле, значит, и понимаешь, что такое жизнь. Смеялись над ним…

Так и пошло. Потом он домик над могилой сделал, склеп, гроб сколотил под свой рост, с удобствами лежал. И все заметили две вещи. Во-первых, с тех пор не брала его никакая простуда, привык лежать на морозе на голых досках. Во-вторых, изменился он, даже внешне, помолодел словно. Выпивать начал не в пример меньше. А уж спокойный стал…

Иннокентий снова замолчал, поковырялся веткой в углях костра.

– А дальше что с ним было? – спросил Саша.

– Дальше? Жизнь была. Нелегкая в общем. В начале 80-х жена умерла от рака. Быстро сгорела, истаяла за полгода, как свечка. В конце 80-х сын в Афганистане погиб. Он у него закончил военное училище, офицером был, сам в Афганистан напросился, за чинами и военными надбавками… А мужик с тех пор бобылем живет. Да ты его знаешь, видел, это я тебе про Демьяна рассказывал.

– Демьян? – удивился Саша. – А как же он на заимке оказался? Ты же сказал, он в Острожине жил, там себе могилу выкопал. Как же он от родной могилы сбежал?

– А это уже другая история…

– Понятно, – сказал Саша. – Мне только одно не понятно, как он стал людоедом?

– Людоедом? – искренне удивился Иннокентий.

– Ну да. Я понимаю, от могилы до людоедства не так уж и далеко, но все-таки путь-дорога, как говорится.

– Да с чего ты взял, что он людоед? Он, между прочим, вообще почти вегетарианец. Мясо ест один-два раза в неделю.

– Человечину? – уточнил Саша.

– Далась тебе эта человечина, – проворчал Иннокентий.

– Мне – не далась. Это он ее в штях употребляет.

– Ну, пошутил он, пошутил, – сказал Иннокентий. – Неужели до сих пор непонятно? У него такое чувство юмора. Своеобразное.

Саша помолчал немного.

– Да, я заметил, здесь у многих своеобразное чувство юмора, – сдержанно сказал он.

– Просто он не может подолгу общаться с людьми, – объяснил Иннокентий. – Устает быстро от людей, такой характер. Вот и выдумывает всякие байки, чтоб гости дорогие не считали себя обязанными задержаться.

С вами он еще слегка пошутил, штями не угощал. А тут как-то трое к нему заходили, так он и угостил их от всей души. А в чугунок подложил зубные коронки россыпью и даже целую вставную челюсть в сборе.

– Ну и как? – заинтересовался Саша.

– Как и предполагалось. Когда зубные коронки начали позвякивать в ложках, гости насторожились. Ну а когда кто-то ложкой извлек из тарелки человеческую челюсть, помчались от него как ошпаренные. Сколько километров пути заблевали по дороге – не сосчитать…

Иннокентий мечтательно улыбнулся этим светлым воспоминаниям.

– Мне удивительно только одно, – язвительно сказал Саша. – Как он с таким тонко развитым чувством юмора дожил до своих преклонных пятидесяти пяти лет без намека на инвалидность или хотя бы телесные увечья?

– Неисповедимы пути господни, – философски заметил хранитель идола.

– Вот уж воистину… – согласился Саша. – Вспоминая Демьяна, я бы еще добавил – причудливы… Ты знаешь, у меня все-таки осталось ощущение, что он слегка с придурью.

– И даже не слегка, – согласился Иннокентий. – Придури там выше головы на две макушки… Скажу тебе по секрету, однажды он захотел от идола слишком многого.

– И что?

– А идол ему это дал, вот что. Результат на лице, как говорится… Но человек, в общем, хороший.

– Лучше не бывает, – согласился Саша.

* * *

На заимке они с Иркой про чувство юмора даже не заподозрили. Как только Демьян хлопнул дверью, якобы отправившись рубить на шти вышеупомянутый продукт, они засуетились, как два таракана, на которых надвигается половая тряпка. Быстро похватали свои вещи и выкатились во двор. Как можно умильнее улыбались клыкастым псам, насторожившимися при их появлении.

Собаки, как и обещал пятидесятипятилетний долгожитель, без его команды их не тронули.

Сам Демьян не заметил их бегства. Из сарая, куда он скрылся, доносились тупые удары топора и лихое, мясницкое хеканье. Эти хищные звуки существенно придали им скорости. Воображение услужливо нарисовало сцену из фильма ужасов, творившуюся внутри сарая. Выскочив за ворота, Саша и Ирка тут же углубились в лес, сразу взяв приличный походный темп. Откровенно говоря – почти побежали…

Все-таки было в их бегстве, отступлении или, скажем, сматывании удочек нечто забавное. Саша сам не понимал, что его забавляет, вот бегут, спасаются от людоеда, укататься можно, описаться от хохота…

Конечно! Некая нарочитость, едва уловимый, но явственный привкус розыгрыша, вот что его настораживало. Потом, задним числом он это понял и поулыбался в душе, но тогда они еще искренне верили в людоедство Демьяна. Отсюда – скорость.

Обратный путь показался им обоим короче. Лес, лес и лес. Ну и что? Вполне обычная растительность для определенной климатической зоны. Дед-людоед в отдалении тоже представлялся не таким уж и страшным, заряженные ружья за плечами придавали уверенности. Это постепено стало казаться даже романтичным: вдвоем, с ружьями, с людоедами за плечами, затерянные в тайге, как в экзотических джунглях. Словно в детских книжках про приключения: герои мужественно идут навстречу опасности, двигаясь таким образом к счастливой развязке.

Да едят их мухи, эти джунгли! Тот же лес, только с парниковым эффектом, обеспечивающим повышенное гниение и изобилие микробов. По сути, в тайге лучше. Прохладнее и здоровее. Вон солнышко проглядывает сквозь тучки, припекает по летнему времени, вот деревья протяжно переговариваются, птахи щебечут, насекомые гудят, земноводные квакают. Благодать, если присмотреться… Природный таежный покой, нерушимый и вечный. Настолько девственные места, что их и безлюдными не назовешь. Просто не может быть здесь никаких людей, по определению не может быть никогда.

Никаких людей, никаких людоедов, никаких опасностей… Ничего и никого…

Ирка тоже раскраснелась от ходьбы, улыбается про себя чему-то… Даже удивительно, как быстро сменилось у них настроение с минуса на плюс. Пожалуй, Саша тогда в первый раз обратил внимание, как быстро и неожиданно здесь меняется настроение. Оно всегда меняется, настроение – штука скользкая, но не таким же галопом! Еще одно непонятное местного разлива?

Убедившись, что их никто не преследует с прямыми намерениями сожрать, они окончательно успокоились. Пошли медленнее. Часто делали привалы и с удовольствием, со вкусом занимались любовью. В самом плотском, откровенно физиологическом значении этого слова, которое ничего не скрывает и не объясняет.

Вот тут уже все шевелилось, если сказать коротко, не углубляясь в анатомические подробности. Разобрало по-настоящему. Сексуальная оргия без отрыва от марш-броска. Надо признать, что такого в его жизни еще не случалось…

Да, нравилось. Хорошо было. Даже удивительно, как хорошо ему было с этой розоватой девчонкой, почти своим парнем, не отвергающей бисексуальности на безрыбье, думал Саша. Хотя, казалось бы, не время и даже не место!

А что такое любовь, если разобраться?

* * *

Что такое любовь?

Он вспоминал свою последнюю встречу с Леной. Отчетливо помнил, до мельчайших подробностей. Во-первых, потому что она была последняя. А во-вторых, потому что просто не мог забыть. Даже не мог утверждать, что хотел бы забыть, вот в чем вся странность ситуации…

Ближе к полудню они вышли из подъезда и пошли по улице. После теплой кровати на улице показалось холодно, хотя погода была обычная для начала апреля. На несколько градусов выше нуля. Зима закончилась, и дальше – все выше и выше. Подобная перспектива всегда обнадеживает.

Она взяла его под руку.

– Ты приходи, если что, – сказал Саша.

– Если что, приду, – сказала Лена. – А если – что?

– Ну, если прогонит тебя твой благоверный, например.

– Приглашаешь, значит. А вот возьму и приду. С вещами. Сам потом не обрадуешься…

– Приходи, там посмотрим, – ответ почти искренний.

Что не обрадуется – это точно!

С неба моросило мелкими, как пыль, брызгами. Низкие свинцовые тучи затянули все. Эти тучи были вчера, и позавчера, и, казалось, были всегда. Целую вечность что-то моросило или накрапывало. Такая погода. Такая весна. Недоразумение природы. Или – недоумение?

Компания молодежи, кучковавшаяся с пивом у скамейки, смотрела им вслед. Не оборачиваясь, Саша чувствовал на себе эти взгляды. Выпрямил спину как можно более независимо. Пусть смотрят и даже завидуют.

Их мысли понятны. Подъездный кобелизм, что же еще! Обратили внимание, разумеется. На Ленку всегда обращали внимание. Всегда, везде и в любой компании. К этому надо было привыкнуть. Он привык. Уже давно. Даже слишком давно.

– Это еще кто кого прогонит, – сказала она, независимо вздергивая подбородок. От этого резкого движения ее светлая, искусственно собранная в волнистые кудри грива красиво рассыпалась по плечам. Глаза у нее сейчас были серые. В плохую погоду они всегда были серыми, а когда небо голубело, они тоже становились почти голубыми. Мимикрия. Повышенная приспособляемость к окружающей среде. Сколько он уже ее знал? Лет шесть… нет, семь, наверное. Не меньше. А может больше. Считать неохота. Чтобы не испугаться.

Уложить ее в постель оказалось делом нетрудным, он сам удивился, как легко ему удалось затащить такую красавицу в свою неряшливую холостяцкую хату, оставшуюся ему в полное владение после смерти матери. Через неделю знакомства она пришла к нему и осталась на ночь. Тогда он почувствовал себя победителем. Пожалуй, только тогда и чувствовал…

Какое-то время они жили вместе, почти жили, она почти жила у него, так точнее. Месяцев около четырех. Лучшего секса у нее в жизни не было, призналась она потом. И на удивление скоро вышла замуж. Не за него. Они в первый раз тогда крепко поссорились. Когда любимая женщина выходит замуж не за тебя – вполне законный повод для ссоры, это понятно.

Через несколько месяцев она сама подкараулила Сашу перед подъездом и снова запрыгнула к нему в постель. Как рассказала, ее муж был генеральным директором собственной фирмы. Нужно же как-то устраиваться, убеждала она его, искренне округляя глаза. Ревнует? А чего ему ревновать? В постели супруг – не предел мечтаний, мягко говоря. Просто человек обеспеченный и положительный.

Вот муж на нее и положил. Вскоре после свадбы. Впрочем, за дело. Не нужно было заводить романы с его же сотрудниками. Есть любовник Кукоров – и хватит, надо меру знать, злорадствовал Саша в душе.

– Ты удобный, – призналась она ему как-то раз.

– Как разношенные ботинки? – уточнил он.

– Как родственник, – сказала она. – Как брат, например.

Разговор этот был в постели. Значит, инцест. По-родственному. Саша тогда на нее обиделся. А чего обижаться, если вдуматься? В старых ботинках удобно и можно шлепать по любой грязи. Не жалко…

Пройдя двор, они пошли к ее зеленому, сверкающему полировкой «Мерседесу», тщательно обходя большие серые лужи. Серые лужи под серыми тучами. Когда-нибудь в этом городе будет солнце?

По дороге наскоро, одним мазком поцеловались. Губы у нее были мягкими, теплыми и очень родными. Инцест? Мягкий, родственный поцелуй после трех часов здорового спортивного секса. Все нормально. Все хорошо. Все как надо. А кому это надо?

Мимо расхлябанно прошагал ссутулившийся, запакованный в плеер подросток. Покосился в их сторону.

– Педик, – сказала Лена.

– Почему педик?

– Потому что. На машину посмотрел, а на меня нет.

– Молодой еще. Таких, как ты, у него еще будет много. А такой машины, возможно, никогда не будет.

– Все равно педик, – сказала Лена. – А ты гад.

– Тогда ты – Мерилин Монро.

В их разговорах это было ругательство, понятное только им двоим.

– Гад вдвойне, – она улыбнулась.

– А то ты не знала.

– Всегда знала. И в очередной раз убеждаюсь.

Ему захотелось сказать еще что-нибудь едкое. Насмешливое. Независимое наконец. Такой тон в разговоре с ней он для себя давно выбрал. Едкий, насмешливый и независимый. И вообще, с него взятки гладки. Рубаха-парень, трусы в горошек, душа-тельняшка. Не просто брат, а братан… Вот только не очень-то получалось. А что и когда с ней получалось?

– Ну и вали себе, – сказал он.

– Что?!

– Убедилась – и езжай себе на здоровье!

– Прогоняешь?

– Ага, – подтвердил он как можно равнодушнее. Со всем равнодушием, которое только смог наскрести. Все равно плохо получилось. Три часа всего пообщались, а равнодушие уже на нуле. Почти не осталось равнодушия в закромах Родины.

Сколько раз он предлагал ей выйти за него замуж? Несколько раз предлагал, это точно. По сути, она отказала ему только один раз. Сразу, категорично и навсегда.

– Пойми, дурачок, – объясняла она потом, – ну, поженимся, ну, распишемся. А дальше? Жить-то на что будем? Я – женщина дорогая…

– Я работаю, – обижался он.

– Я тоже работаю. Иногда.

– Ну вот.

– Ничего не вот. На работе денег не зарабатывают, это всем известно. На работе зарабатывают зарплату. А деньги нужно не зарабатывать, а делать. Ты умеешь их делать?

Саша не умел. Он обиделся на нее. В очередной раз.

Лена пискнула сигнализацией, бесшумно открыла тяжелую с виду дверь. Даже на расстоянии он почувствовал, что в салоне пахнет ее духами и еще чем-то – солидным, иноземным. Запах денег.

В его «Жигулях» всегда пахнет бензином и нестираными носками. Это она говорила. Запах бедности. Бедность она ненавидела так, словно бы хронически голодала все свое отрочество, включая юность. Ненавидела все, просто напоминавшее ей, что на свете существует бедность. Саша никогда не понимал, откуда взялась такая звериная ненависть?

Когда они только познакомились, Лена жила с мамой в однокомнатной квартирке и училась на историческом факультете. Сейчас она нигде не учится, почти не работает, а в квартире у нее, наверное, больше комнат, чем прежде – квадратных метров. Все-таки есть люди, которые умеют устраиваться. Она умела. Даже первый муж до сих пор платил ей какие-то деньги, и это при наличии второго, еще более богатого.

– Запомни и запиши, – неожиданно сказала Ленка. – Анальный вопрос всех нас испортил.

– Квартирный, – машинально поправил он.

– Нет, квартирный вопрос испортил некоторых, а анальный – всех остальных.

– Так уж и всех?

– И остальных тоже.

Она села в машину. С трех попыток развернулась в узком дворе. Плохо развернулась, неуклюже. Года два уже за рулем, а ездить так и не научилась.

Саша курил сигарету и смотрел, как сверкающий «мерс» нахально выкатился на дорогу прямо посреди потока. Машины перед ним предусмотрительно притормозили. Расступились, чтоб не связываться с идиоткой, которая за рулем дорогого «мерина» как обезьяна с новенькой гранатой.

В сущности, она была не злым человеком. Могла даже посочувствовать кому-то и чем-то. Просто сначала она, любимая, а потом уже все остальные. Она – точка отсчета для мироздания. Это ее принципиальная позиция, хотя и интуитивная. Он давно понял, что его угораздило влюбиться в патологическую эгоистку…

Поздно ночью Саша в одиночку допивал импортный коньяк, почти полную бутылку, небрежно оставленную Ленкой, и мечтал. Вот вдруг неожиданно он разбогатеет. Объявится, допустим, из-за границы одинокий родственник-миллионер. Престарелый, разумеется, одной ногой здесь, а другой – уже там, в глубине могилы. Ногой в могиле стоит уже твердо, а первой только помахивает на прощание. Бывает же, чего только на белом свете не бывает… А он, Саша, единственный наследник. Вот тогда она точно бросит своих хмырей и выйдет за него замуж.

А он на ней женится, сладко представлял Саша. И будет мудохать ее каждый день. А по выходным – два раза на дню!

И что это такое – любовь?

Глава 6

– Однажды пришел к Конфуцию некий ученый муж, – рассказал как-то раз Иннокентий. – Спросил, мол, скажи мне, Учитель, что мешает человеку жить счастливо?

– Притча? – уточнил Саша.

– Слушай дальше, не перебивай раньше времени… Спросил он, понятно, не без задней мысли. Думал, сейчас Учитель скажет что-нибудь вроде – ложь, зависть, глупость и так далее. А он, допустим, возразит, мол, нет, Учитель, сначала – глупость, она больше мешает, потом – зависть, а уж потом – ложь. Покажет, что он не глупее Конфуция, раз ему возражает. Но тот ответил неожиданно. «Только две вещи мешают человеку жить счастливо – нелюбимая жена и нелюбимая работа».

Возразить было нечего. Против простых истин вообще трудно что-нибудь возразить. Тогда ученый попробовал зайти с другой стороны. «А чего, по-твоему, должен избегать в этой жизни мудрый человек?» – спросил он. «Только двух вещей, – ответил Конфуций. – По-настоящему мудрый человек одинаково избежит и рабства дворцов, и цепей нищеты».

И опять ученый муж не нашел что возразить.

– Так это быль или притча? – снова спросил Саша.

– Кто теперь знает? – ответил хранитель…

* * *

Потом, вспоминая, что случилось со всеми пассажирами упавшего вертолета, Саша неизменно приходил к выводу, что Ващера появилась в его жизни удивительно вовремя. Кому – как, конечно, но ему нечто подобное было просто необходимо. Нужно было встряхнуться. Иначе пресловутый кризис среднего возраста, уже проявляющийся во всем удручающем осознании несделанного и непрожитого, догрыз бы его до состояния обглоданных костей.

Кризис, рубеж, подведение первых итогов жизни – слишком громкие слова, впрочем. Какие уж тут итоги! Руины и воронье кругом. Развалины замков надежды, выстроенных когда-то на облаках мечты, над которыми тоскливо кружит голодное воронье желаний. Во как! Нечто похожее загнул как-то Мишка Бломберг за очередным пивом. Повторить, правда, не смог, пока формулировал конец – забыл начало. Потом они общими умственными усилиями воспроизвели его хитрую фразу и довели до логического совершенства…

Итоги? Преимущественно – подсчет потерь! Работу свою он не любил, редакцию – временами ненавидел. В творчестве, о котором когда-то мечталось, он дальше юношеских рассказов и взрослых, в меру пустых статей так и не двинулся. Можно наливаться пивом по самую маковку в теплой компании и рассуждать о том, что его литературный талант погублен редакционной текучкой, убит в зародыше бессмысленной суетой и раздавлен пресловутым куском хлеба с маслом, на который – волей-неволей и хочешь не хочешь… Если бы не это, то, пятое, десятое, он бы – о-го-го! И будут сочувственно слушать, потому что и самим, в свою очередь, не терпится рассказать, как собирались когда-то о-го-го…

Себя обмануть сложнее. От самого себя трудно скрыть, что не смог – потому что не сумел. Не хватило, не нашлось, не сложилось, как угодно. Зародыш таланта так и не развился во что-то большее. Или не хватило духу его развить. Все просто, и никак иначе. Да еще единственная любимая женщина строила свою жизнь независимо от него, одаривая его сексом, как нищего милостыней. Было унизительно получать такие подарки, но расстаться с ней сил не хватало. Сил почему-то ни на что не хватало. Даже детьми, этим обычным оправданием бесцельности собственного существования (не у нас – так пусть хоть у них), он так и не удосужился обзавестись. Та, с которой он хотел бы жить вместе и растить общих детей, выходила замуж исключительно за других. С остальными – не хотелось. Ничего не хотелось. Зажигало иногда, но не вспыхивало. Пустоцвет в общем. Это ботаническое слово всегда казалось ему самым емким. По крайней мере достаточно уничижительным…

Словом, классический портрет неудачника. В острой форме, но постепенно переходящей в хроническую. Плюс к этому водка, пиво, вино и прочие алкогольные радости, что на какое-то время делают мир уютнее. А потом еще несколько часов и еще несколько. Уже запой. Тоже показатель, откровенный, как лакмусовая бумажка. Бесшабашный пир во время душевной чумы…

Вот такие итоги тире развалины. Тридцать пять лет… Можно с уверенностью сказать, что первая половина жизни не удалась. Почему-то не удалась. Или – постепенно не удалась. А на чем строить вторую, оставшуюся, он так и не мог придумать. Иногда, утешения ради, Саша принимался рассуждать о том, что первая половина жизни редко кому удается. Строится она на детско-юношеских мечтаниях, прагматики в нежном возрасте встречаются редко, отчего бы ей удаваться? Но то, что несостоявшаяся первая уже тянет за собой неудавшуюся вторую, – это грустно. Хотя и логично с точки зрения причинно-следственных связей.

Потом Саше казалось, что он думал исключительно об этом, когда они с Иркой добрались до общей стоянки у озера. Занимался любовью с ней и вспоминал другую. Может, казалось, что вспоминал… Просто он тогда слишком часто вспоминал Ленку, почему бы и в тот момент не вспоминать? Не пожалеть себя по привычке? Новый роман… пусть не роман, скажем обтекаемо: отношения – хороший повод вспомнить все предыдущее…

А жалость к себе – привычное занятие для неудачника. Не без юмора, но по-доброму. Чтоб себя, любимого, не обидеть. Себя жалко не потому, что стоит жалеть, а потому, что любимый, это точно…

* * *

Вертолет они увидели издалека. Тот все так же торчал в озере грязно-оранжевым апельсином, разве что накренился набок еще больше. Подошли поближе, нашли остатки костища, наломанную для ночевки хвою, затоптанный следами берег. Никого из пассажиров на месте не было.

Потом они увидели могилу. Свежий холмик земли, из которого торчал импровизированный крестик, связанный из двух корявых веточек…

Это подействовало, как внезапный удар по лицу. Жуткая картина. Простая и жуткая! Руки-ветки, раскинутые в костлявом объятии старухи-смерти…

И кто на этот раз? Кому теперь выпало черное поле?

Да, об этом он точно подумал, стоя перед выразительным земляным холмиком, насыпанным большими, небрежными комками. Вдруг сравнил про себя Ващеру с детской игрой, где число на кубике определяет количество ходов по клеточкам. Разноцветные фишки движутся в заданном стрелками направлении, а игра им в этом мешает. Попадаешь на синее поле – пропускаешь ход, попадаешь на красное – отодвигаешься назад, попадаешь на черное – снимаешь фишку с доски. Только кубик определяет будущую судьбу фишки. В детстве у него была такая игра на тему приключений веселых гномов, но разве он хоть раз задумался о судьбе фишек? Он помнил, хорошо помнил, как скалились с картонки носатые пухлощекие гномы в смешных колпачках, когда фишка сгорала или возвращалась назад на много клеток. Было обидно до невозможности, он помнил.

А теперь было еще и страшно. Вообще-то он не из пугливых, проверено на войне, но там хоть было понятно, чего бояться. А тут сплошь какая-то мистика: атомное подземелье, идол, неуловимый хранитель, вооруженные разведчики, степенные людоеды на глухих заимках… Тронуться можно, если не испугаться до икоты, а уж тронуться – наверняка!

Ирка осторожно взяла его за рукав. Саша обернулся к ней. Вот кому по-настоящему страшно, понял он. Лицо растерянное, зрачки красивых, пушистых глаз расширены в немом вопросе. Все-таки женщина, девчонка, хоть и претендует на большее…

Саша ободряюще покивал ей. Но ничего сказать не успел. Их сразу взяли в кольцо странные люди в форме. Появились вокруг бесшумно и незаметно.

Ирка охнула и прижалась к нему.

* * *

Саша сразу заметил – их окружили человек пять или шесть. Появились из-за деревьев с разных сторон, внезапно и слаженно, словно поджидали в засаде. Но дергаться было бессмысленно. Вороненые стволы уже смотрели на них прямо и предупреждающе.

И что теперь? Поднимать лапки кверху? Или так постоять, прикидываясь каликами перехожими, блаженными до невменяемости? Мол, сами мы не местные, дел ваших знать – не ведаем, а что забрели на огонек, так не с корыстной душой, токма ради спортивно-пешего интереса…

Нападающие показались ему странными в первую очередь из-за формы. Форма была казацкая. Сапоги в гармошку, желтые лампасы на синих шароварах, желто-синие фуражки, светлые кителя. Времен Первой мировой, а может, и более ранних времен, когда казачество еще считалось отдельным войском, надежой и опорой престола на все времена… Да плюс ко всему осталось только провалиться во времени лет на сто, подумал он.

Автоматы у них, впрочем, вполне современные, почти сразу сообразил Саша. Если считать за современность середину прошлого века, когда на вооружение армии поступил АК-47, первое творение знаменитого человека-завода Калашникова. Первые автоматы Калашникова появились в 1947 году, но тогда уже не было казачьей формы. Коммунисты, известно, любили казаков, как гвоздь в анальном отверстии, и гнобили, как правящий класс оппозиционную прослойку. Несостыковочка… Слава богу или местному идолу, провал во времени как гипотезу можно было отставить. Оставалось ориентироваться на современный идиотизм…

Несколько мгновений Саша молча рассматривал этих киношных казаков. Лица были молодые, здоровые, дубленные солнцем и ветром до красноты. Гладкие, сытые и не слишком страшные ряшки. У многих – просматриваются азиатские черты в виде характерных широких скул и узких разрезов глаз. Подбородки у всех гладко выбриты, но усы имеются. Большинству брить еще рано, а выщипывать – в самый раз.

Итак, что бы все это значило? Ах да, о казаках, помнится, упоминал еще Савич. Интересно, а эти людей едят или просто шинкуют на дольки ради идеи?

Ирка с Сашей смотрели на казаков, а казаки – на них.

– А в чем, собственно, дело, господа? – спросил наконец Саша.

Сам удивился, откуда выскочила подобная фраза, с привкусом старорежимной интеллигентности. Еще бы пенсне и бородку козликом – окончательно завеют враждебные вихри, а темные силы начнут упрямо, но безнадежно гнуть в дугу либеральную идею освобождения вольного землепашца…

Ему не ответили. Еще несколько мгновений все молча играли в гляделки. Потом один из казаков с лычками сержанта на погонах ( или урядника, согласно старорежимным званиям?) выразительно повел стволом автомата. Саша понял его, осторожно снял с плеча ружье, положил на землю. Тот опять дернул стволом, нахмурился. Саша сообразил, оглянулся на Ирку, забрал ружье у нее. Ее пальцы, сведенные на ремне, пришлось разжать чуть ли не силой. Он успел ободряюще улыбнуться ей, но вряд ли улыбка получилась сильно оптимистичной. Скулы были какие-то деревянные.

Положив второе ружье, Саша снова глянул на казаков. Насупленные брови, каменные лица, подозрительные взгляды из-под козырьков фуражек.

– Есть еще ножи, – сказал он честно.

Ножи не заинтересовали. Опять молчание в ответ. Черные зрачки автоматных стволов. Пальцы на спусковых крючках. И что теперь говорить? Извольте-с объясниться, милостивые государи? По какому праву сапогом-с и по морде-с?

Он почувствовал, как кто-то подошел сбоку и сзади. Шумно, длинно втянул носом воздух. На них густо пахнуло табаком, ружейной смазкой и еще чем-то сапожно-кожаным. Или, может быть, лошадиным?

– Ну как? – спросил урядник, глядя сквозь них.

Он был выше остальных, крупнее, настоящий богатырь под два метра ростом и почти настолько же широкий в плечах. Глаза молодые, а усы густые, взрослые, со спелым пшеничным отливом. Кончики щеголевато и тоже как-то старомодно подкручены. Чуть заметная раскосина в разрезе глаз придает ему особенно лихое выражение. Видный малый. Наверняка девки от него пищат, вскользь подумал Саша, они на таких всегда западают, подобных чудо-богатырей противоположный пол любит защищать собственной грудью…

– А черт его знает, Лавр… – ответили сзади.

– Нечистого не поминай к ночи, – строго заметил тот.

– Виноват!

– Ну, чем пахнет, Ерошка?

– Вроде пахнут…

– Землей? – оживился Лавр.

– Вроде не землей… – задумчиво сказали из-за спины. – Вроде лесом. Дымом пахнет, одеколоном как будто, еще чем-то…

Чем от них пахнет после многодневного марш-броска по лесу, да еще с привалами на сексуальные упражнения, Саша мог представить. Терпко пахнет, это наверняка. Только при чем тут земля?

– Ты про главное-то гутарь! Землей-то, землей пахнет? – продолжал допытываться урядник.

– Кубыть нет… Не пахнет землей… Бабой пахнет.

– От кого? – спросил Саша, не удержавшись.

Казаки неожиданно и шумно, как гуси, загоготали.

Этот смех разрядил обстановку. Пальцы убирались со спусковых крючков, автоматы, побрякивая, закидывались за спины. Казаки оживились, задвигались и стали еще моложе. Совсем пацаны, играющие в войну, как в сыщики-разбойники. На Сашу с Иркой уже смотрели спокойно, с интересом, даже с веселым, выжидающим любопытством.

Саша пока еще ничего не понимал. Ясно только, что сначала в них увидели каких-то страшных, земляных врагов, а теперь, сориентировавшись по запаху, в причастности к почве больше не подозревают. Интересно, кто это обитает в земле, кого так боятся лихие казаки? Ожившие покойники? Про покойников им еще никто не рассказывал, но, может, здесь само собой разумеется, что мертвым в этих чудных местах не лежится спокойно, а, наоборот, привольно гуляется? Он бы и этому не удивился, что-то он последнее время вообще перестает удивляться… Все-таки, что от них не пахнет землей, удачно… Знать бы еще, что за запах, чтоб ненароком, невзначай не пропахнуть…

– А пахнет землей – это как? – рискнул спросить Саша.

– Дух должон быть. Чтоб в нос шибало, – коротко пояснил Лавр.

– Значит, если пахнет?..

– Тогда – в расход!

– Если дух земляной от вас исходит – значит, вы из подземелья, – пояснил Ерошка, появившись из-за их спин. – Если из подземелья – значит, враги. А с врагами какой разговор? В расход, понятное дело! Врагов мы завсегда на распыл пущаем, у нас с этим строго…

– И многих уже израсходовали? – заинтересовался Саша.

– Пока никого, – честно ответил Ерошка. – Но – как только, так, значит, сразу!

Он был ниже, толще остальных и, пожалуй, моложе. Совсем мальчишка, с рыжими куриными перышками под курносым носом, изображающими из себя усы. Из-под фуражки набекрень картинно курчавился чуб. Когда он улыбался, было видно, что два верхних передних резца у него приподнимаются вверх, словно придерживают толстую губу. А улыбался он почти всегда, поэтому верхняя губа всегда казалась у него задранной, придавая толстощекому лицу особое, хомячье выражение. Забавный он, отметил Саша. Смешной и смешливый одновременно, это сразу видно.

– А вы вообще-то кто? – неожиданно спросила Ирка. Она отлепилась от Саши и смотрела в упор на урядника.

Кстати, хороший вопрос…

– Как это – кто? Лампасов, что ли, не видите? Лампасы же желтые! – шумно удивлялись все. – Выходит, акуевские мы. Были бы красные, были – святопромысловские. А так – акуевские мы, из станицы Акуевка, значит!

Иерархия лампасов местного казачьего войска становилась понятной. В остальном этот ответ мало что объяснял.

– А вы, выходит, с вертолета? Из пассажиров? – в свою очередь спросил Лавр.

Вполне миролюбиво, надо отметить.

Саша и Ирка подтвердили это одновременно быстро.

– А остальные-то? Вас же пятеро должно быть? Говорили, что пятеро пошли…

– Остальные не дошли, – значительно сказала Ирка.

Лавр сдержанно покивал головой, соглашаясь.

А чему удивляться, здесь и не такое случается, говорило его красноречивое молчание.

Все правильно, здесь все время что-то случается, они уже успели убедиться…

От первого испуга Ирка вполне оправилась, отошла от Саши шага на два и теперь быстро, решительными движениями прихорашивалась. Он попытался перехватить Иркин взгляд, предупредить хотя бы глазами, чтоб не трепала лишнего. При людях с автоматами много молоть не стоит, они, автоматчики, как правило, неадекватные, любой треп воспринимают как команду к бою, это он понял еще в военных командировках. Но Ирка даже не глянула в его сторону. Продолжала смотреть исключительно на красавца Лавра. Настолько пристально, что Саша почувствовал укол ревности. Впрочем, лучше укол ревности, чем удар прикладом по почкам, успокоил он сам себя. Однажды ему врезали прикладом такие же молодые ребята, осатаневшие от национальной идеи, спину потом неделю ломило, как при стреляющем радикулите…

– А там кто? – спросил Саша, кивнув на свежий холмик.

– Где? – не понял Лавр.

Он тоже, не отрываясь, смотрел на Ирку с каким-то детским, искренним изумлением.

Та закончила с волосами, но все еще что-то на себе расправляла. Мечтательный, затуманившийся взгляд и машинально кокетливые движения… По-озвольте, сударь… Пока сударыня вам не позволила!

– В могиле, – пояснил Саша.

– В какой могиле? – удивился урядник. – Ах, в этой! Хлам.

– Егорыч? – предположила Ирка.

– Какой Егорыч? Почему Егорыч? – продолжал удивляться богатырь. – Я же гутарю, хлам, мусор всякий. Банки консервные, обертки, ну, что от ваших остались. Мы собрали, землей присыпали, не оставлять же валяться.

– Так почему крест поставили? – спросила Ирка Лавра.

– Какой крест? И не крест совсем. Место просто отметили. Опосля вернемся, закопаем поглубже. Тайга чистоту любит. На грязь обижается, однако, – рассудительно объяснил тот.

Положительно эти двое разговаривали только друг с другом. Нет, он не ревнует, конечно, но совесть тоже надо иметь…

– А еще что-нибудь от наших осталось? Кроме банок и оберток? – спросил Саша.

– Ничего не осталось. Кубыть, все закопали, что нашли, – ответил ему Ерошка.

Саша вздрогнул от такого ответа. Потом сообразил, что вздрагивать еще рано. Каков вопрос – таков и ответ, ничего больше.

– Что, пошли к вашим? – спросил Лавр. – Они у нас в станице пока на постое. Вас дожидаются. Беспокоиться уже начали. Вот старики нас и послали на встречу. Тут недалече, верст десяток, может, и набежит, не боле.

– Всего-то? – скептически спросил Саша.

– Да, я же гутарю, недалече… – не понял юмора тот.

– Ладно, пошли, – величественно сказала Ирка, словно соглашаясь сразу же под венец.

Похоже, мы теряем ее, как сказал хирург, отрезая пациентке третий по счету орган…

Откуда вдруг выплыл этот небритый анекдот? Впрочем, не важно, подумал Саша. Просто обидно…

* * *

По дороге в Акуевку Саша окончательно убедился, что отвергнут и забыт в ударном порядке. Неверная Ирка разговаривала исключительно с красавцем Лавром и мечтательно смотрела на него снизу вверх, как кошка на сметану. А если случайно, вдруг, обращалась к Саше, то в ее голосе явно проскальзывали нотки пренебрежения, какие часто слышны у женщин по отношению к старым, забытым любовникам. Настолько прошлым, что дамы теперь искренне не понимают, с какого умопомрачения могли когда-то любить такого откровенно выраженного козла…

Оставалось идти сзади и любоваться, как Ирка прилепилась к уряднику. Сразу и прочно, как пиявка к краснолицему донору. Так они и шли вместе. Шагая следом за этой парочкой, Саша мог воочию наблюдать развитие отношений на стадии романтического прощупывания друг друга. Или ощупывания? Что точнее?

Богатырь обращался с ней бережно, но свободно. Опыт чувствовался, его не скроешь. То под локоток возьмет, то за плечико, то за талию придержит, то на ушко что-то нашепчет. И та довольна. Тоже шепчет что-то в ответ, тихо, неслышно, но оба смеются, обоим весело…

Интересно, успела Ирка рассказать новому избраннику про свои розовые наклонности? Или оставила в качестве сюрприза на будущее? Хотя о том, что они есть, известно только с ее слов, ехидничал сам с собой Саша. Практика свидетельствует об обратном. Если на швейную машинку поставить дополнительный форсированный движок, а потом включить все это безобразие на самый мощный режим, то именно в таком ритме тела Ирка общается с мужиками, которых не любит. Вот что показывает практика, которой проверяются все теории… Пусть нескладное сравнение, зато образное… Так думал он, шагая вслед за этой сладкой парочкой, рядом с толстым и подвижным, как мячик, Ерошкой. Конечно, он обижался! А кто бы не обиделся на его месте?

