Григорий Симанович

Отгадай или умри

Часть первая

Кто подставил Фиму Фогеля?

Глава 1

Девять по горизонтали

Фима Фогель подполз к юбилею.

Жил-жил – и на тебе: шестьдесят лет. С наивностью провинциальной тетушки из довлатовского рассказа он обнаружил свои годы, как Неву в Ленинграде, и сильно изумился: «Что вдруг?»

Получив в Московском педагогическом образование филолога, Фима Фогель не пошел в школьные учителя. Отец, Роман Давидович, фронтовик, член партии, но скрытый антикоммунист, редактор издательства «Недра», давно умер. Он не дождался возможности уехать в Америку, о которой говорил дома полушепотом как о светлой мечте всей его несчастной жизни. Мама, Ева Карловна, была женщиной светлого ума и стоической покорности судьбе, просидела всю жизнь на нищенской зарплате в литчасти известного московского театра, читала бездарный графоманский самотек и парадоксальным образом сохраняла любовь к своей работе.

Голос предков, в числе которых были не только осторожные, не сильно преуспевшие в карьере евреи, но и рачительный белорус-крестьянин по дедушкиной линии и даже затесавшийся невесть как поволжский немец по линии маминого дяди, – голос этот нашептал юному выпускнику пединститута, что:

семьдесят пять рублей в месяц – не те деньги, на которые он соорудит сытую советскую семью;

семьдесят пять рублей в месяц – издевательски мало за те суровые испытания, которые уготованы ему лоботрясами-учениками в их неистребимом желании говорить и писать как угодно, только не по правилам русского языка;

семьдесят пять рублей – не хватит на книги, а без них он себе жизни не представлял, отдавая последние жалкие гроши на столичной толкучке у памятника первопечатнику Ивану Федорову.

Фима накрапал в комсомольскую газету заметку о молодой парикмахерше, передовике социалистического соревнования, ударнице коммунистического труда. Это принесло двойную радость. Газета предложила полставки корреспондента, а участница соревнования отблагодарила автора на узкой койке окраинного московского общежития. Благодарила столь ретиво, будто лидировала в беге с барьерами, отделяющими их обоих от лазурного коммунистического завтра.

Фима осознал перспективы вдохновенного журналистского труда. Не прошло и полугода, как ставка сделалась полной. Гонорары бодрили. Герои очерков и интервью становились рангом повыше, а героини все чаще привечали юного черноглазого брюнета с орлиным, как им казалось, носом.

Нос был скорее еврейский. Но еврей был орел.

Еще через год Фима уже покинул свою журналистскую колыбель и переместился в отдел информации солидной газеты.

Он писал в разных жанрах, легко и доходчиво. У него не было проблем, кроме одной: Фиму мучила совесть.

Он не мог время от времени не ввинтить в текст какую-нибудь актуальную цитату из постановления съезда или речи Брежнева: это подразумевалось самим статусом газеты. Если этого не делал он, помогали старшие товарищи с верхних этажей. На одном из этапов редактуры Фиме впендюривали в текст какую-нибудь тоскливую «закавыченность» из очередной актуальной речи партийного или комсомольского мудреца. Поди возрази…

Автор прочитывал собственную заметку в свежей газете глазами порядочных ребят, интеллигентов, нескольких близких друзей, с которыми иногда откровенничал на тему пасмурной совковой жизни. И кого обнаруживали единомышленники на газетной полосе? Сервильного конъюнктурщика на службе у режима. Пусть в нескольких строках и цитатах, но он все равно предавал те ночи истины, что проводил на кухне при тусклом свете лампы над крамольными текстами Солженицына или Оруэлла, охваченный сладким ужасом постижения Великой Лжи и Крови, в которой барахтался огромный народ.

У Фимы был редкий и досаднейший недостаток для журналиста тоталитарной поры: совесть. Она не то чтобы причиняла душевную боль. Она досаждала, ныла, занудствовала. Фиме становилось все противнее, он комплексовал.

Впрочем, генетически унаследованный навык мимикрии и успешной ассимиляции в кислотно-щелочной среде подлой жизни все равно не отпустил бы молодого писаку из рядов партийной прессы, тем более что были варианты специализироваться на коротких информашках или, например, спорте. Но еще более древний инстинкт опасности подсказал, что папа прав и пора сматывать удочки. Некоторые события тому способствовали.

Любимая родина, про которую филолог Фогель много чего прочел за ночным кухонным столом на слепых машинописных листках самиздата, решила пристальней приглядеться к носам и паспортным данным представителей творческой и научно-технической интеллигенции.

Родина в очередной раз обнаружила, что советский патриотизм, а также миролюбивая политика партии и правительства не всегда останавливают евреев и даже полуевреев, четвертьевреев и косивших под евреев чистокровных славян в их безрассудном, самоубийственном порыве в сторону Земли обетованной или за океан. Даже еврейская жена или муж стали средствами доставки в Рим, а оттуда в аэропорт Бен-Гуриона.

Наверху устроили большой совет. Лидеры партии и государства, умудренные опытом борьбы с предателями дела социализма, смекнули, что этих отщепенцев совсем не выпускать невозможно. Нельзя же построить вокруг посольства Нидерландов, где принимали заявления, стену вроде Берлинской! А стрелять или разгонять дубинками безоружных иудеев, мирно бредущих от метро всего лишь с анкетами под мышкой, тоже как-то несолидно.

И тогда вышло негласное постановление. Точнее – руководство для отделов кадров: этих, с носами и пятым пунктом, на работу не принимать, в должностях не перемещать, но и со службы не увольнять, пока сами не засветятся.

Фима, прознав про директиву, всем сердцем поверил в первые два тезиса… Но что касается «не увольнять», Фогеля терзали сомнения. Да и редактор их отдела информации, дородный улыбчивый дядька Тимофей Иванович Вирин, с какой-то лубянской пристальностью стал поглядывать на Фиму, продолжая, впрочем, почти без правки ставить в номер его всегда живенькие и безупречно грамотные материалы.

Уезжать не хотелось. Уходить из газеты не хотелось. Молодая жена Юлька, которой генетический семьянин Фима только-только обзавелся после утомившего кочевья по койкам столицы и Подмосковья, а также мама, папа и друзья, коих поднакопилось за время учебы и два года репортерства – все это совершенно не располагало к перемене мест. Не говоря уж о жилищном кооперативе на окраине города, где приобретала законченный вид скромная, но своя двухкомнатная квартира, – Юлькины родители обещали помочь деньгами.

Но Фогель печенью чуял: все равно прогонят, а то и репрессируют. Так уже было, и не стоит ждать ничего нового от наследников Ленина – Сталина – Берии. Прижмут так, что мало не покажется. Рано или поздно. А чтоб не прогнали, надо вступать в партию, славить, поддерживать и одобрять. Надо служить режиму и быть на виду, давя свои комплексы кованым сапогом целесообразности.

Фима невзлюбил сапоги еще со времен студенческих военных сборов. Фима ненавидел что-то в себе давить, если это что-то он сам не считал большим пороком.

Тогда-то он и разработал для себя технологию проживания и выживания в стране, где жить неуютно, опасно, но почему-то хочется. Ничего хитрого и оригинального в этой технологии не было. Она зижделась на трех постулатах: не высовываться, не вмешиваться, не унижаться.

Сделав легкое логическое умозаключение, что если не высовываться и не вмешиваться, то не придется и унижаться, Фима решился. Он сам уволился из газеты. Начальству объяснил, что сочиняет повесть о молодых целинниках, а совмещать не выйдет. Ему не поверили, но отпустили с миром, оценив благородство будущего эмигранта, не пожелавшего подставлять под неприятности своих начальников, коллег и кадровиков.

Фима знал, что делает. Он уходил из-под политики, идеологии, ритуального регламента, предполагавшего регулярную лояльность власти. Он уходил в частную жизнь, в частное предпринимательство – разумеется, в доступных на то время формах и пределах. Он придумал себе на ближайшие годы сценарий, следуя которому, можно никуда не уезжать, кормить семью и иметь свое дело в свое удовольствие. А там видно будет.

Через месяц Фима дал первый частный урок русского языка и покинул квартиру юного идиота с пятью рублями в кармане.

Еще через неделю рыжий Славка, приятель и почти что ровесник, но уже редактор последней, развлекательной полосы бывшей Фиминой комсомольской газеты, получил от Фогеля приветственный звонок и скромную просьбу посмотреть кроссворд, составленный на досуге хорошим, но безработным парнем, с которым весело выпивалось и гулялось в не столь отдаленные годы.

Дело в том, что еще в старших классах школы ученик Фогель, будучи круглым отличником и безумно скучая на уроках, отгадывал под партой кроссворды, а потом и составлял их просто так, для забавы, обнаружив в себе еще и такие способности.

Посланный Славке кроссворд оказался безупречным. Точно на аудиторию, никаких ляпов, идейно стерильный, как марлевая повязка в кремлевской больнице.

Кроссвордист Алекин, три месяца отхалтуривший по трудсоглашению, позволял себе поначалу мудреные вопросы, в том числе и политически сомнительные. После Славкиных рекомендаций перешел на крайний примитив, а недавний вопрос «Органы ходьбы у человека», четыре буквы, начинается с «н», поверг Славку во гнев, а после в уныние.

Он был отставлен, а добрая душа Славка выхлопотал для Фимы трудовое соглашение и даже корочку внештатного корреспондента. Наверху снизошли, не видя опасности даже в случае, если Фима решит уехать: ну, подумаешь, внештатник на договоре, да к тому же без фамилии на полосе.

Все! Фима стал как бы журналистом, заочно и безвестно для читателей работающим на развлекательно-познавательной стезе.

Это была ниша. Фима отрыл нору, куда не капало и не могло капать с политических небес. Зато, в дополнение к частным урокам, капало в карман. Сперва совсем чуть-чуть. Но что за газета без кроссворда?! На это был расчет.

Потихоньку Фима начал вбрасывать свои кроссворды, а потом и чайнворды, сканворды и прочие словесно-графические упражнения для ума и безделья в издания разного профиля, от политических газет до ежеквартальных пособий по сельскому хозяйству, одинаково уважающих страсть обывателя к такому способу гробить время и самоутверждаться. Где-то он печатался в очередь, где-то предлагал новые для издания формы, и проходило.

Фогель быстро набил руку и выпекал продукцию с конвейерной скоростью кондитерской фабрики. Он обзавелся всеми энциклопедиями и словарями, какие только были доступны в те строгие времена цензуры и дефицита. Природная память ассистировала безупречно. Эрудиция достигла устрашающих высот. Иногда она перла наружу в виде названий каких-то подвидов млекопитающих или звезд в созвездиях, про которые знали только продвинутые астрономы и тамошние жители.

Но Фима наступал на горло своим обильным познаниям и всегда был адекватен уровню аудитории конкретного издания. За что ценился все больше. Ширился и круг балбесов, приезжавших на частные уроки. И в итоге он зарабатывал лучше и лучше. Так и продолжалось все эти годы.

Жизнь удалась! Она подошла к юбилейному (а если формально – пенсионному) рубежу с банальной скоротечностью. Но в это весеннее утро, лежа в постели и предвкушая особый праздничный завтрак, творившийся Юлией Павловной на кухне, Фима в который уж раз воздал себе хвалу за давнее смелое решение струсить. Оно определило судьбу. Уберегло в застойные советские времена, потом и в новые. Да и теперь, когда на очередном витке развития демократии родина вновь намекнула журналистам на необходимость жертвенно попридержать язык во имя торжества новых судьбоносных реформ, Фимина позиция гарантирует ему пищу и свободу. Свободу в рамках осознанной необходимости «сидеть тихо, никого не трогать, починять примус».

Политические встряски, перестройки, перестрелки, разборки, все эти кризисы и дефолты, войны бандитские и прочие – весь пафос и ужас очередного российского прорыва в цивилизацию словно бы угадан был Фимой Фогелем в тот давний день юности, когда он нырнул в свою расщелину. С той поры он занимался любимым делом. Грохот и абсурд взбалмошной жизни, проистекавшей за окнами его кабинета и на экране телевизора, блаженно приглушался ощущением внутреннего покоя и погруженностью в свои тихие игры со словом. Ничто не поколебало народ в его пристрастии к заполнению клеточек буквочками.

Не скопив особых богатств, Фима, тем не менее, конечно не без Юлькиной зарплаты экономиста, вскормил и выучил сына, имел автомобиль «жигули» последней модели, нормально обставленную квартиру и еще кое-что за душой.

Он по-прежнему давал уроки, составлял, уже с помощью компьютера, кроссворды, позволяя себе авторскую подпись лишь в двух солидных СМИ, сотрудничал с редакциями телевизионных игр, издал энциклопедию «Игры слов» и считался в узком кругу посвященных весьма почтенным специалистом в этой области развлечений.

Он умудрился не нажить себе врагов. Его уважали конкуренты. Его покладистый и нескандальный нрав в сочетании с крайней осторожностью, безграничной компетентностью и профессионализмом отводил его, как надежный лоцман, от опасных рифов. А мелкие неприятности – у кого ж их не бывает…

Юбилейный день выпал на субботу, 22 апреля. Утреннее солнышко, редкий московский гость, приветствовало Ефима Романовича Фогеля из-за оливковых штор его уютной спальни – она же кабинет. «Как обещало, не обманывая, проникло солнце утром рано косою полосой шафрановою от занавеси до дивана…» – начал было про себя декламировать Фима, но осекся, вспомнив, что это стихотворение обожаемого Пастернака приводит лирического героя на кладбище, о котором в такой день думать вовсе не хотелось.

Хотелось поваляться и повспоминать. Но привычка вставать рано и нестерпимый аромат кофе, доносившийся из недр квартиры, вогнали Фогеля в махровый халат и препроводили на кухню.

Юлька.

«Это ты, моя славная девочка, с полуседой головой, слегка располневшим лицом, заметными морщинами у глаз, на лбу, от уголков рта, – это ты идешь мне навстречу, раскрыв объятья, и любишь меня, пентюха, все эти почти сорок лет, но уже другой, безмятежной, родственной, материнско-сестринской, опекающей, благодарной, дружеской любовью, – это ты, моя милая, идешь поздравить и поцеловать меня в висок и потом в губы, в этой странной и всегда умилявшей меня последовательности».

Цветная подарочная упаковка интригует. Восторг: компактный магнитофон, проигрывающий DVD-диски и записывающий на них. Куча денег, наверное. «Одолжила у сына Сашки или выщипывала из семейного бюджета?»

Теплые Юлькины губы, молодой зеленью давних лет светятся глаза… Видит, что понравилось… Рада…

«И я счастлив, что ты со мной. Сейчас ударюсь в слезу. Старый, сентиментальный слизняк…»

На столе расположились дивный Юлькин оливье и любимые пирожки с мясом по рецепту покойной тещи Клары Петровны. За этот шедевр с чуть сладковатым тестом Фима прощал даже ее фантастическое занудство и неистребимую тягу научить их с Юлькой жить «как все люди». Снисходительность давалась непросто: престарелая Клара Петровна (царство ей небесное!) последние пятнадцать лет перед кончиной почти не выходила из дому и мало с кем общалась ввиду крайней слабости тела, слуха и зрения. Соответственно, ее осведомленность о жизни людей корнями уходила в послевоенное лихолетье.

Рядом с кофейником заботливо возлежала утренняя газета «Мысль» последней полосой кверху. Юлька делала приятное: Фогель давным-давно не перечитывал свои «произведения», коих насочинял тысячи, но любил удостовериться, что все на месте. А сегодня так и вовсе особый случай. Редакция удостоила Фиму коротенького поздравления по случаю юбилея в подвале полосы. Заголовочек вышел малость вычурный: «Ефим Фогель: „Жизнь – это бесконечный кроссворд“».

Далее текст:

«Таково любимое изречение нашего постоянного многолетнего автора Ефима Романовича Фогеля. Сотни его кроссвордов помогают нашим читателям расширить кругозор и полезно провести часы досуга. Редакция поздравляет Е. Фогеля с 60-летием и желает ему творческих успехов».

Миленько! Скромненько! Приятно! То, что доктор Коган прописал!

Давным-давно усыпленное тщеславие вдруг встрепенулось, пощекотало, впрыснуло крови в капилляры щек. Вот она, та оптимальная степень публичности, на которую сегодня готов был Фима после стольких лет «явочной», лабораторной, чаще безымянной работы на специфической журналистской стезе. Вот и славно! Что еще надо, чтобы спокойно встретить старость, как говорил Абдулла из «Белого солнца пустыни», – Фогель обожал этот фильм и пересматривал неизменно.

Немного разволновался… Хорошо, что Юлька ушла к себе в комнату прихорашиваться. Таблеточка от давления (ее таки действительно прописал доктор Коган) заботливо краснела рядом с желтой витаминкой в круглой пластмассовой коробочке – Юлька никогда не забывала пополнять ее.

Фима придвинул коробочку, подцепил таблетку. Сквозь прозрачное донце, оказавшееся как раз над разделом «Ответы на кроссворд, опубликованный вчера», померещилось нечто. Фима отодвинул коробочку, пригляделся и замер с зажатой между пальцами таблеткой, так и не донеся ее до языка. Он смотрел на слово под номером «9» раздела «По горизонтали», как внутренним взором разглядывают галлюцинацию, с интересом ожидая, когда же она сгинет.

Слово не таяло, не исчезало, как симпатические чернила на свету.

Слово реально торчало в тексте ответов с ошарашивающей нелепостью и неуместностью. Этого слова здесь не могло быть, потому что при нынешнем политическом климате в России его не могло быть ни при каких обстоятельствах в кроссвордах вообще, а в фогелевском – тем более.

Это слово было фамилией. То й фамилией, которая в последние два года, после избрания нового главы государства, появлялась на газетных полосах и в телерепортажах крайне редко, куда реже президентской, но вызывала уныние и трепет у всех, кто еще не расстался с мечтами о демократии западного типа.

Это слово было фамилией председателя ФКП, Федерального комитета правопорядка. Комитет был учрежден новым президентом под бурные овации парламента. ФКП стал единой крышей для большинства силовых ведомств, ранее действовавших в стране. Создавалось впечатление, что только народные дружинники почему-то не вошли в подчинение новому монстру.

Это была фамилия человека, могущество которого, как все понимали, простиралось в чем-то даже дальше и глубже президентского.

Это был самый охраняемый после президента, самый опасный человек в стране.

Мудрик. Федор Захарович Мудрик.

Фима усилием воли заставил себя встать и двинуться к полке, где поверх стопки лежала вчерашняя «Мысль».

Он с последней надеждой бросил взгляд на вопросник кроссворда, на определение под цифрой «9», хотя прекрасно помнил, как оно звучит. Фима сам не понимал, на какое чудо надеялся. Но чуда не случилось.

Составитель спрашивал у гадающего народа, как называется «грызун семейства беличьих, при опасности встающий столбиком».

Фима загадал суслика. Две вертикали заботливо подсказывали вторую «у» (6. «Любимец публики» – «кУмир») и предпоследнюю «и» (10. «Знатный вельможа при дворе императрицы Анны Иоанновны» – «бИрон»).

Все сходилось на «суслике». Но по буквам, как нарочно, подходил и «Мудрик».

Минута полной прострации. Ужас впился в горло и обездвижил Фиму. «Этого не может быть!» – постарался убедить он себя, не в силах оторвать глаз от клеток кроссворда. Воображение, усиленное склонностью к черному юмору, преобразило решетку кроссворда в другую, совсем другую…

Мрачная самоирония помогла взять себя в руки.

«Идиот, при чем здесь ты? Какая-то сволочь в редакции перепутала или подло подставила. Но, слава богу, сейчас не сталинские времена. Сейчас времена… – подходящее слово пришло как озарение… – времена компьютера».

Судорожно улыбнувшись, он оторвал от пола немеющие ноги и, как на плаху, побрел в кабинет. Включил компьютер. Курсор долго превращался из колбочки в стрелочку, подрагивая, как дуло пистолета, направленное в лоб.

Он давно все делал на компьютере. Специальная программа ускоряла и упрощала процесс, позволяя успевать к сроку сразу во многих изданиях. Эта программа помогала с помощью нехитрых манипуляций превратить правильные ответы, вписанные в клеточки кроссворда, в список ответов, публикующийся отдельно. Не надо было набивать одно и то же дважды. Исключались ошибки. Компьютер перепроверял и без того параноидально тщательного Фиму.

Вот она, отдельная папка кроссвордов для «Мысли». А вот и последний. Он был составлен заранее, неделю назад скопирован и отослан.

«9» по горизонтали. Ответы в самом «теле» кроссворда. Боже мой! Мудрик.

Спокойно, Фима, спокойно! Идем ниже. Ответы в перечне. Номер «9» по горизонтали.

Мудрик.

Электронная почта, раздел «Отправленные».

Мудрик.

«Я этого не писал», – теряя сознание, сказал себе Фима Фогель. И потерял сознание.

Глава 2

Разборка

Он открыл глаза и обнаружил себя в постели. Над ним склонилась Юлька. Она массировала область сердца не хуже заправского реаниматолога, бормоча как заклинание: «Фима, сейчас приедут, Фима, не уходи, они приедут, не уходи, сейчас приедут…» Глаза ее были неузнаваемо тусклыми.

Неотложка примчалась быстро – не прошло и вечности. Их диагноз звучал банально. Фима и так понимал: гипертонический криз, стенокардия. Требовался укол и сон.

Пока он спал, Юлька обзвонила и отменила гостей.

Он проснулся в три часа дня. С удивлением увидел жену, сидящую у постели со скорбным выражением лица. Вспомнил все.

– Мне уже звонили? – спросил Фима, едва слыша собственный голос.

– Я выключила телефоны, – прошептала Юлька. После чего мгновенно преобразилась, взъерошила челку на лбу и приступила к психотерапии, лучше и быстрее которой ничто не могло приводить в норму Ефима Романовича Фогеля.

– Выглядишь неплохо, цвет лица как у деревенского паренька с мороза. Давай померим давление. Ну вот, 130 на 85. Олимпиада! И что ты устраиваешь эти симуляции? Что ты хочешь доказать? Что помрешь раньше меня? Ничего подобного! У тебя, сволочь, генетика такая, что ты еще после меня дважды женишься и перетрахаешь сотню редакционных секретарш. Гостей перенесла на следующие выходные. Какая разница, сегодня все напьются или через неделю! Тебе уже шестьдесят, меньше не будет. Зато вечером наедимся вкуснятины, выпьем винца, я тебе тост скажу и отдамся на столе, как на твое сорокалетие – ты хоть помнишь, что ты вытворял на свое сорокалетие?

Фиме стало хорошо, он улыбнулся и заснул опять.

На следующее утро, в воскресенье, он был в порядке.

Отключив телефоны, они с Юлькой занялись аналитикой и разработкой плана действий. Решались три главные задачи. Первая: найти разумное объяснение бесовщине. Вторая: заставить редакцию (хотя бы редакцию) в это объяснение поверить. Третья: в случае провала достоверно изобразить очередной криз или помешательство («Изображать не придется, ты же готовый сумасшедший гипертоник», – по-доброму съязвила Юлька) и выиграть время на больничной койке, а там, глядишь, и рассосется.

– Исходим из того несомненного факта, что крыша у меня не съехала, – рассуждал Фима. – Более того, я про этого Мудрика, великого и ужасного, думать не думал. Ты же знаешь, киса, газет я читаю много, но бегло и без души, токмо для пополнения запаса терминов. По телевизору смотрю канал «Культура», изредка новости. В дискуссии о роли тайных и явных политических сил в современной России ни с кем, боже упаси, не вступал. Разве что с Ленькой Бошкером иногда посудачим, но ты ж понимаешь… Политических деятелей загадываю крайне редко и преимущественно тех, кто прославился до семнадцатого года. И вообще, где я – где Мудрик! Что мне Мудрик, что я ему! С давних пор абсолютно вне политики и так называемой общественной жизни. Как многие, испытываю страх, но это мой страх по жизни, он не шизоидный, не острый, не персонифицированный… Делаю вывод: это не могло быть оговоркой, точнее – опиской, «по Фрейду». Моя рука этого написать не могла. Она написала «суслик».

– Хорошо, суслик… мой, – не удержалась Юлька, но поспешно добавила: – Только не волнуйся. Делаем вывод: «суслика» на «Мудрика» исправил сам компьютер.

– Слушай, кончай мне тут мистику разводить, – вспылил Фогель и на нервной почве засунул в рот сразу две конфетки из коробочки, предусмотрительно заготовленной для стимуляции мозговой деятельности. – Нет у него интеллекта. И подлянки он сам подкидывать не умеет, если исправен. Всегда первична команда. Или программа. Первичен человек. В данном случае – сволочь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– За последние две недели у нас дома гостей не было. Я в сохраненную папку точно не залезал. Ты на роль диверсанта тоже не тянешь при всей своей природной хитрости и язвительности. Вывод один: меня взломали. Включаем телефон, я звоню Проничкину.

Фима не был продвинутым пользователем компьютера. Хотя отношения с этим прибором у него сложились получше, чем с иными техническими устройствами и приспособлениями. Друг семьи, владелец фотоателье Леня Бошкер, заслуженно обзывал его «патологическим гуманитарием». Любая техника, с которой Фима пытался иметь дело, тотчас утрачивала свои физические свойства и функции. Попытка самостоятельно починить в доме розетку могла запросто привести к отключению электричества на всей европейской территории России.

Но компьютер помогал зарабатывать на хлеб, и даже с икрой. Красной, разумеется. Поэтому был найден сосед-программист Юра Проничкин. За скромный гонорар этот вечно нечесаный сорокалетний холостяк с отсутствующим взором компьютерного маньяка смирил профессиональную гордыню и научил азам. Фима терзал его идиотскими вопросами и бездарными ошибками, пока не освоил нужные клавиши и зоны. Дальше шел темный лес, куда Проничкин посоветовал Фиме не лезть. Фима и не лез. Если что-то «замыкало», он звонил Проничкину и получал консультацию – сперва на компьютерном сленге, на этом их «китайском» языке. После деликатного напоминания о том, с кем Юра имеет дело, тот снисходил до диктовки – что в какой последовательности нажимать и кликать. И все получалось. Для дикаря Фогеля Юра был «бог из машины».

Учитель жил в пятнадцати минутах ходьбы. Фогель попросил явиться срочно, в объяснения не вдавался, посулил денег. У Проничкина денег не было никогда, хотя, по информации Фимы, считался он почти гением и трудился на какой-то нехилой фирме. Любую лишнюю копейку Юра тратил на «железки», как называют в их среде запчасти и оборудование для компьютера. А также на книжки и разноязыкие журналы по профессии. И никакой личной жизни.

– Ты собираешься ему сказать? – изумилась Юлька. – А ты уверен…

– Какого черта! – Фогель привычным жестом нервно провел растопыренными пальцами, как расческой, по тому обширному участку черепа, на котором уже лет пятнадцать ничего не произрастало. – Завтра информация пойдет шрапнелью, во все стороны. Завтра же подхватит какая-нибудь желтая газетка. А за ней остальные. Юля, скандал неминуем! Жуткий скандал. Проничкин будет самым безобидным обладателем этой информации. Но пусть объяснит…

Проничкин выслушал внимательно. Замена «суслика» на «Мудрика» не вызвала даже тени улыбки на губах компьютерного гуру. Про себя Фогель на секунду предположил, что этот инопланетянин никогда про Мудрика и не слышал. Но то было слишком смелое предположение.

– Вам за эту ошибку, Ефим Романович, могут таких…дюлей навешать, – неожиданно серьезно изрек Проничкин, поглядев на Фиму с уважением и без малейшего сострадания.

– Юрочка, – взмолился Фогель, словно перед ним уже сидел следователь прокуратуры, – я клянусь, что этого не писал. Я для того тебя и вытащил. Ты должен объяснить, как он сюда попал, этот «Мудрик». Как мне его подсунули и возможно ли это технически?

– Если подсунули – значит, возможно, – резонно констатировал Проничкин и тут наконец улыбнулся, чего за ним почти не водилось.

И тотчас в глазах Проничкина возник маниакальный блеск охотника. Он погрузился в бездонное чрево компьютера. Манипуляции мышкой и клавишами извлекали из таинственных недр машины бесконечную череду цифр, табличек, символов и знаков. Письмена мельтешили на экране, сменяя друг друга стремительно и, как казалось Фиме, абсолютно хаотично. Но Проничкин несомненно управлял этим хаосом, докапываясь до каких-то тайных, лишь ему ведомых следов пребывания злодейских пришельцев. Фима Фогель завороженно глядел на дисплей, и в подсознании трепыхалась глупейшая надежда, что вот сейчас из этого скопища иероглифов выскочит нормальная русская фраза, объясняющая все.

После часовой операции на электронном мозге «хирург» оторвался от экрана и посмотрел на Фиму так пристально, словно трепанировал череп именно ему и хотел удостовериться, жив ли пациент.

– Ну! – выдохнул Фогель.

Терпение было на пределе.

– Насколько я могу судить, Ефим Романович, вами интересовались, – сообщил Проничкин, продолжая вглядываться в сидящего рядом человека, словно видит его впервые. – Я, конечно, могу попытаться объяснить, по каким параметрам…

– Не надо параметров, на хрен мне вся эта мутодревина! – резко перебил его Фима, вызвав осуждающий Юлькин взгляд, – она всегда была ответственной за статус интеллигентной семьи и именно в этот момент как раз вошла в кабинет. – Скажи по-простому, для идиота: что произошло?

Проничкин стоически принял муку общения с непрофессионалом. И вот что понял Фима…

В его программу пытались проникнуть. Именно пытались. Обнаружены тончайшие следы взлома. Они столь неочевидны, что Проничкин не ручается за свой вывод. Но если он прав, то незваный гость Фиминой электронной обители – специалист экстра-класса. Он прибрал за собой с изощренностью суперкиллера, выполняющего только сверхответственные и сверхдорогие заказы. По существу, присутствие постороннего выдают не «отпечатки пальцев», а некоторые признаки, по которым можно сделать осторожный вывод, что «отпечатки» кто-то стирал.

С чем с чем, а с логикой у Фимы было все в порядке. И следующее звено логической цепочки Фима протянул моментально: «Если Проничкин не бредит, то мною занимались очень квалифицированно и целеустремленно. Мне филигранно вставили „Мудрика“ вместо „суслика“».

Но на этом звене цепочка Фиминых рассуждений лопнула. Вместо цепочки возникло оцепенение. Вопрос, зачем такому асу заштатный старик-кроссвордист, повис в воздухе. Фима пытался поймать ответ, но он вертко исчезал, как докучливая муха.

Проничкин получил свои три сотни рублей и собрался уходить. Они с Юлькой проводили его до двери. На пороге он замер, глубокомысленно уставился в коричневый коврик, потом поднял голову к потолку и, словно обращаясь к кому-то конкретному на небесах, тихо изрек: «Это их класс, Ефим Романович. Очень высокий… Намного выше моего…» И ушел.

Они вернулись к столу. Оставалось только догадываться, кого он имел в виду. Бледный Фима на нервной почве зашвыривал в рот одну конфету за другой, лихорадочно выискивая не столь пугающую версию. Ее нашла Юлька.

– Вот что может быть: сверходаренный мальчишка-хакер, на досуге еще и любитель кроссвордов, оттачивая мастерство, решил над тобой подшутить.

– Господи, – воскликнул Фима, – да мне-то что с того! Даже если так, кто в это поверит? И кто будет разбираться? Он украл, у него украли… Недоказуемо. Подпись моя, кроссворд мой. Я что, пойду парить кому-то мозги этой очаровательной версией?!

– Но ты вслушайся, как звучит правда! Ты вслушайся! – уже занервничала сама Юлька. – «Я этого не писал, враги проникли в компьютер, исправили, а я по оплошности не перечитал перед тем, как отправлять». Жалкий лепет, исповедь нашкодившего и насмерть перепуганного школяра.

– Да, Юля, – неожиданно тихо и почти бесстрастно вымолвил Ефим Романович, – я перепуган. Я боюсь. Я попал как кур во щи. Мало того, что рушится наша спокойная жизнь, которую я выстраивал и охранял все эти годы, ради которой отказался от всяческих карьерных поползновений. Все гораздо серьезней. Я отлично понимаю, что сейчас происходит с моей ненаглядной родиной. Я не могу этого не понимать по определению. Слишком основательно знаю историю и слишком много читал в своей жизни. Вот увидишь, потерей профессии и этого заработка я не отделаюсь. Со мной будут разбираться круче, куда круче.

Глава 3

В редакции

В понедельник 24-го, утром, позвонила секретарша главного редактора «Мысли» Малинина и воркующим голоском попросила от имени Андрея Сергеевича приехать к двум часам. Это был ожидаемый звонок. Он вписывался в план Фогеля.

План предполагал два основных направления усилий. Первое – понять, как это могли проморгать в редакции. Второе – подать сигнал людям всесильного Мудрика (и через них опосредованно ему самому, если повезет), что произошла чудовищная накладка, провокация, а он, Фима, абсолютно лояльный, тихий, законопослушный человек, пал жертвой коварных негодяев.

План был. Оставалась мелочь: реализовать. Она-то и ужасала. Но инстинкт самосохранения подстегивал, и кое-какие мыслишки появились.

Малинина Фима видел пару раз на каких-то праздничных вечерах редакции, куда получал приглашения как постоянный автор, но приходил редко. Разумеется, не общались: Фима, как всегда, следовал своему принципу – не лезть на глаза сильным мира сего, скромно жить в сторонке. Так, в сторонке, в компании двух-трех рядовых сотрудников издания, он и попивал свою водочку, закусывая чем спонсор послал.

В два ровно Фима вошел в приемную и немедленно был призван в кабинет. Малинин, человек с узким сухим лицом, чем-то смахивающий на Суслова, идеолога-инквизитора доперестроечных времен, не вставая и не поднимая взгляда от какой-то рукописи, жестом указал на кресло. Потом так же вслепую дважды ткнул в спикерфон и дважды буркнул «зайди», получив в ответ лишь одно «иду».

Король кроссвордов открыл было рот, чтобы начать монолог, но осекся – то ли от нерешительности, то ли по здравому суждению, что, мол, надо дождаться вызванных.

Фима догадался, кого дернул главный. Наверняка Буренина – он возглавлял отдел информации, развлекуха последней полосы тоже относилась к рубрикам отдела. С ним Фима был знаком, они явно симпатизировали друг другу. Но Буренин не откликнулся. Второй – Арсик, ответственный секретарь редакции. С ним Фима пару раз общался на отвлеченные темы, опять-таки держа почтительную дистанцию – все-таки редакционная номенклатура.

Арсик шел. Малинин продолжал молча изучать некий текст. Вдруг поднял взгляд, от которого на Фогеля повеяло ледяными ветрами российской истории, и тихо, но очень внятно прошипел: «С-сука…»

Фима был не готов. Он выстроил другую последовательность. Он намерен был сразу начать говорить, объяснять, ошарашивать собеседника мощным накалом фактов, доводов, эмоций. Он хотел тотчас предстать взбешенной жертвой, каковой, в сущности, и являлся.

Он упустил момент и был унижен, расстрелян в упор, даже не успев вылезти из окопа.

Однако Фима по целому ряду признаков оставался все-таки евреем. В людях этой маленькой, но популярной части народонаселения весьма распространена бешеная вспыльчивость особого рода. Она часто проявляется откуда ни возьмись у тихих, смиренных, глубоко интеллигентных особей в минуты, когда никто ничего подобного не ждет, а, напротив, готов дожать, добить, дотоптать полумертвого от страха иудея. Эта вспыльчивость есть, может быть, некая форма протеста скорее не против слов и действий обидчика, а против собственной же вековечной забитости, издревле унаследованного страха и испокон веков побеждавшего благоразумия.

Фогель выскочил из топкого кресла, перегнулся, опершись руками о стол, и, приблизив арбузно-пунцовое лицо вплотную к малининскому, заорал истошно, во всю мощь почти здоровых легких: «Сам сукаблядь, фашист паучий!»

Позже Фима мучительно недоумевал, с какого рожна он приплел к своему «ответу Чемберлену» столь витиеватое биолого-идеологическое определение. Но в тот момент контроль над собою полностью был потерян.

Глаза Малинина расширились, и он онемело застыл, глядя на этого взбесившегося очкарика, словно тот был коброй, сделавшей смертоносный выпад.

Не он один застыл. Свидетелем сцены и еще одной парализованной жертвой Фиминого экстатического бунта, бессмысленного, но неожиданно эффективного, оказался Евгений Арсик, успевший тихо открыть дверь и просочиться аккурат за секунду до бессмертной филиппики Фогеля.

Арсик был высокий, с виду добродушный мужик, но редактор и отсек (ответственный секретарь) крайне жесткий и суровый. Сказывался характер, закалявшийся в юности на морских дальневосточных просторах.

Тишина овладела кабинетом Малинина, все трое ошарашенно переваривали случившееся. Первым переварил Малинин. Очухавшись, он предложил Арсику сесть, а себе и Фиме – успокоиться.

Пламенный трибун и боец сразу сник и перевалился назад в кресло, уставившись в пол.

– Мы все погорячились, – начал Малинин, поймав недоуменный взгляд Арсика, которого к погорячившимся подверстали, как колонку о погоде к передовице. – Но вы должны понять, Ефим Романович, что вы чудовищно подставили газету, меня лично, Евгения Палыча, всех… Я подписал номер. Не мне вам объяснять, какие времена и кого мы обидели. Последствия непредсказуемы. Мне уже звонили. Вызывают. Простите за излишнюю интеллигентность, но я свою жопу подставлять не намерен. Автор – вы. К сожалению, в моей газете, под моей визой.

Фима взял себя в руки и попробовал вернуть тот тонус, каким зарядил себя по дороге в редакцию. Тонус не возвращался. И Фима начал свой рассказ тоном подследственного, дающего показания под грузом неопровержимых улик. Впрочем, когда он дошел до экспертизы, произведенной Проничкиным (обозначил его как специалиста экстра-класса, но фамилии интуитивно называть не стал), что-то в нем ожило, воспряло, появился некий легкий азарт постижения истины, и финал своего повествования Ефим Романович исполнил уже не как подозреваемый, а скорее как следователь, делающий выводы по результатам допроса.

– Итак, господа, если исходить из тезиса, что я нормальный, аполитичный, не замеченный в ереси, тихий лабораторный человек, да к тому же крайне осторожен и, не скрою от вас, трусоват, то злой умысел или желание подшутить над вами и над ним никак не проходит, ну не вяжется никак с моей персоной. Давайте пригласим вашего специалиста к моему компьютеру, давайте меня освидетельствуем на предмет психической уравновешенности. Но первое, что надо сделать, – срочно проверить, что получил на свой электронный адрес юноша-редактор Костя Ладушкин, который со мной, так сказать, на линии, что он передал Буренину на визу и что Буренин скинул вам, – Фима выразительно взглянул на Арсика.

– У меня в окончательной верстке то же самое, что и у вас, – грустно констатировал ответственный секретарь. – Я подписал. Но…

Фима резко повернулся в его сторону в импульсивной надежде на спасительные слова.

– Но… Видите ли, отправитель не Буренин.

– А кто? – в один голос спросили Малинин и виновник торжества.

– В графе «от кого» неизвестный электронный адрес. Я обнаружил только сегодня утром, клянусь. В пятницу имя отправителя было Буренин. Абсолютно точно. Могу поклясться. Я не снимаю с себя какой-то доли вины. Но вы же понимаете, – при этом он заискивающе посмотрел на Малинина, – что ответы на кроссворд я сверять просто не в состоянии, я и так в этом кошмаре пятнадцать часов в сутки, это не мое, черт возьми, дело…

И не ваше, конечно, Андрей Сергеевич, хотя вы тоже подписали номер. За это отвечает Ладушкин, а потом Буренин.

Малинин снова нервно вдавил спикерфон, с тем же успехом. Вызвал секретаря. Рыкнул: «Срочно найти мне Буренина и Ладушкина из его отдела».

Через пять минут секретарь по спикерфону сообщала: ни того, ни другого нет в редакции и не было с утра.

– Найти! – заорал Малинин дурным голосом и, отпустив кнопку, добавил такое, чего в старые добрые времена в винных отделах гастрономов не всегда позволяли себе даже бухие грузчики.

Помолчали. Прошло еще несколько минут. Спикерфон ожил. Подрагивающий голос секретаря: «Извините, Андрей Сергеевич, но их нигде нет. Дома нет, мобильные молчат, в отделе ничего не знают, сами удивляются».

Малинин решительно встал с кресла, Арсик последовал примеру шефа, поднялся и Фима.

– Пошли! – жестко бросил Малинин, и они поспешили за ним по редакционным коридорам, спустились, игнорируя лифт, двумя этажами ниже и вошли в офис отдела информации.

– Где компьютер Ладушкина? – выстрелил Малинин в пространство офиса, в котором за перегородками размещалось восемь сотрудников. Семеро вскочили в изумлении. Девушка с вытянутым, восково-бледным лицом молча указала себе за спину, где зияла пустая рабочая «ячейка», а на столе дремал дисплей.

– Вас зовут?..

– Дина! – поспешно ответила девушка. Глаза ее выдавали готовность сообщить и куда более интимную информацию.

– Вы знаете пароль компьютера Ладушкина?

– Конечно. «Козлы».

– Что?

– «Козлы», пароль такой…

Малинин одарил девицу взглядом, полным сострадания, какое испытывают к убогим, и включил системный блок.

В почте в разделе «Входящие» ни искомого кроссворда, ни ответов на него не было вообще. Соответственно и в «Отправленных» – тоже. Предыдущие фогелевские файлы благополучно размещались в директории. Малинин со скоростью уверенного пользователя покопался в недрах почтовой программы, залез в другие. С тем же успехом.

У дежурного охранника взяли ключи от кабинета Буренина. Действовали на удачу: вдруг его компьютер незапаролен? Так и оказалось. Но никаких следов злосчастного кроссворда Малинин не нашел. Фогель и Арсик молча следили за поисками, испытывая сходные ощущения: происходящее напоминало детектив.

Вернулись в кабинет Малинина. Главный раскурил трубку, Арсик разжег сигарету и сочувственно поглядел на некурящего Фогеля. В эту минуту Фима впервые пожалел о том, что двадцать лет назад завязал с никотином. Дым в кабинете сгущался, как тучи над невольным автором злополучного «суслика». Фиму истязала страшная догадка: три звена из четырех безнадежно выпали. Ладушкин и Буренин, скорее всего, избавились от улик, Арсик вывел кроссворд за скобки своих обязанностей. Если не считать Малинина, по идее отвечающего за все, Фима остается один на один со всемогущим теневым лидером страны, которого, так уж выходит, издевательски обозвал грызуном семейства беличьих.

– Итак, что мы имеем? – произнес Малинин, и вид его с трубкой у губ напомнил Фиме следователя-садиста из американского фильма, название которого вылетело из головы.

– Не знаю, что вы имеете, но поиметь хотите меня, – тотчас вставил Фима.

– Боюсь, Ефим Романович, что иметь вас будут совсем другие люди и в другом месте, – резонно заключил Малинин. – И все же… Давайте исходить из вашей невиновности. Допустим… Допустим, что вас взломали и искусно подсунули… – Малинин осекся, явно не желая называть фамилию… – Предположим, что наши проморгали и решили смыть следы. Но скажите на милость, как злоумышленник мог сделать ставку на безответственность сразу троих сотрудников газеты?

– Двоих, – жестко поправил шефа хмурый Арсик.

– Нет, Женя, троих, – акцентированно повторил Малинин. – Он ведь не мог быть уверен на все сто, что ты такой раздолбай, что не проверяешь на последнем этапе.

Арсик побелел, скрипнул зубами, но промолчал, сочтя за благо не нарываться.

– Наш доброжелатель, – продолжил Малинин, – вряд ли из тех, кто действовал на удачу, на авось. Он либо знал наверняка, что ошибка проскочит, либо…

– …взломал и Ладушкина и Буренина, – закончил за него Фима, и они обменялись понимающими взглядами.

– Получается, кто-то хозяйничал и в персоналке Ефима Романовича, и в нашей корпоративной сети, которая, между прочим, надежно защищена, – резюмировал Арсик.

И тут зазвонил городской. Главный поднял трубку, сказал «да», еще раз «да», замер. Сидевший близко Фима почувствовал, что разговор имеет отношение к «делу о кроссворде». Интуиция Фиму, как всегда, не подвела. Но лучше бы подвела. Малинин слушал молча, произнес лишь одну фразу: «Подъезжайте к шести», положил трубку, замер в полном оцепенении, словно только что зачитали ему смертный приговор. Наконец уста отверзлись и он произнес: «Буренин умер».

Глава 4

Непьющий алкаш

Антон Буренин умер. Он полулежал за кухонным столом, откинувшись на спинку стула. Глаза были приоткрыты. В лице ни кровинки. Низкорослый, худощавый человек сорока с небольшим лет, с уже заметными залысинами, внедрившимися в густую черную шевелюру, словно подсматривал сквозь щелочки бездвижных глаз за действиями Тополянского.

Но собственно действий-то никаких старший следователь по особо важным делам горпрокуратуры Алексей Анисимович Тополянский не предпринимал. Он мирно восседал рядом с покойным и не без удивления (а он уже давно ничему не удивлялся!) взирал на пять пустых бутылок из-под водки емкостью 0,75 литра и простой граненый стакан. Маленькая тарелочка, скорее блюдце, была смещена к правому краю стола. На ней как-то сиротливо гляделась половинка соленого огурца, и не более того. Большой двухтомный энциклопедический словарь под редакцией Прохорова («У меня такой же», – отметил про себя Тополянский) располагался симметрично тарелочке с огурцом, ближе к левому краю. И все. Клеенка была чистенькой, словно протерта аккуратной хозяйкой.

Эксперт-криминалист Оксана Львовна Крачко, приехавшая еще с оперативно-следственной группой, стояла у двери, зная, что пока ничего не следует сообщать. Тополянский любил не торопясь, в тишине осмотреть труп и место преступления, не прикасаясь ни к чему даже в перчатках, не перемещая предметы ни на миллиметр. Единственное, что он позволил себе, так это сесть, предварительно изучив расположение стула и покрыв сиденье куском прозрачного полиэтилена.

Наконец он театрально-царственным жестом пригласил Оксану Львовну пройти в комнату. За ней шагнул старший лейтенант Вадик Мариничев, оперативник с Петровки по прозвищу Жираф – на редкость высокий и худой парень с очень короткой стрижкой, делавшей его похожим на какое-то доисторическое двуногое из сериала «BBC» о животных палеозоя. Тут надо сразу оговориться, что при таких форматах Вадик обладал объективно лишь одним недостатком: он редко бывал задействован в слежке за подозреваемым. Провал операции становился более вероятным. Но в яйцеобразной, устремленной к небесам башке Мариничева расположились качественные мозги, весьма ценившиеся руководством и коллегами. Оценил их и Тополянский.

Вадик в свою очередь пригласил понятых, не пустив их дальше линии порога. Он знал стиль работы Тополянского по двум особо важным «мокрым» делам, на которых они уже потрудились совместно. Он понимал, что его начальство с Петровки не случайно попросило приехать Алексея Анисимовича сразу: журналист центральной газеты – не хухры-мухры.

– Оксана Львовна, голубушка, – незлобиво ерничая, обратился Тополянский к эксперту-криминалисту, с которой был одного года рождения, пятнадцать лет отработал по разным делам и имел непродолжительный, но сексуально неистовый роман в первый же год их совместной деятельности, – попрошу вас перво-наперво отпечаточки с бутылочек, но непременно нюхните каждую, свежачок ли? Уж больно любопытно.

Оксана Львовна нюхнула и с уверенностью подтвердила: «Свежачок». Ее явно подмывало поерничать в тон бывшему любовнику, но не позволяло присутствие посторонних.

– А что, Вадик, – совсем уже иным, панибратски-игривым тоном вопросил Тополянский, – слабо тебе четыре литра под пол-огурца?

– Нет, Алексей Анисимович, не слабо, – степенно и рассудительно ответствовал Вадик. И продолжил: – Меня, во-первых, много, пока до низу дойдет, голова уже проветрится…

– Ах, ну да, – словно опомнившись, согласился Тополянский, измерив долгим взглядом вышеупомянутое расстояние.

– А кроме того, если беседа долгая, задушевная и как раз накануне плотно и жирно пообедал…

– Насчет «пообедал» нам Оксана Львовна позже доложит, а вот была ли беседа – не уверен, – уже без тени иронии сказал Тополянский. – Впрочем, и это мы скоро узнаем.

После двухчасового осмотра, снятия отпечатков и обмена короткими репликами протокол был готов. Из него следовало, что 24 апреля, в понедельник, Фролова Вера Ниловна, пенсионерка, 1944 года рождения, убиравшая раз в неделю квартиру жертвы, в 11.30 открыла дверь имевшимся у нее ключом и обнаружила хозяина без признаков жизни. Гражданка Фролова утверждает, что не прикасалась ни к чему, кроме телефона, по которому, едва придя в себя, позвонила в милицию.

Предварительный осмотр позволяет сделать выводы, что покойный, журналист Антон Львович Буренин, в свой законный выходной, примерно в пять часов поутру (еще не рассвело) сел за стол и принялся методично поглощать гранеными стаканами дешевую, а возможно, и паленую водку «Добрыня», каковое занятие завершилось через два-три часа полным опорожнением пяти бутылок и параличом сердца, предположительно вследствие сильнейшей интоксикации организма. В результате визуального осмотра и обыска никаких следов пребывания посторонних лиц в эту ночь в квартире покойного не обнаружено. Признаков насильственной смерти или каких-либо насильственных действий по отношению к покойному также не наблюдается. По показаниям соседей по лестничной клетке, с нижнего и верхнего этажей, никакого шума из квартиры не доносилось, никаких посетителей соседи не видели, ибо спали безмятежно в сей ранний час. Более точные выводы могут быть сделаны по результатам дактилоскопии, патологоанатомического исследования и опроса более широкого круга соседей, родственников и знакомых. Предварительная, рабочая версия – непредумышленное (смерть по неосторожности) отравление спиртосодержащей жидкостью.

В машине, по дороге в прокуратуру, Тополянский изо всех сил боролся с плохими предчувствиями, сомнениями и подозрениями. Будучи еще молодым следователем райотдела милиции, он раз и навсегда дал себе слово не суетиться в поисках версий и не выстраивать всяческих вздорных схем, покуда нет результатов хотя бы первичных экспертиз и допросов. Это нервировало и отнимало время, представлялось непрофессиональным. Но совладать с собой удавалось не всегда. Вот и сейчас, двигаясь по вечерней Москве в изнуряющих пробках, Алексей Анисимович то и дело мысленно воспроизводил картинку места происшествия и ловил себя на том, что не может отделаться от ощущения какой-то театральной мизансцены. Что-то на этой кухне выглядело демонстративно, декорированно, хотя смерть от пьянства сама по себе идеально вписывалась в контекст, в драматургию российского быта. Прежде всего – объем спиртного. Пять бутылок, если без шуточек, – это слишком, это запредел…

Долговязый Мариничев, развалившись на заднем сиденье, хранил молчание. Знал, как и все оперативники, что с Тополянским после выезда на место преступления первым заговаривать не следует.

На подъезде к конторе в памяти нарисовалось… расположение бутылок на столе. Тополянский еще на квартире задал себе вопрос, почему эти пять гильз от снарядов, укокошивших редактора газеты «Мысль», выстроились почти правильным крестиком. Каким же закаленным бойцом надо быть, чтобы после убийственных доз играть в бутылочки? Или избрана такая форма бравады, такие понты: вот, мол, они, родимые, крест на мне поставили? Перед кем понты, если он пил в одиночку? Перед собой? Или чтобы этим натюрмортом что-то сказать тому, кто первым его обнаружит?

И тапочки… Домработница Фролова таких не припомнит. Небедный человек с хорошим окладом. Обстановка в квартирке, пусть однокомнатной, вполне-вполне… В гардеробе неслабая пара костюмчиков, даже смокинг припасен – видать, для каких-нибудь раутов. Обувь не копеечная, модная. И тапочки, кстати, приличные, кожаные. Утро апреля, в доме тепло. На трупе добротный махровый халат синего цвета с вензелем «Hilton» и обувь… в виде обрезанных до щиколоток буро-коричневых войлочных валенок. Неровно обрезанных, грубо… Откуда они взялись? Фролова не могла их не замечать прежде.

Но самое-то главное, что заставляло Тополянского идти наперекор собственным принципам расследования и выстраивать «преждевременную» версию, – фраза домработницы, произнесенная сквозь охи, всхлипы и причитания еще до начала опроса этой женщины. Мариничев с удивлением услышал: «Господи, да ведь непьющий он был, почти непьющий…»

Приехали в прокуратуру. Вадик быстро набросал круг людей, которых требовалось опросить срочно и в первую очередь. Тополянский взглянул, добавил пару человек и дал добро.

Первым Вадик набрал телефон редакции и связался с Малининым. Именно при этом звонке и присутствовал Фима Фогель.

Глава 5

Превентивные меры

– Подробностей не знаю, – жестко произнес Малинин, сразу предупредив возможные расспросы. – Следователь приедет через час. Но вернемся к нашим баранам…

– Сусликам, – не удержался Фима и сам поразился, откуда набралось смелости язвить в столь драматичную минуту. Видимо, форма истерики…

Малинин расстрелял Фиму бронебойным взглядом, но продолжил в деловой, сухой интонации.

– Уже в воскресенье пошли первые читательские звонки и письма на сайт. Сегодня с утра поперли валом. Издевки, возмущение, недоумение и все прочее, чего следовало ожидать. Девочка на справочном телефоне долдонит одну фразу: «Досадная опечатка, извините, правильный ответ „суслик“». Ни слова больше. Это мое указание. С самого верху пока звонков не было. Это впереди. Но ждать не будем. Нужны превентивные меры. Даем поправку. А завтра попрошу встречи кое с кем… – он многозначительно ткнул пальцем в потолок.

– Я уже об этом думал, о поправке… – подхватил Фогель, но осекся под новым смертоносным взглядом главного.

– О чем вы думали, мне наплевать. Лично я думаю о том, как спасти газету и собственную жопу. Заодно, если повезет, и твою, – он выразительно кивнул в сторону Арсика. – Буренина спасать уже не надо, а ваша, Ефим Романович, положа руку на сердце, меня во всех смыслах не волнует.

Как большой знаток и ценитель языка, Фогель отдал должное всей пошлости, но и хлесткости этого заявления.

– Вот текст, – продолжил Малинин, вынув из ящика стола два одинаковых листка. – Ваши соображения?

Фогель прочел:

Поправка

В субботу, 22 апреля, на 12-й странице нашей газеты в разделе «Ответы на кроссворд, опубликованный в предыдущем номере» допущена досадная опечатка. Под № 9 по горизонтали правильный ответ «суслик». Приносим извинения читателям. Виновные строго наказаны.

– Я бы снял последнюю фразу, – робко предложил Фогель. – Она как бы поднимает градус произошедшего, возводит все в ранг большого скандала. А само понятие «опечатка» с этим не сообразуется. Ну опечатка, опечаточка, подумаешь!..

– Согласен, – подхватил Арсик, – мы такой фразой соблазняем любопытный народ. Кроссворды отгадывает процентов десять читателей. А тут все полезут смотреть, за что в газете головы поотрывали.

– Идиоты, козлы! – вдруг завопил Малинин, и его, казалось, от рождения бледные, впалые щеки мгновенно сделались пунцовыми. – Положил я на ваш народ и на ваших отгадывателей! С прибором! Я что, для них поправку пишу? Я для него!.. – И редактор ввинтил указательный палец в пространство над головой. – Для него и для его людей! Для Министерства печати. Для наших правых шизоидов-недобитков, которые, чего доброго, решат, что это форма протеста, и начнут орать: «Мы с тобою, Малинин!».

– Делайте как знаете, – обреченно согласился Фима. – Мне все равно. Я сказал правду. Я понимаю, что, когда позвонят оттуда, вы свалите все на меня. Отдаю себе отчет, что сотрудничать с газетой я больше не смогу («Да уж!» – нервно вставил Малинин), но взываю к вашей порядочности. По крайней мере, прошу донести и мою версию случившегося, поскольку мне туда не достучаться.

– Они сами к вам постучат, – с нескрываемым сарказмом бросил Малинин, и Фима, выйдя из кабинета, с холодящей душу явственностью осознал: сбудется.

Чудовищное настроение усугублялось вестью о смерти Буренина. Так неожиданно, приличный человек, образованный, воспитанный… Не связано ли это с «сусликом»? Узнал, перенервничал, сердце?.. А когда успел стереть файл? И зачем? Странно… Ведь таким образом он очевидно подставляет себя: признанная оплошность безобиднее, чем откровенное заметание следов.

Юлька ждала с ужином. Изо всех сил скрывала, что волновалась безумно. Солнышко мое, кого ты пытаешься обмануть!

Договорились, что он сперва поест, потом – разговоры. Аппетит не пострадал. На нервной почве Фима начинал молотить противоестественно много, причем без разбора и вкусовых ощущений. Выпил четыре рюмки водки: Юлька покорно вытащила бутылку из холодильника, понимая, что спорить и читать лекцию о гипертонии – лучший способ спровоцировать гипертонический криз.

Дожевав, прошел в кабинет, уселся, спросил, кто звонил.

Юлька опустила голову, пробормотала что-то невразумительное.

– Я тебя умоляю, – устало попросил Фима.

– «Московское время», Грушицкий, просит больше не беспокоить.

– Еще?

– «Светлячок».

Это был серьезный удар. Десять лет сотрудничества, лучшие гонорары. Но он ждал той, самой зубодробительной вести. Дождался.

– …и телевидение, – выдавила из себя Юлька, даже не пытаясь бодриться, что было на нее не похоже.

Сокровенный проект «Слово в кармане». Игра, придуманная Фимой. Оригинальная. Пусть для небольшого кабельного телеканала, но аудитория все равно не чета газетной, а программа его, авторская… Да, по предварительной договоренности он не отошел от принципа, в титрах должен стоять псевдоним («все-таки, все-таки…»), но это бессонные ночи в размышлениях, концентрация опыта и творчества, и гонорары, какие гонорары!.. Может быть, даже обеспеченная старость. Хренушки! Все в тартарары!

Юлька несла какую-то утешающую околесицу, но выступала слабо, силы и фантазия явно поиссякли за эти двое суток переживаний.

Фима тоже смертельно устал. Он не знал, что дальше делать. Утро вечера мудренее. Почему мудренее? И кто обещал, что он доживет до утра?

Поцеловал Юльку, заверил, что чувствует себя нормально, жахнул таблетку феназепама (после водки-то!), лег и провалился…

На следующее утро Фима Фогель прочел на последней полосе газеты «Мысль» ту самую поправку. Естественно, прошел вариант Малинина. На второй полосе, помещен был короткий некролог, с прискорбием извещающий о безвременной кончине редактора отдела информации, замечательного журналиста Антона Львовича Буренина. Коллектив понес невосполнимую утрату и прочее…

А накануне вечером в кабинете Малинина Жираф услышал о «суслике». И, конечно, тотчас попросил номера газет и чтобы «с этого места поподробнее».

Малинин выложил все. Так Ефим Романович Фогель к шестидесяти годам впервые стал фигурантом расследования причин смерти человека. Вадика же Мариничева после беседы с главным редактором остро заинтересовал как раз не Ефим Романович, хотя и он тоже. Уши и ноздри Вадика аж подрагивали, как у гончей, в предчувствии добычи, когда он мчался по вечерней, слегка отдышавшейся от пробок Москве на своем стареньком, но резвом «фиате» по адресу: Малый Хорошевский проезд, 17. Его страшно интересовала квартира 32. Его страшно интересовало, куда запропастился Костя Ладушкин, молодой редактор, получивший от Фогеля текст.

Электронное письмо стерто. Мобильный и домашний телефоны по-прежнему не отвечали – Вадик сам звонил из кабинета Малинина. Где Ладушкин?

Старый четырехэтажный дом первой послевоенной постройки – таких здесь целый квартал. Лифта нет, последний этаж. Никаких проблем – баскетбольные ноги Вадика Мариничева могли с легкостью взбежать и на сорок четвертый.

Необитая дверь, в отличие от соседних. Изрядно обшарпанная. На звонок никто не ответил. Соседнюю дверь открыла девушка лет пятнадцати, даже не спросив, кто там. («Глазка нет, вечер, ничего не боятся детишки дискотек», – подумал про себя Вадик.)

Он показал удостоверение. Девочка была слегка подшофе и словоохотлива. Звали Вера. Костю знает, конечно. Клевый бой, без понтов, хотя и журналист в крутой газете. Квартиру снимает. Сегодня не видела. И вчера тоже. Кстати, вчера он вообще-то должен был прорезаться: обещал занести дивидишку с каким-то мочиловом под лав. Она любит именно с мочиловом, но чтобы и лав, и все такое. Нет дома? Странно! Он обычно вечером, если не на работе, дома торчит, один или с телкой. С какой? «С какой-нибудь», – Вера при этом горьковато усмехнулась, и Вадик догадался, что девочка была бы не прочь одной из этих «телок» оказаться.

– Ты с ним поддавала, – вдруг с места в карьер выстрелил Вадик, явно несколько ошарашив девочку переходом на ты и панибратско-развязной интонацией. Но Вера быстро пришла в себя.

– А тебе какое дело? Пошел ты, ментяра… – и попыталась захлопнуть дверь. Вадик ловко подставил свой башмак сорок шестого размера и снова резко сменил тон.

– Извините за бестактность, Верочка, просто я сегодня очень устал. И мне дико нужен Костик, помогите мне, пожалуйста.

Веру проняло. Виноватое лицо симпатяги Мариничева произвело должный эффект. Она сменила гнев на милость и, кажется, даже прикинула, не обломится ли с этим высоченным парнем лав без дальнейшего напряга.

– Матери его позвоните, у меня телефон есть, он оставлял на всякий случай. Она, может, знает… Заходите, у меня никого, шнурки в отъезде.

Это входило в его планы. Во-первых, для изучения оперативной обстановки, ну а кроме того, единственная лампа на лестничной клетке не позволяла следователю доподлинно разглядеть смутно проступающие под отворотами халатика формы, более чем внушительные для столь юного создания. Что поделать, Вадик стойко нес бремя страстей человеческих.

Двухкомнатная квартирка с пятиметровой кухней иллюстрировала материальное положение хозяев в обнаженно-реалистической манере. Здесь жили люди весьма скромного достатка. В этом интерьере, меблированном, должно быть, еще в годы расцвета застоя при содействии задрипанной комиссионки, фарфоровым зубом среди грубых металлических коронок торчал неслабый серебристый «Самсунг» с приличным экраном, а под ним тоненький DVD-плеер. Вадик живо представил себе, как напрягались «шнурки», чтобы потрафить желанию дочурки да и себя побаловать.

Вадик прошел в комнату, следуя за девочкой, и по ходу убедился, что неверный тусклый свет на лестнице оказался бессилен перед наблюдательностью классного следака: это были воодушевляющие формы. Да и все прочее располагало любого здорового мужчину к штурму здесь и сейчас. Все, кроме возраста рано созревшей и налившейся соками девчушки: сперва неплохо было бы заглянуть в паспорт.

Верочка по-взрослому и на манер героев западных фильмов немедленно предложила выпить, и это был намек. Однако Вадик предпочел дело. Она продиктовала телефон из драной коричневой записной книжки. Вадик набрал, спросил Александру Семеновну. Она и подошла на звонок. Представившись, Жираф попросил не волноваться, к Косте никаких претензий, но просто к сыну есть вопрос в связи с безвременной кончиной его начальника. Александра Семеновна понятия не имела, где Костя, обычно он ей звонит позже вечером, но не обязательно каждый день. Вчера, например, звонил, все было в порядке.

Вадик попросил передать номер своего телефона, когда Костя объявится, извинился, положил трубку.

Вера стояла рядом, поглядывая на «вариант» с любопытством и плохо скрываемой надеждой на приключение.

– Так как насчет выпить грузинского? – снова предложила она, кивнув в сторону хорошо початой бутылки «Мукузани». Вадик согласился, принял из рук обольстительницы тонкий дешевый стакан. Вино имело такое же отношение к Кавказу, как ларек, в котором его купили, к поставщику двора его императорского величества.

– Закурим? – предложил он, указав на балконную дверь. Он, разумеется, прикинул еще на улице, что ее с Костей балконы должны быть смежными. Девочка с готовностью проследовала за ним, и довольно теплый апрельский вечер романтизировал ситуацию до той грани, за которой только поцелуй, а потом койка и никаких вариантов.

Но вариант был. Окно соседнего балкона, отстоявшего не более чем на полметра, смутно подсвечивалось изнутри. В квартире явно горел какой-то электроприбор. Что-нибудь вроде настольной лампы. В ноздри Жирафа снова ударил запах добычи, в погоне за которой он чуть было не попал в капкан любовных соблазнов.

– А у Кости-то свет горит, – как бы между прочим произнес Вадик, затянувшись «Парламентом».

Девочка слегка перегнулась через балконную решетку, и ее рельефы проступили с такой неопровержимостью, что Вадик молча взвыл.

– Да, горит чего-то… Может, погасить забыл?

– А вот мы сейчас проверим, – решительно произнес Вадик, выкинул сигарету и перекинул ногу через балконное ограждение.

– Ты че, офонарел, – в ужасе прошептала Верочка, рефлекторно ухватив его за рукав кожаной куртки. Но Вадик уже избавился от сексуального дурмана. Он был на работе. Длины его рук и ног вполне хватило, чтобы перемахнуть в воздухе это небольшое расстояние и ухватиться за край соседнего балкона. Баскетбольный навык позволял и не такое. Секунда – и он уже у стеклянной двери. Не поддается, закрыта изнутри. Сквозь щель меж задернутых штор виден дверной проем комнаты и зеркало в прихожей, как раз и отражавшее слабый свет. Ага, стало быть, электроприбор горит на кухне. Вперед!

Лезвием ножа Вадик легко справился с язычком запорной ручки. Вошел, огляделся. Комната пуста. На письменном столе компьютер, видна зеленая подсветка кнопки дисплея – не выключен. Странный запах. Почему странный? Просто мерзкий, блевотный.

Стараясь ни к чему не прикоснуться, Вадик в четыре мягких шага на цыпочках пересек комнату, повернул налево на кухню и остолбенел.

Смутная, вчерне оформившаяся гипотеза, что погнала Жирафа на поиски Ладушкина, предполагала труп. Но не такой!

Лампа торшера сквозь плотный абажур кое-как освещала кухоньку. В ноздри бил запах рвотной массы. За столом в точно той же позе, как его покойный начальник, сидел, точнее – полулежал на стуле, молодой человек, голова запрокинута назад, глаза закатились, руки свисали плетьми вдоль корпуса. У ног на полу растеклась зловонная лужа, чего не было в первом случае. Но натюрморт на столе вопиюще копировал тот, что Вадик наблюдал вчера. Только сам стол оказался поменьше и клеенка не светлая, а в красную клеточку. Пять пустых бутылок крестом, граненый стакан, пол-огурца на тарелочке, толстый двухтомник – все… Внимание, смотрим на ноги. Точно! Они! Такие же тапочки-валенки, коричневые, неровно обрезанные у щиколоток.

Вадик нервно сглотнул. «Серийка. Первая серийка в биографии. Спокойно, старик! Теперь не делать ошибок. Вдох – выдох». Он по привычке применил это нехитрое дыхательное упражнение, не взяв в расчет, чем, собственно, дышит. Выдох спас от смерти. Вадик зажал нос и, медленно повернувшись, отправился в обратный путь, словно пытаясь нащупать мысками ботинок собственные следы на паркете. Он вернулся к ожидавшей его Верочке тем же путем, чтобы не трогать входную дверь квартиры до приезда бригады. Немой вопрос Верочкиных распахнутых в изумлении глаз Вадик оставил без ответа. Он набрал номер Тополянского и коротко доложил ситуацию. Но этих трех минут вполне хватило, чтобы нагловатая юная сексапилка грохнулась в обморок.

Тополянский приехал сразу вслед за медиками и экспертами. К этому моменту Вадик полностью привел в чувство Верочку испытанными народными методами: холодная вода в лицо, несколько хороших пощечин. Оставив ее на диване под воздействием ласково-гипнотической установки дышать и не дергаться, Вадик Мариничев удалился в соседнюю комнату, где стал поджидать шефа. Ему было не скучно. Он строил версии.

А Тополянский, осмотрев место происшествия, зашел к Вадику и приказал явиться завтра утром с соображениями. И уехал. Таким озабоченным и суровым Вадик своего шефа прежде не наблюдал. Он посидел еще немного и тоже отправился восвояси. Соображений набежало до чертовой матери. Но что ни версия – фантастическая или… очень неприятная, поскольку по касательной затрагивала имя слишком сильного человека.

Глава 6

Кто на новенького?

25-го утром, когда у себя в спальне Фима читал некролог на Буренина, Алексей Анисимович Тополянский расположился в удобном кресле своего служебного кабинета и слушал доклад Вадика-Жирафа. Взор Тополянского устремлен был мимо докладчика – на стену, где политкорректно висел репродуцированный портрет президента. Но мыслями Тополянский был сейчас не с президентом. С ним он, как всегда, был душой. Мысли его вертелись вокруг другого человека, своего высшего руководителя, которого звали Федор Захарович Мудрик. И хоть было до него как до неба, обстоятельства дела побуждали самым пристальным образом вглядеться мысленным взором в пресветлый образ.

Его портретов никто в прокуратуре, как и в других силовых и правовых структурах, по стенам не развешивал. Его фотографий нигде не публиковали. Его имя старались лишний раз не произносить даже в кабинетах намного более высоких, чем тот, в котором обитал старший следователь по особо важным делам Алексей Анисимович Тополянский.

Чтобы понять всю меру его озабоченности в то утро, да и вечером накануне, необходимо трезво оценивать роль Федора Мудрика на российской политической сцене. Именно трезво. Недооценка, даже на словах, могла привести к плачевным результатам.

Усилиями людей, руливших Россией почти до истечения первого десятилетия ХХI века, удалось наконец выстроить мощную вертикаль государственной власти. В высшей точке вертикали стоял президент, он же председатель правительства. Исполнительные органы с военной безоговорочностью исполняли гласные и негласные указания правительства, а законодательные абсолютно безропотно принимали законы и постановления, какие спускались из того же правительства – от президента. Оппозиция в этих органах была представлена несколькими весьма бурными и красноречивыми ораторами, которые в процессе законотворчества по заранее установленной очередности выступали по центральным телеканалам и в крупнейших газетах с резкой критикой каждого закона и постановления, каждого шага правящей элиты. Эти демарши, столь естественные для демократического мироустройства, как все понимали, тоже были тщательно срежиссированы и согласованы с правительством и как бы учитывались, а на самом деле полностью игнорировались при голосовании. Единственный инструмент гласности, сознательно оставленный властями для граждан, – так называемая желтая пресса, газетки и газетенки, напичканные скандальной или скабрезной информацией. Туда время от времени просачивались вести и с политической арены, но касались по большей части уголовной или личной жизни политиков среднего звена, чиновников и теневых воротил бизнеса. Оставались, правда, и западные радиостанции – не глушить же, как в старые добрые времена холодной войны. Но их аудитория составляла ничтожный процент от миллионов зрителей, слушателей и читателей правильных СМИ. Да и контрпропаганда не дремала. Так что снова стала расхожей в определенных кругах произносимая шепотом фразочка: «Нехай лають, нехай клевещуть…»

Гарантом незыблемости этой несколько своеобразной и абсолютно суверенной демократии выступал Федеральный комитет правопорядка. Его молодой, сорокасемилетний глава Федор Мудрик, ближайший сподвижник и, как настойчиво внушала пресса, близкий друг президента, главенствовал, напомним, над всей силовой и правовой армадой страны. Согласно недавней поправке к Конституции, он не входил в правительство и подчинялся исключительно и только президенту-председателю. Но, по слухам, которые мало кто решался распространять, президент никак не вмешивался в дела своего соратника, потому что вмешиваться было поздно: на вопрос, кто над кем и кто реально правит страной, каждый из этих двух достойнейших людей имел свой ответ. И эти ответы не совпадали.

Тополянский служил в столичной прокуратуре. Она, конечно же, входила в число наиболее грозных подразделений ФКП. Лишь необходимость соблюдать в угоду брюзжащему Западу эти вздорные формальности римского права вынуждала тратить изрядные средства на содержание явно избыточного по численности, многотысячного судебного корпуса и не разгонять к чертовой матери эту коллегию демагогов-адвокатов. В идеале механизм работал бы живее и эффективнее, поскольку в девяноста девяти случаях из ста обвинительное заключение прокуратуры, неуязвимое для нападок либеральных болтунов-адвокатов, все равно текстуально воспроизводилось в приговоре суда и принималось к исполнению пенитенциарной системой.

Алексей Анисимович Тополянский считал себя тщательно замаскированным противником сформированного режима. Человек хорошо образованный, потомственный юрист, знавший три языка и любивший в кругу друзей козырнуть цитатами из Шопенгауэра и Пастернака, старший следователь по особо важным делам Тополянский подошел устрашающе близко к пенсионному возрасту. Пенсии боялся отчаянно, не представляя себя вне любимого дела. А потому маскировал и камуфлировал свою оппозиционность с такой искусностью, что в последнее время все чаще и сам забывал о своих убеждениях. Потому и слыл надежным, лояльным профессионалом, которому все, кроме конкретного уголовного дела, абсолютно по фене.

И вот он сидит в своем комфортно продавленном кожаном кресле, слушает весьма толковый доклад долговязого умницы Вадима и понимает, что судьба-индейка не уберегла на склоне карьеры.

Под жестким нажимом начальства он изменил своему принципу и приступил к аналитической работе, не дожидаясь результатов основных экспертиз.

Вадик разложил пасьянс из тех карт, которые на сей момент составляли далеко не полную колоду. Что же выходило…

Некто Фогель Ефим Романович, шестидесяти лет от роду, внештатный составитель кроссвордов, не замеченный ни в чем предосудительном, не значащийся ни в одной оперативной сводке, не проходящий ни по одной базе милиции и спецслужб, не фигурировавший даже в уличных или бытовых инцидентах, не состоящий ни в одной из трех партий и даже ни в одной общественной организации, не уличенный в дружеских или товарищеских связях ни с одним из подозрительных членов нашего гражданского общества, – этот Фогель аккурат под день своего юбилея запускает по электронной почте в редакцию крупной газеты издевательскую пакость, унижающую честь и достоинство всесильного руководителя державы.

Допущение первое: случайность. Крайне сомнительно. По информации, оперативно собранной в течение последних суток, этот Фогель за годы сотрудничества с газетой «Мысль» и еще как минимум с десятью изданиями разной степени популярности не допустил ни одной, ни малейшей ошибки. У него не случалось даже опечаток. Психически нормален, высоко эрудирован, чрезвычайно скромен. Кроме того, слово «суслик» отличается от «Мудрик» не одной, даже не двумя, а тремя буквами. Понятно, что у Фогеля поточный метод, стало быть, специальная программа форматирует слова из клеточек в список правильных ответов. Но непреднамеренно вписать своей рукой другое слово – да еще столь громкое, сигналящее! – непосредственно в клеточки… О-о-очень сомнительно в данном случае. Ну разве что принять во внимание бесовщину, вмешательство высших сил или Фрейдово учение о бессознательном, где рассматривается, например, феномен «работы сновидений» (Тополянский с гордостью отметил про себя, что кое-что еще помнит из Фрейда, стало быть, маразм далек!).

Ладно, не исключаем, но относим версию к резервной.

Допущение второе: умышленная акция. Интеллигента прорвало. Случай Александра Галича: «Не могу молчать!» Но на площадь выйти слабо. Лезть в открытую оппозицию, посылать письма наверх, слать петиции, апеллировать к Западу – глупо и самоубийственно. Да и где она, оппозиция? Правильно, в прихожей у власти или в говне. И тогда пробудившемуся от духовного сна престарелому кроссвордисту Фиме Фогелю пришел в голову иезуитский план: особым образом заявить через прессу, что Слон – всего лишь моська, что Тараканище – не более чем козявочка-букашечка, высший силовик страны – мелкий грызунишка, разносчик инфекционных заболеваний, при опасности встающий столбиком. И вот Фогель осуществляет идеологическую диверсию, пользуясь единственно органичным и доступным для него способом.

Но тут нестыковки еще более очевидные, просто вопиющие. Ну, прежде всего, где повод надеяться, что сразу три редактора не заметят ошибку? Фогель мог, конечно, предположить, что его безупречная репутация снизила редакторскую бдительность у кого-то из троих. Но не у всех же разом! По крайней мере, странным образом убиенный (теперь в этом нет сомнений) Костя Ладушкин был просто обязан сверить ответы и поставить свою электронную подпись, а юноша-то добросовестный, аккуратный, ответственный по всем отзывам, какие успел собрать Вадик. И Фогель не мог не знать его с этой весьма похвальной стороны. Пойти на столь легкомысленный и неоправданный риск при столь изощренном, экзотическом покушении на высшую власть – решительно не вяжется с характеристиками этого человека. И все же, если допустить, что Фогеля охватило непреодолимое желание экстренно дать бой тирании и он действовал в отчаянии, в состоянии аффекта, на авось, – откуда такие разительные, мгновенные метаморфозы? Вчера он тихая домашняя особь, «тварь дрожащая». Через несколько дней – диссидент-экстремал, чуть ли не шахид-самоубийца, хитрейшим образом маскирующий заряд и взрывающий всю свою предыдущую и нынешнюю жизнь, спокойную и относительно сытую. А еще через день в кабинете главного редактора – подавленный, обескураженный человек, клятвенно заверяющий, что ничего такого не писал и помыслить не смел.

Не вяжется, не стыкуется, психологический нонсенс, чушь собачья… Исходя из тезиса, что Фогель вовсе не сумасшедший, следует отвергнуть подозрение в умышленной акции.

Допущение третье: Фогель все это продумал, проделал и вместе с сообщниками из тайной террористической организации изысканно умертвил ненужных свидетелей.

Тут Алексей Анисимович представил себе старого, дрожащего от страха еврея в маске, перчатках и в компании еще двух пейсатых бугаев, насильно вливающих водку в горло несчастным журналистам. Его разобрал дикий приступ хохота. Совершенно растерявшийся Вадик умолк и с изумлением уставился на визави, не понимая, что же он такого ляпнул несуразного…

– Ничего, ничего, – взяв себя в руки, успокоил Тополянский, – извини, к тебе не относится, это я своим мыслям, продолжай…

Вадик завершил доклад. Возникла пауза, в течение которой Тополянский додумал допущение четвертое. Оно-то и было самым неприятным, загадочным, потенциально весьма опасным, но, увы, наиболее реалистичным, соотносимым хоть с какой-то логикой.

Некто взламывает компьютер Фогеля уже после того, как тот послал Косте Ладушкину правильный вариант с «сусликом». Злоумышленник находит подходящее пересечение слов в кроссворде. Вписывает в клеточки «Мудрика» вместо «суслика». Стирает почтовые и архивные файлы с двух редакционных компьютеров, на которых мог сохраниться оригинал письма Фогеля. Пересылает фальсификат на адрес ответственного секретаря Арсика якобы с компьютера Буренина. Потом взламывает компьютер Арсика и подчищает электронный адрес отправителя Буренина. Потом убивает этого самого Буренина дьявольским образом. А через несколько часов и Ладушкина – таким же манером. И вся эта криминально-мистическая цепочка событий каждым звеном своим незримо связана с двумя людьми, бесконечно далекими друг от друга во всех смыслах, во всех отношениях – социальном, профессиональном, статусном, каком угодно…

Старая кабинетная мышь – и всемогущий правитель государства. Фогель и Мудрик.

Алексей Анисимович Тополянский сменил положение в кресле и посмотрел на деликатно молчащего Жирафа. Собственные размышления отнюдь не помешали следователю услышать и запечатлеть в памяти доклад Мариничева. Специальный тренинг, который Тополянскому посчастливилось полуподпольно пройти еще в институтские времена под руководством одного гениального парапсихолога, до сих пор позволял управлять своим вниманием: например, раздваивать его, воспринимая сразу два информационных потока.

– Скажи мне, о мой высокий во всех отношениях друг, – прервал наконец молчание Тополянский, – какой вопрос паче других тревожит тебя, что вносит смятение в душу твою, что особенно удивляет во всей любопытнейшей истории, каковая приоткрылась нашему взору?

По настроению Тополянский порой начинал изъясняться на архаичный, былинно-сказочный манер с легким театральным распевом, внезапно переходя на лексику полувоенной команды или экспрессивное бытовое общение. Вадик еще не привык к этой странности шефа, но благоразумно не подыгрывал, считая нарушением некоей этической субординации и даже авторского права.

– Меня удивляет, почему до сих пор жив Фогель.

– Во-о-от, мой талантливый друг, – оживился Тополянский, – и меня до крайности изумляет сей отрадный факт. Но примем это как благую данность, озаботившись вместе с тем и дальнейшим земным существованием раба божьего Ефима… Негласное наблюдение, оно же охрана! Двадцать четыре часа в сутки! Немедленно, как закончим. Вопросы?

– Ясно! – ответил Вадик.

– Что тебе может быть ясно? – опять перешел на распев Тополянский. – Ниспослал Господь нам с тобой испытание великое. Обязаны мы по долгу службы нашей дознаться до того, до чего лучше бы и не дознаваться вовсе. Уразумел, отрок?

– Да все я понимаю, Алексей Анисимович, влипли мы по самое некуда. Но вы мне скажите, если можно, какая установка сверху?

– И опять в корень зришь, в самую сердцевину, – вздохнул Тополянский. – Работать надобно со всею истовостью, как долг велит, без промедлений и оглядок на громкие имена. Такова воля иерархов наших прокурорских, а стало быть, и у нас, оперов, нет иного пути, ибо… Дактилоскопия мне нужна завтра не позже середины дня, и результаты по трупам, и все по составу водки, и все контакты убитых, и заключение экспертов по взлому компьютеров, всех – и фогелевского в том числе. В лабораторию Оксане я позвоню, попрошу. Да они и сами просекли, приоритетное дело… Свободен!

Вадик вышел. Тополянский вызвал практикантку Шурочку – секретарь ему был по рангу не положен. Распорядился доставить ему срочно основные газеты, в том числе бульварные. Влез в Интернет. Как и следовало ожидать… Живем, чай, в эпоху информационных технологий, а не хухры-мухры. Вот суки! Кто-то уже слил. На популярном сайте торчала информация. Короткая, но для начала скандала вполне подходящая:

«В субботу 22 апреля в ответах на кроссворд, опубликованный в газете «Мысль», прошла ошибка, имеющая явный политический подтекст. Вместо слова «суслик» редакция дала всем известную фамилию «Мудрик». Несмотря на вышедшую сегодня поправку и извинения перед читателями, остается неясным, как могла пройти эта ошибка. По информации из источника, близкого к редакционным кругам, подмену произвел сам автор кроссворда Е. Фогель, опытный специалист, ранее не замеченный ни в чем предосудительном.

Сегодня получена неофициальная информация из правоохранительных органов, которую без преувеличения можно назвать сенсационной: накануне, в субботу или воскресенье, два редактора, ответственные за публикацию кроссвордов в газете «Мысль», найдены мертвыми в своих квартирах. Это редактор отдела информации Антон Буренин и сотрудник отдела Константин Ладушкин. Главный редактор «Мысли» Андрей Малинин и автор кроссворда Ефим Фогель не выходят на контакт с прессой. Получить официальный комментарий в городской прокуратуре, которой поручено вести это дело, пока не удалось».

Принесли газеты. Тополянский ничего не нашел. Значит – завтра, залпом из пяти-шести орудий, которым еще не отпилили стволы. Каждая газетка даст на свой манер, с подробностями, высосанными из пальца. Еще западное радио, Интернет. Информационный фон, в дозволенных пределах, будет. Убийца или, скорее, убийцы не могли этого не предвидеть. Но им было наплевать. Или… они как раз и хотели гласности, рассчитывали на бесплатную рекламу своих злодейств? Не исключено, что именно ради шума и скандала все затеяно. Но кому выгодно? Что это дает? Кто против кого играет?

Нарушив режим, Алексей Анисимович закурил сигарету, причитавшуюся ему только после обеда. «Галуаз» необходим именно сейчас, когда он должен сформулировать для себя допущение четвертое – недопустимое, политически порочное. Безумное. Немыслимое в его положении, при его статусе. И все же…

Всесильный Мудрик уязвлен до предела. Какая-то вошь, моль библиотечная выставила его на посмешище. Можно сказать, прилюдно обозвала, да еще на редкость обидным зверьком окрестила. Ладно бы волком, удавом, лисой, наконец. Но тут жалкий, трусливый степной грызунок, да еще всем известный разносчик инфекций! А эти мерзавцы газетные, ротозеи, дармоеды – пропустили. Не исключено, что умышленно.

Месть.

Месть? Но это все равно что объявить о ней по телевизору. Его оскорбили, он разбирается круто руками своих сверхсекретных служб, как и надлежит пахану целого государства. Прозрачно? Ну и пусть! Визг в оставшихся жалких изданьицах? Х… с ними! Главные телеканалы не пикнут. Запад? Да положил с прибором, пусть докажут… Мудрик провел акцию устрашения, укрепив реноме жесткого, всемогущего, но теневого хозяина державы. Может себе позволить? Может.

Отчаянно смелая версия. Однако есть более реалистичная. Некие тайные силы, противостоящие Мудрику (вспомним диспозицию Мудрик – президент), рассуждают иначе. Они подставляют Федора Захаровича по полной программе, надеясь скомпрометировать его не по политической, а по уголовной части: униженный властелин отправляет на тот свет своих обидчиков. Для Запада это уж слишком. Недобитые либералы поднимут головы, простой народ ужаснется, и чье-то сознание сдвинется в сторону протеста.

Но, черт подери, живой до сих пор Фогель не укладывается ни в одну из версий. Не говоря уж о столь странном методе убийства. Для чего эти кресты из бутылок, насильственное спаивание, при чем здесь двухтомный словарь под редакцией Прохорова и что хотели сказать, натянув жертвам дурацкие войлочные тапочки-валенки?

Глава 7

Ужас Фимы Фогеля

С утра Ефим Романович впихнул в себя Юлькину яичницу с помидорами и пару ложек творога с кофе, после чего сел в любимое кресло у рабочего стола и вошел в ступор. Жена пыталась затеять очередное обсуждение ситуации, но выпал тот редкий случай, когда Юлькино участие раздражало. Он извинился, и Юлька вышла, слегка обиженная и огорченная.

Он замкнулся, неподвижно уставившись в одну точку, словно больной кататонией. Накануне вечером он прочел на одном из интернетовских сайтов про Буренина и Ладушкина. И сразу велел Юльке запереть дверь на второй замок и выключить телефон.

Если два минувших дня он истязал себя вопросом, как дальше жить, то теперь формулировал иначе: как выжить? Точнее, как спастись? А следом подкатывали другие, более конкретные: куда бежать, где спрятаться, что будет с Юлькой, не дотянутся ли до сына Сашки, вот уже пять лет живущего и работающего в Праге, где у него пивной ресторанчик?

Мысли переплетались, затейливо скручивались, хаотически сменяли друг друга. Он не мог сочинить до конца ни одного сколько-нибудь стройного плана действий. Он не понимал, почему до сих пор жив, за что расправились с теми людьми и, главное, кому понадобилась его, именно его скромная персона.

Усилием воли Фима попытался выйти из ступора. Кажется, удалось. Заставил себя сконцентрироваться на плане спасения.

Он не виноват. Он ни в чем не виноват. Кто его подставил? Кто угодно, только не сам Мудрик, не его структуры. Они не стали бы огород городить, проворачивать столь сложную комбинацию, убивать лояльных журналистов. В конце концов, мало ли тех, кто реально еще что-то вякает про авторитарный режим! Или так: находят ученого, яйцеголового «ботаника», подбрасывают стопку листовок с подходящими «долой!» и «да здравствует!», берут за яйца и раздувают заговор. Чего проще, надежнее… Нет, с ним работают не спецслужбы имени Мудрика. Исходим из этого. Тогда остается одно: его подставили под Мудрика. Его руками, пользуясь малоизвестным, негромким именем некоего Фогеля, затеяли какую-то крайне хитроумную и рискованную игру против председателя ФКП, всесильного и всевластного. Доказать это нужно только одному человеку – самому Мудрику. И тогда есть шанс, что именно оттуда и придет спасение. Защитят они. Ведь получается, что я как бы их человек.

Попасть к нему на прием, прорваться – исключено. Докричаться? Как? «Через общих знакомых», – Фима улыбнулся, от самоиронии ему обычно становилось легче.

Минуточку, но ведь есть пресса. Есть еще несколько более или менее независимых изданий. Есть Интернет. Так, теперь вопрос: что я могу ему прокричать, что доказать? Аргументы – пожалуйста! Но где факты? Необходимо алиби. Или хотя бы его подобие. Нет, пресса не подходит.

И вновь здоровая самоирония Фимы пробудила в памяти кадры знаменитого фильма «Семнадцать мгновений весны», когда Штирлиц в каземате у Мюллера пытался придумать версию появления своих отпечатков пальцев на чемодане радистки Кэт. Заодно вспомнился известный анекдот, когда на вопрос Мюллера: «Штирлиц, говорят, вы еврей?» – герой Вячеслава Тихонова отвечает, с ужасом и гневом отвергая подозрение: «Это клевета, группенфюрер, я чистокровный русский».

Фогель вновь позволил себе улыбнуться, но тотчас посерьезнел. Как спасительный сигнал доселе молчавшей рации, пришло имя…

Стоп! Юра Проничкин. Если он исследовал и нашел следы взлома, пусть едва заметные, он может свидетельствовать, он может оформить в письменном виде результат своей экспертизы. Специалистам, работающим у Мудрика, не составит труда разобраться в тексте экспертизы, оформленной этим Юриным «китайским» языком. Потом они смогут перепроверить, удостовериться. Я передам им жесткий диск, я им все передам.

Фогель включил телефон, набрал Проничкина. Никто не ответил. Ах да, рабочий день! Есть служебный. Юру подозвали быстро.

– Ты можешь изложить на бумаге, что ты там у меня обнаружил? – деловито спросил Фогель.

Пауза. Проничкин явно в замешательстве.

– Знаете, Ефим Романович, что-то мне соваться в это дело неохота, вы меня поймите.

– Никто тебя не просит соваться. Ты сделаешь это для меня, анонимно. Никому ни слова. Я тебе заплачу хорошо. Давай, Юрочка, соглашайся, выручай, дорогой. Надо сегодня же.

– Во-первых, сегодня не смогу. Только завтра к вечеру. И к вам не пойду. Стремно. Да и некогда. Тащите жесткий диск. Ах, ну да, извлечь не сможете. Тащите весь процессор. Часам к семи. – Проничкин продиктовал точный адрес.

«Близко. Но выходить из дома? А что делать? Все равно, рано или поздно… Не Юльку же посылать. Нельзя впадать в паранойю, нельзя. Надо действовать, и все образуется. Я ни в чем не виноват, я тихий человек. Незаметно оформим документы и уедем… в Израиль, в Германию, в Прагу, наконец, к Сашке. Или спрячемся в каком-нибудь Урюпинске, затаимся, как делали при Сталине, спасаясь от репрессий. Какие-то деньги есть, что-то продадим, проживем. Что нам осталось, в конце концов? Только Юльку жалко».

При этом вспомнились последние две строки знаменитого 66-го шекспировского сонета в переводе Пастернака: «Измучась всем, не стал бы жить и дня, да другу трудно будет без меня». Фима сдержал слезы, честно отметив про себя, что это слезы жалости скорее к самому себе, чем к любимой спутнице жизни. Какая все-таки шкурная сволочь человек! Хотя, если вдуматься, почти над всеми властен биологический закон, в просторечии именуемый эгоизмом, и даже смерть самого любимого человека издревле исторгает вопль «на кого ты меня покинул!», отчаянный крик жалости к себе.

Он успокоился, позвал Юльку, все рассказал. План показался ей разумным. Точнее, часть плана. Как передать экспертизу по адресу, оба понятия не имели, но это потом…

В начале седьмого Фогель повыдергивал из процессора соединительные провода, засунул ценный металлический ящик в полосатую синтетическую сумку, приобретенную за гроши в одной из давних семейных поездок на отдых в Турцию, надел мышиного цвета старенький утепленный плащ, чтобы не выделяться в толпе, и уже собрался выходить, но позвонили. Проничкин был телеграфно краток и непривычно деловит: «Это Юра. Задерживаюсь на работе. Приходите к девяти. До свиданья». Он даже не дал вставить слова, положил трубку. Фогелю что-то резануло слух, но он отнес это на счет обострившейся мнительности. Раздосадованный проволочкой (он терпеть не мог срывавшихся встреч, перенесенных дел, нарушенных сроков и обещаний), Фима скинул плащ и уселся листать «Энциклопедию мировых катаклизмов», с горечью отмечая про себя, что новые знания уже не будут иметь для него прикладного значения и материального выражения.

В полдевятого он вышел во двор, опасливо огляделся, как и положено по сюжету шпионско-детективного романа. Слежки не обнаружил. «А кто ты такой, чтобы заметить хвост? – спросил себя Фима. – Тоже мне, Джеймс Бонд, страдающий гипертонией, геморроем и манией преследования. Чем беззащитней и наивней ты выглядишь, тем лучше. Ты лох, как сейчас принято говорить, а лоха можно не торопиться убивать – куда он денется? Все, взял себя в руки!»

Мысленно послав к чертям невидимых убийц, Фима с отважной обреченностью зашагал к своим «жигулям», затесавшимся у тротуара противоположного дома в компанию к европейским и японским аристократам.

От Фиминого дома на Башиловке до жилища Проничкина на улице Руставели езды было без пробок минут пять-семь. Фима открыл дверцу и снова, по детективному шаблону, представил себе взрыв, от чего безотчетно съежился и вгляделся во мрак салона. Еще раз ласково назвав себя старым мудаком, он включил зажигание, чуть погрел двигатель и, с удовлетворением отметив, что жив, выскользнул из роскошного плена стеснивших его «иностранцев».

Пятиэтажку под номером девять нашел быстро. Облупленная металлическая дверь подъезда не попросила кода, поскольку домофон был заботливо вырван с мясом. Фима поднялся на третий этаж, отметив, что одышка в пределах нормы. Позвонил в квартиру, подождал. Еще раз, настойчивей. Никто не открывал. Фима рефлекторно толкнул дверь… – и она распахнулась. Что-то мерзко кольнуло слева. «Юра, это я!» – сдавленно крикнул Фогель в глубину квартиры. Проничкин не откликался. «Может, в туалете сидит?» Предположение показалось Фиме глупым, но другого не было. Он решился и вошел в маленькую прихожую. Горел свет массивного бра на стенке справа. Напротив – вход в комнату. Дверь приоткрыта. Виден слегка подсвеченный экран компьютера на письменном столе. Стул пуст. Фима подтолкнул дверь. Комната освещена, забита книгами, папками, какими-то запчастями. Бардак дикий. Пусто. Слева дверь на кухню. Закрыта. «Юра!» – еще раз позвал Фогель. Тишина. Только сейчас он ощутил странный запах в квартире. Решившись, он сделал несколько шагов, распахнул и эту дверь. Темно, запах острее. Фогель нащупал выключатель на уровне головы. Свет. Привалившись на стол, подложив руку под голову, в позе сморенного усталостью человека, сидел неподвижный Проничкин. Запах бил в ноздри, не узнать его было невозможно: водка. На столе как-то фигурно, крестиком расставлены пустые бутылки. Слева два толстых книжных тома стопкой. Справа тарелка с надкушенным огурцом.

Если бы Фима заглянул под стол, он увидел бы ноги Проничкина, обутые в войлочные обрезки валенок. Но Фима не опустил головы. Фима окаменел. У него не могло быть информации о деталях убийств Буренина и Ладушкина. Но и того, что увидел, было ему достаточно. Вполне достаточно, чтобы двигательный аппарат, дыхание, зрение – все, что функционировало еще мгновение назад, отказало, как обесточенное оборудование. Не отказал только ум профессионала, получивший заряд страха, но импульсивно сработавший логично и по ассоциации.

«Проничкин не пил вообще. Он видел следы. Он в цепочке».

Ефим Романович понял, что Юра мертв. Они прослушали телефон, знали о встрече и не хотели ее. Но почему Юра? Почему не он сам? Господи, что происходит?!

Он заставил себя сделать несколько шагов к столу и прикоснуться к кисти руки программиста. Холодная, но не ледяная. Он только что был жив. А вдруг… Фима лихорадочно припоминал методы экстренной реанимации. Но сперва пульс. Нет пульса. Попытался приподнять тело, ухватив под мышками. С большим трудом, но удалось. Он оторвал тело от стула и опустил, нет – скорее уронил, переоценив свои силы. Голова Проничкина глухо стукнулась о доски, и звук лишь усилил то ощущение нереальности происходящего, которое испытывал Фима в эти минуты. И все же он действовал словно по чьей-то команде свыше.

Абсолютно безвольное тело. Рубашка источает запах водки. Значит, прошло совсем ничего – десять-пятнадцать минут. Ни кровинки в лице. Фима приложил ухо к груди Проничкина. Сердце не билось.

«Единственный реаниматолог, который мог бы помочь, – Иисус Христос», – подумал Фогель. Он сходил в комнату, поискал маленькое зеркальце. Не нашел и приблизил к губам Юры свои часы. Стеклышко не запотело. Он стал делать искусственное дыхание, исходя из теоретических представлений об этой процедуре. Тяжелые руки лежащего неподвижно человека были совершенно послушны. Ничего не происходило.

Все. Надо что-то предпринимать.

Фима позвонил в милицию, но со своего мобильного – телефон на шкафчике в прихожей трогать не стал. Туман и ужас происходящего не затмили мозг до такой степени, чтобы забыть о хрестоматийных правилах, впитанных с книгами и фильмами детективного жанра: ничего не трогать на месте преступления. Он и так уже нарушил всем известное табу, стащив Юру со стула. Но он обязан был оказать первую помощь, попытаться. В соответствии с Уголовным и нравственным кодексом.

Ефим Романович Фогель едва различимым, хриплым от волнения голосом представился и кратко сообщил дежурному о случившемся: приехал к знакомому, тот мертв, пытался помочь, бесполезно, приезжайте, адрес… Переспросили только его фамилию. Велели оставаться на месте.

Фогель выполнил команду буквально, застыв у телефона и снова испытывая паралич воли и полную физическую беспомощность.

Шаги послышались, как ему показалось, через минуту после его звонка. На самом деле прошло десять. И это была не милиция. Вбежали двое следивших за ним милицейских оперативников – они вели Фиму от дома. Фамилия уже значилась на контроле дежурного центральной диспетчерской милиции. Информация мгновенно прошла дежурному в прокуратуру, а оттуда на мобильный следакам, торчавшим в машине у подъезда Проничкина. Они на бегу отзвонили Вадику Мариничеву, и тот примчался одновременно с бригадой криминалистов.

Жирафу хватило одного взгляда, чтобы понять: сериал продолжается. Бутылки, надкушенный огурец, энциклопедия, грубо укороченные валенки – и живой Фогель. «Живой, да не очень», – отметил про себя Вадик, наблюдая жалкую фигуру Ефима Романовича, лепетавшего первые показания одному из следователей. В какой-то момент до слуха Вадика донеслось «приехал со своим компьютером», он тотчас приблизился к Фиме и с извинениями попросил повторить.

– Вон тот процессор в сумке мой, я привез его…

– Понял, все понял, – немедленно отреагировал Жираф. Подозвал эксперта, попросил срочно снять отпечатки с сумки и процессора. Пока эксперт старался, Мариничев лично внимательно оглядел квартиру, труп, комплект предметов, ставших неизменными атрибутами уже трех убийств.

Услышав «готово», Вадик прервал допрос, каковой, собственно, пока и не продвинулся дальше личных данных Фогеля Ефима Романовича.

– Извини, Паша, завязываем, забираю его и эту сумочку в прокуратуру, а вы здесь работайте с экспертами и понятыми, опросите всех, кого можно, – соседей, во дворе, родственников…

– Обижаешь, – протянул коллега Паша Тыквин, стажем и опытом превосходивший Жирафа раза так в три.

Вадик ласково взял под локоток Ефима Романовича, вежливо до слащавости предложил ему «быть столь добрым передать на время мобильный телефон и проехать для спокойной беседы в подобающей обстановке» и увел несчастного кроссвордиста навстречу судьбе, милосердие которой проявлялось только в том, что Фогеля до сих пор почему-то не убили.

Глава 8

Кошмар продолжается

Ответственный секретарь газеты «Мысль» Евгений Павлович Арсик прощался с карьерой. Он по инерции продолжал делать номер, ругаться с выпускающим, дергать верстальщиков, орать на людей в отделах, волынивших материалы. Но мысли неизменно возвращались к ошибке и неизбежным для него последствиям. В былые времена его бы оштрафовали, понизили, а если бы, в конце концов, и уволили, то спустя короткое время взяли бы в другую газету, сохранили статус, уровень, не проиграл бы и в зарплате.

Теперь на это рассчитывать не приходилось. Такое нынче не прощается. Считай, запрет на профессию. А тут годы, шестой десяток пошел, и делать ничего, кроме газеты, не умеет – разучился. Еще неизвестно, отчего ушли в мир иной двое коллег. Вон, на сайте «инцидент. ру» пишут, что умерли при невыясненных обстоятельствах. И его могут тоже – при невыясненных… Господи, ужас-то какой! Надо уехать к Лерке и напиться.

После работы Арсик позвонил супруге Вере Матвеевне, сказал, что срочно отбывает в короткую командировку в Подмосковье – на сутки, по заданию сверху. Считая мужа высоким ответственным работником на государственном посту, погруженная в домашние заботы и проблемы детей, Вера Матвеевна никогда не интересовалась подробностями отлучек и командировок, причинами сверхпоздних возвращений. И, что главное, не проверяла. Это было очень удобно. А Лерка всегда ждала. Вот уже пять лет ждала и любила.

Евгений Павлович подписал последнюю верстку, договорился с главным, что появится завтра ближе к середине дня, позвонил любовнице и поехал на «Рижскую», по дороге заскочив в магазин за выпивкой.

Лерка не стала расспрашивать, почему хмур, – ее деликатность и терпимость вкупе с богатым, гладким телом и потрясающим темпераментом для сорокалетней опытной женщины удерживали Арсика лучше любых привязей и поводков.

Они ели фирменную Леркину курицу с чесночным соусом, запивали хорошим чилийским вином «Карта Вьеха», которое однажды пришлось по вкусу обоим, и Евгений Павлович неторопливо рассказывал о событиях. Лерка слушала очень внимательно, время от времени вставляя уточняющий вопрос, как деликатный следователь в беседе с важным свидетелем. Лерка была очень умной женщиной вдобавок к прочим достоинствам. Да и профессия предполагала наличие хороших мозгов и серьезной эрудиции: психотерапевт с немалым стажем практической работы в клинике.