Ерошка, понимая его состояние, усмехался, приподнимая губу, пару раз многозначительно кивал вперед, но от комментариев воздержался. И на том спасибо!

Казаки шли ходко, часто закуривали прямо на ходу, ловко сворачивая сигареты из серой бумаги и табака. Дорога опять шла через лес. Через лес, лес и лес, так точнее. Правда, временами под ногами мелькало некое подобие тропы. Было видно, что здесь уже ходили. Не часто, не много, но все-таки намек на цивилизацию, или, точнее, определенная натоптанность.

– Слушай, а вы с этими, из подземелья, давно воюете? – спросил Саша Ерошку, чтобы отвлечься.

– Да, почитай, всегда и воюем, – охотно откликнулся тот. – Сколько себя помню, столько, почитай, и воюем. И до меня воевали, однако. Мы же казаки, исконные, нам воевать положено. От дедов-прадедов положено, так-то!

– И сражения какие-нибудь бывают?

– Сколько себя помню, не было, – сознался Ерошка. – Да и какие тут сражения, их и не видно никого, сидят себе под землей и не высовываются. Сколько помню, ни одного ни разу не видел. Хоть бы одного поймать, посмотреть на них, какие есть… Пару раз наши ребята в пещеры лазали, склад вот нашли с оружием, автоматами обзавелись, патронами, а так нет, не видел, врать не буду. Склад-то нашли, а дальше все одно – стена. Не пройдешь под землей. Хотели ход пробить, да где там, глыбы с гору величиной. Гранит голимый, аж зубила гнутся в дугу, где уж пробить! А поверху-то и подавно не подойдешь, поверху у них оборона, пушки стреляют из-под камней, поди сунься… Хотя, однако, если не лезть, то и не стреляют, – добавил он, немного подумав.

Диспозиция слегка прояснилась.

– Они-то, из подземелья, знают, что вы с ними воюете? – спросил Саша.

Ерошка опять глубоко задумался.

– Знать – может, и не знают, врать не буду. Но догадываться должны, я так думаю, – наконец сообщил он.

С точки зрения здравого смысла подобное утверждение показалось Саше несколько сомнительным. Хотя он уже начинал привыкать не судить Ващеру именно с этой точки зрения. И дело даже не в Ващере, если вдуматься. Кто сказал, что здравый смысл – преобладающая точка зрения в нашей жизни? История человечества, например, упорно доказывает другое…

– Кто же там все-таки в подземелье?

Ерошка пожал плечами:

– Поймать бы хоть одного, хоть увидеть… А так – не знаю, врать не буду. Мы с ребятами так кумекаем – землей от них должно пахнуть… Раз из подземелья они.

Соображение было резонное.

– Зачем же воюете? Если они вас не трогают? – снова спросил Саша.

– Как – зачем? Мы же казаки, исконные, испокон веков, нам положено рубеж держать.

– Какой рубеж?

– А любой… – Ерошка беспечно махнул рукой. – Какой придется, такой и должны держать.

Саша покивал, соглашаясь. Рубеж – он и есть рубеж, где его ни проведи. А раз кто-то провел, кто-то и держать должен…

– Я вот слышал, старики баили промеж себя, кубыть, там, под землей, и нет никого, – сказал вдруг Ерошка задумчиво.

– Как это – нет? – удивился Саша.

– А вот так! Нет! Автоматика одна. Это как механика, только умная. Ну, как часы, например, если в них мозги вставить. Есть, говорят, такие часы, какие еще и за другое думают…

– Я в курсе, что такое автоматика, – заметил Саша.

– Ага… Как думаешь, может такое быть?

– Часы с мозгами?

– Да не, я не про то… Что под землей нет никого?

– Все может быть на белом свете. А то, чего не может быть, просто еще не случалось, – философски заметил Саша.

– Ага… Вот и я мерекаю, все может быть, – Ерошка покрутил головой. – Ан не хотелось бы. С автоматикой – какой хрен воевать? Никакого хрена! Хоть кто-то живой, да должен там сидеть, как думаешь? Поймали бы, посмотрели…

Саша неопределенно пожал плечами. Он заметил, как Ирка, идущая впереди, споткнулась на ровном месте. Богатырь Лавр галантно поддержал ее могучей рукой. Причем уже не за локоть, не за плечико, сразу за попу лапнул, накрыв огромной ладонью от поясницы и ниже.

Ерошка поймал его взгляд. Ухмыльнулся, покрутил чуб.

– Женка? – сочувственно спросил он.

– Упаси господи! – искренне ответил Саша.

– А то, смотри, я скажу старикам. У нас за такое дело и выпороть могут, когда на чужую женку…

– Если ее – то и выпороть стоило бы… Да нет, просто попутчица.

– Ну, тогда ладно… – ухмылялся казак, показывая приподнятые резцы. – Ежели просто – тут и гутарить не на чем… А то Лавруха у нас такой… Бабы на него – просто как мухи на коровье дерьмо, прости господи. Где погуще – туда и клюют. Из-за него все девки перегрызлись в деревне, чисто кобели цепные. И смех, и грех… И не то чтоб он, Лавруха, сильно лютый до баб был, главная штука – они до него! Как увидят, так и лютеют низом! Вот что удивительно! А чего они все в нем находят? Одно слово – бабы… – удивлялся маленький толстый Ерошка.

Саша не ответил.

Он ревновал? Возможно. Ошеломляла скорость, с которой все случилось. Просто не укладывалось в голове, что все произошло так быстро. Мелькнуло, прошло и уже позабыто, как праздничный фейерверк позапрошлого года. Даже забавно, если разобраться. Сначала его быстро взяли, а потом так же быстро выбросили. Как случайный камешек. И что остается камешку – хлопать каменным ртом? После всего этого даже Ленка не казалась такой уж стервой. По крайней мере стерва своя, привычная. К которой хочется вернуться, несмотря ни на что. Вернуться, между прочим, в принципе хочется, поправил он сам себя. Безотносительно ко всем стервам на свете – просто всегда бывает хорошо вернуться домой! Аксиома бывалого командировочного…

* * *

– Вот расскажи мне, что такое неудачник? – спросил его как-то Иннокентий.

– Это ты на кого намекаешь? – подозрительно спросил Саша.

– Я не намекаю. Я прямо говорю. Вернее, прямо спрашиваю. А намекаешь как раз ты! Потому что спрашиваешь не прямо, а тем не менее имеешь в виду нечто конкретное. И касается это тебя в первую очередь, а кого еще тебе касаться в первую очередь, как не самого себя? Из чего следует, что в душе ты уже объявил себя неудачником, а от остальных ждешь только опровержения этого непреложного факта. Каковое опровержение тебя опять-таки не утешит, а лишь слегка успокоит уязвленное самолюбие…

– Стой, стой, стой… – перебил его Саша. – Что-то ты слишком загнул. Давай лучше сначала. Запутался я в твоих тезисах, как ежик в колючей проволоке. Потерял нить глубокомысленных твоих рассуждений…

– И опять лукавишь. Ничего ты не запутался. Мысль ты в общем и целом уловил, а частности тебя не слишком интересуют. Да и кого они интересуют, если и в общем, и по частям – все по одной голове.

– Нет, а в чем, собственно, дело, господа присяжные? – возмутился Саша. – По какому поводу наезд?

– Дело в следующем, – объяснил Иннокентий. – Давай я лучше расскажу тебе одну историю.

– Притчу про неудачника? – уточнил Саша.

– Во-первых, не притчу, а вполне реальную историю. А во-вторых, не про неудачника, а про жизнь в целом, – сказал хранитель.

– Значит, про неудачников, – подытожил Саша.

– Очень оптимистично! Ну ладно, слушай… Произошло это где-то в семидесятых годах в городе, если не ошибаюсь, Светлодольске Тамбовской области. Жил там некий человек – Иван Иванович Подосиновик. Незаметный человек. Кроме редкой, веселой фамилии ничем особенным не выделялся. Работал бухгалтером в «Стройдортресте» и считался в глазах начальства не слишком перспективным сотрудником. Что называется, звезд с неба не хватал и даже не собирался тратить время на подобные глупости. Поэтому, дожив до пятидесяти лет, так и оставался старшим бухгалтером без всякой надежды выйти в главные. Но речь не о том…

Надо сказать, несмотря на легкомысленную фамилию, был Подосиновик человеком тяжелым. Вредным и неуживчивым – это точно. Из тех вечных скептиков, которые всегда недовольны. Не собой, конечно, а окружающими. Есть, знаешь, такие, что каждый день просыпаются с готовым, как заряд на боевом взводе, раздражением. Сами-то они все знают, как, например, нужно планировать производство или как руководить государством, но их почему-то никто не спрашивает. А это обидно. Когда же они начинают советовать и поучать без спроса – все только злятся в ответ. И это еще обиднее и наводит на самые нелестные мысли обо всех сразу… Словом, коллеги его не любили, друзей у него не было, жена – и та ушла много лет назад, не сойдясь характерами до степени постоянного короткого замыкания. А потом вдруг случился и на его улице праздник. Как одному из старейших работников треста начальство вручило ему на пятидесятилетие ордер на однокомнатную квартиру в новом, строящемся доме на шестом этаже.

Праздник – праздником, а квартирой Иван Иванович, конечно, сильно обеспокоился. Еще бы: столько лет прожил в коммуналке, страдая от соседей, как от хронической невралгии, а тут – собственное жилье с санитарно-гигиеническими удобствами индивидуального пользования! Да, но как теперь строят! Ему ли не знать… Таким образом, он просто извел себя строительно-квартирным вопросом до бессонницы, заранее представляя, чего поналяпают ему эти халтурщики и рвачи из «Стройжилтреста».

Его попытки проникнуть на объект и давать советы прямо на месте будущего жилья успехом не увенчались. В смысле отвязной лексики светлодольские строители ничем не хуже своих воронежских или, допустим, калужских коллег, так что ушел он со стройки многоэтажно обруганный. Но не побежденный.

Подосиновик решил подойти к вопросу с другого бока. В тихий выходной день проникнуть на стройку, обследовать свои будущие квадратные метры и переписать все недочеты. А потом идти с этим списком прямо к строительному начальству и трясти бумагой перед самым носом. Чтоб знали – имеют дело не с идиотом! Его, Подосиновика, на кривой козе не объехать и иными хитрыми способами не обойти! Он, Подосиновик, всех выведет на чистую воду еще на стадии отделочно-малярных работ!

Перепись недоделок заняла у него даже больше времени и нервов, чем предполагалось. Особенно не давало покоя окно в комнате. Если посмотреть слева, то еще ничего, а если справа – определенно кривое.

В сердцах Подосиновик даже выскочил на балкон, чтобы глянуть на окно снаружи. Только забыл по горячке, что балконная дверь имеется, а самого балкона пока еще нет…

Так и ухнул он в расстроенных чувствах прямо с шестого этажа строящегося дома. По дороге вниз задел высоковольтные провода. Те изменили траекторию полета, направив его не на бетонные плиты, сложенные внизу, а прямо в котлован для фундамента примыкающей постройки. Упав на глину, он покатился вниз, в глубокую яму с водой, но по дороге напоролся на металлическую арматуру. Та пробила грудь и вышла из спины. На ней он и повис.

Самое удивительное – остался живой.

Потом врач в больнице рассказывал всем, что тут, похоже, без ангела-хранителя не обошлось. Подосиновику повезло четыре раза подряд в течение нескольких секунд. Во-первых, он задел провода и изменил вектор движения. Вместо удара о плиты, который бы его просто сплющил, он упал на стенки пологой ямы по касательной и не разбился. Во-вторых, сами провода почему-то оказались отключены от сети, хотя обычно были под напряжением. В-третьих, вместо того чтобы упасть в глубокий котлован и утонуть в состоянии шока, он затормозил падение об арматуру. В-четвертых, металлический штырь прошел в сантиметре от сердца, но никаких жизненно важных органов не задел…

«Да, мужик в рубашке родился. По-другому не скажешь», – разводили руками видавшие виды городские хирурги. А мужик в рубашке скоро пришел в себя и пошел на поправку.

Через два месяца Подосиновика выписали из больницы. И тут все заметили, что вредный бухгалтер изменился до неузнаваемости. Никакой былой вредности в нем не осталось. Наоборот, стал он тихим, улыбчивым и на удивление приятным в общении. Даже если просто молчит и слушает, то молчит как-то очень доброжелательно. Заинтересованно молчит и сочувствующе. Все заметили: вот сидит он за столом в кабинете, посмотрит в окошко и вдруг улыбнется чему-то про себя. Хорошо улыбнется, радостно. И опять работает. Коллеги позлословили сначала, не без этого. Мол, похоже, пару-тройку плит старший бухгалтер все-таки расколол головой, результат – на лице…

Но человек стал – милейший. О таком и сплетничать не хочется. Такому даже хочется рассказать историю собственной неудачной судьбы, в особенности если ты – дама и у тебя накипело. От женщин у него точно отбоя не стало. Женщины ведь не только своими ушами любят, но и чужие весьма уважают…

– Значит, все-таки шарахнулся головой? Интересно, каску он с того времени случайно не носит? – спросил Саша.

Иннокентий усмехнулся:

– Нет, сводить все к бородатому анекдоту не стоит. Человек действительно изменился, без шуток. А произошло с ним вот что. Он сам рассказывал. Пришел он в себя, когда уже висел на штыре. Понял, что с ним случилось, и подумал, что, в сущности, уже умер. Не может не умереть после такого. А если жив еще, так это ненадолго, остатки жизни еще теплятся по инерции. И так стало хорошо, он рассказывал, так спокойно, когда понимаешь, что ты уже не живешь. Благостно, светло, свободно, ни одной заботы в голове. И чего он суетился всю жизнь, зачем? Потом, придя в себя в реанимации, он эту тему развил и додумал. Почему, мол, он так тяжело жил? Потому что хотел быть счастливым, как все, только еще больше. Считал, что заслуживает, безусловно, большего. А счастья не было. Не только не было, но и не предвиделось. Вот он и злился на весь окружающий мир. В реанимации он твердо решил: ну его к бесу, это счастье! Не будет он больше за ним гоняться. Начнет жить спокойно и с удовольствием. Как сложилось, как на роду написано, тем и удовольствуется. А для настоящей радости не нужно особенного повода, понял он. И так ясно понял, что это уже нельзя назвать восприятием разума. Это другое – озарение души, можно сказать. Именно так он объяснял.

Вот и стал вредный бухгалтер Подосиновик приятнейшим человеком. Такая история…

Саша немного помолчал, слушая, как шумит лес вокруг. Из-за деревьев вдруг вышел медведь, поднялся на задние лапы, увидев их. Огромный, косматый, с проседью в жесткой шкуре, с клочками шерсти, свалявшимися на боках и брюхе. Зверь смотрел на них хищными, подозрительными глазами, блестящими, как коричневые пуговицы.

– Иди отсюда, иди, – махнул ему рукой Иннокентий, – не до тебя сейчас.

Медведь послушно опустился на четыре лапы, повернулся к ним куцым хвостом и, переваливаясь, побрел в чащу, мотая огромной башкой.

– Это кто? – спросил Саша.

– Как это – кто? Медведь, – удивился хранитель.

– Нет, ты-то его откуда знаешь?

– Почему – знаю? Не знаю конечно. Я что, всех медведей в лесу должен знать?

Они помолчали.

– А что потом? – поинтересовался Саша.

– С медведем? – переспросил Иннокентий.

– С Подосиновиком. Что с ним дальше было?

– А это уже другая история, – ответил хранитель…

* * *

Станица Акуевка расположилась на берегу большого лесного озера, точнее целого каскада озер, вытекающих одно из другого, как сложенные стопкой стаканчики. Озера были красивые. Проблески сквозь деревья густо-голубой воды Саша заметил еще на подходе. Когда они перевалили через очередной холм (или сопку?), сверху открылась вся перспектива казацкого поселения: озерная ширь, уходящая к горизонту, мохнатые хвойные берега, полого сходящие к воде дворы, рубленая церковь со стройной колокольней на взгорье, черточки лодок на блестящей воде. Саша откровенно залюбовался, несмотря на предыдущие десять верст, которые, как водится, оказались с гаком.

Деревня, то есть станица на языке казаков, была большой. Жили здесь просторно и основательно. Раскинутые по холмистому берегу дома стояли капитально, как бревенчатые крепости. Дома с частоколами заборов были не просто добротными, но и нарядными, украшенными разнообразными деревянными завитушками в виде узорчатых ставень, всевозможных коньков-петушков и столбиков. Просто теремки из старинных сказок. Все казачье поселение показалось Саше местом из старинных сказок, Берендеевом царством во всем лесном, первобытнообщинном великолепии.

Подобная идиллия даже настораживала. Если благостный лесной старец пятидесяти пяти лет оказался банальным, как топор, людоедом, то здесь, при таком благолепии, по меньшей мере должна процветать расчлененка с элементами некрофилии, решил Саша.

И начал привыкать не верить глазам своим.

Станичный народ встретил их с любопытством, но без навязчивости. Сдержанно и церемонно здоровались, а потом просто смотрели, как они шли по улице. Мужики были в гимнастерках, в штанах с лампасами, но с разными неуставными отклонениями в виде душегреек или тапочек вместо сапог. Просто христолюбивое воинство на заслуженном отдыхе, не иначе… Кто постарше – обросли бородами, молодые подбородки брили, но усы оставляли. Бабы носили ситцевые платки, обтягивающие груди и спины кофты, и длинные, до земли юбки. Саша подумал, что подобную картину он вполне мог бы увидеть где-нибудь на Дону, на Тереке или на Амуре накануне, скажем, чванливого трехсотлетия дома Романовых или в преддверии позорной Русско-японской войны. Опять возникла мысль о провале во времени, но не как гипотеза, скорее, как раздражение против странного нагромождения обстоятельств. Снова его привели куда-то, как бычка на веревочке, и что теперь делать – тем более непонятно… Да еще Ирка не сводит глаз с лесного богатыря. Удар по самолюбию, если вдуматься. Между ног со всего размаха по самому, какое ни есть, самолюбию…

Поразили Сашу лица этих лесных казаков. Лица были нормальные – вот что удивительно. Чистые, приветливые, с ясными глазами и спокойным выражением собственного достоинства. В прошлые времена он много ездил по деревням и маленьким городкам средней полосы России, насмотрелся на вереницу всевозможных уродов с безнадежными рожами, исковерканных денатурированным алкоголизмом до степени откровенного вырождения. Мутация между сумой и тюрьмой, гнетущее зрелище, после которого ни во что хорошее для страны уже не верится…

Через некоторое время, когда Саша больше узнал о Ващере, он подумал, что бескровная война с подземельем обернулась благом для местных казаков, лет пятнадцать–двадцать назад еще не задумывавшихся о своем казачестве. Предполагаемая угроза заставила их собраться и почувствовать собственную значимость.

А началось все почти случайно, узнал он потом.

В начале 90-х, когда советская власть в крае загнулась окончательно, а местный колхоз «Заря Новой Жизни» или, если сокращенно, – «ЗыНыЖы», был объявлен самоликвидировавшимся, в станицах Акуевка, Святопромысел и примыкающих к ним хуторах началась полная анархия. С голоду не пропадали, конечно, при своем хозяйстве, при озерном и таежном промысле как-то держались, но и до этого было недалеко, настолько всем все стало по барабану. Именно тогда объявился, как власть, наказной атаман Ефим Авксентьевич Насенычев.

Быть атаманом он наказал сам себе. Никто его не выбирал, никто даже не знал его толком. Насенычев был из местных, но долго отсутствовал, вернулся жить в родительский дом только с началом горбачевской перестройки. Злые языки даже болтали, что он где-то сидел по мокрому делу, потому и не возвращался. Подозрительный мужичок, мололи упомянутые языки, чужой насквозь, хоть и из местных…

Насенычев на все разговоры – ноль внимания и лопату презрения. Для начала он собственноручно пошил себе казачью форму старорежимного образца, на которую нацепил современные погоны старшего прапорщика, орден «Красной Звезды» и медаль «За отвагу». Оказалось, нигде он не сидел, а служил в армии на сверхсрочной. Причем три года – в Афганистане, где и получил боевые награды. Вообще, мужик оказался разумный и бравый, как дедова шашка, забытая на чердаке. Мог рассказать причудливую бывальщину и толково, обстоятельно убедить в своей правоте. Однако его долго не воспринимали всерьез. Мол, играет, конечно, «спектаклю крутит», толкуя о казацких традициях и общинном самоуправлении. Ну и пусть играет, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не мылом и веревкой…

Постепенно злые языки примолкли. Насенычев гнул свою линию твердо. Для начала собрал возле себя молодых парней в казацкую дружину, тоже одел всех в форму, начал устраивать военные игрища и одновременно пресекать безделье и пьянки дружинников публичными порками. Самое удивительное, что буйная молодежь, управы на которую не было и не предвиделось, начала и слушаться, и терпеть, и даже подчиняться вполне охотно. Играют, да! Так ведь не в папу-маму-голопузика, не в налей-выпей – хорошими ведь играми забавляются, соглашались старшие.

Постепенно старший прапорщик набирал все больший авторитет. Люди постарше тоже включались в его игру. Чем плохо-то? – рассуждали все. Насенычев, кубыть, дело гутарит, а главное – делает по уму-разуму. Он же не сам по себе, а с народом. Сходы общестаничные устраивает, на майдане, честь честью, все общество выслушает, стариков седобородых рассудить попросит, а только опосля приговаривает. И то сказать – в станицах порядок появился, мужики вспомнили, что они кормильцы и воины, пьяными, как раньше, среди дня не лытают, за это розги.

А нашему мужику – только от водки отстать! Уж он тогда от нечего делать за хозяйство возьмется, рассуждали станичники, да еще как возьмется… Опять же эти, из подземелья, войной грозят, Насенычев зря предупреждать не станет. Тут не до баловства, когда война на пороге, тут надо и себя держать и границу, прав атаман. На выборах, которые тот все-таки устроил через некоторое время, Насенычев уже заслуженно получил атаманскую булаву с общим поклоном.

Да, порядок у казаков удивил Сашу. Откровенно удивил.

Конечно, военный уклад – это просто, понятно, каждый знает свое место в строю и порядковый номер при поголовном расчете, думал он потом. А с другой стороны, может, Насенычев действительно прав со своим раз-два-равняйсь… Только так и можно в стране, где деспотия всегда являлась не формой правления, а исходом от собственной безалаберности за широкую спину хозяина и благодетеля…

Глава 7

Остальных пассажиров Саша и Ирка нашли на постое в общественной избе. Так назывался огромный дом, выходящий окнами на широкую травяную площадь для общестаничных сходов. Пассажиры расположились вполне прилично, лучше, чем в иных гостиницах. Дощатая перегородка разделяла избу на женскую и мужские половины. Внутри было чисто, просторно, большая русская печь украшена изразцами, резные деревянные кровати застелены свежим бельем. Все лучше, чем сидеть на озерном берегу, коптиться у дымного костра и любоваться на обескрыленный вертолет, согласился Саша.

Судя по лицам, их товарищи по несчастью чувствовали себя неплохо. Есть их поедом или консервировать впрок, похоже, никто не собирался. Наоборот – кормили от пуза и весело, но ненавязчиво расспрашивали, как оно там, на Большой Земле…

Оказалось, про загадочного хранителя Иннокентия, который все может, пассажирам уже рассказали. Нужно его искать, только где? Говорили, последний раз видели его в Острожине, вылечил он там три язвы и одну падучую, прилюдно обозвал мэра Рассольникова мудаком и опять исчез по своим таинственным делам. Значит, в Острожин надо им подаваться, советовали казаки, там он где-то, а если не там – то рядом. Услышит про потерпевших крушение и объявится посмотреть.

Впрочем, что такое – этот идол, казаки отвечали донельзя уклончиво. Бог? Нет, не Бог. Талисман? Ничего похожего. Дух? Демон? Нет, конечно, упаси господи… Сказано же – идол! Это когда делать нечего, когда совсем уже не знаешь, что делать, тогда к нему. По пустякам беспокоить – грех, однако, обидеться может…

Увидев их с Иркой, остальные пассажиры накинулись с вопросами, но, к сожалению, прибывшие мало что могли добавить. Да, все тут упирается в идола, все про него говорят, и от этого, наверное, никуда не денешься… Да, Ачик Робертович погиб от подземных пушек, а геологи ушли сами, не слишком внятно рассказал Саша. Ирка к тому времени уже удалилась со своим Лавром, а он нарочно не стал подробно распространяться про геологов-диверсантов. Ушли, и всё, ничего не сказали. Сказали – дела у них. Может, геологические, кто знает… Но выяснилось, что они по военному ведомству. Может, какая-то секретная военная геология…

Нужно еще присмотреться, что тут к чему, решил он. Не слишком ли подозрительно попахивает вся эта авария?

От оставшихся Саша узнал: когда они ушли, в лагере опять появлялся Савич. Лечил Дениса, водя руками возле головы. И тот вроде как пошел на поправку, даже начал иногда открывать глаза. Потом Савич снова исчез. Зато скоро появились казаки и отвели их в станицу, где приняли вполне радушно. Сейчас Денис лежит в избе у станичного лекаря, он, судя по всему, ходить еще сможет не скоро. Сильное сотрясение мозга, лежать ему неподвижно не меньше месяца. Казаки обещают оставить его у себя и вылечить.

– Нет, я не понимаю, почему мы, умные взрослые люди, давно уже не верящие ни в какие сказки и занимающие, между прочим, определенное немалое положение, должны бегать за каким-то мифическим идолом? – гундосил Самородов, все еще страдая носом.

Васька, со свойственным ему бесшабашным фатализмом, возражал, что делать все равно больше нечего. Если он, Самородов, может предложить что-нибудь более толковое, то пусть предлагает, а не гундосит на голом месте.

Предложить Самородов не мог, поэтому свирепо сверкал глазами и на голом месте гундосил. Отношения между ними окончательно не сложились, сразу понял Саша.

Женщины, тетя Женя, Аля и Вера, с прагматизмом, присущим полу, поддерживали Ваську. Лучше идти, чем сидеть и ждать у моря погоды. Точнее, у озера.

Егорыч, на удивление трезвый, благостный, с разгладившимся лицом и раскаявшийся во всей прожитой жизни разом, поддерживал тетю Женю. Она явно взяла мужичка под свое сдобное крыло.

В общем, большинством голосов было решено идти в Острожин, город все-таки. Лучше идти, чем сидеть здесь и ждать. Вот передохнут денек вновь прибывшие, и можно трогаться. Дорога, говорят казаки, не простая. На лодке через озеро они переправят, обещали, а дальше можно тайгою, в обход гряды, но это долго, недели две-три, не меньше. А можно за несколько дней дойти, если напрямик под грядой, через пещеру. Но там опасно, в пещере, там всякое может случиться, предупреждали станичники. Задумаешься…

«Кстати, а где же Федор?» – вспомнил Саша только потом.

* * *

Вечером Саша сидел на лавке возле избы, сытый, чистый и расслабленный после бани.

Станичники ложились спать рано. Часов с девяти, время по московским меркам не просто детское, а малышовое, огни в избах начали гаснуть один за другим. Саша видел: Ирка появилась на женской половине, только чтобы бросить вещи на койку. Потом тут же удалилась со своим чудо-богатырем со скоростью выключенного света. Зная ее, можно предположить все остальное. Впрочем, что тут предполагать, все прозрачно, как струя родника. Зная ее…

Саша смотрел на звезды. Ему казалось, что даже звезды здесь особенные. Близкие. Крупные, яркие, отчетливо пропечатанные на небе со всеми своими переплетающимися созвездиями. Большими познаниями в астрономии он никогда не отличался, хватило его только на то, чтобы найти ковши Большой и Малой Медведиц. Но и это для него было достижением. Может, он слишком давно не смотрел на звезды. Зря, наверное… Навевает. Что? Что-то точно навевает, в этаком, философском смысле…

– Что, господин журналист, любуетесь?

Аля подошла незаметно, присела на лавочку. Он заметил ее, только когда она появилась рядом. Вздрогнул.

Что бы ни говорили, а красота – это красота. Не только сильная, но и страшная штука! От нее вздрагиваешь, например. Сейчас, когда экраны и журналы заполнены симпатичными женскими лицами и глянцевыми телами, демонстрирующими все подряд, когда расхожие штампы навязываются рекламой, понятие красоты, как ни странно, растушевалось, взялся рассуждать про себя Саша, искоса поглядывая на нее. Невольно начинаешь думать, что все эти растиражированные лица, блеск керамических улыбок и нарисованные глаза – это и есть идеал возможного.

И только когда вдруг встречаешь настоящую красоту, начинаешь понимать, насколько она другая. Настолько далека от эталонного ширпотреба, как гравюра художника далека от оттиска канцелярского штампа…

Или об этом он подумал потом?

– Да, звездное небо над нами, и нравственный закон внутри нас… – сказала красавица. – Со времен господина Гегеля достойно всяческого восхищения. Правда, вокруг нас по-прежнему сплошная жопа, но это уже издержки…

– Почему? – спросил Саша.

Сам тут же понял, как глупо спросил. Ай да красавица! Гегеля вспоминает…

Цитатка, конечно, заезженная, но сам факт!

– Так получается, – ответила Аля. – Похоже, вас тоже бросили?

– А почему – тоже?

– Потому что меня – точно бросили. Сигарета есть? – попросила она. – А то здесь один листовой табак в этих, как их… самокрутках. Пока покуришь – полный рот трухи насыплется…

Сигарет у него оставалось полторы пачки, он давно привык возить с собой приличный запас.

Саша достал сигарету, потом дал ей прикурить. Огонек зажигалки выхватил из темноты ее лицо, пугающее своим совершенством. И опять новое выражение лица, совсем незнакомое. Лицо разбившегося ангела, вызывающее острую, как заноза, жалость…

– Слушай, давай на «ты»? – предложила Аля. – Тебя Саша зовут, да?

– Совершенно верно. Давай, – согласился Саша.

– А я – Аля.

– Я знаю.

– Ну да, конечно… Извини… Ты на Ирку не обижайся, она всегда была шебутная. Если у кого-то семь пятниц на неделе, то у нее семьсот семьдесят семь. У нее вообще дыра в голове еще с детства.

– Как? – не понял Саша.

– Обыкновенно. Самая натуральная дыра, только под волосами не видно. Ей голову пробили еще в нежном возрасте. Трепанацию черепа делали, кусок кости убрали, потом вставили какую-то пластинку, чтоб мозги не вываливались. Но, мне кажется, все равно вываливаются. Подтекают потихоньку. Пластинка, наверно, не герметичная попалась…

– Судя по объему информации, вы с ней близкие подруги? – предположил Саша.

– Угу. Еще с пятого класса. Шесть лет за одной партой сидели. Ее к нам из другой школы перевели за то, что она учителю глаз выбила.

– Даже так? – заинтересовался он.

– Именно. У них в школе был учитель со вставным глазом, а Ирке с подружками стало интересно: если шлепнуть того по затылку, глаз выскочит или нет?

А если выскочит, то насколько далеко улетит? Интересно ведь…

– Законное детское любопытство, – подтвердил Саша, заранее посмеиваясь. – И что дальше?

– Обыкновенно. На одной из перемен Ирка разбежалась и врезалась в спину учителю со всего маху, вроде бы случайно. Только ей потом никто не поверил, что случайно. Учитель, между прочим, руку сломал в двух местах. Если бы не ее тетка, которая в РОНО работала, ее бы вообще в интернат для трудных перевели. А так – просто в другую школу. В нашу.

– А глаз-то? Глаз улетел? – спросил Саша, давясь от смеха. Он живо представил себе картину, как мелкая Ирка диким бычком таранит преподавателя в надежде выбить у него глаз. На нее похоже!

– Улетел глаз, – подтвердила Аля. – И челюсть тоже. Она у него тоже оказалась вставная… Вот ты хохочешь, а учителю, между прочим, не до смеха было. Глаз – вдребезги, челюсть – пополам, рука сломана… Он, говорят, потом вообще из школы уволился, бедняжка. Начал бояться ходить по коридорам во время перемен, как конь шарахался, когда ученики мимо пробегали…

– Извини, – сказал Саша, вытирая глаза и все еще вздрагивая от смеха.

– Смешно, я понимаю… Кому-то всегда смешно. Ладно, дело прошлое, – отмахнулась Аля. – К чему я тебе все это рассказываю? Чтоб ты не расстраивался по поводу Ирки. С этим ничего не поделаешь, я-то привыкла уже. Просто она такая есть. Как танк без башни, зато на полном ходу. То она каратистка, то йога, то феминистка, то лесбиянка, а то кидается на каждую ширинку, у нее не поймешь…

– Слушай, она действительно лесбиянка? – уточнил Саша.

С чего он решил, что Аля глупая, поймал он себя на мысли. Судя по разговору, как раз наоборот – девчонка не просто с правильной речью, но еще и с чувством юмора… И глаза, огромные, бездонные, в которых хочется утонуть… Искрящиеся глаза, обещающие все на свете, заслоняющие собой свет…

– Я же говорю, не поймешь. То – да, то – нет. Сначала я думала, что это они с Федькой придумали, с мужем моим. Ну, чтобы трахаться без подозрений. Как будто я ничего не видела… Просто иногда легче прикинуться дурой, чем делать выводы, порождающие последствия. Не видеть и делать вид, что не видишь – все-таки это разные вещи, не находишь?

– Трудно не согласиться, – подтвердил Саша.

Честно говоря, ему очень понравилось, что с мужем у них все плохо. Обнадеживает.

А когда сидишь рядом с ней – любая надежда как подарок судьбы.

– Потом – нет. Смотрю – она меня то за попку ущипнет, то по ручке погладит, значит, подбирается.

В общем, соблазнила она меня как-то на это дело, ну… попробовать. Я посмотрела на нее – вроде умеет, и руками, и языком. Хорошо получается, ловко, – без стеснения рассказывала Аля.

Эта неожиданная эротика в разговоре его добила. Саша почувствовал, что в горле мгновенно пересохло. Это была не просто волна желания – это был приступ, судорога, острая, как сердечный спазм. Когда-то он подростком так реагировал на первые в своей жизни порнографические картинки. Ему вдруг так захотелось ее, что уши, наверное, скрутились в трубочку и задымились. Какие Ирки, какие Ленки! Как вообще можно хотеть другую, когда на свете существует она – Аля…

– Тебе-то понравилось? – спросил он предательски хрипло. Усилием воли он все-таки взял себя в руки, хотя по-прежнему ни за что не ручался.

– Не-а, – сказала она. – Лежишь, смотришь, как по тебе ползают, и чувствуешь себя полной дурой.

С мужиком хоть понятно, зачем ложишься, от этого дети бывают. А тут что делать? Изображать из себя кудахчущую курицу, как в немецкой порнухе? Я вообще-то фригидна, меня и Федька за это все время ругает, говорит – на тебя, как на картину, только смотреть и дрочить… Ну да, я – такая! Что поделаешь?! Дашь еще сигарету? – перебила она саму себя.

Аля отвернулась, и теперь он видел точеный профиль слоновой кости и мягкие, невесомые пряди волос. Изогнутые ресницы разбегались далеко, как лучи.

Саша дал сигарету и сам закурил, глубоко затягиваясь. Пытался успокоиться, но сердце все равно колотилось с удвоенной скоростью. Руки слегка подрагивали.

Наверное, только тогда, наклонившись к ней с зажигалкой, вдохнув вместе с тонким, пряным ароматом ее духов и кожи другой, откровенно-спиртовой дух, Саша понял, что она выпила. Крепко выпила видимо. Отсюда и откровения мало знакомому человеку… Ах да, муж же бросил, она говорила… – ее бросили, его бросили… Компания. Незадачливый журналист и фригидная красавица…

Фригидная?!

– А ты кем работаешь? – спросил он, чтобы перевести разговор на нечто менее возбуждающее. Заодно перевести дух. Ослабить напряжение ниже пояса.

– Вообще-то я математик. Кандидат наук. Правда, последний раз работала в школе учителем, там хоть что-то платили, немного, но регулярно. На это мы и жили с мужем, Федькину живопись тогда вообще не покупали.

– А теперь?

– Теперь он делает скульптуры из разного металлолома пополам с сучками. На мой взгляд – полная хрень. Самое удивительное – всю эту хрень покупают за хорошие деньги. Ну, десять тысяч баксов, двадцать, тридцать. Даже западные коллекционеры ему заказывают… А я теперь вообще не работаю, Федька не разрешает. Странно жизнь повернулась…

– Да, жизнь – такая. Непредсказуема своими последствиями, – глубокомысленно подтвердил Саша.

– Вот и я говорю…

Двадцать, тридцать тысяч… Звучит, как приговор для его зарплаты, со злостью подумал он. Конечно, художники! Дизайнеры по металлу пополам с деревом! Наскальные живописцы городских пещер! Знает он этих художников, весь этот сварочно-заклепочный сюрреализм – не что иное, как украшательство интерьера, ничего больше… Кстати, чего это он так губищи раскатал на Алю-Аленьку, фригидную красавицу и чужую жену? Не мальчик уже, пора бы привыкнуть, что такие картины маслом не про него! Ему, с его штукой в месяц вместе с гонорарами, – фига без всякой смазки, и облизнуться задаром! Они – художники, им – все.

А ему, ремесленнику пера, шакалу сплетен и слухов, – большущую кость в горле…

– Сходишь завтра со мной к нейкам, Сашенька? – вдруг попросила Аля. Голос ее прозвучал устало и жалобно.

– Зачем? – не сразу понял он, занятый своей сексуальной злостью на жизнь.

– Федька там, муж. Пошел в стойбище посмотреть на кочевой народ, пока мы вас ждали, и остался. Говорит: буду теперь жить у нейков, наедине с природой и с ними, ее детьми. Говорит, домой больше не вернусь. Тут, говорит, с ними, начинаешь чувствовать искусство, а дома – в голове только цена на электроды и на аренду студии. Его часто несет, не зря же они с Иркой спелись… Что делать, попробую его отговорить, муж все-таки… Так сходишь?

– С тобой – хоть сейчас и хоть куда! – сказал Саша.

– Нет, сейчас – не надо. Лучше завтра с утра, когда светло, – она улыбнулась…

Ладно, пусть фригидна, пусть вообще никакая, но за эту улыбку полезешь хоть к черту на рога, хоть выручать ее ненаглядного мужа из стойбища. На второе, кстати, c гораздо меньшей охотой. У черта – хоть и на рогах, зато без мужа…

Надо же, кандидат математических наук! Кто бы мог подумать?

* * *

…А что ты думаешь? Думаешь, что я полная дура? Я – дура, а ты – гений, свободный, как орел в полете? Так ты обо мне думаешь?

…Аленький, все не так. Ты даже сама представить не можешь, насколько все не так…

…Чего мне представлять, я сама все видела, не надо мне ничего представлять!

Видела, мысленно согласился Саша, прислушиваясь к их голосам. И он видел.

Когда они добрались до стойбища нейков, Федор вышел к ним из самого большого чума. Чум, в отличие от остальных, был украшен разными бахромушками и разноцветным бисером. Художник был здесь, похоже, в авторитете. С чего бы это?

Федор был голым, как Адам в день творения. Как и от праотца, от его тела отваливалось что-то прилипшее. Неужели правда глина?

Внутри чума кто-то возился и слышалось разноголосое женское хихиканье. Понять, что там происходит, было немудрено. Десятка два нейских девушек в чем мать родила сидели вокруг и смиренно ждали, когда белый брат отпустит предыдущих и обратит внимание на них. Некоторые накинули на плечи шкуры, но большинство сидели голыми, нимало не смущаясь своей наготы. Их небольшие, крепенькие тела отливали смуглым, смоляные волосы распущены по плечам, груди задорно колыхались при движении, а на скуластых лицах, вполне симпатичных лицах, отметил Саша, было откровенное и нетерпеливое ожидание. Картина настолько недвусмысленная, что казалось, сам воздух вокруг пропитался густым запахом спермы. Лицо Федора, когда он вышел из чума, было довольное. Саша и не предполагал, что насупленное лицо этого высоченного плейбоя с вечной кислинкой в глазах способно выразить такое откровенное удовольствие.

Лицо его жены при виде этой картины никакого ответного удовольствия не выразило. Тоже можно понять.

Нейские мужики, маленькие, редкобородые, но одетые, сидели в отдалении кучкой и неторопливо попыхивали деревянными трубочками, благодушно кивая друг другу. Дикие народы относятся к сексу гораздо проще, Саша это всегда знал.

Коротко и довольно ехидно поздоровавшись, Аля отвела мужа подальше от стойбища и уже тут обрушилась на него. Или он на нее, на это тоже было похоже.

…Что ты понимаешь, что ты можешь понимать, ты сама холодная, как селедка мороженая! А я – мужик, если ты еще не заметила!

…конь с яйцами…

…с яйцами, с яйцами, прошу заметить! Аленький, талант, между прочим, в яйцах, а не в матке, чтоб ты знала!

…думала – в голове…

Саша, как человек деликатный, отошел подальше от семейной ссоры. Курил, привалившись к шершавому боку вековой сосны с желтыми потеками янтарной смолы. Слушал долетавшие до него обрывки фраз. Не настолько он деликатный, чтоб не прислушиваться. В конце концов, у него работа такая – любознательная. Слышно было не все, но периодически – хорошо. Время от времени Федор с Алей повышали голос, и тогда было слышно просто отлично.

…Ладно, пусть я дура, пусть я холодная, пусть я вообще половая тряпка, об которую можно вытирать ноги, когда вздумается! Но ты о себе подумай, о своем искусстве подумай, в конце концов! Неужели ты хочешь остаться здесь навсегда, чтоб окучивать этих телок, как бык-производитель?

…соблазнился! На твою неземную красу соблазнился, и что толку, Аленький?! А они – живые, они теплые, они любят меня за то, что я есть! Ничего не требуют, понимаешь, ни картин, ни скульптур, ни денег! Просто хотят от меня то, что любой бабе нужно от мужика! Ничего больше! Ты, наверное, даже не знаешь, даже представить себе не можешь своими математическими мозгами, как важно, чтоб тебя просто любили и просто хотели!

…поехали домой…

…восточный тип! Да, азиатский тип, я теперь понял, именно этот тип женщины меня возбуждает, когда их много сразу – в особенности… Ты даже представить себе не можешь, как это хорошо, когда их сразу много… фонтан, извержение вулкана!

Еще про гибель Помпеи можно добавить, машинально подумал Саша. Тоже, если разобраться, история с сексуальным подтекстом. Правда, гомосексуальным – по слухам, господин дух Везувий обиделся на горожан за чрезмерное мужеложество…

…домой…

…здесь! Здесь – настоящее, здесь – жизнь, здесь мясо едят живым, а не из морозилки! Здесь – слияние, ты даже не представляешь себе, как это важно для художника – слияние…

…твое слияние… Куча голых девок – еще бы не слияние, так то сливаться…

…Не с кем, а с чем! С природой, с древними, как мир, божествами, с тем, что не выразить никакими формулами! Это надо почувствовать не мозгами, это душа, дух… Да ты со своими формулами просто понять не можешь, что такое душа художника…

Дослушать Саше не дали. На самом интересном месте прилетела какая-то толстая птица с желтой грудкой, опустилась неподалеку и отчаянно, заполошно застрекотала. Чертыхнувшись, он затоптался, закрутился на месте, ища, чем бы в нее кинуть, подобрал шишку, потянулся за второй, запнулся о корягу и рухнул носом вперед. Обжег руки о крапиву, получил занозу в запястье от какой-то колючки и обматерил птицу, стоя на четвереньках. Та словно обрадовалась, перескочила еще ближе и заголосила совсем уж бесцеремонно, кося на него круглым блестящим глазом.

Когда она улетела на пятом или шестом «кыше», голосов уже не было слышно.

* * *

Сидя на корточках, Саша пытался зубами зацепить занозу в руке. Вроде вытащил, выплюнул, а вроде и осталось еще. Теперь еще грязь какая-то на зубах скрипит…

Аля появилась перед ним неожиданно.

– Пошли! – коротко бросила она и первой зашагала прочь.

Глаза и кончик носа у нее были красные, на щеках алели пятна злого румянца. Время от времени она хлюпала носом, словно всхлипывала. И все равно это ее не портило. Ее вообще ничто не могло испортить!

Саша потащился следом за ней, любуясь сзади ее стремительной от злости фигурой. Какое-то время предусмотрительно выждал, потом догнал, пошел рядом.

– Ну, как муж? – спросил он еще через некоторое время, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Объелся груш!

– Очень образно, – побормотал он.

– Как могу!

– Главное, что мне нравится, – удивительно оригинально…

– Извини… Черт! Черт, черт и черт! Я сейчас сама не знаю, что говорю… Я не на тебя злюсь, конечно, ты не подумай.

– Я и не думаю… Что дальше? – спросил он.

– Дальше? Не знаю, что дальше… Ничего я, Сашенька, не знаю… Может, в школу вернусь. А может, куда-нибудь на кафедру пристроюсь. Если возьмут еще… Дашь сигарету?

Саша достал сигарету и дал прикурить. Ее рука, которой он случайно коснулся, была прохладной, нежной и удивительно беззащитной. Немедленно захотелось взять ее и согреть…

Они шагали рядом, но думала она о другом. Хмурилась о другом, переживала о другом, заботилась о другом. Это вдруг показалось ему до того обидным, что настроение сразу испортилось…

Стоп, стоп, стоп! Осади назад, Саша Кукорекин, одернул он себя. Это что за безобразие? Каштановый локон, блеснувший на солнце, умиление от улыбки, взмах стреловидных ресниц, цепляющий за самую душу… Романтизм, его мать? Влюбился, что ли, Александр Иванович? Вот здесь, в этой странной Ващере, влюбился в неземную красавицу, фригидную, как ангел во плоти?! Вот это прилетели, вот это приехали, вот это, называется, докатились…

Да, именно тогда Саша понял, что начал влюбляться всерьез, со всей злостью мужика на четвертом десятке лет. Еще немного – и точно влюбится. «Я пережил и многое и многих…» И чего-то там дальше развеял снег, кажется. Словом, завей горе веревочкой. Из чего логично вытекает лихой, но нехитрый вывод: пора по стакану для просветления в голове. А желательно – по два или три, с последующей закуской и разливным, как река, продолжением…

Чепуха? А все происходящее – это не чепуха?

И что делать? Нет, что делать – понятно, никогда больше ее не видеть и тихо, постепенно забыть. Но, во-первых, это физически невозможно, им еще предстоит вместе выбираться из этой чертовой задницы, а, во-вторых, совершенно не хочется. В том-то и фокус – уже не хочется. Как начинающему наркоману, подсаживающемуся на дозу, бросать уже не хочется, поэтому он и уговаривает себя, что потом, впоследствии, когда-нибудь, когда надоест… Любовь – тот же наркотик. С теми же разрушительными последствиями для психики, между прочим, ему ли не знать.

– Не знаю… Возьмут теперь на кафедру или нет… – повторила она.

– Возьмут, тебя – обязательно возьмут.

– Вообще-то я была хорошим математиком, – подтвердила Аля.

– Да я не об этом, – сказал он.

Аля ответила не сразу.

– А вы, Александр Батькович, оказывается, ехидный тип, – нашелся он.

– На том стоим. И вырастаем в глазах начальства, – сказал Саша.

– Я заметила.

– Но вообще-то я имел в виду, что делать дальше с твоим супругом, – оправдался Саша. – Насколько я понял, в племени нейков он обжился удивительно быстро и расставаться с лесными духами и со своими косоглазыми наложницами решительно не желает. А как поступить нам, то есть здоровой общественности, в этой непростой ситуации? Связать его превосходящим числом и умением и силой тащить в моногамную цивилизацию? Он у тебя вообще-то…

Он запнулся. Почувствовал, что готов перейти на личности и начать клеймить соперника. Но ругать перед женой отсутствующего мужа – это все-таки недостойно. К тому же они, жены, сами с этим справляются лучше, чем кто-нибудь. Зато когда начинаешь ругать ты, бросаются защищать – таков парадокс женской логики. Доказано практикой.

Аля, показалось ему, не обратила внимания на его заминку. Хмурила красивые брови и, по всей видимости, всерьез обдумывала перспективы силового варианта.

– Он, между прочим, кандидат в мастера по боксу. Был когда-то, – сказала она. – Но форму и сейчас держит.

– Да, это меняет дело, – согласился Саша. – Кардинально меняет. Когда оппонент – кандидат в мастера по боксу, есть смысл внимательнее рассмотреть его точку зрения, что полигамия – для человечества древнее и естественнее…

– Да пошел он! – снова разозлилась она.

– Эмоционально. А все-таки что будем делать?

– Да пошел он к чертовой бабушке! – повторила Аля. – Пусть торчит здесь, если хочет, и трахается до посинения членов!

– До посинения члена, – поправил Саша.

– Что?!

– Единственное число. Так более реалистично. Если с точки зрения литературности текста.

Аля задумалась. Покрутила головой, отчего ее каштановые кудри взметнулись густой волной. Усмехнулась.

– Все-таки ты – язва, Саша, – сказала она.

– Я стараюсь, – похвастался он.

– Ты знаешь, у меня никогда не было знакомых журналистов. Художники были, ученые, коммерсанты, даже писатель один. А журналистов не было. Интересная, наверно, профессия. Забавная.

– Обхохочешься, – подтвердил Саша.

* * *

– И все-таки одной из главных человеческих добродетелей я считаю терпение, – сказал как-то раз Иннокентий.

– Эко ты хватил! – удивился Саша.

– А что?

– Никому больше не рассказывай про такое, вот что. Про терпение в нашей стране даже рассуждать неприлично. И так натерпелись уже по самую маковку, причем – всем социумом. В семье повешенного, между прочим, технология производств веревок – не самая любимая тема разговора. Это не я говорю, а народ…

– Ах, вот ты о чем, – сказал Иннокентий. – Так я не про это терпение. Это как раз не терпение, это – инертность. Неспособность принимать решения. Лень души, если хочешь. Надежда, что все обойдется и образуется само собой. Чувство стойкое и, безусловно, затягивающее. Терпение, Сашок, – это другая, более философская категория. Это, если хочешь, отношение к жизни. Ко всем ее проявлениям, радостям, горестям, дарам, потерям и так далее. Отношение к судьбе, к божественному началу, определяющему судьбу. Тут много всего… Давай-ка я расскажу тебе еще одну историю…

– Притчу? – уточнил Саша.

– Самую настоящую. Ну ладно, слушай…

В одной сельской местности в стране Индии жил великий мудрец и маг. Ничего себе жил, добавлю, имел все, что хотел, но хотел он не больше того, что ему действительно было нужно. Поэтому люди и называли его мудрецом. Речь, впрочем, не об этом… Итак, неподалеку от дома мудреца была деревня.

А жил там один крестьянин. Из самых завалящих в хозяйственном смысле. Ничего у него не ладилось. Пойдет за дровами в джунгли – топор сломает, начнет поле пахать – буйвол ногу подвернет или плуг треснет, словом, вешаться впору. А ему даже повеситься страшно – вдруг веревка оборвется, ноги переломает, и кто за ним потом будет ухаживать? С женой-то, понятно, он не ладил, какая может быть жена у такого мужа, с таким мужиком и святая начнет за ляжки кусать… Отчаялся, в общем, наш крестьянин. Совсем ему жизнь не в радость. А тут – случай.

Повезло ему. Пошел мудрец купаться на озеро и начал тонуть. Крестьянин этот оказался рядом и вытащил. Мудрец ему на радостях – проси, мол, чего хочешь. Хочешь, золота тебе дам или в ученики к себе возьму…

– Он рисковал, – заметил Саша.

– Кто, крестьянин? – удивился Иннокентий.

– Мудрец. Вдруг бы действительно в ученики пошел. Тут бы и кончилось все философское спокойствие мудреца.

– Ну, не так уж он и рисковал. Знал людей все-таки. Словом, крестьянин попросил у него вот что: сделай, мол, так, Мудрейший, чтобы каждое мое желание исполнялось, а то ничего у меня не получается. «Хорошо, я подумаю, чем тебе помочь. Приходи завтра ко мне», – сказал тот. На следующее утро крестьянин пришел. А мудрец говорит: «Есть, мол, у меня один талисман, к нему – заклинание, способное вызвать могущественного духа Ханси. Тот может исполнить любое желание. Если хочешь, я тебе все это дам. Но помни только одно: дух все время должен быть занят исполнением твоих желаний. Значит, ты все время должен чего-то желать. Иначе, если он останется без работы, он тебя съест…»

Крестьянин, понятно, обрадовался: мол, не беспокойся, Мудрейший, да у меня, мол, желаний хватит на сотню духов, никто без работы не останется, натерпелся за свою непутевую жизнь…

– Понятно, – сказал Саша. – И на сколько хватило этого бедолаги с его желаниями?

– Пару месяцев выдержал, – ответил Иннокентий. – Начал он по-простому, мол, забор поправить, поле вспахать, воды принести, хижину подлатать. Дух – под козырек, а на следующее утро докладывает: все сделано. Потом крестьянин сообразил, конечно, на кой черт ему сдалось это поле, забор, старая хижина, когда дух Ханси выполняет любые приказы. Тут он сразу захотел дворец, золота полные подвалы, дев прекрасных и трепетных, вин заморских… Зажил в общем.

А через два месяца проснулся и понял, что хотеть-то ему больше нечего. Просто, как назло, нечего! Не знает он, чего еще пожелать. Но и помирать не хочется… Испугался в общем. Снова побежал к мудрецу. Мол, Учитель, спаси, избавь от твоего подарка, ничего мне не нужно, ни дворцов, ни золота, дай только пожить на белом свете. Сожрет ведь проклятый дух и тапочками не подавится!

А дух уже за ним поспешает. Ага, кричит, дело к обеду движется, где мой откормленный хозяин? «Погоди, дух, – говорит ему мудрец. – Видишь, бегает собака, хвост колечком. Распрями-ка ей хвост напоследок». Тут Ханси и занялся. Только распрямит, а хвост опять скручивается. Так и бегает за собакой. Через год надоело могучему духу Ханси собачий хвост крутить…

– А уж собаке-то как он надоел, надо думать… – вставил Саша.

– Наверняка. Но собак редко спрашивают об этом… В общем, приходит он к мудрецу и говорит: «Отпусти меня, ради бога, обратно в подземное царство, а я, так и быть, не буду этого бедолагу есть, пусть живет. Пусть забирает себе и дворец, и золото, только отпусти меня, Мудрейший…» На том и порешили. Такая сказка…

– Хорошая сказка! – одобрил Саша. – Только не– справедливая.

– Почему?

– Получается, крестьянин – дурак дураком, а ему и дворец, и золото, и наложниц. За какие заслуги, спрашивается?

– За заслуги дают ордена. И то чаще не тем, кто их заслуживает. А жизнь вообще – штука несправедливая, – сказал Иннокентий.

– А какая?

– Своеобразная. Это слово больше подходит.

– И все равно, – не сдавался Саша, – как-то не гладко получается…

– Ага, ты еще скажи: вот я бы на месте этого крестьянина уж пожелал бы так пожелал!

– Хотелось бы… Но после здравого размышления, пожалуй, не стоит. По сути, пожелал бы я не намного больше, чем тот крестьянин. Желания наши просты и примитивны, ты это хотел сказать?

– В том числе.

– Разве что полетать по Вселенной, посмотреть… – размышлял вслух Саша.

– Между прочим, это всего лишь дух, – заметил хранитель. – Довольно дикий и крайне необразованный. Уж никак не профессор астрофизики.

– Или, допустим, стать властелином мира?

– Это только одно желание, – заметил хранитель. – Хватит, чтобы прожить день.

– Тогда – не знаю… Тогда – совсем хорошая сказка. И даже со счастливым концом, – согласился Саша.

– Это не сказка, между прочим.

– Неужели быль?

– И не быль, конечно.

– А что?

– Точка зрения, – ответил хранитель, доставая из воздуха очередной огонек и закуривая очередную вонючую папиросу.

Где он только их брал, «Беломорканал» 1962 года выпуска Моршанской фабрики табачных изделий?

Тоже чудо?

* * *

С виду толстый Ерошка не казался сильным. Но греб умело и быстро. Лодка скользила по тихой утренней воде неслышно и плавно, только мерно всплескивали поднимающиеся весла. По озеру тянулась белесая рассветная дымка, звуки разносились далеко и отчетливо. Солнце еще не выкатилось над хвойным берегом, а разные птахи уже заливались, предчувствуя его появление.

Пристроившись на носу, Саша сначала задремал. Он никогда не любил эти радостные подъемы с утра пораньше, вместе с птичьими трелями и солнечными лучами.

Человек – не птица, у него крыльев нет, давно замечено. Зато есть уютная кровать и теплое одеяло, под которым все приличные люди по утрам видят седьмые–десятые сны, а не скачут спозаранку как ошпаренные, всегда считал он. Или, что еще неприятнее, облитые холодной хлорированной водой из-под крана. По сути, просто акт мазохизма. Если начать день с истязания собственной плоти, то – законный вопрос – до каких садистских высот можно докатиться к вечеру?

Дремать на носу лодки было неудобно. Темная глубина за бортом тревожила и не давала до конца провалиться в сон. Провалишься – можно и за борт брякнуться. Спал он всегда крепко и беспокойно одновременно.

Когда лодка перевалила за середину озера, Саша окончательно стряхнул с себя сонный дурман и, перевесившись за борт, умыл лицо озерной водой. Закурил одну из последних сигарет в пачке. Дальше, в перспективе, – только пакет с самосадом и самодельная деревянная трубка. Их ему, как заядлый курильщик курильщику, подарил Ерошка, когда окончательно убедился в Сашиной неспособности вертеть самокрутки, которые у того на глазах рассыпаются. В ответ Саша подарил ему экземпляр «Экспресс-фактов» с автографом на своей статье о предполагаемом взрыве Вселенной, который случится через четыре с половиной года и девять дней. По поводу девяти дней возможны разночтения, честно предупредил он читателей. Может, не девять дней, а восемь или десять. Это как звезды лягут…

Саша помнил: Гаврилов, подписывая эту статью в набор, даже расчувствовался и пробормотал нечто философское вроде: «Все там будем…» Интересно, кстати, что он имел в виду – конец света или палату в дурдоме?

Ерошка с удовольствием пролистал подаренную газету, хихикая рассмотрел фотографии знаменитостей в нескромных позах и пообещал спрятать ее поглубже в сундук, чтоб, упаси господи, не увидел кто из старших. Устами младенца, получается… Прав казачок – воспитанные люди свой интерес к подобной прессе прилюдно не демонстрируют. Еще один щелчок по самолюбию, если разобраться…

Трубка была маленькая, корявая, но дым оттуда все-таки шел, Саша ее уже опробовал. Ничего, не привыкать. Почти такую же, самодельную и корявую, с какой-то вонючей махрой вместо табака он курил в Нагорном Карабахе, когда завис там почти на три месяца в разгар межнациональных событий. Купил ее на рынке в Степанокерте. Он помнил: в обстреливаемом городе рынок все равно продолжал работать, только продавали там одни трубки, вино и почему-то зеленые соленые помидоры. Вместе с фотографом они курили на двоих одну трубку, пили вино и закусывали солеными помидорами. Город тогда обстреливали самодельными ракетами, и каждую ночь приходилось спускаться в подвал под домом, как в бомбоубежище… Та газета, для которой он делал военный репортаж из Карабаха, давно уже разорилась и закрылась. Говорили, не в последнюю очередь потому, что не печатали в ней сплетни и клубничку, принципиально поддерживая интеллектуальный уровень. Вот и пойми его, этого пресловутого массового читателя…

Жуткое зрелище, если попытаться его, массового читателя, представить в красках, думал иногда Саша. Особенно когда это выражение произносится авторитетным баритоном главного Гаврилова. Сразу представляется нечто аморфное, прыщавое, слюнявое, до предела скабрезное, верящее в рекламу стирального порошка, как в библейские откровения, и собирающее самые грязные сплетни о знаменитостях с неиссякающим злорадством социально активной посредственности. Может, и прав Гаврилов с его концепцией газеты как дружной команды вдохновенных дебилов, горящих рвением на службе у идиотов, думал иногда Саша. Делаем из народа дураков, а потом удивляемся, почему в стране все через задницу… Пожалуй, еще пару-тройку лет в «Экспресс-фактах», и вера в человечество окончательно иссякнет. Понятие человечества в голове необратимо сместится в сторону пресловутого массового читателя, пользователя и хавателя… Чтоб окончательно не озвереть душой, хорошо бы уволиться и поработать, хоть недолго, в интеллектуальной прессе… Только где ее взять, когда одни Гавриловы у рулей и штурвалов?

Почему он вдруг об этом задумался? Да, если повезет, дня через три-четыре они уже будут в Острожине. А там, глядишь, и выберутся. Чудом.

В том-то и дело! Не слишком ли много «если»? Если повезет! А если не повезет? Тогда не выберутся, получается…

Глава 8

На общем собрании было решено двигаться в Острожин коротким путем, через пещеру на другом берегу. Особенно настаивал на этом Самородов, без которого, видишь ли, жилищно-коммунальное хозяйство региона придет в упадок и, что еще страшнее, в убыток карману. Летуну Ваське было по фигу, Аля, по причине нервов, хотела уйти как можно скорее, хоть к черту в зубы, хоть в цивилизацию, тетя Женя торопилась к своим военно-хозяйственным делам, и даже молчаливая Вера, похожая на монашку, высказалась за короткий путь. Все в руках божьих, кротко объяснила она.

С такой аргументацией не поспоришь.

Против выступил только он, Саша. Жизнь научила. Слушать других, например. Если даже лихие казаки говорят, что опасно, значит – опасно. Пусть по тайге в несколько раз длиннее, зато – надежнее. Если вовремя обходить минные поля… Сами казаки, между прочим, уже года три коротким путем не ходят, последний раз в этой пещере пропали сразу четверо, рассказывали они. Не зря же лично наказной атаман Насенычев, невысокий, скуластый, с огромным лбом, еще более увеличенным ленинскими залысинами, от щедрот души отвалил им в дорогу три автомата и полцинка патронов. На случай чего, сказал. Не отговаривал, просто оценивающе ощупывал их острыми, внимательными глазками серо-зеленого цвета. Саше показалось, атаману есть что сказать по поводу подземелья, хотя тот и промолчал. Что-то хитрит атаман… Впрочем, само его молчание было предупреждающим.

Нет, загорелось, видишь ли, всем!

Собрание? Можно и так сказать. Просто «Добровольное общество авиапассажиров, упавших с неба». Секция «Вперед, Икар!». Ладно Алька, у нее сейчас голова не на месте, Самородов – от природы дурак, Вера – в божьих руках, как у Христа за пазухой. Но Васька, тетя Женя, новоиспеченный трезвенник Егорыч – эти, казалось бы, должны что-то соображать… И теперь он, Саша, со всей его осторожностью, проистекающей из немалого служебного опыта, вынужден подчиняться мнению большинства… Чтоб не выглядеть трусом хотя бы!

Нет, можно не подчиняться, конечно. Никто ему не мешает пойти окружной дорогой. Даже, наверное, автомат дадут. Как ветеран пера, заслуженный паразит на широкой шее массового читателя, он прекрасно знает, что это за зверь – мнение большинства и с чем его едят после удачной пиар-охоты. А как он при этом будет выглядеть в глазах случайных попутчиков, по большому счету тоже не слишком важно. С годами это начинает заботить все меньше и меньше… Будет выглядеть живым, это уже бесспорный плюс в его пользу… Но отпустить Алю в эту опасную пещеру? А потом мучиться всю дорогу? И надеяться на новую встречу, и бояться ее, и еще больше бояться, что этой встречи вообще не будет?

Угораздило же!

Словом, как обычно, из двух зол приходится выбирать третье. Идти вместе со всеми, держать ряды и колонны, равнение на середину. Если вдуматься, всю жизнь он так ходит, вместе со всеми, в потной шеренге, стараясь не сбоить ногами и равняясь на золотую середину. И до чего дошел, спрашивается?

А что делать? Судьба такая… И пойдет! И пропади все пропадом! Такое было настроение. Как когда-то, перед очередной военной командировкой. Бодрящее настроение, если говорить вкратце, не вдаваясь в нюансы…

* * *

Теперь, проснувшись на носу лодки, Саша искоса поглядывал на остальных. Морщинистый Егорыч тоже дремал, сладко посапывал, привалившись к сдобному боку мичмана. Васька щурил узкие глаза и возился с автоматом, как ребенок с новой игрушкой. Тихоня Вера сидела неподвижно, как камень, только моргала изредка. Камень с глазами… Самородов пыхтел и ерзал на узкой скамейке, все никак не мог устроиться. Злился, наверное, что автомат ему не доверили, удовлетворили ружьем. Выяснилось, что он все равно стрелять не умеет. Подаренное атаманом оружие получили, как самые опытные, Саша, Васька и мичман тетя Женя…

Но особенно Саша смотрел на нее. На Алю. На нее он теперь всегда смотрел, хитрым, боковым зрением замечал малейшее движение. Сидя на корме и опустив тонкие пальцы в воду, Аля внимательно разглядывала остающиеся в воде бурунчики. Взмахивала густыми ресницами, но глаз не поднимала. Лицо ее было красиво-печальным, а губы шевелились, словно она что-то неслышно говорила. Совсем девчонка… Дурак Федор все-таки!

А Ирка так и осталась со своим Лавром. Правда, зараза, все-таки соизволила попрощаться. Мол, не обижайся, так получилось…

Объяснение, конечно, исчерпывающее. Только с чего она взяла, что Саша обижается? Теперь казалось – все, что было с Иркой, случилось в другой, прошлой жизни. Может быть, даже не с ним.

– Ты понимаешь, – сказала Ирка, – я первый раз в жизни встретила человека.

– Надо же, как тебе повезло! – ответил Саша не без иронии.

– Повезло! – подтвердила она совершенно серьезно. – Ты понимаешь, настоящих мужчин сейчас вообще нет. Вымерли, как мамонты. Может, только здесь, в глуши, еще и сохранились отдельные экземпляры.

А так – вокруг все какие-то рефлексирующие интеллигенты или самодовольные алкоголики.

– Самодостаточные, – поправил Саша.

– Чего?

– Алкоголики – они не самодовольные, они – самодостаточные, – пояснил он. – Свидетельствую, как интеллигент и алкоголик в одном лице. Знаю, о чем говорю.

– Ехидничаешь. Обижаешься, значит. Я понимаю, что ты в меня влюбился сразу, в меня нельзя не влюбиться, – заявила она откровенно нахально. – Но что делать?

– Ты еще скажи – так жизнь сложилась…

– И скажу. Просто, когда женщине попадается настоящий мужчина, она должна брать его и держать.

– Тогда держи, – посоветовал Саша.

Да, у настоящих мужчин есть такой особый орган, за который очень удобно брать и держать двумя руками. Если, конечно, это женские ручки. По всей видимости, в этой истории остается только пожалеть Лавра…

– Что будешь делать? – поинтересовался Саша.

– Замуж выйду. У них тут принято играть свадьбы по осени, вот осенью и выйду. А там – посмотрим.

– Хороший план, – одобрил Саша.

А что она хотела услышать в ответ? Благословение и житейское напутствие на совет да любовь до гроба?

Да пошла она! Как сказала бы на его месте красавица Аля.

* * *

– Ну, значится, все время прямо и прямо. Да тут и не ошибешься, вдоль рельсов идите по горлу шахты и не собьетесь. А когда они на поверхность выходят, рельсы-то, тут, значится, и Острожин рядом. Наверху дорога будет. Несколько верст всего пройдете по ней, а там и увидите, там город издалека видно, – объяснял Ерошка. – Смотрите, однако, если кто передумает в пещеру лезть, я пока погожу. Посижу тут в лодке у бережка, подымлю маленько…

Устроившись поудобнее на скамейке в лодке, он ловко свернул толстую «козью ножку». Как обещал, задымил густо и неторопливо.

Высадившись на берег, они остановились перед входом в пещеру. Хотя, скорее, это выглядело как тоннель, который когда-то начали пробивать у подножия горы со всем передовым усердием и перевыполнением планов. Потом забросили. Случилось это давно, на каменные грани, срубленные дробилками и ковшами, ветер уже нанес комки почвы, на которых прорастала трава и вездесущий мох. Неподалеку ржавел брошенный строителями железный вагончик. Крыша его уже провалилась, стены – разъехались, и казалось, вагончик слезно просит о помощи. Чернота за провалами окон вдруг показалась Саше настороженно-живой, словно там кто-то притаился. Но это только кажется, успокоил он сам себя.

Вход тоннеля был огромным, высоким, метров шесть или семь вверх и почти столько же в ширину. Настоящая пасть чудовища. Вглубь уходили ржавые рельсы, начинавшиеся сразу у входа. Малопривлекательное зрелище. И многообещающее. Особенно с учетом всех недвусмысленных предупреждений.

Они стояли и смотрели в темную пасть, откуда, казалось, тянуло холодом.

– Да… Стоит ли забегать впереди сапера, даже если вам кажется, что он идет по минному полю невыносимо медленно? – спросил Саша, ни к кому не обращаясь.

– Это что? – подозрительно спросил Самородов.

– Ничего. Риторический вопрос.

– Риторика, философия, свободная любовь, гомосексуализм, вашу мать! – неожиданно обобщил Самородов. – Говорить-то все мастера! Сейчас любителей поговорить – выше крыши! А дело некому делать, одна говорильня кругом, всю страну уже вдрызг проговорили…

– Эй, дядя, ты чего разошелся-то вдруг? – немедленно и охотно встрял Васька. – Чья бы корова мычала, а твоя бы паслась!

– Тебя не касается! Ты себя уже показал, летун хренов! – сразу окрысился Захар Иванович.

– Может, не касается, а может… У меня, между прочим, налет под полмиллиона!

– Летчик-налетчик!

– Может наконец хватит вам?! – спросила Аля.

– Точно, мужики, отставить! Кончайте аврал, не до этого сейчас! – поддержала ее мичман тетя Женя командным голосом.

– Может, все-таки повернем в обход? – предложил Саша. – Дотрюхаем потихоньку до города, харчи есть, патроны есть, погоды сейчас стоят теплые – иди да иди. Не поход, а прогулка получится…

От этого предложения внутри сладко сжалось. Две-три недели, в тайге, с ней…

Ему никто не ответил. Саша заметил: здесь, у загадочной пещеры, настроение стало не таким боевым. Впрочем, упрямства еще хватало, это он тоже заметил. Все дело в том, что никто из их бравого воинства, кроме него, еще не сталкивался с Ващерой вплотную, понял он через некоторое время. Все стоящие перед пещерой не ходили с ними к Демьяну. А значит, не видели, как разнесло по закоулочкам клочки любвеобильного азербайджанца Ачика, не видели напряженных гримас Петра и Павла, собирающих спецоружие, не лицезрели сумасшедшую улыбку лесного отшельника. Сначала посидели у озера, потом погостили у казаков – что особенного? Все присутствующие, кроме него, еще не поняли по-настоящему, куда попали, жили понятиями той, прошлой жизни, где все объяснимо и предсказуемо. Да он и сам толком не понимал еще, просто догадывался…

Жалко, что такие здравые аргументы пришли к нему в голову задним числом…

С берега раздался плеск воды и поскрипывание весел. Ерошка, докурив самокрутку, разворачивал лодку в обратный путь.

– Стой! Стой! – Незаметная Вера вдруг сорвалась с места, истошно замахала руками. – Стой, казак! Придержи лодку! Я с тобой! Я возвращаюсь!

– Ты что, бабонька, ополоумела?! – удивилась тетя Женя.

– Вера, ты куда?! – удивилась Аля.

– Вы не обижайтесь, добрые люди! Право слово, не обижайтесь! – громко и звучно заговорила Вера и неожиданно поклонилась всем в пояс. – Останусь я. Там, у Святопромысловской станицы, обитель есть, говорят. Великой благости обитель, древнего, исконного чина. Мощи благого старца Варсонофия там, в обители. Так и точит меня, так и зовет… Куда я могу уйти, святым мощам старца не поклонившись? Нет, не могу я так! Сон сегодня видела, всю ночь видела, зовет меня старец. Теперь точно поняла: зовет!

– Да придем в Острожин, и молись себе на здоровье, – попробовала возразить тетя Женя.

– Нет, ты не понимаешь, Женечка! Не обижайтесь, добрые люди! Тут древний чин, тут – старая вера, исконная. Ее попробую, припаду к мощам, авось полегчает! А то выхода уже нет, все силы кончились, все соки во мне пересохли до последней кровиночки. Наши-то обители я все обошла своими ногами, весь пол перед иконами лбом оббила! Отец Павел из прихода «Воскресенье Господне» так и сказал мне в последней раз, не по злобе, от души сказал: ты, мол, не приходи больше, раба божья, нету больше на тебя моего терпения… Господь всемилостив, сказал, на него надейся, а я тебя больше видеть не могу и слышать не хочу! Хоть и грех это, говорит, но возьму его на душу! Так и сказал, как отрезал…

Надо же, и голос у нее прорезался, и стать появилась, отметил Саша. А если снять черный платок, обвивающий голову, как змея, глядишь, и не такая страшная окажется. Вон прядка светлая выбивается из-под платка, волосы светлые, шелковистые. Если присмотреться, чуть-чуть подкрасить, вполне себе женщина с ногами и грудью, а не только Божья раба, запуганная грехами до судорог…

А что у нее случилось, кстати, от чего спасается? Всегда незаметная, неслышная, тихая мышка-норушка, шуршащая без шума и голоса, она так ничего о себе и не рассказывала, даже в порядке трепа. Любопытно…

Вера опять замахала руками, почти бегом спустилась с откоса, кинулась к лодке. Ерошка снова подвел лодку к берегу. Помог ей взобраться. Спрыгнув в воду, снова оттолкнул лодку, взялся за весла, заскрипел уключинами.