– Скажи-ка, Женечка, а в тот день, когда сдавали номер, Буренин тебе случайно не звонил?

– Кажется, звонил пару раз, но по каким-то другим вопросам.

– Понятно, что по другим, лапушка, а вот не могло такое случиться, что он позвонил как раз в связи с ошибкой, а тебя в этот момент в кабинете не было?

– Не исключено, однако он бы дозвонился, зашел бы или оставил на автоответчике.

– А зачем бы он, лапушка, упорствовал? Предположим, он обнаружил этого «мудрика», удивился, испугался, посмеялся – уж не знаю что! – потом, конечно, исправил и решил тебе рассказать. Для чего? Чтобы продемонстрировать свою бдительность, повеселить, напрячь – опять-таки причины сейчас уже не выяснишь. А тебя нет. Конец дня. Допустим, ему уходить пора. Что он делает? Правильно, лапушка, оставляет на автоответчике или умалчивает. Ты автоответчик проверял?

– Кажется, нет.

– Напрасно, Женечка!

«А ведь она права, – подумал Арсик, опустошая очередной бокал. – Тогда у меня было бы отличное алиби. Впрочем, на кой черт мне алиби? Никто не будет разбираться. Попрут в лучшем случае. В худшем пришьют политику и по-тихому так – на пенсию или в гроб».

От этих рассуждений Арсику стало еще муторней, и он поспешил в душ и в постель. Сейчас она придет из ванны, ляжет рядом, и прочь невзгоды. Скорее погрузиться в ее топкие объятия, забыть обо всем…

Они не встречались неделю, у Лерки накопилось столько нежности и страсти, что Евгений Павлович задыхался от сексуального азарта и победительного восторга мужчины, дарующего партнерше рай, а сам благородно отдалял от себя миг высшего блаженства.

Увы, Арсик был уже не так хорош, чтобы длить утехи больше получаса, и они заснули, успокоенные и умиротворенные, в обессиленных объятиях друг друга.

Лерке надо было к девяти утра в клинику. Сквозь дрему Евгений Павлович почувствовал ее теплые губы, чмокнувшие в нос, услышал тихое «пока, лапушка!» и снова заснул. Ему приснилась юность, его первая шхуна «Таверна», когда ходил он красавцем-рыбаком на тунца из славного порта Владика по тихоокеанским волнам. Приснились обтесанные ветром лица ребят, у которых постигал моряцкую и рыбацкую науку, кубрик приснился, как сидели они в тесноте, да не в обиде после удачного дня и втихаря от начальства глушили спирт, заедая хлебом и сырою подсоленною рыбой, и горячее тепло разливалось внутри, и он был счастлив и пьян и опрокидывал одну за другой. Жжет внутри, сперва приятно, но все сильнее, нестерпимее, и он уже не может пить, и расплываются лица ребят, и огонь выжигает горло, словно вливают в него горящий бензин… Надо проснуться, проснуться… Мне плохо… Нечем дышать, дышать…

Вечером Вера Матвеевна позвонила мужу узнать, приедет ли к ужину. Прямой не отвечал, мобильный тоже. Секретарь Аида Павловна, вышколенная Арсиком как надо, сообщила, что шефа сегодня не видела, вероятнее всего – уехал по заданию главного, ей ничего не сказал. Вера Матвеевна мгновенно связала его отсутствие с редакционными эксцессами, о которых слышала краем уха, забеспокоилась и набрала Малинина: знакомы были много лет, хотя семьями не дружили. Главный еще с утра интересовался Арсиком, не пришедшим на летучку, потом вспомнил, что сам же отпустил. Малинин был осведомлен о Лерочке и, при всей напряженности обстановки, поступил по святым законам мужской солидарности: «Да, в Подмосковье на семинаре с докладом, задержался, наверно, сами понимаете, то да се… Ждите, скоро приедет. Ничего, ничего… Всего доброго, Вера Матвеевна».

Положив трубку, Малинин вдруг услышал сердце. Оно явно прибавило звуку и зачастило. Такое бывало при атмосферных вихрях и дурных предчувствиях. Самое неприятное – они всегда сбывались. За окном стоял на редкость теплый для Москвы апрель, дождей и магнитных бурь не обещали. Что-то не то… За Арсика работал его заместитель Коля Гверадзе. Надежно, но все равно, если загулял, отзвонил бы. Очень странно. Малинин набрал мобильный Арсика – длинные гудки, трубку не берет… Он еще раз прислушался к сердцу, внутреннему голосу, интуиции и услышал отчетливый ответ, обличенный не в словесную, а в какую-то иную, невербальную, метафизическую форму. Ответ гласил: близится смерть.

В девять поутру на следующий день секретарь Арсика Аида Павловна вошла в приемную, уселась за свой стол и открыла сумку, чтобы достать все необходимое для макияжа. Ее отвлек звонок снизу, из охраны. Курьер Министерства культуры привез приглашение Евгению Павловичу на какой-то торжественный вечер, должен передать лично. Аида царственно разрешила пропустить, и через пять минут в приемную вошел средних лет невысокий человек в сером плаще и с папкой под мышкой. Он поздоровался, произнес: «Я из Минкульта, приглашение для господина Арсика», приблизился, держа конверт в вытянутой руке. Аида протянула руку, и в этот момент курьер прыснул ей в лицо что-то едко-удушающее. Аида тотчас отключилась. Очнувшись, она некоторое время пыталась сообразить, почему до сих пор не приступила к макияжу. Никаких воспоминаний о курьере и конверте не сохранилось в ее головке, коронованной пышной каштановой укладкой. Те м более не видела она, как посетитель проник в кабинет Арсика и произвел какие-то быстрые действия с автоответчиком, после чего столь же стремительно вышел.

Глава 9

Лежбище

Напряжение последних часов не могло не сказаться. Фогель был никакой. Он шел к машине на подгибающихся ногах, бледный, как привидение в классических кинолентах прошлого века, верхняя губа дрожала, и он не мог совладать с нею, даже прихватывая ее зубами.

Усадив несчастного в салон, Вадик набрал Тополянского. Коротко обрисовал ситуацию. Спросил: «Везти?»

– Не сюда, – неожиданно велел Алексей Анисимович. – Давай на Арбат. Спасо-Песковский переулок знаешь? Въедешь в него и стоп, жди меня. Ребята пусть остаются.

Он сделал короткую паузу и акцентировал: «Приедешь один».

Вадик по-военному принял команду, сел за руль и рванул к центру. Он понял, что может быть хвост и что у шефа с ходу созрел план, о котором – не по телефону. Понял он также, что сейчас они этого Фогеля будут прятать. «Эх, узнать бы точно от кого – стать бы тебе капитаном», – вожделенно размечтался Жираф, не забывая поглядывать в зеркало заднего вида и прижимая своего старичка «фордика» до полного его изнеможения, благо вечерний трафик кое-где позволял.

Фогель убито молчал. Он попадал в поле зрения Вадика, когда тот выискивал подозрительные машины. Мариничеву стало жалко этого человека, совсем не походившего ни на заговорщика, ни на воинствующего демократа-протестанта. Типичный тихий интеллигент без претензий и амбиций. Кстати, несмотря на возраст и лысину, сохранились черты мужской привлекательности: большие черные глаза, густые изогнутые брови, нос с небольшой горбинкой и черная небритость делали его эдаким состарившимся мачо, перед которым до сих пор не каждая женщина устоит.

Вадик приехал на место без «сопровождения» – по крайней мере так ему казалось. Тополянский ждал в своем служебном «форде-фокусе» на пассажирском месте. За рулем сидел незнакомый Вадику человек.

– Закрой машину, оставь здесь, залезайте оба, – велел Тополянский.

Они пересели в «форд». Фима даже не спрашивал, с кем и куда едет. Он выполнял просьбы тупо, покорно и удрученно.

– Познакомьтесь! Это Рустам, – представил Тополянский водителя. – Он «обрубит хвост», если таковой имеется, и отвезет нас на место. Не беспокойтесь, Ефим Романович, вы в безопасности.

– Алексей Анисимович!.. – взмолился Вадик, – я гарантирую…

– Вадик, помолчи и не порти себе репутацию, – отрезал Тополянский. – Рустам, давай…

Дальнейшее вызвало у Вадика приступ зависти и восторга. Этот Рустам был супер. Он петлял, дезориентировал мигалками, нырял в подворотни, ускорялся и замедлялся с такой виртуозностью, что Вадик, хорошо знавший город, в какие-то моменты и сам терял ориентацию, не понимая, где они. Примерно через час, ближе к полуночи, компания оказалась, по представлениям Вадика, в районе Выхина. В одном из переулков Рустам притормозил, Тополянский скомандовал «за мной!», и они стремительно пересели в стоявший у обочины «жигуленок». Снова маневры и ложные включения поворотников, еще минут сорок, и они оказались в каком-то глухом проулке в районе Печатников. Остановились возле старенького четырехэтажного двухподъездного дома, откуда легко просматривались огни фар на Кольцевой дороге. Каким образом сохранился этот строительный раритет в окружении блочных коробок, знали только власти района. Кудесник руля Рустам остался в машине, а они поднялись на третий этаж по изрядно разбитым каменным ступеням. Тополянский открыл своим ключом массивную металлическую дверь, замаскированную под хилую деревянную. Две комнатки были обставлены заурядно, но кухня выделялась выполненной под мрамор столешницей, здоровенным холодильником «Сименс» и керамической электроплитой с «наворотами». Темные шторы везде были плотно задернуты.

– Отдайте мобильный, нужно позвонить жене, она с ума сходит, – выдавил из себя Фогель, хмуро оглядевшись. – Зачем меня сюда привезли? Не удивлюсь, если вы же меня и прикончите здесь.

Тополянский скинул пальто на кресло, сам уселся на соседнее, улыбнулся и заговорил на одном из любимых своих «наречий».

– Голубчик вы мой, Ефим Романович, вы уж не обессудьте, но с вашей стороны, позвольте вам заметить, не вполне интеллигентно подозревать в злонамеренности вашего покорного слугу и его симпатичного ассистента. Разрешите представиться – Тополянский Алексей Анисимович, старший следователь по особо важным делам нашей с вами достославной прокуратуры. С моим юным другом и одареннейшим учеником господином Мариничевым у вас уже был повод познакомиться. Почту за честь заверить вас, многоуважаемый Ефим Романович, что даже если бы в наши с господином Мариничевым планы входило, так сказать, отделить вашу прекрасную бессмертную душу от не столь уже прекрасного, – увы и пардон! – но вполне исправно функционирующего тела, сделать это в обозримом будущем категорически не представляется возможным. Куча свидетелей вашего отъезда в сопровождении Вадима, и, кроме того, – согласитесь, Ефим Романович! – веселенькие времена Ежова, Ягоды и Берии еще не вернулись во всем историческом блеске на грешную и несравненную нашу родину. Они только на обратном пути, дорогой, на обратном пути. Как говаривали древние, repetitio est mater studiorum. Повторение – мать учения. Вадик, дай сюда его мобильный! SIM-карту вынужден конфисковать, прослушивают вас кому положено. Вот мой. Звоните предельно коротко. О том, где вы, ни слова.

– Я понятия не имею, где я.

– И этого тоже не произносите. Скажите – у приятеля. Скажите, что загуляли. Успокойте, что все хорошо. На разговор двадцать секунд. Глядишь – не засекут. Все ясно?

Фогель изумился внезапной смене стиля и тона речи. Признался себе, что синтаксис Тополянского как-то волшебно успокоил его, хотя и слышалась в таком построении фраз нарочитость, граничащая с ерничеством. Уже хорошо, что образованный человек, не хамло какое-нибудь. Кто знает, может быть, он даже чем-то может помочь? Хотя, чем можно помочь, если тебя решили уничтожить на высшем государственном уровне…

– А вас что – не прослушивают? – поинтересовался Фима, немного осмелев.

– Всех нас постоянно слышит Отец наш небесный и воздает не токмо по делам, но и по словам нашим, – резюмировал Тополянский. – Звоните!

Фима набрал домашний. Юлька зарыдала. Она волновалась, позвонила Проничкину, ответил незнакомец, мол, его нет, перезвоните завтра. Что она могла думать? Фима успокоил, как велели, коротко. Ему стало безумно жалко жену – за что ей все это? Им овладело острое желание защитить, оградить ее, их обоих от грубого, ошарашивающе несправедливого вмешательства в их негромкую, безвредную для окружающих жизнь.

– Дорогая, все нормально, я в безопасности, в компании интеллигентных людей. Буду позванивать. Все выяснится и обойдется, поверь мне, обойдется. Целую тебя, милая.

Тополянский, как час назад Вадик, неожиданно для себя испытал некое подобие сочувствия к этому затравленному, скорее всего – обреченному человеку, глаза которого выражали крайнюю степень усталости и одновременно недоумения и отчаяния.

– Вот что, Ефим Романович, – произнес он твердо и спокойно, отбросив любимый жанр, – если хотите жить, сидите в этой уютной квартире тихо, не колотите в стены, не орите, не раздергивайте штор и уж тем более двери не открывайте и к телефону не подходите. У меня для вас на эту ночь нет людей, чтобы охраняли, и вот этого надежного господина тоже не могу вам оставить… пока! Но поверьте на слово: вам грозит серьезная, очень серьезная опасность. Завтра вечером я приеду. Надеюсь, за это время кое-что прояснится. А может быть, и наоборот – запутается. Судя по тому, как развиваются события, предсказуемы только новые убийства и большие неприятности у вашего покорного слуги.

– Но вы не можете так уйти! – взмолился Фогель. – Я должен хоть что-то понимать, я уже четверо суток с ума схожу от неопределенности. Все, что происходит со мной и вокруг меня, – это бред, наваждение какое-то…

– А вы и не знаете, что происходит вокруг вас, – констатировал Тополянский, надевая пальто. – Этого не знаю даже я. Завтра ближе к вечеру я приеду и постараюсь прояснить что смогу. Не надо так уж трусить. Здесь вас не найдут… в ближайшие несколько суток. А потом что-нибудь придумаем. Доверьтесь мне, Ефим Романович. Больше вам все равно некому довериться. Еда в холодильнике. Мой помощник Вадим Николаевич заедет к вашей супруге, чтобы лично засвидетельствовать наше почтение и успокоить.

С этими словами Тополянский, а вслед за ним и Мариничев покинули квартиру, заперев Фиму снаружи.

Фогель, как всегда, испытал на нервной почве приступ голода, извлек из холодильника шмат колбасы, огурцы, кусок копченой курицы, проглотил все это, не чувствуя вкуса, рухнул на диван, не раздеваясь, и мгновенно уснул, словно выпрыгнул в другое пространство из жуткой реальности последних дней.

Весь следующий день он провел в борьбе с собой, преодолевая соблазны вскрыть дверь, поглядеть, нельзя ли уйти через окно, наконец, позвонить в милицию, Юльке, в «скорую помощь», ближайшему другу Лене Бошкеру, в израильское или американское посольство. Победили страх, внушенный предупреждением Тополянского, и здравый смысл, подсказывавший Фиме, что следователь искренне хочет его защитить. Поэтому заточник ничего не предпринял, валялся на диване или сидел в кресле, пытался читать какие-то журналы, но смысл написанного ускользал, оттесняемый бесконечными, навязчивыми размышлениями о сути и причине случившихся трагических перемен в его жизни.

В девять вечера он услышал, как в двери поворачивается замок. Страх мгновенно разлился по телу, перехватило дыхание. Но тотчас отлегло, как только услышал знакомый голос: «Не пугайтесь, милейший Ефим Романович, это мы, ваши ангелы-хранители!»

В комнату вошли Тополянский и этот долговязый Вадик. Последний сразу отправился на кухню и стал извлекать из холодильника съестное. Тополянский уселся в кресло у стола, жестом пригласил Фиму сделать то же самое. Вадик притащил тарелки, закуску, бутылку белого вина, которую тотчас открыл.

– Итак, приступим! – потирая руки и явно пребывая в хорошем расположении духа, многозначительно изрек Тополянский. Он налил всем вина, выпил, ни с кем не чокаясь, и вгрызся в кусок холодной копченой курицы. Вадик последовал его примеру. Фима сидел не шелохнувшись. Он ждал этих людей вовсе не для того, чтобы разделить с ними ужин. Он ждал информации, объяснений, свободы.

Тополянский начал с сообщения, слегка приободрившего Фиму: Вадим побывал у Юлии Павловны, она передает привет, молится о благополучном исходе всех этих приключений.

– Итак, благороднейший Ефим Романович, – приступил Тополянский, отпив еще глоток вина, – я вынужден признаться вам, что «дело Фогеля», или, если угодно, «дело о суслике» – назовем его так! – на сей момент предстает самым загадочным, запутанным и странным из тех, с которыми мне приходилось сталкиваться за долгие годы следственной практики. Чтобы вы помогли мне приоткрыть тайные механизмы, рычаги и побудительные мотивы этого дела, я должен посвятить вас в весьма кровавые и прискорбные подробности следствия, в его предварительные результаты и выводы. Впрочем, мы лучше попросим нашего юного друга все нам рассказать, поскольку делает он это вполне толково, да и сам приложил немало усилий, чтобы раздобыть и суммировать информацию. Дабы не загружать вас, милейший, терминами и деталями сугубо криминологическими, наш друг снизойдет до повествования более, так сказать, литературного, внятного уху непрофессионала, каковым вы являетесь в данной сфере. Прошу вас, господин Мариничев!

– К настоящему моменту, – деловито и сухо приступил Вадик, – следствие располагает доказательствами насильственной смерти четырех лиц мужского пола, то есть убийствами, совершенными в течение пяти последних суток. Жертвами убийц в хронологическом порядке стали заведующий отделом информации газеты «Мысль» Антон Львович Буренин, сотрудник того же отдела Константин Ильич Ладушкин, специалист по компьютерным системам ООО «Гейтс» Юрий Михайлович Проничкин и ответственный секретарь газеты «Мысль»…

– Что-что? – не выдержав, заорал Фима и рефлекторно схватил Вадика за рукав пиджака.

Жираф спокойно отстранил руку Фогеля, пригладил измятый участок материи и невозмутимо продолжил:

– …газеты «Мысль» Евгений Павлович Арсик. Протоколы осмотров мест происшествия выявили почти полную идентичность способов совершения преступлений. Каждая жертва, по нашей версии, подверглась нападению совершенно неожиданно, внезапно. Во всех случаях убийцы проникли через дверь, вскрыв замки отмычками, но не взламывая их. Им поразительным образом удавалось оставаться незамеченными даже профессионалами наружного наблюдения. Это свидетельствует о супервыучке, о работе высшего класса. На теле первых трех пострадавших были обнаружены следы от укола иглой, настолько тонкой, что, если бы тело Буренина осматривали не столь тщательно и не обнаружили бы место укола с помощью сильной лупы, на остальных трупах его просто не искали бы. Пока нет результатов экспертизы трупа господина Арсика, поэтому я сказал «почти». Но можно не сомневаться, что аналогичная микроскопическая ранка будет найдена и в этом случае. Далее…

Мариничев глотнул вина, заел куриным паштетом и продолжил:

– Исследование крови жертв пока не выявило никакого специфического вещества парализующего, усыпляющего или аналогичного действия. Специалисты предполагают, что таковое несомненно содержалось в шприце, обладало мгновенным, сильным эффектом, а дозировка была столь незначительна, что огромное количество спиртового раствора, проще говоря – водки, влитой в горло пострадавших, полностью расщепило и нейтрализовало активные компоненты данного вещества.

– Позволю себе прервать уважаемого оратора, – вмешался Тополянский, – чтобы высказать еще более смелое предположение: это самое вещество, состав или что там еще переставало действовать через считаные минуты после введения. Ну, как слабенький газ из баллончика, если им воспользовалась неумелая женская ручка и распылила почти весь мимо цели. Продолжайте, прошу вас.

– Итак, сценарий трех убийств был одинаков. Вскрыв отмычкой замок, преступники тихо входили или, наоборот, стремительно врывались в квартиру. Жертве зажимали рот и вкалывали препарат. Через минуту-другую человек становился беспомощным, обмякшим, не способным кричать и сопротивляться. Тогда ему открывали рот и буквально вливали в глотку спиртное.

– Но не все, что прихватили с собой, – снова перебил Тополянский, выставив вперед указательный палец в знак особой важности отмеченной детали. – По мнению Оскара Вениаминовича Лакрузо, нашего несравненного патологоанатома, можно сказать, светила в этой древней области медицинских изысканий, после первой дозы, от трехсот граммов до полулитра, сия алкогольная экзекуция приостанавливалась. Возникала пауза, видите ли. В этот короткий промежуток времени действие укола ослабевало, почти сходило на нет, вытесняемое воздействием самого алкоголя. Извините, мой друг, продолжайте, пожалуйста…

– …самого алкоголя, – со скрытой язвительностью спопугайничал Вадик, явно недовольный тем, что шеф ассистирует. – Проще говоря, одурманенный превращался в банально пьяного. Сильно пьяного, но еще сознающего себя и способного воспринимать слова, смутно отличать реальные предметы и лица. Вот тогда, по заключению патологоанатома, он и получал традиционную закуску: пол-огурца соленого. Остатки этого продукта не обнаружились только в желудке господина Ладушкина. С ним что-то не рассчитали, напортачили с дозой или еще что… Там все вышло наружу, сблевал человек перед смертью. Но пол-огурца свои жевал, это точно.

Вадик хлебнул вина, словно желая заглушить привкус этих в прямом и переносном смысле тошнотворных подробностей. Фогель и Тополянский сделали то же самое. После чего Ефим Романович, пересилив онемение и отвращение, пролепетал:

– Как же так, я Проничкину звонил днем, он на работе был, назначил встречу, потом перенес на пару часов. Что же, его, получается, на работе кололи, домой везли и там поили? И каким образом…

– Совершенно своевременный и логичный вопрос, уважаемый Ефим Романович, – ласково подхватил Тополянский. – Но, надеюсь, вы уже догадались, что убийцы располагали неограниченными возможностями, в том числе и в части получения нужной информации. Ваш телефон несомненно прослушивался. Повторная экспертиза жесткого диска при помощи усопшего господина Проничкина явно не устраивала наших суровых киллеров. Почему – один из многочисленных вопросов, на которые нам еще предстоит ответить, если, конечно, успеем. Убийцы подстраховались. Как нам удалось установить, вам звонили с домашнего телефона Проничкина в 18.05. Почти уверен, что Проничкин перенес время вашего визита часа на два позже. Так?

– Да, так и было, – подтвердил Фогель, с уважением посмотрев на Тополянского, словно тот проявил какую-то сверхчеловеческую прозорливость. – Но мне показалось…

– …что голос немного отличается от голоса вашего знакомого?! – подхватил следователь.

– Нет, не голос – что-то несвойственное для его лексикона…

– Или непривычное, неестественное обращение к вам, так?

– Да-да, я еще удивился… Он… Точно, вспомнил! Он сказал «до свидания». Юра никогда не говорил «до свидания». Только «всего хорошего». Индивидуальное лексическое клише.

– Понятно. Откуда им знать! Прослушки с голосом Проничкина у них не было. Поэтому ограничились грубой имитацией. И перенесли встречу с вашим компьютерным консультантом, чтобы успеть выяснить обстановку, разыграть сцену, расставить декорацию и реквизит, подчистить за собой. Прошу вас, коллега!

– Дальше, – продолжил Мариничев, – все происходило по схеме. Жертве открывали рот и вливали водку непосредственно в гортань, пока не опустошили все пять бутылок, до капли. Жертва захлебывалась, задыхалась, испытывала сильные страдания. У всех сожжены гортань, пищевод. Смерть наступала либо в процессе насильственного возлияния, где-то на четвертой бутылке, либо, как в случае с Ладушкиным, спустя короткое время после опорожнения всех пяти бутылок, то есть без малого четырех литров водки. Клиническая картина гибели жертв, полагаю, не нуждается в подробном описании – побережем ваши нервы, Ефим Романович. Что же происходило дальше? После смерти жертв или не дожидаясь, пока они отойдут в иной мир, убийцы расчищали кухонный стол, убирая с него все лишнее на полки, в холодильник, просто в сторону. И создавался натюрморт…

– …что по-французски означает «мертвая природа», – многозначительно подчеркнул Тополянский, хотя и понимал, что эрудит Фогель в переводе не нуждается.

– …натюрморт, представлявший собой пять пустых бутылок из-под дешевой водки «Добрыня», составленных в форме креста, граненый стакан, тарелку с огрызком огурца – заметьте, именно с огрызком, словно целиком скормить пожалели! – и обязательно двухтомный энциклопедический словарь под редакцией Прохорова. Столь же странным, демонстративным и явно на что-то намекающим является тот факт, что каждого из убитых обули в обрезанные по щиколотку валенки, больше напоминающие глубокие домашние войлочные тапочки. При этом размер ноги явно не учитывался, вся импровизированная обувь была одинакового 44-го размера, в то время как у довольно высокого Арсика, например, размер ноги 45-й, а у Буренина так и вовсе 41-й. Надо заметить, что ни по одному из четырех адресов преступлений отпечатки пальцев убийц на перечисленных предметах, на мебели, дверях или одежде пострадавших не обнаружены. Прочие отпечатки, не принадлежащие жертвам, сейчас изучаются, однако с высокой долей вероятности они также не принадлежат участникам преступления: работали в перчатках, высокопрофессионально.

– Здесь я попрошу нашего друга остановиться и позволю себе задать вам, милейший Ефим Романович, простой и прямой вопрос, – перевел на себя внимание Тополянский. – Возникло ли у вас хотя бы малейшее подозрение или предположение относительно вашей роли во всех этих событиях? Я не имею в виду авторство ответа на вопрос номер девять по горизонтали: понятно, что уважаемую фамилию Мудрик вы не писали и даже помыслить не могли. Но почему-то выбрали вас, подтасовали хитрейшими хакерскими методами именно ваш кроссворд, избрали мишенью вашу – простите за несколько бестактное утверждение! – общественно невесомую персону. Случайность?

Фима не шелохнулся, только поднял на Тополянского взор, все это время устремленный куда-то в нижний угол комнаты.

– Прежде чем ответить, Алексей Анисимович, хочу поблагодарить вас и… – он кивнул в сторону Вадика, – вас, молодой человек. Вы не просто делаете свою работу. Я понимаю, что вы пытаетесь меня спасти. И хотя после всего случившегося моя жизнь не представляет для меня даже толики прежнего интереса, не буду лукавить: я пожилой, но живой и слабохарактерный человек. Страх первых часов постепенно перерос в ужас. Да, я испытываю ужас от того, что услыхал сегодня. Я смертельно боюсь разделить участь безвинно и изощренно убитых людей, которых знал. Этот страх меня терзает, у меня поджилки трясутся. Я понимаю, что даже ваши благородные усилия, авторитет и возможности вашей организации в нынешних условиях не могут предотвратить моей гибели, если она предусмотрена в дьявольском плане. Кто этот дьявол, кто его подручные, я, разумеется, могу лишь предполагать.

А теперь по существу вашего вопроса и жутких преступлений, которые Вадим описал столь доходчиво… Мне трудно сосредоточиться, я плохо себя чувствую, у меня давление, мозги работать отказываются. Однако… Я перебрал в памяти более или менее значащие события многих лет моей жизни, мои поступки, контакты, конфликты. Я постарался припомнить даже то, что происходило со мной и вокруг меня в юношеские годы. Поверьте, память-то у меня еще неплохая, совсем неплохая. И знаете – ничего… Ничего, что давало бы зацепку. Я хотел и сумел прожить практически бесконфликтно, если, конечно, не считать бытовых пустяков типа объяснений с дорожным инспектором и чисто рабочих моментов во взаимоотношениях с редакторами. Но, поверьте, я никогда не задевал достоинства кого-либо из них. Я вообще, как мне кажется, никому не делал зла. Разве что невольно. Все мы самим существованием своим невольно кому-то досаждаем, мешаем. Мы не деньги, чтобы всем нравиться. Не ангелы, не отшельники в одинокой пещере. Но я решительно никому не мог стать поперек дороги в такой мере, чтобы устраивать вокруг меня компьютерные игры со смертельным исходом. Далее… Я сторонился политики как огня. Нигде, боже упаси, не декларировал моих убеждений, хотя вам могу признаться, – терять-то мне нечего, да и вижу, что порядочный человек передо мной, – да, я таки не в восторге от нынешней власти, от того, как и кем управляется моя родина. Я программно выстроил для себя такую жизнь, чтобы не уезжать из России, от мамы, тогда еще живой, от друзей, из города, который люблю до сих пор, несмотря на его полное и удручающее преображение. Сын занимался здесь мелким бизнесом, женился, пять лет назад уехал в Чехию с небольшим капиталом, открыл там скромную пивнушку, развелся… Опять-таки никаких соприкосновений, пересечений с политикой: спокойная жизнь мелкого предпринимателя – тут он в меня пошел. Что еще сказать? Я не знаю, не знаю, понятия не имею, почему – я. Склонен думать, что это рулетка так раскрутилась, карта выпала, кто-то ткнул карандашом вслепую и попал на мою фамилию – черт его знает, господа…

Фима уронил голову на руки и зарыдал как ребенок, словно выплескивая со слезами весь страх, обиду, недоумение и отчаяние безвинно терзаемой души.

– Ну, успокойтесь, все, все, хватит, будьте мужчиной, – довольно жестко проговорил Тополянский, жестом показав Вадику, что, мол, надо чего-то накапать.

Вадик ушел на кухню и вернулся с валокордином, Фима послушно выпил и снова уткнулся в раскрытые, влажные от слез ладони.

Глава 10

Двое в парке

Они сидели на скамейке в дальнем конце Филевского парка.

Не по-весеннему подсохшие, пустынные в этот будний день, неширокие аллеи стрелками разбегались в разные концы парка меж густо посаженных стволов. Деревья поглощали отдаленный уличный гул, воздух был чист и вкусен, где-то справа на макушке старого тополя распевался невидимый скворец.

Они молчали. Седой, с длинным прямым носом и бритвенно тонким разрезом рта курил, часто и как-то мелко сплевывая, словно сигарета была без фильтра и крошки табака застревали на губах. Лысый глядел прямо перед собой, моргая маленькими круглыми глазками, серыми, с зеленым отливом. Мощные плечи, короткий атлетический торс… Он трудился над жвачкой, широко открывая рот и чавкая, словно пережевывал упругий бифштекс.

– Толя, гадом буду, надо рвать когти, – нарушил молчание Лысый, не прекращая мучить свой «Орбит». – Пойми, густой замес. Баланда пересолена. Век воли не видать, такое мочилово никакой пахан не замотает. Я ж не вафел, масть просекаю. Толя, масти козырной у заказчика по всем карманам заныкано. Он точно на отмыв ставил. Может, и двойная стирка, может, и тройная. Гадом буду, после нас еще два-три таких же лоха в очередь на жмурки стоят и мандражат. Толя, тут крутой стремак…

Седой выстрелил сигаретой в кусты, застегнул верхнюю пуговицу черного кожаного пальто, поеживаясь от весеннего ветерка.

– Шурик, я тебя сколько раз просил говорить со мной на человеческом языке, а не гнать эту феню твою мерзкую: слушать тебя противно и понять невозможно. Хотя, – он безнадежно махнул рукой, – даже если ты по-русски начнешь изъясняться, все равно, кроме херни всякой, ничего от тебя не услышишь. Потому что был ты мудаком полуграмотным до зоны и остался таким. Ну что ты гонишь! Ты проверенный кадр, я тоже. За нами столько мокрых дел, что если бы хотели, давно бы уже, как ты выражаешься, отстирали. Мы профессионалы, Шурик. Работаем чисто и с гарантией. Не подводили ни разу. И эту операцию с водкой провели безупречно. Чего ты паникуешь? Бабки получил, живи. Только помни главное правило: не шиковать, не светиться, не болтать.

– Уеду я, Толик! Никогда не бздел, ты знаешь. Мне западло. А тут первый раз в мандраже. Вот нюхом чую. Мы же до этого дела кого работали? Серьезных деловых. Заказы понятные. А тут фраера лоховые. Почему бедные фраера за такие башли? И почему с такими понтами? Только один мал-мал упакованный, ну, с обстановочкой на хазе. Остальные – нищак, мышки голые. Но обрати внимание – один, который первый был, журналист из газеты. Я у него на столе визитку-то разглядел. А потом в газете прочитал про него. Может, и последний, который у бабы прятался, тоже из этих, из журналистов. Ту т политика, Толик, зуб даю! А это значит, что фраера в натуре серьезные, в большой игре.

Казалось, Седой слушал рассеянно, вполуха. На самом деле речь Лысого, не слишком оскудевшая блатной терминологией, вызывала у него определенные эмоции. Во-первых, Шурика было жаль. Десять лет знакомства, можно сказать дружбы, пять – совместной работы. Абсолютно свой в доску, опытен, чудовищно силен, и интуиция звериная. Обычно молчалив и спокоен. Сегодня исключение, подтверждающее это последнее его свойство: предчувствует, предощущает… Во-вторых, рассуждения Шурика были не столь уж наивны и разбередили какой-то смутный страх в душе самого Седого. Заказчик доверял ему всемерно и ценил очень высоко – в этом не было сомнений. Седой был надежен еще и в том смысле, что никогда не видел заказчика, не слышал его подлинного голоса и даже теоретически, под самой жуткой пыткой, не мог ответить на вопрос, где его искать.

Заказчик никогда не назначал свидание в одном и том же месте. Вначале был звонок, скорее всего c телефона-автомата. Ссылка на старого друга – подельника, почившего в лагерях от туберкулеза. Предложение встретиться вот как раз здесь, на этой скамейке. Голос явно искажен. На свидание никто не пришел. Седой собирался было уйти, но из-за широкого ствола старой сосны аккурат возле скамейки вдруг донесся голос, приглушенный, видимо, ладонью возле рта: команда не оглядываться, слушать внимательно и запоминать с лету. Сказанное было повторено еще раз, слово в слово. Седой цепко схватил устную информацию, со второго раза закрепил.

Следующая встреча случилась в Подольске. Тихий закуток за гаражами. Гонорар копейка в копейку под листом железа у заброшенного ржавого бокса. Очень хороший гонорар. Новое задание. Заказчик оставался невидимым, голос неузнаваемым. Потом другие места, даже города подмосковные. Ни одного сбоя, ни одной накладки, ни одного бакса недоданного. Но и Седой выполнял задачи безупречно. И что там говорить, Лысый был лучшим напарником, какого только можно было найти. Да-а-а, обидно и странно, но дело есть дело. Профессионал кончается там, где начинаются сантименты.

Седой приобнял помрачневшего Шурика за плечи, похлопал дружески.

– Ладно, братан, кончай нюни, получай бабульки, давай по маленькой за успех и разбежались.

Седой огляделся, хотя и знал, что в этот час вряд ли кто забредет в их укромный парковый уголок, сунул Шурику доллары, перетянутые резиночкой для волос. Тот, не считая, сунул их во внутренний карман куртки. Седой извлек из другого кармана бутылку коньяка и два пластиковых складных стаканчика. Это была традиция.

Седой налил Шурику и поймал его настороженный, колкий взгляд.

– Ты чо на меня зыркаешь? – Седой добродушно улыбнулся и, взяв бутылку за дно, слегка приподнял ее на уровень глаз, словно рассматривая содержимое на просвет. – Совсем параноиком заделался? Вон, блин, цианистый калий кусочками плавает. Сейчас жахнем за дружбу и вместе к отцу небесному за грехи наши тяжкие.

С этими словами, все так же улыбаясь, Седой налил себе и другу до краев, чокнулся с Лысым, продолжавшим глядеть на него с нескрываемым недоверием, и глотнул, смачно крякнув. Лысый сделал паузу, словно хотел убедиться, что глоток настоящий, и коньяк необратимо проник в организм напарника. Потом опомнился, подумал про себя, что, мол, совсем с катушек съехал – Толика подозревать, и тоже выпил одним глотком, громко выдохнув терпкий коньячный дух. Посидел несколько секунд, глядя на макушки деревьев, протянул пустой стаканчик корешу с намерением выпить по второй, но рука вдруг резко занемела, пропали ноги, помутилось в глазах, и последним взором, полным дикого недоумения, он попытался поймать взгляд Толика. Но тот смотрел себе под ноги. Он не хотел этого видеть. Ему было стыдно.

Когда тело Лысого стало заваливаться вперед, Толик подхватил обмякшего напарника, прислонил к спинке скамеечки, надвинул на его лоб, мгновенно покрывшийся испариной, свою серую кепку с мягким коротким козырьком, надел перчатки и вытащил из его карманов деньги, паспорт, ключи – все… Потом нащупал выпуклость на донце коньячной бутылки, нажал на нее от греха, чтобы хитрый, невидимый глазу механизм вернулся в прежнее положение. Он не знал, как устроена эта шпионская секретная разработка, какими джеймсы бонды отправляли врагов своих на небеса, но ему было наплевать. Он встал и быстро двинулся по тропинке в направлении к выходу из парка, ощущая мерзкий осадок на душе. Мерзкий, но не столь смертельный, как в этой бутылочке, с помощью которой он выполнил самое хитрое и коварное из убийств, когда-либо им совершавшихся.

Глава 11

Попался?

«Важняк» Тополянский ехал на службу и размышлял. Настроение было прескверным.

Он не мог держать Фогеля на конспиративной квартире до морковкина заговения. Он уже и так сильно подставлялся, находя для начальства сомнительные аргументы. Следствие никуда не двигалось. Новые данные экспертиз, проверки биографии жертв, круга знакомых, обстоятельств, предшествовавших преступлениям, бесконечные повторные опросы возможных свидетелей и родственников, наконец, экспертизы компьютеров, составивших роковую цепочку от квартиры кроссвордиста до редакционного сервера, ничего не дали. Только умножили число вопросов, на которые с рациональной точки зрения ответить было невозможно. Ну, например, зачем убили Проничкина? Бедный, безобидный компьютерщик что-то там смутное нарыл в процессоре Фогеля. Ничего определенного – так, догадки. Какую опасность представлял он для убийц или убийцы? Но уж коль возникла потребность избавиться даже от его свидетельских – нет, не показаний, просто предположений, не проще ли было подкараулить Фогеля и отнять у него процессор? Даже не убивая, коль это почему-то не входит пока в их планы. Просто дать по башке, отнять улику – весьма сомнительную, надо сказать! – и уничтожить. При их-то оперативном всемогуществе! При той высшей квалификации, которую продемонстрировали исполнители, убирая людей посредством сложных инсценировок и не оставляя ни малейших следов.

Вадику поручено было то, что могло реально дать хоть какую-то зацепку: «реквизит» мест преступлений. На водку надежд никаких – это было понятно сразу. Бутылки, судя по маркировкам и акцизным маркам, куплены были в Москве. Популярная дешевая «Добрыня» продавалась сотнями, тысячами бутылок во множестве торговых точек. Но даже если бы всего в нескольких – что толку? Чьи фотографии или фотороботы демонстрировать продавцам? Кажется, впервые за много лет у Тополянского за неделю следствия не было ни единого описания предполагаемого убийцы, ни одного подозреваемого, ни одного, даже малодостоверного свидетельства.

Интересней оказалось с гранеными стаканами. Экспертиза показала, что водку в них не наливали. Жертв поили варварски – из горла. Зачем они там стояли, для какого такого антуража – непонятно. Но вот что примечательно: людям Тополянского не удалось обнаружить в магазинах и на складах Москвы стаканы именно такой формы, размера и именно с таким штампом-артикулом на дне. Они представляли собой что-то среднее между стаканами и штофами о двенадцати гранях. На старейшем стеклозаводе в Сокольниках, ныне ОАО, нашелся мастер участка глубоко пенсионного возраста, который припомнил, что такие выпускались у них лет сорок назад. Архивы сгорели. Тополянский не дал добро на поиски по всем стеклопроизводствам города, тем более страны, резонно полагая, что и там давно уже все сожгли или выкинули, а если даже и нашлось бы что-то в старых товарных книгах и накладных, двигаться дальше все равно некуда. Ну выпускали – дальше что? Однако сам факт любопытен. Убийцы могли купить стандартные стаканы из миллионных партий, и никаких проблем. Но взяли у кого-то из «архива» именно такие. Старые, с едва различимой желтинкой на просвет стекла, хотя, как показала экспертиза, мыли их тщательно «перед неупотреблением».

Энциклопедические словари тоже почти ничего не добавляли к делу. Кроме одной детали: они приобретались после января нынешнего года, поскольку все были четырнадцатого издания, исправленного и дополненного, поступившего в продажу аккурат в феврале. Это позволяло с определенной долей уверенности заключить, что план «убийств с антуражем» задуман был в период с февраля по апрель.

Об огурцах и говорить нечего. Болгарский сорт из банки. Маринованные. Поставки бесконечны и неисчислимы.

И наконец – валенки. Здесь наметился крошечный просвет. Не просвет даже – проблеск. Дотошный Вадик нашел спеца по валенкам на небольшой частной фабричке под Подольском. Этот старик, Никитич кажется, был живее всех живых, знал о валянии валенок все, что только можно было постичь за полвека практической работы, да к тому же, по счастью, имел давнее хобби – собирал валенки всяких кроев и типов, свалянные по разным уголкам Руси, от довоенных до новодела. Никитич заявил, что предъявленные ему обрезки не так давно были новыми валенками сибирской катки, точнее – алтайской, а еще точнее – барнаульской. Знает он про эту фабрику, видал ее образцы, один имеет в коллекции.

Вадик дозвонился в Барнаул, поговорил с технологом фабрики, с отделом поставок. Выяснился московский оптовый покупатель – ООО «Уют». Последняя партия была в декабре, пять тысяч пар. Вадик туда. И наконец повезло. Вадику, а не «Уюту». У этого ООО именно под Новый год возникла проблема. Нагрянули налоговики, жадные до дрожи в преддверии новогодних праздников и расходов. Об откате не сговорились, и обозленные блюстители государственных интересов закрыли и опечатали склад. К этому моменту «Уют» успел сбросить на продажу лишь одну небольшую партию. Сто пар ушло в магазин «Рабочая одежда» в Мневниках. Вадик туда. Разумеется, все продано. Искомого 44-го размера реализовано было десять пар. 26 декабря в товарной книге запись: сразу все десять ушли, именно 44-го размера.

Работали два продавца. Прижогин Артемий Викторович, пятидесяти трех лет, уволился в начале апреля. Санина Лидия Ивановна, увы, шестидесяти четырех лет, стояла за прилавком. Вадик вцепился ей вопросом в поизносившийся мозг, в усыхающую подкорку, в замутненное годами и, похоже, спиртным подсознание: кто, как выглядел? В памяти женщины что-то мерцало, но никак не оформлялось в зрительный образ. Вроде мужчина. Вроде высокий. Или не очень. Лысый. Нет, с залысинами. Кажется, улыбчивый, простое лицо. «Одет? Убей бог, не помню! И вообще, может, не мужчина. Не хочу врать. Покупателей было много, ассортимент немалый… Нет, точно мужчина. Вспомнила: он мерить не стал, так взял, по размеру. Я еще удивилась… Но вот описать не могу. Память у меня на лица плохая».

Через полчаса Вадик-Жираф понял: все, безнадега. Нужен был Прижогин Артемий Викторович.

К нему по адресу: Столярный переулок, 16 следователь и отправился.

Тополянский вошел в кабинет, пролистал какие-то бумаги, отмечая про себя, что содержание их в памяти не фиксируется. Это был крайне тревожный признак: утрата способности менять фокус внимания. Стареет или сказывается исключительность дела, свалившегося на него на закате карьеры.

Спокойно, главное – не терять надежду. Должен же появиться хоть край ниточки. Кто-то же мог запечатлеть в памяти хотя бы одного из участников этой сложной, многоходовой операции: слишком много живых и мертвых вовлечено в ее орбиту!

Звонок на мобильный. Вадик.

– Алексей Анисимович, это я.

– Догадался. Ну что?

– Нарисует. В деталях и с подробностями. Едем, готовьте художника и компьютер, пожалуйста.

Тополянский дал команду художнику ждать «у аппарата».

Вадик прибыл с человечком маленького роста, сутуловатым, с живыми темными глазами на небритом лице, забранном в частую сетку морщин. Артемий Викторович Прижогин, бывший музыкант, школьный учитель пения, администратор в музыкальном театре, неудавшийся фермер и, в конце концов, продавец в маленьких московских магазинчиках, был, по счастью, человеком общительным, наблюдательным и разговорчивым.

– Я почему запомнил его? – тарахтел Артемий Викторович, направляясь в сопровождении Тополянского и Вадика в аппаратную. – Он немой был. Точно немой. Но не глухой. Я с клиентами поговорить люблю, порасспросить, что нужно, вообще за жизнь пообщаться, если народу нет. А этот словно воды в рот набрал. Спрашиваю, что ищет, – молчит. Подошел к валенкам, я ему про достоинства, откуда, где сделаны, про цену – щупает и молчит. Какой, спрашиваю, размер интересует – как к стенке обращаюсь. Тут я деликатно так ему: «Простите, вы говорить не можете?» – он кивнул, взял с пола образец 44-го размера и на пальцах показал, мол, десять пар надо. Я пошел на склад, ну, точнее, в комнату за прилавком, где у нас товар, Лида осталась, клиента обслуживала. Господи, да чего она помнит-то, дура дурой, только о своих пьянках да о внуке дебильном думает, да еще как подворовать да наколоть покупателя хоть по мелочи… А этот, немой-то, у всех валенок ярлыки осмотрел, явно размер сверял, жестом показал, мол, упакуй ему в коробку. Я в две упаковал, одной большой не нашлось. Перевязал коробки. Он восемь тысяч дал, восемь бумажек, как сейчас помню. Валенки по восемьсот были. И ушел. И все.

Сели к компьютеру. Прижогин деловито надел очки в старомодной пластмассовой оправе с подклеенной у изгиба дужкой.

– Сразу скажу, не русский он был человек. То ли кавказец, то ли еврей. Но тут не знаю, паспорт не спрашивал, как вы понимаете, – и сипловато, натужно как-то захихикал. – Возраста примерно моего. Кепка у него утепленная, с ушами. Но память у меня на лица всегда была хорошая. Попробуем…

Вслед за тем он весьма толково и внятно стал описывать черты лица, уверенно руководя рукой компьютерного дизайнера.

Тополянский отвел Вадика в сторону, чтобы не отвлекать внимание словоохотливого экс-музыканта. Полчаса они обсуждали оперативные вопросы и наконец вернулись к компьютеру, где завершалось создание «документально-художественного образа». Они молча уставились на экран дисплея. Лицо человека в кепке-ушанке еще не обрело формы губ, но глаза, щеки, овал лица, нос, подбородок вкупе давали достаточно внятное визуальное представление об объекте. Оба замерли, наблюдая за тем, как человек за компьютером подставлял, один за другим, варианты губ, следуя активным подсказкам Прижогина.

– Вот, пожалуй, эти! – воскликнул тот и удовлетворенно посмотрел на Тополянского. – Ну и чудеса техника-то нынче вытворяет!

Алексей Анисимович встретился глазами с Вадиком. И понял, что они оба испытывают сейчас нечто пограничное между торжеством и помешательством: фоторобот выдавал очевидное, невозможное, ошарашивающее сходство… с Ефимом Романовичем Фогелем.

Вадик опомнился первым, выскочил из кабинета и через пять минут вернулся с фотографией Фогеля.

– Он?

Прижогин всмотрелся, снял очки, снова надел и с легкой тенью сомнения в голосе подтвердил:

– Да, он, очень похож, хотя на сто процентов не гарантирую, все же время прошло, шапка и все такое…

– Вот что, голубчик, – ласково молвил Тополянский, – вы домой сейчас поезжайте, не отлучайтесь никуда, можете нам очень понадобиться. Заранее извиняюсь, что отнимаем у вас вечер.

– Никаких проблем! – дружелюбно реагировал Прижогин, – я на месте, звоните, приезжайте, всегда готов помочь славным нашим органам.

Через пятнадцать минут сыщики мчались на служебном «форде» Тополянского в известном только Алексею Анисимовичу направлении. Через полчаса пересели на машину Рустама, на сей раз в районе Сокольников. Столпотворение на дорогах в этот дневной час не слишком благоприятствовало маневрам, если они вообще имели смысл: создавалось ощущение, что те, кто работал против прокурорской следственной бригады, могли при такой изощренности отследить хоть Рустама, хоть человека-невидимку. Еще перед отъездом из конторы Вадик, даже не получив команды шефа, отправил вслед за Прижогиным Мишу Торопова и Стаса Иванова с указанием: вести до дома, один с подъезда глаз не спускает, второй держит под наблюдением лестничную клетку. О малейших подозрениях докладывать на мобильный немедленно. Тополянский молча оценил инициативу подчиненного, лишний раз убедившись, что юноша ему достался толковый. То есть оба они думали синхронно и оба уже вполне осознавали всю непредсказуемость и опасность ситуации, требовавшей теперь страховаться и перестраховываться от самых фантастических вариантов.

Фима Фогель рассеянно смотрел дневные новости. Вид его был изможденным, тусклый взор едва скользнул по вошедшим «тюремщикам». Он не испугался – договорились об условном звонке. Он очевидно устал от своих скорбных мыслей и той безысходности, которую испытывал последние трое суток секретного заточения.

В машине Тополянский строил самые смелые и экстравагантные версии, но ни одна, хоть убей, не вязалась с обликом и поведением подозреваемого. Собственно, в чем подозреваемого? В заговоре с целью устранения тех, кто так или иначе помогал ему жить и работать? В заговоре с целью отринуть, разрушить на склоне лет свой мирный, устоявшийся быт, свой образ жизни, свою жену, себя? То, что он никого не убивал лично да и не мог убить, – неоспоримо. В конце концов, у него алиби. Участник заговора? В таком случае ему уготована была и впрямь единственная роль, которую он мог сыграть более или менее достоверно: прикинуться немым и купить валенки. На более крутой криминал этот интеллигент-кроссвордист ну никак не тянул.

Прижогин перепутал? Сомнительно. Врет? Исключено! Абсолютно отсутствует мотив. Никаких пересечений с Фогелем быть у него не могло.

Что ж, наступает момент прелюбопытнейший, ключевой, так сказать, момент.

Тополянский решил применить старый и надежный способ, особенно действенный по отношению к персонам слабым, психически неустойчивым, подавленным обстоятельствами. Не снимая плаща, он бухнулся в кресло напротив Фогеля, а Вадик встал у Тополянского за спиной. Алексей Анисимович расслаблен и торжествующе улыбчив.

– Ну вот, Ефим Романович, все и прояснилось! – произнес Тополянский. Как бы успокаивая, похлопал своего визави по руке, лежащей на подлокотнике кресла. – Остается сущий пустяк, и всем сразу станет легче. Для кого, по чьей просьбе вы покупали 26 декабря прошлого года в магазине «Рабочая одежда» в районе Мневники десять пар валенок 44-го размера? – И резко, почти до крика повысив голос: – Темной шерсти, плотные такие, молча, немым прикинувшись! Для кого? По чьей просьбе?

Фогель стал багровым, давление, видно, подскочило мгновенно и заоблачно. Рука под ладонью Тополянского дернулась, но следователь прижал ее посильней к подлокотнику. Глаза Ефима Романовича округлились, рот приоткрылся, и из него исторгся звук, имитировать который не смог бы и лучший пародист российской эстрады. Хрип-стон-храп-вой-взвизг…

– Какие валенки? – После короткой паузы Фогель все же сумел произнести эту фразу относительно членораздельно. И даже еще одну: – Вы с ума сошли!