Да, неожиданное решение…

Итак, их осталось всего шестеро. Как говорят военные, потери в живой силе уже превысили пятьдесят процентов, отметил Саша. Что дальше? Или – кто?

Васька посмотрел вслед отходящей лодке, пожал плечами и передернул затвор с сухим щелчком, досылая патрон в патронник. Двинулся вперед, выставив перед собой автомат. Все еще стояли, а он уже входил в гулкую тьму тоннеля, настороженно оглядываясь и поводя перед собой стволом.

Василий Иванович Грозный!

Саша тоже перевесил автомат поудобнее под руку и двинулся за ним следом. Оружие он пока оставил на предохранителе, но рука была рядом…

* * *

Как ни странно, историю Веры Саша все-таки узнал. Достаточно причудливую историю. Ее потом рассказал ему Иннокентий. Привел как яркий пример…

С самого детства, рассказал Иннокентий, Вера несла по жизни многозначительное и грозное прозвище «Тридцать три несчастья». С ней все время что-нибудь случалось. Точнее, случалось не с ней, а вокруг нее. Все горело, взрывалось, рушилось, падало и тонуло, а она неизменно выходила целой и невредимой из любых, самых катастрофических ситуаций. Без видимых телесных повреждений, но с понятными, прогрессирующими последствиями для психики, уточнил Хранитель.

Все началось для нее в шестом классе, когда группа школьников должна была отправиться на экскурсию. Накануне Вера увидела сон. Сине-белый экскурсионный автобус, везущий их класс по местам боевой славы, на полном ходу впечатывался в бетонную опору моста. Отлетал, переворачивался, пробивал ограждение и падал в реку с высоты девятиэтажного дома… Страшный в своей реальности сон, из тех, после которых просыпаешься в холодном поту. Лязг и треск металла, захлебывающийся рев двигателя, пронзительные крики погибающих одноклассников долгим эхом звучали в ушах после пробуждения.

Несмотря на сон, Вера, как хорошистка и активистка, честно пришла на место отправки экскурсии.

Но сесть в автобус так и не смогла. Когда она увидела сине-белый «Икарус», плавно, как океанский лайнер, въезжающий на школьный двор, с ней случилась настоящая истерика. Она взахлеб рыдала и кричала, что ехать нельзя, ни в коем случае нельзя – все погибнут и экскурсию надо отменить, обязательно отменить…

Учителя были немало удивлены странным поведением обычно тихой девочки. Пожимали плечами, разводили руками, но экскурсию из-за капризов ребенка, разумеется, не отменили. Автобус ушел без нее. Вера была наказана тем, что ее не взяли и в перспективе пообещали снизить отметку по поведению.

Вечером она узнала, что автобус разбился, а все экскурсанты погибли. У пожилого опытного водителя прихватило сердце прямо за рулем. Других подробностей она даже не стала слушать, она их и так знала. Лязг металла и крики обреченных в ушах…

Из их класса «А» в живых остались только она и двоечник Денежкин, регулярно прогуливавший уроки и машинально прогулявший экскурсию.

Верина мама, как человек с высшим образованием, знала, что такое эмоциональный шок. Моментально перевела девочку в другую школу. А через полгода школа загорелась прямо во время уроков. Детей учителя успели вывести, но здание выгорело дотла. Пришлось Вере возвращаться в старую школу, городок был небольшой, школ – всего две.

Через две недели в спортзале, где у них был урок физкультуры, обрушились перекрытия. Несколько учеников и учитель погибли, почти все остальные получили ранения. Кроме Веры.

Разумеется, тогда еще никто не связывал все эти объяснимо-техногенные катастрофы с хрупкой девочкой с белыми косичками. Да и она сама об этом никак не думала. Тем более что ее отец, военный, получил назначение в другой город, и семья переехала. Впрочем, на новом месте ей пришлось задуматься, что происходит. Достаточно сказать, что их новая квартира, полученная к удовольствию всей семьи, три раза горела, четыре раза затапливалась фекальными водами, а в довершение по фасаду дома прошла извилистая трещина с эпицентром возле окна в большой комнате. Сквозь нее в квартиру проникали злющие сибирские сквозняки, парусами раздувая шторы и скатерти. Многочисленные попытки главы семьи бороться с трещиной при помощи цемента и алебастра успехом не увенчались, приводя только к расширению и дальнейшим изгибам.

Не менее напряженная обстановка сложилась в ее новой школе. До кровавых жертв, слава богу, не доходило, но под Верой регулярно ломались парты, перегорающие лампочки стреляли в нее с потолка электрическими искрами, классная доска несколько раз валилась на нее плашмя, а спортивный снаряд-конь, многими поколениями исправно выдерживавший самых упитанных старшеклассниц, однажды подломился под ней двумя ногами. Сама Вера, полетевшая кубарем, как водится, отделалась очередным испугом. Молодой и щеголеватый физрук, любивший осуществлять гимнастические поддержки у девочек, получил перелом обеих щиколоток…

Словом, дальше – больше. К тридцати годам своей одинокой жизни (ее первая любовь утонул, купаясь в реке, жених разбился на мотоцикле, а гражданский муж повесился с похмелья на водосточной трубе) Вера стала опытной, злой и собранной. Как санинструктор штурмовой роты, прошедшей огонь, воду и несколько военных компаний. «А перед нами все цветет, за нами – все горит!» – эти слова из песни барда как раз про нее, уже знала она. Под настроение Вера часто повторяла их с горькой бесшабашностью. Достаточно сказать, что за тридцать неполных лет жизни она побывала в четырех авиационных катастрофах, одиннадцати железнодорожных и в тридцати семи автомобильных авариях. Насмотрелась еще большего количества, стоило ей полчаса погулять по улицам, как сзади или впереди неизменно раздавался железный хлопок бьющихся друг об друга машин и матерные голоса разъяренных водителей. Хорошо, если слышались голоса, а не стоны…

Так же, без единой царапины, она пережила три взрыва газа в соседних квартирах, семь неожиданных весенних наводнений-разливов и без счета больших и мелких пожаров. При виде ее впадали в буйство не только цепные собаки, но и самые ласковые домашние кошки. Однажды в гостях у приятельницы она вышла перекурить на балкон, и, едва вошла в комнату, как балкон обрушился за ее спиной. Придавил всей бетонно-кирпичной массой новый джип уличного криминального авторитета. В результате приятельница осталась не только без балкона, но и без дачи. Авторитету было абсолютно плевать, что дом старый и в плане будущих генеральных ремонтов стоит на почетном месте. «Чей балкон – с того и спрос! С того – бабки за машину, и амба!» – угрюмо заявлял он со свойственной ему прямолинейной логикой бульдозера. Надо отметить, казаковал авторитет на новом джипе недолго, уже через две недели повстречал «КамАЗ» на узкой дороге и на полной скорости. Подруга связала его гибель с тем, что Вера тоже присутствовала при переговорах. Видимо, с ее легкой руки юношеское прозвище «Тридцать три несчастья» сменилось на более емкое – Вера-Беда…

Понятно, что при таких выдающихся способностях терминатора не только редкие приятельницы, но и родные старались держаться от нее подальше. Про мужчин и говорить нечего.

Вера их понимала. Хотя было обидно, конечно. За что ей все это? И почему – именно ей? Поиски ответа привели ее, как и многих, в церковь. Религия успокаивала и утешала. Хотя беспорядочный и массированный обстрел жизненных площадей вокруг ее персоны не прекращался. Ее истовые моления в храмах приводили опять-таки к проседаниям фундаментов, падающим с куполов крестам, вываливающимся из иконостасов иконам и сломанным конечностям священнослужителей. А паломничество по святым местам, предпринятое однажды в припадке отчаяния, обернулось для русского православия целой чередой неприятно криминальных казусов. Например, перепившиеся паломники спалили старинную часовню Сергия Радонежского, а одного из почтенных батюшек, до сего времени не замеченного и не замешанного, районные журналисты сфотографировали в неглиже с девицами понятной направленности.

«А перед нами все цветет, за нами – все горит…» Наиболее дальновидные батюшки старались любыми путями ограждать свои приходы от ее визитов. Все это было грустно и вопиюще несправедливо. За что?!

Вера отчаялась. Молиться и верить она все еще продолжала, но облегчения для себя, а главное, для окружающих уже не ждала даже от Бога…

* * *

– Ну и что все это значит? – спросил Саша, когда Хранитель закончил рассказ.

– Судьба человека, – сказал Иннокентий.

– Это понятно…

– Ничего тебе не понятно, – проворчал хранитель.

– Ничего – это преувеличение, – не согласился Саша. – Но в общем и целом, непонятного во всей этой истории достаточно много.

– А именно?

– Я думаю…

– Молодец, – одобрил Иннокентий. – Вот и думай! Можешь даже рассуждать вслух.

– Попробую. Во-первых, для чего ты мне все это рассказал? Это один вопрос. Во-вторых, действительно интересно, почему жизнь бедной женщины катится в таком катастрофическом направлении?

– Правильно мыслишь, – одобрил Иннокентий. – Думай дальше…

– По первому вопросу остается предположить, что наличие на борту Веры-Беды стало причиной того, что наш бравый рейсовый вертолет сверзся с небес посреди вашего Ващерского края…

– Одной из причин, – уточнил Иннокентий.

– Даже так? Интересно…

– Да, мне тоже было интересно посмотреть на нее, – уклончиво сказал Хранитель.

– А что, ты уже с ней встречался? – удивился Саша.

– Естественно. С чего ты решил, что первым из пассажиров попал ко мне?

– А каким же? – продолжал удивляться Саша.

– Первой была как раз Вера-Беда, – сказал хранитель. – Ее направили ко мне старцы из Старопромысловской обители. Давай, мол, сказали, раба Божья, дуй к самому хранителю, против таких бесов, как у тебя, наши молитвы бессильны, видать, грехи мешают… Сразу после пожара и наладили…

Саша про себя отметил, что прямо он на вопрос не ответил.

– Какого пожара? – поинтересовался он.

– В обители, разумеется.

– Неужто и обитель сгорела? – Саша невольно улыбнулся.

– До головешек, – подтвердил хранитель. – Правда, иконы, книги, древнюю утварь и мощи Варсанофия Праведного старцы успели вынести. Так что убыток невелик в общем. Ничего, отстроятся, казаки помогут…

– Так что про аварию вертолета? – напомнил Саша. – Почему все-таки она случилась?

– Тут секрет небольшой, – сказал хранитель. – Могу рассказать, если интересно. Причин несколько. Во-первых, бравый летчик Васька получил от геологов-спецназавцев некую толику денег, чтобы отклониться от маршрута и высадить их в указанном квадрате. После чего рассчитывал вернуться на маршрут и доставить остальных до места назначения. Ничего особенного, в общем – подхалтурил мужик, он часто так делает, выжимая из казенной машины сок в свою пользу… Второе: если по маршруту никаких атмосферных неприятностей не ожидалось, то при отклонении вы как раз попадали в грозу. Тоже в принципе ничего особенного, машина хоть и изношенная, но Васька действительно хороший пилот, справился бы… Но тут в действие вступила третья причина – наличие на борту Веры-Беды. А при ней любая гроза…

Договорить хранитель не успел…

* * *

Кап-кап, кап-кап, кап-кап…

Звук падающих капель, отчетливый, резкий, как тиканье часов в ночной комнате, сначала раздражал и тревожил. Потом привыкли. Когда за спиной смолкала одна капель, впереди начиналась новая. Озеро, что ли, протекало сверху? Хотя нет – озеро должно было кончиться…

Шли они уже несколько часов. Пока без приключений. Проржавевшие рельсы все тянулись и тянулись вперед. Пахло землей, железом, тухлой болотной водой. Ее мелкие темные лужицы хлюпали под ногами. Когда кожа привыкла к подземной прохладе, выяснилось – даже не холодно. Впрочем, под землей холодно не бывает, это Саша знал, ему приходилось бывать в шахтах. В общем, жить можно. Почти сухо и почти не душно. Даже намек на какую-то вентиляцию, едва уловимый ток воздуха он чувствовал кожей лица.

Сначала они шли неуверенно, спотыкаясь на случайных камнях и выбоинах. Потом, похоже, дно тоннеля стало ровнее, да и ноги привыкли к такой ходьбе. Для света палили коптящие самодельные факелы, которыми щедро снабдил их Ерошка. От факелов по стенам и потолку бегали странные, угрожающие тени, но к этому тоже быстро привыкли.

Как подсказали казаки, шли вдоль рельсов. Время от времени от главного тоннеля (шахты, штрека или как еще?) отбегали боковые отводы, темнея провалами в плохо забетонированных стенах. Но туда они не совались.

В общем, идти было спокойно и скучно. Оружие все-таки из рук не выпускали. Васька с Сашей шли впереди. Арьергард, как человек военный и с автоматом, составляла тетя Женя и примыкающий к ней Егорыч. Ему было доверено второе ружье. Тому стрелять приходилось, но давно, как он объяснил. Еще бы не давно, если он пил, как свинья последняя, а пьянство, ребяты, до добра конечно же не доводит, все беды от него, алкоголизма проклятого. Вино, известное дело, зверит и скотинит…

Чувствовалось, что по этому животрепещущему вопросу Егорыч может выступать еще долго, не ослабевая проникновенным напором. Поэтому его речь быстренько пресекли и просто вручили ружье.

Але, Егорычу и Самородову, как самым небоеспособным, досталось тащить основной запас факелов. Сначала они старательно несли всю охапку, которую чиновник, этот сторонник женского равноправия, честно разделил на три равные и тяжелые части. Приличные получились охапки. Саша попытался было восстановить справедливость и разделить ношу на всех, но этому воспротивилась тетя мичман. Апеллируя к опыту разведрейдов морской пехоты, она доходчиво объяснила, что группа прикрытия должна быть максимально мобильной, чтоб, в случае чего, немедленно вступить в бой. У каждого и так вещмешки с харчами, собранные хлебосольными казаками, этого достаточно. Спорить не приходилось, в ее словах звенела бронированная логика выживания морского десанта. Вообще, заметил Саша, сдобная тетушка постепенно становилась как бы неформальным лидером их не военного, но военизированного отряда. В принципе он был не против. Командовать должен кто-то один, и желательно опытный, даже если кто-то другой остается при своем гундосом мнении, это понятно. Демократия в боевых условиях, знал он, как понос на конкурсе бальных танцев, приводит куда угодно, но не к победе.

Так и двигались в военном порядке. Девушка устала быстро, но еще долго крепилась, пока Васька почти насильно не забрал у нее часть ноши. Как показалось Саше, ехидно блеснул на него глазами. Ну, летун, ну, кавалер…

А потом факелы оказались вообще не нужны. Впереди появился свет. За очередным изгибом тоннеля они заметили тусклое электрическое марево. Пришлось останавливаться, таиться в темноте и высылать вперед разведку.

Идти в разведку вызвался Саша. И пошел. Автомат наперевес, уши торчком, глаза навыкате, а внутри шевелится холодок страха, иронизировал он в душе. Представлял, как выглядит со стороны его ссутуленная фигура, подкрадывающаяся к электрической лампочке, как туземец к брошенной туристами консервной банке.

Оказалось, ничего особенно. Кажется, у шахтеров и строителей это называется времянкой. Черный кабель, закрепленный на высоте, подходил к редким электрическим лампочкам в тяжелых влагозащитных плафонах, висящим вдоль стены. Лента огней убегала вдаль и там терялась.

Остается вопрос: откуда здесь электричество? Очередная загадка или какое-нибудь засекреченное подсоединение к местной ЛЭП?

Несколько минут Саша все же постоял, подозрительно оглядываясь.

В нормальном свете тоннель оказался еще более неприглядным. Просто заброшенной и затхлой шахтой с тусклыми лужами на полу и неровными стенами, где перемешаны бетонные плиты, куски арматуры и земляные, почему-то незабетонированные вкрапления с небольшими горками обвалов. Было тихо, как бывает глубоко под землей, только привычное «как-кап» раздавалось где-то рядом. Ничего подозрительного не наблюдалось. Саша раскурил Ерошкину трубку, еще постоял немного и махнул рукой остальным. Те настороженно приблизились. Васька вдруг гулко откашлялся, чем напугал Самородова почти до судорог.

Минут пять выясняли они – чего он, а чего он? Потом все решили сделать привал и перекусить. «Перекурить, оправиться! Мальчики в левое ответвление, девочки – в правое!», – бодро скомандовала тетя Женя.

Дальше двинулись уже при свете. По крайней мере идти стало легче. Утверждать, что веселее, Саша не взялся бы, представляемая толща над ними давила на мозги и заставляла невольно пригибать голову. Похоже, находились они достаточно глубоко.

Странное все-таки сооружение, очень странное…

– Сашенька, поди сюда на секундочку! – вдруг окликнула его тетя Женя.

Здесь, под землей, ощущение времени совсем пропало. По наручным часам он видел, что дело к вечеру, значит, оттопали они почти восемь часов. Но что такое вечер, уже было трудно себе представить. Утро, день, вечер – абстрактные понятия, ничего больше. Здесь, в тусклом свете редких и грязных лампочек, начинало казаться, что никакого времени вообще больше не существует, кончилось время, и осталось тягучее, как этот тоннель, безвременье… Сплошное «как-кап» и «топ-топ»…

Пропуская остальных, Саша подождал тетю мичмана. Егорыч сунулся было к ним, но был отослан вперед властным движением пухлой руки. Покорно двинулся дальше. Они все уже ощутимо устали. Это было видно по сгорбившимся спинам и монотонно, механически движущимся ногам.

Провожая его взглядом, Саша про себя подивился, как быстро алкогольный анархист Егорыч превратился в подкаблучника, осознавшего спиртовое зло. Великая сила любви или воспитательные таланты тети мичмана? Впрочем, по поводу трезвости оставались сомнения. Зеленый, бешеный огонек в его просветленных очах все-таки тлел, опытному глазу это было видно. Алкоголики, как подсказывает богатый жизненный опыт, пить не перестают, а завязывают. И жизнь постоянно подсовывает им повод, чтобы дернуть за веревочку в ожидании очередного чуда интоксикации…

– Вот, Сашок, – перебила его мысли тетя Женя, – давай-ка мы с тобой постоим и послушаем…

Саша вопросительно вскинул глаза. Черная флотская форма лихо отутюжена, пестрит нашивками и блестит значками. На голове – щегольско-легкомысленная пилотка. Но на этом весь флотский шик и задор кончался. Лицо у мичмана было встревоженное, как у хлебосольной тетушки, обнаружившей, что в разгар приготовлений к семейному юбилею в доме кончилась соль. Впрочем, заметил он, постепенно в тете Жене оставалось все меньше от кухни и все больше – от морского десанта. Даже слегка похудела полным лицом и сдобной фигурой. Бравая тетка, если разобраться. Пусть командует, похоже, у нее это хорошо получается. С ней не спорил даже отчаянный летун Васька, была в ней некая солидная и добродушная опытность, спорить с которой, казалось, просто глупо.

Он честно прислушался. Гулко звучали шаги уходящих спутников, монотонно долбила подземная капель… Да, было еще что-то… Какой-то звук сзади… То ли был, то ли не было его… Скорее был…

Саша, как ни прислушивался, так и не смог разобрать, что это такое.

– Ничего не слышишь? – негромко спросила тетя Женя.

Он неопределенно пожал плечами. Машинально поправил ремень автомата, сползающий с плеча. Смотрел назад, куда уходила в густеющий полумрак тусклая череда лампочек. Судя по тому, что их было видно всего пару десятков, тоннель плавно, но ощутимо изгибался.

– Вот и я так же, – вздохнула она. – С одной стороны, что там может быть? Мы же только что прошли, ничего не видели…

– А с другой стороны – все, что угодно, – сказал Саша.

– Вот-вот! И я о том же… Ты, Сашок, остался бы здесь… Ненадолго. Минут на пятнадцать–двадцать. Посмотрел бы, что к чему… А мы не быстро пойдем, успеешь догнать. Сделаешь, а? Кому-то надо…

Саша кивнул прежде, чем успел подумать. Впрочем, он бы все равно согласился. Несмотря на то что ее просьба была выражена в максимально сослагательном наклонении, прозвучала она как приказ. Ну, почти как приказ. Допустимая фамильярность командира со своим проверенным боевым соратником. Кстати, автомат у нее не сползал, а сидел на плече как влитой. Есть женщины в русских селениях и подразделениях специального назначения…

Ободряюще кивнув ему, бравая тетя Женя двинулась догонять остальных. Те хоть и оглядывались на них, но все так же шли вперед, мерно и устало переставляя ноги. Саше показалось, что красавица Аля оборачивалась чаще остальных. На уставшем лице – тревога. Конечно, при таком скудном освещении вполне можно было принять желаемое за действительное…

Оставшись один, Саша первым делом набил и раскурил вонючую трубочку. Присел на корточки, сопя трубкой, но колени затекли слишком быстро. Поднялся, размял, походил. Топтаться на месте показалось еще глупее. Тогда он окончательно плюнул на гигиену и уселся прямо на грязный и ржавый рельс рядом с лужицей темной воды. На всякий случай снял автомат с предохранителя, пристроил его на коленях и ждал. Слушал.

Отчетливо сипела трубка, остальные звуки были под вопросом…

* * *

Что-то было. Что-то двигалось из-за поворота, из темноты, теперь он это ясно слышал. Скорее, что-то, а не кто-то, звуки, доносившиеся до него, напоминали о чем-то механическом и слесарно-ремонтном. Поскрипывание, полязгивание, жестяное поскребывание, негромкие, неравномерные металлические удары. И шаги. Но тоже донельзя странные. Словно шагало одновременно несколько ног, и каждая норовила шагнуть сама по себе. Наличие стольких ног предполагало соответствующее оформление руками, но думать об этом пока не хотелось. Любую проблему нужно решать по мере ее поступления и никак не раньше, успокаивал он сам себя. Вот подступит она, проблема, тогда и будет видно, в какую сторону от нее бежать и куда ховаться…

Теперь Саша ждал стоя. Автомат в руках успокаивал, но в животе все равно сжималось. Нет, как бравый воин и герой арьергарда он даже нашел время поиронизировать над собой. Мол, думали ли вы, господин лженаучный обозреватель, сидя за рюмкой крепкого с таким же, прости господи, обозревателем Бломбергом, что всего через неделю-другую придется вам стоять с огнестрельным оружием в полутемном тоннеле и ждать, что за чудище выползет из темноты? Это вам, господин Кукорекин, не снежного человека ловить в баре пустой пивной кружкой и нематерящуюся акулу гонять по морям-по волнам, кидая в нее огрызки с палубы гордого китобоя… И все в том же духе.

Когда нечто выползло из темноты в полумрак, ирония испарилась. Теперь Саша окончательно испугался. То, что двигалось следом за ними, по силуэту больше всего напоминало огромного паука на пяти тонких ногах. Страшное уже само по себе, стилизация под формы и пропорции арахнидов изначально несет в себе потенциальную угрозу! А когда эти формы и пропорции раза в полтора выше человеческого роста и раза в два шире, то смотрятся совсем невесело. Пусть механизм, это Саша сразу увидел: проржавевший и потасканный механизм с обилием неряшливо собранных частей непонятного назначения и торчащими здесь и там шлангами. Но ядерная бомба, между прочим, тоже всего лишь механизм, созданный совместным трудом физиков-ядерщиков и токарей-слесарей…

Дальнейшее все больше напоминало ночной кошмар. Механический паук остановился в отдалении, подергиваясь запчастями и висящими шлангами, и вдруг поднял в его сторону одну из ног, пошатываясь на остальных четырех. Больше нервы не выдержали. Саша вскинул приклад автомата к плечу и нажал на спусковой крючок со всей силой отчаяния.

Очередь прогремела в тоннеле гулко, как орудийный залп, закладывающий уши. Резкий запах пороха, металлические щелчки отлетающих гильз, бьющийся в руках автомат. И вдруг это механическое чудовище стало рассыпаться на глазах как карточный домик. Развалилось просто и быстро на аморфную груду металлолома, внутри которой вываленными кишками извивались разноцветные шланги.

Вот этого он никак не ожидал… Не смел и надеяться…

Внутри кучи что-то еще дергалось и звякало, но, в общем и целом, результат превосходил самые смелые милитаристские ожидания.

Ай да Сашок! Ай да Егорий-победоносец в стиле техно, победитель кофемолок и укротитель камнедробилок!..

Саша даже не понял, попал или нет. Или это чудо техники развалилось от громкого звука? Остается вопрос, что это такое все-таки? Можно подойти и пошевелить остатки… Можно, впрочем, не подходить и не шевелить… Технический эксперт из него никакой, по алгебре, геометрии и физике у него в школьном аттестате стояли безнадежные тройки. И зачем будить лихо на свою голову при таком аттестате? А вдруг оно еще и взрывается, кто знает…

Ослабев ногами и духом, Саша тяжело опустился на корточки. Пальцы дрожали, и хотелось громко, во весь голос ругаться матом. Нашарив в кармане и сунув в рот вонючий черенок трубки,  он не сразу сообразил, что сначала ее лучше было бы набить табаком, потом – зажечь и только потом – глубоко затягиваться. Так правильнее по крайней мере.

* * *

Отряд Саша догнал через полчаса. Его ждали и чуть не пристрелили с испугу. Оказалось, боевые товарищи отчетливо услышали его очередь, залегли в круговой обороне и приготовились к самому худшему.

Хорошо, у него хватило ума покричать на подходе. Остался в живых и долго, бестолково отвечал на вопросы товарищей, тоже сформулированные с откровенным пренебрежением к здравому смыслу. Когда стало окончательно ясно, что нечто в этом подземелье все-таки есть, а что это такое – хрен его знает, тетя Женя дала команду двигаться дальше.

– Страшно было? – спросила Аля, когда они двинулись.

– Да как тебе сказать… – уклончиво ответил Саша.

– Я бы испугалась на твоем месте, – призналась она, кокетливо блеснув огромными, как блюдца, глазами.

Взгляд красавицы на героя. Неплохо, совсем неплохо… Возбуждает эротические фантазии, простительные бойцу после боя…

– Ты лучше оставайся на своем месте, – посоветовал Саша, любуясь ею.

– А где оно, мое место? – нахмурилась Аля, прикусив губку.

Саша тоже сочувственно нахмурился. Когда эротика уступает место психоанализу – это всегда невесело.

Потом они наткнулись на завал. Путеводные рельсы уходили под груду земли и камней, плотно засыпавших туннель. Кабель освещения уходил туда же.

Дороги вперед для людей больше не было.

Глава 9

…Договорить Хранитель не успел. Саша сам перебил его. Точнее, он не издал ни звука, просто открыл рот и выпучил глаза. Иннокентий умолк и смотрел на него с нескрываемым интересом.

А Саша смотрел поверх его головы…

Вообще, избушка Хранителя располагалась в живописном месте. Иннокентий обустроил свое жилище на склоне холма, густо поросшего сосняком и увенчанного массивными каменными лбами, чья вековая коррозия смотрелась как изыски скульпторов-монументалистов, перешедших на абстрактные формы. Притулившись у подножия скал, избушка тем не менее находилась достаточно высоко, чтобы обозревать лесистые окрестности с зеркальными проблесками озер с высоты птичьего полета. Оставляя без внимания факт, что птицы во время оного по сторонам как раз не глазеют, а занимаются воздухоплаванием в сугубо прагматических, желудочно-кишечных целях, можно было уподобить себя какому-нибудь орлу или ястребу (не вороне же!), чей взгляд добирается с высоты до краев горизонта. Смолистые сосны, густо росшие у подножия, рядом с избушкой редели, но, ввиду расширения жизненного пространства, сильно обгоняли своих коллег по флоре в показателях ширины и раскидистости. И даже среди них, густых и привольных, выделялась одна сосна. Как на любом конкурсе красоты из стандартных, как шлакоблочные панели, девиц гренадерского роста, всегда одна-две выделяются настоящей привлекательностью, а не только соблюдением модельных пропорций.

Эта лесная красавица даже стояла чуть в отдалении, расположившись на небольшом пригорке, как на подиуме. Но дело, конечно, не в ней, просто на этой сосне что-то было. Краем глаза Саша сначала заметил некое шевеление в ветвях, неожиданную и непонятную игру света. Потом, присмотревшись, увидел по-настоящему и открыл рот от изумления. Потому что непонятное шевеление оказалось ни мало ни много как огромной, длиной не меньше ствола змеей, чье тело привольно обвивалось вокруг толстых веток. Змея (или змей?) оставалась полупрозрачной, словно стеклянной, не загораживая собой ни ветки, ни ствол, но казалась при этом вполне материальной. Огромная, величиной с ковш экскаватора голова покоилась на самой макушке дерева. Желто-зеленые глаза были полуприкрыты, смотрели вдаль, не мигая и не шевелясь.

Страшные глаза… Нечеловеческие глаза… Ирреальные… В них было все: и холодное безразличие, и непоколебимое спокойствие, и древняя, многовековая мудрость, и подавляющая уверенность в собственной несокрушимой силе… Словом, много чего в них было. Саша почувствовал, что по спине бегают зябкие мурашки, а на лбу выступила липкая испарина…

– Ага, увидел наконец, – сказал Иннокентий, когда Саша несколько раз закрыл и открыл рот вхолостую. – То-то я смотрю: ты с лица пошел какими-то пятнами.

– ?..

– А я все думал, когда наконец заметишь…

– Что это? – выдавил Саша.

– Дух, – объяснил Иннокентий. – Дух здешних мест. Верховный дух, можно и так сказать. Хозяин края. Кстати, предупреждаю сразу: если он вдруг решит на тебя посмотреть – показывать характер не стоит. Смело закрывай глаза и падай на землю уточкой. Пялиться на него в ответ – это не самое лучшее решение. Он – ничего, посмотрит немного и отвернется…

Объяснение мало что объяснило. Впрочем, падать на землю – это правильно, понял Саша. Хоть уточкой, хоть шлепком, хоть соколом об забор, но смотреть в эти нечеловеческие глаза никак не хотелось…

– Так, понятно, – сказал Саша, сильно покривив душой. – Твоя работа?

– В каком смысле? – удивился хранитель.

– Ну…

– В смысле миражей и галлюцинаций? – догадался Иннокентий. – Нет, конечно.

– А…

– А что касается оптических или психических эффектов, то они здесь совершенно ни при чем, уверяю тебя. Не буду утверждать, что я немножко не помог тебе увидеть духа, есть такое дело, но этим моя скромная роль и ограничивается. Даже идол здесь ни при чем, между прочим. Дух края существовал задолго до того, как ты, или я, или идол пришли в этот грешный мир. И будет существовать много после, когда мы его покинем. Духи – они долго живут…

– Может, объяснишь наконец по-человечески?!

– Это для особо тупых? Как в газете? – съехидничал хранитель.

– Давай, как в газете, – вздохнул Саша.

Он больше не смотрел на дерево. Упорно не смотрел, но все равно чувствовал некое присутствие, от которого мелкие волоски на коже вставали дыбом.

Потом решился, снова бросил взгляд на сосну. Никого не увидел. Дерево как дерево, вполне обычное. От этой обычности жить сразу стало легче и проще. И мурашки пропали, и пот на лбу высох. Саша с облегчением выдохнул. Непередаваемое ощущение – смотреть духов…

– Тогда объясняю, – неторопливо сказал хранитель. – Видишь ли, Сашок, еще у древних славян, наряду с Явью, так называемым миром людей и вещей, существовала Навь, мистический мир духов, бесов, анчуток и прочих бестелесных сущностей. И, надо отметить, был он для них таким же реальным, как и свой собственный. Деление на два мира, я считаю, несколько условное, но, по сути, верное. Их, духов, можно называть привидениями, сущностями, субстанциями, энергетическими образованиями – как угодно. Дело, как ты понимаешь, не в названии…

– Ага. Дело в следующем, – сказал Саша.

– А ты не ехидничай. Хоть на старости лет отучайся от дурной привычки перебивать старших. Причем много старших, смею заверить… – сказал Иннокентий. – По-моему, сейчас даже ученые не отрицают существование целого ряда непознанных энергетических сущностей, объяснить которые современная наука пока не берется. Впрочем, бог с ней, с наукой… Почему я помог тебе увидеть духа, спросишь ты?

– Спрошу! – подтвердил Саша.

– Даже не спрашивай, – сказал Иннокентий. – Сейчас сам поймешь.

Возвращаясь к истории Веры-Беды, я думаю, теперь, когда ты увидел кое-что своими глазами, тебе многое станет ясным. Конечно, все, что с ней происходило, – это не просто так. Когда-то, оставшись в живых после гибели одноклассников, она невольно стала центром их притяжения. Точнее, того бестелесного, что от них осталось…

– Значит, духи одноклассников виноваты? – догадался Саша.

– Точно. Они самые. Устроили ей веселую жизнь.

– Как-то это все звучит…

– А что, ты до сих пор сомневаешься? Хочешь, еще что-нибудь покажу?

– Не надо! – быстро ответил Саша.

– Значит, не сомневаешься, – удовлетворенно подытожил Хранитель. – Что и требовалось доказать…

А что касается Веры, то я ей помог конечно. По крайней мере школьные духи больше не будут ее тревожить. Теперь ей самой предстоит это осознать. Как она с этим справится – уже другой вопрос. Тяжело ей будет, после стольких-то лет. Ты даже не представляешь, какая у нее была насыщенная и яркая жизнь.

– Представляю, – хмыкнул Саша. – Интересно, а ты многое можешь? Ну, в смысле… Ну, ты понимаешь… – вдруг спросил он.

– Много, – подтвердил Хранитель без лишней скромности – Ты даже не подозреваешь еще, как много…

* * *

Костерок был – одно название. Небольшой огонек трепетал на углях, постепенно становясь все мельче и мельче.

Саша нашарил рядом с собой две последние щепки и подкинул ему. Огонек, осторожно облизав их, оживился, воспрял и начал набирать силу.

Впрочем, надолго ли его хватит? Щепки маленькие, прогорят быстро…

Саша с Алей сидели рядом, привалившись к бетонной стене, и неотрывно смотрели на пляшущий огонек. Свет костерка почти ничего не освещал, но друг друга они все-таки видели. Когда погаснет, станет совсем тоскливо… Уже не увидят…

– Это последние? – спросила Аля.

– Последние, – подтвердил Саша.

Хотел сказать мужественно и твердо, но голос подвел. Дрогнул голос. Дал петуха и получил в ответ мокрую курицу. Прозвучало, надо признать, пискляво и жалобно, самому стало стыдно.

– Жалко… Огонек погаснет… – сказала она, и ее голос прозвучал равнодушно. Пугающе равнодушно. Красивая молодая женщина, заблудившись в кошмарическом подземелье, должна проявлять чуть больше эмоций… А если не проявляет, значит, копит…

– Ничего! Выберемся скоро! – успокоил ее Саша. – Чтоб мы да не выбрались! Так, Аленька?

Вот это получилось как надо, твердо и убежденно. Только кого он хотел успокоить, себя или ее? Похоже, ни по первому, ни по второму пункту особых успехов не наблюдалось.

Она не ответила.

– Зябко как-то… – сказала Аля, поудобнее приваливаясь к Сашиному плечу. Ее волосы невесомо щекотали щеку, голова лежала на плече приятной тяжестью, стрелы-ресницы вздрагивали совсем рядом. Пряный, дразнящий запах с полынным привкусом женского пота тревожил ноздри. И вообще, она была так близко, что впору сойти с ума от желания и нежности. От чего больше – еще вопрос…

Вдвоем – это, безусловно, плюс ситуации… Приключенческая романтика для старшего школьного возраста. В этом задорном возрасте фригидность героини еще не является определяющим фактором для героя, вяло размышлял он. Еще кажется – собственного темперамента хватит на целый мир…

В остальном, конечно, – сплошные минусы. Если разобраться, сидят они черт знает где, только достоверно известно, что под землей. Дожигают остатки случайно найденного полусгнившего ящика, да и тех уже не осталось. Дальше – темень и неопределенность подземных скитаний. Вода, правда, есть, хоть и гнилая, воды в этом подземелье достаточно, но пить ее они пока не решались. Обходились своими запасами, которые тоже катастрофически убывали. Здесь, в этой комнате, похожей на бункер, из которой вели в разные стороны сразу три коридора, хотя бы на полу сухо…

В общем, они заблудились.

Получилось все, надо признать, просто и глупо. Завал на пути стал для отряда неприятной неожиданностью и поводом для шумной дискуссии. Спорить вроде как было не о чем, сообразил потом Саша, нужно было просто решить – возвращаться назад или искать обходной путь через боковые коридоры. А базар развели такой, словно две национальные диаспоры договаривались о новых рыночных ценах на плодоовощную продукцию. Все гундосый Самородов, он, конечно, зачинщик. «А мне кажется, вот если бы, здраво размышляя…» Хотя остальные тоже хороши. Летун Васька мог бы не выкладывать свое нецензурное мнение о российских чиновниках целиком и полностью. По крайней мере не получилось бы политического диспута, переходящего на личности и украшенного ядовитыми взаимными оскорблениями. В него встрял даже Егорыч как тоже пострадавший от бюрократии. Саша попытался было воззвать к голосу разума, но где там! Его быстро и ловко втянули, ухватив за больное место. За роль свободной печати в демократическом обществе, где она, печать, сама шалеет от свободы и необузданности. Самородов издевательски сообщил ему, что все журналисты – продажные брехуны. Ничего нового не сообщил, но завел…

В общем, все вдруг начали орать друг на друга и на государство в целом. «А при чем тут государство? – неторопливо размышлял Саша, вспоминая теперь от нечего делать. – Что за манера у наших людей: чуть что – сразу лаять на государство, как цепной пес гавкает на луну. Чтоб боялась… Только кто кого?»

Вот тетя Женя – молодец, орел-командир. Точнее орлица. Удержала вожжи командования. Громко и прямо пригрозила всем огнестрельным оружием, если не уймутся. Спорщики немного примолкли – для революции в отдельно взятом туннеле было не время и не место. В одном мичман не молодец: не надо было разбивать всех на двойки, отправляя каждую в разведку в своем направлении. Кажется, у спелеологов есть такое правило – заблудились, значит, надо держаться кучей, иначе потом вообще никого не соберешь. С другой стороны, пошли бы кучей, так бы и не слезли с печальных реалий российской государственности…

Впрочем, сейчас – это размышления в пользу бедных, думал Саша, глядя на потухающий огонек. Что теперь вспоминать? Заблудились…

Сначала они с Алькой шли весело. Красавица, хоть и устала от подземной жизни, держалась бодро, как бывалый турист в затянувшемся переходе. И не жаловалась, и шутила совсем не глупо, и пописать отходила без ложной скромности, не выламывалась, как копеечный пряник, строящий из себя свадебный торт. Хорошая девочка, хоть и красавица. Глядя на нее, остается прийти к парадоксальному выводу, что красивые девушки – тоже люди. Сообщил ей Саша и заработал умопомрачительную улыбку в ответ…

Вроде исправно запоминали все повороты, поворотов-то было раз-два – и обчелся. А получилось – не запомнили! Шли и шли. Уже не так весело. И вода все капала где-то рядом, и чадили трескучие факелы, последовательно выхватывая из темноты своды, плиты, перекрытия, стены забетонированные и стены просто прорубленные в камне. Как понял Саша, здесь была какая-то разветвленная сеть пещер, которую военные строители ловко превратили в тоннели. Потом факелы кончились…

Теперь сидели, смотрели на огонек, отчаянно цепляющийся за угли. Огонек скоро погаснет, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Аля наконец задремала, тонко посапывая на его плече.

Он сам не заметил, как тоже задремал…

* * *

Проснулся Саша оттого, что целовался. Или его целовали. Кажется, снилось нечто эротическо-возбуждающе. Снилось ли?

Темно вокруг…

Аля!

Это действительно была она. Мягкие, теплые губы, гладкая, прохладная кожа под его ладонями, глупая, мешающая одежда… В кино при таких сценах включают соответствующую музыку, мелькнула мыслишка. Хотя и без нее неплохо… Темно, как в кино…

Костерок уже потух, даже угли больше не светились, но ему казалось, что он ее почти видит. Это почти – устраивает, вполне устраивает, при свете бы не решился, наверное, а здесь, в темноте, все так близко, просто…

– Наверно, воняет от меня… – сказала она горячим шепотом.

– Ну, что ты!

– Ходим тут, ходим… Кажется, вечность не мылась.

– Брось, не морочайся, – шептал он в ответ. – Алька, родная…

Руки уже проникли под ее одежду. Так быстро, словно сами собой…

Да, это было хорошее пробуждение. Пусть в неизвестном тоннеле, пусть черт знает где, зато с ней!

К сожалению, все закончилось слишком быстро. Аля отпрянула от него так резко, что Саша вздрогнул от неожиданности.

– Нет, – твердо сказала она.

– Что – нет? – не понял он.

– Не надо!

– Что – не надо?

– Ничего не надо! Понимаешь, ничего не надо! Я просто хотела попробовать…

Извини! Ничего больше не будет!

Вот так, категорично до безнадежности. Только что звучала в голове музыка, а сейчас просто темень и подземная затхлость.

Саша нащупал в темноте ее мягкую ладошку. Осторожно взял ее. Она не отняла руки.

Или не обратила внимания?

– Не чувствую я. Ничего не чувствую… Понимаешь? Думала, попробую еще раз!

Думала, хоть сейчас, здесь, может быть, хоть перед смертью… А ничего! Понимаешь?

Понимает? Похоже да. Похоже, начинает понимать. Да что он им всем, этим девицам, мальчик, что ли? Или у него на лбу написано: объект для сексуальных экспериментов, перед употреблением разогреть, по употреблению выбросить, как использованный презерватив?! Одной, видишь, антидепрессант понадобился, второй – вообще неизвестно что!

Саша почувствовал, что начал злиться всерьез. Задохнулся от злости.

– Не чувствую… Вот хоть убей! – продолжала она. В ее голосе явно проскальзывали ломкие истерические нотки. – Ты хороший, Саша, не обижайся, это я такая… Господи, ну что же за жизнь у меня?! Ну почему?! Почему со мной все не как у людей?! Теперь подземелье это… Куда мы идем?!.

Истерические нотки? Нет, уже не нотки! Уже форменная истерика, уже поплыла девочка по морям, по волнам бессознательного, сообразил Саша.

Он злился конечно. Но ударил ее по щеке не от злости. Так надо было, это вразумляет, от женской истерики – первое средство. Хотя и от злости тоже, себе-то можно сознаться: разозлился, как собака, вырывающая цепь с корнем…

Пощечина прозвучала в темноте резко, как удар хлыста.

Наступило молчание.

– Еще! – неожиданно сказала она.

Прозвучало в ее голосе нечто настолько вызывающее, что Саша снова ее хлестнул.

Не так сильно, как в первый раз, но опять от души.

– Может, еще добавить?!

А что, можно и добавить! Сама нарывается! Гулять – так гулять, нашли мальчика…

Она не ответила, попыталась ударить его в ответ, промахнулась. Саша почувствовал ее удар, успел поймать ее тонкую руку, потом захватил вторую. Она лягнула его ногой, больно лягнула, прямо в голень, но он вдруг ощутил, что его не бьют, не только бьют. Его валят, заваливают, щиплют, но это уже совсем не драка, это нечто другое…

Горячее, сумасшедшее, желанное…

Она первая рванула с него одежду. И он уже помогал ей, путаясь в темноте в пуговицах и молниях, веря и не веря в то, что должно случиться.

Было прохладно и сыро. Вокруг, наверное, грязно, извозятся, наверное, как черти, мелькнула мысль. Глупая мысль, совсем не уместная мысль, когда она рядом, когда ее соски вздрагивают под руками, когда ее губы скользят по его телу, презирая антисанитарию…

Он овладел ею быстро, лихорадочно, словно торопясь куда-то. И она, Аленька, тоже торопилась, вскрикивала, задыхалась от страсти, целовала, словно кусалась…

И кто тут говорил про фригидность?!

Как бы не так!

* * *

Потом они долго лежали прямо на полу, чувствуя холод пещеры и тепло друг друга.

Двигаться не хотелось. Настолько не хотелось, что бог с ним, с холодом. Спина, похоже, была всерьез поцарапана ее ногтями.

Пусть охладится немного. Спина, разумеется.

Саша лежал и чувствовал, что широко улыбается. Хорошо, в темноте не видно. Улыбка, наверное, счастливая до идиотизма…

Для полного счастья не хватает пары крепких затяжек вонючим Ерошкиным самосадом, радостно думал он, но и это недолго осуществить… В принципе счастье – это очень просто…

– Да… – сказал он.

– Что – да? – покосилась она.

– Думаю…

– О чем?

– Думаю, если это ты называешь фригидностью, то что в твоем понимании страсть? Представить страшно…

– Боишься? – довольным голосом спросила она.

– Не то слово!

– Однако это уже наглость, господин журналист, вам не кажется?

– В чем это?

– Ну, соблазнили бедную женщину…

– Да не слишком-то и соблазнял, – честно напомнил Саша. – Просто дал пару раз по роже.

– Фи, как грубо! Сказал бы, ударил по лицу например. Элегантнее звучит.

– Элегантнее, – согласился он. – Зато первый вариант – куда более образно. Не находишь?

– Ага. Мастер художественного слова? – спросила она.

– Мастер художественного слова – это писатель. Да и то далеко не каждый. А мы, журналисты, люди маленькие, ремесленные, нам некогда о красивостях думать. Вываливаем правду-матку на голову массовой аудитории, как кучу того самого, воняет которое. Поднатужась и засучив рукава над лопатой.

– Интересная точка зрения.

– Нормальная. К сожалению.

Аля сладко, с удовольствием потянулась, все еще прижимаясь к нему.

Аля-Аленька…

– А еще думаю… – начал Саша.

– Что?

– Как много можно добиться от женщины, если врезать ей хорошенько. Даже удивительно…

– Опять грубо. Но, наверное, правильно, – подтвердила она. – Не умеете вы, мужики, с женщинами обращаться.

– Где-то я уже это слышал… Сразу: вы, мужики…

А вы, женщины? Как будто вы друг с другом обращаться умеете? Два на два-то умножить не успеете, чтоб не рассориться с самыми близкими подругами?

– Что есть – то есть, – согласилась она.

– Ну вот! – победно подытожил Саша.

– Аксиома – это истина, не требующая доказательств, – напомнила Аля.

Вдруг всплыло в памяти, что она, ко всему прочему, кандидат математических наук. Пожалуй, дважды два – не самый удачный пример. С его-то вечными трояками по математике…

– Ты знаешь, а ведь всё это смешно, – вдруг сказала Аля.

– Что? – удивился Саша.

– Оказывается, чтобы воспылать страстью к мужчине, мне достаточно было получить, как ты выражаешься, по роже…

Саша не понял, упрек это или нет. Решил промолчать на всякий случай.

– Нет, правда… – продолжала она. – Федька, особенно после свадьбы, на руках носил, пылинки сдувал. Обращался, как с фарфоровой статуэткой, честное слово. А у меня – ноль эмоций. А ведь любила его, умом – любила… А тут ты… Бац по роже! И все – я уже вся намокла от желания… Слушай, может быть, я просто мазохистка? В этом все дело, оказывается?

– Все может быть, – сдержанно подтвердил Саша.

Тема показалась ему достаточно скользкой. И Федька, муж, опять всплыл в разговоре… Мужья всегда всплывают некстати, подсказывает жизненный опыт.

Ревнуете, Александр Батькович, уже ревнуете? Можно сказать, не сделав встречного предложения…

– Слушай, тебя что, никогда по лицу не били? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Ты знаешь, никогда! Ни по лицу, ни по роже.

А что, это обычное дело в сексе? – спросила она. Как показалось, не без ехидства.

– В принципе не слишком, – ответил Саша довольно хмуро.

– Да ты не обижайся, Сашенька! Бог с ней, с рожей… Мне с тобой хорошо было. Правда! Очень хорошо. Может, первый раз в жизни так хорошо. Или, если честно, во второй…

– А первый раз – с Федором? – Саша уже откровенно ревновал.

Нет, от этой женщины действительно можно было сойти с ума! Причем сразу во всех смыслах, и в прямом, и в переносном…

– Первый раз – когда меня изнасиловали в шестнадцать лет, – сказала Аля. – Странно звучит, правда? Но это так. Просто я не очень люблю об этом вспоминать. Если честно, никому еще не рассказывала, даже Федька не знает. И тебе знать не стоит…

Конечно, она рассказала. Не сразу. Минуты через две.

Обычная, в общем, история. Она – ученица девятого класса и первая красавица школы. Он – ученик десятого, высокий, красивый, спортсмен-биатлонист и без пяти минут медалист. Улыбки, записочки, в кино, в театр… Потом – приглашение на вечеринку, где никого, кроме нее, не оказалось. Дальше – понятно. Началось все как игра, смешочки-шуточки, полудетские обжимания, а кончилось вполне серьезно. Остановить его она не смогла, хотя пыталась.

Бил, насиловал. По лицу не бил, умный, рассказывала Аля, но все тело осталось в синяках, прятала потом синяки, недели две ходила потом с длинными рукавами, хотя было лето… И на пляж ни ногой… И ты знаешь, призналась она Саше, было страшно, больно, обидно, но ведь и хорошо было. Девчонки в классе говорили, они всегда говорят об этом – первый раз больно, ну, ты понимаешь, о чем я… А этой боли как раз и не было, вот в чем фокус. Нет, когда бил – больно, испугалась очень. А когда насиловал – хорошо, кричала, подмахивала, даже кончала вроде… Он ведь не один раз, а три раза почти подряд, здоровый был парень, спортивный. Может, поэтому и не заявила тогда, скрыла от всех. Да и как заявить? Изнасиловали? А может, просто уломали глупую телку?

Он все равно потом шарахался, едва завидев. Боялся…

Зато дальше – как отрезало! Ничего с мужиками не чувствовала. До Федьки был роман, рассказывала Аля, никаких ощущений. Замуж вышла, по любви вышла – тоже ничего. Федька беситься начал, говорил, что более фригидной бабы в жизни не видел. И – верила. Вот как бывает… Странная история, да?

– Нестандартная, – согласился Саша, сдержанно кашлянув. Слушать от любимой женщины про изнасилование – это всегда пробирает до соплей.

Слушая Алю, почти невидимую, но такую ощутимую, близкую, он ласково гладил ее по волосам и плечам. Прижимал к себе. Нестандартная – это точно…

Конечно, Альку герои ее романов не били – у кого рука поднимется? Такую женщину не бить, ее ласкать хочется, становясь рядом с ней радостным и пушистым… Он и сам врезал только в медицинских целях, да и то в темноте. Ну и завела, конечно. Впрочем, если бы не темнота, не решился бы, глядя в ее глазищи…

И что же это получается, господа? Получается, что ее нужно мордовать всякий раз, когда захочется любви и ласки? Бей бабу молотом – будет баба золотом?! Семейная жизнь с обоюдно сжатыми кулаками… Картина в красках! Или психоаналитик поможет? Говорят, некоторым они помогают, а тут как раз такой случай, наверняка для учебника случай, явная патология в сторону садо-мазо…

Впрочем, какая семейная жизнь, при чем тут семейная жизнь, мысленно оборвал он себя. Она, между прочим, до сих пор чужая жена, а они оба находятся в непонятном Ващерском краю… Мало того – в запутанном подземелье, да еще в крайне заблудившемся состоянии, надо отметить…

Вот где картина! В самых черно-багровых тонах, излюбленных мазохистами. Если разобраться, пиковая ситуация…

Но думать об этом сейчас не хотелось. Рядом с ней – ни о чем не хотелось думать, кроме нее. Только слушать, сопереживать, чувствовать ее рядом, гладить и ерошить невесомые волосы…

Размяк? Расчувствовался?

Пусть!

* * *

Утром они опять двинулись в путь, на ощупь пожевав припасов из сумки и запив их оставшейся водой из фляжки.

Утром? Это, пожалуй, слишком смелое утверждение. Утро, день, вечер – формальности, в сущности. Просто они еще раз любили друг друга. Потом спали. Потом проснулись. Значит, с формальной точки зрения – утро…

Шли в темноте. Как показалось обоим, бесконечно долго. Изредка, нащупав ногами выбоины впереди, подсвечивали себе путь Сашиной зажигалкой. Огонек проявлял из мрака их бледные, осунувшиеся, перепачканные лица, но мало что освещал.

Куда и зачем они шли? Просто шли, потому что оставаться на месте было еще тоскливее…

Бредовое было состояние. Странное состояние, когда явь и мысли одинаково смешивались в непроглядной подземной тьме, когда вообще перестаешь понимать, где ты и на каком свете, когда словосочетание «любовь до гроба» уже представляется без всякого оптимизма. Стучит в голове, как молот, и гроб вырисовывается впереди все отчетливее, а любовь хочется защитить и укрыть собой. Но как это сделать, если впереди – гроб? Все равно гроб… Остается только вести ее за руку, подхватывать на невидимых ухабах, поддерживать пустыми словами и бодрыми обещаниями, самому этой бодрости никак не чувствуя. А если вспомнить, что здесь, в этих подземельях, бродят, позвякивая запчастями, страшноватые паукообразные механизмы…

Теперь, путаясь в извилистых коридорах, Саша понимал, как они крепко влипли. Аля, видимо, тоже. Больше молчала, но это было плохое молчание, понимал Саша. Да нет, не хочу, не буду – вот и весь разговор.

* * *

Когда Саша и Аля вдруг заметили впереди свет, то рванулись к нему, как мотыльки на лампочку.

Свет – вот что главное, оказывается!

Это оказалась все та же времянка, или – похожая, такой же кабель с тусклыми, редкими плафонами. Только тоннель был уже другой. Без рельс, но тоже просторный.

Добравшись до первого из плафонов, Саша и Аля уселись прямо под ним. Ошалело смотрели друг на друга, словно утопающие, вынырнувшие из глубины и все еще не верящие в спасение. Улыбались. Хотя бы оттого, что просто видели друг друга. Зрелище еще то – перемазались оба, как малые дели, оставленные перед беспризорным тортом. Если точнее, тортом из угля и грязи. Смешно смотреть, очень смешно смотреть, просто обхохочешься, как перемазались, живот надорвешь…

Они сидели и хохотали.

Саша опомнился первым. Немедленно взялся набивать трубочку. В темноте курить не хотелось, невкусно в темноте оказалось, а тут он почувствовал, словно уши скрутились в пружинки табачного голода.

Он обстоятельно, с удовольствием закурил. Аля принялась оттирать слюнями и ладошками перепачканное лицо. Зря старалась, между прочим, только размазывала. Хотя сами жесты выглядели по-женски мило и уютно. Она приговаривала, что похожа на пугало, если судить по нему, еще какое пугало, а Саша, поглядывая на нее, по-новому удивлялся ее красоте и почти не верил, что они уже были вместе. А кто бы в это поверил, глядя на нее при свете? Парадокс зрения…

Дожевав остатки лепешки и допив воду, начали решать, что делать дальше. Нет, понятно, что делать, – идти, выбираться отсюда любыми путями, какие ложатся под ноги. Вопрос – куда, налево или направо? Сошлись на том, что куда угодно, лишь бы не удаляться от электрического освещения…

Саша задумчиво набил и раскурил вторую трубку. И в этот момент его осенило. Во-первых – табачный дым! Его явно сносило в одном направлении. Во-вторых, конечно же огонек зажигалки! Тоже, когда он прикуривал, колебался и трепетал, словно от сквозняка. Как он только сразу не понял! Что такое сквозняк, господа? Сквозняк в пещере – это значит дыра, отверстие, лаз и все прочее. Другими словами – выход!

– Алька, эврика! – громогласно объявил Саша.

– Кукоров, ты что, уже спятил? – спросила она.

– А что? – удивился он.

– Я понимаю, что закон Архимеда имеет прямое отношение к моей специальности. Но по-моему, не время и не место…

– Я не о том!

Не без сдержанной гордости и даже с оттенком мужественного превосходства бывалого путешественника Саша поведал ей всю правду про огонь, табачный дым и сквозняк. И снова стал Сашенькой, лапочкой и золотцем. Так-то лучше…

Отдохнув, Саша и Аля двинулись по сквозняку. На этот раз они шли недолго. Показалось им, что недолго, – часы у Саши давно уже остановились, стукнулись обо что-то, а у нее часов не было. Тоннель, по которому они теперь шли при бодром электрическом свете, ощутимо вел вверх. К тому же, для пущей бодрости, ток свежего воздуха становился все отчетливее.

Выбираемся, Алька?

Выбираемся, Сашенька!

Пошли, пошли, левой-правой, колонны сдвоить, ряды – ровнее…

И улыбки, и облегчение, и взгляд у нее, любимой, родной, уже не такой тоскливый, просто уставший…

И жить хорошо, и жизнь хороша, потому что смерть – хуже!

А потом они пришли в бункер.

Да, это был настоящий армейский бункер. Военный дизайн трудно с чем-нибудь спутать. Сразу бросается в глаза строгость линий и форм, прямо подчеркивающая, что пуля не такая дура, как кажется, хотя штык при этом все равно молодец и герой. Человек же, как существо, прилагательное к оружию, пусть засунет свои эстетические соображения куда скажут и больше думает об укреплении боевого духа, шлифуя его на досуге строевой подготовкой.

Бункер был массивным и основательным. Глухо забетонированные стены, потолок и пол крепились дополнительными металлоконструкциями, образовывающими по гулкому залу подобие своеобразных колонн. В одном из углов штабелем сложены продолговатые ящики характерной болотной окраски с черной маркировкой из букв и цифр. Рядом с ними растопырился станинами большой пулемет неизвестной Саше конструкции, на вид – совсем ржавый, хотя и сохранивший местами остатки смазки и воронения.

Но не это привлекло их внимание в первую очередь.

Окно! Или, если точнее, амбразура. Яркий, ласковый дневной свет, пробивающийся сквозь узкую длинную щель в бетоне, одним своим видом наводящую на мысли о секторах обстрела и радиусах поражения.

Приникнув к амбразуре, Саша и Аля долго и жадно смотрели на волю, где свободно и весело зеленела тайга у подножия холма, обеспечивающего, разумеется, максимальный поражающий фактор. В голубом небе курчавились легкие облачка.

Казалось, они уже целую вечность не видели голубого неба. Хотя, наверное, прошло не так много времени. Сутки-двое, не больше…

* * *

Общими усилиями Саша и Аля водрузили пулемет в центре бункера, нацелив его на амбразуру.

– Думаешь, получится? – с сомнением спросила она.

– Думаю, что черт его знает, – ответил он. – Другого выхода все равно нет.

– А эта штуковина не взорвется?

– Не должна вроде…

– А если взорвется? – не отставала она.

– Когда взорвется, никаких если уже не будет, – мужественно сказал он. В голове возник старый анекдот про эбонитовую палочку, но вспоминать его вслух Саша не стал.

Але было не до юмора. Она явно боялась. В принципе приятно, когда любимая женщина за тебя боится… Саша еще раз критически глянул на пулемет. Его ржавый вид, конечно, не внушал доверия. Хотя внутренности были на первый взгляд в порядке.

В конструкции он разобрался быстро. Неожиданно помогла Алька. Федор, оказывается, увлекался огнестрельным оружием и собирал соответствующую литературу, сведениями из которой щедро делился с женой. Рефлексирующие, не уверенные в себе мужчины любят оружие особенно трепетно, это давно замечено, не преминул он кольнуть отсутствующего мужа, но жена эту тему не поддержала.

В маркированных ящиках оказались патроны. Длинные и тяжелые, явно запредельно-бронебойного калибра, они были уже снаряжены в круглые, тяжелые диски. Только ставь и стреляй.

А еще что делать? Как выбираться на волю? Вручную долбить метровую бетонную амбразуру, расширяя ее до конфигурации человеческого тела? Занятие на ближайший год, не меньше. Снова пускаться в путь по темным извилистым коридорам хотелось еще меньше…

«С крупнокалиберным пулеметом можно творить чудеса, – уверял его несколько лет назад вольный, как ветер, казак, воевавший в Абхазии из любви к искусству. – Дай мне крупнокалиберный пулемет, и я переверну весь мир». Казак был лихой, плюгавый и вечно пьяный. На великого грека никак не тянул, хотя точка опоры ему бы в этой жизни не помешала, слишком уж был бесшабашный. Но, как рассказывали, пулеметчик – от Господа Бога, творил со своей машинкой настоящие чудеса, выковыривая грузинские подразделения из самых надежных укрытий.

Теперь пришла пора подтвердить его теорию собственной практикой. Зарядив оружие и прогнав личный состав куда подальше в укрытие, Саша не без душевного трепета взялся за спусковой крючок. Мысленно перекрестился и надавил.

Эффект получился потрясающий. Длинная, тяжелая очередь громыхнула в бункере, как прелюдия к концу света. Уши заложило от грохота, пороховая гарь ударила в ноздри, рикошет протяжно взвизгнул над головой. Оружие забилось в руках, как живое, непокорное существо, отбрасывая горячие желтые гильзы… В перекрестье прицела Саша видел, как крошится, разлетается бетон амбразуры, но мало еще, пока – мало, еще, еще…

Сашка-пулеметчик!

Мы! Красная! Кавалерия! Бей белых, пока не покраснеют! Бей красных, пока не побелеют!

Наверное, он это орал, наверняка орал что-то, но сам не слышал себя…

Когда кончились патроны и пулемет смолк, тишина оглушила. И только потом он услышал, скорее почувствовал, Алькин визг. Кинувшись к ней, Саша увидел жуткую картину. Красавица, спрятавшись за толстыми перекрытиями входа, была в безопасности от его лихой стрельбы. Опасность пришла с другой стороны. По коридору, из зловещего полумрака плотным строем выдвигались механические пауки. Ростом существенно ниже того, первого, конструкцией – еще причудливее, они грозно шевелили членистыми конечностями, шелестели и скрежетали, как железный лес. Дикая картина, абсолютно сюрреалистическая картина, если смотреть. Впрочем, смотреть как раз было некогда…

Не остыв от своей односторонней войны за свободу, Саша не испугался. Сразу, очень быстро, холодно и рассудительно, как боевой компьютер, получивший очередную вводную, он сообразил, что развернуть пулемет уже не успеет. Зато автомат есть, автомат под руками, куда ж он денется, надежный и проверенный, как лопата, товарищ и господин Калашников…

Одним быстрым, непрекращающимся движением Саша втолкнул Альку внутрь бункера, схватил автомат с пола и открыл огонь. Автоматная очередь была пожиже, но паукам ее хватило – полетели осколки и сочленения, понеслись клочки по закоулочкам…

Сколько продолжался этот бой с пауками? Потом ни он, ни Алька так и не смогли сообразить. Он помнил, что стрелял сначала из автомата. Когда те отхлынули, переминаясь на своих металлических лапах, словно недоумевая, Саша и Аля быстро и на удивление слаженно развернули и подтащили к выходу пулемет. Это была уже почти победа, Курская дуга, выгибающаяся в направлении главного удара! Крупнокалиберная очередь показала этим ползучим и механизированным, где раки зимуют и куда Макар телят не гонял. Бронебойная, крупнокалиберная мощь рассыпала механизмы не просто на осколки – на брызги, кроша и уродуя все подряд…

Мы! Красная! Кавалерия!..

* * *

Все кончилось так же неожиданно, как и началось. Наползающие пауки застыли и больше не шевелились. А они увидели, точнее, услышали людей.

– Эй, журналист, не стреляй! – кричал из-за угла смутно знакомый голос.

– Санек, кончай воевать! Перекури немного!

Кричали, видимо, уже давно. Просто он не сразу услышал.

– Что? – откликнулся Саша, напряженно гадая, кто бы это мог быть.

– Что-что! Воевать кончай! Перемирие!

– Да угомонись! Наши победили уже! – подхватил второй голос.

Он узнал наконец.

Петр и Павел? Апостолы бога войны? Они-то откуда здесь взялись?

Это действительно были они. Шли по тоннелю ему навстречу, подсвечивая себе не большими, но яркими фонариками. Небрежно пинали механических пауков, подворачивающихся под ноги. И те покорно отползали, суетливо шевеля лапами-сочленениями.

А кто вообще решил, что пауки страшные? Просто нелепые какие-то…

Саша стоял и смотрел, как они приближаются. Спецназовцы от геологии были все так же увешаны оружием. Даже в полумраке тоннеля было видно, как осунулись и заострились лица. Голова Петра перевязана грязным бинтом. У Павла виднелась повязка на левой руке. Но держались они по-прежнему уверенно, с бывалой небрежностью профессионалов, привыкших атаковать огонь, воды и медные трубы хоть – в лоб, хоть – через задний проход.

– Здорово, Санек! Как живешь-можешь?! Ирка! Привет! Ты тоже выходи! – балагурил издалека веселый Павел. – Чего прятаться? Война закончилась на сегодня!

– Я не Ирка, я – Аля, – сказала красавица, появляясь из-за Сашиной спины и машинально поправляя растрепавшиеся волосы.

Павел восхищенно присвистнул.

– Уже с другой? Ну ты даешь, журналист! – покрутил головой строгий Петр.

– Наш человек! – подтвердил Павел, завистливо прищелкивая языком…

Глава 10

– Ну и что все это значит? – спросила Аля.

Именно такой вопрос Саша и собирался задать, если бы красавица его не опередила.

– Это вы про механизмы? – вежливо уточнил Павел, церемонно обращаясь к ней на «вы» и глядя на нее с восхищением.

Даже обидно, с другой стороны, немедленно решил Саша. Воевал-то он, она только патроны подносила. И на кого смотреть с восхищением? А некоторые еще говорят о равенстве полов…

– Про них – тоже, – подтвердила Аля.

– Ничего особенного, – сказал Петр. – Обычные МРМ. Что означает – малые ремонтные механизмы. Тут их полно.

– Пруд пруди, – уточнил Павел.

– Малые? – удивилась Аля. – А почему «малые»?

– Потому что есть еще и большие, – объяснил Петр.

– Гораздо больше, – снова уточнил Павел. – БРМ называются. Если полностью – большие ремонтные механизмы.

– Кажется, одного я видел, – вставил Саша.

– Раздолбал? – поинтересовался Павел.

Саша скромно пожал плечами.

– Зря, между прочим, – заметил Петр. – Они только с виду страшные. А так – безобиднее черепахи. Ремонтируют повреждения и никого не трогают. В них такая программа заложена – все ремонтировать. Ты же, Сашок, начал разрушать стену бункера, вот они и кинулись на ремонт стены, как на праздник… Кстати, а зачем ты ее начал рушить, да еще из крупного калибра? Мешала она тебе? Спать не давала?

Переваривая неожиданную информацию, Саша не успел ответить.

– Журналист потому что! – ответил за него Павел. – Потрясатель основ и сокрушитель стен. Идет, видит – стена. Дай, думает, сокрушу на досуге… И давай пулять! Такую войну устроил на голом месте, куда там! У них, журналистов, у всех натура такая – трясут, рушат, а потом еще сверху дерьмом поливают, как святой водой…

Обвинения были мало того что несправедливые, да еще и надоевшие, как икота. Это он уже слышал, причем не первую сотню раз. Конечно, журналисты виноваты, что в стране уже второе тысячелетие все не слава богу… Кто же еще?!

Саша не сразу сообразил, что ответить. Когда отрыл рот, Алька его опередила.

– Мы, между прочим, выйти хотели, – объяснила она.

– Так вышли бы…

– Каким образом? Волшебством, что ли? – осведомилась красавица.

– Ну не пулеметом же! – сказал Павел.

– Рычаг же есть! – Петр кивнул головой. – Вон торчит в стене у всех на виду. И картинка соответствующая рядом, для тех, кто читать не умеет. Подошли, дернули спокойненько, стена и открылась бы. Просто же… А пулеметом двери открывать – это варварство, скажу вам…

– Прошлый век, – подтвердил Павел. – В крайнем случае, пластид есть.

– Динамит, тринитротолуол, пироксилин, мало ли… – напомнил Петр.

– Некоторые, говорят, ключами открывают, – вставил Саша.

Апостолы спецназа одновременно посмотрели на него с жалостью профессионалов, разглядывающих поделки любителей.

Рычаг действительно был. Сейчас он его заметил. И картинка при нем, вполне показательная картинка. Остается удивляться, как он сразу его не увидел, загипнотизированный бронебойной мощью крупнокалиберного оружия. К которому рефлексирующие мужчины относятся особенно трепетно, так, кажется?

Он чувствовал себя смущенным. Действительно, развоевался, как пьяный перед запертым туалетом…

– Разумеется, – продолжил Павел. – Но ключи – это тоже прошлый век. Есть куда более хитрые способы…

– Господа, господа! – с бесцеремонностью красавицы прервала Алька их содержательную беседу. –

А можно все-таки у вас спросить?

Спросить было можно. Для нее – все, что угодно, галантно уверили оба экс-геолога. Потому что красота не только спасет мир от самого себя, но еще и себя пронесет через все жестокости оного, не коснувшись крылом, – загнул, поднатужившись, Павел. Красота – не только страшная сила, но и абсолютное, как полный капут, оружие, – дополнил Петр.

Красота довольно плавилась в лучах собственной славы, но по-прежнему недоумевала. «Куда они попали? Куда делись их остальные спутники? Что это за странное подземелье? И что здесь вообще происходит?» – вопрошала она, с женской непоследовательностью чередуя вариации одних и тех же вопросов.

Петр и Павел отвечать не спешили. Оставаясь галантными – этого не отнять, они ухитрились не ответить ни на один из ее вопросов, толкуя при этом о неких тайнах, к которым нормальным людям лучше не прикасаться, чтоб не спятить. Павел обмолвился было, что когда-то, в бородатые времена, здесь проводились испытания секретной военной техники, основанной на иных принципах, нежели нынешняя, но Петр пресек его откровения строгим взглядом.

Даже Алька поняла наконец, что большего от военных мужчин не добиться. Государственные тайны опутывали их, как паутина мух. Работа такая…

– Ну бывай, журналист! Держи краба! – сказал Петр.

Саша с силой пожал его широкую ладонь, крепкую, как тиски.

– И вам, красавица, не хворать! Берегите себя, – пожелал Павел, тоже пожимая Сашину руку.

– А вы куда сейчас? – рискнул спросить Саша.

– Мы – туда, – коротко сказал Петр, кивнув в сторону темнеющего тоннеля, где до сих пор копошились паукообразные МРМы. Мерзкие, но безобидные.

– У нас здесь работы – непочатый край, – добавил Павел.

– Понятно…

Да, в общем и целом, подумал Саша, понятно. Господа спецназовцы большего не скажут даже под угрозой расстрела. Тайны нетрадиционных технологий? Тоже понятно. С точки зрения журналистики, может, и следовало кинуться за ними вдогонку, выяснять, наблюдать и подглядывать, вытаскивая неприкрытую правду на суд массового читателя… Но – не хотелось. Пусть уж массовый читатель по-прежнему жует сопли политновостей и дрочит на знаменитостей. Потому что лично он, Саша, уже сыт по горло Ващерскими тайнами, наелся по самую макушку, если не сказать – тыковку… Бродит по этой странной земле уже, кажется, целую вечность и до сих пор мало что понимает…

* * *

Выйти из бункера оказалось до смешного просто. Дерни за веревочку – дверь и откроется. Как в сказке со счастливым концом.

Открылась, правда, не совсем дверь. Когда Саша потянул за рычаг, целый кусок стены, изъязвленный его бронебойными, отъехал в сторону, открывая проход наружу. Они вышли, точнее выбежали, и бетонный массив, покрякав и погудев, снова вернулся на место. Оглянувшись, они даже не сразу увидели место разлома, так все плотно пригнано и замаскировано.

Да, технологии параллельные, подход стандартный, пятнисто-защитный…

На воздухе, на природе, на вольном ветерке и ласковом солнышке было хорошо. Это ли не счастливый конец? По крайней мере счастливая запятая посреди непростой истории… Хорошо было! Правда, хотелось не просто есть, а откровенным образом жрать, но все хорошо никогда не бывает. Это аксиома, как сказала бы Алька.

Места, где они оказались, были безлюдные и живописные. Тайга раскинулась по холмам во всей своей первозданности. Присутствия человека с его техногенным энтузиазмом вокруг и около не наблюдалось. Внизу, между каменистыми утесами, бурно журчала и пенилась узкая и быстрая речка. Через нее был перекинут хлипкий с виду подвесной мост, покачивающийся от мелкого ветерка. Только мост напоминал о том, что где-то еще существует цивилизация. Очень ненавязчиво напоминал, выглядел он таким старым, что сам казался частью пейзажа…

Через четверть часа Саша уже лежал на берегу речки в чем мать родила, отогревался на солнце после холодного, почти обжигающего купания. Алька все еще плескалась в воде у берега. Охала и повизгивала от холода, но мужественно смывала с себя подземную грязь и копоть. Саша с удовольствием наблюдал за ней, любуясь ее гибким телом. По сути, он первый раз по настоящему увидел ее обнаженное тело. Ее кожу покрывал ровный золотистый загар, на фоне которого полоски бикини – аккуратные, незагорелые груди с острыми, выпуклыми сосками и гладкие, ровно-округлые ягодицы, упруго вздрагивающие при каждом движении, – смотрелись особенно трепетно. Впечатляющее зрелище, от которого всё мужское естество начинает мелко вибрировать от радости. Адам и Ева, мужчина и женщина среди первозданной природы…

Он почувствовал, что снова хочет ее. И снова, и снова, и снова…

* * *

– Нет, не чувствую, – жалобно сказала Алька. – Опять не чувствую.