– Молча-ать! – заревел следователь, прибегая к крайним для него формам воздействия. – Продавец тебя узнал, мерзавец! Хватит ваньку валять! Кто велел купить валенки? Кто обрезал?

Тополянский старался придать своим интонациям максимум уверенности, злобы и остервенения, что не мешало ему контролировать зрачки Фогеля, его физическое и психическое состояние. Следователь нашел даже повод отметить про себя, что требование признаться «кто обрезал?» в отношении иудея прозвучало не без анекдотической двусмысленности. Но хуже было другое: наблюдение за реакцией подозреваемого вселяло сильные сомнения, что обнаружен искомый объект. Ефим Романович был столь искренне, неподдельно, непоказно обескуражен и потрясен – то ли гестаповскими воплями следователя, то ли самим вопросом, – что «момент истины», на который они с Вадиком так рассчитывали, оборачивался «моментом провала».

«Он или гениальный актер, или его оболгали», – промелькнуло у Тополянского, но Алексей Анисимович заставил себя отбросить это досаднейшее предположение, из последних сил цепляясь за столь уверенное свидетельское опознание.

– А продавцу устроим очную ставку, посмотрим, что вы тогда скажете…

Он решил рискнуть. В конце концов, если конспиративную квартиру все же отследили, стрелять в них вряд ли будут, а держать Фогеля дальше взаперти, не имея материала для продвижения следствия, просто глупо. Это даже не программа защиты свидетеля – ведь его давно бы убрали, будь на то воля организаторов операции. Это скорее попытка сохранить то единственное звено в загадочной, фантасмагорической цепочке убийств, которое почему-то болтается в воздухе.

Фогель обмяк, сидел с потухшими глазами, ему было все равно.

Тополянский решил, что надо дать человеку оклематься. Вадик принес воды, начал нести какую-то галиматью тоном заботливой сиделки у постели умирающего. Выждали минут сорок (знали бы, чего они будут стоить!), потом Вадик аккуратно поднял Ефима Романовича, набросил ему на плечи плащ, надел шляпу, и они двинулись к дверям. Путь их лежал в район Красной Пресни, в Столярный переулок 16, где в квартире 12 под бдительным оком оперативного сотрудника Иванова, дежурившего на лестничной клетке этажом выше, должен был дожидаться их бесценный свидетель Прижогин.

Ехали часа полтора, со всеми предосторожностями. И, конечно, не могли предположить, что гражданин Прижогин в этот момент гостей к себе не ждал, потому что принял уже гостей час назад – незваных, внезапных и последних в своей суетной и безалаберной жизни. И не знали они, что бдительное око оперативника Стаса Иванова погасло мгновенно и навеки, как только пуля из пистолета девятого калибра с глушителем пронзила глазное яблоко и, пройдя через затылок, вонзилась в слой штукатурки возле оконного проема. Не знал об этом и второй сотрудник Торопов, подпиравший спиной в ста метрах от подъезда стену соседнего дома. Он выглядел пьяным или обколовшимся. Осоловевшие глаза. Голова свесилась набок. Крохотная ранка на щиколотке, нанесенная острым наконечником зонтика случайного прохожего.

Часть вторая

Клятва

Глава 1

Клиент дозрел?

Голая кирпичная стена внутреннего двора, которую только и мог он наблюдать из тонированного, пуленепробиваемого окна рабочего кабинета, как всегда, умиротворяла. За этот год она стала для него чуть ли не главной приметой обретенного всевластия, ибо в это понятие он вкладывал в равной мере и почти неограниченное могущество, и абсолютную физическую защищенность. Иногда он ловил себя на мысли, что его кабинет в строжайше охраняемом особняке за тремя рядами стен и колючей проволоки и есть тот островок свободы и неуязвимости, о котором подсознательно мечтал с юности и с которого может теперь взирать на подконтрольный ему, но все же непредсказуемый, таящий угрозы мир. Часто это ощущение вызывало в памяти старый анекдот про местечкового еврея в городской тюремной камере, который все изумлялся, зачем такие решетки – «кто сюда полезет?». Анекдот почему-то не приедался, неизменно забавлял. Черт его знает почему. Наверно, безымянный автор-иронист снайперски подметил нечто в характере еврейском, в типе мышления…

Отсюда он правил, здесь же был и его дом, хотя комплекс кабинетов в Кремле и здании правительства всегда содержался в готовности.

«Мой дом – моя крепость» – в эту старую английскую поговорку он вкладывал абсолютно конкретный, буквальный смысл. Как и те десятки людей из службы охраны, что днем и ночью стерегли объект по самым современным стандартам безопасности, с использованием новейших приборов и технологий.

Он не был трусом – отнюдь! – но каждый редкий выезд за пределы крепости сопровождался раздражающим ощущением дискомфорта. Не страха, нет, – ему некого или почти некого было бояться. Именно душевный дискомфорт, неуют исподволь раздражали его даже за тройной броней «мерседеса», в салоне которого было не шумнее, чем в кабинете, и столь же безопасно с учетом гениально продуманной и супернадежной системы охраны и сопровождения.

Он уже привык к своей крепости, как монах-затворник к пещере.

Он был спокоен и счастлив там и только там, в пятнадцатикомнатных апартаментах, где размещался штаб его фронта, где под рукой были бесчисленные телефоны, мониторы с пультами управления, компьютеры и весь обширный набор бытовых предметов от лучших мировых производителей.

Там, в зале коллегий, где проводил он важнейшие встречи с избранными, немногочисленными доверенными людьми из Федерального комитета правопорядка, после чего они по-военному четко и безоговорочно выполняли его указания, часто устные, незадокументированные…

Там, где в проверяемом до абсурдной тщательности кабинете он все же не отдавал, а отчетливо прошептывал свои самые сокровенные, выстраданные приказы и распоряжения, а Пат и Паташон внимали ему со спокойной уверенностью преданных генералов, не проигравших ни одного сражения, не сорвавших ни одной миссии, порученной Хозяином…

Здесь, где в маленьком тайном помещении за узкой, замаскированной книжным стеллажом дверью, куда войти мог только он, в непреодолимом даже для матерого «медвежатника» сейфе сложены были заветные предметы и бумаги, а на стене, подсвеченный мягкими лучами двух старомодных бра, висел портрет. Святой портрет того единственного человека, ради которого он к сорока семи годам совершил невообразимое восхождение к высшей власти…

Он ждал с докладом Пата и Паташона. Минута в минуту мягкий сигнал селектора и слегка переливающаяся подсветка аппарата дали понять, что оба в приемной. Он нажал кнопку видеоконтроля и поглядел на своих мальчиков, мирно сидящих в креслах напротив секретарского стола, за которым располагалась черная Дора.

Сегодня брюнетка Дора. Завтра блондинка Нора. Пятница, суббота. В воскресенье в его спальне эти восхитительные лесбиянки, отнюдь не безразличные к мужскому изощренному участию в их экстатических оргиях, подарят ему то единственное, на что он позволял себе отвлечься от дела. Обе женщины обитали в крепости в двух небольших смежных комнатах, в жесткой информационной изоляции, в добровольном плену спецслужбы, сулившей им через год безбедную и праздную жизнь в благополучной загранице под чужими именами, под надежной легендой, на условиях строгой омерты – о подлинном прошлом ни слова никому и никогда.

Через год они, конечно, туда переместятся. Но бедняжки не ведают, что эта граница отделяет мир живых от мира мертвых. Жаль. Особенно Нору. Помимо отведенной ей субботы эта белая сексуальная бестия иногда задерживалась у него одна и по воскресеньям. Он прогонял Дору, а Нора ложилась близко-близко, губами приникала к самому уху и шептала… И он чувствовал, что она любит его всерьез, надрывно, бескорыстно. Любит и ревнует к Доре, к которой у нее вожделение и не более чем вожделение.

Но и Нора уйдет туда… Это принцип. В конечном счете, зачищаются все, тем более небеспристрастные люди, вовлеченные в его тайную жизнь как исполнители.

Он отбросил неприятные мысли, натренированным скачком воображения представив их обеих в спальне в одном из волнующих его телесных переплетений. С предвкушением расставаться не хотелось, но палец сам потянулся к синей кнопке, и в приемной раздался мелодичный переливистый сигнал – дверь разблокирована. Пат и Паташон вошли и расположились возле стола в жестковатых кабинетных креслах, не позволяющих телу комфортно расслабиться. Кресла побуждали к активному восприятию всего, что говорит или на что намекает Хозяин.

Это он придумал клички. Комические персонажи немого кино, долговязый Пат и коротышка Паташон, проникшие в память мальчишки с крохотного экрана допотопного телевизора «КВН» образца середины 50-х годов, как-то сами собой наложились на облик агентов, хотя, справедливости ради, Гоша Родимцев был действительно очень высок, но не долговяз, к тому же отнюдь не страдал недостатком мышечной массы, и Закира Дахоева, действительно невысокого, но невероятно сильного, плотного мужчину, лилипуты вряд ли приняли бы за своего.

Они были самыми надежными и доверенными людьми. Их интеллектуальной и физической подготовкой занимались еще в конце 80-х в том маленьком подразделении, о существовании которого знали только глава внешней разведки СССР и один из его замов. Высшему руководству страны не докладывали. В 97-м, когда шесть выпускников из восьми бесследно исчезли один за другим, Гоша, обретавшийся тогда в Москве по надежной чужой ксиве, получил тревожный сигнал, передал другу Закиру в Питер, и оба легли на дно с той изощренностью, к которой были подготовлены в гэрэушной спецшколе.

– Что погода? – с деланым интересом спросил он по заведенному ритуалу, словно не было у него возможности выведать у кого-либо еще эту страшную тайну.

– Моросит, Федор Захарович, – со страдальческим вздохом ответствовал Пат-Родимцев.

– Надеюсь, ты не попросишь прибавки к жалованью, ссылаясь на работу в тяжелых погодных условиях, – съязвил Мудрик и криво усмехнулся, приглаживая поредевшую седоватую шевелюру. – Докладывай…

– Прополоты все, кого велели. Трое из редакции, компьютерщик, продавец валенок. Две милицейских ищейки – вынужденно. Иначе продавца чисто не сработать было.

– Охраняли? – для проформы спросил Мудрик, заранее зная ответ.

– По команде Тополянского. Царство им небесное. Но обстановка того требовала, Федор Захарович. Исходя из поставленной вами задачи действовали. Как всегда, абсолютное отсутствие следов и засветок.

– Кто работал по операм и продавцу?

– Мы с Закиром лично. А по остальным Седой и Лысый.

– Что Лысый?

– В аду, на сковородке, Федор Захарович, как велено. Седой выполнил. Хотя мы с Закиром остаемся при своем мнении, что…

Мудрик бросил на Пата взгляд, под которым обугливались и испарялись любые мнения, не совпадающие с его собственным, единственно верным. Пат осекся, но Паташон-Дахоев, обычно отмалчивавшийся, когда не спрашивают, неожиданно открыл рот.

– Профессионалов не стало, Федор Захарович, замену искать трудно, а нам еще, сдается мне, работать и работать.

– Сколько вам еще трудиться и жить – это мне решать, – незлобиво изрек Мудрик и жестом дал понять, что дискуссия окончена раз и навсегда. – Где Клеточник?

– На конспиративной квартире Тополянского, Лучников тупик, 6, – отрапортовал Родимцев-Пат, тоном выражая полную покорность судьбе и дальнейшим приказам, какие бы ни прозвучали. – Мои люди отследили, когда он с этим длинным ехал из их конторы. Водила у прокурора лихой, ушлый, но наши круче.

Мудрик встал из-за стола, молча прошелся несколько раз из одного угла кабинета в другой. Он хотел ответить себе лишь на один вопрос: пора или не пора? Дозрел Клеточник или еще помурыжить его? Это единственный вопрос, на который Пат и Паташон не могли помочь ему найти ответ в рамках операции, поскольку решение лежало вне их представлений о происходящем. Они ведь проводили сложнейшую акцию вслепую. Они убирали людей в кратчайшие сроки прямо в местах обитания при жесткой установке «ни волоска, ни пятнышка», да еще обязаны были каждый раз выстраивать одну и ту же мизансцену. Но не имели ни малейшего представления, зачем, с какой целью. Они знали про «Мудрика» вместо «суслика» и могли предположить, что осуществляют акт возмездия. Но вопрос, почему просто не замочить Клеточника (так они называли меж собою Фиму Фогеля), мучил их не меньше, чем следственную группу и самого «виновника торжества». Разумеется, спросить они не смели – не дай бог! Такой лишний вопрос мог обойтись слишком дорого, дороже не бывает. Ведь Пат и Паташон понимали (им ли не понимать!), что не одни они такие опытные, умелые и мощные – у Больших Хозяев всегда есть наготове параллельная группа зачистки. И продуманные ими отходы лишь на время уберегут от всемогущей, всепроникающей службы – дублирующего отряда поиска и уничтожения.

«Дозрел или не дозрел? Слаб, хлипок, труслив, но глубоко ли страдает? Испытал ли в полной мере род пытки, уготованной только интеллектуалу, этот изнуряющий до безумия предсмертный кошмар, когда неизбывная угроза насильственной гибели и небытия многократно усугубляется парализующим волю недоумением у края бездны: «За что? Почему я? В чем я виновен? Кому помешал?»

Его могущество простиралось далеко, но проникнуть в мир душевных терзаний маленького человечка, не входя с ним в непосредственный контакт, он все же не мог. Ту т надобно в глаза глядеть, слышать речь вживую, ловить флюиды… и наслаждаться.

Он еще раз мысленно перепроверил себя: правильно ли поступил, не отняв у Клеточника жену и сына?

Нет, расчет верен. Иначе в финальной сцене этого детектива, замысел которого стоил ему так много душевных и творческих усилий, ему пришлось бы иметь дело не с человеком, пусть и доведенным до крайнего отчаяния, а с полутрупом, лишенным воли к жизни, не способным даже к подобию сопротивления. А это не вписывается в сценарий. Ему нужен хомо сапиенс, а не подыхающая псина.

Важняк? И с этим игра идет по нотам. Ах, как он мечется мыслью, пересчитывая, перебирая в памяти трупы, подозревая и не смея подозревать! Ах, как изнуряет жалкие свои мозги, пытаясь объяснить себе именно эту модель преступления, обнаружить хоть какую-то систему, какую-то цель в действиях убийц или заказчика! А каково ему с Фогелем – то ли скрытым революционером, реализующим самоубийственный план, то ли жалким обывателем, вокруг которого по невообразимым причинам бурлят страсти и растекаются кровавые лужи? Много бы отдал Тополянский за информацию о существовании «команды Митника»! Но этой информации ему не видать как своих ушей, потому что ею в полной мере располагают только три человека: он сам, Федор Мудрик, и два компьютерных гения, два китайских брата-близнеца по фамилии Вей, живущие в разных странах и выполняющие в паре за бешеные деньги такие хакерские фокусы, на какие не способен, может быть, никто в мире. «Командой Митника» Федор Захарович называл их про себя в честь одного из наиболее наглых и талантливых компьютерных взломщиков конца прошлого века.

Кто? Зачем? Почему уничтожены эти, а не другие? Как безвинный Фогель оказался в магазине по продаже валенок? Почему, наконец, до сих пор дышит этот Фогель?

Кишка тонка, господин Тополянский? Слабо, следопытик?

Пора, пожалуй! «Мастурбация» доставила искомое удовольствие и подготовила к самому главному, самому мощному и сладкому «оргазму» в его жизни. Какие там Дора с Норой! Его ждет экстаз посильнее: апофеоз реализованной воли. Тридцать лет из своих сорока семи он посвятил восхождению к той вершине, с которой можно было наконец ринуться в прорву ослепительно счастливой и радостной мести, будучи полностью свободным в выборе ее способов и степеней.

Мог ли раньше, намного раньше? Конечно же, мог. Давным-давно, когда вышел на теневое сотрудничество с осташковскими, сделался их мозгом, их стратегом, оставаясь для всех простым офицером. Или позже, когда организовал поставки в Москву электроприборов с местного оборонного завода, купаясь в деньгах. Или в 90-е, когда делал карьеру в органах, имея неограниченные личные финансы и засекреченный штат агентов – от стукачей до киллеров. Не говоря уж о первых годах нового века, когда дружба с Володей Лушиным подбросила его в те политические сферы и на ту ступень спецслужбы, с высоты которой гордо озираешь окрестности державы, почти уже твоей.

Нет, тогда было не время. Только абсолютное тайное всевластие, о котором мечтал и к которому шел с остервенелой неуклонностью, позволяло сотворить задуманное много-много лет назад в безупречной режиссуре, в полной для себя безопасности, неторопливо упиваясь процессом воплощения жестокой, но праведной идеи.

Он был исключительно умен, дьявольски талантлив, и он умел ждать. И он дождался.

– Ну что, готовим кульминацию? – с легкой торжественностью в голосе произнес Федор Захарович, поглядев на «сладкую парочку» с лукавой полуулыбкой.

Пат и Паташон ответили ему почтительными взорами, исполненными равно покорности и подобающего недоумения. Они и впрямь могли только смутно догадываться о целях и задачах, которые преследовал шеф, отдавая почти невыполнимые, перенасыщенные мокрухой приказы. Но эти их догадки были на самом деле далеки от истины. Впрочем, двум матерым убийцам, беспрекословным реализаторам хозяйских замыслов и схем, было по большому счету наплевать, зачем и почему. Сделать все чисто и получить на кодированные счета очередные кругленькие суммы – этим в основном исчерпывались их интересы в рамках каждой конкретной операции.

– Послезавтра, к полуночи, привезете в бункер Клеточника. – Мудрик сделал театральную паузу. – Следователя этого, Тополянского, не убивать. Только покалечить. Где-то до первой группы инвалидности. Ну, там, шейные позвонки подправить или еще чего.

Пат и Паташон изо всех сил постарались не выдать удивления. Однако удивиться было чему. Клеточник-то ладно! Но вот старшему следователю-важняку шею свернуть – это вам не лобио кушать, это посерьезней задачка, чем все предыдущие, вместе взятые.

– Вопросик позвольте, Хозяин? – Пат знал, что Федор Захарович по-прежнему тешится этим почтительным «хозяин», хотя давно уже является таковым для многих сильных мира сего – что там подручный киллер? – А с тем рослым мальчиком, который при нем, как быть, если подвернется?

– Мнэ одной каланчи в поле зрэния вполнэ достаточно! – недвусмысленно произнес Мудрик, подражая сталинскому акценту: любил иногда поерничать на такой манер. – Впрочем, я дам команду, а пока пусть побэгает. Нэ к спеху. – Дальше тон его стал серьезным: – Можете поручить Толику Седому и его команде. Работа и хороший гонорар отвлекают от грустных воспоминаний. Или сами… И еще: туда же привезете вот его… – С этими словами достал из ящика стола листок и протянул Пату. Жестом показал: запоминайте. На листке были фамилия, имя, отчество, кличка и адрес. Точнее, место обитания – крупнейшая подмосковная свалка.

Глава 2

То, чего не могло случиться

«А вот это уже совсем серьезно, – размышлял Тополянский, сидя на переднем сиденье рядом с Рустамчиком, гнавшим назад, на конспиративную квартиру. – Серьезней не бывало».

Труп торговца магазина «Рабочая одежда» Артемия Викторовича Прижогина увезли после тщательного осмотра места преступления. На этот раз – никаких бутылок и энциклопедий. Свидетеля банально задушили, предварительно прыснув ему в лицо нервно-паралитический газ. Баллончик демонстративно валялся в углу комнаты. Никаких отпечатков, кроме прижогинских, никаких вещдоков, как и по всем предыдущим убийствам.

Мертвых оперативников обнаружили, осмотрели и транспортировали в пластиковых мешках еще раньше. Причем, если со Стасом Ивановым все было более или менее ясно – снайперский выстрел в глаз с верхнего пролета лестничной клетки, то причину мгновенной смерти Торопова еще предстояло выяснить.

И все это за каких-то три часа!

Замолк навеки первый реальный, только что живой свидетель, видевший воочию то ли Фогеля в роли преступника, то ли кого-то из исполнителей этого кровавого действа. А конца ему не видно и смысл его все так же загадочен и смутен, каким представлялся с первых сцен. Но теперь… теперь убийцы переступили ту границу, за которой череда вроде бы чисто уголовных деяний дополнялась преступлениями еще более наглыми и вызывающими. Осознанно и целенаправленно были уничтожены агенты правоохранительной службы, сотрудники прокуратуры. Убийцы сработали сверхоперативно. Они не могли не знать, что эти двое, Иванов и Торопов, находились при исполнении. Более того, их с Вадиком разговоры прослушиваются и решения о ликвидации принимаются в какие-то минуты.

«Их отследили, как дилетантов, – рассуждал Тополянский. – То есть в операции (назовем ее условно операция «Кроссворд») задействованы суперпрофессиональные ликвидаторы, оснащенные сверхмощной аппаратурой прослушивания, да еще и с лицензией на убийство. Теперь ни малейших сомнений: Фогель здесь ни при чем. Он никак не мог влиять на события. Стало быть, Прижогина убрали, чтобы тот своими показаниями не снял последние подозрения с Ефима Романовича, не опознав в нем покупателя валенок. Грим, парик, искусство визажиста – вот вам и Фогель в магазине… Но Прижогин мог и усомниться. Ну и что? Это повод убрать? Да еще отягощая содеянное устранением двух оперов МУРа?»

Завтра в полдень Алексея Анисимовича ждал с докладом лично зам генпрокурора. Никогда еще Тополянский не был хуже готов к отчету, чем сейчас. Он впервые, да, пожалуй, впервые за долгую практику, чувствовал себя не просто обескураженным, но раздавленным обстоятельствами дела. Он впервые не понимал ни мотивов, ни механизма, ни, тем более, заказчика этой череды преступлений. И если формальная логика приводила к выводу, что со всем этим как-то связан Мудрик и его люди, то здравый смысл отказывался принять причастность столь высокосидящего и могущественного человека к такой витиеватой, многозвенной цепочке убийств вокруг жалкого, политически и физически немощного человечка. Простого человечка, на которого выпал прихотливый жребий судьбы.

И еще один вопрос, на который Тополянский не находил ответа: если со всем этим как-то связан Мудрик, почему из высших эшелонов прокурорской (читай – его) власти прошла четкая команда копать что есть мочи?

Стемнело. На заднем сиденье клевал носом изможденный Фогель. Видно, организм уже не справлялся со стрессами и спасался, отключая сознание. Вадик Мариничев восседал как ни в чем не бывало, с любопытством глядя на мелькающую за окном люминесцентную Москву. Тополянский наблюдал его в зеркале заднего вида. Хорош парень. Сообразителен, невозмутим, неутомим. Может сделать карьеру. Но юноше придется расстаться с некоторыми иллюзиями. Кажется, он искренне верит в силу правовой системы. И, похоже, неважно пока ориентируется в тех политических координатах, без учета которых, увы, некоторые дела не могут быть расследованы успешно или же успех будет чреват ба-а-альшими личными неприятностями.

Тополянский решил продержать Ефима Романовича взаперти еще одну ночь и принять решение по итогам завтрашнего доклада руководству. Доклад не сулил ничего хорошего. Весьма вероятно, что завтра примут решение по нему самому и завершится его профессиональная карьера. Он внутренне готов был к такому исходу, тем более что усталость, накопившаяся за последние годы, дала о себе знать как никогда именно на этом головокружительном, невразумительном и крайне странном деле.

Было и еще кое-что тревожное. Вадик, пребывавший в добрых отношениях с девушкой из пресс-службы прокуратуры, выяснил, что за последних два весьма бурных для оперативной и следственной бригады дня о деле не появилось ни строчки даже в желтых, деполитизированных изданиях. Как в рот воды набрали. Это был симптом. Вероятно, кто-то этой воды залил им в глотку (остренькая ассоциация!) и приказал захлопнуть пасть. Это никак не вязалось с первоначальной, так и не отмененной командой руководства распутывать по полной программе, без оглядки на лица. Опять нестыковка, опять нестандарт!

Фогель очнулся и тупо спросил:

– Куда мы едем?

– Как куда, Ефим Романович? Я же объяснял – в безопасное место, в наше убежище, – как можно более безмятежно ответил Тополянский, полуобернувшись к виновнику всех своих бед и проблем. – С вами останется Вадим. И только до завтра… А завтра домой, к жене, детям…

Тополянский осекся, поняв, что допустил бестактность. У Фогеля один сын, он далеко, и не стоило бы так…

– Я больше не желаю прятаться, скрываться, спасаться, я хочу домой сейчас, и будь что будет, – неожиданно спокойно и твердо произнес Фогель. – К тому же, уверяю вас, на этой вашей партизанской заимке не менее опасно хорониться, чем в любой из московских квартир или подворотен. Мы все как на ладони. Мы пешки на шахматной доске. Нас передвигают, пока мы нужны живые. Те фигуры, которые в этой партии были обречены, – их уже съели.

– Э нет, уважаемый Ефим Романович, есть еще одна фигурка, есть, – выдохнул Тополянский, выразительно поглядев на Фогеля сквозь полумрак салона. И вдруг услышал непривычно тихий и уверенный голос Вадика, произнесшего многозначительно:

– Одна ли?

– Кого ты имеешь в виду? – с удивлением поинтересовался Алексей Анисимович, но в этот момент мягко сработали тормоза, и Рустамчик констатировал:

– Приехали.

Они вышли из салона в полумрак двора в десяти метрах от скупо освещенного подъезда. Тополянский бросил через плечо: «Рустамчик, я недолго», и, взяв под руку Ефима Романовича, направился к двери. Вадик пошел сзади, пристально и профессионально «проверяясь». То же делал и Алексей Анисимович, подчиняясь многолетнему навыку сыскной работы. Участок двора в районе подъезда был абсолютно безлюден – по крайней мере в пределах видимости. Они поднялись в квартиру, вошли в гостиную, и Тополянский, не раздеваясь, опустился в кресло рядом с измученным Фогелем.

– Еще раз, высокочтимый Ефим Романович, приношу вам нижайшие мои извинения за беспочвенные подозрения, доставленные неудобства и волнения, коими причиной были, как вы, наверно, изволите догадываться, не прихоти и вздорности нашей следственной службы, а исключительно ход событий, до сих пор не менее загадочных и странных, чем представлялись они все прежние дни, – завернув этот литературный фортель, Тополянский устало выдохнул и завершил: – Завтра многое прояснится. Не дрейфьте, любезнейший. Ваши испытания подходят к концу. Вас никто убивать или калечить не собирается – поверьте старому сыскарю. Над вами нагнали свинцовых туч и напрудили под ногами кровавых луж, чтобы вас подавить психологически. Зачем безумствовали эти убийцы невинных людей – честно признаюсь, не знаю. Разве что репутацию вам испортили, ремеслом своим заниматься, скорее всего, больше не сможете. Но прокормитесь как-нибудь. Все образуется. Для вас. Мне вот хуже. Я потерпел сокрушительное поражение – впервые в профессиональной карьере. Меня в лучшем случае вышвырнут, а в худшем…

Тополянский сделал паузу, подобающую драматизму момента, добавил: «и вовсе…», но продолжать не стал, посчитав, что создал достаточно мрачный фон, на котором Фогелево будущее уже не должно рисоваться тому слишком беспросветным. Тополянский сам не верил ни единому своему слову и занимался скорее психотерапией на чистой импровизации и исключительно из гуманистических соображений. Ну, и для того, чтобы подследственный не дергался и спокойно переспал еще одну ночь в укрытии. Надежном ли? Все равно, другого не дано.

Алексей Анисимович с демонстративно тяжким вздохом поднялся и со словами «позвольте откланяться» двинулся к выходу. Вадик пошел запирать за ним дверь. У порога шеф остановился и, пристально посмотрев Вадику в глаза, прошептал:

– Не спи, сынок. Лучше не спи. Они как призраки. Всепроникающие и бесследные. Теперь, я уверен, им понадобится он сам. Что-то мне подсказывает, что час его пробил. Я бы тебя усилил, но – сам понимаешь.

И Тополянский вышел.

Мариничев резко провернул замок, чтобы звук был отчетлив. Это входило в его намерения.

Последние часы Вадик погружен был в раздумья о происходящем и, пока они ехали в машине, сделал некоторые важные допущения. Главное, наиболее смелое из них состояло в том, что сегодня всех их могут убить. Шефа, его самого, Рустамчика. Всех, кроме Фогеля. И убить должны на глазах этого самого, черт бы его побрал, Ефима Романовича. А самого кроссвордника оставить в живых, чтобы созерцал он трупы своих сторожей и содрогался от предельного ужаса, от нечеловеческого кошмара, сводящего с ума. Им надо, чтобы он сошел с ума…

Вадик наклонился к низковато для него расположенному дверному глазку и, благо тот был панорамным, сумел еще несколько мгновений наблюдать спину Тополянского, спускавшегося налево, по неширокому лестничному пролету. Он хотел убедиться, что шеф преодолел три этажа и приблизился к выходу, затем тихонько открыть замок, незаметно проследовать за ним и убедиться, что тот благополучно дошел до машины. Вадик не стал говорить Тополянскому о своем тревожном предчувствии. Просто хотел молча прикрыть его хотя бы на этой короткой дистанции.

Он уж было отошел от двери, но последний взгляд в прицел глазка заставил его замереть, затаить дыхание. С верхней площадки, с последнего этажа спускался невысокий человек в черной куртке и кепке – вернее, не спускался, а двигался в замедленном ритме пружинистыми шагами-прыжками через две ступеньки, отталкиваясь носками кроссовок. Что-то кошачье было в этой пластике. Вадик выждал, левой рукой выхватил пистолет, почти одновременно правой резко провернул замок и распахнул дверь в тот момент, когда незнакомец уже находился к нему спиной, занеся ногу над первой ступенькой нижнего лестничного пролета.

Скорость, с которой этот тип выхватил пистолет и пальнул, потрясла бы самого стремительного ковбоя Дикого Запада. Он стрелял не оглядываясь, из-под руки, на звук двери. Это и дало Вадику то единственное преимущество, которое могло его спасти. Пуля прошла в сантиметре от шеи и ударилась в металлический косяк, срикошетив в противоположную стену. Вадик вдавил крючок «макарова» и положил пулю аккурат под лопатку противника, а вторую в затылок. Человек рухнул на спину, кепка свалилась с головы, обнажив короткие светлые волосы в кровавых брызгах.

Не раздумывая ни секунды, Вадик бросился к лестнице, перепрыгнул через обмякшее тело стрелка и ринулся вниз, держа пистолет на боевом взводе. И второй раз за краткий миг судьба подарила ему жизнь. Точнее – металлическая кромка перил, принявших на себя пулю, траектория которой заканчивалась где-то в недрах его черепной коробки. Вадик отпрянул, прижался к стене, чтобы уйти из сектора обстрела. Палили с нижнего этажа в лестничный проем. Выждав секунд десять, он стал медленно спускаться, спиной вжимаясь в стену. Он понимал, что медленно нельзя, что Тополянского могут спасти только его моментальные действия. Но верх брало элементарное благоразумие: переть сломя голову без прикрытия по полутемной лестнице навстречу прицельному огню было губительным для него и, соответственно, для шефа. Наконец, когда он прошел второй этаж, нервы не выдержали, и, послав все к чертям, Вадик длинными прыжками преодолел один пролет за другим, стреляя наугад вниз, предположительно по холлу первого этажа.

Но там уже никого не было.

Ударом ноги Мариничев распахнул дверь подъезда и резко отклонился назад, встав под защиту левой створки. Он услышал, как мощно взревел двигатель, затем раздались два выстрела, пули влетели в проем открытой двери и продырявили почтовые ячейки в трех метрах от него. Мариничев упал ничком, растянувшись вдоль порога, и из этого положения увидел стремительно удаляющийся черный джип. Автоматически он попытался разглядеть и запомнить номер, но такового не обнаружил вообще. Выждав секунду-другую, Вадик резко оттолкнулся руками от пола, выбросил корпус наружу и перекатился по мокрому тротуару влево, чтобы не оказаться статичной мишенью. «Форд» Тополянского с Рустамчиком за рулем стоял на прежнем месте. Вадику не требовалось сверхвоображения, чтобы представить себе, в какой форме находится их водитель-ас. Вскочив, он ринулся к машине, правой рукой на ходу доставая мобильный, а в левой сжимая уже бесполезное оружие.

Рустамчика убили выстрелом в голову. Он так и остался сидеть, откинувшись в водительском кресле, с открытыми глазами, в которых застыло недоумение смерти. Кровь тонкой струйкой стекала от виска, катилась по подбородку, по гладким полам кожаной куртки и собиралась на газете, лежащей у водителя на коленях. Рустамчик интересовался новостями спорта.

Вадим почти без остановки метнулся в сторону отъехавшего джипа. Слава богу, Тополянский был жив. Он лежал на проезжей части с открытыми глазами и стонал. Голова его была неестественно повернута влево.

– Что?! Что?! – крикнул Вадим, склонившись над шефом.

– Шея, – только и смог вымолвить Тополянский сквозь стон и то ли умер, то ли потерял сознание.

Вадик одной рукой нащупывал пульс на шее Тополянского, а другой набирал по мобильному дежурного по управлению. Велел срочно связать с Пустолеповым, начальником их отдела. Кратко доложил ситуацию, получил приказ дождаться криминалистов и ехать в управление вместе с Фогелем. Палец ощутил слабое биение пульса. Мариничев срочно вызвал скорую.

Разумеется, Пустолепов объявит план «Перехват» и, конечно же, никого не перехватят. Вадик еще подумал, в каком сейчас состоянии кроссвордист – небось, забился в клозет и молит о пощаде своего еврейского бога.

Подъехала патрульная и сразу вслед за ней скорая. Вадик ткнул им под нос удостоверение, велел никого не подпускать к машине и подъезду – любопытствующий народ уже давно выглядывал из окон и подтягивался из соседних домов. Врач склонился над Тополянским и после короткого осмотра велел срочно класть его на носилки, подложив под шею и затылок твердую шину. Когда носилки подняли, Алексей Анисимович сквозь начавшийся бред вдруг отчетливо пробормотал: «Беги к нему» – и потерял сознание.

В несколько шагов преодолев расстояние до подъезда, Вадик рванул наверх, прыгая через три ступеньки. Притормозил возле трупа белобрысого и аккуратно обошел его, стараясь не наступить на кровавую лужу.

Вид убитого почему-то вовсе не взволновал Мариничева, ибо в эту секунду его посетило мерзкое, колющее, всегда небезосновательное предчувствие еще более неприятных событий. Хотя, казалось бы, что может быть круче перестрелки во время операции, да еще с реальным трупом, в котором застрял выпущенный тобою свинец?

Может… Предчувствие, как всегда, не обмануло. Видимо, шефа тоже. Фогеля в квартире не было. Нигде. Вадик с отчаяния заглянул даже под мойку, где едва умещалось мусорное ведро. Фогель исчез.

Мариничев выбежал на лестничную площадку и помчался наверх, на четвертый этаж, к чердачной двери. Он знал наверняка, что она была заперта надежно: инженер местного РЭУ получил откуда надо строгие инструкции. Дубликат ключа был только у Тополянского.

Так и есть: чердак открыт. Характерный запах… Похоже – хлороформ. Беглый взгляд под ноги – все понятно… Фогеля усыпили и волокли: на узком пыльном участке пола видны были две параллельные бороздки – явно прочерчены каблуками. Оперативнику Мариничеву по прозвищу Жираф не составило труда вообразить, как умыкнули Фогеля. Чердачный выход во второй подъезд, стремительный спуск по лестнице и второй автомобиль, поджидавший преступников где-то поблизости. Увы, прояви он чуть пораньше чуть побольше воображения, он мог бы засечь машину, когда выбежал из подъезда в надежде помочь Тополянскому.

На чердаке их было как минимум двое или трое. Они снова проделали все до крайности быстро. Но не безупречно.

«Нет, – осек себя Вадик, – на этот раз они оставили след. Четкий. След в форме трупа одного из участников банды. И, судя по искусству стрельбы, бандит не рядовой».

Глава 3

В логове

Фима Фогель попытался открыть глаза, но чугунные веки сопротивлялись. Еще одна попытка, и он снова провалился в сон, время от времени фиксируя подсознанием или неким вторым «я» отдельные звуки, слова, всплески музыки…

Наконец веки разомкнулись, и он постарался сосредоточить взор на телеэкране у противоположной стены, в нескольких метрах от него. Там что-то мелькало, какое-то действо сопровождалось мелодией, такой знакомой… Ну да, конечно, «Битлз», «Мишель», любимая песня юности, знаменитый проигрыш, всегда хватавший за душу…

– Клеточник проснулся, – произнес кто-то сзади, из-за кресла, к которому Фогель был надежно приторочен коричневым скотчем. Он уже сориентировался в пространстве, и сознание быстро обрисовало то положение, в коем пребывал: комната, кресло, обездвижен, захвачен, без пяти минут мертв, убивать будут под любимую «Мишель».

«Литературно!» – успел подумать Фима перед тем, как увидеть лицо человека, подошедшего на расстояние вытянутой руки.

Он узнал. Невозможно было не узнать. Это был Суслик.

«Боже! – Фогель поймал себя на мысли, что назвал стоящего перед ним человека по той губительной, невесть откуда взявшейся кличке из его кроссворда. – Боже, к тому все шло… Я знал… Это конец… Нет, надо объяснить, это шанс, он должен понять… Где Тополянский?.. Юлька, милая, за что мне, за что мне!..» – Сумбурный поток панических мыслей выразился в одном-единственном слове, которое и смог произнести Фима, отомкнув ссохшиеся губы: «Здрасте…» Это было весьма любезно с его стороны. И главное – уместно.

– Привет, привет, – радушно ответило лицо. На нем обозначилась широкая, даже приветливая улыбка, в которой легко угадывалось жестокое торжество охотника, наблюдавшего за агонией жирного зайца в силках. – Как самочувствие?

– Что вы от меня хотите? – выдавил Фогель приглушенно и хрипло. – Я этого не писал. – И заплакал навзрыд, как ребенок, чего не случалось с ним даже на похоронах друзей, но за последние дни произошло уже дважды.

– Знаю, милый, знаю, – протянул Федор Захарович Мудрик, продолжая улыбаться сквозь тонкий разрез губ. – Мне ли не знать-то!

И вдруг улыбка съехала, губы вытянулись совсем узкой бордовой полоской, глаза помутнели, и Мудрик коротким профессиональным ударом врезал Фиме в челюсть, да так, что вместе с креслом, с которым составлял единое целое, пленник рухнул навзничь и перекатился по ворсистому ковру, вопя от неожиданной боли. Тотчас чьи-то сильные руки подняли его вместе с креслом и водрузили в прежнее положение. Фимин рот полон был крови, и, пытаясь сплюнуть ее, он заодно исторг и два выбитых зуба. Ассистент хозяина комнаты заботливо промокнул кровь на Фиминых губах и этой же тряпицей подтер темно-багровые брызги на ковре. Сквозь боль, слезы и туман Фогель разглядел черноволосого верзилу с густыми брежневскими бровями и приплюснутым негритянским носом.

– Ну наконец-то, – выдохнул Мудрик с каким-то яростным облегчением. – Сбылось-таки, сбылось… – и уже верзиле: – Давай второго…

Черноволосый жестом дал распоряжение кому-то невидимому за спиной. Через минуту двое в джинсах и клетчатых ковбойках вкатили в комнату еще одно кресло. В нем упакован был точно по той же нехитрой технологии, что и Фима, совершенно незнакомый Фогелю тщедушный человечек, одеждой и щетинистым синюшным лицом напоминающий типичного уличного бомжа. Человечек был явно нетрезв.

Кресла расположились так, что гости могли созерцать друг друга.

– Надеюсь, вам обоим комфортно, – издевательски предположил Мудрик, с удовлетворением рассматривая плоды трудов своих на быстро отекшей физиономии Фогеля. – А этого… – Он кивнул в сторону бомжа, – я попозже представлю, попозже… Если не узнали, конечно…

Фогель постанывал, а бомж неотрывно, с хмельным изумлением глядел на Фогеля. То ли пытался понять, где он оказался, то ли вспомнить, кто перед ним…

Фима поймал этот странный взгляд, и какое-то безумно-отдаленное, размытое, обманное воспоминание шевельнулось на мгновение и вновь растворилось в мозгу, оттесненное болью и страхом.

– Что же, начнем, пожалуй, – не без пафоса изрек хозяин апартаментов, удовлетворенно потирая руку, ушибленную о челюсть несчастного Фогеля. – Не думаю, что нуждаюсь в представлении. Особенно что касается вас, многоуважаемый составитель кроссвордов и знаток мелких грызунов, – тут Мудрик расхохотался, демонстрируя образцовый ряд фарфорово-белых зубов. – Ай-яй-яй, как же это вы оплошали, Ефим Романович! И ведь всего второй раз в жизни. И самое-то интересное, что о первой своей роковой промашке вы до сих пор и не догадываетесь. Не правда ли, ты, жук навозный? – Интонация Мудрика резко поменялась, голос окатил презрением и ненавистью.

– Что вы имеете в виду? – произнес Фогель, с трудом шевеля языком. Челюсть болела нестерпимо, во рту копилась кровавая слюна, тело не могло содрогаться от страха лишь потому, что было туго запеленуто клейкой лентой.

– А ты посмотри внимательно, еще разок внимательно посмотри на эту вот гниду помоечную, может, вспомнишь чего! – рявкнул хозяин, кивнув в сторону синюшного бомжа. И, переведя на него взгляд, добавил: – Ну что, лапуся, бздишь? Правильно бздишь, дальновидно. С тобой я разберусь по всей строгости нравственного закона. Как сказал философ, он должен быть внутри нас. У тебя его не оказалось, а стало быть, и звездное небо над тобой зря висело. Скоро погаснет. А пока дыши собственной своей вонью-то. Ты мне еще пригодишься… «грамотей». Так тебя вроде на свалке-то кличут?! – Федор Захарович подошел вплотную к креслу, преодолевая едкий запах перегара и немытого тела (он специально распорядился доставить клиента «в натуральном виде»).

Но тот словно не слышал. Он продолжал вглядываться в лицо Фимы сквозь похмельную пелену, застилавшую взор. Нет, Фима не знал этого человека, никогда не видел. Разве что время и образ жизни так изменили его облик, что и мама родная не узнала бы. И все же какое-то воспоминание маячило, дразнило…

– Ладно, отдыхайте, у меня сегодня без вас дел хватает, – снисходительно изрек Мудрик. – Завтра поговорим плотнее.

Следуя жесту хозяина, здоровяк Гоша и маленький крепыш Закир, верные Пат и Паташон, тотчас укатили Фогеля.

Мудрик постоял рядом с оставшимся человеком, глядя с брезгливостью на его болезненно вспухшее лицо, потом пихнул бомжа ногой в грудь, и тот покатился прямо в руки быстро вернувшемуся Закиру. Подручный ловко развернул и увез его со «сцены», где разворачивалось это короткое, абсолютно необъяснимое для гостей и бесконечно радостное, триумфальное для хозяина действо.

Глава 4

На свой страх и риск

Вадик Мариничев ехал в труповозке, сопровождая «вещдок». Он не знал, каким манером они собирались выкрасть Фогеля, как намеревались нейтрализовать охрану, то есть его самого, следователя Мариничева. Но это и не важно теперь. Важно, что им все удалось. Кроме одного: не оставить следов. Впервые в длинной череде проникновений в чужие жилища, компьютеры, офисы… Впервые в процессе уничтожения целой группы непонятно в чем провинившихся людей…

По дороге Вадик рискнул остановить катафалк у телефона-автомата (к чертям мобильник, он, скорее всего, на прослушке) и прозвонить Оксане Львовне Крачко, эксперту-криминалисту, о которой Вадик достоверно знал две вещи: очень опытна и в былые времена более чем небезразлична к Тополянскому. Она сняла отпечатки пальцев и уже оцифровывала их в лаборатории. Нужно было немедленно получить результат, ввести в главный компьютер и… Вадик понимал четко: единственный шанс напасть на след похитителей и убийц – зацепиться за личность этого белобрысого крепыша-снайпера, отстрелявшего свое четыре часа назад. Единственный шанс – рывок в электронную базу и поиск на удачу: а вдруг? Впрочем, Вадим Мариничев по прозвищу Жираф ловил себя на параноидальном предположении, что силы, которые затеяли все это кровавое и загадочное побоище, могут успеть за час-другой и Оксану Львовну укокошить, и секретную электронную базу следственного отдела стереть невосстановимо к чертовой матери.

За всем произошедшим Вадим чувствовал некую почти мистическую мощь, непреодолимое могущество той структуры, которая только и была способна презреть любые законы, сломать любые системы защиты. Он не сомневался: действовал Федеральный комитет правопорядка, действовал по приказу самого Мудрика, и никто не смел да и не мог остановить эту дикую по своей жестокости, умопомрачительно загадочную операцию.

«Проклятье! Ну почему же все крутится вокруг маленького, старенького, незаметного человечка, такого далекого от большой политики, от криминала, от людей, хоть в какой-то мере влияющих на ход событий в стране?!»

Звонок мобильного заставил вздрогнуть. Такое случалось крайне редко: нервы у Вадика были под стать его физическим и интеллектуальным достоинствам – в большом порядке. Не зря Тополянский приблизил Вадика и пестовал его уже не первый год, теша себя надеждой, что когда-нибудь этот мальчик помянет старика добрым словом.

– Вадим Петрович? – на мобильном отпечаталось «абонент неизвестен».

– Слушаю вас!

– Сабуров говорит. Узнали?

– Признаться, нет, Сергей Павлович, – честно ответил Вадик. Первый зам генпрокурора никогда ему не звонил, да и быть этого не могло – не по чину…

– Вы где сейчас?

– Сопровождаю в морг труп неизвестного, которого подстрелил во время операции в пределах необходимой обороны. А вы уже знаете, что…

– Знаю, все знаю. Вот что, юноша, вы этот труп, конечно, проводите до места назначения, а то не ровен час сбежит или оживет (в трубке послышался нервный смешок). И все, Вадим Петрович, на этом ваши обязанности по данному делу выполнены. С вашим руководством обговорили, поезжайте в МУР, пишите отчет, обоснуйте необходимую оборону и передайте все вашему начальнику управления. Этим делом займутся другие люди, из другого ведомства, а вы к текущим делам возвращайтесь. Так надо, Вадим Петрович. Хорошо меня поняли?

– Понял вас, Сергей Павлович. Будет исполнено, – по-военному четко ответил Вадик.

В трубке щелкнуло, отбой. Он еще не успел отвести ее от уха, как телефон зазвонил снова. И опять «неизвестный абонент». Вадик подумал, что Сабуров чего-то недоговорил. Но это был не Сабуров. Голос низкий, хрипловатый, уверенный. Без представления и предисловий.

– Ты труп, понял? Зря ты так хорошо стрелять научился. До встречи, Жирафчик.

Телефон отключился. Звонивший наверняка был человеком серьезным и зря слов на ветер не бросал. К тому же смерть киллера очень его, судя по тону, разозлила. Иначе он не снизошел бы до угроз какому-то оперу, а просто шлепнул бы его, как и прочих фигурантов этого дела, – тихо и ювелирно.

Звонивший, сам того не ведая, совершил ошибку. Он не мог предполагать, какая воля к сопротивлению, какое упрямство, бесстрашие и расчетливость отличали этого симпатичного молодого мужчину с веселыми карими глазами.

Он шел на прямое нарушение приказа. Слава богу, в управлении к нему относились хорошо. Везде были свои ребята.

Передав труп в морг под расписку, Вадик ринулся в лабораторию.

Оксана Львовна выполнила свою работу как никогда быстро. Происшествие с Тополянским, к которому питала нежные ностальгические чувства, явно ее подстегнуло. Вадик взял дубликат флэшки с оцифрованным отпечатком, поблагодарил и помчался в компьютерный центр на третий этаж.

«Оксана пошла на служебный проступок. Но, в конце концов, она сделала свой выбор. Хорошо, что информацию об отстранении Вадика от этого дела до нее, судя по беглому разговору, не довели – хоть какая отмазка».

Компьютер отпечатки не идентифицировал. Все, кранты. У Вадика было такое выражение лица, что Миша Поленов, специалист электронного архива и хороший приятель Жирафа, проводивший процедуру поиска, озабоченно спросил, не желает ли господин нюхнуть нашатыря или глотнуть чего-нибудь крепенького. Вадик убито молчал. Потом немного встряхнулся, было видно по глазам, что ищет «соломинку».

– Погоди, Мишаня, а нет ли какой резервной базы, дубликатной, на всякий пожарный? Вдруг эта ухнется – должны же были заложиться на форсмажор…

– Общей нет, насколько мне известно. Региональная есть, по тем, кто именно в столице или области попался, но здесь не проживал. Но это чистый дубль, Вадюня, к нам на жесткий диск попадает автоматом, я за это головой отвечаю.

Последний шанс. По Мишкиному звонку Вадик уже через час сидел рядом с Николаем Олеговичем Турецким, полным и добродушным капитаном, возглавлявшим службу электронного архива в управлении по связям с региональными органами.

Есть! Попался! Это означает, что из центрального архива досье удалили, а из этого… не успели? Или промашка вышла? Прокололись ребята… Ну что ж, и на том спасибо!

Компьютер выдал такое, от чего у Жирафа чуть крыша не съехала.

Супошин Анатолий Иванович, 60-го года рождения, кличка Блондин, что неудивительно. Бывший боец спецназа ГРУ. Взят в Москве в 99-м с поличным на огневой позиции на крыше, где поджидал солидного криминального авторитета. Винтовку с оптическим прицелом перенаправил на оперативного сотрудника милиции. Но не успел – того страховал коллега. Был ранен в голову и арестован. Осужден по двум статьям совокупно на шесть лет. Сидел под Красноярском, строгий режим. Бежал через год. С ним еще двое.

Бес Александр Львович, кличка – она же фамилия, на два года младше, уголовник с тремя ходками, начинал милиционером в городе Видное Московской области, окончил курс спецподготовки, воевал в Чечне, взяли в Питере, уже на гражданке – за ограбление, потом дважды в Москве за тяжкие телесные. Тянул десятку. Бежал.

Шуленин Альберт Никодимович, 42 года от роду, статья 159-я – мошенничество, подделка документов – по ней сидел второй раз, срок пять лет, отбыл год. Бежал. По профессии часовой мастер, жил и работал в Москве.

Их не нашли. Как они смогли пройти тайгу и затеряться – этого в компьютерном досье не сыскать. Но странно, очень странно.

Ладно, теперь фото Седого. Турецкий щелкнул мышкой, и они оба застыли в онемении, уставясь на экран дисплея. Оттуда на них грозно взирал… Феликс Эдмундович Дзержинский. «Железный Феликс». Легендарный председатель ВЧК, лучший друг оппозиционеров и беспризорников, большой гуманист и палач.

Как только оба вышли из оцепенения, капитан Турецкий дрожащими от волнения пальцами повторил вызов файла, сопроводив сие бессмысленное действие вполне уместным возгласом: «Сгинь, нечистая!» Когда верный соратник Ленина вновь объявился на месте Седого, реакция сыщиков оказалась прямо противоположной. Капитан воззрился на Вадика округлившимися полубезумными глазами, а Жираф… расплылся в улыбке и вдруг захохотал в голос, сгибаясь и разгибаясь, как бывает, когда от смеха сводит живот. Постепенно и Турецкий расслабился, заразился и тоже стал смеяться, но, в отличие от коллеги, отчетливо пробивались истерические нотки. Фото двоих оставшихся беглецов оказались идентичны предыдущему: через тайгу ушли сразу три «железных Феликса».