– Совсем ничего? – участливо спросил он.

– Совсем. Понимаешь, Сашенька, совсем! Абсолютно! Я же тебе говорила, что я фригидная!

– Ну, подожди…

– А чего ждать? Чего ждать-то? И так все ясно, – уныло тянула она. – Ну если хочешь, я тебе руками все сделаю. Или губами, я умею… Я даже постонать могу и поохать, я научилась…

Она – красивая и желанная! Рядом с ним, только протяни руку! И ничего!

Похоже, Саша начинал понимать ее мужа, подавшегося от отчаяния в косоглазый гарем. Очень хорошо понимать, даже сочувствовать ему, бедолаге… Да, рядом, да, протяни руку, и она не отстраняется от его рук, скользящих по гладкой коже. Мужественно терпит чужие прикосновения. Но в том-то и дело, что только терпит, чувствуется, это сразу чувствуется. Резиновая кукла тоже терпит многое, только у нее, куклы, это получается куда естественнее. Без напряжения в глазах и закушенных от отчаяния губ.

Адам и Ева… Голый мужик среди первозданной природы лупцует голую женщину, а та все равно не возбуждается. Как праматерь, еще не постигшая сладость греха.

– Подожди, давай разберемся… Ведь было же в подземелье…

– Было.

– Определенно – было! – нервничал он, не понимая ее вернувшегося бесчувствия. – Нужно только понять, что там было такого, чего здесь нет, какой-то момент, который мы упускаем, Алька… Понять – и все наладится… Только понять… Всего лишь понять…

Да, психотерапия первобытных людей…

Кому первому пришла идея совместить секс и подвесной мост, Саша потом так и не смог вспомнить. Кажется, Альке, но утверждать это наверняка он бы не стал. Сам распалился сверх всякой меры, пытаясь высечь из обнаженной красавицы хоть искру ответного чувства… Главное, тогда это представилось вполне логичным: в подземелье было опасно и страшно и на мосту – опасно. Страх, адреналиновый выброс – может, в нем дело, может, его не хватает, соглашались оба… Ему, одуревшему от желания, это показалось тогда вполне нормальным – побежать за сексом на хлипкий мост, искать приключений на свою голую задницу.

И получалось, кажется… Начало получаться… Вдвоем, на шатающемся мосту, скрипящем и раскачивающемся под их тяжестью… Блеснуло что-то в ее глазах, зажглось, отозвалось на его прикосновения, почувствовал он. Теперь – по роже, еще по роже добавить, мысленно засуетился Саша.

Но в этот волнующий момент мост все-таки рухнул.

* * *

Обвал показался ему оглушительным, как камнепад в горах. Что-то дробно сыпалось, и он сыпался. Больно ударился о воду, показавшуюся ему твердой и холодной, как лед. Вынырнул на поверхность из пены, отчетливо увидел Альку, висящую где-то высоко. Очень высоко, как показалось ему. девушка цеплялась за что-то, за обрывки моста, наверное. Крепко цеплялась и даже карабкалась вверх, к камням.

«Как она ухитрилась удержаться?» – успел подумать Саша.

Это мгновение осталось, отпечаталось в памяти, как фотоснимок. Дальше вода уже подхватила его, повлекла, понесла за собой, затягивая в холодную глубину, выбрасывая на поверхность и снова затягивая.

От этого неожиданного путешествия по бурной реке у Саши мало что отложилось в памяти. Только пенящаяся вода перед глазами, блеск солнца через сверкание брызг и что-то твердое, больно и надоедливо толкавшее в спину. За это твердое он потом уцепился. Оказалось – деревянные обломки ступенек, все еще связанные между собой.

Вовремя уцепился. Его стукнуло по голове, и он, похоже, потерял сознание…

* * *

Саша пришел в себя в каких-то водяных зарослях. Руки намертво сжали деревяшки ступенек, запутавшись в веревках, и он не сразу сумел разжать собственные пальцы и освободиться. Абсолютно белые пальцы, и абсолютно синее от холода тело.

Гусиная кожа? Гусиная шкура скорее! От тех лапландских гусей, что живут за полярным кругом…

Отцепившись от деревяшек, Саша попробовал встать среди зарослей. Оказалось – глубина по пояс. Речка текла вокруг вполне мирно и незаметно, без всякого намека на былое горное неистовство. Берега вокруг тоже были мирные и пологие, поросшие редким кустарником, невысокими березками и еще чем-то.

Неподалеку, на береговом откосе сидел белобрысый мальчишка лет десяти в линяло-ржавой майке, серых шортах и кроссовках. Он сосредоточенно удил рыбу.

Подойдя по воде поближе, Саша рассмотрел его. Щекастый, плотный бутуз, этакая отрада родителей, который с удовольствием ест и за папу, и за маму, и за бабушек с дедушками. И наверняка радость педагогов средней школы. Очень рассудительный был мальчуган, просто не по летам умный, в этом Саша убедился немедленно, отряхивая себя от водной травы и налипшей на кожу тины.

Заметив Сашу, юный абориген не удивился.

– Эй, ты чего там делаешь? – спросил он, отрываясь взглядом от поплавка.

– Тону, – честно ответил Саша.

– А чего вылезаешь тогда? Тони дальше… – рассудительно заметил бутуз.

– Замерз тонуть.

– Ага, – понял юный рыболов и снова уставился на самодельную удочку.

Саша подождал немного, стоя по пояс в воде. Нет, не реагировал абориген…

– Мальчик! – позвал он.

– Чего?

– Тебя как зовут?

– Так ты за этим сюда приплыл? Чтобы мое имя узнать? – неожиданно едко спросил тот.

Крыть было нечем.

– Мальчик, – снова позвал Саша.

– Ну чего?

– Принеси мне какую-нибудь одежду…

– Зачем?

– Видишь, я голый…

– Твои проблемы, – ответил юный рыбак вполне современно. Снова уставился на поплавок, всем своим видом показывая, что делу – время, а потехе – только его короткий отрезок. И вообще – плавают тут всякие, только рыбу пугают…

– Мальчик!

– Ну чего еще?

– А я тебя по попе нашлепаю, – попробовал нажать Саша.

– А я за отцом сбегаю, – не испугался тот. – Скажу, голый мужик пристает, хочет чего-то… У меня батя суровый, не любит, когда голые мужики вокруг его ребенка крутятся, – мстительно добавил бутуз и снова отвернулся.

Саша продолжал стоять по пояс в воде, стараясь удержать зубы от лязганья. Переговоры явно заходили в тупик. Дурацкая ситуация. Метод кнута откровенно не подходил, оставалось использовать пряник. Только где его взять?

– Мальчик!

Тот не ответил, но покосился.

– А чего я тебе дам… – пообещал Саша сладким голосом, потихоньку выдвигаясь на берег и прикрывая ладонью срам.

Мальчик оценивающе смотрел на него. В его смышленом взгляде читалась изрядная доля скепсиса.

– А что ты мне можешь дать? – спросил он вполне логично. – У тебя даже трусов нет…

– А я тебе свистульку вырежу, – нашелся Саша.

– Зубами выгрызешь?

Саша опять не нашел что ответить. Вышел из воды и сел на корточки, сжавшись в комок от холода. Солнце начало понемногу согревать тело, но до тепла было еще далеко.

Неожиданно рассудительный мальчик смилостивился. Положил удилище и неторопливо поднялся.

– Ладно, постереги удочку, – сказал он. – Сейчас схожу, принесу тебе что-нибудь накинуть.

– И пожевать что-нибудь… – рискнул добавить Саша.

– А выпить тебе не дать? – совсем по-взрослому буркнул мальчик. – Вон рыбу лучше лови! Скоро клев начнется. Что поймаешь, пока я бегаю, – все твое. Жри!

Бутуз убежал, по-детски подпрыгивая на ходу. Саша остался следить за удочкой, все еще сжимаясь в комок на корточках и обхватывая плечи руками. Рыба не клевала, а на душе у него было неспокойно. Умный мальчик, слишком умный… С него станется привести на берег грозного папу с дубьем и друзьями. Или наряд милиции. Если здесь вообще есть милиция…

Кстати, куда его принесло теперь? Где Алька? Где остальные? И где он сам?

* * *

Оказалось, принесло его к городу Острожину. Прямиком к самой окраине, где протекает речка Сата, приток Вощи.

Все это поведал ему рассудительный мальчик, появившийся, против ожидания, без милиции и даже без папы. С собой он притащил огромные, неопределенного цвета штаны, пестревшие разноцветными заплатками, ничего, впрочем, не закрывавшими, и защитную телогрейку без пуговиц и с рукавами, отрезанными почему-то по локоть. Телогрейка высовывала из рваных прорех старую порыжевшую вату. Довершала этот наряд оранжевая строительная каска с трещиной на самой макушке.

Да, только каски еще не хватало…

Саша закутался в штаны, доставшие ему почти до подмышек, влез в телогрейку, жавшуюся на спине и в плечах, и, в довершение, как акт отчаяния, нахлобучил на себя треснутую каску. Подумал, что в таком виде ему трудно будет рекомендоваться острожинцам представителем центральной печати. Могут не поверить. Хорошо, что он не видит себя в зеркале, иначе остатки профессионального самомнения испарились бы с первого взгляда…

Штаны он догадался завязать узлом на поясе, но они все равно потихоньку сползали.

– Ты что, отрок, с пугала, что ли, снял эти шмотки? – поинтересовался он.

– А как ты догадался? – искренне удивился мальчик.

– Живу долго, – ответил Саша.

В одежде он все-таки почувствовал себя увереннее. И главное, начал наконец согреваться.

– Так это бабки Глафиры пугало, – поделился подробностями мальчик. – У нее на огороде стоит. А она померла еще на той неделе. Вот я и подумал: зачем ей пугало, если она уже померла…

Саша понимающе покивал, подтверждая, что пугало для покойной бабки Глафиры больше не предмет первой необходимости.

– Слушай, мальчик… – Саша замялся, не зная, как лучше спросить.

– Еще чего надо?! – удивился бутуз. Округлил глаза и вроде даже помрачнел лицом. Словно расстроился от непомерности требований этих мужиков, выскакивающих из воды в чем мать родила.

– Слушай, мальчик, а тут тетя не проплывала? – наконец сформулировал Саша. – Голая такая и красивая…

– Голая и красивая, говоришь… – озаботился умный мальчик. – Не, точно не проплывала, я бы заметил!

– Жаль.

– Да ты меня не жалей! – великодушно разрешил юнец. – Я тут еще долго буду сидеть. Может, еще проплывет. Раз такое дело – точно долго буду сидеть.

У меня время есть…

Не только умный, но и любознательный мальчик…

– Слушай, если увидишь, скажи ей, что Саша Кукоров ее искал. А я в город пойду.

– Если увижу голую и красивую тетку – найду что сказать, – многозначительно пообещал карапуз. – Сам-то откуда будешь? – вдруг спросил он.

– Из Москвы.

– Из самой Москвы?! – Тот, похоже, все-таки удивился. – Так по реке, что ли, и сплавлялся голяком?

– Местами.

– Ну, тогда тебе в мэрию надо, – сообщил бутуз. – Сразу туда иди, все время, значит, прямо, а за пожарной колокольней, как увидишь, сразу налево. И упрешься. Мимо не проскочишь, не сомневайся!

– Зачем в мэрию? – не понял Саша.

– Там увидишь! – многозначительно пообещал тот.

Саше оставалось только поблагодарить смышленого мальчика, глядя ему в спину.

Начала клевать рыба, бело-красный поплавок тревожно задергался, и рыбаку стало не до пришельцев.

* * *

– Еще несколько лет назад в небольшом городке Ахметьевске, что рядом с Валдайской возвышенностью, жил один человек, – рассказал как-то Иннокентий. – Звали его, дай бог памяти… Сергей Захарович Дадыкин. Да, точно Захарович… Человек, в общем, ничем не примечательный. Из тех, по отношению к которым слово «обычный» звучит в этаком пренебрежительном смысле. Мол, звезд с неба не хватает, носом землю не роет и подметки на ходу не режет. Ну, ты понимаешь, о чем я… Работал Сергей Захарович мастером на маслозаводе. Жена, двое детей, свой домик в пригороде. Все окружающие считали его человеком в меру скучным, дотошным и чрезмерно занудливым. Качества как раз подходящие для мастера смены. Для общения – не очень, а для производства – в самый раз будет. Так что друзей особенных у него не водилось, но приятели были. Как у всех. В шашки с ними играл, в гости ходил, выпивал иногда, но не усердствовал в этом смысле. Словом, жил.

Потом дети выросли, разъехались по другим городам, устроились там. Потом он сам вышел на пенсию. Остались они с женой вдвоем. Жили, по словам соседей, без особой любви, но и без ненависти. Как, знаешь, два интеллигентных соседа по коммуналке, которые подчеркнутой вежливостью маскируют признаки раздражения друг другом.

А почему я про него рассказываю? Был у него один пунктик. Точнее, окружающие считали это пунктиком, а он – как раз наоборот. В принципе ничего особенного и тем более криминального. Два раза в день, утром и вечером, Сергей Захарович обливался холодной водой. Лето, осень, зима, мороз – безразлично. Он все равно выходил во двор в плавках, брал из колодца ведро с водой и – шарах на себя. Если зима – сразу в дом, в тепло. Летом – еще походит по двору гоголем, это понятно. Насколько я знаю, начал он свои водные процедуры лет в двадцать пять, потом втянулся, понравилось…

– Судьба человека? – спросил Саша.

– Она самая, – подтвердил Хранитель. – Слушай дальше… Здоровье у него от этих водных процедур стало потрясающее, это точно. Никаких гриппов, простуд, ни даже мимолетного насморка. Так и жил, не болея, красным, румяным и здоровым. Надоел, конечно, всем, пропагандируя ежедневное, двухразовое закаливание, не без этого… Зато не болел. А однажды выбежал с утра во двор, схватил полное ведро, стоявшее у колодца, – и на себя. А в ведре – раствор кислоты. Как результат – ожог первой степени… На второй день умер в реанимации.

– Да… – сказал Саша. – Мрачноватая история.

– Не то слово, – невозмутимо подтвердил Хранитель. – Тут, понятно, милиция, следствие, все разводят руками, недоумевают, кому нужен был старый гриб-пенсионер, без особых видов на наследуемое имущество…

– Действительно, кому?

– Нет, раскопали. Даже на удивление быстро. Оказалось – жена. Она и кислоту купила, и последнюю водную процедуру приготовила мужу своими руками. Это следствие точно установило. Причем, когда ее стали спрашивать, почему да зачем, она ничего толком не ответила. Только твердила, что не бил, не обижал, ничего такого, мол, не подумайте. Просто ей надоело. Осточертело смотреть изо дня в день, как он по утрам-вечерам изображает из себя бодрячка. Она, мол, сама из соплей не вылезает, а его ни одна холера не берет. Не могла больше это вытерпеть, мочи не было – смотреть на него каждый день. Надоело! Вот такое незамысловатое объяснение…

– И что?

– Осудили ее. Долго проверяли по линии психиатрии, но не нашли никаких отклонений. Дали то ли пять лет, то ли шесть, не помню…

– Да… – сказал Саша.

– Да… – подтвердил Иннокентий.

– Ладно, я примерно догадываюсь, зачем ты мне все это рассказал, – подытожил Саша.

– Зачем, интересно?

– Потому что у некоторых своеобразное чувство юмора…

– А конкретнее?

– Можно конкретнее, – согласился Саша. – Сначала я спросил у тебя, что случилось с Алей и куда она делась после этого злополучного моста, а ты мне не ответил. Вместо этого рассказал о жизни и смерти Сергея Захаровича Дадыкина. Такой романс о влюбленных. С намеком, я так понимаю.

– Разве я тебе не сказал, где Аля? – удивился Иннокентий почти искренне, оставив без внимания его подковырку. – Ай-яй, старею, старею…

Саша подозрительно покосился на него.

– Али больше нет, – вдруг сказал Хранитель.

Саша почувствовал, что сердце ухнуло куда-то вниз, а горло перехватила острая тугая петля. Аля-Аленька…

– Как она умерла? – глухо спросил он.

– Как умерла? Почему умерла? – удивился хранитель. – Жива она. Была у меня после Веры, так я ее домой и отправил. Там, от этого моста, до меня рукой подать. Словом, в Ващере ее больше нет… Погоди, а ты что подумал?

Саша с облегчением выдохнул, снова набрал в грудь воздуха и открыл рот. И снова закрыл. Сдержался в последний момент. Не захотелось говорить, что он подумал сначала и что думает теперь, не стал выкладывать все, от души, без утайки, с применением соответствующей энергичной лексики.

Потом до него дошло. Домой отправил? Как домой? А как же он?!

– Да, кстати, она тебе записку оставила, – сказал хранитель.

– Что ж ты!..

– Сейчас, сейчас принесу…

Записка оказалась короткой. Почерк четкий, но с причудливыми завитушками.

«Саша, прости, люблю, целую. Аля». Он долго и тупо вертел в руках мятую четвертушку бумаги. Больше ничего, ни адреса, ни телефона… Вот так, просто и коротко… Не записка, а просто пощечина… Ключевое слово, похоже, «прости»…

Горло снова перехватило, но на этот раз по-другому. И сердце опять обозначило свое присутствие тупой болью.

– Женщины… – посочувствовал Хранитель, поглядывая на него.

Саша все еще держал записку в руках. Хотелось смять ее и бросить в костер. Он не смял и не бросил. Слишком бы мелодраматично выглядело. В этом-то все и дело! Боимся сентиментальности, как заразы, а в результате – получаем страсти из сериалов, а вместо настоящего чувства – слащавые мелодрамы…

– Иннокентий, а ты можешь ответить, что такое любовь? – спросил Саша через некоторое время.

– Любовь? – озаботился Хранитель. – Ответить могу, конечно… Вопрос в том, хочешь ли ты это знать…

* * *

Вступив на тихие улочки Острожина, Саша еще ничего не знал про Алю. Думал и гадал, где она и что с ней? Удалось ей вскарабкаться на береговой утес или она тоже мерзнет сейчас где-нибудь голой, босой и без удостоверения личности. Если вообще выплыла…

Аля. Аленька. Аленький цветочек, повторял он, как старшеклассник, ошалевший от переизбытка непривычных гормонов. Почти отчетливо видел огромные, бездонные глаза с инопланетным разрезом и вспоминал ее тело. «Чем отличается эротика от порнографии? Голая женщина – это эротика, а голый мужик – уже порнография…» Про остальных пассажиров он тоже думал, но куда менее отчетливо, словно расстался с ними давно. Время, спрессованное событиями, приобрело абсолютно резиновые свойства. Маленькая, компактная вечность, вместившая сразу и любовь, и войну, и смерть, и тайну, и еще много чего. Даже слишком много, до отупения от переизбытка эмоций…

Да, устал! А кто бы не устал на его месте?

В принципе, малец был прав. Устами младенца – не только истина, но и мудрость жизни! Надо было идти сдаваться в администрацию. Рассказывать про крушение вертолета и пропавших спутников, авось, поверят. Больше в голову ничего конструктивного не приходило…

Так Саша шел по городу, осторожно шагая босыми ногами по каменистой, неровной грунтовке с двумя наезженными пыльными колеями. Помимо прочего, приходилось следить за собственными штанинами, сползающими и волочащимися. Стараться не наступать на них. Само по себе – утомительное занятие.

Его появление на улицах краевого центра в наряде от огородного пугала, фасон – вольный ветер в карманах, вызвало меньший ажиотаж, чем он ожидал. Эпатировать, в сущности, было некого. Острожин, этот краевой центр, с первого взгляда показался ему местом тихим, безлюдным и равнодушным ко всему, как заброшенное поле боя. Приземистые некрашеные домишки прятались за заборами и разросшимися садами. Дальше, на горизонте угловато торчали несколько пятиэтажек, которые обступали ветвистые деревья. За ними виднелись еще какие-то фундаментальные строения, судя по вычурности силуэтов, дом культуры, здание администрации и еще что-нибудь в этом роде. Там же торчала пожарная каланча, ее силуэт трудно с чем-нибудь перепутать. Располагался город Острожин словно в зеленой чаше, таежные сопки спускались к нему со всех сторон. При голубом небе с кучерявой пестротой облачков все это смотрелось даже живописно…

Обычный районный центр, делающий вид, что он – тоже город, мысленно подытожил Саша. По крайней мере в центральной своей части, отмеченной сталинско-хрущевским дизайном и неизменной статуей первого вождя и учителя. За время журналистских командировок он немало перевидал таких городков, где время отсчитывают от посевной до уборочной.

Нет, какая-то жизнь вокруг теплилась. Пока он шел, ему встретились два человека и одна коза. Полная женщина с двумя сумками вежливо поздоровалась с ним, не меняя замученного выражения на потном лице. Мужичок в кепке, в костюме, наводившем на мысли о чертовой коже, и кирзовых сапогах прошел мимо тяжело и целенаправленно, как бронепоезд в последний поход. Дохнул перегаром, словно дизельным выхлопом. Он явно ничего не видел еще со вчерашнего. Коза, привязанная к колышку на длинной веревке, проявила наибольшее любопытство. Брыкалась передними копытами, долго мекала ему вслед и, похоже, обещала сорваться с привязи. Может, узнала знакомое пугало, догадался Саша, и возмущалась несправедливостью жизни, недоумевая с травоядной непосредственностью, почему одним – свобода и дорога дальняя, а другим всегда – кол да веревка…

Потом Саша увидел черную «Волгу». Аккуратно переваливаясь через кочки, машина двигалась ему навстречу. Освобождая проезжую колею, он сошел на траву и остановился, пережидая местный транспортный поток.

Машина тоже остановилась. Распахнулась задняя дверь. Из салона, затемненного сильно тонированными стеклами, неторопливо выкарабкался дородный мужчина в строгом черном наряде, официальность которого подчеркивал темный галстук на белой рубашке. Редкие седые волоски обрамляли снизу ярко-красную блестящую лысину, красный нос задирался пуговкой, на щеках тоже краснели легкомысленные питейные пятна. Но маленькие серо-водянистые глазки смотрели из-под бесцветных бровей сурово и пристально, показывая: их обладатель – мужчина чиновный, наделенный полномочиями в такой мере, что даже скучно. А, между прочим, личная жизнь полномочных людей, проводят ли они досуг с теннисной ракеткой на корте или с рюмкой-второй-третьей крепкого за столом, касается только их непосредственного руководства, до которого высоко, как до бога, показывал он всем своим видом.

– Это вы из Москвы? – строго спросил он.

Саша подтвердил это неудачным кивком. Неудачным – потому что оранжевая каска тут же съехала вниз, стыдливо закрыв обзор и больно стукнув по носу пластиковым козырьком.

Приподняв каску, Саша обнаружил, что чиновный мужчина внимательно его разглядывает. В его полномочных глазах была видна изрядная доля сомнения. Можно понять…

– А мне сын сказал – человек из Москвы прибыл, – поделился чиновник, все еще разглядывая Сашин наряд. – Сказал – по реке приплыл… Сказал – из самой Москвы… Я давно жду…

– Так это ваш сын на берегу рыбачил? – догадался Саша.

Мальчик, оказывается, не только умный и любознательный, но и шустрый… Только как же голая тетя? Неужто пропустит?

– Умный мальчик, – сдержанно похвалил Саша.

– И не говорите! – оживился мужчина. – Такой умный, никаких сил нет! Я уж порю, порю его, все руки отмахал, как на сдельщине…

– За что же вы его так, не жалея себя? – посочувствовал Саша натруженным рукам.

– Умный больно! – коротко объяснил мужчина.

Они постояли, присматриваясь друг к другу.

– Так вы, значит, из Москвы…

– Из нее, – снова подтвердил Саша.

– Ну и как там столица?

– Кипит. Иногда – пенится.

– А перемены…

– Намечаются.

– Вот, значит, как…

– Как обычно, – подтвердил Саша.

– Садитесь, – гостеприимно сказал хозяин, пошире распахивая дверь «Волги».

Предложение было неожиданным. Встречи на официальном уровне Саша никак не ожидал. Поддерживая штаны двумя руками, он неуклюже полез в салон.

Так он встретился с мэром Рассольниковым.

* * *

Очень скоро, практически немедленно, Саша узнал, что бессменный мэр города Острожина Арсений Петрович Рассольников когда-то начинал учеником станочника на маслобойке. Потом шел по комсомольской линии, затем – по партийной, линию всегда держал твердо, поэтому двигался в первых рядах. Дошел до зам. председателя крайисполкома. Когда режим свергли, лично его народ не отдал, выбрал в мэры. Вот и крутится теперь белкой – все на благо. Народа, разумеется… Сложный регион, очень сложный…

Что такое «народ не отдал», и как становятся мэрами, депутатами и прочими избранниками, Саша хорошо знал. Сам несколько раз рубил приличные бабки, участвуя в региональных выборных кампаниях в качестве столичного журналиста. Например, доходчиво объяснял в статьях, что срок за убийство у кандидата – даже не срок, а так, срочок. И убийство – практически не убийство, так, убийствочко. И убил не просто так, а за дело. Значит, деловой человек, дело у него – на первом плане… Работа тупая, противная, но платили за такие вещи на удивление щедро.

Слушая мэра, Саша кивал и поддакивал, предусмотрительно сняв каску и положив на колени. Догадывался: тот что-то хочет от него. Слишком ждущий взгляд, чрезмерно убаюкивающее журчание голоса. Что хочет мэр, он не понимал. Умный, вдоволь поротый сын сразу заметил – что с тебя взять, у тебя даже трусов нет… Тоже, отцы и их сукины дети, горе от ума в современной интерпретации… От ума на Руси всегда горе, такая устоявшаяся национальная традиция. Или его обладателю хоть в петлю с разбега, или, наоборот, веревка всем окружающим от его большого ума… И все-таки, что же хочет городское начальство? Оставалось настороженно выжидать, смотреть в оба и слушать. Когда от тебя хотят – это еще пол беды, главное – чтоб тебя не захотели, говаривал, помнится, Мишка Бломберг…

«Волга» неторопливо катилась по улицам города, напоминающего большую деревню. Деревянные одноэтажные домишки среди садов-огородов, улицы почти без асфальта, привольно поросшие травкой, замшелые скамеечки перед покосившимися заборами. Народа на улицах по-прежнему почти не было. Обычный провинциальный городок… На мягком сиденье, за тонированными стеклами салона Саша окончательно перестал комплексовать по поводу своего наряда. Если его даже в виде пугала встретили на черной машине, то чего можно еще желать?

Остается понять, что все это значит? Вопрос, ставший уже привычным…

Мэр, значительно поглядывая на него, говорил какие-то пустяки о сложном, беспокойном, хлопотливом, но чрезвычайно значимом для народа городском хозяйстве. При этом он выразительно стрелял глазами в чугунно-неподвижную спину водителя, чей налитой затылок вполне дослужился до гордого звания загривка.

Саша не сразу понял, что Рассольников намекает глазами на лишние уши. Наверное…

Может быть, его приняли за Петра и одновременно Павла? Все может быть…

Спустя час Саша уже сидел за столом в просторной, четырехкомнатной квартире Рассольникова на втором этаже единственного в Острожине дома приличной постройки. Столичный журналист был чист, побрит и переодет в тесноватые джинсы и защитную рубашку мешком. Хмурил брови и значительно надувал щеки, всем видом показывая, что заграница нам поможет, а любовь к Отечеству – вывезет. Мэр, хитровато поглядывая, с удовольствием подливал из домашнего графинчика холодную водку, пуская рюмочку вприпрыжку за рюмочкой. Его жена Татьяна Васильевна, толстушка с вишневыми украинскими глазами, удивительно приветливая с первого взгляда и до оскомины навязчивая уже через пять минут, метала на стол домашние соленья-варенья, разливала борщ, горячий, как поцелуй дракона, и подкладывала на тарелки мясо, жаренное на сале. Вела себя как образцово-показательная жена государственного человека, для которой домашний быт – это ее яростный фронт и его крепкий, как дубовое кресло, тыл. Умное чадо в доме не появлялось. Может, отчитавшись за человека из центра, до сих пор караулило на реке голую красавицу, с искренним детским любопытством мечтая увидеть у тети все.

От водки, домашней еды, от непривычного, благоустроенного уюта городской квартиры Саша быстро осоловел, клевал носом и таращил глаза. Но угощался стойко, пробовал, отведывал, оценивал и вкушал. Нет, сначала он честно пытался перевести разговор на аварию вертолета, на пассажиров, затерянных в незнакомом краю и на спасательные мероприятия, которые нужно организовать. Мэр не спорил, поддакивал, сочувственно кривил лицо, собирая умные морщины на лбу, но было полное ощущение, что это совсем не то, что он хотел услышать. Рассольников играл глазами, показывая, что понимает, конечно, почему человек из Москвы несет всю эту чушь, сам приобщен и причастен к тайнам. Он, Рассольников, потерпит, пусть человек из центра выскажет все, что ему положено, отработает легенду от «а» до «я». А затем придет черед и о деле поговорить, время терпит, поговорим и о деле… Там, где нужно и можно, вот там и поговорим… Так, Александр Иванович?

Очень скоро Саша мысленно плюнул на все и надрался. Другого выхода все равно не было. Не ронять же себя в грязь лицом перед захолустной районной администрацией! Лучше уж мордой в стол, это еще посмотрим – кто первый, это еще поглядим, у кого печень зеленее озимых, пышнее, чем яровые… Глубокие, вместительные рюмочки в руках мэра кружили хоровод весело и безостановочно, как детишки вокруг новогодней елки. Выпил-выдохнул-закусил, на этой трехтактовой, вальсовой частоте, навязчивой, как бесконечная мелодия из приемника, Саша почувствовал, что явь вокруг тускнеет, встает на дыбы и валится куда-то…

* * *

– Подложить вам подушечку, Александр Иванович?

– Да нет…

– Нет, ну как же…

– Да не надо…

– Нет, ну как же не надо, очень даже надо…

– Спасибо, спасибо, все хорошо…

– Нет, ну как же хорошо… Ну подушечку же!

– Спасибо, спасибо…

– Нет, ну какое тут спасибо, причем тут спасибо… Ну подушечку же! Ну Александр Иванович!

– Какой Александр Иванович?! Подать сюда Александра Ивановича!

– Ну подушечку…

Этот липкий, как смола, разговор крутился в голове долго, бесконечно долго, уже во сне, наверное, крутился… Подушки, перины, железные пауки, голые красавицы, падающие мосты, бравый спецназ, главный Гаврилов, лобастый и шумный, как сливной бочок унитаза…

Впрочем, было ли это?

Глава 11

Мэр города Рассольников, испытанный временем и новыми веяниями чиновник, был алкоголиком. Это Саша понял довольно быстро. Есть такая особая категория алкоголиков, трудовой энтузиазм которых вырастает по мере выпитого. Спиртное для них не праздник, не повод для беседы и не смысл застолья, а самое натуральное горючее. В откровенно-техническом смысле этого слова. Вялые и бессильные без него, они, заправляясь, постепенно становятся способными двигать горы и поворачивать вспять реки со всеми притоками. Энергия бьет ключом и брызжет искрами, лишь бы была регулярная дозаправка баков…

Когда Саша проснулся, точнее, очнулся, то нашел себя лежащим на белой, похрустывающей от чистоты простыне, под одеялом и на подушке, от чего он уже отвык. Во рту была обычная сушь и гнусь, но, в целом, состояние было куда лучше, чем следовало ожидать. Значит, отрубился он не от выпитого, а от усталости.

Немного погодя он нашел Рассольникова. Тот по-прежнему сидел за столом с разносолами и негромко, проникновенно разговаривал сам с собой, помогая беседе выразительной жестикуляцией локтями и пальцами. Графин перед ним (литр водки, не меньше!) был подозрительно полон, а значит, незадолго до этого уже опустел. Жена над чем-то хлопотала на кухне и внимания на мужа не обращала. Картина, по всему видно, была для нее привычной.

Как человек уже почти свой в доме, Саша без церемоний подсел к столу. Мэр не отреагировал на его появление, продолжая вполголоса в чем-то убеждать себя, без конца поминая литые трубы и осевые, кривоколенные изгибы. Изгибы он показывал себе сплетением пальцев. Вторая рука выступала в качестве оппонента и периодически разгибала первую. Саша послушал, посмотрел, ничего не понял, выпил рюмку и закусил зубчиком маринованного чеснока, хрустевшим на зубах, как стекло. От нечего делать налил себе вторую рюмку.

Мэр оторвался от мысленных кривоколенных изгибов и проявил первые признаки интереса.

– Мне тоже налейте, – сказал он почти внятно. – Я тоже, пожалуй, выпью немного…

Немного – это, конечно, было смело сказано. Даже нахально. Не меньше литра в нем уже булькало, если судить по налитой краснотой лысине и багровеющему носу, оценил Саша. Хотя глаза еще смотрели осмысленно, а кривоколенный изгиб исправно гнулся по осевой.

Они выпили. Потом еще выпили. Еще немного…

– Я пока никому не говорил, что связи с Большой Землей давно уже нет, – рассказывал мэр, оживляясь все больше и больше. – Ну, вы понимаете… Понятно, узкий круг доверенных лиц это знают, прокурор Валерий Иванович, допустим, товарищ Чердыкин, ответственный за ПВО и военную подготовку юношества, господин Костиков, председатель АО «Деревокомбинат» – эти знают, конечно… Ну, вы понимаете… Но люди все проверенные, кремни, не люди. Столбы железобетонные! Гвозди бы делать из этих людей, как пожелал нам поэт пролетарской направленности. Помните, как раньше учили, гвозди бы делать из этих людей – крепче бы не было в мире гвоздей! Молотки ковать! А лучше – сразу кувалды! – воодушевлялся Арсений Петрович. – И делали! И забивали! На одних опорах энтузиазма возводили державу! И стояло все, так сказать, как монолит на ногах колосса! А что теперь? Умные все стали, куда ни плюнь – одни умные… – мэр затуманился, видимо припомнив собственную семью. – А кто подставит плечо под родительскую ношу?! Кто возложит, так сказать, и углубит, спрашиваю я вас?!

– И давно нет? – поинтересовался Саша, отвлекая Рассольникова от скорбной темы, умноженной на воспитание юношества.

– Чего? – не понял мэр.

– Ну, связи…

– Да лет десять уже, – показалось, что Рассольников посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Ага! –сказал Саша значительно.

– Такие дела, – подтвердил мэр.

– А как народ? – озабоченно спросил Саша, делая на лице государственное выражение.

– А что народ? Народ – как народ… – снова расстроился Рассольников. – Всем все по фигу, конечно. Живут себе… Нет, прокурор Валерий Иванович, товарищ Чердыкин, господин Костиков, другие ответственные товарищи – эти переживают, конечно, эти думают о завтрашнем благе. Ну, вы их еще увидите, сами поймете… А остальным – до фонаря все! Такой народ! Не приведи господи! Живут и живут… Ну, вы сами все увидите…

Слушая пьяного, но не пьянеющего мэра, Саша наконец начал догадываться, за кого его принимают и что от него хотят…

* * *

Время, проведенное в компании мэра, потом представлялось Саше этаким черным пятном, чернильной кляксой, под которой смутно проступали контуры людей и событий. От постоянного изобилия спиртного в голове все время мутилось, лица путались, слова превращались в бессмысленную фонетическую кашу, а люди мелькали перед глазами невнятными силуэтами, как привидения, надвигающиеся сквозь туман.

Не только Рассольников, остальные острожинские кремни и столбы общества тоже считали водку единственным способом времяпрепровождения. Молотки и гвозди градоуправления зашибали так, что стук стоял день и ночь. Прокурор Валерий Иванович с приплюснутой головой, вдавленной в плечи по самые уши, приземистый и массивный, словно бабушкин комод позапрошлого века и плотно упакованный в форменный черный мундир, пил молча, вдумчиво, сосредоточенно, не отвлекаясь на мелочи вроде закуски.

Капитан запаса товарищ Чердыкин, седой, тощий и угловатый, пил громко, остервенело, затравленно блестя глазами и провожая каждую стопку нецензурными выражениями восхищения. По меньшей мере, спивающийся полковник Генерального штаба, предчувствующий скорый конец блестящей карьеры. Господин Костиков, круглый, масляный и рябой, как блин, пил весело, но как-то однообразно весело. Его бесконечные, несвежие прибаутки, как первая пошла – вторую позвала, одна колом – другая соколом, грибок – рюмочке дружок, с похмелья вообще слушались как откровенное издевательство над больной головой.