Отсмеявшись, Жираф сказал:

– Николай Олегович, я не готов ничего объяснять вам, некогда мне, да и, честно говоря, я могу только догадываться о причинах этой, скажем так, путаницы. Но одно знаю твердо: вы ни в чем не виноваты. Предотвратить это безобразие вы не могли. Хулиганы, которые влезли в базу, превосходят по квалификации не только нас с вами, но и самых продвинутых компьютерщиков, каких мы можем привлечь. Однако даю вам слово, что никому об этом не скажу. Советую не поднимать шума, забыть об этом досье и продолжать вашу многотрудную компьютерную службу на благо родного ведомства. Спасибо огромное!

Вадик вышел, оставив капитана сидеть у дисплея со счастливой улыбкой человека, обретшего безумие как избавление от кошмарной реальности.

Глава 5

Догадка на грани безумия

На следующий день Вадик с утра рванул в больницу к шефу. Удостоверение помогло проникнуть в кабинет к заведующему хирургическим отделением. Суровый и немногословный, как почти все представители этой медицинской профессии, Валерий Ильич Буранский, только что вернувшийся из операционной, выдавил из себя утешительную информацию: повезло, позвонки смещены были не критически, все вправили, жить будет точно, гипс надолго, пока лежать. И добавил: «Такое впечатление, что нападавшему сил не хватило, недокрутил башку. Ну и слава богу!» Больше ничего не сказал, извинился: «Операция».

Вадик договорился с лечащим врачом, чтобы тот дал знать, как только больной очнется и сможет говорить.

Быстрее чем через сутки, сказали ему, этого точно не произойдет. И Жираф уехал в управление. Он заперся в своем крошечном, но отдельном кабинетике, взял чистый лист бумаги и стал рисовать… нет, не схему преступлений, а рожи и рожицы, фигурки и значки. Именно так ему лучше думалось.

…Через два дня в полдень Вадик Мариничев сидел в небольшой одноместной палате закрытой ведомственной больницы у ложа Тополянского. То т представлял собой зрелище столь печальное, сколь и комичное. Шея была забрана в специальный прочный воротник, туловище запеленуто, чтобы шевелить он мог только ногами, кистью правой руки и языком. При этом шеф издавал не слишком внятные звуки. Он напоминал большую белую мумию. Но Алексей Анисимович остался жив, что и было самым существенным. Диагноз – смещение шейных позвонков. Прогноз врачей звучал вполне утешительно, хотя и не оставлял шансов на возвращение в строй раньше чем через несколько недель.

Слава богу, думать и кое-как изъясняться старший следователь мог, что и демонстрировал сейчас перед своим учеником, выслушав его безумную гипотезу. А гипотеза и впрямь отдавала такой метафизикой и достоевщиной, что хоть всех святых выноси.

Итак, в детстве он (Вадик не называл имени Большого Человека, придавая своему изложению дополнительную сакральность, а заодно страхуясь от прослушки) приобрел какой-то сильный комплекс, связанный с разгадыванием тайн и загадок. Может быть, конкретно – кроссвордов. Этот комплекс исподволь терзал его всю жизнь. То ли он с маниакальной страстью игрока разгадывал ребусы и кроссворды, то ли, наоборот, ненавидел их столь же болезненно и неистово. На этой почве человек свихнулся, но сумасшествие носило латентный, скрытый характер. Он жил двумя параллельными жизнями. Одна – бытовая, профессиональная, творческая – протекала более чем успешно. Он сделал фантастическую карьеру, став почти хозяином целой страны. А вторая жизнь, потаенная, патологическая, глубоко внутренняя, представляла собой непрерывную или спорадическую борьбу с этим самым комплексом. Проще говоря, то ли его денно и нощно тянуло что-нибудь разгадывать и расшифровывать, то ли, наоборот, неизбывные мысли об этом процессе или действе доставляли ему адские муки, терзали душевно и физически. Но скорее – первое. Скорее – мания разгадывать, решать, находить ответы. Например, на кроссворды и прочие такого рода задачки, предлагаемые в неисчислимом количестве газетами, журналами, брошюрками и даже некоторыми телепрограммами. В конце концов, он достиг в этом совершенства. Щелкал кроссворды как семечки. И каждый раз, заполняя все клеточки до единой, испытывал что-то вроде интеллектуального оргазма. Степень сложности кроссворда или сканворда имела значение. Чем труднее было разгадать все до последней клеточки, тем полнее и слаще была релаксация.

И как-то раз ему попадается кроссворд, составленный неким Фогелем. Скорее всего, не в газете «Мысль», где эти штуки рассчитаны на среднестатистического обывателя, а в том из многочисленных изданий, куда Фогель рассылал кроссворды высокой или высшей степени сложности. То есть ему не впервой, конечно, разгадывать задачки, сочиненные этим автором. Но тут он, что называется, застрял. Может быть, впервые за долгое время уперся в какое-то перекрестье слов, с которым никак не мог справиться. И это привело его в бешенство. Комплекс не просто взыграл – воспламенился. Проявилась некая форма помешательства. Он дождался следующего номера газеты, прочел ответы и… решил выместить скопившуюся бешеную энергию неудовлетворенности на авторе. И для того продумал и осуществил с помощью всего подручного тайного аппарата витиеватую, чудовищную по своей жестокости акцию возмездия, при этом находясь в состоянии пролонгированного аффекта. Потому как только псих, утративший способность спокойно и логично рассуждать, мог обрушить столь варварскую месть на голову ни в чем не повинного человека. Точнее, целой группы людей, виноватых только в том, что в обычный день выполняли свою обычную будничную работу.

Тут Вадик-Жираф сделал паузу, чтобы перевести дух и определить по глазам реакцию шефа на его гипотезу, в которую сам Вадик верил процентов на пятьдесят.

Тополянский, как и десять минут назад, неподвижно лежал, уставясь в потолок. Но глаза выдавали живой интерес к умопостроениям молодого человека, продолжавшего, вопреки приказу начальства, попытки распутать дело.

Вдруг выражение глаз изменилось. Они… смеялись. Вслед за этим из уст Тополянского вырвалось и впрямь нечто напоминающее смех.

– Что, чушь, Алексей Анисимович? – обреченно спросил Вадик, виновато глядя на шефа.

– Нет-нет, не обижайся, – прошептал-прошепелявил Тополянский, при этом глаза продолжали весело блестеть. – Извини, просто анекдот вспомнил. Из репертуара великого артиста Никулина Юрия Владимировича. Про то, как народ на работе всем отделом не мог отгадать одно слово в кроссворде. Вопрос был: «Близкий родственник», ничего не подходило и не сходилось. Люди головы сломали, ночь не спали, ждали ответов в следующем номере. Оказалось: «Братан».

Вадик расхохотался в голос, настроение явно улучшилось.

– Смочи губы, – попросил Алексей Анисимович, едва шевеля действительно пересохшими, слегка потрескавшимися губами. Вадик заботливо выполнил просьбу шефа, и через короткую паузу, уже посерьезнев и собравшись, видимо, с силами, Тополянский чуть слышно заговорил:

– Я тоже много думал об этом. В наших с тобой выводах есть существенное сходство. Главное состоит в том, что наш всесильный клиент псих и фанатик. Он точно зациклился на идее мести, как-то связанной с ничтожной по его масштабам персоной дедушки Фогеля. Это он подстроил «Мудрика» – не сам, конечно, команда работала, профессионалы высшей пробы. Они же, вероятнее всего, подставляли и зачищали файлы у остальных жертв. Это по его приказу убрали всех, кого убрали. И почему-то не добили тех, кто имел к делу такое же отношение. По логике должно быть еще с десяток трупов. Один непрошедший кандидат в покойники перед вами, батенька. Второй передо мной – сидит тут, рассуждает, нарывается на неприятности. Третий то ли в могиле, то ли взаперти. Скорее всего, взаперти. И с ним идет работа – помилуй его бог, если я правильно понимаю, какая именно. Смочи губы…

Вадик послушно промокнул влажной губочкой драгоценные уста шефа.

– Согласен я и с тем, что Фогелевы кроссворды и прочие задачки имеют какое-то отношение к паранойе, коей страдает наш любезный друг. Только вот причины этой паранойи неочевидны. А дальше, сударь мой…

«Явно идет на поправку, вернулся к своим этим оборотикам и словечкам из позапрошлого века», – отметил про себя Вадим.

– …дальше ваши гениальные догадки не вызывают у меня пылкого доверия и пламенного воодушевления. Начнем с элементарного. Люди его полета, жесткие и целеустремленные, просто по определению не могут страдать такой глупейшей слабостью, как разгадывание крестиков и ноликов. Рулетка – ну, это я еще могу допустить. Женщины, биржа, стрельба по живым мишеням за бешеные деньги в каком-нибудь сверхзакрытом криминальном клубе – не исключено. Но задачки в газетке?! Нонсенс, мой почтенный друг! Плод воспаленного воображения талантливого сыщика юных лет… Но даже если допустить невозможное, если господин на пути к мировому господству и впрямь настолько съехал с катушек, то… с чего ты взял, что в какой-либо газете или журнале мог появиться кроссворд, о который разбилась могучая эрудиция натренированного спортсмена-кроссвордиста? Я между делом взглянул на пару произведений нашего Фимы в журнале «Планета» для начитанной публики. Вопросики серьезные, но даже я, не такой уж большой эрудит, навскидку справился с половиной из них без напряжения. Не говоря уж о газете «Мысль». Там такие, что для более-менее прилежного отрока осьмнадцати лет разгадать за час – как два пальца обоссать, уж извините за вульгаризм. Ты можешь прочесать кроссворды Фогеля в других изданиях, но даю тебе на отсечение голову, которая и так на ниточке болтается, – не найдешь ты там ничего сверхзубодробительного. Фогель работал для простого народа, иногда для образованных читателей уровня среднего и чуть выше. Для яйцеголовых знатоков он кроссворды не составлял, да их и печатают-то крайне редко, насколько я знаю.

Тополянский замолк минут на пять, собираясь с силами. И продолжил еще более тихим, сдавленным голосом:

– Нет, господин хороший, никакой конкретный Фогелев крестик-нолик здесь ни при чем. Сама личность почтенного Ефима Романовича вывела почему-то из себя нашего Нерона. Вся цепочка диких, иррациональных убийств и компьютерных взломов, вся слежка и прослушка словно бы только и имели целью довести клиента до полного отчаяния, накинуть ему на шею петлю, медленно сжимать, а потом…

– Но за что? – не удержавшись, перебил Вадик. – Не по национальному же признаку, в конце концов! Я даже такое допущение сделал, но потом прикинул, что среди составителей этих самых штучек евреев с избытком, чуть ли не каждый третий. Как в шахматах.

– Их везде до черта, – беззлобно констатировал Тополянский. – Человечество по-прежнему разбавлено евреями. Впрочем, лично мне это никогда не мешало. Они в большинстве своем талантливые люди.

Я даже предпочел бы, чтобы их стало столько же, сколько китайцев. Но при условии, что число китайцев естественным образом сократится до нынешнего числа евреев.

Он улыбнулся, и в этот момент Вадик понял окончательно, что Тополянский выкарабкается и они еще поработают вместе.

Вадим Мариничев любил его, рад был, когда дело сводило их вместе. А Тополянский недолюбливал китайцев по только ему одному известным мотивам. К счастью, это не сказалось отрицательно на судьбе кого-либо из представителей великого, древнего и неисчислимого народа: никто в разработку Тополянскому не попадался.

– Мой вывод таков, – произнес Алексей Анисимович: – По какой-то непостижимой причине Мудрик осуществляет сложный, многоходовый, кровавый и почему-то театрализованный акт возмездия по отношению именно к Ефиму Романовичу Фогелю. Что-то их связывает. Что-то в прошлом. И тринадцать лет разницы в возрасте, и абсолютно не пересекающиеся, казалось бы, линии судеб, и огромная дистанция в обществе – все это лишь отвлекает нас от поиска истины. Между ними было нечто… Словно какая-то общая буква у двух слов по горизонтали и вертикали. Нечто драматичное и замешенное на крови. Или случайное, но оставившее глубокий, жестокий след. Или не они сами, а их далекие предки каким-то образом задолжали друг другу по-крупному. Или в каком-то ином, доисторическом воплощении Мудрик действительно был сусликом, а Фогель в ипостаси волка сожрал его детенышей…

– Это вы…

– Это я по бреду, Вадим. Довожу мысль до абсурда. Мне позволительно, у меня после бандитского покушения, допустим, мозги повредило. Но ты меня понимаешь?

– Понимаю, Алексей Анисимович. Но делать-то что? Как искать ответ? И как искать Фогеля?

– Прежде ответь себе и мне на вопрос – зачем искать?

– А как же дальше работать? Я не смогу, Алексей Анисимович, меня будет ломать и доломает. Характер такой: меня же переиграли, как мальчика. И еще чуть не убили. И вас… А что касается Фогеля… Я вам честно признаюсь – жалко мне его. Вот черт его знает почему, но по-человечески жалко. Я еще никого из фигурантов ваших дел…

– Наших дел, Вадик, наших…

– …никого еще так не жалел, как этого чудака, рохлю эту старую.

– Да вы сентиментальны, мой романтический друг, – с доброй издевочкой промолвил Тополянский и добавил уже вполне серьезно: – Не зря я тебя выбрал, парень. Почувствовал в тебе что-то нормальное. Штука в том, что и мне этого «многоклеточного» типа жалко. Не верю я, что он совершил зло. И что-то есть в особой степени подлое и обидное, когда таких людей, совершенно беззащитных и посторонних по отношению к сильным мира сего, изничтожают безбоязненно и демонстративно.

– «Многоклеточным» вы его здорово назвали, – оценил Вадик. – Метафорично, я бы сказал.

Про себя он подумал, сколько миллионов таких людей передушили, постреляли или обездолили в России при большевиках и как удивительно, что сострадание к кому-то конкретному всегда несравнимо острее, чем к целым легионам жертв.

– Не исключаю, что он еще жив, – продолжил Тополянский. – Иначе зачем бы его столько мурыжить, тучи над ним нагонять? Взяли и держат взаперти, пытают потихоньку, может, что-нибудь выведать хотят. Хорошо бы не гестаповскими методами. Шанс найти его живым есть. Вытащить – маловероятно, но тоже не исключено. Правду бы узнать! Ищи людей, которые что-то могут вспомнить. Переговори еще раз с женой, с друзьями, найди сокурсников. И наконец, изучи биографию самого хотя бы по доступным источникам. Но будь крайне осторожен. Одна осечка – и ты труп. Как, впрочем, тебе и обещал по телефону твой ласковый аноним. Все, адье, захочешь посоветоваться – приходи. Звонить только в экстраординарной ситуации. По какому телефону – знаешь. Я еще здесь проваляюсь…

Глава 6

Жираф охотится на суслика

«Указом Президента РФ от 23 января 2009 г. руководителем Федерального комитета правопорядка назначен Мудрик Федор Захарович.

Мудрик Ф.З. родился 22 марта 1964 года в г. Круглогорске Московской области в рабочей семье. Окончил Суворовское училище в Москве в 1981 году. Прошел путь от младшего офицера до полковника. Служил в рядах спецслужб. С 1997 по 2003 год работал за рубежом. С 2003 года – руководитель одного из подразделений внешней разведки РФ, заместитель руководителя Службы внешней разведки.

Женат, имеет дочь».

Вадик Мариничев откинулся в кресле и загрустил. Это все, что есть в Интернете о нем лично. Не считая, конечно, бесчисленных заметок с комментариями о новом назначении – в наших и зарубежных СМИ. Но, кроме оценок создания ФКП, одобрительных у нас и панических в инопрессе, и разного рода домыслов и догадок, основанных на других домыслах и догадках, – ничего. Почти ничего. Ни единого интервью. Ни одного репортажа о визите. С пару десятков сообщений типа «состоялась официальная встреча руководителя ФКП с руководством ФБР» (МВД Монголии, антитеррористического центра Италии и т. д.).

Стоп! Суворовское училище. Туда очень часто берут детей-сирот. Допустим, он лишился отца и матери или только одного из родителей. У матери могла оставаться девичья фамилия, но отец-то был Мудрик.

Искать в газетном архиве Государственной библиотеки? Это прорва времени, а шанс ничтожен. Он бы искал, но со службы его пока не уволили, висела уйма дел. Рвануть в Круглогорский архив – засветка стопроцентная. Да и можно подумать, до него не пытались. Стало быть, там пусто. Наверняка убрали из Круглогорского ЗАГСа и вообще изо всех архивов фамилию матери и Мудрика-отца. Вопрос – зачем? Ушел из семьи? Преступник? Разведчик? Предатель? Или сам Федор Захарович дал такую команду?

Стоп! А может, он и не Мудрик вовсе! И не Захарович, и не Федор? Ну, это уж слишком! Надо рискнуть в Круглогорске. Другого пути нет.

Он придумал, как и где искать. Это был вариант с двойной подстраховкой.

На следующее утро, доложив, что едет по одному из дел на окраину Москвы, Вадик отправился в недалекий, ныне уже немаленький подмосковный город. Он рассудил просто: в советское время в городах и крупных населенных пунктах существовала служба, в которой имелись списки всех граждан, прописанных в данной местности. Называлась она «Горсправка» или что-то в этом роде. Нынче все компьютеризировано – понятное дело. Но картотека могла сохраниться как архив или случайно – как анахронизм. И на нее по неведению могли не обратить внимания те, кто «стирал» прошлое Мудрика. Судя по прежним действиям, это на них не похоже. Но чем черт не шутит… Нужен был человек, работавший в советские годы в архиве горсовета, а ныне живой и на пенсии. Версия была наготове.

Такого старичка Вадим нашел через городскую библиотеку. Скучающей за стойкой девушке Наине с маслинными глазами и черными локонами до плеч Вадик, неотразимо улыбнувшись, представился Андреем из Санкт-Петербурга. Знает, что родной его дядька по фамилии Ребров Иван Сергеевич (с ходу придумал) в былые времена работал в этом городе каким-то советским начальником. Мама, сестра его, давно потеряла с ним связь. Перед смертью просила найти, повидаться, но ни адреса, ни телефона нет. Наина надолго погрузилась в лабиринты стеллажей и милостиво притащила старый справочник учреждений и организаций Круглогорска с фамилиями руководителей горкома партии, городского совета и прочих важных чиновников. Вадик быстро нашел нужные страницы. Отдел городских служб возглавлял некий Бандуров Игорь Савельевич. Замом у него был Дороднов Михаил Львович. Все! Если померли, надо придумывать что-то другое.

Вадик посетовал девушке Наине, что, мол, такая жалость, ничего не нашел. И попросил телефон справочного бюро. Получив его и одарив восточную красавицу поцелуем в ручку, Вадик из городского телефона-автомата сделал звонок. Услуга, как и следовало ожидать, оказалась платная, уличный автомат здесь «не канал». Узнав адрес, Вадик через десять минут подъехал к небольшому, весьма невзрачному зданию, где левое крыло, судя по стрелке на вывеске, занимала искомая контора.

Полная блондинка в окошке «Информационной службы Круглогорска» приняла деньги и через пять минут выдала адрес и телефон Дороднова Михаила Львовича. Бандурова, увы, в базе не оказалось. Велик был соблазн поинтересоваться, как и когда создавалась сама база, но Вадик сдержался. Это могло вызвать подозрения и лишние вопросы.

По дороге он самоиронично сформулировал для себя, что действует наподобие Остапа Бендера, искавшего в славном городке Старгороде у архивариуса Варфоломея Коробейникова ордера на заветный гарнитур Гамбса.

Дверь открыл юноша в рваных джинсах, распахнутой на груди ковбойке и шлепанцах на босу ногу. От юноши разило убийственной смесью, возможно, всех спиртосодержащих жидкостей, имевшихся в ассортименте славного города Круглогорска.

– Добрый день, мне бы Михаила Львовича повидать.

– Он тебе зачем? – с хамоватым вызовом поинтересовался парень, слегка покачиваясь.

Вадик начал плести про покойную матушку, дядю и моральный долг, но тотчас прочел в мутных глазах юноши, что ему все это по фене – лишь бы обломилось на бутылку. Вадик немедленно воплотил мечту в реальность. Парень сунул стольник в задний карман и провел его в пыльную комнату, где задернутые грязно-серые шторы создавали тоскливый полумрак. На диване лежал человек с высохшим, как у мумии, лицом. Он неподвижно разглядывал потолок, украшенный лоскутками свисающей штукатурки и бурыми разводами – неподражаемым орнаментом протечек в художественном исполнении соседей сверху.

– Говори громче, он глухой, – предупредил юноша и проорал уже для больного: – Дед, я в магазин, а это мужик хороший, кореш мой, ты ему помоги, ага! – и испарился.

Вадик представился и повторил легенду, стараясь говорить отчетливо и не тише хмельного внучка. Старик все так же возлежал, не шелохнувшись, словно и не замечал присутствия постороннего. Наконец, разомкнув сухие губы, заговорил неожиданно внятно, громким и отчетливым голосом.

– Я лежачий. Парализовало пять лет назад. Реброва Ивана Сергеевича не помню, не знал такого. Хотя странно: он, получается, в мои годы работал, я всех вроде знал из партийно-советского руководства, из актива. Странно… – и старик повел глазами вправо, в сторону Вадика.

И Вадик вдруг прочел в них, едва открытых и затемненных полумраком жалкой комнатенки, твердость, настороженность и явные остатки трезвого чекистского недоверия.

– Справочной службой это наш отдел ведал, точно, – продолжил старик Дороднов. – Ее, как перестройка началась и весь этот бардак, Игоряшка Бандуров, мой начальник, велел к себе в кабинет перевести. Он ведь, как и я, из органов был на эту работу прислан, к документам относился ответственно. А потом я на пенсию ушел, Игоряшка умер от рака, ну, и не знаю я, куда эту картотеку подевали.

Вадик-Жираф приуныл. Скрывать не было необходимости: по легенде все естественно. Он встал, собираясь уйти. И тут впервые за все эти дьявольские дни удача улыбнулась ему. Если, конечно, не считать таковою труп киллера на лестничной клетке в конспиративном доме Тополянского. Старик вновь скосил на него узкий слезящийся глаз.

– А ты, милок, не первый архивом «Горсправки» интересуешься. Го д назад приходил один – тоже родственника искал. Но я догадался. Меня не проведешь. Полжизни в органах как-никак. Совсем другой человек нужен тебе, как и ему.

Вадик сделал недоуменное лицо и хотел было вслух удивиться, но старик Дороднов прервал:

– Папашей его интересуетесь, Захаром Ильичом…

– Простите, кем-кем? – словно бы не расслышал Вадик, с трудом сохраняя маску.

– Ладно, кончай лапшу-то вешать. Я хоть недвижный как бревно, а читать еще не разучился и телевизор вот этот маленький поглядываю – слава богу, не пропил еще Сенька-то, не даю.

Старик замолчал на минуту, опять уставясь в потолок, и продолжил:

– Опасный у тебя интерес, парень. Но меня не бойся. Мне жить-то осталось всего ничего. Страха у меня нету, а вот обида со мною будет до последнего вздоха. Была Советская власть, был порядок, я на этот порядок честно работал. А как эти Горбачев с Ельциным перестроили и поизгадили все – так моя жизнь на помойку и полетела. И те, кто нынче у руля, не лучше. Вон пенсию дали – хоть с голоду подыхай. И Федька этот Мудрик – такой же, небось, борец за счастье народное. Помню я его пацаном, пару раз видел. И отца его встречал на партхозактивах не раз. За культуру он отвечал в городе. Общались, хотя в товарищах с ним не ходил, врать не буду. Только не отец он ему был, покойный Захар Ильич. Родственник какой-то. Усыновил его Мудрик-то. А кто отец настоящий – этого я не знаю. И про мать не знаю. И в картотеке ты этого не нашел бы, даже если бы отыскал ее.

– Что делать-то? – разоружился Вадик, поняв, что раскололи его безнадежно и дальше надо врать аккуратней. – Я, Михаил Львович, если честно, журналист. Работаю в свободном поиске. Собираю материал, пишу статью, а потом продаю, кто купит. Фриланс называется. Вот решил рискнуть, хоть что-то узнать… Вы точно угадали про кого. Ведь нигде ни слова… Людям-то интересно. За это мне могут хорошо заплатить в газете, а деньги жуть как нужны.

– Дурак ты, прости господи, или безбашенный, – пробурчал старик. – Дособираешься, в асфальт закатают. Ну ладно, так и быть… Дочь у Захара Ильича была. Жила с матерью – развелись они. Носила фамилию отца. Потом Захар Федьку приютил. Бывшая жена стервой оказалась, с ним не общалась и с дочерью общаться не давала. До его смерти, видать, так и было. Друг к другу ни ногой. Захар Ильич переживал, видать, сильно. Когда паренька взял, явно ему полегчало. Да вот только непонятно, почему он его так быстро в Суворовское училище отдал, как от сердца оторвал. Через год и умер. Ну вот… А дочь его, Федьке-то почти ровесница, в городе осталась, вышла замуж, жила отдельно, язык в специальной школе преподавала. Скорее всего, фамилию мужа взяла. Может, и сейчас там же, если не померла. Хотя с чего бы! Лет ей сейчас немного, где-то под пятьдесят. Жива поди… А звали ее, кажется, Нина или Нона. Нет, точно Нина. Если она знает чего и не побоится – расскажет. А кроме нее, вряд ли кто… Только гляди, меня не светить. Понравился ты мне чем-то. Давай, иди, шею береги, вон она у тебя какая длинная. Как бы не сломали…

Глава 7

Ультиматум смерти

Фима Фогель потерял счет времени. Его заточили в комнатке-тюрьме размером приблизительно три на три метра. Окна не было. Тусклый свет падал от единственной лампы на потолке. Лампа, как и положено в камере, была забрана в частую металлическую решетку. Стены, обтянутые губчато-мягким покрытием, предполагали наличие в камере буйно помешанного. Так же и столик со стулом, выполненные из легкого литого пластика. Тюремного типа койка и ведро для испражнений (в кроссворде для блатных, буде такой составлен, Фима загадал бы слова «шконка» и «параша») предлагали заслуженный преступником аскетизм. Особенно изводили жесткая панцирная сетка и нечто, напоминающее матрас. Роба и грубые штаны не по размеру мало что меняли. Подушки не было вовсе.

Первое время Фима полуспал-полубредил, извиваясь на этом пыточном ложе в надежде обнаружить позу, когда сетка не врезается в ребра. Потом свыкся как-то. После мерзкого пойла, что дважды в день подавали сквозь откидное глухое оконце под смотровым глазком, он забывался и либо спал, либо лежал с открытыми глазами, пытаясь собраться с мыслями. Но собираться, по сути, было не с чем. Все то же изнуряющее, мучительное недоумение, непонимание происходящего сводило любые попытки интеллектуальной работы к отчаянному, все затмевавшему, тупиковому «за что?».

За ним пришли, как ему показалось, через неделю. На самом деле прошло лишь трое суток. Пришел один – коренастый. Как и в день размещения в номере этого дивного отеля, завязал глаза, усадил в кресло-коляску и примотал скотчем так, что не пошевелишься. Вез совсем недолго – Фима мог бы и сам дойти, заодно размять ноги. Страха не было. Окутало состояние тупого безразличия, которое спасительно бывает для психики обреченных.

Сняли повязку, и он увидел восседавшего перед ним в куда более комфортном кресле Мудрика. То т светился счастливой и приветливой улыбкой радушного хозяина.

– Да-а, Ефим Романович, дорогой вы мой, – подзапустили бороденку-то. Видок у вас неважнецкий. Похудели. Голодно было? Так вы б добавочки попросили. Вам бы принесли. Всей вашей яркой жизнью замечательного человека вы заслужили сытую старость.

– Я хочу позвонить жене, – глядя в серые, нагло посмеивающиеся глаза тюремщика, тихо произнес Фогель. – И еще хочу понять, что вам надо. Что вам от меня надо?

– Обижа-а-а-ете, Ефим Романович, – с издевкой протянул Мудрик. – Нешто я зверь или бездушный солдафон! Юлии Павловне уже позвонили давным-давно. Заверили в добром вашем здравии и хорошем питании, пообещали скорейшее возвращение с того света, как только наступит второе пришествие убиенного вашими соплеменниками Господа нашего многострадального.

Тут, как в первое свидание, усмешка перекосила тонкие губы Хозяина и стремительно исчезла, словно у компьютерного мультперсонажа. Мудрик вскочил, подошел вплотную к каталке, к которой был приторочен Фогель, и, резко наклонившись, прошипел ему прямо в лицо:

– В неведении она. Вряд ли в блаженном. Так что все от тебя будет зависеть, писака хренов! Пройдешь испытание – останешься жив, вернешься, сюрприз будет старушке, а не пройдешь – сдохнешь. Но сначала прибьют сына и ее, и карточки покажут, чтобы легче было подыхать тебе, понял?! Вали отсюда, я позову! – рявкнул он Паташону, и тот быстренько испарился, неслышно прикрыв дверь.

– Я еще раз прошу, – сквозь слезы выдохнул Фима, – еще раз прошу, если вы не зверь, если вы нормальный человек, я прошу ответить, в чем я провинился и что вы хотите от меня, – Фима сделал очередную попытку осознать реальность, преодолевая ужас от того, что услышал.

– Ладно, не ной, – уже спокойно и снисходительно процедил Мудрик и перешел на вы. – Отвечу. Я хочу торжества справедливости. Я хочу восстановить справедливость. Только не думайте, что речь идет о стране нашей великой, о спившемся и обездоленном большинстве населения. Это уже невозможно, как вы сами понимаете. Слишком велика пропасть между умными и дураками, циниками и жалкими остатками правдолюбцев, между богатыми и нищими. Россия – страна заколдованная, а потому обреченная. Заклятье произнесено невесть кем и когда. Возможно, самим Всевышним. И добрый волшебник не придет никогда. Во всяком случае, на нашем с вами веку – точно. А век наш короткий. Особенно, полагаю, ваш, – и Мудрик многозначительно улыбнулся, пригладив зачесанные на пробор бесцветные редковатые волосы.

Речь Фогелева тюремщика ничего не прояснила, но лишь сильнее укрепила Ефима Романовича в ощущении, что перед скорой смертью над ним еще долго будут измываться.

Между тем Мудрик обошел инвалидное кресло сзади и подкатил Фогеля вплотную к стене слева от книжного шкафа. Внезапно часть стены бесшумно приоткрылась, и потайная дверь образовала пространство, достаточное для входа. Как выяснилось, и для въезда коляски. Мудрик ввез Фиму в этот проем, за которым было абсолютно темно.

Внезапный свет продемонстрировал Фогелю небольшое помещение. Значительную часть пространства съедал массивный письменный стол, изрядно траченный временем и жучком-древоточцем. Хозяин подкатил кресло так, чтобы оно могло служить рабочим, кабинетным. Фима обозрел поверхность стола и обомлел: натюрморт почти копировал тот, что поразил в квартире мертвого Проничкина. Двухтомный энциклопедический словарь Прохорова, рядом с ним уютно разместились, но в рядок, пять закупоренных бутылок водки «Добрыня», граненый стакан и тарелочка с огурцом, правда еще не надкушенным. Под столом Фима узрел странные валенки с неестественно коротким голенищем – именно такие были натянуты на ноги покойного программиста. Еще Фима обратил внимание на большой фотопортрет незнакомого ему человека, явно с увеличенной черно-белой фотографии. В старомодной кепке, пиджаке точно не от Диора, в рубашке-ковбойке с расстегнутым воротом – со стены смотрел простецкий мужик лет сорока, но в глазах его было что-то болезненное и одновременно притягательное.

На самом же столе располагалось и то, чего не было на смертельном натюрморте у Проничкина. По центру распластался большой лист ватмана с изображенными на нем рядами многочисленных крестов. Стойка и поперечина каждого были разделены на клеточки и пронумерованы.

Кроссворд. Точнее – собрание маленьких кроссвордов. Но даже деморализованный и скованный страхом Фогель тотчас определил про себя, что такой тип кроссворда, такая примитивная графика совершенно незнакомы ему и никогда не встречались в практике. Более того, весь рисунок на ватмане почему-то читался как изображение участка кладбища, но показанного только с помощью одного, главного атрибута – могильных крестов.

Он еще раз вгляделся: никакой графической связи между крестами не было. Тут Фима почувствовал, что его начали распеленывать. Мудрик срезал скотч в нескольких местах за спиной и на груди, содрал стягивающие тело клейкие полосы. Потом освободил и затекшие ноги.

– Ну вот, вы и свободны, борец за великое русское слово! – ернически провозгласил Мудрик, вынимая из бокового кармана карандаш и маленький таймер. – Сейчас я оставлю вас наедине с вашей свободой. С той самой, которой вы так дорожите. И мы посмотрим, чего она стоит, ваша свобода. Вы же программно выстроили для себя жизнь в сторонке от бурь мятежных, вне политики, в непротивлении злу. Вы кропали кроссвордики и шарадки и оттачивали мастерство. Вот теперь вам предстоит доказать, что выбор был правильный, – доказать, призвав на помощь накопленный интеллект, эрудицию и интуицию.

Говоря это, Федор Захарович неторопливо прохаживался от стены до стены, и лицо его, глаза, интонации, весь облик выдавали такое наслаждение ситуацией, такое упоение от происходящего, какие испытывают лишь безмерно тщеславные люди в минуты полного триумфа.

– Перед вами, смиренный Ефим Романович, двадцать кроссвордов. Каждый состоит из двух слов. Все их надо разгадать. Одно пересечение, одна общая буква. Крест – он и есть крест. Задачка пустяковая для такого эрудита, как вы. Получите двадцать букв на перекрестьях. Из этих буквочек получится фраза. Так и быть, подсказочку дам: в ней четыре слова. А в них ответы, которые вы ищете: почему вы здесь, и почему именно вы, и что за бомж тут рядышком благоухал? Правда, на главные вопросы искомая фраза ответов не дает. На них я сам отвечу, если сумеете ее прочесть. На все про все вам ровно час. Время пошло.

Внезапно он перешел на ты, голос стал жестким и желчным.

– Разгадаешь – будешь жить, но еще тише, чем прежде. Молча доживать будешь. И семью не трону.

Не разгадаешь – сдохнешь точно так же, как твой знакомый компьютерщик и остальные, кто попался мне под руку, пока я до тебя добирался, до жалкой твоей, трусливой душонки. Водочки можешь глотнуть, если, конечно, душа попросит. По нужде – вон в углу ведро. У тебя каждая минута на вес золота. Точнее – на вес жизни.

Он двинулся к выходу, бросив через плечо:

– Да, и не строй из себя камикадзе, не пытайся карандашиком сердце себе прокалывать или глазик. Это бо-бо, мальчик. И потом еще хуже будет…

Он вышел, и дверь плавно откатилась назад, став частью стены. Фима вновь, уже в который раз за эти дни, прошедшие с момента, когда получил юбилейный «подарок», всерьез усомнился в реальности происходящего. Да с ним ли это все творится? Рассудок отказывается воспринимать такой ход событий. Словно оказался он персонажем абсурдистского театрального действа или какой-то дикой мистификации. Иногда же, вот как сейчас, когда особо мощно накатывало отчаяние, он уговаривал себя, что все это сон, морок и надо, как он частенько делал, избавляясь от жуткого сна, совершить самоубийство, броситься вниз головой с высоты, прыгнуть под машину – и тогда проснешься.

Но Ефим Романович Фогель вынужден был смиряться с вещественной, осязаемой действительностью, поскольку Господь не посылал ему сумасшествия как избавления. Или просто психика Фимы еще достаточно была крепка, чтобы не сбежать окончательно от всех этих мук и испытаний в уютный мрак безумия.

Он поймал себя на вполне здравой мысли, что надо действовать, не терять ни секунды. Сон ли, реальность, обречен ли он или есть шанс – не важно. Перед ним задача. Работа. Надо постараться ее выполнить и как можно быстрее, и будь что будет. Те м более область знакомая, привычная. Просто на этот раз он «по другую сторону баррикад».

Вспомнился герой любимого им романа Альбера Камю «Чума». Эпидемия непобедима, город обречен, но только сама по себе борьба с обстоятельствами есть приемлемый способ преодоления безнадежности. Внутренний взор, обращенный к экзистенциальным категориям, уступил место взгляду, более или менее сконцентрированному на листе ватмана, где погост о двадцати крестах манил и пугал одновременно.

Фогель бегло пробежал вопросник и понял, что, несмотря на высокие шансы отгадать большинство слов, все расшифровать не удастся, а это гибель. Причем и на сей раз придуман иезуитский, изощренно-издевательский метод уничтожения человека.

Пятибуквенная горизонталь каждой балки пересекалась своей срединной третьей буквой с третьей же буквой вертикальной «балки» креста. По вертикали слова были длиной в семь-восемь букв и более.

Многие вопросы действительно показались довольно простыми. Другие были сложны или очень сложны, но не безнадежно: эрудит-профессионал, к каковым причислял себя Фима с полным на то основанием, мог, поднапрягши память, их расколоть. Но были и такие, которые Фима быстро оценил как зубодробительные, почти неразрешимые без конкретных знаний в различных сферах науки, искусства, истории… Здесь требовалась сверхэрудиция. Или – профессиональное образование по каждой из дисциплин. Третья буква одного из слов, даже если ты уверенно его разгадал, вряд ли послужит серьезной подсказкой для второго слова, которое не встречал никогда: уж кто как не Ефим Романович Фогель знал, что методом подбора искомых букв к уже известным на пересечениях можно добиться успеха, если ты хоть раз в жизни слышал слово, хотя бы смутно помнишь, что оно означает? Есть, конечно, исключения, когда в слове из четырех-пяти букв две надежно отгаданы, и ты вписываешь остальные по наитию, по смутной догадке, методом логического, грамматического или фонетического исключения прочих букв или звуков. Вписываешь и попадаешь в точку. Или не попадаешь. Но здесь был не тот случай. Жесткое условие не допускало интуитивных решений – только рациональные, единственно правильные. Таков был меморандум убийцы.

«Спокойно, Фима! – сказал себе Фогель, отчего спокойнее ему не стало. – Главное – прочесть или угадать ключевую фразу. Для этого отгаданных букв может и хватить. А там посмотрим…»

Он заставил себя начать. При этом скептически взглянул на мирно лежащий толковый словарь какого-то лохматого года выпуска, отметив почти полную его никчемность в данной ситуации, когда надо не придумывать, а стремительно разгадывать: еще одна злая и подлая издевка негодяя. Впрочем, может и пригодиться…

Глава 8

Частные уроки

За два дня до начала этого смертельного испытания в казематах Мудрика опер Вадим Мариничев отправился в Круглогорск. Адрес единственной в городе языковой спецшколы, теперь уже гимназии, он узнал заранее в Интернете. Там же – о великое изобретение человечества! – на скромном сайте гимназии он познакомился с преподавательским составом и даже фотографиями наиболее заслуженных учителей.

Она была «живее всех живых». Более того, продолжала трудиться на ниве школьной филологии. Нина Захаровна Каповая. Совпадение исключено. А фамилия, понятно, мужа. С фотографии смотрела весьма миловидная и даже сексапильная женщина, явно моложавая от природы, если учесть, что ей реально около пятидесяти, да еще хорошо потрудившаяся над собой накануне съемки. Или же она поступила проще, отдав для сканирования фото десятилетней давности. Модно причесанная шатенка со следами умеренной полноты на гладком лице смотрела с дисплея большими синими глазами, в которых читался какой-то женский вызов, что-то смелое и притягательное. «Не знаю насчет английского, но уроки любви она преподавала с полной отдачей, – сделал вывод Мариничев. – Как знать, может, и по сей день не чурается… Надо иметь в виду, если выйду на контакт».

Легенду Жираф придумал нехитрую, но вполне правдоподобную. Узнав, какой в Круглогорском районе самый большой и богатый коттеджный поселок – «Европа», – он решил выдать себя за помощника-секретаря одного из владельцев дома, состоятельного папаши, желающего еще до школы нанять пятилетнему сыночку домашнего репетитора. Он бы сам сыграл роль молодого, рано разбогатевшего предпринимателя, но раздолбанный старый «форд», изрядно поношенный костюм и часы за 60 долларов… – версия, что называется, «не канала».

В гимназию не пустил молодой плечистый охранник в пятнистой униформе с дубинкой за поясом. Пришлось ему первому вкратце изложить легенду: ищу, мол, опытного, в годах, преподавателя английского для отпрыска-балбеса. Вот приятель рекомендовал какую-то женщину по фамилии Каповая…

Повезло! Охранник сказал, что она еще в гимназии, скоро выйдет, это ее обычное время.

Вадик дождался на стульчике у гардероба. Нина Захаровна в жизни оказалась еще моложавее и привлекательнее, чем на дисплее. И даже некоторая полнота, вполне естественная в таком возрасте, завоевала именно те части тела, которым в умеренной степени она вовсе не вредит. Вадик представился своим именем и отчеством, понимая, что по нынешним временам без знакомства с паспортом никто на неофициальное сотрудничество не согласится. На официальное – тем более.

С высоты своего небедного сексуального опыта Жираф проницательно «прочел» фотографию. Он утвердился в намерениях, тренированным взором оценив оригинал.

Рассыпавшись в извинениях, сыщик представился и выдал свою версию с максимально возможной убедительностью, сопровождая Нину Захаровну по узкой асфальтовой дорожке от гимназии к перекрестку, где была автобусная остановка и где Вадик предусмотрительно запарковал свою иноколымагу. Нина Захаровна, как и ожидалось, стала ссылаться на занятость и усталость, но когда услышала сумму предлагаемого гонорара (Мариничев умножил на два среднюю стоимость часа занятий на дому, о которой разузнал загодя) – настроение явно изменилось. Она начала было расспрашивать подробности, но Вадик галантно предложил обсудить их в ближайшем ресторанчике за ужином. При этом он улыбнулся донжуанской улыбкой № 1 (коронной в его репертуаре), заглянул ей в глаза и прочел немедленно усилившийся интерес к предложению и к нему лично. Нина Захаровна достала мобильный, отошла в сторонку, но у Вадика был превосходный слух. Разговор не оставил ни малейших сомнений в том, где он сегодня проведет ночь. На том конце «провода» явно была дочь по имени Ксюша, которую заботливая мама предупредила, что задержится – «приду поздно, телефон отключу, не звони, свалюсь спать, завтра поболтаем». «Телефон отключу» – стало быть, живут порознь, а муж, вероятнее всего, благополучно отсутствует, заключил Вадик.

Нина Захаровна оказалась весьма непосредственной и разговорчивой особой, а после двух бокалов вина, пары коронных Вадиковых анекдотов и цитат из Пастернака расслабилась, самоиронично, но и кокетливо обзывала себя «старой теткой», вставляла английские словечки и делала недвусмысленные комплименты «приятному юноше».

Развивая банальный сюжет с предопределенным финалом, Вадик напросился на чашечку кофе. Нина Захаровна столь же ритуально посетовала на неприбранную квартиру и согласилась только с условием, что на это будет сделана скидка.

На все остальное, в том числе на возраст партнерши, скидок не потребовалось. В уютной и вполне чистенькой однокомнатной квартире Нины Захаровны до кофе дело просто не дошло. Это был непререкаемый, неостановимый, властный порыв жаждущей секса, не по годам темпераментной женщины. Ее крики, стоны и слезы радости, сопровождавшие Вадика на пути к окончательному ублажению ее вновь и вновь загоравшейся страсти, смолкли часа через три, уступив полному физическому изнеможению. Глаза были полузакрыты, на лице замерла улыбка глупого счастья. Вадик признался себе, что при всей мощи мужского потенциала и готовности на любые жертвы ради выяснения истины он в течение этих трех часов пребывал «не на работе». От нее полностью отвлекло на удивление гладкое, ухоженное тело и, сдобренное сексуальным неистовством, искусное владение всеми его частями.

Но к работе необходимо было возвращаться немедленно, чтобы не упустить тот самый «момент истины», ради которого затеваются все серьезные операции и расследования.

Вяло, без заметного интереса в голосе он стал расспрашивать о ней, не вдаваясь в детали, нежно поглаживая ее по шелковистым волосам.

Все банально: институт, свадьба с однокурсником, жить стали сразу отдельно от мамы, дочери двадцать пять, тоже своя семья. А муж пять лет назад умер в одночасье от инфаркта. Вот теперь одна…

– Что, ни братьев, ни сестер? – позевывая, спросил Вадик. Он приготовился, как в том знаменитом романе про «момент истины», прокачивать клиента. Только там, в книге, клиент был в ужасе, а здесь – в абсолютной блаженной неге. Еще неизвестно, что благоприятней для получения искомой информации.

– Можно сказать – нет, – ответила Нина Захаровна, обессиленной рукой пытаясь ответно приласкать его щеку. – Сводный брат, но я с ним не общалась ни разу. Отец, уже когда с матерью развелись, усыновил. Словом, седьмая вода на киселе.

– А сейчас-то он где? – опять же без видимого интереса пробросил Вадим, потянувшись за своими часами на тумбочке.

– О, сейчас он там, куда нам с тобой не дотянуться. Как говорят англичане, анэтейнебл. Недосягаемый.

– На небесах, что ли? – намеренно грубо пошутил Вадик.

– Да, можно сказать, небожитель. Мудрик Федор Захарович – второй человек в стране, тайный владыка нашего общества, – с плохо скрываемым сарказмом ответила Нина Захаровна.

– Да ты что? – максимально искренне удивился Вадик и резко привстал, опершись на локоть. – То т самый? Твой брат сводный? Ничего себе! А ты здесь на зарплату училки прозябаешь? Чего же он тебя – хоть тайно, хоть явно – в Москву не вытащил? Квартира, машина, все такое…

– Я с ним, Вадичка, дружбы не водила. Говорю ж тебе, не видела его ни разу. Не общались мы с ним, мать была жестко против. А потом его отец в Суворовское училище отправил почему-то, следы его потерялись, я и забыла о нем. Пока мать была жива, слухи до нее доходили, что он где-то в секретных службах, но меня это не интересовало. А сейчас – ничего мне от него не надо. Я всем довольна, любимая работа, своя квартирка, дочь того и гляди внука принесет. Муж вот только рано ушел, я его любила… по-своему. Ну ничего! Живу себе, вот подарки от жизни получаю в лице эдакого мачо… – И она нежно прижалась к Вадиму мягким, податливым телом, все еще горячим после бурных проявлений страсти.

Вадим ответил на ласку, и они еще около часа, на остатках сил, любили друг друга с прежним азартом.

– Так что же получается, – спустя несколько минут после нового «ристалища» философски рассудил Вадик, – у сводного брата твоего и у тебя до замужества фамилия одинаковая и отчество? Но его-то родители где? Отец-то его твоему покойному отцу, надо полагать, братом приходился?

– Нет, просто приятель, друг детских лет, насколько я помню. Поддерживали отношения. Умер Федькин родной отец. Спился, кажется, и руки на себя наложил. А мать еще раньше то ли умерла, то ли ушла к другому. Мама рассказывала однажды, но – не помню. Я же не расспрашивала, мне в том возрасте совсем другое было интересно – мальчики, роман с одним, влюбленность в другого, ну а потом диплом, подружки, путешествия… Но то, что спился и было сьюэсайд… – Вадик вопросительно поглядел на нее, – …ну «самоубийство» по-английски, извини, иногда машинально вылетает словечко, – так вот, это я запомнила, мама откуда-то знала, сказала мне как-то под настроение… Но только однажды. Больше на эту тему никогда не заговаривала. Еще помню почему-то, что звали Федькиного отца Сергей Сергеевич. Фамилию вот как-то не запечатлела. Знала в юности, но забыла напрочь. Может, и к лучшему. Про него безопаснее вообще ничего не знать. Мне года четыре назад звонил по телефону какой-то аноним, тоже интересовался, что я знаю про своего сводного брата. Мудрик тогда еще в тени был, общественность о нем не слышала. Ну, я объяснила, что вместе не жили, что никогда его не видела и о его родителях понятия не имею. Человек поблагодарил, трубку положил, и с тех пор мне таких вопросов не задавали. Ты первый, – и она как-то странно, испытующе взглянула на Вадима.

– Как ты понимаешь, мне до его родителей дела нет, как и до него самого, – мягко парировал Жираф. – Но твое как бы родство – это круто. Обещаю никому ни слова. Мне и самому приключений на свою голову искать не резон.

И он перевел разговор на тему изучения иностранных языков, искренне сетуя на свою непросвещенность и юношескую лень, которая теперь выходит ему боком.

– Никаких проблем, буду давать тебе уроки, – игриво заявила Нина Захаровна. – А гонорар… – и она красноречиво прошлась взглядом по его обнаженному крепкому телу, которое Вадик не находил нужным прикрывать тонким шелковым покрывалом.

Они еще поболтали немного, Вадик сослался на позднее время и дела, оделся, записал телефон и, нежно поцеловав женщину, пообещал перезвонить через пару дней по поводу занятий с сыном хозяина.

Он ушел. Нина Захаровна полежала еще минут десять, нежась в воспоминаниях о только что пережитых сладких часах, потом взгляд ее, устремленный вверх, на изящную люстру в форме кувшинок, стал более серьезным и сосредоточенным, и она потянулась к телефону на прикроватной тумбочке.

– Дусик? Это я. Помнишь, обещала сразу позвонить, если кто-то поинтересуется… ну, им. Вот, звоню. Помощник какого-то богача из поселка «Европа». В школу приезжал под предлогом частных занятий. Нет-нет, по телефону ни за что… Завтра приходи к вечеру, соскучилась. Будешь Гераклом, все узнаешь. Только очень-очень Гераклом… Сильным-сильным… Слово даешь? Фу, дурачок ревнивый! Не было ничего. Только ресторан. Зачем ему старая тетка! Она только тебе еще нужна, правда, Дусик? Целую!

На том конце провода «Дусик» троекратно чмокнул, имитируя поцелуи, дал отбой и немедленно набрал по мобильному номер.

– Я. Привет! Слушай, в Подмосковье первый грибочек пробился. Скажи ребятам, пусть корзинки готовят. Завтра позвоню, определимся с местом. До связи.

Тот, с кем он собрался на грибную охоту, тотчас перезвонил какому-то Леонидычу. Дословно повторил текст. Леонидыч послал e-mail на почтовый сервер с одним только словом: «Пришел».

Через час о самом факте встречи некоего человека с Ниной Захаровной Каповой и проявленном интересе к ее отцу и сводному братишке было доложено президенту страны. Сообщивший об этом сотрудник администрации, друг и ближайшее доверенное лицо президента, пообещал подробности завтра к вечеру.

Нина Захаровна погасила ночник и, перед тем как заснуть, с укором спросила сама себя, на кой черт она ляпнула про пьянство и самоубийство и еще подлинное имя Мудрикова отца назвала – ее же предупреждали… «Расслабилась, утратила бдительность, сболтнула… но никто ведь не узнает», – оправдала она себя, стало ей сразу легче, и она уснула… в неведении.

Сосед по этажу, пенсионер Домогаев, бывший партийный работник, с некоторых пор получал время от времени мелкие, но приятные премиальные от незнакомого ему человека. А просьба-то пустяковая: как заглянул кто к соседке снизу, учителке школьной, сообщить по телефончику. Ничего особенного – просто набрать номерок, назвать словечко обусловленное и описать гостя или гостей, кого удастся в глазок разглядеть.

Глава 9

За кладбищенской оградой

Вадик вернулся домой глубоко за полночь. Сна не было. Он понимал, что продвинулся на шаг, но куда направлять стопы дальше – понятия не имел. Он узнал имя и отчество – Сергей Сергеевич, степень «родства» с Захаром Мудриком, предполагаемую причину смерти – то ли пьянство, то ли самоубийство на почве пьянства. Отец Нины Захаровны дал мальчику свою фамилию и отчество. Вероятно, чтобы не портить парню жизнь: отец забулдыга и самоубийца – не лучший пропуск в Суворовское училище в частности и в большую жизнь вообще. Кстати, хорошие были у этого Мудрика связи, если сумел и отчество в документе поменять: это и по нынешним-то временам крайне затруднительно и затратно, если только не фальшивый документ покупать.

Ну и дальше что?

Утром Вадик поехал в больницу к Тополянскому. Тому все еще не разрешали вставать, но чувствовал себя сносно. Вадик уверился в этом тотчас, как только закончил свой рассказ о визите в Круглогорск. Разумеется, интимные подробности встречи с Ниной Захаровной он опустил, но слегка насмешливый взгляд Алексея Анисимовича свидетельствовал: о методе получения информации он догадывался.

– Сдается мне, мой пытливый друг, что смерть его батюшки или матушки какую-то загадочную роль играет во всем произошедшем. У меня даже возникла вполне шизофреническая догадка, а не находится ли Фогель в некоем родстве с нашим Большим боссом. Ну, например, отец Фогеля имел отношение к отцу или матери Мудрика. Вот тебе совершенно дикая, но теоретически допустимая гипотеза: они родные или сводные братья, при том что сам кроссвордист об этом не подозревает. Уж не скрытый ли еврей наш любимый Федор Захарович? Или, наоборот, иудей Фогель не ведает, что течет в нем славянская кровь? Потому и бьется в отчаянии, пытаясь понять, за что муку адскую принимает. Мы с тобой в суете нашей грешной не успели или не удосужились, что точнее, поразузнать о родителях несчастного Ефима Романовича. Как-то в голову не пришло в силу почтенного возраста самого короля кроссвордов. Но это легко исправить, не так ли?

– Элементарно, Алексей Анисимович. Но тогда биографии отца и матери Федора Захаровича, а точнее – Сергеевича, нужны нам в равной мере, чтобы поискать пересечений. А где их взять, если все зачищено или жестко закрыто? Мне бы хоть настоящую фамилию этого Сергея Сергеевича… Глядишь, какой-нибудь архив, до которого он не добрался, на след бы вывел.

– Говоришь, самоубийством покончил?

– Нина Захаровна так сказала.

– А где у нас на Руси самоубийц-то прежде хоронили? – произнес Тополянский в интонации скорее риторической и сам же ответил: – Правильно, юноша, за оградкой кладбищенской, без отпевания и креста. Но надпись на камне не возбраняется. Просто фамилия да имя. Правда, в советские времена этого правила редко придерживались. Но как знать, вдруг батюшку великого инквизитора нашего закопали по христианскому установлению – в соответствии с деяниями его земными. На Круглогорское кладбище тебе пора, коллега, – прости за двусмысленность. Могилы не найдешь – попробуй до кладбищенской документации добраться. А вдруг… И предков нашего кроссвордиста не забудь. Надо у жены его поспрошать. Между прочим, бабка Гиммлера по материнской линии была еврейка. Это я так, к слову…

Через два часа Мариничев входил в ворота Круглогорского кладбища с двумя бутылками водки за пазухой. Он твердо решил, с кем ему лучше всего иметь дело и чем расплачиваться. Подходящий могильщик нашелся быстро: пожилой (то, что надо!), еще не успевший залить глаза до полного их помутнения, а поэтому способный к вразумительному диалогу. Вадим на чистой импровизации наплел что-то про дядю, наложившего на себя руки двадцать пять лет назад. Вот, мол, приехал в Москву издалека, решил могилку отыскать, если сохранилась, знаю, что в Круглогорске проживал, родственников не осталось. При этом Жираф продемонстрировал горлышко бутылки, высунув его из бокового кармана.

Ваня – так звали почтенного могильных дел мастера – не потребовал дальнейших пояснений и, разумеется, не стал предлагать обратиться к администрации кладбища.

– Вряд ли сохранилась, но поищем. Айда за мной, – хрипло скомандовал Ваня, – повезло тебе, нам с Витьком этих жмуриков обычно и поручают.

Выйдя за ворота, они уже через пятнадцать минут оказались на развилке двух дорожек. Одна вела налево, к близкой березово-сосновой роще, судя по толщине стволов – довольно старой. Вторая, больше напоминающая тропинку, стелилась в сторону поржавевшей кладбищенской ограды. Между оградой и рощей ютилось сотни две-три могил. Сказать, что они были неухожены, – ничего не сказать. Поросшие бурьяном холмики, по большей части неогражденные, почти сровнялись с землей, и захоронения угадывались либо по грязно-серым, потрескавшимся плитам со стертыми до невнятности надписями, либо, если захоронение посвежее, – по ржавым проволочным скелетам некогда скромных веночков да осколкам бутылок, выпитых кем-то за упокой мятущейся грешной души.

– Вот, для бомжей, самоубийц и всяких безымянных, – констатировал Ваня, присев на корточки. – Это батюшка наш местный давно еще с начальством договорился. Но какие сохранились, а какие и другим уже покойникам служат, по второму или третьему разу. По смерти прилечь-то всем охота, а нам с Витьком пока жить надо. Как фамилия-то?

– Матросов, – брякнул Вадик первую пришедшую в голову. И добавил: – Сергей Сергеевич.

– Вроде был такой! – неуверенно протянул Ваня, почесав черную недельную щетину на подбородке. – У меня сызмальства память-то цепкая. И сейчас еще ничего, только пропивал я ее сильно, хужеет. Ну-ка, пойдем-ка туда, к лесочку поближе…

Они прошли в сторону рощицы, петляя меж холмиков и редких покосившихся оградок. Оба пристально всматривались в полустертые надписи на плитах, изъеденных временем стандартных табличках или бурых мшистых валунах, заменявших покойникам и скорбящим надгробные монументы.

Ваня вдруг остановился у безымянной могилы, совсем почти без насыпи, лишь с просевшей землей по контуру да двумя шаткими секторами оградки из четырех, некогда окружавших ее.

– …твою мать! – выругался Ваня и сплюнул себе под ноги. – Без нас с Витьком кто-то похозяйничал. Вырыли! Вот же гады, своего мало – на чужой участок лезут, за бутылку любые договоры на х… Что за народ пошел! Вот вроде бы тут и лежал все годы, что я здесь втыкаю, какой-то Сергей Сергеич, камушек был светлый, а надпись по нему мелкая, черной краской. Я почему запомнил – бригадир у нас был на Томилинском кладбище Сергей Сергеевич, когда я только начинал молодым, – хороший мужик, между прочим… Только фамилия… – Ваня задумался на минуту, – фамилия точно не твоя была, не Матросов, но тоже русская, как-то на «ин» кончалась. И цветочки свежие я на ней встречал с год назад, хотя могилке-то лет двадцать-тридцать будет. Ведь с этого конца, от рощи, хоронить-то начали лет пятьдесят тому. Я еще удивлялся, Витьку говорил: «Надо ж, сколько лет, а помнит кто-то, за могилкой не ухаживает, а цветочки приносит». Эх, черт, как же его?.. Ну да один хрен, все равно не твой да к тому же выкопанный, а камушек ищи-свищи… Давай еще походим. Хотя… Больше я Сергеев Сергеичей не помню.

– А вдруг все же мой? – с надеждой произнес Вадик. – Фамилию сменил или перепутали чего… Напрягись, дядя Ваня, постарайся вспомнить, или пойдем Витька спросим. Он где?

– Как же, спросишь… В каптерке нашей дрыхнет, со вчерашнего не просох, у сестры гулял…

– А камушек-то куда мог деваться, кому он нужен? – удивился Вадик.

– Да куда угодно, паря, куда угодно. Нынче все прут, даже камни с могил. Может, на большую бадью с капустой кто-то под гнет его приспособил. Или нарочно подальше вывез, чтоб мы с Витьком не сразу хватились. Начальству-то наплевать на эту часть кладбища, а для нас… – и он недвусмысленно заглянул Вадику за пазуху, – для нас копейка и магарыч. Как же его… Быкин не Быкин, Зыкин, Заикин… Не, не вспомню. Все ж редко сюда заходим, а могилки каждый день так и мельтешат. Пойдем до овражка дойдем, вдруг его туда скатили – тащить поленились. Если нет, то уж извини…

Они двинулись наискосок через рощицу и через пять минут подошли к краю большого оврага, представлявшего собой натуральную свалку всякого кладбищенского и бытового мусора вперемешку с осколками плит, ржавыми крестами и черт его знает чем еще.

Вадик безнадежно глянул на внушительное скопище отбросов.

– А что, дядя Ваня, не пошуруешь там для меня? Вдруг наткнешься где-нибудь с краю? А то мне в костюме-то как-то не очень… Не обижу, – и Вадик продемонстрировал обе бутылки, извлекши их торжественно, как выставочные экземпляры.

Пожилой могильщик показно сморщился, демонстрируя все отвращение к предстоящей работе, но оплату сулили щедрую. Ваня спустился в овраг и начал поиски, время от времени отшвыривая сапогом какой-нибудь крупный мусор или отпугивая зазевавшуюся крысу. Вадик следил за ним без особой надежды на успех, держа в уме более вероятный шанс: протрезвеет Витек или просветлеет Ваня.

Вдруг могильщик наклонился, отбросил какой-то гнилой деревянный щит, и Вадик даже издалека, со своего наблюдательного пункта разглядел под сапогом Вани что-то светлое, напоминающее небольшой валун.

– Есть! – заорал Ваня, распрямившись, выбросив вверх руку и направив улыбающееся лицо в сторону Вадика. И тут Мариничев увидел, как лицо это резко изменило выражение, как-то оплыло, съежилось и со лба по носу, щетине, к губам потекла красная струйка. Могильщик застыл на мгновение в позе торжества и стал быстро оседать на найденный камень.

Бокс, баскетбол, настольный теннис, карате развили у оперативника Мариничева молниеносную реакцию. Но на этот раз рецепторы вряд ли помогли бы ему остаться в живых. Сработало нечто иное, подсознательное, почти экстрасенсорное. Он уже падал в резком прыжке направо, поджав под себя ноги, сгруппировавшись натренированным телом, когда из-за ближнего изгиба оврага показалась рука, сжимающая массивный пистолет с глушителем. Пуля неслышно вылетела и просвистела в каких-то сантиметрах от головы. Это означало, как потом понял Вадим, что реакция стрелка была под стать его реакции и убийца в доли секунды успел скорректировать выстрел с поправкой на стремительный прыжок-уклон живой мишени.

Жираф мгновенно перекатился вправо, не замечая боли от врезавшихся в тело осколков бутылок, выхватил правой рукой пистолет и, продолжая что есть сил перемещаться в сторону мелкой поросли молодых березок и большой сосны рядом с ними, выстрелил наугад, в направлении противника. Но тот был в куда более выгодном положении, и следующая пуля вспорола правый рукав Вадикиной куртки, задев руку по касательной в области локтя. Мгновенная резкая боль заставила рефлекторно выронить пистолет, но на то, чтобы дотянуться и подхватить его левой рукой, времени не оставалось. Он должен был успеть в доли секунды оказаться под защитой деревьев, иначе пропал.

Однако угроза лишь возросла, когда Вадик закатился за ближайший массивный ствол старой сосны и попытался встать под его защиту. Спасти его мог ствол в боевом, милицейско-криминальном понимании этого термина. Сосна служила иллюзорной защитой. И киллер это понимал. Он нагло выпрямился, показавшись Вадиму изрядно выше его самого, и с демонстративной неторопливостью направился в сторону Жирафа, держа в двух вытянутых руках пистолет с удлиненным глушителем. Мариничев подумал, что сейчас умрет. Но если не побежит – умрет точно. Такой стрелок почти не оставлял шанса даже бегущей и качающейся мишени, тем более что расстояние было не больше тридцати метров. Но допустить, чтобы его грохнули в упор, Вадик не мог. Он метнулся ложным движением влево и, тотчас сместив вес на правую ногу, рванул вправо в глубину рощи. Он услышал характерный глухой звук пули. Она отколола пласт коры в том месте, где мгновение назад находилась его голова. Два стремительных мощных прыжка вперед и резкий уклон влево, за поросль березняка. Выстрел срезал ветки в нескольких миллиметрах от уха. «Следующий будет последним», – мелькнуло в сознании, но инстинкт раненого зверя заставил мышцы напрячься для очередного маневра. Он бросился на землю плашмя и резко перекатился влево, а затем опять метнулся вправо за хилый сосновый ствол. Выстрел. «Что такое! Звук не тот. Стреляет с двух рук? – мелькнула догадка. – Уходить! Уходить!»

Но два следующих выстрела, таких же «других», как предыдущий, заставили Вадима стремительно повернуть голову назад: стрелявший исчез. Во всяком случае, его не видно было из-за края небольшой низины, в которой оказался Вадим, уходя от пуль. Он еще раз для страховки сделал два обманных движения, в два прыжка достиг следующего дерева, достаточно широкого, чтобы укрыться, стоя за ним боком. Выстрелов не последовало. Шагов приближающегося человека, каких-либо шорохов – тоже. Опер Мариничев застыл, прислушиваясь. Потом отважился слегка выглянуть из-за дерева. Теперь, из этой точки, ландшафт просматривался нормально почти до края оврага. Метрах в сорока от себя он разглядел лежащего на спине человека. Тело было неподвижным. «Ловушка? Но зачем? Еще один-два выстрела, и я готов…» Постоял еще пять минут для страховки. Тело не шелохнулось. Мариничев решился. Те м же приемом, совершая прыжки и уклоны в разные стороны, он приблизился к преследователю на достаточное расстояние. Достаточное, чтобы явственно разглядеть кровь, заливающую грудь и лицо мертвого человека.

Это был Гоша Родимцев. И только один человек на земле, Хозяин, называл его по-другому: Пат.

У Вадима не было времени переживать свое чудесное спасение и учинять следствие на месте. Те м более что кто-то мог слышать выстрелы и появиться с минуты на минуту. Он бросился к убитому, подхватив по дороге с земли свое оружие.

Беглый обыск трупа принес результат: ключи от машины на брелоке в виде зловещего черепа, права на имя Родимцева Георгия Матвеевича, техпаспорт на автомобиль «тойота-корола». Прихватив все это, он обернул носовым платком пистолет киллера и сунул в карман, пропитанный водкой и кровью от порезов осколками. Затем добежал до оврага, спустился и, не обращая внимания на проволоку, бетонные глыбы и прочий мусор, быстро добрался до тела несчастного Вани. Он склонился над светлым камнем и прочел аккуратно выведенные черной краской, почти не стертые буквы. Он наконец узнал фамилию Сергея Сергеевича. Она ни о чем не говорила ему. Пока.

Жираф выбрался из оврага и рванул вдоль края рощи по направлению ко входу на кладбище. Он точно знал, куда сейчас поедет. Не знал он только, почему первая пуля досталась могильщику. Ведь под прицелом был он.

Однако Гоша Родимцев не посчитал это принципиальным. Он был слишком хороший стрелок и ни секунды не сомневался, что второй выстрел тоже попадет в цель. Откуда ему было знать, что сам он через пару минут окажется под прицелом подоспевшего профессионала из другого ведомства. Но на все Божья воля…

Глава 10

Президент: своя игра

Председатель Федерального комитета правопорядка Федор Захарович Мудрик контролировал могучий силовой блок. Его подчиненность президенту и парламенту была в значительной степени формальной. Согласно новому положению Конституции, которое регламентировало деятельность ФКП, председатель обязан был держать отчет только лично перед президентом и – два раза в год – перед членами трех комитетов Государственной думы, которым абсолютно покорный и ручной парламент доверил эту деликатную функцию.

В реальности Мудрик начхать хотел на думскую тройку и уже дважды проигнорировал встречу-отчет, хотя официальная пресса сухо информировала народ о самих фактах этих встреч и о том удовлетворении деятельностью ФКП, которое выразили высокопоставленные парламентарии.

Президенту, своему бывшему приятелю и коллеге, а ныне руководителю противоборствующего клана, он, разумеется, докладывал чаще. Но доклады носили для обоих ритуальный характер, поскольку глава государства, как это ни парадоксально, не мог оказать никакого реального влияния на деятельность внеармейских силовых и правоохранительных ведомств, полностью подчиненных Мудрику. Если не по боевой мощи, то по численности по крайней мере они не уступали армии. В то же время Мудрик никак не вмешивался в управление структурами Министерства обороны. Такова была негласная договоренность, накануне президентских выборов достигнутая двумя мощнейшими, конкурирующими когортами. Она соблюдалась строго, ибо каждая из противостоящих сил, за которыми стояла своя гигантская промышленно-финансовая группа, отлично отдавала себе отчет, что любой конфликт приведет к дисбалансу, а дисбаланс невыгоден и опасен для обеих сторон: войны не хотел никто.

Но скрытое противостояние на уровне сверхсекретных служб, коими располагали оба государственных деятеля, происходило.

Президенту симпатизировала добрая половина населения, видя в нем если не гаранта грядущего процветания, то по крайней мере охранителя той относительно сносной жизни, какая установилась в годы правления его предшественника.

Мудрик олицетворял невидимую, завораживающую тайную силу, которую боялись, но принимали как данность. Впрочем, далеко не все. Наиболее просвещенная и дальновидная часть интеллигенции ненавидела его, ассоциируя с новым Берией. Ропот не мог прорваться сквозь плотный заслон цензуры государственных и послушных государству частных СМИ, зато изливался на кухнях, в речах немногих отважных оппозиционеров на малолюдных полулегальных митингах и на страницах западной печати, предоставляющей колонки фрондерам под псевдонимами и без.

Президент имел репутацию либерального государственника. Он вынужден был согласиться на полуофициальную параллельную структуру власти – силовую гарантию сохранения государственных приоритетов в экономике. Таково было жесткое условие его поддержки на выборах. Но он трезво отдавал себе отчет, что подобное двоевластие в стране – опасный абсурд. Более того, достаточное число влиятельных сторонников и весомый процент избирателей позволяли в наиболее подходящий, точно выверенный момент нанести внезапный удар и вернуть положение Конституции, дававшее президенту адекватную власть. Но это можно было сделать только решительным силовым действием. И только дождавшись серьезного повода. Президент не знал, что именно способно послужить таковым. Но что-то подсказывало: повод могут дать не столько масштабные государственные «деяния» Мудрика на ниве «патриотической демократии», сколько вполне конкретное и вопиющее беззаконие, которое однажды выплеснется наружу и взбунтует общественное мнение.

Федор Захарович Мудрик представлялся обывателям и ультраконсерваторам центральной и грозной фигурой новаторского государственного устройства, которое так метко и точно окрестили «национально ориентированной демократией» или «патриотической демократией». Эта форма правления, изобретенная «под Мудрика», предполагала и допускала любые методы и способы защиты демократии, в том числе и такие, которые в других цивилизованных странах считались классическими признаками полицейского государства.

Каким бы двусмысленным ни казалось положение президента, он все-таки был президент и главнокомандующий. А посему располагал сверхсекретной службой при Главном разведывательном управлении и получал через этот канал определенную информацию о деятельности и личной жизни своего смертельного друга. Службой руководил Михаил Кротов, старый товарищ и соратник, надежность которого была проверена многократно.

Сперва президента весьма позабавила ошибка в кроссворде, о которой ему тотчас доложили. Но по мере развития сюжета доклады все больше и больше интриговали его. Он почувствовал, что здесь может назреть тот самый повод.

Зная Мудрика со времен совместного служения тайным интересам отчизны в разных странах и обстоятельствах, выпив с ним не одну бутылку водки (виски, джина, текилы, рома), он ни секунды не сомневался, что отважный или безалаберный автор кроссворда канет в никуда без промедления: тщеславие и обидчивость, мстительность и решительность бывшего своего товарища хорошо были известны ему. Но происходящее изумляло. Поначалу этот Фогель преспокойно ходил по городу, а вполне безвинные люди, имевшие лишь косвенное или самое отдаленное отношение всего лишь к газетному ляпу, отправлялись в мир иной один за одним. Прокуратуре дали возможность начать следствие, и его возглавил довольно опытный человек. Когда же череда странных смертей и покушений, в том числе и на сотрудников подконтрольной Мудрику прокуратуры, увенчалась наконец исчезновением самого «виновника торжества», президентские аналитики сделали вывод, что проводится некая операция – непонятная по фабуле, с неясными намерениями, без читаемой внутренней логики. И президенту стало интересно. Так интересно, что он решил на этот раз пренебречь негласным табу и тихо разобраться в существе происходящего. Нюхом прожженного разведчика и тонкого игрока он почуял некую перспективу. Как минимум пополнение тайного досье на своего политического соратника-противника. Как максимум… Черт его знает, чем все может обернуться! История знает примеры удивительных глобальных метаморфоз, случавшихся в государстве по, казалось бы, частным, ничтожным поводам.

Он вызвал Кротова и попросил с особой осторожностью выяснить детали. Через несколько дней президент знал достаточно, чтобы сделать кое-какие выводы и даже предпринять конкретные шаги. Стало совершенно ясно, что автор сценария и режиссер кровавой драмы – не кто иной, как Мудрик. А пожилой сочинитель кроссвордов по фамилии Фогель – не случайно подвернувшийся под горячую руку тихий интеллигент: он выбран осмысленно, прицельно. Но это и все, что можно было заключить с определенностью, анализируя информацию от кротовских ребят.

Однако сюжет не обрывался с исчезновением «большого мастера мелкого газетного жанра». Оперативник Московского уголовного розыска по фамилии Мариничев закусил удила и продолжил копать на свой страх и риск, несмотря на прямой запрет начальства. И что самое любопытное – он пытается сунуть свой нос туда же, куда не так давно, по заданию президента, проник один из самых маститых и засекреченных ребят Кротова. Этот Вадим Мариничев лезет в биографию Мудрика, пытается взломать тот же файл, который лишь приоткрылся для кротовского сотрудника. Ему, сотруднику, удалось войти в интимную близость с дочерью человека, взявшего к себе мальчика Федю после смерти отца. От него и фамилия и отчество. До подлинной фамилии батюшки, а также до причин и обстоятельств его смерти докопаться так пока и не удалось: еще на заре карьеры, используя свои возможности агента секретной службы, Федор вычистил всю информацию о родном отце из официальных учреждений. И дочищал ее до совершенного исчезновения, уже будучи в больших чинах. Те, кто мог что-то знать, исчезли или умерли своей смертью. Единственная, кого он не тронул, – круглогорская учительница Нина Захаровна, сводная сестра. Наверное, в память о добром отцовском друге, не бросившем мальчика на произвол судьбы. Но прежде, чем проявить столь несвойственный ему гуманизм, он, скорее всего, каким-то образом предварительно убедился, что женщина ничего толком не знает и не помнит. Да и откуда ей знать? Жила в другом доме, на другом конце города с матерью, общение с отцом не допускалось, видела мальчишку лишь однажды мельком, через полгода он уже был в суворовском, а еще через год Захара Ильича не стало, о чем юному суворовцу сообщил лично начальник училища. Нина судьбою мальчика не интересовалась, а с годами и вовсе забыла о нем. Лишь несколько лет назад, когда первые информационные сообщения легализовали сводного брата в качестве вновь назначенного руководителя силового ведомства, Нина Захаровна поняла, куда забрался за минувшие тридцать с лишним годочков мальчик Федя.

Не исключено, что для надежности Федор Захарович еще и дал понять сестрице через своих людей, что лучше ей держать язык за зубами. Но ее одиночество и женские слабости сперва поспособствовали агенту Миши Кротова, а затем и этому упрямому парню из прокуратуры.

Федор Захарович при всей многоопытности и осмотрительности дал маху. Он выпустил Нину Захаровну из-под контроля. За долгие годы он просто забыл о ее существовании, как и она забыла о нем. Он считал проблему решенной раз и навсегда. Между тем Миша Кротов все эти два года после выборов методично пополнял досье для нового президента. Крайне осторожно, а поэтому весьма скудно. Но кое-что капало…

И вот когда стало ясно, что пинкертон с Петровки ввязался в смертельно опасное, несанкционированное расследование, президент скомандовал: не вмешиваться, только следить, но в самом крайнем случае – прикрыть.

Именно такой случай и вынудил искуснейшего сотрудника кротовской команды стрелять на поражение. Он вел Жирафа до кладбища, обнаружил, что за ним хвост и дальше вел уже Пата, изумляясь столь редкому совпадению габаритов обоих клиентов. Он четко выполнил приказ: спустил курок в тот момент, когда Вадик был одной ногой в могиле.

Глава 11

Разгадать и догадаться

Фима Фогель сосредоточился и приступил к разгадыванию главного кроссворда в своей жизни. Вот какие вопросы приготовил ему неведомый коллега:

По горизонтали:

1. Австрийский писатель. 3. Приспособление для удержания формовочной смеси. 5. Советский актер. 7. Королевский чиновник в средневековой Франции. 9. Женское покрывало на головной убор в Удмуртии. 11. Минерал. 13. Рабочий орган зерноочистительных машин. 15. Древняя культура Перу. 17. Феодалы в средневековой Армении. 19. Род летучих мышей из подотряда насекомоядных. 21. Пища китов. 23. Город во Франции, связанный с Утрехтским миром. 25. Итальянская монета XVI–XVIII веков. 27. Английский физик XIX века, специалист по гидродинамике. 29. Римский консул, первым провозгласивший: «Карфаген должен быть разрушен». 31. Телега без кузова. 33. Автор баллады «Пьяный корабль». 35.Французский живописец. 37. Пригород Рима, гавань в устье Тибра. 39. Советский композитор.

По вертикали:

2. Подлая ложь. 4. Работа над пяточной частью обуви. 6. Измерительный прибор. 8. Блюдо чехословацкой кухни. 10. Столбики под перилами. 12. Династия датских королей. 14. Серебряная монета Древнего Рима. 16. Деревянная доска на парусном корабле для подъема людей на мачты. 18. Старинный астрономический инструмент. 20. Город в Литве. 22. Рисунки-наброски на полях рукописи. 24. Вид метонимии. 26. Психологическое состояние человека, вызванное разочарованием. 28. Виднейший русский статистик XIX века. 30. Семейство насекомых подотряда жалящих перепончатокрылых. 32. То, что происходит из опыта. 34. Итальянский композитор XVIII века. 36. Тоска по родине. 38. Аппарат для изготовления газировки. 40. Прием в спортивной игре.

То и дело сверяясь с минутной стрелкой, Фима лихорадочно решал кроссворд. Он выбрал единственно верную тактику. Сперва – элементарные вопросы и те, на которые он просто знал ответы. Таковых набралось шесть. Потом – те имена, предметы или понятия, которые надо было извлекать из запасников памяти, из той необъятной кладовки, куда они сбрасывались долгие годы. Удалось выудить четыре. Когда стало ясно, что исчерпался и добавить нечего, он быстро выписал в строку отгаданные буквы, какие получились на перекрестьях, и предположительные, которые вычислил только по отгаданной горизонтали или вертикали. Прочерков оказалось девять – почти половина. Он, конечно, нашел бы еще два-три ответа, но дикий цейтнот и нечеловеческое нервное напряжение не могли не сказаться.

За пятнадцать минут до приговора последовательность выглядела следующим образом:

Ф _ _ Е _ Ю_ С(?) _ Ж И(?)_У_ТО_С_И

«Думай, Фима, думай! Это не просто кроссворд. Он имеет прямое отношение к происходящему. К тебе. В нем ответ. Стоп! Тогда в нем должен быть ты. Первая «Ф», четвертая «е». Подходит «Фогель». Почему тогда «ю»? Неужели минерал не «слюда»? Не может быть! Династию смутно помню, какие-то «…ксбурги», но перед «к» мягкий знак – вряд ли, не слышится… «Ю» слышится. Тихо-тихо, спокойно, может быть, падеж. Дательный! «Фогелю» подходит. Что-то дать Фогелю, передать, сделать Фогелю… Теперь в конец. Боже, как нужна предпоследняя буква! Она подскажет ключевой глагол или ключевое существительное. Наведет… Аппарат для изготовления газировки. Помнил, помнил, черт подери! Нет, плюнь, действуй подбором. Согласный перед «и». «Сли», «Сми», «Сни», «Спи», «Сри», «Сти»… «Прости», «спусти» – нет! Что еще повелительное? «Мсти»! Боже мой, ну конечно же! Подходит! «Отомсти! Фогелю… отомсти!» Он мстит мне за что-то… Конечно же! Кто-то велит ему: «Фогелю отомсти!»

Находка привела Фиму в такое радостное возбуждение, словно ему только что гарантировали долгую счастливую жизнь свободного миллионера. Но взгляд на лежащий рядом циферблат мгновенно вернул к панике. Оставалось семь минут. Больше десятка неразгаданных слов – беда. Но непрочитанная, неугаданная фраза – это смерть.

Он впился глазами в оставшуюся часть предложения:

«Фогелю _ С(?) _ ЖИ(?) _ У отомсти».

Должно быть четыре слова. Осталось два. Вопросительные снимаем, исходим из того, что буквы верны. Второе кончается на «у»? Пробуем подбором. «Живу»? «Жиду»? Достоверно: Фогелю жиду отомсти. Но три предыдущие буквы не вяжутся. _ С _ – это вообще что? «Все»? «Усы»? «Оса»? Чушь! Здесь не слово, это не смысл. Дальше, дальше… «Жилу», «жиру», «житу» – все, больше нет согласных, дающих слово. Не знаю! Не знаю! Это конец, Фима! Господи, за что? За что месть? Кого я мог обидеть?

Фима закрыл глаза, схватился за голову и глухо завыл. Так исторгалось какое-то первобытное, звериное отчаяние еще недавно уравновешенного, нормального человека.

«Открой глаза! Открой глаза! Есть три минуты. Нужна идея. Два слова. Он сказал – всего четыре. Он сказал… Тихо, тихо… Он сказал про бомжа. Он сказал, что я пойму про бомжа, если выстрою фразу. При чем здесь вонючий бомж? Он связан был, как и я. Он тоже пленник. Может быть, ему тоже надо отомстить? Бомжу? За что? Что мог сделать бомж Мудрику или тому, кто велит мстить? А если… Тогда еще одна фамилия. Спокойно, спокойно! Гляди в буквы! «Фогелю… отомсти». Фогелю и еще кому-то… Союз «и». Тоже слово. Второе. Значит, третье – имя или фамилия. «Фогелю и С _ ЖИ _ У отомсти». Русская фамилия. Тогда предпоследняя – скорее всего, «н».

В то самое мгновение, когда открылась дверь и на пороге нарисовался ненавистный Мудрик, Фима вспомнил фамилию вонючего бомжа. Он вспомнил все.

Часть третья

Лучше бы эта рукопись сгорела

Глава 1

Завещание

«Феденька, мальчик мой любимый! Сейчас у вас на календаре 1984 год. Ты читаешь это письмо через десять лет после моей смерти. Получается, что вроде пишу тебе с того света. Но того света нет. Есть только останки от людей, когда-то живших. Останки, могилы, бумаги, потомки, память. А потом и это пропадает. Навеки. Не остается ничего. Навсегда. Вакуум.

Ладно, не расстраивайся. И не впадай в отчаяние при мыслях о смерти. Это глупо. Ты, я, любой человек – мы все уже были мертвы тот бесконечно долгий отрезок времени, что предшествовал нашему рождению. И ничего страшного: вернемся в прежнее состояние. Какая-то пара минут – и мы снова как будто и не рождались. Переживать по этому поводу бессмысленно.

Ты уже взрослый девятнадцатилетний мужчина. У тебя долгая жизнь впереди. Если получилось так, как я задумал, как пообещал мне мой друг Захар, ты еще и военный человек, молодой офицер. Не пристало тебе сопли распускать.

Сперва я должен раскрыть ту правду о себе и о тебе, которую прятал. Я надеюсь, ты поймешь меня и простишь.

С малолетства ты знал, что фамилия твоя Мудрик. Так решили мы с моим самым близким другом Захаром, Захаром Ильичом Мудриком на случай, если со мной что-то случится. Он замечательный человек, с душою чистой. Официальные посты, которые он занимал, не скурвили его, не опустили. В нем сохранились человеколюбие и способность сострадать. Ты наверняка в этом убедился. Пишу это письмо и надеюсь, что именно он тебе его передал, как я и просил его, через десять лет после того, как меня не станет. Если ж нет, если и он по какой-то злой воле, по судьбе не дожил до твоих девятнадцати, значит, тебе его передал кто-то другой, надежный и порядочный.

Ты должен знать, сынок, что папа твой, Алекин Сергей Сергеевич, на самом деле родился в 1934 году не просто в Казахстане, как я тебе рассказывал, а в так называемом Карлаге. Это один из самых больших и жутких сталинских лагерей, куда отправляли в основном по тогдашней 58-й статье. В 60-е кое-что раскрыли о тех временах благодаря Хрущеву, но это лишь крошечная проталинка была в огромном заиндевелом, зарешеченном окне. В нее мало что разглядели. А потом даже ту проталинку снова инеем затянуло, и снова одна ложь и мрак сплошной. Нужна настоящая оттепель и свобода, чтобы все узнали правду. Всю правду. Но она такая страшная, что ее не раскроют никогда. Потому что живешь ты, сынок, в огромной и ужасной стране, проклятой за что-то Богом. Богом, которого нет.

Кстати, когда прочтешь это письмо и выполнишь то, о чем попрошу в конце, беру с тебя слово – сожги его. Обязательно сожги, чтобы жизнь себе случайно не поломать. Или, если решишь все же сохранить помимо моей воли – так спрячь, чтобы ни одна живая душа не нашла. Не подведи меня.

Ты был уже не такой маленький, но я почти ничего не рассказывал тебе о моем прошлом. Не буду забивать тебе голову подробностями той моей далекой и жестокой жизни. Знай только, что не помню я своей матери и никогда не видел отца. Мама умерла там, в Карлаге. Ей было всего двадцать пять, ее сослали на пять лет за содействие врагу народа – ее родному отцу. А мой отец неизвестно кто, но, скорее всего, какой-то вольнонаемный в лагере или же кто-то из лагерной администрации. Не смог я ничего толком узнать, хотя и предпринимал усилия.

Я вырос в детском приюте при лагере. Аккурат перед началом войны с группой других детей меня отправили в Алма-Ату. Там я и школу закончил. В 53-м приехали с Захаром (мы по Алма-Ате друзья-одноклассники) под Москву, в Круглогорск. В художественный техникум поступили. Он быстро поднялся по комсомольской линии. А я… почти сразу бросил, ушел. Знаешь, сынок, я с шестого класса школы стал очень много читать. Классику и зарубежную литературу, какая у нас тогда издавалась. В Круглогорске познакомился с человеком. Он дал мне уже другие книги. Такие книги, из которых я очень многое понял про жизнь, про нашу историю недавнюю и давнюю, про советскую власть. Понял, кому я обязан своим сиротством и убожеством моего быта, нищенским существованием. И вот с тех юных пор охватила меня досада и злость. И творческий азарт, чтобы эти мои чувства как-то выразить на бумаге. Я захотел написать повесть или, если хочешь, роман о жизни такого, как я, молодого человека, родившегося в советском концлагере и решившего посвятить свою жизнь свержению дикого, бесчеловечного режима. И мести его главным охранителям.

Где и кем я только не работал, чтобы кормиться, платить за комнатку и вечерами писать мою повесть! Маму нашу, которую ты помнишь только по одной фотографии, я встретил в клубе городском. Она работала методистом, а я там на все руки старался за гроши: и афишки писал, и декорации делал, и за электрика…

Не знаю, милый мой мальчик, разузнал ли ты что-то о маме. Прости, что не рассказывал тебе, врал, как ребенку врут, чтобы не ранить: просто когда тебе два годика было, уехала она с другим человеком тайно, внезапно, не предупредив. Только записочку оставила. Я любил ее. А она другого полюбила, видимо до изнеможения, коли нашла в себе силы от тебя отказаться. Я не осуждаю ее. Я тогда уже попивать начал, весь день на работе пропадал, а вечером или лыка не вязал, или, если завязывал на время, писал до глубокой ночи свою повесть. Чего с таким жить! Те м более что женщина она была образованная, ей нормальной, духовной и душевной жизни хотелось. А через два года я узнал, что она в Сибирь уехала с тем командированным, там, не расписываясь, жили, там вместе и утонули в реке при невыясненных обстоятельствах.

Я что мог для тебя делал, но мог мало, потому что работал, пил и сочинял. Захар сильно помогал, захаживал часто, пытался меня спасать, о тебе заботился, ну да ты, наверно, помнишь дядю Захара…

Не хочу больше в подробности вдаваться, ту нашу с тобой жизнь лучше не вспоминать. Прости, что руку на тебя поднимал, кричал спьяну, прости, что детство твое изрядно подпортил. Но, может быть, ты и заботу мою вспомнишь, и те дни наши, когда я старался куда-то с тобой съездить, развлечь тебя как-то, книжки тебе читал, про жизнь рассказывал. Я чувствовал, что ты талантлив и умен не по годам, я по-своему очень тебя любил и верил в тебя. Но я тебе изменил, предал, отдав все, что еще оставалось во мне здравомыслящего и живого, этой повести проклятой и водке, палившей меня в пепел.

Я, Феденька, пил, заливая перехлесты ненависти, и повесть писал, выливая на страницы негодование и горечь. И чем дальше писал, тем больше копилось во мне озлобления и обиды. Лучшие книги, что написаны людьми, воодушевлены любовью. А я вот каким настоем пытался лечить свою душу. Конечно, больной я был человек. Фанатичный в стремлении швырнуть в рожу этого мира свою рукопись-обвинение, повесть-протест. Алкоголик, параноик, безумец, графоман – как ни назови, все будет верно. Одно лишь оправдание мне есть: я посвятил свою жизнь тому, во что искренно верил. Я верил, знал, что моя ненависть праведная, что вся гигантская свора, уже многие десятилетия правящая и помыкающая Россией, сгубила мою жизнь, и родителей и дедов моих, и миллионы других жизней. И я честно хотел об этом написать. И дать прочесть людям, и сделать так, чтобы втайне распространить ее. И если бы не сжег я в пьяном отчаянии эту почти готовую книгу, ты убедился бы, что и ненависть рождает порой честные и небездарные вещи. Что и говорить, сожженный Гоголем второй том «Мертвых душ» неизмеримо большая потеря для России, чем мое сумбурное и лихорадочное сочинение. Но я, наверно, все же был неплохим писателем, сынок. Впрочем, кому же теперь судить и кто поверит?.. Разве что ты.

Сегодня я пишу тебе это прощальное письмо. В последнее время на страницах моей рукописи мне представлялся в облике главного героя-мстителя не я сам, а почему-то ты, сынок. Я как бы наследовал тебе чувства и намерения моего персонажа. Он шел к высотам государственной власти, чтобы власть эта стала в его руках инструментом мести, а потом уж он самолично рушил систему и возводил на ее обломках новое, справедливое общество. Он, герой моей рукописи, продал душу дьяволу, шел по трупам, ловчил, пресмыкался ради достижения великой цели. Он хотел заложить фундамент справедливого общества, которое безоглядно и жестоко расчищал от своих врагов, подонков и злодеев. Я писал, отрицая, презирая даже мысль, которую внушали классики вроде Достоевского и другие так называемые гуманисты, мол, дурные средства к доброй цели не приведут. Чушь все это, сынок! Не верь! Истина в том, что против зла вселенского и земного, против тирании, лжи, подлости и безграничного государственного цинизма не было и никогда не будет добрых, гуманных средств борьбы, если, конечно, цель – победить, а не пасть красивой смертью героя. Человечество умилительно цитировало про эту самую «слезу ребенка», но вопреки всему воевало, убивало, взрывало, калечило, моря детских слез проливало и продолжает. И гляди-ка… Кое-где, в некоторых странах, даже во многих, прорвалось оно к нормальной жизни. И стран таких все прибавляется. Знаю, прочел, наслушался, хоть самому побывать не довелось.

Человеческая жизнь, сынок, приобретает истинную ценность и достойна заботливого сбережения, когда общество, в котором живет человек, в подавляющем большинстве приходит к культу уважения личности, уважения жизни, права на жизнь. К этому порогу общество надо привести. Это может сделать лишь группа великих и беспощадных, умных и жестоких, добрых, решительных и страдающих, по природе своей милосердных людей. Милосердных, сынок. Подыхающую собаку пристрелить милосердно. Варваров, терзавших плоть страны твоей, уничтожить милосердно. И те невинные, нейтральные, случайные, которых спасительная, очищающая сила убьет неизбежным рикошетом, целясь в гидру, – они тоже ведь жертвы милосердия, ведущего вперед избранных судьбою героев.

Не знаю, понимаешь ли ты меня, слышишь ли правильно мысли, которые несу к тебе с того света. Я их выстрадал при жизни и вложил в уничтоженную повесть. Такие идеи подвигают на действие главного героя. Я назвал его Федор. В честь тебя. Я не хочу, чтобы ты страдал, погиб, чтобы был несчастлив. Но писал я и тайно мечтал о несбыточном: ты станешь таким героем, ты усыпишь бдительность охранителей партийно-советской диктатуры, хозяев тоталитарной страны. Ты станешь сперва одним из них, потом выше их, над ними. Ты притворишься злом, даже натурально станешь творить зло, возвысишься и тогда сломаешь им хребет, расправишься с ними, откроешь глаза людям, поведешь страну туда, где нет места концлагерям и варварским экспериментам над народами, где торжествуют любовь, справедливость и человечность. И тогда ты раскроешь свой великий обман.

Я понимаю, сколь наивно и пафосно звучат эти признания. Конечно, мечты и фантазии мои возбуждались алкоголем, потому что в последние годы я на трезвую голову и за перо не брался. Но сейчас я абсолютно трезв, и я говорю тебе правду, в таких письмах никому не лгут, тем более детям родным.

Вот, сынок, я заканчиваю письмо. Живи как хочешь. Пусть не тебе суждено изменить мир. Лишь бы ты был счастлив. Но напоследок вот она – просьба к тебе. Выполнишь ее, и мне на тот свет весточка придет, потешит мне душу. Вот в чем просьба: ты хоть и маленький еще был, но, должно быть, помнишь, как я…»

Глава 2

Ва-банк

Вадик Мариничев несся под сотню на своей иноколымаге, понимая всю неизбежность пробок ближе к центру столицы. Те м более что наступал вечер и наиболее свободные, то есть более или менее состоятельные граждане великого города ехали в том же направлении – расслабиться после трудов праведных в бесчисленных ресторанах, киношках, злачных местах. Он хотел сперва заехать к Тополянскому, все рассказать, посоветоваться. Но понял, что упустит драгоценное время и к тому же подвергнет дополнительной опасности еще не оправившегося от нападения учителя. Он поступил проще: по дороге набрал со своего второго, точно не засвеченного мобильного такой же закодированный и тайный телефон Алексея Анисимовича. Ими они договорились пользоваться не чаще чем один-два раза в год в экстраординарных ситуациях. Те м не менее Вадик докладывал полунамеками, шифровался и страховался, используя эзопов язык. Главное, что шеф все понял, судя по его реакции, – понял, что Вадик собирается предпринять.

– Правильно ведешь себя. Нельзя забывать о несчастных пожилых людях. Как не навестить старушку? Хлебушка ей купить или еще чего. Пообщаться… Они же, старушки, от тоски и одиночества хотят выговориться… Молодость вспоминают. Выслушать – это очень гуманно. Вот сам, небось, когда тебе одиноко, ждешь звонков, хороших встреч. Воздастся, люди хорошие в одиночестве и тебя не покинут, помогут, подсобят – я уверен. Они ведь есть, хорошие. Ты в этом недавно убедился. Ну все, удачи тебе, привет бабуле. Сможешь – заезжай. И не гоняй за рулем-то, береги себя, по сторонам смотри. Сейчас в городе движение такое сумасшедшее, психов до черта. Посматривай! Привет!

«Конечно, к Юлии Павловне! Она может, должна что-то прояснить. Всю жизнь вместе. В здравом уме и твердой памяти… была до всех событий. Глядишь, умом пока не повредилась, хотя после такого не всякая любящая жена выдержит. Вдове и то легче: определенность. А тут… Жив ли, убили? Не дай бог испытаньице… Но телефончик точно слушают. А вот следят вряд ли: зачем? Рискнем…»

Рассуждая таким образом, Вадик подкатил в район Башиловки и оставил машину за два дома до арки Фиминого двора. Проверяясь как никогда тщательно, он полчаса кружил по кварталу, заходя и выходя из подъездов, меняя направление движения и ныряя за выступы зданий. Наконец, решился и прошел под аркой в большой двор, бросив беглый взгляд на горящие окна Фогелева дома. Зрительная память у него была великолепная, но даже она не помогала сразу определиться с нужными окнами: он был здесь лишь однажды, в день, когда они с Тополянским привезли Фогеля на конспиративную квартиру. Ага, вот они, эти окна! Два из трех горят. Она дома. Может, и не одна.

Вадик энергичной походкой спешащего куда-то человека прошел мимо подъезда, приподняв воротник и слегка ссутулившись, чтобы выглядеть со стороны хоть немного пониже. Никого и ничего подозрительного. Стайка молодежи метрах в пятидесяти на лавочке, две бабульки вышли и направились невесть куда в такую позднотищу – моцион, должно быть.

Надо рисковать! Он вошел в подъезд и поднялся двумя этажами выше, на седьмой. Стал неторопливо спускаться, прислушиваясь. К счастью, на лестнице никого не было. У Фогелевой двери, в нише справа от лифта, тускло горела под потолком люминесцентная лампа. Он приложил ухо к двери. Слышалась негромкая музыка, классическая мелодия. Он позвонил и отошел от дверного глазка – вспомнил, что он не панорамный. Приблизился звук мягких, слегка шаркающих шагов. Ее голос: «Кто там?» Вадим снял пистолет с предохранителя и назвался. К его изумлению, дверь открылась немедленно: он-то полагал, что запуганная, деморализованная хозяйка поостережется или, по крайней мере, переспросит.

Юлия Павловна предстала в домашнем халате, тапочках на босу ногу, с растрепанными волосами. Она не успела ничего произнести, а Вадим уже втолкнул ее внутрь и как мог мягко прикрыл ногой дверь, после чего довольно бесцеремонно заткнул ей одной рукою рот, второй выхватил пистолет. Шепнул на ухо: «Вы одни?» Она кивнула, преодолевая сопротивление жесткой руки сыщика. В глазах ее застыл ужас.

Он завел ее в ванну, отпустил и тотчас включил кран. Юлия Павловна по-прежнему пребывала в шоке, но уже начинала адекватно оценивать ситуацию. Вадик для верности приложил палец к губам и зашептал ей на ухо. Она едва слышала его сквозь шум воды. Но главное поняла: следствие не знает, жив ли Фима, но весь ход событий подсказывает, что, скорее всего, жив. Если да, то его удерживают в потаенном месте и чего-то от него хотят. Он, этот парень, ищет, ведет дело, но неофициально, потому что официально нельзя – это еще опаснее. Многое зависит от нее. От ее памяти. Он называет фамилию, имя и отчество человека. Надо вспомнить, кто это? Не было ли у Фимы такого знакомого, даже случайного?

Что-то свербит в памяти, увы, уже совсем не той, не той!.. Что-то далекое, безумно далекое. Кажется, Фима называл эту фамилию в связи… с чем? Когда-то давно, очень давно, в другой жизни… Годы назад. Или десятилетия. Ведь они так давно вместе, так давно… Друг юности? Коллега? Ученый-филолог? Кто-то из знакомых Лени Бошкера, их ближайшего друга? Институтский приятель, однокашник? Господи, ну разве вспомнишь – столько лет…

– У этого человека мог быть повод мстить Ефиму Романовичу или его родителям? – прошептал Вадим, зловеще акцентируя на слове «мстить».

– Господи, какая месть родителям, за что? – в тон ему отвечала Юлия Павловна, прижавшись губами к самому его уху. – Тишайшие были люди, он редактор в научном издательстве, она в литчасти театра над рукописями корпела. А если и было что – откуда мне знать? Его папа давно умер, а со свекровью общались редко, у нее характер был – не приведи бог, Фима ограждал меня…

– Спокойно, Юлия Павловна, сосредоточьтесь! Вспомните! Не был ли этот человек случайно обижен на вашего мужа? Конфликт во дворе? В трамвае? Соперничество в юности из-за вас? (Вадим произнес это и сам же мысленно назвал себя идиотом, сообразив, что девичий расцвет Юлии Павловны пришелся на весьма уже зрелые годы человека, до недавних пор лежавшего за изгородью Круглогорского кладбища. Впрочем, всякое бывает!)

– Вы никогда не бывали в Круглогорске?

– Нет, что мне там делать?

– А он дневников случайно не вел, мемуары не писал?

– Насколько я знаю, никогда. Ой, подождите! Он со студенческих лет сберег записные книжки телефонные. У него с юности бзик: вдруг потеряется, не восстановишь? Он их раз в два года переписывал с обновлениями, а старые сохранял. Бросил это дело лет восемь назад, когда компьютер появился. У него целая коробка на стеллаже книжном.

– Идемте, но… – он снова прижал палец ко рту, – …ни звука!

Вадим вышел вслед за ней на цыпочках в прихожую, чтобы микрофоны, если стоят, не засекли шагов второго человека. Юлия Павловна с помощью табуретки достала с верхнего стеллажа небольшую коробку. Они прошли в комнату, Вадим уселся прямо на палас и приступил к изучению телефонных книжек, аккуратно размещенных по хронологии. Юлия Павловна, опустившись в кресло, наблюдала за ним с такой надеждой в глазах, словно из этой коробки, как ангел, мог в любую минуту выпорхнуть ее живехонький и невредимый Фима.

Во всех шестнадцати книжках Вадик сперва просмотрел странички, соответствующие первой букве фамилии отца Мудрика и его имени-отчеству. Ничего не нашел. Стал просматривать все подряд, от «А» до «Я» – а вдруг?

Мимо.

Какая досада! Он так надеялся, что найдется зацепка, связь.

Он хотел было закончить этот бесплодный поиск, но что-то остановило. Не мог ли Фогель с его склонностью к ребусам и кроссвордам как-то зашифровать, закодировать именно это имя? Кроме того, в книжицах были и странички вне алфавита, «для заметок» или просто дополнительные. На некоторых значились фамилии без телефонов, телефоны без фамилий, какие-то названия лекарств, термины, случайные пометки – видимо, когда под рукой не оказывалось листка бумаги. Многие записи выдавали рано пробудившуюся склонность Фогеля кодировать, сокращать и шифровать.

Он решил снова пролистать книжки, всматриваясь во все записи, пометки, цифры – во все без исключения. Вот вторая по хронологии за 1974 год – потертая, с захватанной грязноватой обложкой дешевого голубого картона. Внутренняя сторона задней обложки. Мелким шрифтом восемь цифр, рядом две пары слов-сокращений: «Кон-т» и «К-к».

«Восемь цифр, начинаются с двойки. Если телефон, то межгород. Восемь плюс трехзначный код плюс четырехзначный номер. Или двухзначный и пятизначный. Какие тогда были коды и на какие города? Черт его знает! Я еще тогда не родился. «Кон-т» – что это? Непонятно. Может быть, «контакт»? А два «К»? Кисловодск? Котовск? А может, Круглогорск! Вот оно!..

Он вскинул голову, глаза победно и радостно блестели. Юлия Викторовна догадалась, что Вадик нашел. Он жестом позвал ее в ванную комнату. Вода продолжала шуметь. Он зашептал:

– Что вы помните о контактах мужа с кем-то из Круглогорска в 1974 году и позже? Напрягитесь. Что он вам мог рассказывать о телефонных разговорах или встречах с человеком из Круглогорска? Или просто из Подмосковья?

Было видно, что Юлия Павловна насилует память отчаянно. Прошла минута, Вадим ждал, глядя на нее с надеждой. Он словно сам пытался помочь ей экстрасенсорно, питая энергией своего охотничьего азарта.

– Очень смутно, Вадим, очень смутно… Что-то было, связанное то ли с журналистикой, когда он начинал только, либо с его первыми публикациями кроссвордов, или же… Да-да, что-то с кроссвордами связанное, некая проблема, с которой он столкнулся и имел какой-то неприятный разговор. Но был ли Круглогорск, или другой город, или все же Москва – не помню. Вы представляете! – больше тридцати пяти лет назад, и вряд ли что-то серьезное, иначе запечатлелось бы…

«Кроссворды, проблема, больше тридцати пяти лет назад… То есть 1974-й, год смерти Сергея Сергеевича. А телефон непонятно чей. Фогель в молодости с ним разговаривал. Звонил в Круглогорск. Или друг Фединого отца Мудрик ему звонил и оставил телефон. Но почему нет фамилии в блокноте, а запись на «обочине» книжки, впопыхах? Если бы была, Фогель с его памятью непременно бы вспомнил. Ему не представились? Поэтому пишет просто «Кон-т», то есть «контакт». Нет, не может быть. Это слово как-то не подходит к ситуации. И вообще противоестественно обозначать в записной книжке конкретного человека, с которым поговорил по телефону, словом «контакт». Тогда что? И почему он звонил или ему звонили? И о чем могла быть речь?

– Юлия Павловна, две вещи! Первое: мне нужен обратный словарь русского языка, уверен, что есть.

– Конечно, сейчас принесу.

– Второе: а у вас не сохранились ли случайно подшивки ранних публикаций мужа и первых кроссвордов, которые он составлял?

– Разумеется! Он же собирал архив с самого начала. Потом, правда, оставлял наиболее заметное, основательное. Иначе квартира бы утонула в подшивках. Это на антресолях, но в глубине. Надо все выгребать. Есть лестница.

Действуя по возможности тихо, Вадик приставил лестницу и опустошал антресоли, подавая Юлии Павловне всякую всячину, пока не добрался до увесистой стопки подшивок. Его не напугал объем. Если что-то и найдется, то только в начале. Хотя…

Юлия Павловна принесла обратный словарь русского языка и жестом показала, что идет на кухню ставить чайник. Вадим раскрыл первый альбом вырезок.

Юноша Фогель, очевидно, надеялся на прижизненную славу или, по крайней мере, на внимание потомков ко всему, что он писал и придумывал на заре творчества. Статейки о тружениках бытового обслуживания, об ударниках пятилетки, о новшестве на фабрике игрушек, интервью с поэтом-песенником, славившим Родину, – штук сорок материалов, среди которых были и совсем коротенькие информации без подписи, гордо желтели от времени, присобаченные канцелярским клеем к тонким листам увесистого крупноформатного альбома. Публикации сперва шли в комсомольской газете, потом в более серьезной и известной. А вот и первый кроссворд – снова в молодежном издании. Скорее всего – дебют: обрамлен жирно-красным карандашом. Только вот имени составителя нет – странно. И дальше – кроссворды. Также не подписанные. А вот уже с подписью, но другое издание, журнал «Ровесник».

Вадим долистал до конца – там шел ноябрь 75-го года. Пустой номер! Он захлопнул альбом и тут обнаружил под ногами незаметно выпавший листочек – вырезку. Поднял. Это был кроссворд, почему-то не приклеенный. Вадим хотел было сунуть его куда попало в альбом, но взгляд остановился на мелкой подписи под кроссвордом. Взор его застыл намертво, а сам Жираф вошел в такой ступор, из которого выводит лишь неожиданный пистолетный выстрел над ухом.

Подпись гласила: «Составил Сергей Алекин».

Это был отец Федора Захаровича Мудрика. Человек, до поры до времени лежавший под камнем круглогорского захоронения самоубийц и безымянных грешников.

Это была та же молодежная газета, в которой печатал свои кроссворды Фогель.

Вадим наконец опомнился и прочитал датировку, сохранившуюся по нижнему краю текста. Быстро вернулся к первому фогелевскому кроссворду. Он был датирован неделей позже.

И тут Жирафа второй раз за несколько секунд словно током пробило: стало быть, соперник на газетной полосе, конкурент. Вот оно – «Кон-т»!

Неслышно подошла Юлия Павловна и жестом пригласила на кухню. И тут по глазам его поняла, что найдено нечто решающее.

Так оно и было.

Глава 3

Час «Х»

Вадик разместился на табуреточке у постели Тополянского, а сам Алексей Анисимович, к вящей радости оперативника, мелкими шаркающими шажками, но самостоятельно передвигался по палате, и лишь стянувший шею лангет (Тополянский объяснил, что именно так называется эта несъедобная штука) напоминал о чудом сохранившейся жизни.

Перед тем как покинуть квартиру Фогеля и его гостеприимной, но совершенно ошарашенной, глубоко несчастной и так и оставшейся в неведении супруги, Жираф минут десять просидел молча в застывшей позе. Юлия Павловна со скорбным видом расположилась рядом и тоже молчала. Он пытался осмыслить все, что произошло за эти дни. Фабула, по которой Мудрик поставил этот кровавый спектакль, более или менее вырисовывалась. Мотивы и психологические аспекты рисовались смутно, едва проступали в тумане, а догадки на этот счет представлялись просто дикими.

В конце концов, Вадик четко определил для себя, что делать дальше. Первое – выбраться из квартиры живым и незаметно. Второе – попасть к Тополянскому, опять же не приведя хвоста, доложить об открытии и получить совет (он же приказ), как действовать дальше. Запихнув в карман обнаруженный листок и вырванный из альбома первый кроссворд Ефима Романовича, Вадик написал на клочке бумаги инструкцию для психологически подавленной женщины:

«Надежда есть. Никуда не выходите из дома минимум двое суток. Никому не открывать. К телефону подходите, но кто бы ни звонил – ничего не известно, ничего не изменилось. Будет информация – дам знать. Сейчас возьмите мусорное ведро, идите к мусоропроводу, дверь оставьте приоткрытой. Не унывайте. Все будет хорошо».

Она прочла. Он забрал клочок, положил к себе в карман.

Проверившись через полуоткрытую дверь, Вадим поднялся на лифте на последний этаж, вскрыл отмычкой замок чердака и вышел на улицу через соседний подъезд, понимая, что это тот минимум конспирации, который был возможен. Он понимал также, что, захватив Фогеля, великий и ужасный Мудрик потерял интерес ко всем прочим, вовлеченным в операцию. Ко всем, кроме него, Вадима Мариничева, оставившего на кладбище труп его человека и напавшего на след отцовской могилы. Его ищут профессионалы. Но вряд ли с шумом и помпой. С ним хотят разделаться так же тихо, как с предыдущими жертвами. Значит, никаких операций «Перехват»: задействованы избранные, какая-то компактная спецгруппа. Это дает небольшой шанс продержаться подольше. Ехать к Тополянскому – риск. Но есть вероятность, что они не связывают затеянный поиск с кем бы то ни было, а лишь с упрямством и амбициями молодого опера. По крайней мере, высокое начальство точно от него открестилось, коллеги тоже. Он псих-одиночка. А Тополянский инвалид не при делах. Можно рискнуть. Главное – не подцепить хвоста. И Вадим позвонил Алексею Анисимовичу, воспользовавшись их секретным телефоном. Сказал только три слова: «Нашел. Скоро приеду». Услышал: «Жду».

Полдня, используя все известные ему приемы и финты, запутывал предполагаемую группу слежения.

Он так никого и не засек. А потому он здесь, в палате шефа. Он рассказал все в деталях, ничуть не опасаясь прослушки. Алексей Анисимович с ходу заверил: «Говори смело. Здесь чисто». Откуда он это знает? Могли «позаботиться» в любой подходящий момент, например, когда на процедуры возили. Но если сам Тополянский уверен…

– Вот что, – тоном начальственного указания произнес шеф, усевшись на кровать. – Сейчас сюда придет человек. Ты изложишь ему все, что было, и все, что думаешь по этому делу. Ответишь на его вопросы так же откровенно и полно, как на мои. Затем, если он ничего не попросит у тебя, поедешь с его людьми по одному адресу и будешь сидеть там тихо как мышка. Будь спокоен: тебя будут охранять. Очень хорошо охранять.

Затем продолжил, но уже в излюбленной, «фирменной» интонации, с усмешкой, медленно откинувшись на совсем низкую, почти вровень с кроватью, подушку:

– Когда-то, мой друг, я увлекался поэзией и на досуге почитывал неподражаемого Бродского, а также кое-что о нем. Прискорбно сознавать, что ваше поколение к прекрасному обычно равнодушно, но не в этом дело. А в том, что божественная Анна Андреевна Ахматова, наблюдая за жестокими гонениями, коим подвергнут был ее младший коллега и ученик – молодой рыжеволосый петербургский пиит, изрекла пророчески: «Нашему рыжему делают биографию!» Вот и я, ни в коей мере не претендуя на провидческий дар Ахматовой, позволил бы себе предположить, что и вам, юноша, делают сейчас биографию, а заодно и карьеру – правда, не по поэтической, а по сыскной, юридической, а может, и политической части. И хотя дела ваши обстоят куда хуже, чем у обвиненного в тунеядстве Бродского, – на него, по крайней мере, не охотились киллеры из мощной спецслужбы, – ваш карьерный рост, в случае благоприятного исхода, ожидается феерическим. Нобелевскую премию, как Иосифу Александровичу, вручат вам едва ли, но погоны с надлежащими аксельбантами и солидный пост маячат все отчетливей.

Вадик понял из этого цветастого монолога, что ему намекают на повышение, если останется жив. Что же, цена высоковата, но специфике службы соответствует.

Открылась дверь палаты, и вошел врач, невысокий брюнет в белом больничном халате, шапочке и с болтающимся на шее стетоскопом. За дверью, как успел разглядеть Вадик, остались еще два врача – они почему-то входить не стали.

– Кротов Михаил Михайлович, – представился доктор, протянув оперативнику небольшую, но весьма крепкую ладонь. Затем достал из внутреннего кармана удостоверение. Вадим прочел и слегка опешил, но быстро пришел в себя. Кое-что прояснилось. Как минимум стало ясно, что в игру вступили люди президента.

– Я попрошу вас детально изложить все, что вам удалось узнать, – очень спокойно изрек пришедший. – Надеюсь, вы поняли, кем я уполномочен. Заодно, надеюсь, поняли, почему вы живы, а не лежите на сырой земле в том месте, где обычно в эту землю закапывают.

«Ну вот, теперь хоть ясно, кто меня прикрывал», – подумал Вадим.

После рассказа, проиллюстрированного старыми вырезками из архива Ефима Романовича Фогеля, «врач» Кротов набрал номер на мобильнике: «Это я. Передай, что приеду с цветами и шампанским через час. Отбой».

Он посмотрел на Вадима с явным интересом.

– Хорошо поработали. Алексей Анисимович предупредил о дальнейших планах. Надеюсь, не возражаете. Позже вам все объяснят. – И добавил многозначительно: – Если понадобится…

Он подошел в двери и подал сигнал. Двое в белых халатах, имевших к медицине такое же отношение, как Кротов, сопроводили Вадима в неизвестном ему направлении.

Оставшись наедине с Тополянским, Кротов заботливо предложил тому прилечь, примостился на табуретке и спросил, испытующе поглядев в глаза:

– Еще раз, Алексей Анисимович, ваши аргументы в пользу того, что Фогель жив? Вы не можете не понимать: от этого зависит очень многое, если не все.

– У меня нет и не может быть аргументов, Михаил Михайлович! Есть представление о той логике, по которой все развивалось. Точнее, алогичности, если смотреть на это с нормальных позиций. Но абсолютно ненормальна, не поддается объяснению, патологична по сути своей вся цепочка действий известного вам субъекта. Судите сами: вместо главной жертвы убиты трое сотрудников редакции, имевших отдаленное касательство к этому – назовем его так! – газетному казусу. Далее приятель Фогеля, сделавший попытку провести экспертизу компьютера. Эти четыре убийства инсценированы в известных вам декорациях: водка, валенки и т. д. Потом смерть продавца этих самых валенок, водителя прокуратуры и двух оперативных сотрудников. Уже без всяких спектаклей, откровенно и цинично, как в гангстерском фильме. В чем замысел? Создается впечатление, что большинство жертв выхвачены из толпы наугад, как заложники при облаве. Открытие Мариничева кое-что проясняет. Но главное, почему я считаю, что Фогель жив, – именно эта самая алогичность, отклонение от известной схемы. По всем канонам жанра он давно уже должен быть в лучшем из миров. Во всяком случае, какой-то ресурс времени у нас есть. Возможно, очень небольшой. Так мне подсказывает интуиция. Уж извините, что ссылаюсь на столь эфемерное понятие, но в нашем деле… – и Тополянский сделал многозначительный жест рукой.

Кротов встал и уже от двери, попрощавшись, сказал:

– Вас охраняют, выздоравливайте. Надеюсь, в следующий раз встретимся в другой обстановке.

«…и в другой стране?» – мысленно задал себе вопрос Тополянский. Он с трудом поднялся с кровати, дошел до окна и, созерцая весенний московский пейзаж, стал искать возможные мотивы поступков Мудрика, исходя из неожиданных, можно сказать, сенсационных данных, раздобытых его талантливым и отважным учеником.

А через два часа Кротов подробнейшим образом докладывал президенту все, что можно было суммировать по этому делу, не прибегая к версиям. Только факты, имена, последовательность событий.

Выслушав, президент взял паузу на час. Он понимал, что к этому моменту дьявольская операция Мудрика может быть уже завершена – сутки, десять часов, час назад – узнать это было невозможно, пока не предпримешь резких шагов. Но именно такие резкие, решительные, переломные действия, проще говоря – попытка выкрасть Фогеля и стреножить Мудрика, таили огромный риск. При отсутствии главного свидетеля – он же объект беззакония и бесправия, при том что все следы уже успели тщательно стереть, арест столь могущественного противника не обязательно найдет понимание у национальной и западной элиты. Да и у той огромной части населения, которая поддерживала жесткую линию председателя ФКП на установление железного порядка, неофициального верховенства спецслужб и нейтрализацию любых оппозиционных, даже просто либеральных движений и партий, такой демарш президента вряд ли вызовет восторг. Люди хотели бескомпромиссной борьбы с преступностью и беспощадных мер против коррупции. Мудрик возглавил, президент поддерживает, и вдруг… Это как минимум острейший кризис в обществе, который еще неизвестно во что выльется. Как максимум… Президент даже не хотел думать о подобном развитии событий, понимая всю меру политической, исторической ответственности, которая ложилась бы на него в случае, если одни вооруженные профессионалы начнут масштабные военные действия против других…

«Только живой кроссвордист, предъявленный обществу как один из многочисленных объектов бесчеловечного эксперимента или безграничного произвола, да вдобавок еще и сокрушительная пиар-кампания в поддержку действий президента, желательно с окровавленной физиономией Фогеля на телеэкранах, дают шанс предотвратить опасную дестабилизацию в стране и кризис президентской власти».

Придя к такому умозаключению, президент принял решение. Он вызвал Кротова.

– Поступим так. Задействуй все возможные контрразведывательные, агентурные, технические средства. Узнай, жив ли Фогель. Будь предельно осторожен и конспиративен. У тебя двадцать четыре часа. Если выясняется, что жив, разработаем молниеносную операцию. Если мертв или если абсолютно достоверно ничего узнать не удастся, отпускаем ситуацию, живем дальше и ждем другого повода. Ты меня понял?

После стольких лет сотрудничества и дружбы вопрос был излишен, но Кротов делал скидку на экстраординарность момента и хорошо отдавал себе отчет, какими эмоциями обуреваем президент. Он ответил по военному «так точно!» и вышел. Он давно так ему не отвечал.

Глава 4

Суд

Мудрик не дал и минуты дополнительного времени. Дверь в стене раздвинулась, словно по сигналу таймера. У Фимы сжалось сердце, потемнело в глазах.

– Ну что, смиренный затворник, беглец из нашей громокипящей жизни! – с веселой издевкой воскликнул Хозяин, бодро подойдя к столу и похлопав Фиму по плечу. – Решил ли ты кроссвордик наш пустяковый, составил ли фразу?

Мудрик склонился над листом и тотчас откинулся, изумленно уставясь в затылок Ефима Романовича, словно именно оттуда этот жалкий слизняк извлек решение.

– Прочел-таки, сволочь! А клеточки-то не все заполнил, ох не все! Догадался как-то! Мы так не договаривались, гнида. Работа сделана не до конца. Кирдык тебе, старикашка, полный шандец! – и он захохотал то ли весело, то ли зловеще. – Ладно, так и быть, не станем следовать мрачным традициям сталинско-большевистского прошлого. Убивать тебя без суда и следствия глупо и скучно. Только извини уж, ни присяжных, ни секретаря суда, ни аудитории обеспечить тебе не могу. И даже революционной сталинской тройки как вершины правосудия сегодня не будет. Придется тебе довольствоваться прокурором и судьей в одном лице. В моем, стало быть. В виде исключения – раз уж фразу ключевую ты разгадал! – послушаем адвоката. Его функции, так и быть, доверяю тебе. Времени мало, процесс будет коротким – прямо сейчас все и провернем. Я же и приведу приговор в исполнение, а то у нас с палачами напряженка. Не идут на эту должность, понимаешь ли. Оклад низкий, взятки не допросишься, карьерный рост не гарантирован – вот тебе и дефицит столь необходимых кадров. Ладно, погнали…

С этими словами Мудрик взял Ефима Романовича за шкирку, поднял его с кресла и резко толкнул к стене, а сам занял его место. Фогель едва удержал равновесие, найдя опору у выступа возле двери. Затекшие ноги дрожали, кидало в жар, добавилась сильная головная боль – дала о себе знать застарелая гипертония.

– Встать, суд идет, – с ернической торжественностью произнес Мудрик, вытянув ноги в остроносых кожаных ботинках и откинувшись назад, насколько позволяло кресло. – Слушается дело по обвинению Фогеля Ефима Романовича, 1951-го года рождения, гражданина России, еврея, проживающего до сих пор, как ни странно, в Москве, а не в земле – кладбищенской, обетованной или заокеанской.

Мудрик затеял очередной фарс, теперь в виде издевательской имитации судебного процесса. Наглая пародия на соблюдение процессуальных норм. Но от этого стало почему-то немного легче. Видимо, сработало обманчивое ощущение чего-то человеческого, даже безобидного во всем, что претендует на черный юмор или маскируется под него.

– Слово предоставляется обвинителю! – Мудрик приступил к обвинительной речи.

Глава 5

Завещание

(продолжение)

«…ты хоть и маленький еще был, но, должно быть, помнишь, как я показывал тебе кроссворды, которые сочинял для заработка. Я даже пытался научить тебя составлять самые простые пересечения слов. Но тебе тогда не было и восьми лет, ты еще толком и читать не умел, интереса не проявил и отмахивался от моих попыток. А как пару раз я тебя заставил самый простенький маленький кроссворд сочинить, словечко тебе слегка подсказал, так ты с легкостью справился. Ты очень был способный мальчик. Но шебутной и неусидчивый. Тебя во двор тянуло, с ребятами играть. Да и меня чураться стал, не нравился запах от меня, язык заплетающийся – понятное дело… А я, сынок, придумал для себя этот заработок, чтобы нам с тобой хоть как-то кормиться. Меня ведь к тому времени отовсюду выгнали – кому пьяница нужен! Только в посменных дворниках держали на Хованском кладбище, там других, видать, найти не могли. Денег совсем не было, а рукопись требовала еще с полгода, чтобы сделать ее, как задумано, и вычистить по стилю, по словам – до совершенства, каким оно мне представлялось. Да и что говорить, на выпивку мне нужно было. Вот и стал я составлять эти крестики-нолики и в редакции рассылать. В одной газете молодежной заинтересовались, я созвонился с редактором, который там за эту рубрику отвечал. У меня кроссворды выходили интересные, я ведь много знал и память еще не пропил, чего не скажешь о наших скудных сбережениях и некоторых вещах, привезенных из Казахстана. В общем, оформили со мной отношения, трудовой договор. Сперва на три месяца. По десятке тогда за кроссворд платили. Настоял, чтобы имя составителя обязательно печатали.

Я, конечно, не удержался, ввинчивал в каждый кроссворд по одному вопросу о тех, кого в годы репрессий расстреляли. Так, душу отвести! Понимал, что вряд ли проскочит, поэтому заранее готовил запасной вариант. Сам над собой посмеивался: «Моя борьба!» Редактор хоть и молодой был, но ушлый, начитанный, осторожный. Просекал. Я замену быстро предлагал, сложные вопросы вообще перестал ставить, до примитива умышленно дошел – вот, мол, вам, болваны, упивайтесь собственной догадливостью. Но не помогло. Этот редактор договор со мной продлевать не стал. Вернее, начальству не посоветовал. Другого он приискал. Или сам этот тип навязался. За взятку или по знакомству. Еврей, конечно. А как же! В каждой бочке затычки! Сколько их было первачей на службе у сталинского режима, сколько и поныне верно служат тоталитарной власти – не счесть. Хотя и их покромсало за минувшие десятилетия изрядно. Так им и надо! Поделом! За что боролись, на то и напоролись.

Нет, сынок, я не антисемит. Национализм – это мерзко, недостойно порядочного человека, коим себя считаю. Русских сволочей и прихлебателей куда больше. Я сейчас конкретно об этом типе, отнявшем, вольно или невольно, те мои жалкие гроши, на которые рассчитывал, чтобы дожить, дотянуть, дописать.

Был у меня в редакции человечек один знакомый, с его помощью я узнал телефон своего конкурента. Через себя переступил, позвонил от Захара, когда в гости к нему наведался, объяснил, в каком бедственном положении, умолял не спихивать меня с этой работы еще хоть несколько месяцев. Он мне вежливо так дал понять, что сам нуждается и отступать не намерен. Врал – уверен. И редактора-мальчишку я упрашивал продлить со мной договор, унижался. Этот сперва интеллигентно увиливал, а потом и послал открытым текстом на три буквы. Захар мне предлагал вмешаться, он тогда хоть и мелкой, провинциальной, но все же номенклатурой был. Я запретил категорически.

Убить себя, как только закончу роман, я загодя решил. И способ придумал. А тут подумал – провались все пропадом. И роман, и жизнь моя проклятая. Ни денег я от Захара не взял, ни помощи.

Допишу тебе, сынок, это письмо и уйду на вечный покой. Уйду греховно и со злобой к тем, кто нашу страну загнал в тупик, народ в стадо превратил, а себя беззастенчиво кормил-поил деликатесами и ублажал свое самолюбие могуществом власти. И еще…

Не могу толком этого объяснить ни тебе, ни себе самому, но я хочу, чтобы ты отомстил двум этим людишкам, от которых я претерпел последнее в моей жизни унижение. Меня, бывало, гноили и топтали куда крепче и жестче. Но именно они вызвали во мне то отчаяние, что заставило незаконченную рукопись спалить и… Ненавижу их. Твари безжалостные…

Я тебе их не назвал специально. Я их в кроссвордах зашифровал. Может, сдуру, спьяну, в последнем, так сказать, творческом кураже, а может, по какому-то наитию. Ты читаешь письмо, будучи взрослым и наверняка умным, эрудированным человеком. Пусть это выглядит по-книжному, как в старых авантюрных романах. Отгадай кроссворды как загадку, прочти по буквам на пересечениях мою просьбу и выполни ее, как сочтешь нужным. Если, конечно, те двое сволочей бездушных к тому времени будут еще живы.

Прощай, сынок. Проживи честно, в ладу с самим собой. А доведется добраться до вершин – хоть праведно, хоть как! – сломай шею гидре. Такая цель оправдывает любые средства».

Глава 6

Суд

(продолжение)

Фогель прочитал посмертную исповедь Сергея Сергеевича Алекина. Все прояснилось окончательно и… стало выглядеть еще более абсурдным и противоестественным. Он поднял глаза. Мудрик молча глядел на него. Пропал игриво-издевательский блеск во взгляде. Он стал холоден и не сулил пощады.

– Ну вот, подсудимый! С обвинительным заключением познакомились. Но прежде, чем мы услышим, признаете ли вы себя виновным, суд предъявит вам свидетеля – он же участник преступления. Очная ставочка, если хотите. Или что-то в этом роде.

Мудрик достал из кармана мобильный и нажал одну кнопку. Через несколько секунд дверь отъехала и коренастый ввез того синюшного бомжа, имя и фамилия которого перестали быть секретом для отгадавшего загадку Фогеля.

Это был Вячеслав Сажин, Славка Сажин, давший ему путевку в профессию много лет назад в молодежной газете и вскоре ушедший с повышением – мелким чиновником, но в журналистский союз. Если тогда, при первом свидании у Мудрика, Фима смог обнаружить что-то смутно знакомое в облике этого человека, то сейчас – нет. Потому что перед ним предстало подобие человеческого существа. Палачи Мудрика сотворили с его лицом что-то страшное, хотя и при той встрече оно, мягко говоря, не вызывало восторга. Славка был избит и искалечен. Он не подавал признаков жизни.

Мудрик мельком взглянул на обмякшее в кресле тело и брезгливо скомандовал: «Увезти!»

Фогель собрал в кулак остатки воли. Он понимал: его ждет то же самое. Для того и продемонстрировали ему Славку.

От его речи в защиту самого себя вряд ли что-нибудь зависит: рациональные доводы и разумные аргументы здесь не пройдут. Он в руках умного, эрудированного безумца, исполняющего волю другого безумца. Чудовищные комплексы одного унаследованы, да еще и болезненно преломились в сознании другого. Доказывать и объяснять с позиций нормальной логики – самоубийство. Это может только разозлить. Но молчать тоже нельзя. Надо найти тон единственно верный.

– Подсудимый, вы узнали этого господина? Ах, не узнали! Ну что же, немудрено. Он несколько изменился с момента вашей предыдущей встречи лет эдак тридцать пять назад. Лишился собственности, родных. Последние годы провел на свалке. К тому же с ним поработали наши парикмахеры и визажисты. Они объяснили ему, в чем его ошибка. Чуть перестарались, вот и умер, бедняга. Вы подтверждаете, что в сговоре с этим господином в 1973 году лишили скромного приработка человека по фамилии Алекин?

– Федор Захарович, вы разумный, образованный человек, – как можно спокойней начал Фогель. – То, в чем вы меня обвиняете, можно предъявить любому человеку, решившему поступить на службу, начать карьеру. Каждый из нас, устраиваясь на работу, вольно или невольно занимает чье-то место. Тот, кто место предоставляет, принимает решение. Несчастный Слава предпочел меня. Я допускаю, что кроссворды вашего батюшки были лучше моих, а деньги были ему нужнее, чем мне. Но можно ли так сурово судить юношу, коим я был тогда? Разве мог я осознать всю важность, жизненную необходимость этой работы для вашего батюшки, даже после его телефонных объяснений, весьма, насколько я помню, кратких и несколько сбивчивых по причине душевного волнения? Скорблю вместе с вами, разделяю вашу боль. Как я теперь убедился, Сергей Сергеевич был высокоодаренным и достойнейшим человеком. То, что он создал и уничтожил собственноручно, наверняка было шедевром. (На мгновение мелькнула мысль, что перебирает, но… «Остапа несло».) Сейчас, когда я прочел его прощальную исповедь, этот потрясающий человеческий документ, я страшно жалею, что нельзя отмотать время назад, вернуться к тому дню. Нет сомнения, что я уступил бы его просьбе. Да, я в чем-то виноват. Не услышал ту боль и отчаяние, которые побудили Сергея Сергеевича обратиться ко мне. Но еще раз призываю вас, Федор Захарович, вспомнить, что я был всего лишь молодым, неопытным, бесшабашным журналистом, искавшим заработка. Никаких намерений идти по чьим-то костям, ломать чьи-то судьбы у меня не было и быть не могло. Моя вина трагическая, Эдипова, я бы сказал. Я виноват без вины. Я полностью в вашей власти и готов к смерти. Единственное, о чем я вас молю, – оставьте в покое мою жену и сына. Уж они-то вовсе непричастны к этой истории, согласитесь.

Фогель умолк. Слезы катились по его щекам. Импровизация, в которой удалось сочетать здравые доводы рассудка, раскаяние и высокую, приятную слуху Мудрика оценку сожженного романа его папаши, должна была потешить самолюбие этого свихнувшегося садиста. Ефим Романович и сам растрогался от проникновенности и стилистического совершенства собственной речи, надиктованной инстинктом самосохранения и имевшей единственной целью спастись.

– Ну что ж, неплохо, неплохо, – снисходительно констатировал Мудрик, пародийно-театральным жестом смахнув мнимую слезу. – Подсудимому удалось растрогать не только самого себя, но и суд, чем вызвать к себе доверие и сострадание. Подсудимый искусно преподнес себя как человека с чувством собственного достоинства. Он продемонстрировал самоотречение ради жизни близких, осознание трагической вины, не забыв при этом польстить высокому суду, выказать уважение памяти жертвы, столь дорогой моему сердцу. Я рыдаю, я рыдаю… Но подсудимый оказался плохим психологом и, к тому же оскорбительно недооценил умственные способности высокого судьи. Он счел, что я законченный псих и круглый идиот, способный поверить его позднему раскаянию и всерьез отнестись к его оценкам личности и творчества моего отца. Ту т подсудимый сильно, я бы сказал – смертельно прогадал. Моих мозгов, воспоминаний детства и опыта познания людей вполне достаточно, чтобы с дистанции времени посмотреть на покойного отца беспристрастно. Прочитав его исповедь, подсудимый, как и сын пострадавшего, проникся глубокой уверенностью, что автор – безнадежный алкоголик и параноидальный графоман. Автор – несчастный, больной человек с покалеченной судьбой. Он напрочь не принимал мир, в котором жил. Он был с ним в трагическом конфликте, но слишком надломлен и слаб, чтобы противостоять ему в традиционных формах. И тогда он решил бросить режиму литературный вызов, возомнив в себе дар великого художника. Он решил написать выдающийся, правдивый и мощный роман и швырнуть его, как бомбу, в логово правящей мрази. Он писал его с маниакальным упорством, заливая водкой страницы и мозги. Что там написалось? Чушь собачья, псевдофилософская белиберда? Скорее всего! Однако… Обвиняемый не мог не сделать вывод, что в определенной мере пострадавший владел словом и имел своеобразные философские воззрения. Вкупе со знанием жизни, литературы, вкупе со страстью, водившей пером, это могло привести к неплохому результату. Вполне вероятно, что рукопись романа, будучи дописанной, доработанной, отредактированной, представляла бы собой если не шедевр, то вполне достойный образец художественно-публицистической прозы. И в этот момент подсудимый, в сговоре с еще одним шалопаем, ныне покойным, взял и подстрелил мастера, как птицу влет.

– Это был случайный выстрел, Федор Захарович.

– Все в нашей жизни случайно, Ефим Романович! Сама жизнь случайна. Ну согласитесь, разве трое ваших коллег из газеты «Мысль», приятель ваш компьютерщик и еще пяток людишек, вам не знакомых, – разве не пали они случайными жертвами сценария, который я задумал и реализовал, дабы довести вас до нужной кондиции? На их месте могли быть и другие. Просто фишка так легла. Мое воображение так нарисовало. Оно же подставило «Мудрика» вместо «суслика», что, надеюсь, вызвало у вас гамму чувств и явилось полезной разминкой для вашего недюжинного интеллекта. А почему, как вы думаете, почти все персонажи этой пьесы были найдены мертвыми в одинаковой декорации, в аналогичных мизансценах? Ах, так вы ж не знаете, что не только ваш доморощенный Билл Гейтс, но и все прочие окочурились с перепою! Еще бы, пять-то бутылок беленькой залпом, без закуски, не считая пол-огурчика. Им не хотелось, не пилось. Ребята мои влили. Бедняги померли от алкогольной интоксикации. А на ногах у каждого валеночки обрезанные. А на столе стаканчик граненый, которым не пользовались, да энциклопедия двухтомная – тоже им не пригодилась. Вот, Ефим Романович, именно такая, точно такая картина предстала дознавателю, когда вскрыли дверь в комнатку батюшки моего грешного и любимого. Обстоятельства разнились только тем, что бутылочки те, выставленные крестиком, батюшке моему никто не вливал насильно – он их сам каким-то чудом одолел. Правда, стаканчиками, стаканчиками… А в остальном все совпадает. Именно ее, картинку эту, я моим людям и велел в деталях воспроизвести. Чтобы все натурально. И штофчики такие же, по образцу, что у меня хранится, и валеночки пообрезали, и словарик. Огурчик, правда, не тот, в его-то времена повкуснее солили. Вот таким образом я батюшке в потусторонний мир привет свой передавал, отвечал на письмо. Да и задачка туже закручивалась, затягивалась – вашим приятелям из прокуратуры на радость. Вы-то все дружно искали рационального объяснения, чуть с ума не сошли. А его нет. Нет его. Есть мой вполне иррациональный замысел, мой прихотливый сюжет, мой кайф. Но великий кайф впереди. Он близко. Через часок-другой, когда вы уже таки помолитесь своему еврейскому богу и таки попрощаетесь со своею никчемной жизнью, вас проводят на тот свет точно тем же путем. Как написал мой любимый, наш с вами русско-еврейский поэт Иосиф Бродский, вы отправитесь, – тут Мудрик встал в позу пиита, воздел правую руку к потолку и нарочито торжественно продекламировал: – «…в ту черную тьму, в которой дотоле еще никому дорогу себе озарять не случалось». – Потом резко сменил наклон туловища, подавшись вперед, осклабился и, ткнув пальцем в сторону Фимы, зловеще прошипел: – Ты, говнюк, не испытал ненависти и борений – того главного, что поддерживало в моем отце жизнь. Ты испытаешь его смерть.

Мудрик направился было к двери. Обомлевший от всего услышанного, Фима, тем не менее, среагировал единственно возможным и естественным образом: он заорал.

– Стойте! Даже самым страшным преступникам полагается последнее слово! Вы начали в форме судебного процесса, а заканчиваете как банальный убийца!

Он попал. Отчаяние обреченного выстрелило в яблочко. Мудрик на мгновение замер, в глазах читалось изумление. Он явно не ожидал, что у этого полутрупа хватит духу на предсмертный бунт.

– В таком случае вся ваша затея, весь ваш хитроумный и кровавый сценарий ни черта не стоят. Спектакль не состоялся: нет достойного финала! – истерично вопил Фима. – Зачем вы меня сюда тащили? Чтобы продемонстрировать свое властное и моральное превосходство? Свой интеллект? Что ж, оценил. Но та ли я аудитория, перед которой стоило так изгаляться? Покуражились бы слегка да и шлепнули себе в удовольствие. А вы – суд, обвинение, присяжные… Если играть по этим правилам, если даже минимально имитировать процедуру – вина не доказана. Тяжесть содеянного абсолютно не соответствует жестокости приговора. Фарс, чтобы потом просто убить! Валяйте, мне уже все равно. Вы тривиальный палач, а вовсе не интеллектуальный мститель, за какого себя выдаете!

– Ну ладно, ладно, не надо так нервничать, – Мудрик, поначалу опешив, снова расслабился и примирительно заулыбался. – Последнее слово вы, считай, произнесли. Если вам не хватает процедуры – ладно, ладно, я готов подарить вам мотивировочную часть. Так и быть, я расшифрую, о чем таком главном я толковал, что имел в виду, вынося приговор. Вы почти разгадали кроссворд и нашли в себе мужество на меня орать. Это похвально. Вы заслужили право понять, прежде чем погибнуть. А все просто, Ефим Романович… Прежде чем осуществить операцию и выполнить волю отца, я познакомился с вашей биографией. Это было нетрудно. Вы прожили на редкость монотонную, на редкость тихую лабораторную жизнь. Ладно бы не диссидентствовали, не подавали голоса в защиту неправедно обиженных, не писали в западные и даже в наши либеральные газеты… Не всем же геройствовать. Но вы, голубчик, за всю жизнь умудрились вообще ни с кем не конфликтовать – разве что на уровне спора в очереди за колбасой или в общественный туалет пописать: мол, вас здесь, простите, не стояло… Вы не просто обыватель. Вы убежденный, трусливый, идейный обыватель. Вы отлично понимали с юности, в какой стране живете, как чудовищно все в ней устроено, как бесчеловечно и несправедливо. Но футляр, в который вы умудрились себя впихнуть, вы заперли на пять замочков и десять защелочек. Вы жили так, словно каждое ваше слово записывает гестапо или КГБ. Даже когда миновали наиболее рискованные для болтунов времена, вы по инерции продолжали бдеть и тихушничать, позволяя себе лишь кое-где ставить имя под вашими жалкими шарадами. Боже упаси, только не публичность, только не популярность! Вы не жили в этой стране. Вы прятались в ней от нее же самой, от ее правителей и мелких князьков, от ментов и хулиганов, черносотенцев и правозащитников, злых начальников и дождливой погоды. Вы сумели затеряться в толпе соотечественников на всю жизнь. Только сыночка на всякий случай настропалили смыться – опять же вам спокойней. И все бы ничего, но был звонок на заре карьеры. Был телефонный звонок. От человека, измордованного судьбою, искалеченного алкоголем. От человека, понимавшего, что сотворили с народом, и бессильного что-либо изменить, как и вы. Но этот настрадавшийся, слабый, больной человек все же затеял свою борьбу. Тихую, подпольную, невидимую миру борьбу. Он пошел в молчаливую атаку с дешевенькой авторучкой наперевес. Бунт его сознания искал и нашел выход. Возможно, его писания были художественно блеклы и наивны. Но ему было с чем вылезти из окопа. Вы же добровольно заточили себя в уютную квартирку-камеру, клеточки кроссворда служили вам надежными решетками, и – молчок. Это ваш выбор. Каждый имеет право сделать свой выбор. Но был звонок, Ефим Романович, был звонок. И ваше «нет» убило того, кто жил достойнее вас, выше вас духовно, потому что нашел, как реализовать протест. Он, по меткому выражению поэта, к штыку приравнял перо, хотя и не успел пойти в штыковую. А вы… Словно мирный землепашец, вы плугом задели в потемках истекающего кровью воина. И поплелись дальше. Решили, что дохлый суслик подвернулся. Но вам сильно не повезло. Этот сумасшедший умирающий воин, будь он графоман, пьяница, бездарь или гений, был моим отцом. Он мечтал, чтобы я мир изменил, и я близок к этому, близок. Но он не настаивал на моем подвиге, не просил о нем. Все, что он попросил у меня, – расплатиться с вами двумя. Вот такая у него была странная последняя просьба. Одного я лишил человеческого облика, отправил на помойку, а потом велел убить. И с тобой разберусь до конца. И я исполню, черт побери, я исполню, слышишь, ты, мразь…

Последние слова председатель выкрикивал в пароксизме яростной решимости, разбрызгивая слюну, источая бешенство… Лицо его побагровело, жилы на шее напряглись, глаза налились кровью и выпучились. Он резко повернулся, сделал шаг к двери и внезапно рухнул как подкошенный, задев кресло и ударившись головой о край стола.

Фогель остолбенел, в ужасе глядя на недвижное тело своего палача. Случилось то, чего меньше всего можно было ожидать. Мудрик то ли умер в одночасье, то ли без сознания. Сейчас сюда ворвутся его подручные и решат, что это Фима на него напал. «Сейчас меня растерзают», – подумал он, ноги его подкосились, и он сполз вдоль стены, на которую опирался все это время, пребывая в роли обвиняемого, приговоренного к смерти. Так он сидел минуту-две, ощущая спиной шероховатую твердь стены. Он ждал.

Но дверь не открывалась. Мудрик все так же неподвижно простерт был на расстоянии трех шагов от него. Фима заставил себя медленно подобраться к телу. Глаза закрыты, из уголка приоткрытого рта стекает струйка пенистой белой слюны. Фогель притронулся к кисти руки, пытаясь нащупать пульс. Опыт определения пульса у самого себя, приобретенный за годы борьбы с гипертонией, помог убедиться, что слабеньких сорок ударов артерия все же выдавала. Жив. Что же делать? Почему никто не врывается в помещение? Он вызывал подручных нажатием кнопки на мобильном. А вдруг это условленный способ вызова? Тогда никто не войдет, пока не забеспокоятся.

План созрел мгновенно. Содрогаясь от страха, Фогель залез во внутренний карман пиджака председателя ФКП и вытащил телефон. Мобильник был с какими-то фантастическими наворотами да еще, кажется, инкрустирован драгоценными камушками. Конечно, он защищен кодами и шифрами. Но ведь должен он работать как простой, обычный сотовый телефон! Надо рискнуть…

Фогель как смог быстро набрал непослушными пальцами Юлькин мобильный номер. Тр и гудка и – о чудо! – родной голос. Фима лихорадочно зашептал в трубку, наплевав на возможную прослушку: «Это я, милая, я. Фима. Я живой. Случайная возможность позвонить, очень рискованно. Я у него, понимаешь, у него в плену. В каком-то бункере. Они хотят меня убить, но, может быть, есть время. Это все из-за его отца Алекина. Вспомни 73-й год. Кроссвордист в молодежке. Дозвонись тем, кто меня допрашивал. Проси помочь. Это последняя надежда. Все, все, больше не могу… Люблю тебя. Держись. Береги себя. Дозвонись им. Целую».

Он не слушал вопли и лепет Юльки. Он нажал отбой и поспешно вернул телефон на место, догадавшись предварительно протереть его краем собственной рубашки. После чего ринулся к той части стены, где открывалась невидимая дверь, и заколотил в нее что есть силы, сопровождая свои действия истошным криком «помогите!». В его воспаленном мозгу брезжила некая надежда, вполне оправданная при нормальных житейских раскладах, но абсолютно утопическая в данной ситуации: а вдруг своевременно вызванная подмога спасет этому извергу жизнь и он расщедрится и пощадит?

Глава 7

«За зубцами»

Это был шок. Юлии Павловне понадобились отчаянные усилия воли и остатки здравомыслия, чтобы не потерять сознание. Едва придя в себя, она вдруг поняла, что пришла благая весть: он жив. Ее Фима жив. Столько лет вместе, столько лет счастливого и почти безмятежного брака, скрепленного удивительно долго не иссякавшей физической и не ослабевавшей духовной тягой друг к другу, воспитанием любимого мальчика, а в последние годы – взаимной нежной заботой и неизбывной жаждой поделиться всем, что хоть в какой-то мере волнует, занимает мысли, соотносится с будущим благополучием. Леня Бошкер, ближайший друг семьи, метко прозвал их «старосоветские помещики». И действительно, если не считать редких Фиминых срывов на нервной почве, что-то было трогательное в их отношениях, напоминающее о патриархальных гоголевских персонажах.

Так, действовать, надо действовать! Юлия Павловна метнулась на кухню, где в старом тайничке за массивной ножкой гарнитура припрятана была – на всякий случай! – записная книжка. Туда она занесла телефон этого юного оперативника, который столь заинтересованно и рисково доискивался истины в надежде найти Фиму и разобраться в происходящем. Негнущимися пальцами она не без труда набрала номер. Услышала знакомый голос. Называть его по имени не стала, помня предостережения.

– Это я. Был звонок от него. Он жив. Он у него в плену. Какой-то бункер… Говорит, что хотят убить. Подтвердил ваше открытие. Сказал, что все дело в нем, в этом авторе.

– Что еще?

– Больше ничего. Лихорадочно говорил, с большим волнением в голосе, торопливо. Словно кто-то сейчас войдет и прервет… Умоляю, спасите его! Мне больше некого просить. Я боюсь поднимать шум, а то они убьют его еще быстрее.

– Это точно. Возьмите себя в руки, больше никуда не звоните, мы поможем. Никуда не выходить. Никому не открывать. Все будет хорошо.

Отключив связь, Вадик Мариничев пару минут пытался осмыслить произошедшее. Но плюнул, решил не терять времени. Он уже двое суток пребывал в изоляции и полнейшей праздности в весьма комфортабельном номере то ли гостиницы, то ли резиденции для гостей в здании «за зубцами», то есть где-то на территории Кремля. Бытовые условия и кормежка, доставляемая официантом непосредственно в комнату, а также большой телевизор, бар с дорогущим коньяком и французским вином солидной выдержки, а также со вкусом подобранная библиотека располагали к продолжению такой жизни вплоть до естественного ее завершения.

Он отоспался и вкусил яств. Но расслабиться полностью так и не смог: проклятое дело Фогеля, бурные события вокруг него, расшифрованные и все еще загадочные, не давали покоя мозгу и время от времени бередили нервы. Он поднял трубку внутреннего телефона. Тотчас вошел сотрудник в безупречном сером костюме, под пиджаком угадывались накачанные мышцы атлета. Это был Олег, один из двоих охранников, которым поручили заботу о ценном госте. Вадим попросил срочной встречи с Кротовым. Через три минуты Олег вошел снова, предложил взять трубку телефона внутренней связи. Вадик доложил о звонке Юлии Павловны. Кротов взял паузу секунд на десять. Потом попросил передать трубку Олегу. Закончив разговор коротким «понял!», Олег предложил следовать за ним. Они прошли коротким коридором и на лифте спустились, судя по номеру на кнопке, на третий цокольный этаж. Дальше путь пролегал по замысловатым коридорам и переходам. То и дело из-за угла или ниши в стене появлялись безупречно одетые люди спортивного телосложения и проверяли у них документы, хотя, судя по некоторым признакам, Олега знали как облупленного.

В конце концов они оказались возле двери с табличкой «М. М. Кротов». Хозяин поджидал их у входа. Дальше роль проводника он взял на себя. Они снова дошли до лифта, уже другого. Кротов извинился и попросил Мариничева натянуть на глаза черную шапочку, которую достал из кармана. Взяв под руку «ослепшего» Вадима, Кротов ввел его в кабину. Вадик догадался, куда они держат путь. Это было несложно. Они проехали этажей шесть наверх, еще минут пять-семь шли по коридорам, сделав, как по профессиональной привычке подсчитал Вадим, три поворота налево, и, после короткой остановки и в приказном тоне произнесенного Кротовым «доложи!», проводник снял с него шапочку. Вадим на секунду зажмурился от резанувшего света и вскоре переступил порог кабинета вслед за Кротовым.

Это был огромный кабинет. Мариничев увидел того, кого, собственно, и ожидал увидеть. И почему-то не испытал ни малейшей робости: не к престолу же Господнему привели и не карать вознамерились – проблемы решать… Правда, совершенно непонятно, при чем здесь он, рядовой оперативник…

Президент подошел, протянул руку. В жизни он был еще симпатичней и привлекательней, чем на портретах. Выразительные голубые глаза, форма лица и узкий разрез губ придавали ему сходство со знаменитым в прошлом американским актером Полом Ньюменом, который очень понравился и запомнился Вадику с отроческих лет – по телевизору показывали фильм «Афера» с его участием. Хозяин кабинета пригласил присесть, вполне радушно улыбнулся, предложив чай или кофе. Вадим выбрал кофе. Президент распорядился по интерфону и, усевшись на свое место, молча уставился на Мариничева. У того появилось настойчивое, рефлекторное желание встать и вытянуться по стойке смирно, однако он сумел выдержать взгляд и повести себя в той неформальной манере, к которой расположили улыбка и протянутая рука первого человека страны.

– Через десять минут сюда придет, точнее – приедет еще один участник нашего совещания в узком кругу, – прервал молчание президент. – А пока один только вопрос: что побудило вас нарушить распоряжение вашего начальства и продолжить следствие на свой страх и риск? Только, пожалуйста, откровенно.

На секунду задумавшись, как обратиться, Вадим ответил:

– Господин президент, во всем виноват мой характер, врожденное упрямство. Ну и, простите за высокий стиль, честь мундира для меня не пустой звук.

– И честь ведомства, в котором служите, надо полагать? – усмехнулся президент и добавил: – Недоговариваете, молодой человек. Азарт сыщика вас подтолкнул. Нормально, хотя дисциплину неплохо бы соблюдать.

В этот момент открылась дверь, и вслед за секретарем в кабинет медленно, держа неестественно прямо спину и голову («швабру проглотил»), вошел собственной персоной Алексей Анисимович Тополянский. Вадик обалдел. На минуту ему показалось, что это сон: президент, шеф только что с больничной койки, кремлевский кабинет, почти мифологический Кротов – тень президента – и он, простой опер Вадик, среди участников этого синклита.

Президент так же радушно поприветствовал Тополянского и призвал не терять времени.

– Господа! Я не намерен повторять ничего из того, что вы и так знаете. Только вы, присутствующие здесь, посвящены в детали и нюансы. Я доверяю вам полностью. Все владеют примерно одинаковым объемом информации по известному вам делу. И все, как я понимаю, в равной мере потрясены произволом и насилием, которые допустил известный вам государственный деятель по отношению к обыкновенному, ни в чем не повинному человеку, а также, что является полной загадкой, по отношению еще к целому кругу лиц, зачем-то вовлеченных в масштабную провокацию и попросту убитых. Зверски убитых. Я не готов вдаваться в анализ политической диспозиции, свидетелем и, в определенной мере, жертвой которой является сегодня наше демократическое общество. Каждый из вас волен сам судить и делать выводы. Я для себя выводы сделал. Я как президент не могу далее допускать двоевластия в стране, избравшей меня на высший пост. Я пошел на компромисс во имя социального мира. Но это конкретное дело положило конец моему терпению. Это не первый известный мне пример произвола с применением террористических методов. Я не считаю себя ангелом. Я сторонник жесткого правления и, если необходимо, силовых мер, обеспечивающих интенсивное развитие рыночной экономики и дисциплины в обществе. Но у Федора Захаровича, простите за непарламентское выражение, просто съехала крыша. Он опьянен властью и, как я теперь отчетливо понимаю, преследует цели, далекие от интересов государства и граничащие с заговором против президента и Конституции. Однако я отдаю себе отчет, какими мощными силовыми возможностями он располагает. Риск крайне велик. Я готов отдать приказ об аресте Мудрика только в том случае, если этот конкретный несчастный кроссвордист жив и сможет свидетельствовать о чудовищном произволе. Есть и другие жертвы и свидетели, они присовокупятся, но мне нужен этот Фогель как вопиющий, самоочевидный пример не просто произвола, а натурального варварства по отношению к безвинным людям. Это тот случай, когда не понадобится много времени, чтобы учинять долгое следствие. Этот пример вопиет, рвется на страницы газет, на экраны телевидения, на ленты зарубежных агентств. Это позор страны, но нет другого способа – надо вскрыть нарыв. И теперь – главный тактический, он же стратегический вопрос: жив ли этот Ефим Романович Фогель? Вам известно о его звонке на мобильный телефон жены, вы знаете дословно, что он сказал или успел сказать. Мои люди подтверждают: сигнал поступил час назад с абсолютно закрытого номера, абонент не вычисляется в принципе. Далее умолкаю. Ваши суждения…

Наступила тишина. Первым ее прервал Кротов.

– Я вижу ситуацию следующим образом… Фогель побывал под сильнейшим физическим и психологическим прессингом. Он пожилой человек, слаб духом и телом. Он сломлен и деморализован. Мудрик решил продолжить игру. Анализируя информацию, поступившую от его людей, беря в расчет прежде всего гибель его киллера на кладбище и достижения Мариничева, он сделал вывод, что дезавуирован. Имя и судьба отца известны, связь его с Фогелем, возможно, нащупана, личная месть Фогелю очевидна, хоть и не мотивирована с позиций здравого смысла. Далее он рассуждает так: либо кто-то из ваших структур действует на свой страх и риск, либо вы, господин президент, решились, что называется, перейти рубикон. Склоняюсь к догадке номер два. Он понимает, что история с Фогелем вызвала у вас как минимум возмущение, а скорее – гнев. Он предположил, что вы готовы действовать исходя из имеющейся у вас информации. Он понял, что вы надеетесь заполучить живого свидетеля. Он посчитал, что это в его интересах, поскольку дает возможность играть на опережение. Во всяком случае – адекватно ответить. Предполагаю, он уже привел свой спецназ в готовность номер один и теперь способен дать отпор участникам боевой операции, разгромить их и представить ваши действия как деструктивные для страны. Далее логически следует задача гарантированно спровоцировать вас на его арест. Что он делает? Он сочиняет текст для Фогеля или его люди сочиняют – не важно… Мы этот текст уже имеем, хотя первым его воспроизвел господин Мариничев со слов жены. Фогеля под страхом немедленной смерти или под гарантии жизни заставили произносить именно эти слова именно в такой интонации. Обратите внимание: ни слова о том, как он добрался до телефона. Только одна фраза: «Случайная возможность позвонить». Но Фогель же умный человек, хоть и сломленный. Если это не спровоцированный звонок, если он чудом добрался до телефона, то как он мог не понимать, что информация пойдет дальше и ему просто не поверят? Он должен был, даже в цейтноте, объяснить, каким образом звонит, с какого телефона. Он же не под официальным арестом, когда полагается один звонок близким. Стало быть, инсценировка под дулом пистолета. Акцент на том, что он жив и еще есть время, но медлить нельзя. Провокация, адресованная нам. Вам, господин президент. Я уверен, что Фогеля уже нет в живых, а спецназ Мудрика на боевых позициях.

– Благодарю, Михаил Михайлович! Я оцениваю ситуацию примерно так же, – с некоторым унынием в голосе произнес президент и обратился к Тополянскому: – Алексей Анисимович, вы на некоторое время были выключены непосредственно из процесса расследования, но мне важен ваш анализ. Я уверен, что вы много размышляли о деле.

– Откровенно говоря, это дело просто не выходило у меня из головы, господин президент. Поскольку бандитам не удалось или не велено было отрывать эту голову напрочь, я продолжал расследование, так сказать, интеллектуально, на больничной койке, питаясь информацией от моего подчиненного, весьма энергичного и способного молодого человека. Версия Михаила Михайловича выглядит стройной, но логический вывод из нее вытекает как раз иной. Ставлю себя на место господина Мудрика. Объект его ненависти и мести – у него в руках почти две недели. Наш противник – буду называть его именно так! – располагал достаточным временем, чтобы реализовать свои жестокие замыслы и планы. Пытки, допросы, издевательства, изощренные или тупо садистские, – не знаю, что там было, но он вполне уже мог утолить ту не объясненную пока жажду мести, которая столь долгие годы неотвязно терзала его. Кстати, я не исключаю, что во всей этой истории батюшка нашего Монте-Кристо сыграл несколько более значительную роль, чем может показаться на первый взгляд. Но это лишь смутные догадки, мне нечем их подтвердить, поэтому – отбросим в сторону. Итак, отмщение свершилось, близок кровавый финал. И тут наш оппонент решает воспользоваться Фогелем для провокации. «Не верю!» – как говаривал великий Станиславский. Есть минимум два момента, вызывающих сомнение. Первый как раз связан с телефонным звонком: если, как сам Фогель говорит, он в каком-то бункере, Мудрик не станет держать нас за идиотов, способных поверить, что беспомощный старик исхитрился обмануть охрану, проникнуть в кабинет и воспользоваться секретным телефоном. Слишком прозрачный замысел для такого противника, как Мудрик. Стало быть, на подобный примитив пошли сознательно, чтобы вы, господин президент, легко прочли замысел и, наоборот, поостереглись решительных действий, или – второй вариант – каким-то невообразимым, непонятным для нас образом Фогель действительно добрался до телефона. И здесь полагаю весьма важным узнать реакцию его супруги Юлии Павловны. Никто, кроме нее, не сможет с достоверностью определить, звучал ли текст фальшиво, натужно, по бумажке или же Фогель действительно говорил с ней в панике цейтнота, под ежесекундной угрозой разоблачения.

Что до меня, я склоняюсь к версии, что некий почти фантастический случай действительно благоприятствовал звонку.

Вслед за президентом все повернули головы к Вадиму. Того явно смутила перспектива выступать после столь компетентных ораторов. Но он собрался с духом и кратко высказался.

– Согласен с Алексеем Анисимовичем. Исходя из психологического портрета Фогеля, из моего представления о нем, старик нашел бы способ дать понять, что неволен в своих словах. Если не нашел, значит – был в лихорадке, или это вообще не его голос, а имитация, искусно выполненная специалистами господина Мудрика. Судя по тому что они вытворяли с компьютерами жертв, они что угодно могут технически реализовать. Вариант случайной возможности воспользоваться чьим-то телефоном с закрытым номером выглядит фантастически. Но в этой истории вообще многое выпадает за рамки логики, здравого смысла, реальных и распространенных схем. Стоит учитывать даже то, чего быть не может. А с Юлией Павловной поговорить надо обязательно, как мне кажется.

– Именно это вы сейчас и сделаете, – подхватил президент. – Говорите свободно, мои технические службы надежно кодируют разговор.

Он дал знак Кротову. То т подошел к президентскому столу и нажал кнопку на пульте. Раздался щелчок, и спикерфон голосом Юлии Павловны отрывисто откликнулся: «Да, я слушаю!» Президент жестом пригласил Мариничева ответить. То т вскочил, подошел ближе.

– Здравствуйте, Юлия Павловна, это Вадим. Говорите совершенно спокойно и свободно, нас не могут услышать.

– Вадим, миленький, ну что, где он, как он?! – почти закричала Юлия Павловна, и чувствовалось, что нервы ее на пределе.

– Успокойтесь, Юлия Павловна, мы уверены, что Ефим Романович жив и невредим… – фразу Вадик произнес с такой убежденностью, будто сам только что видел румяного Фогеля в отличном расположении духа. – Мы хотим помочь ему выбраться из этой передряги как можно скорее. Нам помогают очень хорошие и умелые люди. Но успех во многом зависит от вас. Да-да, не удивляйтесь. Нам крайне важно узнать ваше мнение. Как вы думаете, был ли Ефим Романович один, когда говорил с вами. То есть я хочу, чтобы вы проанализировали каждое его слово, его интонации, особенности речи и сделали вывод: его ли это голос, добровольно ли он произносил фразы или кто-то диктовал ему, кто-то заставил его сказать именно это?

– Не знаю! Вы, честно говоря, сомнение посеяли… Я была уверена… Нет, я и сейчас уверена, что это он и что говорил он сам, никто его не понуждал. Другое дело, что он был крайне возбужден, взволнован, панически торопился. Мы вместе почти сорок лет. Поверьте, я слышу все, что он хочет выразить, и знаю все, что у него на сердце, даже когда он молчит. Мы как единая биологическая система…

– Тогда ответьте мне, Юлия Павловна, почему, как вы думаете, он даже не намекнул, каким образом добрался до телефона.

– Он сказал – «случайная возможность». Конечно, он должен был. Это глупо не объяснить, как ты заполучил телефон в таком положении. Я думала об этом. У меня одно объяснение: в жуткой спешке, в экстазе Фима не в состоянии здраво соображать. А кто, скажите мне, в состоянии? Только люди вашей профессии, особые закаленные люди. Нет, это был натуральный, естественный и панически торопившийся мой Фима. Это был мой муж, и он говорил тайно, без свидетелей. Он проглатывал слова, чего с ним не бывает, он был в отчаянии и просил о помощи. Я вас умоляю, сделайте что-нибудь, спасите же его! Иначе я…

– Все, Юлия Павловна, вы нам очень помогли. И не делайте глупостей, которые могут погубить вашего мужа. Никуда, никому, ни при каких обстоятельствах… Наберитесь мужества и ждите, скоро будут добрые вести. Я позвоню.

Кротов, стоявший рядом, нажал «отбой». Опять воцарилось молчание.

– Охранник? – вопросительно окинув взглядом участников совета, произнес президент. – Его пожалел охранник и дал позвонить? Нет, чушь, но… другого объяснения не нахожу. Велик риск попасть в ловушку. Операцию проводить не будем. Надо ждать. Это, увы, не последняя кровавая мерзость, которую он себе позволил. Придется ждать и собирать улики.

– А как же Фогель и все эти жертвы, товарищ президент? – подал голос Тополянский. Вопрос прозвучал так невинно-нейтрально, так индифферентно, словно речь шла о несущественном нюансе, о последней пустячной детали.

– Я все понимаю, но умножать количество жертв не намерен. Спасибо, все свободны.

Участники встречи направились к двери. В этот момент в кармане Кротова едва слышно зазвонил телефон. Он достал его уже на выходе, замер на мгновение и вдруг, повернувшись, обратился к президенту:

– Прошу прощения, это информация по нашему делу, она многое меняет.

Хозяин кабинета попросил всех вернуться, двери закрыли, и Кротов не без волнения в голосе изрек:

– Только что, по сообщению надежного агента, из задних ворот резиденции председателя ФКП с эскортом из трех машин охраны выехал черный лимузин без внешних отличий. Но нам точно известно, что это реанимобиль, предназначенный для чрезвычайных нужд лично Мудрика. Он постоянно дежурит в подземном гараже. До этого ни разу не использовался. Они взяли курс на запад, в направлении Рублевки.

– Допустим, ему стало плохо, но что из этого следует? – спросил президент, пожимая плечами.

– Кто-то мог воспользоваться отсутствием хозяина и проявить гуманность в отношении Фогеля – разрешить ему звонок, – предположил Кротов. – Или же продолжение спектакля, еще одна провокация, чтобы противник повелся и предпринял силовую акцию.

– Позвольте мне, – попросил осмелевший Вадим. Президент кивнул. – У него мог случиться сердечный приступ до того, как он решил вопрос с Фогелем, или вследствие чрезмерной эйфории от долгожданной расправы над стариком. Он мог не успеть отдать приказ о казни.

– Версии, версии, предположения! – воскликнул президент. – Они нам ничего не дают.

– Я бы добавил еще один возможный сценарий, – тихо сказал Тополянский. – Мне видится некое помещение, где Мудрик издевается над своей жертвой. Вряд ли при свидетелях, даже самых приближенных. И камеры наблюдения там быть не может: слишком интимное местечко. Уж не знаю, бьет ли он старика, вырывает ему ногти или подвергает иным испытаниям. И вдруг нашему герою становится плохо. Он теряет сознание, может быть, даже скоропостижно умирает от разрыва сердца, а Фогель, пользуясь этим, звонит из пыточной камеры по мобильному телефону своего мучителя. Понимаю, что это скорее сюжет американского боевика, сценарный ход, обостряющий интригу. Но меня наталкивает на эту версию бессилие ваших технических служб при попытке определить номер мобильного аппарата, с которого произведен звонок. У кого еще мог Фогель взять такой аппарат, если, конечно, ему не предоставили возможность позвонить с него? И каким еще образом, кроме как со стола, где он просто лежал в момент, когда Мудрик грохнулся в обморок? У многих из нас привычка в помещении, в своем кабинете класть мобильник на стол. В любом случае, господин президент, Мудрик волею обстоятельств, скорее всего, на время выведен из игры. Другого такого случая может не представиться долго.

– Если с Мудриком и впрямь что-то стряслось, мы будем об этом знать в течение часа? – обратился президент к Кротову.

– Да, безусловно.

– Спасибо, господа! Все свободны, – после некоторого раздумья над версией Тополянского произнес президент. – Я приму окончательное решение через час, по информации из больницы. Каким бы оно ни было, вы мне очень помогли.

Глава 8

Все кончилось?

Фима открыл глаза. Обрывки жуткого, фантасмагорического сна замелькали в памяти стремительно и беспорядочно, словно невидимый киномеханик запустил фильм, склеенный кое-как из обрезков пленки. Вдруг все замерло, и сознание застыло, словно упершись в невидимую преграду. Это неотступно и грубо, словно по команде сверху, вернулась реальность. Он ошарашенно уставился на плюшевую игрушку, свисавшую с люстры, на саму люстру, на верхний книжный стеллаж, выделявшийся такими знакомыми, яркими альбомными корешками. И только тут понял, что он дома, в своей постели. Это не сон.

Теплая знакомая рука дотронулась до плеча. Он слегка повернул голову направо – Юлька. Она беззвучно плакала, а в глазах Фима легко разглядел радость, торжество возвращения в их привычный тихий мир, где они вместе и все хорошо. «Она рядом. Все кончилось. Я жив. Мы живем дальше», – промелькнуло в сознании, и невероятный, ликующий покой пролился в душу.

Он чувствовал слабость, голова слегка кружилась. Так бывало обычно после сильных скачков давления и дозы гипотензивных лекарств. Юлька отошла на кухню и вернулась с тарелкой его любимой овсяной каши с курагой и черносливом. Она молча кормила его из ложечки как беспомощного ребенка, и он был совершенно счастлив таковым себя ощущать после всего пережитого. Она понимала и улыбалась, трогательно приговаривая «за папу», «за маму», «за Юлю»…

– У тебя был криз и стресс, ты сутки бредил, врачи настаивали на больнице, но я не отдала. И правильно сделала. Теперь надо просто полежать в покое, попить таблеточки. Постарайся ни о чем не думать и не вспоминать – хотя бы сегодня. Завтра поговорим, все обсудим. И ни о чем не беспокойся – нас охраняют, как национальное достояние. Они вокруг дома, в подъезде, в холле, не знаю – человек, наверно, десять. Старший очень любезен. С ними Вадим, он спасал тебя. Да, Фимочка, всю жизнь ты хотел одного – оставаться в тени. И вот тебе, пожалуйста: национальный герой, главная жертва режима, толпа охраны… Поздравляю, надеюсь на автограф.

Она засмеялась своим низковатым грудным смехом и, заботливо подтянув ему одеяло до подбородка, вышла.

Фима уснул и проспал до утра. Встал, натянул халат и отправился на кухню, где Юлька уже хлопотала у плиты, варганя фирменную яичницу с луком, помидорами и заморскими травами. На столе Фима увидел позавчерашний номер «Мысли». Огромная шапка на первой полосе сообщала: «Председатель ФКП скончался сразу после ареста».

В подзаголовке уточнялось: «Обвиняемый в государственных и уголовных преступлениях Ф.З. Мудрик скончался, не приходя в сознание, в больнице, куда был доставлен после сердечного приступа».

– Позавтракай, потом прочтешь, – умоляюще произнесла Юлька, понимая всю бесполезность этой просьбы.

Фима схватил газету и плюхнулся в кресло. Пространное информационное сообщение на первой полосе сопровождалось отсылкой на вторую.

Двое суток провалявшийся в полубеспамятстве Фима узнал, что в стране готовился государственный переворот, во главе которого стояли Мудрик и некоторые руководители отдельных силовых структур. Верные президенту органы вовремя узнали о коварном замысле и пресекли его. Обстоятельства благоприятствовали проведенной операции, так как в последний момент здоровье подвело главного заговорщика и он потерял сознание.

Спецназ президента предпринял штурм резиденции Мудрика и почти без жертв занял помещения. Были обнаружены многочисленные документы, подтверждающие антигосударственные намерения реакционеров и изменников. Из казематов здания были освобождены беззаконно удерживавшиеся там люди, в числе которых оказался и пропавший две недели назад журналист Ефим Фогель. Его история представляет особый интерес в контексте событий, и о ней можно прочесть на развороте.

Развернув газету, Фима увидел в правом верхнем углу свое фото, на котором он был немногим краше смерти. Снимали явно не позднее получаса после завершения штурма, когда репортер вслед за спецназом проник в мемориальную комнату-бункер тирана, где и застал Фиму в предсмертном экстазе.

Вся страница представляла собой душераздирающий симбиоз очерка и публицистики, оснащенный изрядным количеством фактов и подробностей по делу «суслика». Что-то сообщил Фима в коротком интервью там же, в бункере, в полуобморочном состоянии. Но корреспонденту дополнительно оказали мощную информационную поддержку. И сам он многое домыслил очень проницательно и точно. Чего автору недоставало, так это более подробных свидетельств самой жертвы – Ефима Романовича Фогеля, но таковые были обещаны в ближайших номерах.

Итак, что же узнала страна о жестоком пересечении вертикали власти в лице Мудрика с горизонталью судьбы скромного составителя кроссвордов по имени Ефим Фогель?

В общих чертах все выглядело так…

Избитого, находящегося при смерти Ефима Фогеля нашли в одном из тайных помещений резиденции, предназначавшихся для пыток. В них, по всей видимости, принимал участие лично председатель ФКП.

Приобретя непомерную власть с помощью политических интриг, шантажа и подковерных комбинаций, Федор Захарович Мудрик и стоящие за ним силы методично добивались ослабления президентской власти вплоть до изменения государственного строя: они хотели организовать импичмент, а затем избрать Мудрика на высший пост в стране. Модель правления, которую уготовили народу заговорщики, была хорошо знакома по прежним временам: жесткая диктатура сталинского типа, полный контроль над экономикой и всей общественной жизнью со стороны государства, решительное противостояние западным демократиям вплоть до международной изоляции по всей протяженности границ и т. д.

Далее следовали леденящий душу психологический портрет и устрашающая биография самого Мудрика, который на самом-то деле был вовсе не Мудриком, а Федором Сергеевичем Алекиным. Его отец Сергей Сергеевич спился и умер, мать вообще не установлена. Фамилия отошла к нему от приятеля его покойного отца – тот некоторое время воспитывал мальчика.

Набрав веса и получив серьезные возможности манипулировать людьми и документами, бывший председатель ФКП уничтожил все, что было связано с биографией и личной жизнью отца, в том числе по его приказу были ликвидированы несколько человек, способных пролить свет на прошлое. Он вычистил архивы сверху донизу, а сравнительно недавно, по непонятной пока причине, эксгумировал и перезахоронил в неизвестном месте тело отца, похороненного 37 лет назад возле Круглогорского кладбища. Казалось, он навсегда законспирировал себя как Федора Захаровича Мудрика. Идя по трупам, Мудрик-Алекин целенаправленно делал политическую карьеру, вдохновленный бредовыми идеями своего психически больного батюшки: его письмо-завещание еще будет представлено читателям после того, как послужит уликой на предстоящем судебном процессе.

Последовательно и упорно добиваясь цели, Мудрик-Алекин не забывал мстить своим врагам. Он ждал подходящего момента, чтобы исполнить волю отца: расправиться с двумя вполне случайными людьми. Ефим Фогель и некто Вячеслав Сажин в 1973 году невольно помешали больному графоману Алекину завершить «роман всей его жизни» – самим же автором уничтоженный литературный труд. Скорее всего, он являл образец параноидальных и безграмотных мемуаров человека, прошедшего лагеря, прожившего тяжелую жизнь и повредившегося рассудком на почве алкоголизма.

Разработав изощренно-садистский сценарий мести, Мудрик-Алекин с помощью своих специалистов по компьютерным взломам инспирировал ошибку в кроссворде, составленном Ефимом Фогелем. Именно Фогель невольно оказался много лет назад, будучи еще юношей, на пути Алекина-отца, заняв его место в газете по приглашению второй жертвы Мудрика – редактора отдела кроссвордов Вячеслава Сажина.

Реализуя болезненно-бесчеловечный сценарий мести, подручные Мудрика по его заданию убили нескольких ни в чем не повинных людей, в числе которых ведущие журналисты газеты «Мысль» Антон Буренин, Константин Ладушкин, Евгений Арсик, сотрудник компьютерной фирмы Юрий Проничкин, три сотрудника милиции, простой пенсионер, работавший продавцом в магазине… Не укладывается с голове, что все эти убийства были абсолютно бессмысленными, варварскими с точки зрения здравого рассудка. Осуществляя свой кровавый замысел, Мудрик уничтожал людей только для того, чтобы каждая новая жертва еще больше запутывала следствие и вызывала нарастающий страх у того, кто и был главным объектом мести – у Ефима Фогеля. Таким иезуитским манером Мудрик как бы стягивал петлю на горле несчастного, ни о чем не подозревающего человека. А чтобы все выглядело как можно более зловещим, загадочным и мистическим, почти все убийства совершались в одинаковом интерьере и одним и тем же способом: в глотку жертве насильно выливали пять бутылок водки. Обстановка помещений, в которых это происходило, судя по всему, в главных деталях воспроизводила картину самоубийства отца Мудрика: тот отравился именно таким количеством спиртного, выпитого единовременно. Воспроизводились даже обрезанные по щиколотку валенки – их обнаруживали на ногах жертв: очевидно, что в таких же нашли и погибшего Алекина. Протокол места происшествия был, разумеется, впоследствии уничтожен людьми Мудрика, но не подлежит сомнению, что именно так все и было.

Выглядит и звучит неправдоподобно. Те м не менее это жуткая правда, и дальнейшее следствие, можно не сомневаться, раскроет еще немало деталей, способных вызвать содрогание и омерзение у каждого нормального человека.

Далее шла публицистика в духе: «Не отдадим завоевания демократии, поддержим президента в дни испытаний!»

Эпилоги

Поезд убаюкивал, негромко постукивая по рельсовым стыкам. Фима Фогель заснуть не мог. Он не знал, который час, но предполагал скорый рассвет. Он так и не сомкнул глаз за всю эту ночь, безвозвратно отдалявшую его от России, от прошлой жизни. Он лежал на спине на полке двухместного купе-люкс, оплаченного широким жестом эмигранта в качестве последней покупки, сделанной на родине. На соседней полке мирно посапывала Юлька.

К полудню наступившего дня он станет пожизненным обитателем Праги, и разве что щедрость сына Сашеньки и остатки здоровья позволят им с Юлькой наведаться в какие-нибудь другие цивильные европейские края, увидеть Париж или Лондон, о которых, по причине необъятной своей эрудиции, Фима мог бы немало поведать такого, о чем тамошние жители и не слыхивали.

За полгода, минувшие с того дня, когда он чудесным образом выжил и обрел свободу, Фима успел прийти в себя, принять решение и реализовать его без каких-либо серьезных возражений и проволочек со стороны властей обеих государств. На родине он был не нужен, поскольку многократно и в мельчайших деталях поведал все, что было связано с его мытарствами по делу Мудрика-Алекина. Процесса в связи с его преступлениями пока не состоялось. Мертвых, как известно, не судят или судят символически.

А чехи помимо гуманитарных соображений – воссоединение страдальца с семьей сына! – втайне рассчитывали на мелкие политические дивиденды в случае обострения ныне вполне пристойных межгосударственных отношений.

Сын снял для них скромную двухкомнатную квартирку поблизости от своего офиса-жилища. Денег за проданную в Москве «двушку» хватит им надолго, плюс пенсия, плюс помощь Саши, чьи дела шли все лучше и лучше. Контейнер с книгами, мебелью и милыми сердцу вещами должен был прибыть аккурат вслед за ними. Тихая, благополучная, маленькая и красивая страна, любимая Юлька рядом, внучка-солнышко, книги, музыка, русскоязычный телеканал, обещанный Сашкой, возможность давать кроссворды в русскоязычное издание – что еще надо в старости человеку с его уровнем потребностей, с его привычкой к скромной, полузатворнической жизни!

Что еще надо?..

Он лежал на спине, глядя в темное пространство купе, и вновь, в который уж раз за последние месяцы, пролистывал эпизоды своей жизни, восстанавливал в памяти ситуации и черты забытых лиц. И с удивлением убеждался – снова и снова, – что невольный грех, вызвавший невообразимый и трагический отзвук через десятилетия, был не единственным в его столь монотонной биографии. Просто все забылось, улетучилось, было отброшено сознанием как абсолютно несущественное, невинное, мелко-глупое, пустяшно-простительное по молодости и легкомыслию.

Он вспомнил девочку Аню, случайную знакомую студенческой безалаберной поры. Компания приятеля в просторной профессорской квартире, портвейн в изобилии, твист и рок под дефицитные импортные пластинки, пьяненькая худенькая девушка прижимается в медленном танце вопреки орущей ритмичной музыке, и фантастически густые и длинные рыжие волосы то и дело ниспадают на веснушчатое тонкое лицо, мешая любоваться раскосыми глазами цвета влажной лазури. Быстрая жадная любовь там же и тотчас же, в крошечной комнатке-кладовке, еще одна встреча у него дома, снова поспешная (ждал прихода матери с минуты на минуту) и оттого головокружительно пылкая и сладкая. А потом этот случайный гусарский обмен впечатлениями с приятелем, с которым она тоже… А потом признание обоим, что ждет ребенка, но не знает от кого. Но не это оказалось опасным, и не это оказалось правдой, а правда через пару месяцев нарисовалась в виде повесточки тому приятелю с предложением явиться в один из кабинетов Лубянки. Поводом была она, рыжеволосая красавица Аннушка, активный член кружка диссидентствующих молодых поэтов, не принимавших диктатуру в целом и чехословацкую «освободительную» операцию в частности. Приятель честно предупредил, что назвал и его в числе Аннушкиных знакомых. Она нравилась очень, почти любил, но какой же мелкой, трусливой дрожью коленки дрожали, когда жил в ожидании своей повестки, когда в ужасе представлял себе звонок в деканат и полет из института по маршруту: отдел кадров – дом – военкомат – казарма.

Его не вызвали. Но неделю он не подходил к телефону, а на ее настойчивые звонки предупрежденные родители отвечали: «Нет дома». Приятель потом объяснил: хотела просто предупредить, разрешить не признаваться в знакомстве вообще. Хотела отгородить. Любила. Понимала, какие проблемы могут возникнуть у еврейского мальчика-студента. А мог бы пойти сам, без вызова, сказать, что знает как честную советскую комсомолку или что-нибудь в этом роде. Мог бы, по крайней мере, подойти к телефону, поддержать, сказать нежное.

Через десять лет, заглянув, уже с Юлькой, на модную художественную выставку в МОСХе, увидел ее портрет. Так и был подписан: «Портрет Анны Шиксиной». А еще позже, случайно повстречав в городе изрядно постаревшего и обрюзгшего «соперника», кандидата в отцы ее нерожденного ребенка, он узнал, что долго была под надзором, несчастливо любила, спилась и удавилась в какой-то затрапезной коммуналке в Кузьминках.

Он перевернулся набок лицом к стене и велел себе заснуть, но возбужденная память игнорировала команду, ищейкою рыскала в прошлом. Вот замерла, принюхалась, стала рыть лапами землю на участочке под цифрами 1980.

Вожделенные «жигули». Долгожданные. Дико дефицитные. Те, первые, что могли бы стать его счастьем и гордостью, получил на работе отец незадолго до смерти, переписал на него, и машина была продана с большой выгодой, потому что нужна была квартира, нужно было лечить маму, поднимать и учить Сашку и, вообще, нужны были деньги. И вот теперь, по давней записи в нечеловеческих очередях, он сам ехал на Варшавку с нереально законной, заветной второй открыткой – оплачивать и получать мечту. По первой приезжал месяц назад, заполнял анкету. Его окошко. Никого, кроме мужика, занявшего за ним очередь. Перерыв. Разговорились. Мужик-работяга, заводской, несчастный, худющий, затырканный какой-то. Разоткровенничался: едва дождался, будет сразу продавать, домик в Подмосковье сгорел, семья ютится у родственников, те торопят, выгоняют почти что… Детям едва на еду хватает. На заводе в очереди ждал, вот пришла.

Открылось окошко, тетка нашла его анкету. И сказала то, что чуть не свалило его в обморок: вы уже владели машиной, раньше чем через пять лет вам новую не положено. Указ, распоряжение, Моссовет… не вспомнишь. Помчался в дирекцию. Выяснил: единственный шанс – это если вы продали ее государству через скупку. Тогда другое дело. «Ну конечно, государству продал!» – с наглой находчивостью заявил он. «Несите срочно справку из скупки, ждем сутки», – буркнул добрый зам директора. Он до сих пор помнит его лицо. Нет, рожу, сытую, краснощекую морду распухшего от взяток и водки торгаша.

Это какой же идиот будет за гроши продавать в скупку такой сумасшедший дефицит! Даже полная развалюха стоила тогда через комиссионку по договоренности вдвое дороже новой.

Он спустился к выходу в полном отчаянии и встретил того мужика в еще большем унынии. Машина той модели осталась всего одна. Если не ему, Фогелю, то мужику. Или ждать. Сколько – неизвестно. До завоза. Есть модель другая, «трешка», но мужик «по деньгам не проходил».

Он помнит, он тогда заверил, что заминка временная, на пару-тройку часов. Посочувствовал и вышел с твердым намерением вырвать свое, победить абсурд. Мужик растворился в пространстве.

Он всю жизнь гордился собой, сумевшим в течение трех часов бешеного напряжения ума и мобильного передвижения так ловко извернуться. Он догадался задать себе правильный вопрос: а сколько могут храниться в архиве магазина по скупке авто документы по купле-продаже?

Рванул в Южный порт, в знаменитый магазин, при котором только и могла быть такая скупка. Вежливо попросил копию документа о реализации его «жигулей» пять лет назад, в 1975 году. Попал! Архив хранился только три года, затем уничтожался. Ну, что ж, не беда! Только справочку об этом надо бы, с печатью… «Пожалуйста!»

С нею на такси – к мордастому на Варшавку. Счастье – застал. Такие вот дела! Честный, мол, советский человек, строго соблюдал, а доказать не могу не по своей вине – архив уничтожен. То т был весел, благодушен и слегка пьян. Чирканул на открытке «Продать» и с улыбкой хитрована погрозил на прощание пальцем, мол, ну и пройдоха. Зауважал…

Сейчас он вживе вспомнил оба лица: краснощекое – торгаша и бледное, скуластое, с потухшими глазами – того мужика-погорельца, которому надо было ждать неизвестно сколько, чтобы возвести крышу над головами детей.

«Что со мною, черт побери! – попытался встряхнуть себя Фима, вновь перевернувшись на спину и включив тусклый ночничок над головой. – К чему эта мазохистская мемуаристика, эти самоедские экскурсы в юность, этот поиск скелетов в собственном шкафу? Кругом бессовестность, цинизм, ложь, безмерная жестокость. Жажда власти и денег сделала людей безумными, презирающими само понятие морали. На фоне этого тотального сумасшествия я прожил почти праведником, пусть и не верящим во Всевышнего.

Я прожил честно и тихо, пугаясь, но не пугая, не участвуя в накоплении общей ненависти и озлобленности…

Я просто заболел. Это род болезни, так называемый шведский синдром. Мудрик взял меня в плен, психически истязал, бил, но я остался жив. Не потому, что он так хотел. Это не была его добрая воля. Так было угодно судьбе. Те м не менее с моей психикой, с моею душой произошла странная штука: я испытываю сострадание и даже благодарность по отношению к мучителю, желавшему меня уничтожить. Более того, я пытаюсь взвесить меру вины перед его безумным графоманом-отцом и теперь еще вытаскиваю из забвения всех, кого невольно обидел, задел, обделил, огорчил…

Интеллигентское самокопание чистой воды. Бред натуральный. Нет, я, ко всему прочему, идиот, просто идиот по типу князя Мышкина, только безбожный и интеллектуально более продвинутый. Надо взять себя в руки и начинать новую жизнь. Сколько осталось, столько и дано.

Травить последние годы или месяцы болезненной рефлексией? Выкинул из головы, отбросил, забыл! Думай о дивном городе, где будешь жить, о внучке, о работе для новой аудитории читателей, о Юльке, с которой всегда хорошо…»

Он выключил ночник, закрыл глаза и стал уговаривать себя, что спит. Мнимый сон представлял собой смутные метания мысли, бессвязно состыкованные сюжеты фильмов и книг. На одном он застрял намертво, и тот не отпускал, притягивал снова и снова. Это был классический рассказ Брэдбери о путешествии во времени, когда один из участников экспедиции, случайно сойдя с обозначенной организаторами тропинки, раздавил бабочку. Просто бабочку. Без злого умысла. Это было миллионы лет назад. И весь ход истории Земли и человека оказался под угрозой.

Все могло быть по-другому.

Все могло быть не так, как было на самом деле.

Федор Мудрик, он же Алекин, он же несостоявшийся диктатор всея Руси, умер сразу от обширнейшего инфаркта. Фима Фогель звонил по телефону человека с того света. Сердце взорвалось, точно начиненное динамитом. В реанимобиле, мчавшемся к Кремлевке, пытались вернуть к жизни труп. Среди членов бригады лучших реаниматологов Москвы не оказалось никого, равного Господу.

Вадик Мариничев стал майором. Его «перебросили» через капитанское звание, наградили и поставили рулить отделом. Шеф отпросился на покой, и ему пошли навстречу, осыпав премиями, страховками и прочими благодеяниями. Впрочем, Вадик не сомневался, что Алексей Анисимович просто не захотел больше служить государству, в котором в принципе возможны и, кто знает, не исключены впредь подобные уродства и катаклизмы. Тополянский занялся юридическим консультированием в немноголюдной солидной конторе своего приятеля и порой вспоминал тихого еврея Фогеля, словно примеряя на себя сегодняшнего статус социального затворника, в котором тот попытался спастись от мерзостей и опасностей жизни. Он оценил уют неучастия, поелику это возможно, в делах громких и публичных, выводящих на авансцену, персонифицирующих.

Вадик же, напротив, порхал, исполненный честолюбия и романтики борьбы за справедливое демократическое мироустройство. Опасаясь мести бывших подручных Мудрика, а на самом деле выполняя приказ свыше, начальство на первое время приставило к нему охрану, как и к Тополянскому. Через полгода люди Мудрика, в том числе и бойцы отряда ликвидаторов, были нейтрализованы, все поутихло, домой Вадика никто уже не сопровождал, да и зачем при его-то бдительности и реакции?

Толик Седой отлежался у знакомой телки под Костромой, а потом подскочил в столицу, выследил и отравил майора Мариничева по прозвищу Жираф. В кафешку недалеко от своего дома Вадик забегал иногда вечером после работы, помня о холостяцком холодильнике с вечной пустынной зимой в обеих камерах. Толика уже никто не контролировал, и ему было все равно. Однако приказ бывшего шефа и гонорар прошел до того, как все распалось. А Толик был педант. У него были строгие принципы. Да и не пропадать же добру: в той хитрой бутылочке, из которой он плеснул яду с коньячком лысому Шурику в Филевском парке, еще оставалось. Точно под цвет чая, что блаженно хлебнул этот долговязый, вытянув ноги на метр от столика. Наверно, парню показалось на вкус, что чаек ему нынче заварили особенно удачно.

Федор Мудрик-Алекин недооценивал меру привязанности к нему белокурой секретарши Норы. Это была сильная и безнадежная любовь тридцатичетырехлетней женщины к мужчине старше на много лет, но обладающему исключительными для нее качествами, в число которых богатство и могущество входили только нелишними дополнениями. Он отчаянно привлекал ее физически, его стального цвета глаза, низкий, слегка хрипловатый голос, фантастически умелые, то нежные, то непререкаемые руки, его характерные волевые жесты, его гипнотический, вкрадчивый шепот – от всего этого она сходила с ума. Участие Доры в их любовных самоистязаниях обостряло чувственные ощущения, но терзало ревностью, и в последнее время то и дело казалось излишним, необязательным. Да, это был ее мужчина. И теперь его нет. Ничего нет. Только воспоминания. Прекрасные – о нем. Страшные – о том дне, когда ворвались в помещения, пустили газ, начали стрелять, случайной пулей убили бедную Дору… Конечно, конечно, он был страшный человек – она догадывалась и даже знала о многом из того, что прочла в последние месяцы в газетах. Но ей плевать. Она любила. И любит до сих пор. Он ни о чем не просил ее. Она ничего не обещала, кроме верности и соблюдения абсолютной секретности, когда он лично утверждал ее на должность. Но она обязана передать ему весточку туда, где он сейчас. Добрую весточку. Так ему будет легче.

Фима полюбил Прагу, чего не случилось за тот пятилетней давности короткий визит к сыну. По настоянию Сашки, он позволил себе два месяца праздности и с великим наслаждением бродил и ездил по городу, крошечному в сравнении с Москвой и потому совсем нетрудному для быстрого запоминания основных улиц, маршрутов и главных достопримечательностей. От их квартирки на севере Праги в престижном, весьма живописном районе Бубенеч он шел пешком к центру и там неторопливо прогуливался по дивным улочкам Старого Мяста, доезжал и бродил по Градчанам, на другой день слегка менял маршруты, постигая город, вдыхая запах новой, по гроб жизни доставшейся ему родины. Еще в юности, в Москве, обнаружив в себе сентиментальное пристрастие к старым погостам, к ветхим и пышным надгробьям, Фима во второй уже раз пришел сегодня в Йозефов, еврейский квартал древних синагог и старого кладбища, по которому уже побродил однажды, но потянуло еще…

Был будний, слегка дождливый день, серое и пустынное кладбище настраивало на философский лад. Но «печаль была светла». Покосившиеся, покрытые патиной и мохом надгробья, теснившиеся одно над другим порою в пять-семь рядов, тихо говорили что-то Фиме на неведомом ему древнееврейском, и ему казалось, что он понимает… Он ощутил с удивительно острой, неожиданной очевидностью свою коренную, кровную связь с этими раввинами и цадиками, учителями и торговцами, портными и часовщиками, что столетиями лежат здесь в покое, безвестные для дальних потомков и забытые миром. Наверное, многие из них, если не все, старались жить, как и Фима, мирно и тихо трудясь ради куска хлеба и немножечко ради собственного удовольствия, вкушая скромные радости и опасливо сторонясь недружелюбного, непредсказуемого общества. Он не молился Богу, как они, но не видел в безверии греха, оправдываясь перед собою тем, что беззлобие и добросердечность, которые не он один признавал за собой, вполне достаточная страховка на тот случай, если Всевышний все-таки есть и суд будет праведным. Еще одной препоной на пути к вере, если решил бы пойти по нему, наверняка стал бы его неискоренимо иронический взгляд на вещи, на мир. С этим он уж точно ничего не смог бы поделать!

Фима устал и присел на краешек влажной плиты, подстелив сложенную в несколько слоев газетку. Ему было спокойно и хорошо, еще недавно терзавшие его мысли, воспоминания и комплексы остались в России, в поезде, в прошлом, в другой, невозвратной жизни. Он закурил, посчитав, что может себе позволить маленькую приятную слабость в дополнение к такому душевному комфорту. Видимо, октябрьское безлюдье на этом участке кладбища в простой рабочий день так и не будет нарушено сегодня, а дальше – глубокая осень, все меньше туристов, зима…

Надо же, какая-то женщина в сером плаще и черной узкополой шляпке все же объявилась на тропинке, ведущей от основной аллеи. Фима с интересом смотрел на приближающуюся фигуру и ощутил что-то романтическое в этой встрече с незнакомкой в окружении вековых надгробий.

Женщина неторопливо приблизилась, глядя себе под ноги, подняла голову и огляделась, лишь рассеянным быстрым взглядом скользнув по Фиминому лицу. Она была красива, и даже неуместные в этот пасмурный день темные очки не отвлекали взора от утонченных черт лица и окаймлявших его светлых волос, едва пробивавшихся из-под шляпки.

Фима галантно привстал, произнес по-чешски «добры ден» и ненарочито приветливо улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, подошла еще ближе, улыбка вдруг исчезла, и со словами «добры ден, господин Клеточник» резким ударом мгновенно извлеченного из рукава стилета проткнула Фиму насквозь.

У Норы была сильная, твердая, натренированная в спортзале рука.

Если бы он остался жив, первое, что сделал бы, – похлопотал о возможности быть похороненным на Йозефове. Но на этом кладбище давным-давно не хоронили. Ефиму Романовичу Фогелю досталось землицы на дальнем, под городом. Что делать, с хорошими местами на погостах у всех больших городов проблемы.

Убийцу не нашли. Скандал вспыхнул и затих, не приобретя, по счастью, характер международного.

Кирпичная четырехэтажка постройки 1935 года костью в горле застряла у круглогорских девелоперов и местных властей. Сладкое денежное место, до центра пешком десять минут, а эта сгнившая изнутри, потрескавшаяся, обшарпанная хреновина с деревянными перекрытиями продолжала служить обителью трем десяткам семей. Нищий, но начитанный, кем-то еще и науськанный народ качал права, требовал непомерной компенсации при расселении. В конце концов договорились. Кто соблазнился большей площадью, кто сохранением района, а кого и крутые мальчики предупредили о грядущих пожарах и авариях.

В один прекрасный день, в пятницу, стены порушили. Экскаватор с ковшом, бригаду и самосвалы ждали в понедельник. На два дня хозяевами кирпичных груд и останков брошенного бывшими жильцами скарба стали бродяги и мальчишки с окрестных улиц.

Старый бомж по прозвищу Куня чуть в стороне от суетившихся коллег лениво и даже, пожалуй, брезгливо шебаршил коротенькой палкой, разгребая кучку строительного мусора вперемешку со ржавыми гвоздями, остатками веника и обломками какой-то допотопной шифоньерки. Куня втайне презирал приятелей, поскольку вел свою родословную чуть ли не от дворян Санкт-Петербурга, был выпускником подготовительных курсов и заочником факультета журналистики МГУ, писал когда-то в газеты, много читал, сохранил остатки интеллекта и представления о хороших манерах. Он, конечно, давно спился и потерял все – квартиру, семью, профессию корректора, деньги на счете, социальный статус. Но свое падение Куня оценивал по иному счету, гордо возводя его в ранг трагедии смятенной и непонятой души – в отличие от этих крысятников, у которых и души-то никогда не было, не говоря уж о совести, образовании, жизненной философии… Шваль, одним словом. Но приходится с ними якшаться. Без сообщества здесь пропадешь – убьют или сдохнешь на мусорной куче.

Куня ковырял палочкой, размышляя о высоком, когда из-под облупленной деревянной дощечки, отброшенной в сторону, явилась мучительно трезвому с утра кладоискателю то ли книга, то ли толстая тетрадь в твердом клеенчатом переплете. Куня лениво нагнулся и поднял находку, понимая, что не она, ох не она поможет вылечить изнывающий без вина организм. Это был увесистый гроссбух в линеечку, испещренный текстом от руки. Писали шариковой ручкой, отвратительным почерком. Зачеркивания, исправление на исправлении – сверху, сбоку на полях, прямо по слову… В Куне взыграло давно уснувшее профессиональное достоинство – как классный корректор в прошлом, он с возмущением воспринял такое варварское отношение к рукописи.

Он вознамерился было швырнуть грязную книжицу в кучу кирпича, но что-то остановило. В глаза бросилась вполне различимая фраза «разрушительная сталинская паранойя». Куня попытался читать и понял, что перед ним литературное произведение о первых послевоенных временах. Он решил прихватить рукопись с собой и на досуге полистать, тем более что денег на книжки у него не было и быть не могло, а досуг иногда выпадал – в перерывах между опохмелкой и поисками хлеба насущного.

Стояла теплая осень. Природа подавала последнюю милостыню бездомным. Его персональный шалашик в лесочке у городского кладбища соседствовал с тремя такими же, но коммунальными, где коротали еще светлые вечера с десяток синюшных и вонючих оборванцев. Куня устроился на заветной ватной подушечке, старой подруге давних скитаний, и стал читать, прихлебывая из честно заработанной бутылки портвейна. Чем больше мутилось сознание, тем безотчетнее пробирало ощущение чего-то сильного и значительного. Он приноровился к почерку, не обращал уже внимания на грубую редактуру. Два часа до темноты читал он, не в силах оторваться. Уснул обычным своим пьяным, но беспокойным сном. С утра, проводив взглядом соседей-корешей, ломанувшихся на свалки и помойки, продолжил читать, пока к полудню, голодный, неопохмелившийся и потрясенный, не перевернул последнюю страницу. Повествование словно бы обрывалась, что-то еще должно было произойти в самом конце. Но чего нет, того нет. Алкоголь пощадил какой-то маленький участок Куниного головного мозга. По счастью, именно тот, который отвечает за воспоминания и благоприобретенный опыт чтения корректур. И еще за нечто, применительно к Куне звучащее странно, даже абсурдно: литературный вкус. Этот участочек бесшабашной, вечно грязной, склерозирующей Куниной башки послал сигнал: вещь!

Его давно не пронимало ничего, кроме бормотухи, зимнего злого ветра и подлого посягательства корешей на его законную добычу. А тут…

В конце стояла подпись: «С. Алекин». Фамилия казалась вроде знакомой. Не она ли несколько раз звучала из телевизора в зале ожидания автобусной станции пару недель назад, когда добрый дежурный мент разрешил им с Петькой Хромым разжиться милостынькой за пятьдесят процентов с навара? Говорили чего-то про политику, про заговор, про силы реакции, которые хотели свергнуть президента. И вроде эта фамилия называлась… А может, и не эта? Какая разница!

Куня положил рукопись в свою походную сумку и так и ходил с ней несколько дней, чтобы не украли. Потом – потянуло не на шутку! – перечитал снова. Проняло по второму разу еще круче, до кости.

Но не таскать же всю жизнь с собой! Неудобно. И зима скоро.

Куня решил не жечь и не выкидывать. Ему было жалко.

Он выпросил в киоске кусок белой оберточной бумаги, чтобы грязный, потертый переплет сразу не произвел отталкивающего впечатления.

Он знал город, как свои пять заскорузлых, распухших пальцев. Охранник Круглогорской горбиблиотеки оказался человеком сердобольным, выслушал бомжа с сочувственной улыбкой и пообещал передать тетрадочку начальству. Но отдал библиотекарше Наине, той девушке с маслинными глазами и черными локонами до плеч, которая помогла еще совсем недавно живому Вадику Мариничеву в его расследовании.

Наина готовилась стать филологом, заканчивала заочно пятый курс областного пединститута. Она забрала тетрадку домой и прочла, продираясь сквозь правку и мерзкий почерк. В отличие от Куни у нее прекрасно работали все участки коры головного мозга, подкорка, подсознание. У нее вполне хватило вкуса, чутья и начитанности, чтобы сделать определенный вывод: это не совсем завершенный шедевр. Не хватало части финала.

Президент отобедал и стоял у окна своего кремлевского кабинета, дожидаясь сигнала помощника. Ставший привычным, но не приедающийся вид краснокаменных башен, зубцов незыблемой стены, зимней Москвы-реки с навечно обозначенным каменными берегами руслом – пейзаж, источающий мощь, стабильность и порядок.

Через десять минут он примет посла Италии и сразу отправится в аэропорт – визит в дружественную Белоруссию. Вчера ему принесли роман отца его покойного врага. Прошло полтора года с тех пор, как Мудрик-Алекин умер, не успев подмять под себя окончательно великую страну. Президент ничего не знал о нашедшейся рукописи, пока она не появилась в виде книги в небольшом провинциальном издательстве, а потом была мгновенно перекуплена и переиздана крупнейшим медиахолдингом. Вчера утром ему принесли том и сообщили, что правами заинтересовались десятки зарубежных издательств.

Он прочел не отрываясь. Страшно, мощно, невероятно талантливо, хотя, очевидно, не хватает какого-то завершающего эпизода, может быть – нескольких страниц, абзацев. По предположению Алексея Анисимовича Тополянского, с которым переговорили и который в деталях помнил то судьбоносное дело Фогеля, спившийся Алекин лишь вознамеревался спалить свой незаконченный роман, но в помутнении написал об этом сыну в предсмертном письме как о свершившемся факте. На самом же деле поставил подпись и убрал в какой-то схрон в нише стены, под досками пола или еще где. Хорошо спрятал, если два поколения жильцов ничего не обнаружили, и только стенобойная гиря вскрыла тайник.

«Рукописи не горят» – президент вспомнил нетленную булгаковскую фразу. Применительно к этой истории она подходит идеально. Но лучше бы эта рукопись сгорела. Или не была бы найдена безвестным бродягой, не оценена скромной библиотекаршей. Даже в условиях свободы распространения слова и мысли, которую теперь неустанно декларировал президент в унисон Конституции, Алекин привнес дискомфорт в его мироощущение, вновь, как когда-то Солженицын и Шаламов, поколебал с юности обретенную веру в незыблемость и предопределенность исторической миссии его страны, державы. Что же думать о широкой читательской аудитории, которая суть избиратели? К тому же неприятно было сознавать, что писал именно он, отец убийцы, заговорщика, предателя.

Идя по коридору в зал приемов, президент вспоминал Фогеля, историю маниакальной мести Мудрика. И заметил про себя, что бедный еврей – составитель кроссвордов, ставший невольным виновником того, что у романа нет законченного финала, – всего лишь укрепил репутацию своих соплеменников в глазах ксенофобов и дремучих обывателей: во всем иудеи виноваты.

«А все-таки жаль, что финал не дописан, – подумал президент, входя в распахнутую перед ним дверь. – Нет бы ему неделькой-другой позже позвонить. Ох уж эти…»

Ответы на кроссворд для Фогеля

По горизонтали:

1. Кафка. 3. Опока. 5. Сагал. 7. Прево. 9. Сюлык. 11. Слюда. 13. Триер. 15. Наска. 17. Азаты. 19. Кожан. 21. Криль. 23. Денен. 25. Скудо. 27. Стокс. 29. Катон. 31. Дроги. 33. Рембо. 35. Руссо. 37. Остин. 39. Глиэр.

По вертикали:

2. Диффамация. 4. Околачивание. 6. Шагомер. 8. Кнедлики. 10. Балясины. 12. Глюксбурги. 14. Квинарий. 16. Беседка. 18. Квадрант. 20. Мажейкяй. 22. Грифонаж. 24. Синекдоха. 26. Фрустрация. 28. Тройницкий. 30. Мутиллиды. 32. Апостериори. 34. Чимароза. 36. Ностальгия. 38. Сатуратор. 40. Дриблинг.

Персонажи повести не имеют отношения ни к кому конкретно из ныне живущих политиков.

Content

Григорий Симанович
Отгадай или умри

Часть первая Кто подставил Фиму Фогеля?

Глава 1 Девять по горизонтали

Глава 2 Разборка

Глава 3 В редакции

Глава 4 Непьющий алкаш

Глава 5 Превентивные меры

Глава 6 Кто на новенького?

Глава 7 Ужас Фимы Фогеля

Глава 8 Кошмар продолжается

Глава 9 Лежбище

Глава 10 Двое в парке

Глава 11 Попался?

Часть вторая Клятва

Глава 1 Клиент дозрел?

Глава 2 То, чего не могло случиться

Глава 3 В логове

Глава 4 На свой страх и риск

Глава 5 Догадка на грани безумия

Глава 6 Жираф охотится на суслика

Глава 7 Ультиматум смерти

Глава 8 Частные уроки

Глава 9 За кладбищенской оградой

Глава 10 Президент: своя игра

Глава 11 Разгадать и догадаться

Часть третья Лучше бы эта рукопись сгорела

Глава 1 Завещание

Глава 2 Ва-банк

Глава 3 Час «Х»

Глава 4 Суд

Глава 5 Завещание (продолжение)

Глава 6 Суд (продолжение)

Глава 7 «За зубцами»

Глава 8 Все кончилось?

Эпилоги

Ответы на кроссворд для Фогеля