Впрочем, они оказались не единственными, проверенными на прочность. Скоро к ним присоединились начальник УВД майор Ряпушкин, начальник стройгортреста Миндлин и еще какие-то люди, мечтающие перекинуться парой слов с «человеком из центра» или хотя бы глянуть на него. Как паломник жаждет глянуть на святую икону хотя бы издали.

Саша уже понимал, что мэр, остервенев от краевой изоляции, принял его за человека, присланного из центра с ценными указаниями. Остальные с удовольствием в это поверили. Полностью войдя в роль, Саша никому не отказывал в малости человеческого общения. Без фамильярности, разумеется, фамильярности он не допускал, положение, что ни говори, обязывало. Но держался приветливо, если не сказать – милостиво. С понятной самоуверенностью человека, своим умом вышедшего из народа в люди, упоминал в разговорах известных политиков и министров, вворачивая фразочки типа: «и вот мы с премьером решили…», «а я и говорю президенту: по-другому нужно делать…», «а министр обороны меня и спрашивает: как думаете, Александр Иванович…». В остальном общался просто, демократично, чинами не козырял, положением не чванился, показывал своим видом, что люди из Москвы – тоже люди, а не просто аппарат управления всей страной. И ничто человеческое им не чуждо, наоборот, поддержать компанию и чокнуться раз-другой-третий где-нибудь на периферии, в сущности, хороший отдых от высокой политики…

Вообще, пребывание в высшем свете Острожина потом представлялось ему чем-то вроде хлестаковского заезда в Н-ск или возвращения барина из Парижа на историческую родину в Кологрив. Трезвым он бы не решился на такой откровенный треп, стыдно все-таки, неудобно, как нудисту на пикнике старшекурсников-семинаристов. Но местная водка подогрела природный авантюризм журналиста, бесконечная пьянка окончательно пережгла тормоза, а репортерское знание нюансов жизни политической элиты придавали его рассказам необходимое правдоподобие. Зная за собой определенные актерские дарования (какая без них оперативная журналистика?), Саша разошелся, как лауреат на пике своего бенефиса. Болтал о государственных делах небрежно, нарочно подчеркивая смешные стороны, словно бы главная составляющая государственного управления ему давно уже так надоела, что и говорить о ней не хотелось…

Сработало на удивление. Через три дня беспробудных посиделок местная верхушка, алея залысинами и щеками, как боевыми знаменами, уже смотрела на него снизу вверх. Не меньше, чем на полномочного и представительного эмиссара Кремля, способного росчерком пера решить все их проблемы. Саша, трезвея, боялся и прикидывал, когда его будут бить. А выпивая от нервов, делался еще безудержнее в речах и гипотетических возможностях.

Проблем много, нудно толковали ему местные чиновники, очень много. Сложный регион, просто архи-сложный. «Денег нет, руководящие указания – отсутствуют, народ – говно, ничего не слушает и никакой власти не признает…» – жаловался Рассольников. «Что есть, то – есть, дрянь народ! Бегут со всеми проблемами к хранителю идола, некоему Иннокентию Савичу, слушают его, как отца родного не слушают. Как будто они – люди, специально обученные руководству, поставлены здесь, чтоб только водку жрать», – подтверждал прокурор Валерий Иванович, разливая по очередному кругу.

Саша к тому времени уже перестал отслеживать их бесконечные перемещения из одной квартиры в другую, благо жилплощадь была типовая, сантехнические удобства в одном направлении, а накрытые столы неизменно в центре «залы».

Он уже пообещал всем подряд ордена за их героический труд на передовом участке борьбы, и теперь раздумывал, не поднять ли планку до героев России. Не для всех, конечно, а для тех, кто особенно отличился… И кто тут особенно отличился? Рассольников, разумеется, прокурор Валерий Иванович, товарищ капитан Чердыкин, ну и господин Костиков, чтоб тоже не обижался…

Вокруг будущих орденов уже разворачивались интриги, на ушко ему уже нашептывали, что, может быть, товарищ Чердыкин не совсем соответствует высокому званию, тут еще посмотреть надо, ой, как пристально посмотреть… А прокурор Валерий Иванович, хоть его возьмите… Свинья ведь человек, и жрет водяру, как мерин…

Информация о хранителе сначала промелькнула для него вскользь, потом он за нее зацепился.

Хранитель идола, говорите? Иннокентий Савич? Слышали, слышали…

А вот посмотреть бы на этого Иннокентия Савича? Глянуть бы на него, что за птица орел? Спросить построже?!

Государственные мужи, блестя победной шизофренией в воспаленных глазах, наперебой пообещали это устроить…

* * *

Как Саша попал к Хранителю?

История, конечно, не покрытая мраком тайны, скорее, штрихованно-заретушированная мерцанием отравленного алкоголем сознания. Его вели – и он шел. Его везли – и он ехал. Потом опять вели, а может, и волокли…

Городские чиновники, предчувствуя, что всемогущий человек из центра разберется с надоедливыми Хранителем, готовили его долго и тщательно, как претендента на звание чемпиона мира по боксу. Претенденту, правда, столько не наливают, но ведь не просто так! Для поднятия духа, для бодрости организма, дабы не отвыкнуть, на посошок, по стременной, под левую ногу, под правую, и опять дабы не отвыкнуть, как можно отвыкать, когда регион вокруг сложный, а народ – говно…

Претендент на победу или бык на заклание?

Саша еще помнил, как они долго и суетливо отправлялись в тайгу всем скопом. Как грузились в две черных «Волги», как товарищ Чердыкин плясал лезгинку вокруг машин, как его ловили загоном, как прокурор Валерий Иванович глубокомысленно повторял многозначительное «гм», а потом плашмя упал под колеса…

Дальше – провал.

За ним – тайга, костер, что-то на шампурах, новая лезгинка, а может быть, уже танец с саблями…

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались… Поэтому – за здоровье! По полной, по полной!

Провал…

Когда Саша пришел в себя, он был один. Брел куда-то, спотыкаясь на узловатых корнях, цеплялся за стволы деревьев и колючую хвою.

Ему было плохо и муторно… Нет, ему было очень плохо и очень муторно. Кто говорил, лучше бы я умер вчера? Неправильно говорил. Лучше бы вообще не рождаться…

Куда девались все государственные мужи? Где Рассольников, где прокурор Валерий Иванович, где товарищ Чердыкин, где прочая здоровая духом общественность? Где они, Саша не имел понятия, но надеялся, что в каком-нибудь не слишком уютном пекле…

На избушку Саша набрел внезапно. Шел без цели и особого направления и вдруг вышел. Рядом с избушкой горел небольшой живой костерок, а перед ним на деревянной лавочке со спинкой сидел знакомый человек в джинсах, штормовке, с острой бородкой и круглых очечках.

Савич?

Похоже, тот его ждал.

– Ну да, Иннокентий Савич – подтвердил тот. – Хранитель идола и все прочее. Ты, кажется, меня искал?

– Так что же, раньше представиться ты не мог? То есть вы не могли?..

– А зачем? – cпросил тот. – Всему свое время и соответственно место… – Хранитель глянул на него, как доктор, и покачал головой. – Кстати, мил друг, ты не только весь зеленый, а еще и сиреневый. Раньше это называлось – в яблоках. По-моему, тебе нужно проспаться. Суток двое, по меньшей мере… Иди сразу в избу, я там тебе постелил. И еще одно!

– Что?

– Слушай, давай сразу на «ты»? Не люблю я все эти китайские церемонии. Слишком долго я прожил в Китае…

Саша его не совсем понял. Впрочем, и не пытался понять. Проспаться было, действительно, нужно…

* * *

– Нет, я все понимаю, – сказал позднее Саша. – Места здесь тихие, скучные, взрывоопасные, и хочется поиграть с новыми, свежими людьми. Я только не понимаю, зачем ты в тот первый вечер послал нас на заимку к Демьяну?

– Демьян однажды захотел от идола слишком многого, – сказал, хранитель.

– Это его проблемы… – проворчал Саша, вспомнив умного мальчика.

– Вот я и хотел, чтоб вы увидели своими глазами, какие могут быть проблемы, – ответил Иннокентий.

– И все равно я не пойму, что это такое – идол? – спросил Саша.

– Этого многие не понимают, – подтвердил Иннокентий.

– Надо думать! Почему, например, его называют липовым?

– Потому что из липы. Был бы из березы, назвали бы березовым, – доходчиво объяснил хранитель.

– Нет, все-таки?!

– Они сидели на лавочке возле его избушки и дружно смотрели, как заходит за кромку далекого леса огненно-красное вечернее солнце. А на что еще можно было смотреть возле его избушки?

– Все-таки, все-таки… – проворчал Хранитель. – Сам подумай, неужели тебе обязательно все понимать?

– Желательно.

– Вот почему-то все пытаются понять! Просто вынь и положь им абсолютное, как откровение свыше, понимание! Сами понять не могут, почему вместо синих носков надевают, к примеру, красные, а идола понять – им вынь да положь! – возмутился Иннокентий.

– Да ладно тебе, не ворчи! – сказал Саша. – Нет – так нет. Если это тайна…

– Я не ворчу, я возмущаюсь, – заметил Иннокентий. – А что касается тайны…

Нет здесь никакой тайны. То есть, тайна есть, но не там, где ты думаешь. В самом идоле ничего загадочного нет, я так полагаю – это некое устройство или субстанция, если хочешь, способная улавливать человеческую энергию. Усиливать, трансформировать, посылать и все прочее. Словом, перемалывать ее как-то так по-своему, и все получается странно, но хорошо. Я, по крайней мере, так думаю. Именно поэтому идолу и нужен человек рядом с ним. Хороший человек. Хранитель.

– А местные считают идола чем-то вроде бога, – заметил Саша.

– Ну нет, бога-то он им не заменяет, – возразил Иннокентий. – Я за этим слежу. Скорее, третья сила, охраняющая и оберегающая.

– Дух Ханси, исполняющий желания?

– Ну уж нет! Черта лысого им, а не желания! Им дай волю, они такого нажелают – сами не рады будут. За этим я тоже слежу. Для того и приставлен к идолу.

– В качестве хорошего человека?

– И так можно сказать, – согласился Иннокентий.

– А если идол попадет в плохие руки? – спросил Саша.

– Может. Только идол ведь тоже не бесчувственный. Даже слегка говорящий, как ты знаешь. И ему не безразлично, в какие руки он попадет. Не завидую я тогда плохим рукам. В лучшем случае, он сделает их хорошими.

– А в худшем?

– В худшем – никаких рук не останется. И ног тоже… Просто кое-что я не могу пока тебе объяснить. Не потому, что не хочу, просто не поймешь…

Они опять помолчали, пуская табачный дым.

– Откуда же оно взялось, это устройство? Или эта субстанция, как ты называешь? – спросил Саша. – Это я смогу понять?

– А вот этого я, мил друг, не знаю. И сам не знаю, и тебе не скажу. Взялось, значит, откуда-то.

– Ну, ты – специалист, тебе виднее, – ехидно заметил Саша.

Иннокентий, гася папиросу в консервной банке, не ответил. Они еще посидели на лавочке. Помолчали, глядя на красные остатки солнца, проваливающегося между деревьями.

– Слушай, а его можно уничтожить, этого идола? – вдруг спросил Саша.

Иннокентий насмешливо покосился на него, но ответил серьезно:

– Каждый Хранитель рано или поздно пытается его уничтожить.

– И что?

– Как видишь. Я уже восьмой по счету Хранитель. А за мной будет девятый.

– А кто?

– Тот, кто придет за мной, – значительно сказал Иннокентий.

Так сказал, словно обрубил все последующие вопросы на эту тему.

* * *

Да, они много разговаривали в эти дни. Только и делали что разговаривали…

– Можно сказать, в моем лице ты имеешь дело с живой историей, – неожиданно сообщил Иннокентий.

– И сколько же тебе лет? – поинтересовался Саша.

– Сколько лет?.. – Инокентий всерьез задумался. Подобрал сухую ветку, расчистил носком сапога землю перед собой и начал увлеченно вычерчивать что-то арифметическое. – Сейчас посчитаю… Если быть точным в пределах плюс-минус, то мне, пожалуй, сто шестнадцать, нет, сто семнадцать… Так, сотню откидываем, девятнадцать на ум пошло… А сейчас какой год, кстати?

– От Рождества Христова? – уточнил Саша.

Он недоверчиво наблюдал за каракулями Хранителя. А как прикажете, если сотни лет небрежно откидывают прямо на глазах? Шутит опять? Разыгрывает?

Нет, играет, конечно, он всегда немного играет, уже понимал Саша. Словно подтрунивает слегка, но не явно, без зубодробительного, лошадиного гогота. Слегка. Незаметно с первого, как и со второго взгляда. Вот такое своеобразное чувство юмора, тонкое и острое, как комариный писк над подушкой.

– Давай, вали от Рождества, – согласился Иннокентий. – Прямо от самого Рождества и начнем. Там тоже, конечно, все напутано до невозможности, но можно и от Рождества, почему нет… А другие летоисчисления не хочешь взять?

– Хочу. Только я их не знаю. Может, ты знаешь? – сообщил Саша тоже не без доли иронии.

– Знаю, – легко согласился Иннокентий. –

В принципе, каждый образованный человек должен их знать. Но об этом потом. После потолкуем. Так какой год, говоришь, на дворе?

– С утра был 2007-й. От рождества Христова, не подумай, что до.

– Ага! – глубокомысленно заметил Хранитель. – Значит, правильно… Итак, я родился в позапрошлом веке, в 1891 году от Рождества Христова, в семье потомственного дворянина Захарьина, проживающего по отставке с гражданской службы в городе Костроме. Рассказать?

– Расскажи конечно, – подтвердил Саша.

– Скажу откровенно: своего дражайшего родителя я бы не назвал порядочным человеком, – начал Хранитель. – Есть, знаешь, такой сорт людей, к которым прилагательное «порядочный» применяется только вкупе с использованием существительных из мира фауны. Например, порядочный осел или порядочная свинья. Мой папенька, упокой Господь его грешную душу, прослужил всю жизнь по строительному ведомству и, не выйдя в большие чины, тем не менее, в отставку отправился миллионером, миллионщиком, как тогда говорили. Значит, брал взятки, причем много и регулярно. А уж порол он нас, своих детей, только свист стоял! Бывало, построит по росту всех четверых братьев мал мала меньше, с правой руки – Библия, с левой – шайка с замоченными розгами, и давай выпытывать, кто какие шалости натворил за день. Причем каждый, во спасение собственной задницы, должен был докладывать о прегрешениях брата. Как сейчас помню, выпьет рюмочку, корочкой ржаного занюхает и начинает сопли на кулак мотать. К чему я это говорю? Надо признать, от отца мне достался достаточно скверный характер…

* * *

Так Саша узнал биографию Хранителя идола. Не простая была биография. Как не простым был весь ХХ век, накануне которого его угораздило родиться в приволжском имении.

Помотал, значит, его век минувший. Прополоскал в своем бурном течении, продраил с песочком и мелкой галькой. С его слов, разумеется. Глядя на этого крепкого мужичка с интеллигентской бородкой, в которой соль умеренно перемешалась с перцем, трудно было поверить, что перед тобой исторический старец, доживающий двенадцатый десяток лет, живой свидетель смены эпох, участник больших побед и мирового позора бывшей Российской империи…

Конечно, с событийной точки зрения жизнь будущего Хранителя оказалась богатой на приключения. Стремясь избавиться от отца-тирана, Иннокентий рано ушел из дома. Поступил в кадеты, потом стал юнкером, потом – офицером. Первую мировую встретил в драгунском полку. Сражался честно, зарабатывал свои кресты и медали, до полного Георгиевского банта не хватило последнего крестика, пожаловался он. Но три раза был произведен в следующий чин и к 17-му году был уже подполковником и заместителем командира полка, весь из себя, при усах и шпорах, молодой и отчаянный, как болт с крыльями.

Революции он не увидел – получил контузию и попал в плен в кавалерийской разведке боем. От немцев бежал окольным путем, аж через всю Европу, Египет, Турцию и Тифлис, нынешний Тбилиси. А когда в 18-м вернулся на родину, так лучше бы не возвращался. Массовый психоз и всеобщий бардак. Но, скорее всего, как он сам говорил, благодаря предыдущему вояжу не оказался он потом в эмиграции вместе с белыми. Заранее нахлебался чужого гостеприимства – хватило.

– Сейчас о революции говорят по-другому, ругают ее на все лады, а ведь идея-то была, Сашок, ох, какая красивая была идея! Жить лучше, чище, светлее, новая жизнь с понедельника, без водки и надоевших дрязг, какой русский не подпишется на подобную благодать? Многие уже забыли, что к октябрю 17-го революция, как таковая, давно уже свершилась, просто новое правительство оказалось бездарнее всех мыслимых пределов. Вроде того, как в конце того же века на смену демагогии Горбачева пришла тупая истерика Ельцина. Захват власти большевиками многие ведь очень долго не принимали всерьез – аллергическая сыпь на коже, не больше… Именно это помогло им укрепиться…

Очень скоро его мобилизовали в Красную армию, оттуда он перебежал к белым, потом был у зеленых, дальше – сменил документы и опять покраснел. Гражданскую войну закончил красным командиром полка на Дальнем Востоке. В 25-м, когда начали вычищать из армии бывших офицеров, его посадили. На сам Соловецкий остров он не попал, не удостоился, но оказался неподалеку. И скоро бежал.

– Тогда ведь почти все еще надеялись на здравый смысл, мол, возобладает, разберутся, поймут, не может быть иначе, потому что просто не может быть. Нужно только чуть-чуть потерпеть. Это затягивает, Сашок, только разреши себе потерпеть, дай слабину и уже не остановишься, так и покатишься вниз. Так и катились бывшие вожди революционных кружков и отставные господа, превращались в бессильную лагерную ветошь. А я в лагере сразу понял – надеяться не на что, нужно выживать самому любыми путями. Уходить, пока еще есть силы. И желательно как можно дальше оттуда. Немецкий плен научил, наверное, да и последующие скитания. Именно тогда я понял, что с государственными машинами в лоб бодаться не стоит, тут нужно просачиваться сквозь щели. А они всегда есть, везде, в любом механизме. В этом было мое огромнейшее преимущество. Один против всех – это сильная позиция. Когда за плечами одни кресты на могилах, а впереди – пропади все пропадом! На свою смерть – плевать, от чужой – тем более не вздрагиваешь… Попробуй, удержи такого…

Из лагеря будущий Хранитель бежал придушив демобилизованного красноармейца-вохровца. Окопался с его документами за Уралом. Через три года попытался перейти границу с Китаем. Поймали как контрабандиста, дали срок под новым именем. Опять бежал. Перешел все-таки границу и попал в Китай. На этот раз, действительно, сошелся с контрабандистами и даже стал чем-то вроде атамана шайки. Несколько лет промышлял переправкой нелегальных грузов, потом – надоело. Случайно попал в Тибет. И остался там еще на много лет.

– Там масса интересного, Сашок. Сказок вокруг этого много, люди всегда любили откровенные чудеса, но и чему поучиться – всё там есть. Чудеса есть, скажу тебе сразу, но они другие, не откровенные. Даосский фатализм, с его глубинной идеей всеобщей целостности и непрерывной цикличности бытия, был мне всегда близок, увлечение востоком – это ведь не поветрие конца прошлого века, в конце позапрошлого было то же самое. А когда увидел, как тамошние учителя работают с собственной энергией, то и загорелся окончательно. Многому у них научился, многое понял, наконец-то стал задумываться, куда меня несет по жизни…

На родину он вернулся уже с четвертыми документами. Думал – не надолго.

– Трудно объяснить, Сашок, потянуло, и всё. Без всякого формального повода, просто почувствовал вдруг – нужно вернуться. Осмотреться. Вдохнуть воздух родных краев. Вспомнить прошлую жизнь и посмотреть на теперешнюю. А что мне границы, с моим-то контрабандистским опытом…

Было это весной 1941 года. А летом он уже маршировал по плацу сержантом и командиром отделения 315-й стрелковой сибирской дивизии. В бой вступил под Москвой, а закончил войну под Берлином, капитаном и командиром роты разведки. Но на последний штурм так и не попал, набил морду замполиту, тот давно присматривался, не нравились ему кое-какие высказывания лихого разведчика. Наконец, нарвался, допек по пьяной лавочке. И покатил бравый капитан в зарешеченном вагоне обратно на заключенные параллели.

– Не привыкать, Сашок. На этот раз сбежал прямо с этапа. Система была рассчитана на нормальных людей, привыкших от «а» до «я» под козырек, а такого бродягу-скитальца, запросто меняющего биографии и имена, – попробуй удержи!.. Одного жопастого конвоира удавил руками, трех других пристрелил их же оружием – и нет больше никакого гвардии капитана Ерохина, полного кавалера орденов Славы. Одни ордена остались, да и те в архиве МГБ, в личном деле…

Таким образом, раздобыв очередные бумаги на имя Федора Синюкина, промыслового охотника, уволенного вчистую по ранению в 1944-м, Иннокентий двинулся по тайге. Искал скиты староверов, затерянные еще с дореволюционных времен, хотел с ними поговорить о Боге и смысле жизни. А забрел в Ващеру, к старцу Азарию, предыдущему Хранителю идола.

– Вот с ним и поговорил, Сашок. Наговорился за всю свою долгую и одинокую жизнь. Прочистил он мне мозги от накипи. Так я и стал Хранителем. Вместо него. Он сам попросил об этом, ему уже тогда надоело жить, устал очень…

– Ты знаешь, это скорее история какого-то советского Рэмбо, – сказал Саша. – Просто Печорин и Сталлоне в одном лице.

– Да неужели? Хотя, наверное, похоже. До некоторого момента так было. Но знаешь, живя один, поневоле привыкаешь думать за весь мир целиком. Вот я и начал думать…

Саша обмолвился, что для размышлений Иннокентий выбрал странное место.

– Все правильно, Саша, все верно, парадоксы тут, конечно, имеют место быть, но не такие уж они и странные, ты не находишь? Ничего необъяснимого, если разобраться. В мире вообще нет ничего не объяснимого, есть только недалекие головы, которые ничего объяснить не могут. Ты не находишь, Сашок? Без влияния идола тут, конечно, не обходится. Он здесь на всех влияет, только многие этого не замечают. Так что если я кажусь тебе моложе лет на семьдесят – это, понятно, благотворное воздействие его поля. Но не только его, вот в чем штука-то…

Пожалуй, рассказ Хранителя – это были самые необычные мемуары из тех, с которыми Саше доводилось сталкиваться. Потом, в Москве, он начал понимать это еще отчетливее. Даты, цифры, события, встречи – обо всем этом Хранитель вспоминал как бы между делом. О роли себя в истории вообще упоминал с исключительным скептицизмом, да и по самой истории проходился весьма критически.

– Вот все говорят: история, социальные процессы, динамика общества, а что такое история, если разобраться? Кучка охламонов страдает фигней, мается, допустим, с похмелья и так, с дурной головы, отправляется воевать таких же оболтусов, которым, после вчерашнего, жизнь тоже медом не представляется. Самое время гвоздануть кого-нибудь промеж зубов за ради оттяга души. Вот и вся история с географией. Так-то, Сашок!

– Да вы, батенька, ретроград, оказывается. Отрицаете роль науки и все прочее?

– Роль – не отрицаю. Все прочее, кстати, тоже. Я просто говорю о том, что историю надо рассматривать с точки зрения тысячелетий. А все, что в пределах веков, это, мой друг, не история. Так, периодические отклонения от общего вектора движения. Другими словами, кочки на ровном месте. Просто я понимаю, тяжело человеку быстро проживать свою короткую жизнь и мыслить при этом в пределах тысячелетий. Не получается, в таких-то пределах… Вот, скажем, Советская власть. Семьдесят лет продержалась, говорить не о чем! Даже не отклонение, просто вспышка постпохмельной злости, усугубленной общедоступным тогда кокаиновым марафетом. Такие странные, непредсказуемые, как пожар, вспышки, помню, случались у лжебарона Унгерна, когда он мечтал в Забайкальских степях двинуть на Москву и Питер монгольские орды. А если бы, скажем, одному умнику-врачу не пришло в голову лечить опийную зависимость новым лекарством – кокаином, глядишь, и не было бы в России никакой революции… «Если» – великое слово, если вдуматься… Ты никогда не задумывался, что если бы перед расщеплением атома не было Второй мировой, последствия для Земли от изобретения ядреной бомбы могли бы стать куда более катастрофичными? Не навоевавшись перед этим до кровавой отрыжки – пустили бы в дело за милую душу, и гадать нечего, не удержались бы! Так что получается, Вторая мировая – зло или благо? Как ни странно звучит, а стоит задуматься, не находишь? Вот ответы на такие вопросы – это уже история, Сашок… Сталин, Гитлер – дело не в них, это тоже пешки своего рода, просто человечество должно было получить урок в своей потребности подчинять и готовности подчиняться, возведенной в степень механизированной диктатуры. …Так вот, о Советской власти. Как сейчас помню… Впрочем, об этом долго рассказывать…

– А я не тороплюсь, – сказал Саша.

– Ты полагаешь?

Саша не ответил. Он и сам не знал.

* * *

…что такое любовь, спрашиваешь? – переспросил Иннокентий. – А сам-то ты как думаешь?

– Игра гормонов, – пробурчал Саша.

– Есть такое мнение. А еще?

– Гипертрофированные наклонности к размножению.

– И только?

– Возможность избежать одиночества.

– Такое мнение тоже имеется, – подтвердил Хранитель. – Но все-таки как-то это мелковато в качестве определений, не находишь?

– Предложи крупнее.

Хранитель с удовольствием закурил очередную вонючую папиросу.

– Любовь – это очередная попытка Вселенной создать из человекообразной обезьяны – существа, как известно, приземленного, жадного и до корней волос эгоистичного – нечто более духовное…

Саша, обдумывая, помолчал.

– Да. Это глобально…

Еще помолчал:

– Ну и как, получилось?

– Чего? – не сразу понял Хранитель.

– Ну, это: создать?..

Иннокентий усмехнулся, покрутил головой.

– Знаешь, на какие вопросы труднее все ответить? – спросил он.

– Знаю, – сказал Саша. – На дурацкие. Один глупец способен задать столько вопросов, что и десяти мудрецам не под силу, и все такое прочее… Плавали, знаем. «В мире мудрых мыслей» тоже почитывали когда-то, имея досуг, диван и книгу из серии «Знание – Сила» под руками…

– Все-то ты знаешь, – проворчал Хранитель. – Я вот одного не пойму, чего ты так запал на этих девок? Длинные, тощие, как глисты на диете, прости господи…

– А на кого еще было западать? – нейтрально ответил Саша.

– А тетя Женя? – вскинулся Хранитель. – Вот женщина! Вот это я понимаю! Кровь с молоком! Одни щеки шире, чем жопа у некоторых, прости господи… Коня на скаку не только остановит, одним обаянием свалит…

– Это комплимент? – уточнил Саша.

– Комплимент. Еще бы не комплимент… Ничего-то вы, молодые, не понимаете в женской красоте… Не доросли еще до настоящей красоты, один глянец на уме да реклама нижнего белья на костях…

Спорить было бессмысленно.

– О вкусах не спорят, – напомнил Саша. – Кстати, не знаешь, что с ними стало? С тетей Женей, Егорычем, с Васькой и Самородовым?

– Знаю, почему не знаю… Тетя Женя с Егорычем все еще ковыряются в подземелье. Самородов – тоже там, он отдельно от них заблудился. А Васька выбрался и направляется к городу Острожину.

– А дальше?

– Дальше его встретят городские алкоголики, то есть, виноват, руководители…

– Так же бурно? – ухмыльнулся Саша.

– Нет, что ты, у них тоже печень не железная, хотя и луженая. Потом второй человек из центра – это уже не так ярко, как первый… Рано или поздно он тоже придет ко мне…

– Остальные-то выберутся? – спросил Саша.

– Выберутся, все выберутся… Кто как, конечно… У Егорыча еще на дороге цистерна со спиртом. Мне самому интересно, как он ее обходить будет… Не вплавь ли? Да все будет в порядке, не волнуйся. И с Иркой, и с Федором, и с Денисом. Просто каждому из них нужно пройти свой круг. Раз сюда попали – должны пройти. Такое место…

Они помолчали.

– Слушай, раз ты все знаешь, может, подскажешь, где и как мне теперь искать Альку?

– А ты не ищи.

– Почему это? – насупился Саша.

– Потому, – коротко объяснил Хранитель.

– А конкретнее?

– Видишь ли, мил друг, дело в следующем. Если ты так уж жаждешь конкретики, могу сказать: вы с ней абсолютно не пара.

Слышать это было обидно. Нечто подобное он и сам себе регулярно повторял, ковыряя душу, словно застарелую болячку. Но тем обиднее было слышать это от Хранителя.

– Ты имеешь в виду, что она – вон какая, а я – вот… – уточнил Саша, дрогнув голосом.

– Вот это как раз ты имеешь в виду, – невозмутимо ответил Иннокентий. – И не просто имеешь, а колотишься об эту мысль, как неофит об пол перед обретенной святыней. Понятно: ты человек юный, горячий, влюбленный, пар из ушей, сопли – вожжами… А я имею в виду нечто совсем другое…

– Что, интересно?

– Разумеется, интересно, – подтвердил Иннокентий. – Интересно то, что у вас с ней разные категории везения. И поэтому вы с ней не пара.

Саша опять помолчал, обдумывая его слова. Молчал долго, но ничего не надумал.

– Можно попроще? – попросил он.

– Можно. Если проще, ей везет в жизни гораздо больше, чем тебе.

– А что, везение – это уже материальная категория? – поинтересовался Саша не без иронии.

– Материальная, еще какая материальная! Почему, ты думаешь, один добивается всего, чего хочет, а другой – нет? И это при прочих равных и даже больших возможностях?

– Дело в следующем?

– Именно, – подтвердил хранитель. – А категории у людей разные.

– А может человек без этой самой повышенной категории везения чего-нибудь добиться?

– Может. Но везти ему при этом не будет хронически.

– Какой-то замкнутый круг получается…

– Обычный круг. Коло времен, как говорили древние…

– Да, что такое хорошо и как с ним бороться… – задумчиво сказал Саша.

– Бороться можно. Почему нельзя? Все можно… Только сложно это. Да и надо ли? Большинству людей – точно не надо, – неожиданно ответил хранитель.

* * *

Да, именно так все и случилось, вспоминал потом Саша. Переживая за свою несостоявшуюся любовь, он решил, что ему пора. Крепко зацепила его красавица Алевтина. Так зацепила, что даже расплющила… Вспоминал ее, и больше ничего не хотелось.

Ну их всех в баню, и ее в том числе! Пора выбираться. Труба зовет. Кому – что, а ему трубить и трубить, как медному котелку сквозь дырявое дно. Судьба такая… Пора писать очередную фигню про слет северных шаманов… А что? Вернется домой и благополучно забудет ее за обычной текучкой. За текучкой все забывается, даже собственная жизнь – проверено опытом…

– Отправишь домой? – спросил он.

– Отправлю, – коротко ответил Хранитель.

Больше ничего не сказал. Пошел спать…

На следующее утро Иннокентий объявил ему, что идол ждет его. Он готов. А вот готов ли Саша? Тоже готов? Значит, пора идти…

Через полчаса они уже стояли перед входом в пещеру.

Пещера оказалась на склоне горы. Деревья здесь почти не росли, только местами сквозь камни пробивалась редкая зелень. Разнокалиберные валуны, веером осыпавшись вниз в очередной ледниковый период, создавали даже подобие гигантских ступеней. Между большими валунами змеилась тропка из мелких камней. Эта – явно искусственная. Над камнями был вход в пещеру. Скорее – лаз. Узкая черная щель, почти не заметная снизу. Честно говоря, Саша ожидал чего-то более грандиозного.

– Ты, главное дело, в щель протиснись, – напутствовал его Иннокентий. – А там, дальше, можно уже идти в полный рост. Там просторно.

– Хорошо, – согласился Саша. – Пойду в полный рост.

Вот так, в преддверии и у подножья, подумал он. Добрался. Практически – выбрался. Еще немного, и он снова окажется дома. В Москве. Как и хотел. А хотел ли? Если положа руку на сердце, так ли уж он хотел обратно? К ехидному Бломбергу, к авторитетному Гаврилову и пронырливому Пинюкову, к заметкам о выдуманных чудесах и зеленым, как тоска, редакционным запоям… Назад – к вечной столичной суете, лихорадочной сутолоке, к бесконечному зарабатыванию денег, которые тратятся с такой же нервной небрежностью, как и приходят… К бензиновому перегару привычных улиц и пыльному вечернему одиночеству отдельной квартиры…

Этого он хотел? А чего, если не этого? Нет, надо решаться, определенно надо решаться! Только вот – на что?!

– Ну иди, – поторопил его Хранитель.

Саша медлил.

– Слушай, а как его просить все-таки? – спросил он.

– Да не надо ничего просить. Просто иди к нему и иди. Он сам все сделает…

– Слушай, а если я заблужусь? Запутаюсь к черту в этих пещерных коридорах?

– К черту – не запутаешься. Там идол. Поднимайся и иди смело, он тебя сам выведет, куда надо. Или – не выведет, – добавил, подумав, Иннокентий.

– А если нет?

– Значит, судьба такая, – спокойно ответил Хранитель.

Все правильно – чего ему беспокоиться, внезапно раздражаясь, подумал Саша. Кому нужно беспокоиться о чужой судьбе? Сидит тут в своем Ващерском краю, как медведь в берлоге, играет с людьми, как с игрушками…

– Судьба, между прочим, – слабое утешение, – сказал Саша.

– Судьба, между прочим, – сильное утешение. Сильнее уже не бывает, – веско проговорил Иннокентий. – Ну ладно, теперь – пошел!

Саша все еще медлил. Как-то не так и что-то не то. Не так он себе это представлял, наверное…

– Только ты это, не разгуливайся там особо в желаниях. А то ведь исполнится, не дай бог, – предостерег Хранитель. – Я прослежу, конечно, для того и поставлен, но мало ли что.

– А что? – поинтересовался Саша.

– Я же говорю: мало ли. Захочешь ты, например, стать могучим и ужасным. А идол возьмет и исполнит. И станешь, например, палочкой Коха, вызывающей туберкулез. А что ты думаешь – вполне может быть!

– Шутишь? – догадался Саша.

– Шучу. Но в каждой шутке… Ладно, бывай здоров, журналист! Даст бог, свидимся когда-нибудь!

Иннокентий, Хранитель идола, крепко хлопнул его по плечу, повернулся и зашагал вниз по склону, оскальзываясь на гладких камнях. Он не оглядывался. Просто шагал, легко и привычно ставя ноги между геологическими неровностями.

Саша смотрел ему вслед. Простились, получается?

Как-то не так и что-то не то… Их прощание он себе точно представлял иначе. Определенно иначе. Никак не таким небрежным…

А каким?

Саша вздохнул, почесал затылок, поддернул штаны и шагнул в пещеру.

Глава 12

Это было странное ощущение. Понятно, чего-то странного он и ждал, готовился к чуду, предвкушал его, но все равно оно застало врасплох. Слишком странное ощущение.

Сначала он просто шел по длинному каменному коридору. Пещера действительно была сухой, просторной, он шел в полный рост, не пригибаясь. Светлое пятно лаза за спиной скоро погасло за поворотом, но полной темноты не наступило, скорее, сумерки, приятный для глаз полумрак, в котором предметы словно размываются, но совсем не пропадают. Как будто рядом, незаметно расположена неяркая подсветка с зеленоватым отливом. Это уже чудо?

Саша шел. Под ногами хрустел песок и мелкие камешки. Где-то сбоку мерно и громко капала вода. Ее звук, разносившийся далеко, показался ему правильно механическим, почти осмысленным.

Саша шел. Скоро он обнаружил, что невольно старается попадать шагами в такт падающих капель. И это у него получается, вот что странно. Он сворачивал в какие-то новые коридоры, когда чувствовал, что нужно свернуть, и проходил мимо других, вроде бы таких же. Вело его что-то? Он не ощущал, что его ведет, но вело, наверное…

А потом Саша вдруг совершенно отчетливо увидел себя со стороны. Как он идет по знакомой московской улице, как заворачивает за угол магазина «Продукты», подходя прямо к подъезду собственного дома. Он даже вдохнул бензиновый перегар города, услышал его обычный нервный гул, почувствовал привычную суету оживленной улицы. Люди, дома, машины, чахлые липы, отгороженные бетонными квадратами, распаренный от летней жары асфальт… Все такое знакомое и, казалось, забытое… И все, как наяву, полностью наяву, даже ласковое касание ветра к коже лица ощущается вполне отчетливо.

Одновременно с этим Саша хорошо понимал, что Москва далеко, что это ему только кажется, он по-прежнему идет по темной пещере, да еще и волнуется при этом, как школьник перед первым свиданием…

Идола он увидел сразу.

Ничего особенного, конечно. Обычный идол. Потемневший от времени кусок дерева примерно высотой с локоть. Грубо вырубленное подобие лица и торса, бессмысленные деревянные глаза, обозначенные ударами резчика, угловатая и как будто даже скошенная на бок фигура. Вот только разглядел он его сразу и во всех подробностях, хотя, по идее, не мог так хорошо видеть. Ничего не мог видеть! Темно вокруг… Зеленое свечение? От темно-коричневого идола?

Улыбается, надо же! Эта коричневая деревяшка ему улыбается…

А почему темно? Светло и солнечно! Москва же, утро, и он просто возвращается к себе домой. Просто возвращается домой поутру, как это с ним часто бывало…

В этот момент две картинки – темная пещера и светлая улица окончательно наложились одна на другую, слились вместе, как две капли, катящиеся по стеклу. И Саша почувствовал, что действительно идет по московской улице, действительно подходит к собственному подъезду, топчет сапогами ровный асфальт, берется за металлическую ручку подъездной двери…

– Здорово, Санек! – окликнули его.

Саша мгновенно, как привык в тайге, оглянулся.

Опухшее лицо, набрякшие мешки под глазами, щетина на подбородке, на которую махнули рукой неделю назад…

Саша, как конь, встряхнул головой.

Нет, это он. Дядя Вова. Сосед с третьего этажа. Алкоголик и большую часть времени тунеядец. Известен тем, что спит, где попало, в подъезде, когда жена не пускает его домой. Пролеживает чужие половички перед дверями без зазрения совести.

Сейчас – задумчиво курит, сидя на скамейке. Наверняка думает, где бы ему сшибить полтинник на поправку организма после вчерашнего. Дожидается таких же бедолаг-доходяг, с которыми будет вместе думать над тем же главным вопросом бытия…

Сколько ему лет, кстати? Немного. Лет на пять старше, не больше. Саша еще помнил те времена, когда сам он был сексуально озабоченным старшеклассником, а Вова – студентом, гитаристом и веселым дворовым плейбоем, которого они, подростки, постоянно встречали с красивыми дамами и люто завидовали. Когда же он успел так опуститься? Незаметно как-то. Впрочем, кому как, наверное…

– Здорово, дядя Вова! – ответил Саша. – Загораешь помалу?

Он все еще не верил до конца, что в Москве. Мало того, стоит прямо перед собственным домом. Рука уже машинально нащупывает в кармане ключи от квартиры. Вот уже нащупала, перебирает…

– Загораю, куда деваться? Слушай, Санек, у тебя рублей двадцать не будет? Вот так нужно, позарез! – с ходу взял быка за рога дядя Вова.

Кстати, с каких пор он завел привычку брать быка за рога, начиная все разговоры одинаковой просьбой – чирика, двадцатника, мелочишки и так далее?

– Слушай, чего ты грязный какой-то, небритый, сапожищи какие-то, брезентуха… В запое был? – поинтересовался тем временем сосед.

– В походе, – ответил Саша.

– Молодец! Завидую! Поход – это хорошо, природа кругом. На природе выпить – святое дело. А я вот все здесь да здесь… Так дашь двадцать рублей?

Хороший вопрос. Саша пошарил по карманам штормовки. Нашел купон на пятьдесят рублей с печатью и за личной подписью мэра Рассольникова.

– Похоже нет…

– А это что? – заинтересовался дядя Вова.

– Купон. Это из другой жизни, по нему ты здесь ничего не купишь, – сказал Саша.

– А может?..

– Нет, точно – не купишь!

Из другой жизни? Хорошо сказано, подумал мельком. А была ли она вообще, эта загадочная Ващера?

– Ладно, бывай здоров, Вовик!

– Это вряд ли, – пессимистично заметил тот, мрачно затянулся папиросой и сплюнул под ноги. – Если двадцарика не хватает, какое может быть здоровье с утра пораньше? Откуда оно возьмется? А может, все-таки найдешь поправиться? Хоть мелочишку на пиво? – добавил он без особой надежды.

– Скажу тебе по секрету, Вовик, даже если ты найдешь мелочишку на пиво, здоровья тебе это не прибавит…

Не слушая возражений, Саша махнул рукой и вошел в подъезд. Быстро, без лифта, взбежал на третий этаж. Повозившись с двойными дверями, вошел в свою однокомнатную квартиру. Присел на тумбочку прямо в прихожей. Потом вспомнил, что не закрыл дверь. А здесь это принято, здесь положено тщательно закрывать за собою двери…

Встал, закрыл, снова присел на тумбочку. Подумал, что долгожданное возвращение домой выглядит на удивление глупо. Встал, скинул сапоги, штормовку, стянул заляпанные сажей и грязью штаны, все скинул прямо в прихожей. Прошел в комнату и плюхнулся на диван. Увидел рядом, на журнальном столике, свои привычные сигареты. Закурил. Еще надо бы открыть окно, но вставать было лень. Так и лежал, пуская дым в потолок, слушая, как суетится улица за окном.

И тогда Саша впервые подумал: а зачем он вообще вернулся?

* * *

…А потом наступила осень. Ее хорошие золотые дни, когда небо чистое до прозрачности, когда ветер мягко шуршит по асфальту опавшей листвой, а утренний воздух после ночных заморозков кажется свежим и вкусным до крепкого, капустного хруста, пролетели быстро, почти незаметно. Началась обычная московская морось, серая и вяло текущая, как сезонный грипп.

Настроение было таким же серым, как хмарь за стеклом. Погода влияет? Все правильно, на кого она не влияет, эта многократно клятая погода. Но дело не только в ней. Дело в следующем, как любил говорить Иннокентий…

По утрам Саша теперь вставал поздно, подолгу сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно. Привычный дождь мелко барабанил по стеклам, прохожие на улице прятались от него под зонтиками, покорно огибая грязные разливы луж. Машины, забрызганные до полной бесцветности, дымили выхлопами в бесконечных пробках. В метро стойко пахло мокрой псиной, пассажиры в вагонах максимально отворачивались друг от друга в надежде избежать персонального участия в очередной вирусной эпидемии…

Все, как обычно. Как всегда. Скучно, мокро, а в перспективе – еще и темно. Когда стрелки часов перевели на зимнее время, не понятно зачем вычеркнув из действительности еще один светлый час, вечер наступал, казалось, сразу после обеда.

А может, и прав был Иннокентий, Хранитель идола – нельзя жить в этом городе. Долго жить в Москве категорически противопоказано, думал Саша, куря сигарету за сигаретой над остывающей кружкой с кофе. Если, конечно, хочешь оставаться здоровым, веселым и психически уравновешенным человеком. А кто не хочет? Если здоровым, веселым, и, как подарок судьбы, еще и богатым? Даже интересно было бы посмотреть на человека, который с ранней юности собирался стать в жизни унылым, больным и маниакально-депрессивным типом. Зарабатывать на жизнь, сжимая зубы от отвращения, и коротать досуг в душераздирающих неврозах, усиленных регулярной алкогольной интоксикацией… Подобными глубокомысленными рассуждениями можно было себя развлекать над утренним кофе, но получалось, откровенно говоря, не очень. В смысле – развлекать.

Серая жизнь за окном, серое настроение с утра…

После кофе Саша садился работать. Вернее, пытался работать. Налившись растворимым кофе, как жаба мутью (любимое выражение редакционного обозревателя Бломберга), он садился за свой ноутбук и добросовестно пытался ваять. Писать книгу…

* * *

– И что же мне теперь делать? Проще говоря, как жить дальше на белом свете? Может, хоть ты посоветуешь? – спросил Саша Иннокентия в тот последний, таежный вечер.

– Советовать – занятие бестолковое, – сказал Хранитель. – А главное, что чужие советы напоминают теннисные мячики.

– Каким образом?

– А с ними тут же начинают играть. Гоняют туда-сюда в зависимости от обстоятельств, кидают, перекидывают, стучат об стенку, пока просто не потеряют. И что толку от советов? Давай я лучше расскажу тебе притчу.

– Расскажи, – согласился Саша.

– Однажды к Будде пришел один юноша, – начал Иннокентий. – Это был сын богатых родителей, обучался он разным наукам, узнал многое, но сам чувствовал, что настоящей мудрости в его знаниях нет. «Учитель, чем больше я узнаю из книг, тем больше у меня возникает вопросов. Чтобы ответить на них, я начинаю читать следующие книги, и вопросов становится еще больше. Может, хоть ты сможешь мне ответить на все?» «Я тебе отвечу, – сказал Будда. – Но до этого ты выполнишь одну мою просьбу. Ты на год удалишься от мира, построишь хижину в глубине джунглей и будешь жить в ней без книг и без собеседников. А через год я отвечу на любые вопросы, которые только придут тебе в голову». Юноша начал возмущаться, мол, как можно, да через год накопится столько вопросов, что он их и перечислить не может. Сгоряча он снова обратился к книгам, опять начал читать, и вопросов становилось еще больше… Словом, пришлось ему согласиться.

Прошел год. Будда вспомнил про юношу, но тот все не появлялся. Тогда Будда сам пошел к нему. Видит: стоит хижина, сидит на пороге юноша и греется на солнышке. «Ну что ты хотел у меня спросить?» – «Учитель, у меня больше не осталось вопросов, я все понял», – ответил тот.

– Да… – сказал Саша, помолчав.

– Вот оно как, – согласился Иннокентий.

– Нравятся мне твои притчи, – сообщил Саша, – Простые они. Почти как удар табуреткой по голове.

– Ты так находишь? – спросил Хранитель.

– Да нет, это я так злюсь… А в общем, ты прав. Стоит задуматься…

– И, приступив, ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им?

Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют…

– А это что?

– Евангелие от Матфея. Глава 13, стихи 10-й и 13-й, если не ошибаюсь, – сказал Хранитель.

Пробившись сквозь кроны, заходящее солнце бросило на них свои последние красные лучи. В этом ярком свете, неожиданно ударившем из-за деревьев, Саша отчетливо, до последней морщинки и черточки увидел лицо хранителя идола. Все-таки старое это было лицо. Лицо человека, живущего уже в третьем по счету столетии…

* * *

– Ты знаешь, Саша, я к тебе очень хорошо отношусь. Можешь мне не поверить, но я к тебе действительно хорошо отношусь, – в третий или в четвертый раз повторял ему Гаврилов. – Пишешь ты хорошо, бойко, интересно и с юмором даже. Про птеродактиля, залетевшего в комнату к туристам, мне, например, очень понравилось. Или про акулу, которая материлась человеческим голосом. Тоже вполне правдоподобно. Заметки опять же сдаешь вовремя. Почти вовремя, конечно… Но…– главный редактор поднял перед собой пухлый палец, – Суди сам. Ты улетаешь в командировку. Это раз!

Они оба посмотрели на гавриловский палец.

– В командировке ты пропадаешь почти месяц. Это два! – главный разогнул второй палец. – Я не знаю, на какие деньги ты столько путешествовал, меня это не касается, это ты еще будешь с бухгалтерией разбираться. Но… Мы тебя, между прочим, почти что объявили во всероссийский розыск. Корреспондент пропал, шутка ли… Это три, между прочим!

Третий палец, впрочем, так и не появился. Вместо этого Гаврилов убрал руку, тяжело вздохнул, достал из ящика стола платок в голубую клетку и шумно вытер массивный лоб и бритую, монументальную голову.

Саша сидел напротив, терпеливо дожидаясь продолжения.

– Ты знаешь, я к тебе хорошо отношусь, – снова начал Гаврилов. – Только поставь себя на мое место. Сначала ты пропадаешь, а теперь появляешься спустя месяц и рассказываешь мне про аварию вертолета, которая нигде, кстати, не зафиксирована. Почему, спрашивается?

Саша пожал плечами.

– Вот и я не знаю, – продолжил главный. – Все аварии транспортных судов фиксируются, а эта, видишь ли, не зафиксирована. Чудеса? Потом… Ты рассказываешь мне про некий Ващерский край, где ты якобы скитался. А где он? Почему его нет на карте? Что за чудеса в решете там происходят, как ты про них рассказываешь? Где он, этот Ващерский край, в конце концов?

Саша снова пожал плечами. На этот раз такой ответ Гаврилова не устроил. Главный сердито защелкал мышью компьютера, выводя на экран из Интернета карту севера.

– Вот, смотри сам! Тут все есть. Мурманск есть?

– Есть.

– Река Онега есть?

– Есть.

– Море Лаптевых есть?

– Есть.

– Полярный Урал есть?

– Есть.

– Даже этот, как его, Ханты-углой-сарнай! Прости Господи… чего только на белом свете не бывает… Есть?

Саша опять подтвердил.

– Правильно! Все есть! – напирал Гаврилов. –

А где, спрашивается, Ващерской край? Где город Острожин? Куда все это подевалось?! Вот же карта, перед твоими глазами!

– А может, она не полная, – предположил Саша.

Гаврилов крякнул и презрительно выпятил губы.

– Знаешь, Саша, я к тебе очень хорошо отношусь… – угрожающе повторил он.

По его тону было понятно, что любое хорошее отношение имеет свои пределы, а дальше оно таковым быть перестает. Дальше начинаются далеко заходящие административные выводы, и им уже никто не обрадуется. Так что лучше до этого ужаса не доводить, намекали интонации главного редактора, а покаяться, свесить повинную голову ниже плеч, признать свое ярко выраженное разгильдяйство и смиренно спросить дядю Гаврилова – что же делать? Потому что повинную голову – меч не сечет, за повинную голову отдувается всего лишь задница. Таким образом, он, добрый дядя Гаврилов, придумает что-нибудь не слишком строгое. Относится-то неплохо. В общем и целом…

Саша вдруг подумал, что прежний журналист Александр Кукоров, он же обозреватель Саша Кукарекин, уже давно бы все понял правильно. Понял, покаялся и, глядишь, заслужил бы прощение с испытательным сроком. В конце концов главный действительно не был злым. Во многом он относился к сотрудникам редакции как к собственным детям, которых хоть и наказывают, но в порядке воспитания, а не до летального исхода. Вопрос только в том, насколько Саше самому хочется оставаться птенцом гнезда Гаврилова при стабильном окладе жалования. Пожалуй, не хочется… С души воротит, как говорил Иннокентий…

Вот в этом-то все и дело. Он был в этой странной Ващере, которой нет на интернет-карте. И она изменила его. Пока Саша не вернулся в Москву, он сам не понимал, насколько она его изменила. Расставила приоритеты, как опять-таки говорил Иннокентий… Пожалуй, так…

– Геннадий Петрович…

– Чего?

– В отделе проверки, я видел, есть старые карты тридцать четвертого года выпуска. Может, на них посмотрим?

– Да что там смотреть, – проворчал Гаврилов. Тем не менее, он снял телефонную трубку: – Таня? Гаврилов говорит! Принеси мне карту страны за 1934 год. Из отдела проверки, откуда же еще. Да, нашей страны, нашей! Не нужен нам берег турецкий, клали мы на него… И живенько!

Большая, желтая, лохматящаяся по краям карта была принесена секретаршей и разложена на столе. Они оба склонились над ней.

– Так вот же, Геннадий Петрович! Вот – Ващерский край! Вот – город Острожин! Вот они, пожалуйста!

– Так… – Гаврилов озадаченно крякнул, посмотрел на экран компьютера, потом снова на карту 34-го года. Взялся за клетчатый платок и тщательно вытер бритую макушку. – Так…

– Я же говорю, что я там был!

– Так-так… Подожди, Кукоров, не суетись под клиентом поперед батьки… Что же это получается?

– Как всегда получается. Забыли, наверное, кусок страны, когда печатали новые карты, – предположил Саша. – Их же в начале девяностых печатали, а тогда могли маму родную забыть. Полезных ископаемых в Ващере нет, заводов – нет, приватизировать нечего, да и населения-то всего несколько тысяч человек. Свободно могли забыть.

– А электорат? – удивлялся Гаврилов – Электорат тоже забыли? Голоса избирателей, как можно?

– А – по фигу!

– Так-так… – пыхтел главный. – По фигу – это понятно, это бывает, сплошь и рядом бывает… Подожди, подожди, дай сообразить… Слушай, это же сенсация!

– Какая там сенсация? Распиздяйство обычное! – определил Саша.

– Подожди, подожди… Не суетись… Это – само собой… Слушай, вот что: садись и пиши заметку, – на глазах зажигался главный. – Значит, так: кусок страны исчез с карты России. Так?! А почему исчез? Продали, конечно… Так?! А кто продал… Абрамович с Чубайсом, кто же еще! Значит, так и пиши – Абрамович с Чубайсом торгуют Родиной! По данным нашего источника, из Ващерского края, стертого теперь с лица карты России, пиши, новый кусок нашей северной территории продан американцам! Эта сделка состоялась… допустим, в Лондоне! Посредником выступил небезызвестный всем Борис Абрамович Березовский… Только аккуратно пиши, чтобы в суд не могли подать… Значит, источник! Сам придумаешь какой-нибудь… Сделка века! Чтоб от одной цифры дрожь пробирала… Аляска – отдыхает! Не мне тебя учить… На обложку выставим!

Гаврилов уже окончательно загорелся новой сенсацией. Блестел глазами, раскраснелся мясистым лицом и беспрестанно промокал платком потеющий лоб. Какая-то у него болезнь, что-то с обменом веществ, потому и потеет так сильно, знал Саша.

Несчастный, в сущности, человек… Немолодой, неумный, не талантливый и нездоровый. Сплошные «не», если разобраться.

Когда-то в молодости Гаврилов был врачом-педиатром в интернате для сирот, лечил детишек. Потом его понесло в журналистику, попал на подхват к политикам, так и вынесло его почти на самый верх власти. Но не донесло, помощником президента по каким-нибудь второстепенным вопросам он так и не стал. Теперь Гаврилов регулярно, раз в два-три месяца, запивал на пару недель, потом, до следующего запоя, лечил свой обмен веществ. Написал три романа, опубликовал их за свой счет – бредятина редкостная до изумления, никто из сотрудников больше десяти страниц не осилил, хотя честно пытались под нажимом сверху.

Лучше бы он детишек лечил…

Жалко его, если разобраться. Их всех, коллег и соратников, очень жалко. Хотя они наверняка считают иначе…

– Ну?! Чего стоишь? Иди, садись и пиши! – гаркнул на него главный. – Значит, третью полосу занимаешь всю и озаботь художников иллюстрациями. Чтоб – карта новая, карта старая, все крупным планом. О твоем поведении мы потом поговорим, после номера, не к спеху.

– Не буду я, пожалуй, этого писать, – сказал Саша.

– Чего?!

– Брехня же. Не хочется брехню писать, – спокойно пояснил Саша.

– Чего?! – Гаврилов, все еще оставаясь во власти новой сенсации, смотрел на него с искренним удивлением, как ребенок на чудо-юдо, вдруг материализовавшееся в его спальне. – Кукоров, ты что, пьяный, что ли? Заболел? – догадался он.

– Нет, выздоровел, – отрезал Саша. – Пожалуй, пойду я, Геннадий Петрович, напишу заявление об уходе.

Не дожидаясь ответа, он встал и вышел из кабинета главного редактора. Выходя, улыбался. Таких круглых глаз он давно не видел у Гаврилова.

* * *

– Ну и что ты теперь будешь делать? – спросил Мишка Бломберг и отхлебнул пива.

Саша тоже отхлебнул пива. Оно было холодным и свежим.

Стараниями Гаврилова в подвале редакции был оборудован небольшой, но уютный бар с настоящей стойкой и разливным пивом. Имелся здесь даже интерьер, оформленный в духе средневекового кабачка с тележными колесами на стенах и причудливыми фонариками под потолком. Днем бар работал как столовая с дешевыми обедами для сотрудников, после 18.00 бармену Вадику было разрешено продавать спиртное. Еще одним несомненным плюсом было то, что толстый Вадик наливал в долг, записывая кружки рюмки и в клеенчатую тетрадку. Цены были в два раза гуманнее, чем в обычном кафе. Сказать нечего – все для блага человека из «желтой» прессы…

Сейчас они сидели в баре вдвоем, рабочий день в редакции только кончался. Кроме них хмурился за стойкой Вадик. Он всегда был хмурым, пока не выпивал первую за день кружку или рюмку, но делал это по английской манере – вечером. Боролся таким образом с полнотой, как он объяснял. Бломберг всегда советовал ему бороться лучше с алкоголизмом, но Вадик объяснял, что не ставит перед собой неразрешимых задач. Он – материалист.

– Завтра заберу трудовую книжку, – сказал Саша.

– А дальше?

– Получу расчет. Денег дадут каких-нибудь.

– Много все равно не дадут, – категорично заявил Бломберг.

– Это понятно.

– Ну, а дальше? – продолжал допытываться Мишка. – Александр Батькович Кукорекин, дальше-то что?

– Может быть, книжку напишу, – сказал Саша. – Писать я умею, ты знаешь.

– Умеешь, чего тут не уметь, – скептически подтвердил Бломберг. – Писать – это легко. Книжку написать – легче легкого. А издать – вообще плевое дело. Особенно сразу и за большие деньги. Вон они, на каждом заборе объявления от издательств: «Требуются авторы, заплатим сразу и много».

– Издеваешься? – спросил Саша.

– Нет. Плачу над твоей нелегкой судьбой.

– А ты не плачь.

– Я попробую, – пообещал Бломберг.

Саша покосился на него. Отхлебнул пива. Мишка немедленно сделал то же самое.

Мишка Бломберг… Старый соратник еще по предыдущей редакции. Щуплый, ехидный и всегда взъерошенный, как распетушившийся воробей. Его голубые глаза были яркими и умными. Впрочем, периодически стекленели. Года три назад Бломберг попал под машину по пьянке и с тех пор хромал и ходил с палочкой. С первого числа каждого месяца Мишка бросал пить, но длилось это не долго. Приблизительно до второго-третьего числа.

В редакции его не слишком жаловали, но печатали охотно. Его колонка остроумного трепа обо всем сразу пользовалась неизменным успехом, хотя платили ему, пожалуй, меньше всех корреспондентов. В качестве своего рода двойки по поведению. Гаврилов часто грозился его показательно уволить. Но все знали, что этого никогда не случится – оставит, как обычно, без зарплаты на одних гонорарах и успокоится. У Мишки с главным были особые отношения, когда-то они вместе начинали в одной редакции, ныне не существующей.

Мишка… Можно сказать, старый друг. А можно?

– Нет, правда, на что жить-то будешь? Или ты все-таки договорился с другим изданием? А сколько тебе там обещали? – допытывался Бломберг.

– Какой ты, Мишка, сегодня нудный… – сказал Саша.

– Ну ладно, кончай! Мне-то можешь сказать? Не постороннему же человеку! – не отставал Бломберг.

– Ни с кем я не договаривался… Слушай, Бломберг, тебе сколько лет?

– Тридцать шесть. А что?

– Какое совпадение, мне – тридцать пять. И чем мы с тобой занимаемся? Пишем всякую фигню за кусок хлеба? Самих ведь воротит…

Бломберг отхлебнул пива.

– Ага. Понятно. Так бы сразу и говорил, – сказал он. – А то развез тут: Ващера, другой мир, третья страна, четвертое измерение… Сказал бы сразу – я бы понял.

– Чего бы ты понял?

– Что обрыдло тебе все подряд. Бывает. Мне тоже обрыдло. Но я, видишь, держусь пока. Не допускаю творческие кризисы до их летального исхода.

– Творческие кризисы? А при чем тут творчество?

– Повторим по пиву?

– А то!

Они взяли еще по кружке.

Объяснить? А как объяснить?

Тем не менее Саша попытался. Попробовал, как мог, передать Мишке слова Иннокентия про черное и белое, про то, что ты должен быть или на черной стороне, или на белой, и уж в этом, по крайней мере, в тридцать пять тире тридцать шесть лет отдавать себе отчет, на какой стороне ты находишься.

Непонятно? Хорошо, по-другому. Выбор, Мишка, это вопрос выбора. На какой ты стороне – нужно выбрать. Потому что если ты сам не сделаешь выбора, обстоятельства сделают его за тебя. И нет уверенности, что тебя этот выбор порадует…

Опять непонятно? Хорошо. Что такое «желтая» пресса, как не черная сторона? Потому что она разрушает, Мишка. Приучает к пошлятине. Разлагает не только сознание окружающих, массового читателя, как говорит Гаврилов. Тех, кто здесь работает, она разрушает в первую очередь. Сам видишь, Мишка, – вокруг одни алкоголики, плюнь наугад – попадешь в алкоголика, который когда-то подавал надежды, а теперь подает главному нудные докладные и не менее скучные тексты в номер… А почему? Выбор, Мишка, это все – вопрос выбора. Или – ты, или – за тебя…

В ответ Бломберг глубокомысленно хмурил брови, задумчиво хлебал пиво и подтверждал, что про выбор – это умно. Если не сказать – заумно. Но ты, мол, Санек, другое послушай. Про Гаврилова. Мол, после твоего исторического заявления об уходе, Санек, главный вызвал его к себе и долго допытывался, куда это Кукоров собрался уходить? Интересно, в какое издание? Ты, мол, знаешь, Санек, как он ревностно относится к другим изданиям. Задевают они его за живое, этого факта не утаишь. Так что если другого издания нет, то поезд еще не ушел. Ну психанул – бывает, с кем не бывает, заявление всегда можно забрать назад. Гаврилов об этом намекал, кстати, он, в общем, мужик нормальный, понимающий. Идиот, конечно, но они, главные редактора, – все идиоты, их должность обязывает, лучше все равно не найдешь…

Ну как ему объяснить? Не понимает… Все дело в том, что даже дорогой друг Мишка Бломберг по-настоящему его не понимает. Хотя, казалось Саше, должен понять. Он – должен. Или за его язвительным остроумием признаков ума уже не осталось? Пропил свои мозги друг Мишка, сместил приоритеты окончательно и бесповоротно, как сказал бы Иннокентий. Признаться, подобная мысль раньше в голову не приходила…

Вот и поговорили…

В баре тем временем начинал появляться народ. Спустился выпить водки редактор отдела информации Пинюков, прибежал съесть пару сосисок Мануйлин, но в конце концов решил тоже выпить водки с Пинюковым. Кто б сомневался… Несчастные, в сущности, люди, вынужденные всю жизнь писать о тех, кто во много раз успешнее или хотя бы богаче… Саша знал: Володька Пинюков уже много лет копит деньги на квартиру и никак не успевает за поднимающимися ценами…

Потом две барышни из отдела рекламы расположились у стойки за кружками с пивом и солеными семечками. Их имен Саша никогда не старался запомнить, в рекламе слишком часто менялись менеджеры. Бармен Вадик выпил с дамами за компнию, и на его широком, как луна, лице, уже проступало предварительное подобие улыбки. Как обычно. Вечер начинается и грозит перерасти в ночь…

Саша вдруг поймал себя на том, что наблюдает за всеми отстраненно, словно из-за стеклянной стены. Они – здесь, а он – уже там. Где? Да где угодно, лишь бы не здесь…

Отряд не заметит потери бойца? Не заметит, конечно. И даже не обратит внимания. Сомкнет ряды и будет все так же шлепать строем по своему гнилому болоту, красиво именуемому «желтой» прессой. В отличие от другой прессы, которая не «желтая», а всего лишь с желтизной. – Жалко, что Мишка так ничего и не понял…

– Ладно, пойду я, – Саша поднялся.

– Как, уже?

– Мне пора.

– Куда это на ночь глядя? А нажираться за вас кто будет, поручик? Пушкин с Кукушкиным?

– Кто-нибудь – обязательно, – пообещал Саша.

– Пиво бы хоть допил, гений, – ехидно сказал Бломберг.

– Можешь сам допить, я разрешаю, – не менее ехидно ответил Саша.

Вот и поговорили…

Отряд все таки заметит потерю бойца и с удовольствием потопает по его телу, чтоб не пачкать сапог.

* * *

Да, осень…

Тучи, хмарь, слякоть, дожди, унылые, как плач по покойнику…

Книга? Да нет, какая, к черту, книга! Что-то Саша попытался написать, честно отсидел за компьютером две недели, но что получилось, он и сам не понял. Слишком много вопросов осталось к Ващере. Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Теперь ему постоянно казалось: чего-то главного там он еще недопонял и не увидел. Не успел.

Слишком рано вернулся, вот что.

Дело даже не в вопросах-ответах в конце концов, все кажущиеся ващерские несуразности, вся эта мистика с фантастикой, как убедился Саша, имеют вполне логические объяснение. Наверно, даже идол липовый, слегка говорящий, имеет понятное материалистическое объяснение. Пусть не совсем материалистическое, но по крайней мере понятное.

Дело не в них. Дело в следующем. Теперь Саша отчетливо понимал, что там, в Ващере, он не просто так нашел хранителя. Учителя с большой буквы, который мог бы открыть глаза на многое. Своего рода духовного наставника… А почему – своего рода? Просто – духовного наставника. Без всяких поправок и оговорок.

Теперь Саша понимал, Иннокентий не зря несколько дней подряд пичкал его разными притчами и историями. Спокойно и ненавязчиво пытался ему объяснить что-то. Чего он, Саша, так и не понял, не захотел понять, торопясь вернуться домой.

Вернулся. И зачем он вернулся?

На днях звонил старый знакомый из другого, конкурирующего с «Экспресс-фактами» издания. Звал к себе на работу. Расписывал условия и перспективы. Почти уговорил. Саша обещал подумать и перезвонить. Два раза снимал с телефона трубку, чтобы перезвонить, потом клал ее на место. Что куда-то еще приглашают – приятно само по себе, хотя молекулярное движение одних и тех же сотрудников между одинаковыми газетами ничего нового в себе не несет.

Звонил Бломберг, узнавал, как продвигается книга. За разговором вроде как помирились. Впрочем, как будто не ссорились. Сплетничая о редакционных делах, Мишка сообщил, что Гаврилов был бы не против его возвращения. Даже так, да… Спрашивал главный про Сашу, как он там и вообще… Готов, значит, закрыть глаза на вопиющие факты, разыграть умильную сцену возвращения блудного попугая в золоченую клетку. Так что подумай, мол. Понятно, духовность, книги, рукописи, Лев Толстой на краю Ясной, как пень, Поляны, смотрит исподлобья в вечность. Но жрать тоже чего-то надо. Пожравши, и в вечность бодрей смотреть из-под руки классика, взгляд не рыскает по крестьянским огородам в поисках съедобной поживы. Нет, на самом деле, подумай…

Зацепил их его уход, надо же!

Потом неожиданно позвонила Ленка. Привет, мол, Сашенька, большой привет и маленький цветастый приветик. Давай встретимся, дорогой, давно не виделись, а раз не виделись – самая пора встретиться…

В принципе, она не сомневалась, что он прибежит по первому свистку. Еще что-то болтала, ненужное, не слишком понятное, не сомневаясь, что Саша будет слушать ее терпеливо и вдумчиво, как библейское откровение.

Интересная женщина все-таки, никогда ни в чем не сомневается, даже завидно. В себе – точно никогда…

Минут десять Саша ее послушал, потом послал откровенно и далеко. Она удивилась. Наверное. Ему тоже стало удивительно – сколько лет мечтал послать ее, а сделал – и даже облегчения не испытал. Так, походя, откинул с дороги будто ненужный хлам…

Да, ноябрь… Время коротких дней и долгих ночей. Гнусное, в общем, время, обострение депрессий и психозов одновременно. Саша и сам понимал, что он тихо и медленно киснет. Надо бы взять себя в руки и встряхнуться. Только в каком порядке? Сначала брать, а потом – трясти? Или наоборот, сначала – трясти, а потом – собирать плоды? Вопрос вопросов, на который нужен ответ ответов…

* * *

Интересно, откуда Иннокентий их брал, все эти свои притчи? Да, он же много лет жил на востоке…

Это объясняет, наверное. Немного, но объясняет…

Теперь, по прошествии времени, Саше хотелось гораздо больше объяснений, много больше, чем он получил за несколько коротких дней, проведенных с хранителем.

И зачем он вернулся?

Поторопился… Теперь все более отчетливее понимал – просто поторопился…

* * *

Это случилось в конце ноября. В это утро Саша проснулся неожиданно рано. Неожиданно для себя самого. Он, даже работая в редакции, редко просыпался раньше девяти-десяти, а теперь, сидя дома, мог продрать глаза и после полудня.

Светило солнце. Это первое, что он заметил, открыв глаза и глянув в окно – солнце, такое редкое в конце осени. Его лучи, с усилием пробиваясь сквозь лохматые тучи, играли на крыше и стеклах соседнего дома.

Что-то должно случиться, понял Саша. Сегодня что-то обязательно должно случиться! А если ничего не случится, потому что никогда ничего не случается, он по крайней мере знает, что ему делать. Теперь – знает. Чувствует. И это есть хорошо, как любит говорить Бломберг.

Чтобы позавтракать, ему потребовалось минут сорок. Он всегда завтракал неторопливо, медленно просыпаясь над кружкой кофе с сигаретой в зубах. А куда торопиться? Торопиться в принципе некуда, как говаривал небезызвестный Хранитель…

Потом – сборы. Собрать командировочную сумку потребовалось немного времени – дело привычное. Через час Саша уже выходил из дома, а чрез два – подходил к кассам железнодорожного вокзала.

Билет в один конец. «Ван вэй тикет», напевал он про себя и пытался даже сам себе подсвистывать на ходу. Утреннее солнце скрылось за привычными тучами, но настроение оставалось хорошим. Что-то должно случиться, потому что всегда что-нибудь случается…

Поезд отходил через два часа. Саша поболтался по вокзалу, выпил плохого кофе из пластикового стаканчика, купил в дорогу пару детективов в мягких обложках, два раза перекурил рядом с урной и брошенной тележкой носильщика, на которой стояло пустое цинковое ведро с цифрой «18», криво намалеванной красной краской.

Пустое ведро, конечно, примета плохая. Говорят. А ведро на тележке? Не просто безымянное ведро, безликое в своей оцинкованной штамповке, а ведро с красным номером, практически с именем? Какая примета? Красные цифры – это, вообще, к чему?

Об этом он размышлял долго и вдумчиво, чтобы не задуматься о главном. Куда он ехал? И зачем? И где искать этот самый Ващерский край, который остался только на картах 1934 года? Приблизительное направление он, допустим, знает. А дальше? Ладно, как-нибудь не пропадет, потому что всегда что-то случается…

Диктор объявил, что поезд подали на посадку. Саша, не торопясь, потянулся на перрон. Нашел вагон, предъявил проводнику билет, открыл дверь купе. Он думал, что будет первым, но внутри уже оказался кто-то. Коренастый мужичок в синем стеганом, толстом, как шуба, пуховике и коричневой, искусственно-меховой кепке с наушниками, сидя на корточках задом к двери, возился с откидным столиком, который никак не хотел откидываться. Мужичок обернулся на звук, и Саша увидел знакомые очки, бородку и хитрую усмешку за стеклами.

– Иннокентий?!

– Привет, Сашок! – сказал Хранитель, не удивившись. – А я тут был по делам в Москве, подумал еще, хорошо если бы ты со мной поехал. Я тебе, главное дело, одну историю не рассказал…

Эпилог

Как-то Иннокентий рассказал ему притчу.

Пришел однажды к мудрецу юноша:

– Учитель, как мне достичь такой мудрости, как у тебя?

Тот ему стал объяснять, что надо много учиться, приобрести много знаний, потом надо учиться управлять этими знаниями, потом нужно понять, что знания – конечны, беспредельны только возможности к постижению, словом, долгий путь… А тот все канючит – как да как? Ты же мудрец, неужели ты не можешь меня научить?

Надоел. Тогда мудрец вошел в реку и позвал юношу за собой. Схватил его голову и опустил в воду. Тот трепыхался, но Учитель держал его крепко. Потом отпустил.

Тот, ошалевший, вынырнул. Мудрец его спрашивает, мол, что ты хотел, когда был под водой?

– Воздуха!

– Хотел ли ты дворцов, богатства, красивых женщин?

– Нет, воздуха!

– Хотел ли ты славы, диковинных приключений, хотел ли завоевать мир?

– Нет, нет, Учитель, только воздуха!

– Вот когда тебе так же, как воздуха, будет не хватать мудрости, ты ее достигнешь! – сказал Учитель.

Да, точно… Это было, когда Саша второй раз попал в Ващеру…

Content

Николай Бахрошин
ИДОЛ ЛИПОВЫЙ, СЛЕГКА ГОВОРЯЩИЙ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог