Карлаш Юрий

Мир, который рядом

Огромное спасибо моей жене Татьяне за редакцию, терпение, поддержку и помошь в написании книги; Олегу Головатому - за ожидание; Нельке, Стряпу, Авалону, Диме Селезневу, Эвертону - за критику и дельные советы; Мишке Ярошу - за восстановление провалов в памяти; Э.Лимонову - за Свободу!

I

- Ну что, скинхед ебаный?! Пизда тебе! – от удара по затылку чем-то тяжелым я на мгновение потерял способность воспринимать реальность.

- Что, больно? А мужику тому, думаешь, не больно было?

Я плохо представлял, о чем идет речь. Да и получилось все как-то на удивление неожиданно.

Проснувшись утром, я, как обычно, отправился на работу. Работал я в то время экспедитором в торгово-продовольственной фирме. Отметившись у шефа, я вышел на улицу покурить, когда ко мне и подошел мужчина, попросивший пройти с ним в отделение милиции.

- Ну что, тварь, рассказывай!

- Что вам рассказать?

- Рассказывай, как вы убивали вот этого человека, - оперуполномоченный Ветхов выложил на стол фотографию незнакомого мне мужика. – Узнаешь дяденьку?

- Я не понимаю, о чем вы говорите, и при чем здесь я.

- Ах ты ж ублюдок! – несколько ударов обрушились на мою голову. Руки опера сжали мою шею. В глазах потемнело. А когда картинка прояснилась, я был один в маленькой комнатушке с единственным стулом посередине.

***

«Какой мужик? – думал я, - Кого убили? Они что, рехнулись совсем? – мысли, перебивая друг друга, лезли в мою, отбитую мусорами, голову. – Почему именно я? За что?.. Да, я далеко не святой, и не отрицаю, что вел хулиганский образ жизни, но чтоб убить…»

Загремели засовы, и дверь в комнату открылась:

- Ну, выходи, герой, разговаривать будем! – произнесла заплывшая жиром морда.

Меня завели в кабинет, в котором сидели несколько оперов с наглыми, ухмыляющимися, лицами.

- Короче, пацан! Выхода у тебя все равно нет: или говоришь, кто убил, или тебя отвезут в ИВС и сделают из тебя петуха, - передо мной лег листок с фамилиями моих приятелей. – Не глупи, пацан, - продолжал опер, - покажи на любого из них, а как доказать, это уже не твоя забота. Пойми, в тюрьме тяжело, туберкулез, вши, зараза всякая, а ты ведь парень молодой. Кстати, знаешь, где труп нашли?

- Нет.

- Не знаешь. А нашли его на стройке, где ты с приятелями самогон жрал. Вас видели в день убийства. Ну, что скажешь?

- Самогон пил, потом домой пошел. Мы там песни под гитару пели и разошлись мирно по домам, девчонок провожать пошли.

- Ах, песни, говоришь, пели? Санек, принеси ему гитару.

Молодой опер подорвался и тут же приволок старенькую рассохшуюся гитарешку.

- Ну на, музыкант, пой!

- Я для ментов ничего петь не собираюсь!

- Ах ты ж блядь такая! Ну, лови тогда! – отжившая свой срок гитара не выдержала столкновения с моей головой.

- Значит, не будешь сознаваться?

- Да я не понимаю, что вы хотите от меня услышать.

- Бля, ну ты, в натуре, достал!

На меня обрушилось множество ударов. Били все. Я думал, убьют. Но нет, не убили. Посадили на стул.

- Короче, слушай, мальчик. Мы знаем, что ты хачиков не любишь, но всему есть предел – ты обидел хорошего человека, бил его, ему больно было, а он не заслуживает такого обращения. А на стройке труп нашли. И ты там был. Так что думай, время у тебя есть до завтра. Сейчас едешь в ИВС, а утром, если у нас получится разговор, и ты скажешь, кто убил, пойдешь свидетелем по делу. Маму свою увидишь, и вообще все у тебя хорошо будет. А не получится разговора, скажем ребятам, они по беспределу опустят тебя, и никто с тобой здороваться даже не будет. Так что мотай на ус, скинхед.

***

Был у меня в то время приятель, Пашей звали. Как-то летним вечерком, пригубив пивка, сидели мы с ним на лавочке, за жизнь друг другу рассказывали, так как познакомились не так давно.

- Не нравится мне, Юрка, как государство наше устроено: все эти правила, законы, порядки. Да и вокруг дерьма навалом.

- Да, говна у нас много. Куда ни глянь, везде блядство, распродают страну нашу направо-налево. Это ж надо додуматься, чтобы нас черножопые кормили! Навезут фруктов гнилых и продают по бешеным ценам, наживаются на нашем брате. И ведь наглые какие! Как бояре по рынкам ходят, хозяевами себя чувствуют. Мочить их надо!

- Ну, ты, Юрок, прямо мысли мои читаешь. Я вот в МЧС служил, в Чечню заезжал, эти суки пацанов наших постреляли, ненавижу их тварей! Я ведь после армейки в РНЕ вступил, думал, что они с черножопыми войну правильную ведут, а оказалось, что они мусорами проплачены.

- Так может, сами вклад в очистку внесём?

Так и образовали мы с ним небольшое скиновское движение в нашем маленьком подмосковном городке. Сначала вдвоём долбить стали, а потом и другие пацаны подтянулись. Били несильно, в основном беседы проводили на тему «Россия для русских и нехуй здесь делать». Сначала весело было, гордость переполняла наши сердца. Потом угрозы пошли с разных сторон: хачи-то, оказывается, не просто так русскую землю топтали – они еще за это и деньги отстегивали мусорам да бандюкам. А мы по молодости не знали этого.

Как-то вечером прибежал ко мне Паша:

- Юрец, - говорит, - попали мы с тобой по-крупному. Приходили ко мне черные, крутые какие-то, и говорят: «Слишь, дарагой, быри своего друга и пригайте с ним с крыши, или дергайте с етого города, пока яйцы вам не обрэзали».

Я тогда ответил Павлу, что родился в этом городе, и никакая мразь меня отсюда не выгонит. Паша из города уехал…

***

В ИВС меня привезли за полночь.

- О, да к нам мокрушника[1] привезли! – изрек дежурный по изолятору. – Пятнашка, парень, тебе обеспечена, а то и больше. Давай, доставай все из карманов, не забудь ремень со шнурками снять. Ты ведь теперь наш.

Первое, что я увидел, когда за мной захлопнулись тормоза[2], был парень, двигающий по ноздре белый порошок, а помогал ему в этом какой-то хач. А рядом на верхнем ярусе шконки[3] сидел не то таджик, не то узбек. Дальше из-за тусклого света я ничего распознать не мог.

«Ну все, к хачам кинули, теперь точно убьют,» - промелькнуло у меня в голове.

- Ты кто? За что попал? – спросил хач.

- Мусора за убийство взяли, но я не убивал.

- Всэ мы здэсь нэ убывалы, всэ не за что сыдым. Ха-ха-ха, - по камере разнесся дружный хохот.

- Да ты не робей, пацан. Иди вон лучше похавай что-нибудь. Жрачки у нас много. А хочешь, чифиру заварим, - из глубины хаты[4] вышел парень, ровесник мне, в спортивном костюме, на мою радость русский, и совсем непохожий на уголовника.  – А мы вот с приятелями по пьяни машину угнали, думали, покатаемся и вернем. А тут хозяин тачки появился, давай на помощь звать. Я пьяный был, пацаны разбежались, а я, чтоб напугать его, нож достал, говорю: «Не ори, сука, прибью».  Тут соседи, дружки его, на крик выбежали, заластали меня и мусоров вызвали. Теперь вот тут сижу, мать адвоката наняла, но, говорят, дела мои плохи, срок могут дать. Да ты не стесняйся, хавай давай.

«Какой тут «хавай» - выебут завтра, и кукарекай потом всю жизнь. Что же делать? Может, сказать мусорам, что это я? Так ведь не я. Вот говорят, «скажи, на кого хочешь». А как сказать, если я точно знаю, что никто из наших мужика этого в глаза даже не видел? Не могу так. Что же придумать? Пиздец какой-то!»

Мысли мои прервал скрежет открывающихся тормозов. На пороге появился парень, который еле держался на ногах. Приглядевшись получше, я увидел, что из ноги его сильно течет кровь.

- Давай перевяжу.

- Да я уж чем только не перевязывал – один хер, хлещет. Бля, сколько под криминалом хожу, а лет десять сюда точно не попадал. И кто сдал! Свои же братки так называемые!

- Давай заваливайся на шконарь, сейчас попробуем перевязать.

Я помог парню лечь, оторвал от рубахи рукав и затянул узлом на ране. Ранение было пулевое.

- Я, брат, полгорода с этой ногой пробежал. Завалить хотели. Слышал про Арсена? Он меня на большие бабки кинул. И вообще обнаглел, все рамсы попутал – своих же братанов как хочет наебывает. Нельзя так. Решил получить с него, пришлось стрелять. Я промахнулся, а он ногу мне продырявил. Я в подвал забежал, а они мусоров вызвали. Ты представляешь, сука какая! Чувствую, грохнут меня здесь.

Арсен в то время контролировал весь криминалный движняк нашего города. Ходили слухи, что он подмял под себя мусоров и исполнительную власть в городе. Многие были недовольны его властвованием, так как он ни с кем не считался, устанавливал свои порядки и беспредельничал. Большинство бандюков зуб на него имели, но не решались на войну с ним.

- А ты за что паришься[5] здесь, что за статья?- поинтересовался раненый.

- Да, говорят, 105-я какая-то, вторая часть.

- Ни хуя себе «какая-то», это мокруха, брат, да ещё и с тяжкими обстоятельствами. Кого мочканули-то?

- Понимаешь, не убивали мы никого, мусора взяли, ночь, говорят, тебе на размышления: или говоришь, или петуха из тебя делать будем. Что делать теперь, не знаю.

- Да ты не ссы. Тебя как звать-то?

- Юрок.

- Так вот, Юрок, это все шляпа, мусорские уловки. Спецом они пугают, на пушку берут. Обычно первоходы на это и ведутся. Не боись, пиздюк, стой на своем. Я, конечно, не следователь, да мне и насрать, убивал ты или нет, но раз в отказную попер, при до конца. Пугать будут, бить, но трахать не станут. Набирайся мужества, братан! Да поможет тебе Господь.

***

Проснулся я от грохота открывающейся кормушки:

- Соломин, собирайся на выход!

Меня встретили два мента и, надев наручники, запихнули в тачку.

- Знаешь, куда едем?

- Нет.

- В лес едем, милый. Пытать тебя будем. Расскажешь, как дело было, к следователю повезем, а упрямиться станешь – замочим, как при попытке к бегству. Так что думай давай.

Никогда не думал, что пот может заливать глаза. Тело мое непроизвольно тряслось. Мне по-настоящему стало страшно. «Какие тут уловки, - думал я. - Сейчас замочат, и не докажет никто. Даже если и докажут, меня-то все равно не будет». От этой мысли я по-тихонечку начинал сходить с ума.

- Выходи, приехали.

Я чуть не закричал от радости: машина стояла во дворе прокуратуры. А это означало, что я пока еще буду жить.

- Здравствуй, Юрий. Я занимаюсь твоим уголовным делом, - передо мной сидел усатый дяденька в форме, похожей на прокурорскую. – Я знаю, Юрий, ты не хочешь разговаривать с нами по-хорошему, но что ты скажешь вот на это?

Передо мной легли два протокола допроса моих приятелей, в которых они рассказывали, как я избивал мужчину и затаскивал его на стройку.

– Вот видишь, Юра, тебе предлагали, а ты отказался от сотрудничества. А вот дружки твои умнее отказались и дома жить будут, в отличие от тебя. Тебе лучше во всем сознаться, так как признание вины облегчает размер наказания. Ты вообще представляешь, сколько тебе светит?

- ???

- А я скажу. От восьми до двадцати лет, либо пожизненное заключение. Так что думай, Юра, думай.

- Понимаете, я тут ни причем. Не знаю, почему арестовали именно меня, ведь доказательств никаких нет. Я, честно говоря, даже не видел этого мужчину.

- Зато тебя видели, и дружки твои на тебя показали, так что кончай морочить голову. Вот тебе бумага, пиши, как всё было, вину свою облегчишь.

«Вот сука, - думал я, - это же надо так подставить, чтоб выхода не было. Какой срок? Было бы за что, а так просто я сидеть не собираюсь».

- Я ничего писать не буду, пока вы не организуете мне очную ставку с моими друзьями, которые дали показания. Я хочу посмотреть им в глаза.

- Ты, наверное, фильмов американских насмотрелся? Может, тебе еще адвоката пригласить? В глаза ты им на суде посмотришь, а сейчас у следствия нет никаких сомнений, что это сделал ты, поэтому очная ставка тут не требуется. Ну, раз писать не будешь, езжай, тебя переводят на тюрьму, привыкай потихонечку.

Оказавшись в коридоре, я увидел свою мать:

- Юрочка, сыночек! Да что же это такое?! Что происходит?

- У Вас есть пять минут, - сухо отрапортовал конвоир, - а вообще, свидания с подследственными возможны только с разрешения следователя.

- Сынок, - мама смотрела на меня полными слез глазами, - Юрочка, они говорят, что тебя могут посадить. Но ведь ты ничего не делал! Я разговаривала с ребятами, они сказали, что это какая-то ошибка. Все надеются, что тебя отпустят.

- Мама, не плачь, пожалуйста. Я сам плохо понимаю, что происходит. Но у меня такое ощущение, что домой я вернусь теперь нескоро.

- Что ты такое говоришь? Сынок, пожалуйста, не говори так! Я все сделаю, найду денег, адвоката найму…

- Все, ваше время вышло, - конвоир подтолкнул меня в спину, и мы пошли по длинному коридору, с каждым шагом удаляясь от матери.

«Насколько эта разлука, - спрашивал я себя, - на пять, на десять, на пятнадцать лет? Когда я теперь увижу тебя, мама? Прости».

Я боялся обернуться, чтобы не увидеть, как она плачет. Как мне было больно в этот момент. Наверное, нет ничего страшнее, чем слезы матери, слезы человека, который тебя родил, вырастил, души в тебе не чаял. И ведь, закрыв меня, они причинили больше вреда ей, а не мне. Оставить мать без сына - это страшное наказание. Наказание за то, что она моя мать.

II

- Первый, пошел! Второй, пошел! – командовал конвой, когда автозак остановился на тюремном дворе. – Лицом к стене, быстро!

- Соломин!

- Юрий Владимирович 1977 года рождения, статья 105-я часть вторая. Нахожусь под следствием.

- В вокзал!

Вокзалом оказалось огромное помещение, в которое меня препроводил омоновец. Оно было похоже на пустой спортивный зал, вдоль стен которого стояли стеллажи, наподобие тех, что стоят на рынках. Стеллажи предназначались для отдыха заключенных, они заменяли и кровать, и стул, и стол одновременно: кто сидел, кто лежал, кто принимал пищу. Как выяснилось позже, вокзалом данное помещение было прозвано за то, что выполняло функцию зала ожидания. В течение дня на тюрьму приходило несколько этапов, всех прибывших кидали в вокзал, а вечером, когда он набивался битком, и от табачного дыма и запаха немытых тел нечем было дышать, начинали выводить по одному на досмотр.

- Вещи на стол, быстро! Ботинки снимай, сука! – все команды омоновца сопровождались подзатыльниками и неслабыми ударами по телу. – Запрещенные предметы есть?

- Нет.

- Статья?

- 105-я, часть вторая.

- Попался, тварь! Мочить вас, гадов, надо, а то по улицам страшно ходить: обкуритесь, обколетесь и людей убиваете, - распылялся мусор. – Пошел в грязную!

Меня завели в камеру, которая называлась «грязной».

«Что я, черт какой-то? Почему в грязную, а не в чистую, например? Во попал, бля».

Осмотревшись, я увидел, что в камере сидело несколько нормальных парней, прилично одетых, непохожих на чуханов.

- Пацаны, - решился спросить я, - а почему «грязная»?

- Да потому что сюда с этапов закидывают. Таких хат здесь три штуки. Ночь просидим, а утром в баню поведут и по нормальным хатам раскидают. Ты в первый раз что ли?

- Да, меня с ИВС привезли.

- О, на ИВС кайфово сидеть – жрачки много, центрóв. Да и запрет затянуть можно. Ладно, пойдём лучше «коня» попьём. Пил когда-нибудь?

- А что это такое?

- О, конь – это чудный напиток, брат, попьёшь, и жить хочется, эффект круче, чем от чифира, а пьётся намного легче, главное не лишкануть. На, хлебни.

Я взял кружку, в которой был горячий напиток, на вид напоминающий кофе с молоком.     Впрочем, и на вкус тоже. Только сладкий сильно.

- Что там?

- Это, брат, чифир с кофе и со сгущенкой. Нравится?

- Угу.

- Смотри только, много не пей – сердце выпрыгнет, - радостно поучал меня парень.

***

Утром после бани нас развели по камерам. Та, в которую попал я, была небольшая. Стояло в ней шесть двухъярусных  шконок, завешанных простынями, подобно шатрам. Посередине хаты стоял стол, за которым сидели арестанты и играли в карты.

- Привет.

- Здоровее видали! Да ты не жмись у тормозов, заходи, не стесняйся. Зеки, они хоть и противные, но все-таки добрые. Ха-ха-ха! – это обращался ко мне молодой парень, который назвался Стасом. На вид ему было лет 19, но было видно, что в тюрьме парень человек свой – либо раньше побывал, либо давно здесь сидит, - сделал я заключение.

- Давай, разбирай баул, я подскажу, что куда раскидать: мыльно-рыльное можешь пока на крючок повесить. Видишь, где пакетики висят? Фаныч[6], весло[7] и шленку[8] – в дубок[9]. Если продукты какие есть, - под дубком коробки стоят, - а что портится быстро – на решку[10] положить можно, там прохладнее. Если богат курехой и чаем, можешь на общак уделить внимание. Я позже объясню тебе, что почем. А потом, когда с семьей[11] определишься, проще будет. Спать пока ляжешь сюда, - Стас указал мне на верхний ярус одной из шконок, - спим в две смены, так как народу в хате в два раза больше, чем спальных мест. Спать будешь днем с восьми до восьми. Устраивает?

- Да привыкну как-нибудь.

- Вот и ладушки. А сейчас к ребятам подойди, о себе расскажи, - Стас проводил меня вглубь хаты, где сидело трое взрослых парней, по поведению которых было видно, что они пользуются здесь авторитетом.

- Ну, здравствуй. Как звать?

- Юркой.

- Погоняло есть?

- Солома.

- Солома, значит? Хорошо, Солома. Что тебе мусора шьют? Откуда сам? Ты не боись, не у следователя находишься. Тут проще все: если не хочешь, можешь и не говорить.

- С Подольска я.

- Земляк, значит.

- По 105-й взяли.

- О, мокрушник! Кого вальнул?

- Да никого. Я скиновал, мусорам дорогу перешел, а они труп на меня повесили.

- Скин? Ты тут поосторожней, в тюрьме нацизм, расизм и прочая поебень такого плана не приветствуется. Тут все братья, все под мусоров попали, живем вместе все, так что замашки свои фашистские лучше забудь на время. А то, что одним хачом в городе меньше стало, это хорошо. Меня Федором кличут. Если какие непонятки возникнут, говори. А так пацаны тебе все объяснят. На рожон не лезь, инициативу лишнюю не проявляй. Лучше присматривайся пока, а потом поговорим более серьезно.

- Стас, а кто этот Федор? Он что, смотрящий здесь?

- Тихо ты! Думай, что говоришь! Ты книжек что ли начитался? Смотрящие на вышках стоят да в красных тюрьмах за хатами смотрят с мусорской подачи. А Федор, он из братвы. Он отвечает за всю движуху в хате. Вообще, он замечательный человек. Таких, как он, мусора боятся. Здесь у нас все по справедливости, не то, что на воле. Ты думаешь, если в тюрьме преступники сидят, значит, здесь бардак? О, нет, брат, здесь система так отлажена, что любое государство позавидует: если ты человек, то и жить по-человечески будешь, а если блядь какая, то и относиться к тебе по-блядски станут. Усек?

Так я стал общаться со Стасом. В свои 19 лет этот парень имел два года «малолетки» за плечами, а в этот раз сидел сразу по трем уголовным делам: два убийства и нападение на инкассаторскую машину.

- Я, Юрок, боевики смотреть любил. Вот и досмотрелся. Жизни красивой хотелось, денег, а теперь «пыжа»[12] могут впаять. А я и не жил вовсе, - было понятно, что на душе у парня кошки скребут, но виду он не подавал и держался на удивление бодро.

Каждый день Стас мне объяснял мне подробности тюремной жизни:

- Общак, брат, собирается для нас же самих, для братьев наших. Вот есть у тебя, например, чай, сигарет мамка привезла, и хорошо тебе, пока мамка ездит, и проблем вроде нет у тебя. Но не у всех есть мамки, да и ездят не ко всем. Люди, бывает, всю жизнь сидят, а мусора, брат, чаем да курехой не снабжают, а это нужда, без этого зеку просто кранты. Поэтому каждый порядочный арестант в меру своих возможностей уделяет внимание на Общее. Есть люди, которые в ответе за него. Они и распределяют общее по надобности. Вот, к примеру, заказали человека на зону – дорога долгая, этапы, пересылки. Сколько ехать – одному Богу известно. А у него баул пустой. Куда ему деваться? Это ведь не воля – тут не купишь необходимое в дорогу. Поэтому, благодаря общаку, каждый уходит на этап собранный: есть у него и курить, и чай, и мыло, и прочие необходимые прибамбасы. Улавливаешь? Другой пример. Арестант с мусорами поцапался, рамсанул за щемилово брата нашего. Куда его? В карцер суток на пятнадцать. Человек страдает за благо жития арестантского. Неужели его можно оставить там голодного и холодного на растерзание тюремным крысам? Нет. Ты, Юрок, если что непонятно, интересуйся, а то преподаватель из меня херовый. Догоняешь хоть, о чем речь?

- Да не дурак, вроде. Смысл понял. Я уж и сам загорелся помочь, да нечем пока.

- Не торопись. Придет время – поможешь. А пока смотри, привыкай, устраивайся… Кстати, чуть не забыл, - продолжал Стас, - я слышал, что ты черных не любишь?

- А за что их любить-то?

- Короче, не о том речь. В хате у нас один негр числится, на данный момент он на ИВС – вывезли к следователю. Так вот, скоро он вернется. Смотри, чтобы никаких рамсов у вас с ним не было. Я подозреваю, что мусора тебя спецом в нашу хату кинули, чтобы спровоцировать.

«Во бля, попал! И в тюрьме житья нет. Вот угораздило в одну хату с обезьяной попасть. Ладно, разберемся как-нибудь».

- Хорошо, Стас, я даже смотреть в его сторону не буду, не то чтобы рамсить.

- Ну, это уж слишком. Парень он неплохой, пацанам в хате он нравится. Экзотика как-никак!

Дня через два эта «экзотика» вернулась с ИВС. Настоящий африканец, спортивного телосложения, этот негр неплохо разговаривал по-русски, пил с пацанами чифир и играл в шахматы. В хате он был как живая игрушка. Относились к нему хорошо, даже заступались. Звали его Боб, но пацаны в шутку называли его Максимка. По началу я сторонился этого папуаса, но со временем начал привыкать.

Как-то Боб показал мне свой фотоальбом. На первой фотографии я увидел довольно-таки симпатичную молодую девушку, которая держала за руку рядом стоящего с ней мальчугана. Мальчишка был темнокожим.

- Это кто?

- Это моя жена Наташа и сын Волик, - с гордостью ответил Боб.

- У тебя что, русская жена?

- А что? Я не человек что ли? Мы любим друг друга, у нас сын.

- Круто, - только и мог выдавить из себя я, - а как познакомились-то?

- Я приехал из Республики Заир, город Киншас. У нас большая семья, живем хорошо, родители преуспевают в бизнесе. Наш район Виллидж – самый престижный в городе.

- Ты, давай, не хвастайся, как познакомились, расскажи.

- Ну вот. У нас считается престижным получать образование в Москве, в Университете Дружбы Народов им. Патриса Лумумбы. Поэтому меня отправили сюда. Там я познакомился с Наташей. Потом поженились, ребенок родился. Ему сейчас четыре года уже, - у Боба на глазах выступили слезы.

Бля, мне как человеку, пропагандирующему расизм, стало по-настоящему жаль этого парня. И в этот момент мне стало стыдно перед ним за те поступки, которые я совершал, ненавистно относясь к чернокожим. Вот, сидит парень, у него русская жена, она любит его, ребенок у них. Что еще для счастья надо? Разве он виноват, что у него темная кожа?

- А как сюда попал?

- Мама Наташи меня не любит. Всегда говорила, что ее дочери не нужен черномазый муж. Я наркотиками баловался, знал, где купить героин. Ко мне иногда приходили ребята, просили достать дозу, но сам я никогда не продавал. Один раз пришел парень на «ломках», плачет, просит, чтобы я купил ему наркотик. Я сам знаю, как тяжело на ломках. Пожалел я его, взял у него деньги и пошел на точку. Он остался ждать меня в подъезде. Когда я вернулся, меня арестовала милиция и у меня нашли героин. Только нашли больше, чем я принес с собой. Они его как-то мне подбросили. Рядом с милицией стояла мама Наташи и говорила им, что я – наркоман, что я заражаю ее дочь, что мое место в тюрьме. Потом я узнал, что это она в милицию обратилась, а они заставили того парня прийти ко мне. У него не было выхода, так как он тоже попался с наркотой. Ему оставалось либо сесть, либо сотрудничать с милицией. Он выбрал второе. А я оказался здесь по статье 228-й, часть 4[13]. Мой адвокат говорит, что это незаконно, ведь я не торговал. Но доказать будет очень трудно, так как здесь, в России, постоянно нарушаются закон и права человека.

- Да, Боб, попал ты крепко. Ну, ты не грусти, кому сейчас легко? Жена-то ждет?

- Конечно! Она на Новый Год на тюрьму приезжала с Воликом. Ее не пустили, и она в полночь открыла шампанское возле ворот тюрьмы, чтобы ко мне быть поближе.

«Вот это любовь! – подумал я. – Никогда бы не поверил, что белая девушка может так полюбить темнокожего парня. Вот ведь, оказывается, какая непредсказуемая штука любовь!»

***

- Юрок, поди сюда, - это звал меня Федор, - я смотрю, ты адаптировался неплохо, пацаны за тебя плохого не говорят, соображаешь быстро. Пора и пользу начинать приносить во благо жития нашего арестантского. Давай-ка ты, друг, подтягивайся к дороге. В курсе ведь, что это такое?

Дорога меня заинтересовала еще с первых дней пребывания в тюрьме. Я удивлялся сообразительности тех, кто ее придумал. Дорогой называлось средство общения между арестантами, так называемая тюремная почта. Любой зек мог написать записку (маляву) своему приятелю, находящемся в любом месте тюрьмы, и отдать свое послание на дорогу. Дорога прокладывалась из камеры в камеру – по воздуху (это когда от окна к окну натягивали канат и по нему туда-сюда гоняли малявы), через отверстия в стенах (кабуры), по дальнякам[14] (канатик запускался через унитаз и через канализацию оказывался в другой хате). Длина каната (коня) была в два раза больше, чем расстояние между камерами, для того, чтобы можно было перетягивать от одной к другой различные грузы  с малявами, чаем и сигаретами. Существовало множество видов упаковки отправляемого груза – это была целая наука. Мне всегда было интересно посмотреть за ловкостью дорожников.

- Хорошо, Федор, я с удовольствием пойду изучать это искусство.

- Ну, вот и ладушки. Только смотри, дорога – это святое. Любой косяк – и ты круто попал. Так что будь аккуратнее.

Потихоньку я начал осваивать премудрости дороги. Стас учил меня вязать канаты. Для этого распускались вязаные вещи и носки. Учил запечатывать грузики с сигаретами и чаем – они заплавлялись в целлофан. Учил правильно подписывать адрес на малявах. Иногда доверял мне перегнать маляву из хаты в хату.

- Понимаешь, Юрок, - учил Стас, - без дороги в тюрьме не жизнь. Она нам очень помогает. Сидят, например, подельники в разных хатах, а им договориться надо, что следователю говорить, чтобы показания совпадали. Вот они и общаются друг с другом с помощью дороги. Мусора начинают какую-нибудь хату щемить – сразу отписка по тюрьме: «На помощь!», значит. Ну и так далее. Поэтому дорога – это святое. Здесь все строго. Мусора постоянно рвут коней, пытаются перехватить переписку. Так что, если вдруг палево какое, а у тебя мульки на руках, сделай так, чтобы они не попали к мусорам: гаси их в дальняк, жри, делай, что хочешь, но только не запали, а то пиздец будет. Врубаешься?

С каждым днем я все больше времени проводил на дороге и все больше вникал в ее тонкости.

***

В тюремной жизни вместе с тяготами были и приколы. Одним из таких приколов было присваивание кличек. Если у человека, заехавшего на централ, не было погоняла, ему присваивала прозвище тюрьма. Выглядело это следующим образом: человек вылазил на решку и орал на весь тюремный двор фразу: «Тюрьма, старушка, дай кликушку, не мусорскую, а воровскую!». Со всех сторон выкрикивались различные погоняла, из которых надо было выбрать себе подходящее. В благодарность за погремуху надо было спеть песню.

Как-то один парнишка, заехавший к нам, попросил таким образом его обозвать. Предложения поступали разные, но он никак не мог выбрать. Потом кто-то крикнул: «СОЛИСТ».

-Не, не катит, - ответил наш герой.

-Да ты не понял, брат, солист это не тот, который песни поет, а тот, который капусту солит!

Тут вся хата просто упала со смеху.

-Ништяк, катит! Буду солистом. А че, пацаны, капусту солить, это же в бабле купаться! Клевое погоняло!

***

Иногда меня вывозили в ИВС на допросы.

- Юрий, почему ты такой упрямый? Все равно, дело твое почти доказано, остались небольшие мелочи, - разводил меня следователь, - мать хочет к тебе приехать, но пока не дашь показания, я ее к тебе не пущу. Зачем молчишь? Сознайся – сидеть меньше будешь. Мы походатайствуем, и судья сделает снисхождение.

- Как вы не понимаете! Я этого не делал, мне не в чем сознаваться, - стоял я на своем.

- Дурак ты, Юра. Все равно тебя посадят. Я ведь как лучше хочу.

Я понимал, что меня разводят. Чего-то им не  хватало, чтобы завершить дело, и они копали под меня яму, а помогали им в этом мои так называемые друзья.

Я уезжал на тюрьму, где мне сообщали, что срок моего ареста продлен.

Я писал жалобы в различные инстанции, но не дождался ни одного ответа. Я начинал понимать, что вся эта мусорская система сильно отлажена, что эти «слуги закона» научились обходить этот закон стороной и сами вершили «правосудие» так, как им удобнее. Они зарабатывали свои «звездочки» на жизнях невинных людей. Вместо того чтобы искать преступников, они брали крупные взятки и подставляли тех людей, которые не могли им заплатить.

Позже мать рассказывала мне, что этот следователь за мое освобождение просил у нее двадцать тысяч долларов. Получается, что жизнь человека, стоит немного - заплати мусорам, и убивай кого хочешь.

- Юрок, дойдет дело до суда – выбирай суд присяжных, - учил меня Федор, - там люди обыкновенные сидят, не испорченные мусорской системой. Сумеешь доказать, что это не ты убивал – пойдешь домой, а не сумеешь – на зону поедешь и надолго. Вот такие, брат, дела. Сам с ними уже пятый год воюю, доказать не могут, а посадить хотят. Благо адвоката мне сильного братки наняли. Пятый год на этой тюрьме отвисаю, а уйти пока не получается. Тут ведь как. Попасть сюда очень просто, а вот выбраться практически невозможно. Беспредельничают собаки, стрелять их надо.

***

Как-то заехал к нам в хату парнишка. Не успели за ним тормоза закрыться, как он с порога заявил:

- Пацаны, а где здесь наколки делают?

- У, да ты откуда такой ушлый-то взялся? – засмеялись братки.

- Со станции я, со Столбовой. Давно хотел в тюрьме побывать, наколки сделать. Меня Кеша зовут.

- Ты что, больной что ли? Кто ж это по своей воле в тюрьму-то хочет? – сидя за дубком поинтересовался у него Ваня. Ваня – парень мажористый, сын богатых родителей. Когда на воле был, любил на машинах крутых кататься, бандита из себя строил. Занимался вымогательством, за что и угрелся.

- У меня дядька сидел, его в деревне все боятся. Я тоже хочу стать таким, - браво отвечал Иннокентий.

- Да ты подожди наколки-то делать. Сидор[15] сначала разбери, с пацанами познакомься, чифирни.

- О, чифир я люблю.

- Это когда ж ты его полюбить-то смог? – еле сдерживая смех продолжал беседу Ваня. – Ладно, иди, чифирнем, если ничего за собой не чувствуешь.

- А как это, «чувствовать за собой»? – удивленно спросил Кеша.

- Чувствовать за собой? Хм. Ну, это когда письку, например, сосал или в попку баловался. Понимаешь?

Кеша подошел к Ване поближе и спросил шепотом:

- А если я хер у дядьки на вокзале целовал за пятьдесят рублей и бутылку пива, это тоже значит «чувствовать за собой»?

- Ого! – оторопел Ванек. – А у меня отсосешь за банку сгущенки и вязаный свитер?

Кеша, немного поразмыслив, родил следующее:

- А можно я пять минут подумаю?

- Во пидор, бля! Сука, уже с воли обиженными заезжают! Охуеть можно! – разорялся Федор. – Это ж надо хуй сосать за пятьдесят рублей! Что ж там, блядь, все жить разучились?! Да хочется тебе пива – своруй! Ну, твари, ну, гандоны! Иди к дальняку, падла, - там жить будешь. Да и вообще, на хуй ты нам в хате нужен. Ебать тебя стремно – тощий какой-то и в болячках весь, чухан задроченый. Завтра мусорам скажу, пусть в «обиженку» тебя переводят, к братьям твоим, петухам. Во, бля, молодежь пошла! Охуеть! – никак не мог успокоиться Федор.

Сколько слышал я о пидорасах, а увидел впервые. И почему-то мне стало даже смотреть на него брезгливо. Да и воздух в камере с появлением этого экземпляра как будто протух весь. Скорей бы утро, скорей бы Федор потрещал с мусорами, пусть его уберут отсюда. В нашем доме такому не место. Я поймал себя на мысли, что стал называть хату домом. Сроднился я как-то с ее обитателями, с ее стенами, шконками. Своей она стала. А тут этот незваный гость. Фу, бля, противно.

III

Дни летели на удивление быстро. Ночью я морочился на дороге, а в свободное время писал письма друзьям и подругам, матери. Благо, переписку мне никто не запретил. Во всех письмах, которые я получал, были слова недоумения, никто не мог поверить, что меня посадили. Все писали, чтобы я держался, что меня отпустят, потому что я хороший. Эх, наивные вы мои! Кто ж меня отпустит, если я на крючке плотно повис, как карась. Радовало то, что меня не забывают, заботятся, переживают, жалеют. Порой так обида загложет, что хоть плачь. Тяжело.

Чтобы хоть как-то разнообразить свое существование я стал рисовать. Сначала просто ручкой на бумаге, потом стал подписывать открытки. Пацанам понравилось, и все просили подписать поздравления их родным и близким. Мне было приятно делать добро людям. С каждой подписанной открыткой я радовался, представляя, как она дойдет до адресата, как ему будет приятно получить весточку из тюрьмы от сына, брата, мужа.

Потом я научился рисовать марочки. Марочкой называют носовой платок. Если на нем нарисовать, например, цветы, получается неплохая салфеточка-весточка. Такие марочки передавались на волю в подарок, например, жене на день рождения жене или матери. Чаще всего меня просили разрисовать платочек для сына или дочурки. Ведь у многих дома остались жены, дети, братья и сестры. И почти у всех мамы. Каждому, находящемуся здесь, хотелось сделать хоть что-то приятное своим родным, ведь они страдали намного больше в отличие от нас. Помимо разлуки им приходилось постоянно собирать посылки и передачи, везти огромные сумки с продуктами на тюрьму. Ни одна мать не оставит сына в беде, каким бы он плохим не был. Для матери он всегда хороший, всегда родной, всегда ее сын.

Вскоре марочки, нарисованные моей рукой, украшали стены хаты, уезжали с ребятами, получившими срок, на зоны. Это были марочки-календари, иконы, мультяшки, карикатуры.

Как-то ко мне подошел Слава – парень, попавший сюда за разбой:

- Ты, Юрок, я смотрю, рисовать неплохо стал. Может, научить тебя портаки бить? Рука у тебя набита, срок тебе светит немаленький, а наколки – они всегда спросом пользуются. Попадешь на зону – цены тебе не будет.

- Я уже пробовал колоть, правда, на воле, - я рассказал Славке, как я, будучи музыкантом, интересовался всякими молодежными течениями, как сам соорудил дома машинку и учился накалывать на себе. Потом делал наколки своим корешам-музыкантам. Правда, не ахти как колол, но тогда нам это очень нравилось.

- То-то я и смотрю – каракулями всякими себя изрисовал. Ну да ладно, поучимся, попробуем сделать из тебя настоящего кольщика. Для начала соберем машинку, и будешь делать мне портак.

- Слав, я не уверен, что у меня получится, - я пытался отмазаться, так как по сравнению с тем, что я умел на воле, и картинками, украшающими Славкино тело, была огромная разница.

- Не ссы, получится. А нет, так спрос с тебя будет за косяк.

- Не буду я, Славок, на это подписываться.

- Что, сдрейфил? Зря. Ты не боись, все получится. Я ж подсказывать тебе буду. А по-другому научиться невозможно.

- Ну ладно, - согласился я, - давай попробуем.

- Тогда нам надо найти с тобой блок фильтровых сигарет, - подытожил Славок.

- Зачем это?

- А машинку ты из чего делать будешь? Не подумал?

- Ну хорошо. У меня есть пачек пять «Союза», пойдет?

- Вот и славненько, завтра потрещу с баландером[16], попробуем у него движок от мафона купить. Сигарет я добавлю.

На том и порешили. С утра, когда принесли завтрак, Славка высунул свою башку в кормушку, и о чем-то долго втирал баландеру. В обед он подтянул меня:

- Сигареты давай.

Я достал сигареты и отдал ему. Славка, когда кормушка открылась, передал их баландеру. Сделка состоялась.

Целый день я с нетерпением ждал вечера, когда нам принесут движок. Мне хотелось побыстрей начать работу по сооружению тату-машины. Но ужин нам принес другой баландер. И на следующий день кормешку таскал какой-то новичок.

- Кинул, сука! Пидор! – ругался Славок. – Я ж его, один хер, достану! Ну, ублюдок! За наш счет пожить захотел?! Хуй тебе, гнида! Урою, блядь!

Мы уже стали забывать о случившемся кидалове, как в один прекрасный день в кормушку залетело что-то металлическое и покатилось по полу.  Я присмотрелся:

- Ха, гляди, движок!

- Да ну, нахер!

- Серьезно!

- В натуре. Сдрейфил, петушок, принес все-таки. Ну, все, Юрок, будем мастерить, значит.

Стали мы мастерить машинку.

- Теперь осталось только жженку сделать, - сказал Слава, когда конструкция была готова. Вся, перемотанная лейкопластырем, она выглядела на удивление бойко. – Станки придется жечь бритвенные, когда на прогулку пойдем.

Спрятали мы нашу машинку подальше и завалились спать, так как просидели до самого утра.

Проснулся я от криков и шума падающих на пол предметов – шмон, подумал я.

- А ты что спишь? Быстро встал и на продол вылетел! – передо мной стоял омоновец, норовивший дать мне зуботычину.

По всей хате ему подобные переворачивали все вверх дном и что-то искали. Я повиновался его команде и выбежал на продол, где уже стояла все наши пацаны.

- Руки на стену! Ладони наружу! Два шага назад от стены! Ноги расставить! Шире! Еще шире! Еще, блядь, шире! Непонятно, что ли??? – омоновец обходил каждого из нас и по очереди обыскивал. – Что, падлы, расслабились? Жить хорошо стали?

Рядом с ним прохаживался кум:

- За то, что вы изготавливаете в камере запрещенные предметы, вы лишаетесь ежедневных прогулок на неделю. Плюс ко всему, я буду устраивать у вас шмоны по три раза на день. Не понравилось вам, как жили? Хорошо, будете жить по-другому. Может, вам прочитать, что вам можно, а что – нельзя? – нам были зачитаны правила поведения обвиняемых и подследственных в следственном изоляторе.

Досмотрев, нас завели в камеру.  О Боже! Внутри все было перевернуто как будто по хате нашей Мамай прошел. От прошлого уюта не осталось ничего. Все ширмы со шконок сорвали, и теперь они красовались голыми ржавыми каркасами. Сорвали даже занавеску с дальняка, так что очко теперь можно было обозревать с любого угла хаты. Все баулы были вытряхнуты на пол, пацаны суетились, пытаясь найти каждый свои вещи.

«Хорошо, что я дорогу заныкал», - радостная мысль пронеслась в голове.

- Сдал, тварь! – это Славок сделал заключение. - Вот пидор! Движок принес и мусорам слился. Ну что за мрази? Как они дальше-то жить собираются?

Я понял, что за все это представление мы должны быть благодарны тому баландеру. Шмон устроили из-за машинки. Ее мы, конечно же, не нашли.

То, что нам пообещал кум, к нашему удивлению оказалось порожняком. Никаких шмонов больше не было. Правда, пару раз не вывели на прогулку. Хату мы обустроили заново, даже еще лучше, чем было. Достали новые простыни, сделали ширмы, повесили занавеску на дальняке, замутили генеральную уборку, и наш временный дом снова стал уютным.

***

Однажды на утренней проверке какой-то офицер сказал нам:

- В изолятор приехал прокурор города Подольска. Желающие встретиться с ним могут записаться на прием.

- Иди, потрещи с ним, - наставлял меня Федор, - посмотри, что скажет, а потом, если что, можешь на него жалобу херакнуть.

- Да че я пойду? Все равно беспонтово это.

- Иди-иди. Что, прокурора испугался? Не убудет.

Я послушался совета и записался на прием. Где-то после обеда меня выдернули из хаты и проводили в кабинет, где восседал прокурор с выражением лица всемогущего.

- Ну, что скажешь? Никак сознаться решил, Соломин?

Я удивился осведомленности прокурора по отношению к моему делу. Неужто у него так мало забот, чтобы помнить меня в лицо, хотя встречался я с ним всего-то один раз.

- Я хочу попросить вас разобраться в отношении вменяемого мне преступления. Понимаете, это чистая подстава, нет никаких улик. Против меня фальсифицируют доказательства, и следствие ведется далеко не объективно.

- Вот ты как заговорил. Уголовники отмазываться научили? Не выйдет. Ты убил человека, и за это понесешь наказание. Пойми, мы приложим все усилия, будь то в рамках закона или нет, но ты все равно признаешься! А не признаешься – так посадим. Просто тебе дадут больше! Пошел вон! – я думал, что сейчас у него пойдет пена изо рта - до такой степени он был возбужден. Я невольно попятился назад.

«Интересно, кто ему платит? Не из солидарности же с уголовным кодексом он так бесится. Что-то тут не то».

- Ни хуя не получилось, - пожаловался я, вернувшись в хату, - я хотел ему про следака рассказать, что подставляют меня, а он, падла, сам с ними в одной каше варится. Бля, а я ведь на его имя столько жалоб отправил, дурак. Надеялся, что рассмотрит, ответит. Вот почему мне ни разу не пришло ответа.

- Да, Юрок, попал ты лихо. Теперь тебя если и спасет кто, то только суд присяжных.

IV

Свидания с родными полагались два раза в месяц. У каждого здесь сидящего был определенный день свидания, в зависимости от первой буквы фамилии. Например: понедельник – А, Б, В, Г, Д, Е, вторник – Ж, З, И, К, Л, М, Н и т.д. Я с завистью наблюдал за пацанами, которые возвращались со свиданки. Лица румяные, улыбаются – будто на воле побывали, полные сумки продуктов и разных интересных вещичек.

«Везет же некоторым… - размышлял я. – А мой гандон-следователь перекрыл мне все. Даже мать родную повидать не дает».

Я пытался ругаться с ним по этому поводу, но так ничего и не добился.

- Юрий, - говорил он, - ты опасен, твои приятели тебя боятся. Есть подозрение, что ты ведешь тайную переписку с ними, так как они стали отказываться от своих показаний, изобличающих тебя. Это неспроста. Значит, ты каким-то образом угрожаешь им. А пусти к тебе мать – ты ей можешь передать много информации, которая не должна ни в коем случае дойти до твоих дружков. Это для их же блага.

Так я и сидел, не имея возможности встретиться с матерью. Но однажды, было это на шестом месяце моего пребывания в СИЗО, меня разбудил кто-то из сокамерников:

- Юрок, тебя на свиданку заказали!

- Да пошел ты! С этим не шутят. И так тошно.

- Серьезно, брат. Тут не до приколов. Собирайся давай!

- Ну, если наебал… - я, ошарашенный этой новостью, стал доставать из баула вещи, не зная, что на себя напялить.

«Неужели мать? Неужто пустили? Что-то не верится».

- Да ты не суетись, выведут где-то через полчаса, всегда так. Иди чифиру хапни, мысли в порядок приведи, - это Стас. Давал мне практические советы. – Что, мамку сейчас увидишь? Ну вот, а то смотреть на тебя больно было. Теперь приободришься.

- Да погоди ты каркать! Может, мусора что-то напутали.

- Конечно, Соломиных на тюрьме дохуя – одни Соломины вокруг, куда ни глянь! И тут Соломин, и там Соломин. А кто на дальняке сидит? Ого – опять Соломин! – проиронизировал мой малолетний корешок.

- Ладно, кончай прикалываться. Надо хоть побриться что ли, а то мать как никак. Полгода ее не видел.

- Так брейся! Что сидишь? Брейся давай. Станок есть? А то на вон, возьми. У меня все равно ничего не растет, а станки присылают.

- Да у меня свой. Все в порядке, не переживай.

Как и предполагал Стас, минут через 30 раскрылись тормоза, и я вышел на продол.

- Лицом к стене! Карманы выверни! Кого ждешь?

- Мать, наверное?

- Фамилия?

- Соломина Лариса Евгеньевна.

- Пошли.

Меня провели вдоль корпуса, спустили на первый этаж и завели в коридор с несколькими клетками-кабинками для свиданок. Я зашел в одну из них. Помимо стула и полочки с телефоном в ней было огромное окно, за которым я увидел маму.

Я снял трубку телефона:

- Мама, здравствуй, - на моих глазах непроизвольно стали наворачиваться слезы. – Не переживай, мама, все хорошо.

- Да куда уж хорошо? Сынок, не могу больше. Без тебя и не жизнь вовсе. Чем не займусь, все из рук валится. Спать не могу, думаю о тебе. Постоянно плачу. Письмо сажусь писать, листок слезами заливаю. И в голову ничего не лезет, мысли путаются. Когда же это все кончится?  Сынок, ты тут не голодный? Как вас кормят-то? Я вот картошечки домашней привезла, сальца, селедочки…

- Мамуль, подожди ты! Как дома-то? Как бабушка? Ты сильно не волнуйся. Раз уж так получилось, значит – судьба. У меня нормально здесь все, парни хорошие, есть с кем общаться. Я за тебя больше волнуюсь – вон худая какая стала, глаза все проплакала. Ты прекращай это дело.

- Хорошо, сыночек, - мама улыбнулась сквозь слезы, - хорошо, я постараюсь. Что ж теперь, переживем как-нибудь. Следователь свидание нам дал, потому что дело твое закрывают и в суд скоро передадут. Говорит, что теперь ему опасаться нечего, вот и разрешил встретиться. Димка приезжал, узнавал, как что произошло. Деньгами помог. Говорит, Олеся твоя потаскухой стала. Все за тебя переживают, приветы передают. Никто не верит, надеются, что все образуется, и тебя отпустят. Я там колбаски еще привезла, чай, сигареты твои любимые. Ты только кушай, сынок, хорошо.

- Ладно, ладно, мама. Я ведь взрослый уже. Все съем, не волнуйся. Уж разберусь как-нибудь.

- Взрослый! Для меня ты всегда ребенок.

- Мамуль, свиданка заканчивается. Если в суд дело передадут, то меня в Москву увезут, в другую тюрьму. Я обязательно напишу, где я нахожусь. Не волнуйся, мы победим.

- Юрочка, сыночек, ну почему ты? Почему дружки твои дома остались? Почему ты их выгораживаешь? Они ведь все на тебя показали! Ненавижу их всех! Хоть бы кто зашел, поинтересовался. Кроме Сережки никого и не было. Вот они друзья-то какие.

- Ладно, разберемся. Все, мамуль, за мной уже идут. Все будет хорошо. Не болей. Я напишу. Все.

Я шел по тюремному продолу с сумками, полными харчей, а перед глазами все стояло заплаканное лицо моей матери. Моей единственной, родной и любимой мамы.

В хате все оживились, увидев меня с подарками:

- О, да тут к Юрку кабанчик[17] забежал! Ох щас чифирнем-то! Да, Юрок?

Я молча положил сумки рядом с дубком, предоставив процесс разгребания дачки Стасу (я ему доверял полностью), а сам завалился на шконарь, чтобы хоть как-то отойти от пережитой встречи.

«Димка приезжал, Олеся блядью стала».

***

Димка – мой друг. Их у меня двое, он и Серега. Есть пословица «друг познается в беде» - это про них.

Детство и юность свои я прожил на Севере в городе Печоре республики Коми. Еще со школы дружил я с Димкой и Серегой, мы были, как говорится, не разлей вода. Потом вместе пошли учиться в ПТУ. С Димкой нас сближала любовь к тяжелой музыке. Будучи студентами, мы собрали с ним собственную панк-рок группу «PND». Это был 1994 год. Со временем группа собрала своих поклонников и стала фаворитом печорской рок-сцены. Также нас приглашали и на республиканские концерты. Вот тогда после очередного концерта я познакомился с ней.

Звали ее Олеся. Она была поклонницей нашей группы. Среди ее домашних фотографий я нашел редкие снимки наших выступлений: она посещала все концерты и фотографировала нас. Как-то на одной из пьянок, а в то время они происходили ежедневно, Олеся рассказала мне о себе. Оказалось, что она была сиротой. Мама умерла, папа тоже, потом смерть настигла её деда. Она сидела у меня на коленях, плакала, и рассказывала, как, в течение двух лет потеряла всех своих родных, за исключением семидесятитрехлетней бабушки, на попечении которой она и находилась. Эта девушка мне нравилась еще с первого дня знакомства, и я, пожалев ее, такую хрупкую и беззащитную, предложил жить вместе. Она согласилась. Первое время мы жили с ней душа в душу. Я работал слесарем, она заканчивала школу. Её бабуля была рада за нас, и возлагала большие надежды:

- Вот, Юрка, - говорила она, - золотой ты парень, внучка моя в надежных руках останется, теперь и помирать не страшно.

- Ну зачем Вы так, баба Рая? Вы еще правнуков нянчить будете, рано в могилу-то собираться.

Правнуков бабуля не дождалась. Да и не было их, правнуков то. Похоронили, помянули, и началось то, чего бабушка, царствие ей небесное, никак не хотела бы видеть. Олеся начала чудить: то ей музыка моя не нравится, то друзья.

- Выбирай, - говорит, - или музыка или я!

С каждым днем наши отношения все больше сводились на нет. Как-то по зиме, я пришел домой под градусом. Она закатила мне очередной скандал, и настаивала на том, чтобы я убирался. На улице стояла ночь, было около сорока градусов мороза. На мои уговоры оставить меня до утра она не велась. В меня летели сковородки, скалки, и прочая кухонная утварь. По началу я был спокоен.

- Бля, ну что ты за человек такой? Я посплю в коридоре, а завтра уеду к матери, - я стал ложиться на пол.

- Убирайся сейчас же!!! – на меня вылился двухлитровый кувшин воды. Терпение моё подходило к концу.

- Что ты творишь?! Дай поспать, успокойся, иди лучше отдыхай, все равно психи твои беспонтовы.

- Нет, ты уйдешь сейчас! Ты уже достал меня…   пидарас!

Мне пришлось дать ей пощечину.

- Руку на девушку поднял! Бей, бей, еще бей!!! – истерила тварь.

Я ударил еще. А как иначе? По-другому было нельзя. Она заслужила.

На меня завели уголовное дело, и с Олесей мы расстались. Суд приговорил меня к штрафу.   Позже она умоляла меня вернуться, но я забил на все и уехал в Москву.

Спустя месяц мне позвонил Дима и сказал, что она живет с другим. В душе я пожелал ей удачи.

«Олеся стала блядью» - мне не жалко ее, мне стыдно перед бабушкой. Получается, что я ее  обманул. Прости меня, баба Рая, если в этом есть моя вина.

- Юрок, хорош грузиться! Айда, чифирнем да похаваем. Глянь, какой пацаны стол замутили! Тебя одного ждем.

Отбросив все свои воспоминания, я пошел к пацанам за стол.

«Вот спасибо тебе, мамочка, дай Бог тебе здоровья». И мы дружно стали поглощать наивкуснейшие продукты.

Вскоре меня вывезли на закрытие дела.

- Вот, Юрий, это твое уголовное дело, - следователь положил передо мной толстую папку с бумагами. – Почитай, ознакомься.

Я стал читать. Суть обвинения излагалась следующим образом: якобы я такого-то числа такого-то года в состоянии алкогольного опьянения гулял с приятелями вблизи рядов торгующих палаток. Время было позднее, и мы «стреляли» у редких прохожих сигареты. Я доебался до пьяного мужика и, приняв его за неруся, стал бить руками и ногами. Тут следовало заключение судмедэксперта о нанесенных побоях. Мои приятели в показаниях излагали то, что они пытались меня остановить, но я стал им угрожать физической расправой, после чего они, испугавшись, стали повиноваться мне. Далее говорилось, что я заставил их помочь мне дотащить потерявшего сознание мужика в строящийся дом, который находился в метрах семистах от места избиения. Они повиновались и помогли мне. Дотащив до стройки, они якобы ретировались, но видели, как я, уже будучи один, занес этого дяденьку вглубь дома, и что было дальше, они не знают. Мне же вменялось то, что я, затащив этого клиента в подвал, побил его еще немножко, а потом кинул ему на шею фрагмент железобетонного оконного блока. Ну прямо Рембо какой-то!!

Дело было наполнено кучей всяческих экспертиз и следственных экспериментов, в которых я не участвовал. Оказывается, на моих вещах обнаружили кровь потерпевшего. Стоит оговориться, что вещи эти, изъятые при обыске в моей квартире, я не носил, наверное, года два. Они валялись в шкафу и были мне малы! На фотографиях следственных экспериментов красовался какой-то солдатик примерно моей комплекции, поднимающий деревянную балку.

- И что это за эксперимент такой? – поинтересовался я у следака. – Кто этот солдат и при чем тут эта деревяшка? И почему это идет как доказательство?

- Этот солдат подходит по твоим размерам, возрасту, весу и так далее. Балка – копия железобетонной плиты, которую ты кинул на потерпевшего. Исходя из этих документов видно, что ты был в силах поднять конструкцию такого размера.

- Нормально. А меня нельзя было позвать? И дать мне в руки ту самую плиту, чтобы я попытался ее поднять? При чем тут деревянная балка?

- Если бы мы предложили это сделать тебе, ты не смог бы отнестись к этому объективно и сказал бы, что она тяжелая, и ты не можешь ее поднять. А деревянная она, потому что сам фрагмент оконного блока куда-то исчез с места преступления. Думаю, это твоих рук дело. Вот мы его и заменили.

- Вы считаете, что я мог украсть кусок железобетонной конструкции, сидя  в тюрьме? Вы хоть сами-то верите в то, что тут нагородили?

- Конечно, верю, Юра. И судья поверит. Не будь таким наивным. На твоем месте я бы лучше выбрал суд, где будет разбираться дело. У тебя есть выбор: либо суд обычный – судья и двое присяжных, либо суд из трех профессиональных судей, либо суд присяжных. От того, что ты выберешь, зависит многое. В частности, твой срок.

- Я буду с присяжными судиться.

- Зря. Это тебя в тюрьме научили? Если присяжные вынесут вердикт, что ты виновен – а они его вынесут – то судья даст тебе по максимуму – лет двадцать. А может и вышку впаять. Я предлагаю сделку: я могу убрать у тебя пункты из статьи и жестокости, хулиганстве и расовой неприязни, перебить ее со статьи 105-ой части второй на 105-ую часть первую. Эта статья всего лишь до пятнадцати лет предусматривает, и по ней можно будет судиться не в Москве, а здесь в городе. Я поговорю с судьей, ты раскаешься и получишь максимум десять лет. Если согласен, то я даже отпущу тебя под подписку о невыезде, и ты пойдешь домой, а на суд явишься по повестке. Ну что, заключаем сделку? Это в твоих же интересах.

«Ага. Заключаем. Что-то сделки какие-то нездоровые предлагаешь. Я сейчас соглашусь, значит, сознаюсь в мокрухе, вот тут-то вы меня со своим судьей и определите на все пятнадцать. Что-то побаиваешься ты, следователь, дело мое в Москву отправлять. Слепил-то ты его херово, вот и сделки теперь предлагаешь. А я ведь лох – щас, возьму и соглашусь! А тебя в звании повысят. За поимку страшного убийцы нациста-терминатора. Ну уж на хуй! Поеду в Москву».

- Нет, я уж лучше в Москве в тюрьме посижу, зато на суде присяжных изложу свою версию вменяемого мне преступления. Потерплю как-нибудь. Глядишь, люди порядочные окажутся, разберутся во всем да вас привлекут к ответственности за фальсификацию доказательств.

- А ты, оказывается, далеко не дурак. Меня, конечно, никто привлекать не будет, а вот ты, может быть, даже и отмажешься. Бывают такие случаи. А если не получится у тебя доказать твою невиновность, то уедешь ты далеко и надолго. Значит, суд присяжных?

- Да.

- Ладно. Тогда будем прощаться, мне ты больше не понадобишься. Дело твое я отправляю в Московский облсуд. Кстати, к тебе тут мама твоего приятеля пришла. Хочешь с ней пообщаться? Позвать ее?

- Да пусть заходит.

В кабинет зашла мама Павла:

- Юра, здравствуй, мы все переживаем за тебя, мы знаем, что это не ты, - затараторила она, - Паша волнуется, привет передает.

- А где он сам-то? Что, не мог прийти?

- Ну, ты понимаешь, следствие ведь? Зачем ему светиться? Достаточно, что ты уже попался. А вдруг и его привлекут? Потом. Вот решится все, и увидитесь. Я вот тебе продуктов собрала. Вот. Ты кушай хорошо. Мы в душе с тобой. Не болей и не скучай. Ладно, я побегу, мне на работу пора. До свидания.

- Пока.

«Да на хуй мне нужен твой Паша? На хуй они, вообще, все нужны? Пидорасы!»

- Ну ладно, Юрий. С делом ты ознакомился, скоро тебя переведут в Москву. Удачи.

На этом и разошлись.

V

Вернувшись в хату, я заметил, что пацаны чего-то недоговаривают и ухмыляются, глядя в мою сторону.

- Ну и че вы угораете? Я что, тапки задом наперед одел? Или глушаки[18] поверх штанов? Че ржете-то?

- Да ладно, не кипишуй ты, Юрок. Письма тебе пришли. Вот и ждем представления.

В хате у нас была своя маленькая семейная традиция – каждый, кому приходили письма, должен был изобразить какое-нибудь подобие танца. Магнитофона у нас не было, так что роль аккомпанемента играл старенький, давно отживший свой век, черно-белый «Рекорд», на котором, если постараться, можно было поймать радиостанцию города Серпухова. Дождаться какой-либо композиции было трудно, но иногда мелодии все-таки звучали. Когда приносили письма, их забирал Федор, а после танца отдавал. На мою долю выпала популярная в то время песенка лесбийской группы Тату «Я сошла с ума», под которую мне пришлось исполнить замысловатый крэйзи-дэнс. Данный спектакль вызвал бурю оваций среди братков. Так как на мое имя пришло два письма, крэйзи-дэнс пришлось повторить, но уже под «Freestyler» Bomfunk MC’s. Закончив это безобразие, я начал жадно вчитываться в строчки. Письма были от моих друзей из Печоры. Печора. Как я соскучился по этому городу. Городу, в котором прожил 18 лет.  Где остались все мои близкие, друзья и просто хорошие приятели.

Первое письмо ошарашило меня новостью о том, что у меня умер кореш. Звали его Серега Канев. Пацаны писали, что Серега передознулся героином, и его не успели спасти. Мне отчаянно не хотелось верить в прочитанное. Казалось, что еще совсем недавно я гулял у него на свадьбе.

Познакомились мы с ним на одном из наших квартирных концертов. Мне он представился Лысым. Он был поклонником всего того, что было связано с фашистской Германией и Адольфом Гитлером. Дома у него лежали немецкие каски времен Второй мировой войны, куча газетных вырезок, но особую ценность представляли две немецких почтовых марки с изображением фюрера. Из музыки он предпочитал группы Аукцион и Звуки Му., а любимым алкогольным напитком был спирт Роял, очень популярный в то время среди пьющего населения нашей великой Родины. Лысый быстро влился в нашу тусовку.

Сереге нравилось творчество нашей группы. Он даже написал нам пару песенок. У нас в компании он и встретил свою будущую жену. Сыграли свадьбу. У них родилась дочь Кристина. Лысый работал, неплохо получал. Помнится, как в последнее время он заинтересовался наркотой. Я не думал, что все окажется настолько серьезно. Он, как и все мы, курил травку и иногда баловался барбитурой, не больше. И вот я получаю весть о его смерти. Я не могу себе представить, что его больше нет. Был человек, и не стало. Как-то не укладывается в сознании. Уже второй мой приятель уходит из жизни. А ведь мы еще совсем молодые. Только жить начинаем.

Первым был Лелик. Молодой жизнерадостный парень, бас-гитарист популярной в то время в узких кругах группы Метро. Я никогда не видел Лелика серьезным. Постоянно на приколах, он вносил свет  в нашу неформальную жизнь. Правда, пил много. Вообще, на севере практически вся молодежь бухает. А чем еще заниматься? Производства нет, заводы стоят, денег не платят. Устроиться куда-либо невозможно. А на водку почему-то бабки находятся всегда. Вот и пьет молодежь от безысходности. Так и мы играли грязный панк в знак протеста обществу и жрали водяру. Лелика посетила белая горячка. После очередного продолжительного запоя он вдруг резко надумал бросить пить. Выдержал без алкоголя четыре дня, а вночь на пятый день трезвой жизни вздернулся в ванной комнате. Его отец, дядя Саша, проснувшись утром, пошел умываться и наткнулся на свисающее с потолка уже остывшее тело своего сына. Хоронили всей рок-тусовкой города. Устроили концерт памяти. И опять бухали и творили музыку. А теперь ушел Лысый. Бедная Наташка, у них ведь маленькая дочь. Хочется помочь, а нечем. Ну чем я помогу, сидя в тюрьме? Словами соболезнования? Да на хер эти слова нужны! Человека нет, а словами горю не поможешь. Остается только чифирнуть за упокой души Серегиной. Вот ведь какая блядская штука жизнь.

Отправитель второго письма был мне незнаком. Писала девушка. Рассказывала про то, что к ней в руки попала кассета с записью нашей группы. Она задалась целью лично познакомиться с вокалистом. И узнав о том, что я сижу, решила пообщаться заочно. Звали ее Марина, ей было 14 лет. Она предлагала мне свою дружбу и была сильно недовольна тем, что человек, который должен петь, сидит в тюрьме. Дальше, как обычно, шли строчки типа «все образуется, ведь ты хороший, тебя отпустят» и так далее.

Наивные вы все-таки люди. Кто ж меня отпустит? Но все равно приятно, когда тебе пишут, переживают, пытаются хоть как-то поддержать. Письмо для зека, что хлеб. Без них душа черствеет, опустошается. Каждый раз, засыпая, надеешься, что завтра получишь весточку от кого-нибудь. И сильно обламываешься, когда писем для тебя нет. Как мало, оказывается, надо для счастья. Всего-то какой-то исписанный листок со словами поддержки. Ты получаешь его и радуешься тому, что тебя не забыли. Тебя помнят, любят, ждут, а значит, и жизнь продолжается.

***

- Соломин! – в кормушке показалась рожа дубака.

- Ну, я.

- На, получи, распишись.

- А че это такое?

- Расписывайся давай, потом почитаешь, - кормушка с грохотом захлопнулась. Я держал в руках несколько листов скрепленных между собой.

- Че, Юрок, объебон принесли? Дашь приколоться? – около меня уже крутился Стас, пытаясь взять у меня бумаги.

- Да подожди ты! Че это за хуйня?

- Это объебон, Юрок. Обвинительное заключение, значит. Ты ведь с делом ознакомился? Ну вот, а это делюга твоя вкратце изложена и обвинение. Короче, за то, что тут написано, тебя и судить будут.

- Ничего нового я в этом объебоне не нашел, то же самое, что и в деле. Только слеплено все более слажено, расписано по пунктикам, прямо детектив какой-то. Если бы кто другой почитал, точно бы поверил.

Благодаря итогам следственной работы я превратился из неформала-музыканта в страшного вождя скинхедов, кидающего железобетонные плиты на прохожих с кавказской внешностью. Там же было написано, что я боролся за «изгнание всех иногородцев из России вплоть до их физического уничтожения». Короче, выглядел я в этом объебоне Змеем Горынычем, охотившимся на горбоносых кавказцев. Но самое интересное было то, что фамилия потерпевшего была Солдатов. А я и не знал раньше, что Солдатов – кавказская фамилия. Вот ведь как бывает.

- Ну ты, Юрок, прямо монстр какой-то. А в хате-то сидит тихий такой, спокойный, платочки разрисовывает. И в правду говорят, в тихом омуте черти водятся, - поддразнивал меня Федор. – Тут минимум двадцаткой полосатого пахнет. Ты давай на суде откусывайся до последнего, а то поедешь на Мордву вату катать.

VI

Спустя неделю меня заказали на этап.

Мы как раз сидели со Славиком, я делал ему наколку. Машинку мы все-таки затянули к тому времени. Славик научил меня многому в тату-искусстве. Так вот, делаю я ему партак, совсем чуть-чуть добить осталось, и мусор за дверями кричит, чтобы я собирал вещи, так как меня увозят в Москву.

- Не ссы, Юрок. В Москве тоже нормально. Как раз наколки будешь практиковать. Там народу много, отбоя не будет, - наставлял Славка, - ты парень отличный, не пропадешь. Сразу не лезь там никуда, присмотрись. Да че я тебе рассказывать буду? Сам все знаешь. Приедешь – увидишь, короче. Давай лучше собирать тебя будем. Сигареты, чай есть?

- Да, есть немного.

- На Москве, брат, голодно. Народу много, поэтому передачи принимают не все. Там потяжелее, чем у нас. Поэтому бери больше Примы и чая.

- Да ладно, мне хватит. Что я, жид какой-то, полный сидор курева везти?

- Бери-бери, там поделишься, - мне напихали полный баул сигарет, чаю, бульонов и прочих необходимых в неволе вещиц.

- Ну, от души вам, бродяги!

- Иди, чифирнем на дорожку, - пацаны заварили трехлитровку чифира, и мы всей хатой пустили по кругу несколько кружек с обжигающим губы бодрящим напитком.

- Жалко с тобой расставаться, Юрок. Но не ссы, на Мордве пересечемся, - шутил Славка.

Я обменивался адресами с сокамерниками, когда меня позвал Боб:

- Юра, ты очень хороший человек, ты не скинхед. Вот скинхед, - он показал мне свой затылок, на котором сквозь мочалку нигерийских волос проглядывали несколько шрамов. – Я, если меня освободят, обязательно приеду к тебе на суд со своими темнокожими друзьями. Мы скажем, что ты не скинхед, а наш друг.

- Спасибо тебе, Боб. Даст Бог, увидимся еще. Спасибо тебе за то, что ты помог мне во многом разобраться. Освобождайся скорее. Тебя дома ждут жена и ребенок.

Нашу беседу прервал грохот тормозов: за мной пришли. Все пацаны жали мне руку и говорили теплые слова. Я чуть было не расплакался, а Боб, вопреки запретам, вышел со мной на продол:

- Не ругайся, старшой, я друга провожаю!

Уже идя по продолу, я вспомнил, что забыл свои тапки в камере. Да и черт с ними! Пусть Бобу на память останутся.

Прошмонав, меня закинули в этапку, хату, похожую на «грязную» - такую же голую, сырую и неуютную. Ну что ж, будем ждать этапа.

***

В этапке пришлось сидеть часов двадцать. Тут в основном ждали этапа на зону. Нас раза три выводили на шмон, причем мусора всегда были разные. Обыскав, возвращали обратно в камеру. Розеток не было, поэтому чифир приходилось варить на факелах. Для этого сворачивали в трубочку кусок полотенца и поджигали. Вся камера была в едком дыму. Находиться там было практически невозможно, а нас все не вывозили. Казалось, что упрятали нас сюда на века.

Часа в четыре утра нас вывели на очередной шмон. Доскональный. Всем процессом руководил ОМОН. Заставляли все делать быстро. На нас орали и за малейшее неповиновение били. Потом посадили на корточки, приказав положить руки за голову. Началась проверка по карточкам: фамилия, имя, отчество, статья, срок и так далее. Потом каждого из нас пинками препроводили в промерзший автозак, в котором задница моя чуть не примерзла к скамейке. Так начался этап.

Везли нас около часа. Внутри меня все тряслось. Наверное, от страха. Страха перед неизвестностью.

Автозак остановился, нам приказали спрыгивать по одному на снег. Там нас заковывали в наручники, которые были пристегнуты к тросу. В итоге из нас сделали живую цепь, которая могла двигаться лишь в том направлении, куда натянут трос.

Со всех сторон  нас окружал вооруженный ОМОН с собаками. Нам было приказано смотреть только в землю и идти друг за другом след в след. За малейшее отклонение от курса били прикладом автомата в голову. Под пристальным наблюдением ОМОНа я еле передвигал поршнями, проваливаясь по колено в снег. Играть роль гусят на привязи пришлось недолго – нас стали грузить в вагон. Откуда взялся поезд, я не заметил, так как кроме своих ног ничего не видел. Отстегивая наручники, нас буквально забрасывали в «столыпин» друг за дружкой и сразу заталкивали в камеру-купе. Когда я влетел в эту камеру, меня сразу за руки подняли на второй ярус, так как в битком набитое помещение все еще запихивали арестантов. Приперев тормозами последнего зека, мусора на время куда-то исчезли. Нам, вплотную прижатым друг к другу, было трудно дышать.

- Хуйня, - скрипел кто-то рядом, - бывает и хуже. Скоро шмон, а потом посвободней будет.

Вскоре появились мусора и стали выводить по одному на обыск. Те, кто выходил, больше не возвращались. Я дождался, когда вызовут меня, и прошел вслед за конвоем в другое купе. Оно было пустым. Менты стали рыться в моей сумке. Один из них попросил сигарет, и я дал ему две пачки Дуката. На этом шмон прекратился, и меня закинули в другое купе, где сидело всего два человека. «Заебись! Неужели я поеду с комфортом?»

Столыпинский  вагон напоминает обычный купейный, только окон в нем нет и вместо дверей металлические решетки, а спальные полки деревянные. Правда, есть небольшие оконца с другой стороны коридора, но они обычно закрыты. Мне, можно сказать, повезло – окно напротив меня было закрыто не до конца, и сквозь образовавшуюся щель я мог наблюдать вольные просторы.

Везли нас по направлению Серпухов-Москва. Железнодорожная ветка проходила через мой город. После холодной этапной камеры сильно клонило в сон. Но какой тут спать, когда проезжаешь родные места! Смотрел я на суетливо кишащих людей на платформах. У каждого из них свои дела, свои заботы. И никто из них не подозревает, что на них с завистью смотрит парень, которого лишили свободы, бессовестно и лживо объявив преступником. Какое, оказывается, счастье быть свободным! Идешь, куда хочешь, делаешь, что хочешь. Живешь, как сам того пожелаешь. Никаких тебе приказов, тычек, конвоев. Лепота!

Выгружали нас в тупике на Курском вокзале. Толстый дядька в камуфляже и вязаной маске орал в мегафон инструкцию:

- Вас приветствует московский ОМОН. Вы должны  беспрекословно, четко и без малейшего замешательства выполнять наши команды. Вы не имеете права ни на что. Передвижение строго на корточках, смотрим друг другу на пятки. Голову вверх не поднимать. В стороны не смотреть. Шаг в сторону от направления движения колонны будет признан попыткой к бегству. При попытке к бегству стреляем без предупреждения. Всем понятно?!

- Да.

- Встали! Сели! Встали! Сели! Пошли! Быстрей! Еще быстрей!

Я проклинал себя за то, что взял такой тяжелый сидор. Еле передвигаясь по сугробам, я хотел его выбросить. В первых рядах кто-то уже скинул с себя лишнюю ношу.

«Сколько же еще ползти? Ебаный в рот, за что эти мучения? Когда же автозак?»

В автозаке было не лучше. Нас набили туда, как селедок в бочку. Я висел, прижатый толпой, не касаясь ногами пола. Было ужасно душно. Кто-то попытался закурить. ОМОН въебал в нашу клетку баллон огнетушителя. Пиздец, все мокрое, руки-ноги затекли.

VII

Ехали вечность. Я не помню точно, сколько, так как, наверное, терял сознание. Пришел в себя, когда выгружали на тюремном дворике. Та же процедура – пиздюлей и в вокзал.

Вокзал Капотни был больше похож на помойку: кругом валялись пластиковые бутылки, рваные газеты, тряпки какие-то, недогоревшие факела. Не было никаких стеллажей, и зеки сидели на своих баулах. Вот это Москва, бля! Вот это тюрьма!

На шмоне у меня отобрали нитки и ручки, разорвали половину шмотья – искали малявы,   Разломали ботинки и вынули из них супинаторы Короче, полный разгром. После шмона сразу подняли в хату.

- Старшой, а как же баня? – решил поинтересоваться я.

- Какая, на хуй, баня?! Может, тебе еще бабу и водочки? Иди в хату! Ты че, в сказку попал? Нет, ты в Капотню попал. Так что пиздуй к тормозам.

- В какую хату идти?

- В какую хочешь.

Я подошел к хате №10 и встал возле тормозов. Мусор по очереди  открывал камеры и закидывал туда вновь прибывших. Дошла очередь и до меня.

От увиденного я охуел. Войдя в хату, я наткнулся на толпу народа, стоящую возле тормозов.  Думал, встречают так. Оказалось, что в хате нет места для всех, поэтому они тут тусуются. На мое появление никто даже не отреагировал.

- Привет, пацаны! Куда сидор кинуть?

- Под ноги кидай. Потом засунешь куда-нибудь, если место найдешь. Иди вон к ребятам, пообщайся, - мне указали вглубь хаты. По сравнению с прошлым моим жилищем эта камера была раза в четыре больше, но народу было битком. Я прошел через лежачие и сидячие тела арестантов, стараясь никого не задеть, туда, где отдыхали блатные.

- Откуда этап?

- С Серпухова.

- Ну как Серпухов поживает?

- Да ничего, держится. Я к вам судиться приехал по 105-ой. Сам из Подольска.

- Паша, тут земляк к тебе, - обратился один из братков к парню, который отдыхал на соседней шконке.

Парень сразу оживился и позвал меня к себе. Заварив чифира, он стал расспрашивать меня о Подольске. У нас с ним оказались общие знакомые. Вообще, он был рад увидеть человека со своего города, так как сидел уже второй год.

- Ну что, Юрок, ложись отдыхай пока, а потом посмотрим. Сидеть тебе, по ходу, долго придется, так как присяжных выбрать тяжело. Люди годами сидят. Если хочешь, можешь пока с пацанами на дорогу встать, чтобы время быстрей летело. А хочешь, просто отдохни. Смотри сам.

- Да я пока лучше отдохну децл, а потом видно будет.

- Ну и ладушки.

Мне, конечно, говорили, что московские тюрьмы переполнены, но чтоб настолько! Камера была рассчитана на 17 человек (судя по количеству шконок), а сидело в ней чуть больше ста арестантов. Спали здесь в три смены. Спали везде: на связаных между собой шконках, подобно нарам, на полу и даже под  шконками. Здесь спать под шконкой стремным не считалось, так как других мест не было.

Проснувшись, я решил пробиться к умывальнику, что было не так-то просто. Пока я пробирался через лежбища, ко мне то и дело обращались: кто за куревом, кто за чаем. В хате была голь. Я выложил на общак хаты пару десятков пачек сигарет и пачек пять чая. Сразу забурлили кипятильники, и на лицах узников появились улыбки.

Уже за чифиром стали знакомиться. Конечно, было видно, что многих привлекает только мой сидор. Поэтому на предложения «семейничать» я положительных ответов пока не давал.

Вообще, выбор семейника или хлебника дело очень серьезное. С этим никогда  не надо торопиться. Многие предлагают тебе так называемую дружбу только из-за того, что с тебя можно что-то поиметь. Короче, из-за кишки своей ненасытной. А семейник для человека в неволе что брат. За него во всем с тебя спрос, по нему тебе и цена. Запорол семейник косяк, пятно ляжет и на тебя. Поэтому людям, заехавшим в первый раз, лучше присмотреться побольше. И уж если заводить с кем-то отношения, то лучше с человеком бывалым в этих местах, так как он в любой ситуации подскажет, как быть.

На Пашу-земляка я пока не стал делать упор. Было видно, что мы с ним люди разные. Да и землячество, как таковое, на тюрьме не особо приветствуется. Так что первое время я жил одиночкой.

После недельного пребывания на новом месте меня подозвал к себе Юрка «Малыш». Это был арестант с огромным стажем, по нему было видно, что тюрьма для него – дом родной. По тому, что он занимал одиночную шконку, было ясно, что он человек авторитетный. Пробыв всего ничего в хате, я неоднократно наблюдал, как к нему за советом обращались блатные.

- Это ты Юрок Подольский?

- Да…

- Говорят, ты картинки ловко рисуешь? Мне бы портаки подновить надо, а то на этап скоро.

- Да я не очень-то умею, практика небольшая, - стал отнекиваться я.

- Да получится, не боись.

- Ну… Я даже не знаю… Надо ведь машинку сделать, приготовлений всяких много…

- Слышь, я че, похож на лоха? Или ты лепила[19], что лечить меня надумал? Все уже давно готово, только за мастером дело стояло. А за тебя братки сказали, что пиздюк ты смышленый. Так что не артачься, лучше давай подумаем, чем мне эту деваху зарисовать, - Малыш мне показал наколотую девчонку в фашистской фуражке. – Может, бабусю с косой заебеним?

- Да можно попробовать.

- Ну и ништяк. Тогда завтра начнем.

***

Пока я делал Малышу наколку, он разъяснял мне все тонкости суда присяжных, дал мне несколько уголовно-процессуальных книг, сказал, что надо учить.

- Понимаешь, пацан, ты дело свое на зубок должен знать, как таблицу умножения, все листы, все показания, взвесь все за и все против. Найди слабое место и дави на него, откусывайся, цепляй зубами и не отпускай, рви до последнего. От этого судьба твоя зависит, пацан. Если осудят тебя, то считай – пропал.

- Я не знаю досконально свое дело.

- А ты узнай. Напиши ходатайство на ознакомление, а когда тебя вывезут, бери с собой тетрадь и выписывай туда самое необходимое. А потом с этой тетрадкой на суд поедешь.

Оказывается, здесь многие ждали суда присяжных. Эти суды постоянно откладывались, так как не набиралось нужного количества людей для коллегии заседателей. Ждали по несколько месяцев, некоторые годами.

19 марта  2001 меня вывезли в Мособлсуд на подтверждение ходатайства о выборе суда присяжных. Я ехал в автозаке около двух часов через центр Москвы и в щелочку глядел на волю. «Бля, как же хочется домой. Вот бы сейчас выйти здесь на улицу и забыть все, как страшный сон».

В облсуде провели доскональный обыск, отобрали у меня все, за исключением сигарет и спичек. Заставили даже нательный крестик снять, чтобы не удавился.

Ближе к полудню меня проводили в зал суда. Там сидели судья и прокурор.

- Юрий, вы приняли окончательное решение о том, чтобы вас судили присяжные, или вы изменили свое мнение?

- Я буду судиться судом присяжных.

- А вы знаете, что на этом суде вы можете многого не доказать – там ведь люди гражданские, и они не знакомы с уголовным правом. Например, вы не сможете выступать с обвинением в адрес следствия, ссылаясь на то, что вас якобы избивали сотрудники правоохранительных органов. У вас в деле фигурируют такие жалобы, но при присяжных они оглашаться не будут. А вот если вы выберете коллегию трех профессиональных судей, то они рассмотрят этот вопрос. Да и само судебное заседание начнется намного раньше, в отличие от суда присяжных.

Проблема с присяжными заключалась в том, что люди, выбранные присяжными заседателями, зачастую не являлись на суды. Поэтому эти заседания постоянно откладывались до лучших времен.

- Так вы все-таки решили и мнения своего менять не собираетесь? – никак не успокаивался судья.

- Да.

- Хорошо. Ваше дело будет рассматриваться судом присяжных. Количество кандидатов для отбора коллегии – 50 человек. О дате заседания вам объявят позже. Вопросы, возражения, ходатайства есть?

- Я хотел бы ознакомиться с материалами дела.

- Ваше ходатайство принято. Вас вывезут для ознакомления позже. Еще вопросы?

- Нет.

***

Время на Капотне летело быстро. Так получилось, что после моей работы над телом Малыша я зарекомендовал себя в хате кольщиком. Желающих сделать наколку было много. Дни и ночи я проводил с машинкой в руках. В процессе работы я все больше знакомился с контингентом хаты. Сидели здесь в основном прожженные уголовники, срока у которых были огромны. Как-то я разговорился с Моздоном. Это был серьезный дядька, пользующийся уважением на тюрьме. Видно было, что сидел он не раз и помногу. В хате он имел большой вес, но жил одиночкой. С его спины злобно ухмылялся выколотый волк с надписью «Мне не нужна стая».

- Серега, - спросил я, - а где тебе сделали этого волка? Блин, он ведь как живой! Глаза настоящие, кажется, что прямо смотрит на тебя.

- Это, Юрок, на крытке[20]. Сидел со мной мастер, таких в нашем мире единице. Колол вручную. Долго он со мной занимался. Если в целом посчитать, то около года, наверное, получится. В первый раз он не успел мне до конца доделать, но потом я с ним по другой ходке словился. Тогда и доработали. А ты-то, пиздюк, где колоть научился?

- Ну я по воле музыкой занимался, сам тоже играл. А вся ведь эта тусовка музыкальная тоже помешана на татуировках. Вот я и стал учиться. Сначала на себе, потом на друзьях. Все равно до подсидки я херово колол. Это уже на Серпухове парнишка один позанимался со мной.

- А какую музыку любишь, музыкант?

«Сейчас скажу, что рок, он скажет, что все они пидоры и тому подобное. Зеки, они ведь далекие, им хаер длинный – пидор, серьга в ухе – пидор. Во бля, попал. Ну и что делать? Ладно, была не была. Все равно в шансонах разных не разбираюсь».

- Да я вообще-то тяжелую музыку предпочитаю.

- Во как?! А Дип Перпл нравится?

- Конечно, это же классика. Я и Цеппелинов люблю послушать, и Назарет. Да и вообще много чего интересного в ваше время игралось.

- Во ништяк, наконец-то можно хоть с кем-то за рок приколоться. Давай-ка, Юрок, чифирнем и потрещим. Я ведь, брат, еще в детстве у предков деньгу тащил на пластинки. Дорогие они были – пиздец. Я и воровать первый раз пошел, чтобы винил Роллинг Стоунз у барыги взять. Во времена были. Это у вас сейчас все просто, а раньше-то запрещали Запад слушать. А мы все равно крутились, доставали. Вот это был кайф!

- Мне Роллинги тоже нравятся. Но все-таки больше слушаю музыку моего времени – Sepultura, Slayer и прочее.

- Ну это и понятно: каждому свое. Я бы тоже хотел послушать что-нибудь новенькое, да все никак не получается. Все по тюрьмам да по ссылкам. Да и редко попадаются любители такого дела. Им ведь всем шансон подавай. А большинство горя еще не хапнули, зоны не нюхали, а уже шансон, бля, уже блатные не ебаться. Или еще лучше – MTV, - продолжал Серега, - целый день одно и тоже! И как только не надоедает?

- А тут, кстати, по MTV по четвергам программку клеевую показывают, “Hardzone” называется, правда, идет всего час, но зато про тяжелую музыку.

- А что ж мы не смотрим? – на лице Моздона появилось удивление.

- Да тут ведь все орать начнут, никому же такая музыка не по кайфу.

- Не начнут. Они сутками фуфло всякое по ящику гоняют, придется и нам уступить. Должна же быть арестантская солидарность?

Так, благодаря авторитету Сереги, я получил возможность быть в курсе событий, происходящих на металл-сцене. Я бы не сказал, что мы стали с ним кентами, нет, но приятельские отношения между нами закрепились.

Кента я себе нашел несколько позже. Я долго приглядывался к одному парню. На вид было ему лет 35, спокойный, уравновешенный, языком много не болтал, а если что и говорил, то по делу. Не знаю, как мы с ним спелись, но все чаще стали приглашать друг друга чифирнуть, и незаметно эти распития стали положняковыми. Коля, так звали парня, сидел уже в седьмой раз. Эта ходка, как и все предыдущие, была у него за кражу. Он был просто в общении и опытен в делах тюремной жизни. Погоняло у Кольки было Полосатый. Этим прозвищем он был обязан своим многочисленным ходкам, и многие считали, что на этот раз как рецидивисту ему светит особый, «полосатый» режим содержания. Хоть я и был невиновен и надеялся на оправдание суда, я много спрашивал у Кольки про зону. Все же готовиться всегда надо к худшему.

- Все зоны, Юрок, разные, - рассказывал Полосатый. – В каждой свои правила, свои плюсы и минусы. Жить можно везде: просто где-то легче, а где-то посложней. Конечно, в черных лагерях лучше – это и дураку понятно. Там чтят воровской закон и не позволяют мусорам лишнего. Но чтобы там выжить, надо уметь крутиться. То, что дают в столовой, жрать невозможно, так как мусора все нормальные продукты пиздят. Вот ты, к примеру, наколки умеешь делать. Если и там это организуешь, цены тебе не будет. И нуждаться ни в чем не будешь. Там так же, как и здесь: за слова свои отвечать надо, косяки не пороть и, конечно, в первую очередь быть человеком. Только не всем заебись на черной зоне, не каждый выживает, некоторые опускаются. Не могут крутиться, да и руки из жопы растут. А жрать и курить хоца. Приходится ребятам задницы свои подставлять, в петухи определяться. Короче, многого не объяснишь, Юрок. Единственное, что скажу – ты не пропадешь, по тебе видно. Так что зоны не бойся. Люди сидят, и ты просидишь. Конечно, дай Бог тебе сорваться, но на всякий случай будь уверен. Главное, постоянно себя контролируй и не делай глупостей.

- А как в красных зонах?

- В красных правят мусора. Там режим. Все зеки должны работать, по утрам делать зарядку, ходить строем и всегда слушать мусоров. Там нельзя играть в азартные игры, делать наколки, пить чифир и трахать петухов. Там ничего нельзя. А рулят там, в основном, козлы. Это зеки, которые вступили в секцию дисциплины и порядка (СДП). Они обо всех нарушениях докладывают мусорам. Если в черной зоне за порядком смотрят блатные, то в красной – завхоз. Тоже зек, но назначенный мусорами. Он даже за это деньги получает. Конечно, завхозы и в черных лагерях есть, но там они слушают братков и делают то, что им скажут. Тут же завхоз – босс. Как он решит, так и будет. Опять же, есть и такие, которым на красный лагерь ехать лучше. Например, тем, кто ни к чему не приспособлен, или тем, за которыми косяки всякие числятся. Там с них никто спрашивать не будет, ебать тоже. Пиздить, конечно, будут. Там всех пиздят. Но зато там есть что пожрать. Обычно на красных зонах кормят относительно неплохо. Есть ведь люди, которым воровская романтика нахер не нужна, поэтому им при мусорском строе сидеть нормально. Там ведь и условно-досрочно освободиться можно.

- Так это же стремно.

- Юрок, кому стремно? Стремно тем, кто живет в этих стенах и заезжает сюда раз за разом. А кого не связывает с этим миром ничего, почему им должно быть стремно? Они освобождаются досрочно и возвращаются к своей прежней жизни. Короче, каждому свое, брат.

«Интересно, куда я попаду: в черную или красную? Нет, лучше домой. Но не должны же меня посадить ни за что. Как можно сидеть, не сделав ничего? Я потеряю годы жизни за так. Даже в голове не укладывается. Ну почему вокруг такая несправедливость?! Кто-то замочил, а я козел отпущения. Господи, помоги мне выбрать из этой западни!»

Время на тюрьме шло быстро, хоть и житуха была однообразной. Каждый день я занимался тем, что делал кому-нибудь татуировку. А когда уставали глаза, валился спать. По сравнению с серпуховским СИЗО, тут был черный ход. Мусора вообще боялись заходить в хату ввиду переполненности. Не было ни шмонов, ни прогулок. Даже в баню не водили, как положено. В хате было душно, все ходили в трусах. Мылись на дальняке. Вставали за ширмой и поливались водой из кружки. Вокруг царила глобальная антисанитария. В камере были вши и клопы. Многие арестанты болели чесоткой. У многих гноились раны и опухали ноги. Опухоль ног называлась почему-то слоновой болезнью. Говорили, что болезнь эта оттого что зеки мало двигаются. А где мы могли двигаться? Постоянно сидели на одном месте, как на вокзале.  Витаминов не хватало, а грязи и заразы было выше крыши. Вот и гнили мы заживо. Мусора же на эту инфекцию обращали внимание только тогда, когда ноги у кого-нибудь раздувались, как воздушные шарики, и из них через кратерообразные ранки сочился гной. На такие ноги встать уже было невозможно. Больного выносили на руках из хаты и увозили на больницу. Никого из тех, кого увезли, я больше не видел. Меня же эта участь, слава Богу, миновала.

Не выдержав происходящего, все население тюрьмы решило провести акцию протеста: каждый  должен был написать жалобу в какую-нибудь инстанцию о несоблюдении руководством тюрьмы мер санитарии. Из хаты в хату передавали адреса инстанций, конверты и бумага. Целую ночь вся тюрьма писала жалобы. Утром во время проверки мусорам в каждой хате давали около сотни ковертов. Они просто охуевали от такого наплыва корреспонденции. Мы пребывали в радужных надеждах на грядущие перемены. Но нас жестоко обломали. Баландеры нас известили о том, что все эти письма были сожжены на тюремном дворе. Вот такие у нас охуенные правоохранительные органы. Ведь никто не творит столько беспредела и беззакония, как менты. Им все можно, им все прощается. Они нас сажают, истязают, убивают, и хоть бы хны.

Задумывалось ли наше российское общество, почему так происходит? Не задумывалось, так как на себе не испытало. Но Русь издревле славилась своими тюрьмами и количеством людей, в них сидящих. Даже пословица у нас есть о том, что не стоит зарекаться от тюрьмы. И каждый третий попадает за забор. И только там понимает, что живет в огромном концлагере, имя которому Россия. Во главе этого лагеря стоит фээсбэшник Володя. С каждым годом этот Володя увеличивает количество преданных ему псов. Не за горами тот день, когда он причислит себя к лику святых и продиктует нам Новейший Завет, а все неверные будут сожжены заживо в огромных доменных печах. Вас устраивает такая судьба? Меня нет.

VIII

Самым распространенным занятием в хате была игра. Играли в нарды и карты. Вообще, игра считается святым делом в тюрьме, потому что играют на интерес. Интерес – это ставка. С каждого выигрыша в общак отдается определенный процент, поэтому игра – один из доходов воровской казны. Вот и сидят зеки днями и ночами и дурят друг другу головы. Так как денег на руках не было, играли на очки. Одно очко – один рубль. За одну игру позволялось выиграть полторы тысячи очков, не больше. Это был потолок. Между сторонами перед игрой обговаривался срок выплаты проигранного, платили, кто чем может. Для этого существовал специально составленный прейскурант. Вот как он выглядел:

Станок для бритья одноразовый – 5 очков

Конверт/стержень – 5 очков

Ручка – 10 очков

Мыло хозяйственное – 10 очков

Мыло туалетное – 20 очков

Носки – 15-20 очков (по договоренности)

Трусы – 30 очков

Крема/зубная паста – 30 очков

Зубная щетка – 25 очков

Рубашка – 60-100 очков

Брюки – 60-100 очков

Спортивный костюм – 200 очков

Фуфайка – 250 очков

Одеяло – 250 очков

Сигареты и чай в расчет брать не полагается.

Зачастую в игру затягивали зеленых неопытных арестантов. Считалось, что во благо Общего не грех раздеть молодого. Вновь прибывшим разъясняли суть тюремной жизни, про пользу общака и разводили на игру. В итоге, благодаря шулерству прожженных игроков, человек становился должником и писал мамке письма с просьбой привезти передачу.

Если долг вовремя не отдавался, должник становился фуфлыжником и зачастую ломился с хаты. Фуфлом считалось невыполненное обещание о возврате долга в срок. В порядочной хате фуфлыжникам не было места, поэтому их выгоняли (ломили). На любой тюрьме есть ломовые хаты. Там сидят те, кто по какой-либо причине сбежал из своей камеры. Когда мусора открывали тормоза, человек выходил с вещами  на продол и отказывался зайти обратно. Если проигравшего увозили на этап, то расплачиваться за него должны были семейники.

Я еще в Серпухове просек, что играть в тюрьме очень опасно. А так как я и по воле не любил карты, заманить в игру меня было непросто. Я занимался своим делом, на общак уделял внимание с полученных от мамки передач, и никто не мог меня упрекнуть в том, что я живу неправильно. В этом случае судьбы меня уберегла.

***

Спустя некоторое время меня вывезли на ознакомление с делом. Привезли в Облсуд, посадили в клетку в огромном зале заседаний, дали два тома уголовного дела и мусора, который должен за мной смотреть.

Я, как учил меня Малыш, стал выписывать все себе в тетрадь: все обстоятельства, все допросы, показания обвиняющих меня людей. Я даже нашел в материалах дела показания бабки-самогонщицы, которая указывала на то, что в тот злополучный день я покупал у нее самогон. Время покупки совпадало со временем убийства.  «Чем не алиби?»

Просидел я, листая документы, часов, наверное, пять. Прервал меня человек, назвавшийся прокурором Савиновым:

- Подсудимый Соломин, ваше время ознакомления с делом вышло, так что закругляйтесь. Нечего тут уже читать. Лучше подумайте о своих родных и признайтесь в содеянном. Завтра у вас должен начаться судебный процесс. Обвинителем буду я. Поэтому мне надо ознакомиться с вашим делом. Но мой вам совет – признайтесь сами. Ведь по вашей статье можно получить пожизненное заключение.

- Мне не в чем признаваться.

- Ну это ваше дело. До завтра, - прокурор забрал у меня бумаги и удалился прочь.

«Хорошенькое дельце, - размышлял я обратной дорогой, сидя в автозаке, - признайте свою вину, говорит, а дело еще не читал. Эти прокуроры, похоже, так устроены, что им в любом случае надо посадить человека. И не важно, виноват он или нет. Охуеть. Во попал.»

Приехав в хату, я увидел Кольку, который встречал меня с кругалем ядреного чифира.

- Ну что там у тебя? Ознакомился?

- Суд завтра начинается.

- Ого! Ну так это же заебись! Раньше сядешь – раньше выйдешь. Шучу. Ты готов сражаться с ними?

- Хуй знает. Я смотрю, прожженные они там все, падлы. Один прокурор чего стоит.

- Бля, карабкайся, брат, до последнего. Это твой последний шанс, сам знаешь. Ладно, оставим пока. Давай-ка лучше тебя соберем. В чем на суд поедешь? Небось, знакомые приедут? Надо нормально выглядеть.

- Да я и не думал об этом.

- Ну и зря. Пойми, Юрок, ты должен предстать перед законом чистым, опрятным, серьезным молодым человеком. Смотри им в глаза. Покажи им, что тюрьма тебя не сломала. Они ведь хотят увидеть замученного в хате доходягу. А ты им – наоборот. Надо тебя хорошо одеть, чтобы видели они, что в тюрьме тоже люди.

Колек подорвался искать мне барахло. Через полчаса, обойдя всю хату, он принес мне новенькие спортивные брюки, рубашку и кроссовки. Сашка Цыган, наш парикмахер камерный, аккуратненько меня постриг, я побрился, помылся и даже сам себя не узнал.

- Ну вот, - радовался Колян, - теперь иди отдыхай, а то завтра тебя рано вывозить будут.

IX

Меня разбудили в пять часов утра. Не успел я толком чифирнуть, как раскоцали тормоза, и меня попросили на выход. На продоле уже стояло несколько арестантов, которые, как и я, ехали в суд. Нас всех погрузили в автозак, и повезли. Выгрузили нас к черному ходу Мособлсуда и раскидали по боксам. Так как я был тут в третий раз, меня ничего уже не удивляло.

Часов в одиннадцать меня повели в зал. Конвой состоял из четырех вооруженных автоматами мусоров. Сам же я был в наручниках. Коридоры, по которым меня вели, были пусты. Позже я узнал, что когда ведут преступника, всех людей выпроваживают на лестничные клетки.

Когда меня завели в клетку, зал суда был еще пуст. Вскоре появился судья и дал распоряжение заводить кандидатов для отбора присяжных. Зал постепенно наполнялся людьми, на груди каждого из которых были кружочки с цифрами. Мне же дали листок с фамилиями кандидатов. Глядя на кого-либо из кандидатов, я мог прочесть в своем листочке, кто он такой. Таким образом, я сидел и разглядывал будущих вершителей судьбы.

Отбор присяжных происходил следующим образом: сначала судья попросил самоотводы у тех лиц, кто по каким-либо причинам не может участвовать в процессе, потом стали покидать зал те, у кого кто-либо из родственников был судим или работал в органах, далее ушли те, кто не мог участвовать в процессе в силу неприязни к лицам кавказской национальности. Так из сорока с лишним человек осталось двадцать четыре. На столе у судьи стояла коробка с карточками. Отобрав карточки оставшихся кандидатов, он положил их в барабан по принципу лототрона и наугад вынул оттуда шесть штук. Эти шесть человек были так же удалены. Оставшиеся карточки были переданы прокурору. По закону, он мог дать отвод еще двоим. А когда осталось шестнадцать кандидатов, право отвода двоих было передано мне. Я вычеркнул оттуда двух старых училок. Те, кто остались, стали коллегией заседателей.

После перерыва начался суд. Ко мне сразу подбежал шустрый мужичок и заявил мне, что он мой адвокат.

- Поздравляю, - сказал я.

- Юрий, вам лучше признаться. Я, как адвокат, советую вам раскаяться. Тогда мы сможем ходатайствовать о смягчении наказания.

- Сядь на место и не дергайся. Защищать себя я буду сам.

Я не знаю, откуда взялся этот адвокат. Все следствие у меня прошло без защиты, так как у матери не было денег. Пацаны говорили, что на суд специально приглашают государственного адвоката, потому что без его участия судебное расследование проходить не может. Эти горе-защитники нужны были только для галочки. Сами же они всегда принимали сторону обвинения. Хер с ним, пусть сидит. Все рано, я на его помощь не рассчитывал.

Первым для дачи показаний вызвали Пашу. За год этот крендель сильно изменился, сделал себе прическу (раньше он был лысым), напялил на себя строгий костюм. Зашел он неуверенно и все время боялся посмотреть в мою сторону. Выступая как свидетель, Паша давал показания в мою пользу. А на вопрос о скинхедстве сказал, что это была глупая бравада перед следователем, и ничем таким мы не увлекались. Суд, исходя из его показаний, сделал вывод, что Паша пиздит.

Далее шли еще свидетели: Серега, Вася и мама Паши. Все, что они мямлили перед присяжными, никакой пользы не принесло. Вася, когда его завел в тупик прокурор своими вопросами, вообще сделал вид, что ему плохо, и пошел дышать воздухом к окну.

«Надо было тебя за собой потащить, гандон». Вася этот был малолетним панком. В свои 16 лет он ходил с ярко-красным ирокезом, а его ухо украшали штук десять разнокалиберных колец. Попади он тогда со мной на ИВС, из него сразу бы сделали петуха. Малолетки с этим не церемонятся. А сейчас этот пидор стоит у окна и дышит воздухом. «Сука, ты же дал против меня показания. Скажи им, бля, что не было ничего! Нет, стоит, гандон, в стороне и об очке своем петушином печется. Хуй с тобой, гнида. Рано или поздно я покину эти стены. Тогда и поговорим».

Ваня-француз не явился вообще. Я заявил, что без него отказываюсь в дальнейшем участвовать в процессе. Мне пообещали его найти и привести. Последней в этот день вызвали маму. Как она похудела. Встретившись с ней взглядом, я увидел уставшие от слез глаза и страшную тоску. Ей задали несколько вопросов, но не учли показания в мою пользу, так как она моя мать. А значит, не может быть объективной. Поговорить мне с ней не дали. Единственное, что я мог, это обмениваться с ней жестами.

«Я скоро приеду», - объясняла мама.

«Все будет хорошо», - жестикулировал я.

Попытку обмена информацией пресек сидящий рядом мусор:

- Еще один жест – пизды получишь после суда.

Вскоре заседание перенесли на следующий день. Меня увезли обратно на СИЗО.

На следующий день в суде появился француз.

- Значит, вы утверждаете, что Соломин не совершал преступления?

- Да, Ваша честь.

- А почему в первых ваших показаниях вы говорите, что вы не только видели, как Соломин избивал потерпевшего Солдатова, но даже пытались остановить Соломина, а позже помогали нести Солдатова на стройку.

- Нет, этого не было. Я просто испугался, что меня тоже посадят. Поэтому и наговорил на Юру.

- А теперь вы не боитесь, что против вас могут возобновить дело?

- Боюсь.

- Ваши показания слишком запутаны. Следствие все-таки признает ваши первые показания за доказательство вины подсудимого Соломина. Вам есть, что сказать?

- Нет.

«Во гад! Был целый год, чтоб подготовиться к суду. Вот ведь тварь! Ладно, я-то свое отсижу, а вот ты и проживешь всю свою жизнь конченой гнидой».

- Подсудимый Соломин, у вас есть опросы к свидетелю Науменко?

- Ваня, посмотри мне, пожалуйста, в глаза… Все, спасибо, вопросов больше нет.

Весь судебный процесс длился две недели. Я делал упор на присяжных, пытаясь доказать свою невиновность. Собрав все факты невозможности совершения мной этого преступления, я давил на них. Прокурор, конечно, постоянно меня перебивал и практически не давал сказать слова. Он тоже делал упор на присяжных и старался выставить меня в их глазах страшным зверем, а не человеком.

- Вы только посмотрите на него – это же фашист. Он убил человека за его кавказскую внешность. И еще неизвестно – может, это и не первое его убийство. У всех у вас есть дети. И вот из-за таких, как он, их страшно отпускать на улицу. Ведь на месте потерпевшего Солдатова мог быть любой из ваших родных или близких. Я думаю, что таким монстрам, как подсудимый Соломин, не место в нашем обществе. Его место в тюрьме.

Адвокат, которому я велел не высовываться, все-таки двинул речь в мою защиту, рассказав о том, что от решения присяжных зависит моя судьба и что мне по этой статье могут дать пожизненное заключение.

- Ну, это, конечно, слишком, - был ответ прокурора. - Пожизненное заключение в этом деле очень строгое наказание. Но вот лет 16-18 я подсудимому гарантирую.

- Да ты че, гандон?! – не выдержал я. – Ты хоть день отсидел в тюрьме?

- Не сидел и не буду!

- Не зарекайтесь! Вы сначала в деле разберитесь, а потом людей сажайте. Ведь у вас многие показания с фактами не сходятся. Кто сказал, что потерпевший был похож на кавказца? Лично я об этом в материалах дела ничего не нашел. Каким образом, по-вашему, я в состоянии алкогольного опьянения мог пронести на себе бездыханное тело человека на расстояние 700 метров? Вы ведь считаете правдивыми показания Науменко, что он помогал мне нести тело? Тогда почему он проходит по делу свидетелем, а не соучастником преступления. Откуда на вещах, которые я не носил, и которые пролежали у меня дома в шкафу около года, вы обнаружили кровь потерпевшего? Почему в суде не выступает эксперт, который якобы обнаружил эту кровь?

- Я считаю, что вопросы подсудимого здесь не уместны, так как в деле есть все доказательства, подтвержденные документально. Посмотрите на него – он морочит вам голову, господа присяжные. Тем самым он пытается уйти от ответственности. Например, на вопрос о кавказской внешности нам может ответить жена потерпевшего. Гражданка Солдатова, ответьте нам, пожалуйста, ваш муж был похож на кавказца?

- Да нет. Он был славянской внешности.

- Как же так? Но ведь его путали иногда, в армии, например, за то, что у него был нос с горбинкой.

- У моего мужа был нормальный нос!

- Но ведь вы говорили, что у него была травма переносицы, - никак не успокаивался прокурор.

- Да, у него была травма в детстве – он упал с качели и сломал переносицу. Но внешне это никак не отразилось.

- Ну это вам кажется, что не отразилось. Потому что для каждой женщины ее муж самый красивый. А вот люди со стороны замечали горбинку. И Соломин заметил. И принял его за кавказца.

- Господа присяжные, вам не кажется, что прокурор несет полный бред? – продолжал атаковать я.

- Подсудимый, вам не давали слова, - заметил судья. – Вот когда сторона обвинения закончит свою речь, вы сможете сказать свое последнее слово, так как судебное разбирательство подошло к концу.

«Во как, бля. Уже закончено. Им-то что оттого, что я сяду в тюрьму? Они даже не хотят подойти к делу с моей стороны. Им бы только побыстрее отстреляться и пойти домой трахать своих толстожопых, разожравшихся на взятках, жен. А то, что человек покидает этот вольный мир по их вине, им глубоко насрать».

Прокурор еще долго напрягал присяжных своими тирадами о том, что перед ними стоит очень серьезный выбор, и что он им советует признать меня виновным. А если они меня оправдают, то будут жалеть всю оставшуюся жизнь, потому что я буду убивать их детей за их горбатые носы.

Вскоре пришло время моего последнего слова:

-Ваша Честь! Господа Присяжные! Вы видели, как неаккуратно состряпано обвинение против меня. Все это из-за того, что нашим правоохранительным органам нужна раскрываемость преступлений. Так как они не хотят напрягаться и ловить подлинных преступников, им приходится лепить вот такие дела. Но поймите, каждая галочка в их карьере стоит многих лет заключения невинных людей. Я не буду просить у вас пощады, потому что я ничего не совершал. Если у вас есть совесть, вы сделаете правильное решение. Единственное, что я хочу сказать, что как бы меня не поливали грязью в этом зале, я чист. Я чист перед законом, чист перед потерпевшим, а самое главное – я чист перед господом Богом! А он всем нам судья, в отличие от тех, кто по очереди восседает в этом зале. Будьте объективны до конца.

После моих слов присяжные удалились для вынесения вердикта. По закону на это решение им давалось не менее трех часов. О Боже, как долго длились эти три часа! Ведь когда ты знаешь, что сейчас решится твоя судьба, то места себе не находишь. У меня кончились сигареты. Я сидел в боксике, в котором невозможно было даже шагнуть, покачиваясь из стороны, как душевнобольной, и ждал.

«Каким будет вердикт? Вот если сейчас оправдают, я прямо отсюда поеду домой с матерью, обниму ее, она расплачется, да и я, наверное, тоже. Приедем домой и заживем заново. Я больше не вернусь в тюрьму. Даже не верится. А если признают виновным… Тогда все. Тогда можно считать, что я живой труп. Ведь мне только 23 года. Дадут лет 18, как хочет прокурор. И кем я выйду? Сорокалетним уркой? И все! Жизни уже не будет. Кому я буду нужен такой? Какая баба станет со мной жить? Останется только опять заезжать на тюрьму раз за разом, пока не подохну. Разве об этом мечтала моя мать, когда растила меня? Разве этого добивался в жизни я? Нет, я хочу жить. Я нормальный человек, я не убийца. Но как же вы не можете понять этого? Сволочи, гандоны! Что же это творится такое? Господи, в чем я провинился? За что понес такое наказание?»

По истечении трех часов меня опять подняли в зал суда. Вердикт коллегии был следующим:

1. Присяжные посчитали доказанным то, что я избил гражданина Солдатова.

2. Не доказанным то, что я принимал участие в эпизоде с железобетонной плитой.

3. Я заслуживаю снисхождения.

Такого поворота событий я не ожидал. У меня все плыло перед глазами, и я не мог понять, что значит сие решение. Единственное, что я смог сделать, это выдавить из себя вопрос адвокату:

- Ну и сколько мне теперь дадут?

- Юра, ты выиграл, - передо мной мелькала довольная рожа. – Ты теперь будешь осужден по 111-й статье. Завтра будем ходатайствовать, чтобы тебя судили по первой части. Ты молодец. Это небывалый случай в моей адвокатской практике.

«Не в твоей, мудак, а в моей, - думал я, сидя в автозаке, который снова вез меня обратно. – 111-я – это тяжкие телесные повреждения, а первая часть, если мне не изменяет память, от нуля до четырех лет. Неужели получится? Год я уже отсидел, останется три. Освобожусь в 26 лет, и все девки будут мои. Только бы все срослось».

Я не заметил того, как сам стал радоваться предстоящему сроку, хотя он должен был быть ни за что. А что делать? Сидеть 18 или 3? Пускай 4. Разница огромная. Вот так в нашей стране, радуешься тому, что тебя не посадили на всю жизнь, хотя ты ничего не совершил.

На следующий день адвокат запросил первую часть, а прокурор вторую. Все-таки прокурор настаивал на том, что я скинхед и хулиган, и что избивал Солдатова с особой жестокостью. Общими стараниями приговорили меня за нанесение тяжких телесных повреждений с особой жестокостью из хулиганских побуждений на почве национальной неприязни на срок шесть лет и шесть месяцев в колонии общего режима по статье 111-й части второй.

Сука прокурор все-таки выжал из всего этого последнее, так как по вердикту о снисхождении мне нельзя было дать больше шести лет  восьми месяцев. Он, кстати, этот срок и запрашивал. Только режим еще строгий просил.

«Да и хер с ним! Осталось пять с половиной, еще вся жизнь впереди. Придется сидеть. И как бы вы, твари Мусорские, надо мной не издевались, я останусь человеком. И через эти пять с половиной лет все равно устрою свою жизнь. А вы сдохнете в своей мусарне. А если случится государственный переворот, а он случится, то вас за ваши поступки повесят на фонарных столбах, властелины херовы. Ебал я вас всех в рот!»

«Теперь я настоящий зек, - думал я по пути на тюрьму, - никогда не представлял, что я стану зеком. Вот ведь угораздило! Может касатку написать? И что изменится? Нет, наверное, не стоит. Лучше уехать на зону и как можно быстрее взять этот срок. Что мне даст кассационная жалоба? С одной стороны, дело могут пересмотреть, и есть шанс вернуться домой. С другой – могут замутить так, что другая коллегия присяжных признает меня виновным в убийстве, и тогда кранты! Так что лучше не рисковать».

Вообще на СИЗО многие писали касатки после приговора. Писали, в основном, не из-за надежды на смягчение приговора, а для того, чтобы потянуть время. Ведь, пока рассмотрят жалобу, уходит несколько месяцев, и есть возможность как можно дольше продержаться на СИЗО. Срок-то все равно идет. Но меня жизнь в СИЗО не очень радовала, и хотелось хоть как-то поменять обстановку.

«Раз уж попал в этот переплет, то надо и на зону посмотреть, как там люди живут».

В камере постоянно не хватало свежего воздуха и возможности свободного передвижения. Я мечтал о том, чтобы можно было просто посидеть на улице, покурить и походить взад-вперед. Этого на Капотне мы были лишены, поэтому хотелось в зону.

- Ну что, Юрок? – не успел я зайти в хату, как на меня накинулся с вопросами Колян. – Сколько впаяли?

- Пятнадцать!

- Ни хуя! Сурово, но все же лучше, чем двадцать. Да, попал ты, братан, лихо.

- Да шучу я, шесть с половиной.

- Да ну?

- Бля буду.

- Ну молодец! – обрадовался мой семейник. – Во дает! А, пацаны? Юрок с такой прошарки сорвался, а! Шесть с половиной в Облсуде получить! Да оттуда меньше, чем с червонцем, никто не возвращался! Бля, Юрок, ты – суточник.

Суточниками, вообще-то, называют людей, наказанных за административные правонарушения, срок которых не превышает 15 суток. Но ввиду того, что сидел я в основном с убийцами и рецидивистами, мой срок не укладывался в общепринятые здесь рамки. Мне даже погоняло дали Суточник. И когда в хату заезжал кто-то новый, ему рассказывали о том, как я за мокруху получил всего-навсего шесть с половиной лет. От этого всеобщего настроя хаты я и сам непроизвольно внушил себе, что мой срок совсем маленький, что его можно, как говорят, на одной ноге простоять, и даже радовался этому. Однако я глубоко ошибался, но об этом позже.

Зная, что меня вскоре должны этапировать, я стал собираться в зону. Откладывал себе потихоньку чай, сигареты, обменивал свои вещи на шмотки черного цвета и слушал советы бывалого Кольки.

X

Через две недели ко мне приехала мать. Свиданка здесь была не такая, как в Серпухове. Кабинок было всего четыре, а народ туда заводили сразу человек по десять. С вольной стороны стояла толпа родителей. И вот в этой суматохе приходилось вырывать друг у друга телефонную трубку, чтобы пообщаться с матерью.

Мать настаивала на том, чтобы я написал жалобу. Я же старался объяснить ей, что это может плохо кончиться. Мама до сих пор не верила, что меня осудили по-настоящему, и постоянно твердила, что «как же так можно посадить за то, что ты не совершал?» Я же, стараясь не упускать из рук завоеванную трубку, пытался объяснить, что мне надо привезти для этапа.

- Мамуль, мне фуфайка нужна, ботинки теплые. Вещи вольные больше не передавай. Теперь все только черное должно быть. Кружку алюминиевую, ложку привези.

Мать не хотела верить в то, что меня скоро увезут.

- Мама, не плачь, пожалуйста. У нас не так уж плохо все получилось, могло быть и намного хуже.

- Но ведь это не ты, сынок, его убивал. За что же нам такое испытание?

Тяжело встречаться с матерью, когда ты сидишь в заточении. Вроде, когда не видишь ее долго, сильно скучаешь и ждешь встречи. А как повидаешься, посмотришь в заплаканные глаза, прочувствуешь всем сердцем ее душевную боль и обиду за то, что у нее отняли самое лучшее в жизни, и так хреново становится. Думаешь: увезли бы куда-нибудь далеко-далеко, чтобы мама не могла приехать. Так легче. Может, читатель и скажет, что это жестоко, но, поверьте, чем дальше друг от друга, тем легче.

Пообщавшись с народом в хате, я узнал географию уголовно-исправительной системы: где какие зоны, где лучше, а где хуже.

Конечно, хуже всего отзывались красных зонах. Говорили, что красные лагеря в Новгородской, Волгоградской и Саратовской областях. Ходили слухи, что в этих зонах стоят светофоры, и зеки передвигаются строго по ним, что они всегда ходят под барабан и что там сильно бьют за невыполнение нормы и за наколки. Еще страшным местом считалась Мордовия. Я видел людей, которые ехали через Капотню этапом с Мордвы. Это были мужики, больные дистрофией, замученные и душевноопустошенные. Они рассказывали, что в Мордовских зонах постоянно избивают зеков, в столовой дают помои, которые невозможно жрать, что менты часто воруют посылки, не доставляя их до адресата, что многие там умирают от голода. Аналогичные слухи распространялись и по поводу Карелии.

- Бля, зоны все красные, - рассказывал мне один малый, он ехал с Карелии этапом, - все стучат друг на друга. Ты вот тут наколки делаешь, а там и подумать об этом не успеешь, как сразу сдадут. Не легко там нашему брату, лютуют мусора. С каждым днем, гады, гайки закручивают. Постоянные шмоны и проверки, на промзоне такую норму гнут, что при всем желании не выполнишь. Я постараюсь на Рязань мутануться, сил больше нет там сидеть.

Все, кто сидел в хате, хотели уехать в Рязань. По слухам, это была самая черная область в России. Там до сих пор правил воровской закон. Люди, для того чтобы этапироваться на Рязань, платили бабки начальнику СИЗО. Приезжали родственники заключенного, башляли и тем самым покупали этап. Просто так туда попасть было невозможно. Говорили, что на Рязани год отсидки стоит тысячу баксов. Заплатил штуку, значит на год сидеть меньше будешь. Вместо режима, тамошние мусора заботились о том, как набить себе карманы. Конечно, с точки зрения исполнительной власти, эти мусора совершали преступные действия, но вот для зеков, они были выгодны.

«Интересно, куда поеду я? В Рязань не получится, денег нет, но вот в республику Коми может и отправят? Все-таки там у меня мамка прописана, может, сочтут за местного?»

В Коми, по моим расчетам, мне было ехать лучше всего. Там, по слухам, и режим содержания был слабоват, и к морозам тамошним я был привыкший – все-таки 18 лет прожил. Да и на зонах там сидели мои знакомые пацаны. Многие из тех, с кем я вырос, учился в школе и ПТУ, сидели в местных зонах. Кроме того, один из почитателей творчества нашей группы был помощником прокурора в городе Печоре, а это означало то, что через него я мог бы выбивать себе нелегальные свиданки с друзьями и прочие запреты. Так что уехать в Коми, было моей задачей номер один. К тому же, как мне казалось, желающих туда попасть было немного. Я стал обдумывать план действий, для этапирования в данный регион. Насколько мне было известно, этапами на СИЗО занимался один из кумовьев. Как попасть к нему на разговор, чтобы меня не заподозрили в чем-нибудь нехорошем, я не знал. Вообще, ходить к куму было стремным делом. Какие у зека могут быть дела с мусором, да еще и с опером? Поэтому когда зека неожиданно дергали к куму, со стороны арестантов возникали нездоровые подозрения. Я посоветовался с Колькой, и он отправил меня к блатным:

- Иди, Юрок, объясни им всю ситуацию. Как решат, так и делай.

Я поперся к Вовке Хохлу, который в то время отвечал за движуху в хате. Вовка был парнем лет тридцати. В вольной жизни мастер спорта по боксу, он связался с преступной группировкой. Промышляла их банда крышеванием ночных клубов и торговых точек. У Вовки было около двадцати подельников и порядка десяти томов уголовного дела. Судили их уже второй год. Вовка обвинялся во всех грехах человеческих: и разбой, и вымогательство, и серия убийств. Короче, полный набор рэкетира. В свои 30 лет он еле передвигался по камере, так как из-за долгого пребывания в замкнутом пространстве заработал себе болезнь суставов. На СИЗО он сидел уже шестой год.

- Вован, тут такая хрень: осудили меня, скоро на зону должны везти, - начал я издалека.

- Что-нибудь на этап нужно?

- Да нет, я не за этим. Понимаешь, я вырос в Коми, восемнадцать лет там прожил, да и мать там прописана. У меня друзья все там и все такое. Как сделать, не подскажешь?

- Пиши заявление куму и жди, когда вызовет. Все ему объясни, нажимай на то, что кроме матери родни больше нет, и что ей тяжело к тебе ездить. Может, сработает.

- А как пацаны на меня посмотрят? К куму идти стремно как-то…

- Нормально посмотрят, не ссы. Ты по делу идешь. Я тебя знаю, парень ты неплохой. Хорошо, что в курс поставил, так что не гони. Пиши и не думай ни о чем, это жизнь твоя. Сам не суетнешься, никто за тебя не сделает.

- Спасибо, Вован. А то я не знал, как быть.

Я написал заявление и стал ждать. Спустя неделю меня выдернули на прием.

- Что, Юра, в Коми захотел?

- Да. Мать у меня там. Ей ездить тяжело, больная она. А если рядом буду, то всяко ей получше.

- Понятно. Все в Рязань хотят, а ты – в Коми. Хорошо. А платить чем будешь?

- Не понял?

- Ну, билет в Коми купить надо, ты же не зайцем поедешь.

Я понял, что он разводит меня на то, чтобы я ему слил информацию за хату. Нет, пусть везут, куда хотят, а такой ценой мне этот этап не нужен.

- Платить я буду прокурору по надзору за исправительными учреждениями, и ваша фамилия там сыграет роль паровоза.

- Ты у меня не в Коми поедешь! Я тебя сгною, сученок! Пошел вон!

- Ты, конечно, зря ему про прокурора сказал. Хотя и молодец, - похвалил меня Хохол. – Но вот в Коми ты теперь точно не поедешь. И никакие жалобы тебе не помогут. Они ведь все конверты здесь пробивают, и жалобам всяким, особенно тем, которые в их адрес, ходу не дают. Так что держись, Юрок. А в принципе, на тюрьме народу много, и не факт, что он тебя запомнит. Скорее всего, поедешь туда, куда этап будет, вот и все.

Месяца через два после приговора мне принесли «законку».  «Законкой» называлось постановление о том, что приговор вступил в законную силу. Вообще-то, в силу он вступал по истечении семи дней после суда, но так как у нас в СИЗО все было кувырком, расписывался ты через два-три, а то и более месяцев. После «законки» можно было собираться на зону. Могли выдернуть в любой день. Благодаря моему семейнику Кольке, в моем сидоре было все самое необходимое, так сказать, полный комплект арестанта. Шли дни, а я сидел на чемоданах и ждал. Самое хреновое то, что ты не знаешь, когда тебя повезут. Вроде собрался, приготовился, мысленно попрощался с камерой, а покинуть ее никак не можешь. Дни в ожидании тянутся медленно. Как будто висишь между небом и землей. Заняться тоже нечем. Набить кому-нибудь наколку? А вдруг начну делать, и меня выдернут? И так каждый день. Я уж было начал подумывать, что меня решили оставить на СИЗО, как спутся полтора месяца после «законки» мою фамилию назвали на утренней проверке.

- Ну все, Юрок, прощаться пора, - мы сидели с Колькой и хлебали горячий чифир. – Я тебе, брат, вот что скажу. Помнишь, ты у меня насчет зон все интересовался? Так вот, не слушай никого. «Красные», «черные», не слушай никого и все будет ништяк у тебя. Ты же музыкант по жизни, зачем тебе вся эта блатная романтика? Вот посмотри на меня, чего я добился в своей жизни? Ничего. Заезжаю раз за разом за забор, вот и вся романтика. Ни на кого не смотри. Попадешь в черный лагерь, займись наколками, а если в красный судьба забросит, иди в клуб к музыкантам, они там нормально живут. Это конечно козлячьей должностью считается, но если ты не криминал по жизни, то какая тебе разница. Ты, брат, по чистой случайности сюда попал. Не связывай судьбу свою с этим миром, освободишься и забудешь. Получится играть музыку, играй. Может, и освободишься раньше по УДО[21]. Стремно? Забей. Это уркам стремно, а тебе по хую должно быть. У тебя другая жизнь, так что постарайся прожить ее с умом. Почему я все это тебе говорю? Потому как вижу, парень ты здоровский, не хочу, чтобы пропал. Я знаю, за тебя никому краснеть не придется. Так что удачи тебе, брат, здоровья и терпения. Терпи, Юрок, потому что ты еще много трудностей повстречаешь на своем пути.

XI

Этапная хата здесь отличалась тем, что в ней не было шконок. Это было пустое помещение три на три метра, вдоль стен которого стояли лавки. Было нас человек десять. Ждать пришлось меньше часа. Я даже удивился, когда тормоза раскоцали и на пороге появился молодой мусор в ярко - камуфлированной форме и черным беретом на башке. Мы нехотя стали подниматься с лавочек.

- Вы встали да? Вы встали?!! Вы, бля, вскочить должны! – заорал мусор. - По одному на продол, быстро! Вдоль продола стояло еще несколько мусоров, каждый из которых считал своим долгом пнуть или стукнуть дубиналом. Нас запихали в вокзал и стали шмонать. Шмон был дикий. Все, что было аккуратно упаковано, разрезалось ножом и высыпалось на расстеленное одеяло. Мне переломали все шариковые ручки, выдавили в один пакет все тюбики с зубной пастой и кремами для и после бритья. Лекарства отобрали. Большую часть сигарет сломали. Я впопыхах побросал мое разграбленное и изуродованное имущество в сидор, который теперь не застегивался, и залетел в автозак.

- Курить нельзя. Если кто закурит, пизды получать все будут, - предупредил нас мусор.

- А куда едем, начальник? – раздался чей-то голос из темноты воронка.

- Еще одно слово, и ты поедешь на кладбище.

«Что ж мне так с этапам- то везет? С каждым разом все круче. Эти вообще злые, как собаки. Куда везут, на какой вокзал? Интересно, автозак сразу к столыпину подгонят, или опять гуськом ползти придется?»

Выгружали нас еще хуже: один мусор толкал в спину, и ты вылетал из машины, где тебя принимали двое других, сажали на корточки, и, заламывая руки, били ногами в спину. Повсюду были лужи и грязь. В лицо светили фары автозаков, ослепляя глаза.

- Всем слушать мою команду, - раздался голос, - вы находитесь в распоряжении московского ОМОНа…

«Опять та же песня. Как же они достали уже. Скорей бы в зону», -  казалось, что весь этот кошмар никогда не закончится.

Конвой был наглым, нас били, мне даже показалось, что мусора были далеко не трезвые. Избивая некоторых из нас, они дико ржали, было видно, что им доставляет огромное удовольствие хоть несколько минут чувствовать себя хозяевами на этой планете. Колонна передвигалась бегом, часто останавливалась ввиду того, что многие конвоируемые падали, скользя по осенней грязи. Поднимали их дружными пинками. Судя по разговорам между мусорами, я понял, что в колонне есть пожизненно заключенный, да еще и кавказской наружности. В один момент всех нас остановили, и с криками: «ну что, бенладен ебучий!», стали избивать человека в конце колонны, который огрызался с ярко выраженным акцентом и кричал от боли. Перед вагоном один из ОМОНовцев объявил нам о том, что он потерял ключи от наручников, и что сейчас нас будут пиздить до тех пор, пока он их не найдет. Порывшись по карманам, он все же нашел ключи, но некоторые из нас за это время успели получить по башке. Сама процессия в вагоне была такая же, что я видел по пути в Москву, только после шмона я обнаружил, что у меня пропало несколько пачек сигарет и мыло. Мусора в вагоне были все, как на подбор, узкоглазые.

- Старшой, мы что в Китай едем? – решил съязвить я.

- В Астрахань, дорогой.

- В Казахстан что-ли? – тут я понял, откуда их узкоглазость.

- Кто в Казахстан, а кто и поближе.

- Старшой, может скажешь, куда везут, а?

- Ребята, все стоит денег. Я бы рад, но мне ведь дела ваши придется смотреть, а если старший увидит, ругать будет. Так что за риск заплатить надо.

- Чем платить то?

-Ну вещи там хорошие, на зоне все равно отберут, а тут зато все можно купить, хочешь водки, хочешь травки, что пожелаешь принесу, только плати. Это ваш последний шанс гульнуть по-хорошему.

«Да, гульнуть бы я не прочь, конечно, но раздеваться же я не буду, а чай с куревом мне еще в зоне пригодится».

Судя по контингенту, который окружал меня в камере-купе, гулять им тоже не хотелось, да и выглядели они лоховато, и были какие-то забитые.

- Старшой, скажи, какие города хоть проезжать будем?

- Тамбов, Саратов и Астрахань.

«Вот тебе и Коми. Ну в Саратов меня не повезут, - прикидывал я, - наверное в Тамбов, пацаны говорили, что там есть зона общего режима, которая за Москвой числится. Раз ребята там сидели, значит жить можно»,- с этими мыслями я и завалился спать на холодный, деревянный шконарь.

Проснулся я ночью от ужасного холода. Мусора, сволочи, открыли все форточки, которые имелись в вагоне. От дикого сквозняка, гуляющего по камере-купе, у меня зуб на зуб не попадал. «Эх, сейчас бы чифирнуть. Только где кипяток то взять? Придется сушняком». Я достал горсть гранулированного чая и закинул в рот. Гранулы были горьковато-кислого вкуса и сильно вязали во рту. Я с трудом, морщась, пережевал все это дело и проглотил. Закурил сигарету. Что ни говори, а приход пошел. Сразу стало теплее и даже как-то уютнее. Я стащил с рядом лежащего хмыря куртку и, накрывшись, погрузился в сон. «До свидания мама, до свидания мама»,- вспомнил я песню группы «Моральный кодекс». Вот и все – уезжаю, куда не знаю.

Утром был Тамбов. К кормушке подошел мусор и назвал фамилии зеков на выход. Моей фамилии в списке не было. «Походу повезут меня в Саратов. А куда еще? Вот и попал, бля! Почему же мне так не везет?» Моим попутчикам, на мой взгляд, было в принципе насрать куда они едут. Посмотрев на них, я сделал вывод, что они вообще черти. Один из них, побоявшись ночью попроситься в туалет, нассал в свою шленку. Другой жрал тушенку руками. Им было по херу, в какую зону они попадут, и это еще больше бесило меня. Мне не с кем было поделиться мыслями, не с кем посоветоваться. «Если в Москве конвой постоянно бьет, то в Саратове вообще убьют, наверное». Нахватавшись верхушек блатной романтики, я ехал с мыслями об отказе подниматься на Саратовские лагеря. От мыслей этих становилось страшно. Это означало, что мне придется хапнуть горя на всю оставшуюся жизнь. «А может в Саратове есть пересылка и меня через нее везут в Коми?» - никак не унимался я.

По прибытии в Саратов я набрал в легкие побольше воздуха и приготовился к пиздюлям. Мои опасения оказались напрасны, т.к. меня даже пальцем никто не тронул! К вагону вплотную подогнали автозак и мы без кипиша пересели в него. Выгружали нас уже поздно вечером на какой-то тюремный дворик. Стали вызывать по одному на досмотр. Обыск производили всего два человека: мужиком в мусорской форме и теткой в больничном халате.

-Жалобы на здоровье есть? Педикулез, чесотка?

-Да нет, вроде.

-В общей камере содержаться можете?

-Да.

Практически на этом, страшное в моих представлениях, испытание закончилось, и меня проводили в хату. Она была огромная, нары в ней располагались по периметру в четыре яруса и своим видом напоминали огромный карточный домик, в котором зеки сидели, лежали, принимали пищу, играли в карты, одним словом жили. Я бы не сказал, что в хате не было места, наоборот мест было прилично, но в то же время самих обитателей этого теремка было столько, что складывалось впечатление, что ты попал в муравейник. Нас, вновь прибывших, подтянули к себе на разговор так называемые блатные:

-Ну что, пацаны, это вам не Москва, - сразу осведомил нас один из них, - тут «красная» территория, поэтому готовьтесь, придется худо.

Я ради знакомства и для поддержания разговора достал двухсотграмовый кисет с чаем, дабы заварить чифирку, и был очень удивлен, когда мой кисет перекочевал к ним в жилище не заваренным.

-Это мы, брат, общак собираем, - объяснили мне.

«Общак так не собирают, тут гнильем попахивает. Какие-то вы странные здесь, ребятки. Надо бы присмотреться к этим «блатным».

После нам стали предлагать обменяться вещами:

-У вас все равно все отберут, лучше нам отдайте, а мы вам за это черные вещи дадим, которые в здешних зонах проканывают, - втирал парнишка, который судя по всему был тут за главного.

-Сам как-нибудь разберусь, - огрызнулся я и, выбрав себе место, завалился спать.

Всю ночь в хате стоял гомон, было такое впечатление, что я попал на барахолку: зеки предлагали друг другу разные шмотки, копошились в своих сидорах и делали обмены. Меня постоянно будили и спрашивали то курить, то чай. «Нет уж, хуй вам! Мне еще в зону ехать, а вас тут таких ушлых дохера за чужой счет в рай въехать».

На следующий день я разговорился с одним парнишкой, не помню даже, как его звали. Он ждал этапа на Киров. Узнав, что я нахожусь в транзитной хате, я вновь обрел надежду доехать до Коми. Парень этот пытался доказать мне обратное:

-Вас, москвичей, если сюда завозят, значит на тринадцатую. Там обычно «ломают» московских. Говорят, что это самая «красная» зона в России, сидеть там страшно. Я сам, правда, не был, но все рассказывают, что мусора там дико лютуют.

-Да я, может, в Коми еще поеду.

-Не надейся, брат, я тут уже третий месяц этапа жду, и всех, кто с Москвы приезжал, на лагеря местные отправляли. Единственное, что может спасти, если на семерку попадешь, там тоже общий режим, но пацаны говорят, сидеть можно.

-Ладно, поживем – увидим.

А еще меня поразило то, что на какой-то сраной Саратовской пересылке кормили в сто раз лучше, чем на Москве. Я то и делал, что ел да спал. А что еще делать, когда ты находишься на барахолке? Поэтому я целыми днями валялся на шконке и наблюдал за всей этой барыжной суетой. Через четыре дня меня заказали на этап.

-Ну все, пацаны, попали! Сегодня этап на тринадцатую, - поведал тот, что был за главного.

Я сразу раздал все свои вещи, которые были в моем сидоре, оставив только ту, которая была черного цвета. За свою куртку «adidas» взял рубаху х/б и вышел из хаты. В зоне мы были спустя час.

XII

Нас выгрузили на большую площадку, с клумбами по бокам, чем-то напоминающую дворы городских администраций, в конце которой стояла небольшая церковь. Поперек этой площадки в ряд стояли зеки с наглыми рожами и многообещающими ухмылками. Одеты они были во все черное, единственный контраст чему добавляла красная повязка на рукаве у каждого.

«Вот они козлы»,- сделал я заключение.

По другую сторону стояли мусора с папками наших личных дел. Мои данные сначала проверил мусор, после чего их записали в свои блокнотики несколько зеков. Нас построили и повели в баню. Там сначала нас сразу стали шмонать порядка десяти мусоров. Мы разделись до трусов, после чего были обриты наголо, а потом каждый из нас вываливал содержимое сидора на пол. Забирать назад можно было только то, что разрешит мусор. Многое из того, что у меня было, перекочевало в кучу вещей и предметов, название которым было: «НЕ ПОЛОЖЕНО!». Таким образом, у меня почти ничего не осталось.

Выйдя из помывочной, я получил робу: черный лепушок[22], фуфайку, толщиной с байховую рубашку, х/б штаны на три размера больше моего, и феску[23], которая накрывала мою башку полностью, включая лицо. Еще мне выдали ссаный матрац, «картонное» одеяло и пару простыней для детских кроваток. Пока мы одевались, рядом нарезал круги мусор и бил нам по головам дубиной для «профилактики». Позже мы оказались во дворе небольшого барака (локалке), где нам приказали подождать. Ждали мы довольно долго, часа два, наверное, то и дело прикуривая сигареты. Наконец из барака вышел ухоженный зек:

-Ну че, уроды, расселись! Думаете, в сказку попали? Ни хуя! Короче, вот вам три иголки и нитки с тряпочками. Пишите на каждой тряпке свою фамилию и инициалы и пришивайте к матрацу, подушке и одеялу. Вам понятно?

-А что, на улице что ли? -  поинтересовался один из нас.

-Ты че, гнида, внутрь захотел, да?! Ну пойдем. А вам, гандоны, времени на все это дело 20 минут. Кто не успеет – пожалеет.

В барак нас пустили только после того, как зек, который не захотел шить на улице, выдраил мочалкой все полы внутри. Зайдя, мы подверглись еще одному шмону, только теперь его проводил зек, который назвался завхозом карантина. После данного мероприятия я лишился спортивной обуви.

-Понимаешь, браток, - говорил завхоз, - я не знаю, каким ты образом пронес кеды через шмон, но если мусора тебя с ними попалят, тебе будет очень хуево. А вот конвертиков у тебя много, придется делиться.

-Нет, конвертов у меня ровно столько, сколько мне надо отписать писем, и поставить в курс людей, что я здесь.

-Ты смотри, а? Ты че дерзкий такой, мальчик? Ну ладно, иди, мы позже поговорим.

После шмона нас стали учить заправлять шконку. Сначала показали, как это делается, а потом стали нас дрочить на время. Кто не укладывался за две минуты, получал по башке. Таким образом заправлялись мы до отбоя. Единственное, что меня радовало, так это чистая постель, которую я не видел уже больше года.

Утром нас разбудили до подъема и вывели на улицу убирать лужи. Убирать надо было тряпками, а на дворе стоял октябрь. Я отказался выполнять данную процедуру. Меня отвели в кабинет завхоза. Завхозом был мужик лет тридцати пяти по кличке Аркаша. Он был здоров, как бык, было видно, что он любит потягать железки.

- Ну и что? Ты отказник, что ли?- последовала серия ударов по моим почкам, и я осел на пол. - Пойми, друг, тут отказников нет. А если и бывают, то их переводят в петухи. Это красный лагерь, и как хозяин скажет, так и будет. Никому не дано здесь идти наперекор режиму. Я вижу, ты с Москвы приехал, знаю, какие там понятия, но поверь мне, здесь тебя эти понятия приведут только к потере невинности. Не хочется, чтобы ты страданул, парень нормальный вроде. Не то место, чтоб права качать, понимаешь?

- Ну тут же зеки сидят, неужто им нравится прогибаться под режим?

- Тут система, и отточена она до мелочей, а сидят здесь в основном маменькины сынки, которым нахуй ничего не надо. Будешь возмущаться, тебя сгноят здесь, а перед этим выебут.

- Но это же беспредел!

- Тут все беспредел, и мой тебе совет, забудь это слово. Если сомневаешься в моих словах, можешь идти в отказную, но даю сто процентов, что буквально через месяц я встречу тебя в столовой за пидорским столом. Поэтому, собери все гавно, какое в тебе есть и живи с ним. По-другому никак.

-Но ведь должны же здесь быть люди?

- Люди есть везде, ты поймешь это, когда посидишь тут побольше, а сейчас иди-ка лучше работай, я тебе и так дохуя рассказал, хотя ты этапник, которому нельзя знать ничего. Пойми, в этом лагере ты – никто!

Целыми днями в карантине мы занимались уборкой и заправкой кроватей. Убирать полы надо было мочалками и душистым мылом. Все убиралось до такой степени, что не возможно было найти и пылинки. По вечерам приходили мусора с дубинами, и заводя нас по одному в комнату НЭВ[24], пиздили, пока мы не падали на пол от потери сознания. Делалось это, как они говорили, в целях профилактики.

Как-то утром один из нас не встал по подъему. За это его сначала отпиздили завхоз и бригадиры, а потом пришли мусора и заставили его мыть унитазы, предварительно в них посрав. Парень этот отказался, у него сдали нервы, и он послал всех на хуй, сказав, что будет жаловаться. Его увели, и встретил я его спустя полгода, уже в зоне, он был в петухах.

«Ну и че тут пыжиться, - размышлял я, - кто я по жизни? Музыкант. Если начать гнуть блатную романтику, я загублю себе жизнь. А за что? За то, что я набрался в тюрьме верхушек черного хода? Но ведь по жизни своей я был далек от преступного мира. Так за что страдать? Тварью я никогда не был и не стану ей. Буду жить, по своим человеческим понятиям, не делая говна окружающим. Главное здесь остаться человеком. И пусть мне кто-нибудь потом предъявит, что я был не прав. Каждый, кто окажется здесь, это поймет, а то, что в книжках пишут, это все шняга. Будем жить, как сердце подскажет. По-другому не получится».

XIII

переводят в отряд номер шесть (большой карантин). Оказывается, испытания на прочность еще не закончились. После обеда нас построили и с вещами повели через всю зону в другой барак. Когда мы зашли в локалку, там никого не было, и бригадир, приведший нас, приказал нам ждать, а сам ретировался. Мы зашли в курилку и позволили себе выкурить по сигарете. Не успели докурить, как на крыльцо вышел бригадир:

- Вы че, суки,  курите? Кто разрешил? Вы охуели? А ну давай сюда бегом!

Забежав в барак, мы были препровождены в комнату НЭВ. Перед нами нарисовался другой зек, который стал рассказывать о правилах существования в шестом отряде:

- Итак, подонки. С этого дня вы никто! Вы не можете ничего! Вам нельзя делать что-либо без спроса. Все передвижение по бараку и за его пределами строго бегом, ходить вы больше не умеете. Ссать, срать, пить и жить вам можно только с разрешения бригадира. Я вам скажу так: количество проведенного вами времени в нашем отряде целиком и полностью зависит только от вас. Все вы грешны, иначе не попали бы сюда, а значит, за вами есть и другие дела. Поэтому, каждый из вас должен будет написать пять явок с повинной, где расскажет про другие преступления, которые совершил на воле. Пока явок не будет, вы будете гнить здесь, а уж мы постараемся, чтобы вы тут подыхали, поверьте мне. А теперь, по одному ко мне на шмон.

И опять мой сидор подвергся очередному досмотру. Благо брать там было уже нечего. Но вот пару пачек сигарет этот бугор все-таки у меня выпросил. После шмона нам выдали нагрудные бирки и сказали пришить на фуфайку и лепень.

- Все сидора хранятся в каптерке, - продолжал бригадир, - каптерка работает только в вечернее время, поэтому, если надо будет что-то взять, вы должны будете спросить об этом бригадира, и только с его разрешения зайти в каптерку. Далее. Ваш внешний вид должен быть на высоте. Бритвенные станки у вас будут изъяты и храниться у дежурного на тумбочке. По команде: «приступить к умыванию» вы будете в порядке очереди подходить к дежурному, который будет выписывать вам станки или иголки с нитками. После вы должны будете все сдать на тумбочку под роспись. Запомните: личного времени у вас нет. И все, что вы делаете, вы делаете только с распоряжения бригадира. Тот, кто попробует воспротивиться, будет отпизжен и посажен в изолятор для получения ежедневных пиздюлин от сотрудников администрации.

Распорядок дня в карантине был следующий. В 5.45 – подъем, зарядка (умываться никого не пускали, только поссать). Затем следовало построение в локалке. Мы выстраивались в колонну по пять, выходил человек с мешком, в котором лежали кружки, и проходил рядом. Ты должен был запустить в мешок руку и успеть зацепить какую-нибудь кружку. В противном случае – останешься на завтрак без чая.

После следовала команда «бег на месте». Затем бригадиры открывали калитку локалки, и мы колонной по одному выбегали на плац, строились на завтрак. Все старались выбежать как можно быстрей, так как возле калитки стояли бугры и пинали нерасторопных. Построившись, мы направлялись в столовую. Туда тоже надо было забежать и сесть за стол. За каждым столом, расчитаным на десять человек, сидело по два бригадира. Сначала они накладывали себе пожрать, после этого бачок с кашей отдавали нам. Мы должны были успеть пожрать, пока едят бугры. Затем следовала команда «собрать посуду», и мы сваливали со столовой.

Нас опять приводили в локалку и распределяли на уборку. Кто убирал в бараке, кто в локалке, а партию людей выводили наводить порядок на плацу. Уличная уборка заключалась в сборе воды из луж с помощью тряпки. Те, кто остался после распределения без дела, вытирали пыль на решетках, ограждаюих локальный участок. На дворе стоял конец октября, рукавицы нам не давали.

После уборки начиналась конрольная проверка. Мы строились в локалке и по команде «смирно» стояли на протяжении 50 минут. Приходили мусора и проверяли количество зеков. После мусоров проверку продолжали бугры. Проверяли внешний вид и содержимое карманов. После этой процедуры большая половина карантина выходила работать на промзону. Нас же, вновь прибывших, пока оставляли в бараке и дрессировали.

В первое утро меня поставили мыть полы в коридоре. Коридор был метров 25 в длину. Командовали уборкой два бригадира. Сначала мы вылили на продол пять ведер воды. Потом втроем встали с тряпками в начале коридора (раком, прижимая тряпку к полу) и по команде «вперед» бежали, гоня воду в конец. Добежав туда, надо было выжать тряпку в ведро и бегом вернуться на старт. Тот, кто прибегал последним, получал пизды. Вымыв таким образом коридор, мы, мокрые и отпизженные, должны были вытирать пыль со шконок, тумбочек и табуреток. Руками. Эта процедура длилась до самого вечера. Вечером приходили зеки с промки, и мы шли на ужин.

После ужина были строевые занятия, после которых в барак мы возвращались за полчаса до отбоя. А нам еще надо было успеть побриться и помыться, что мы и делали в скоростном режиме, разрезая и царапая кожу тупыми бритвенными станками. Команда «отбой» была чем-то сладким, казалось, что ты попал в Рай. Ночью тебя никто не трогал, и можно было хоть немного отдохнуть. С утра все начиналось заново.

В один из таких дней я тер пыль на шконках. Ко мне подошел бригадир и сказал, что я плохо тру.

- Короче, щенок, хуево работаешь. Даю тебе полчаса, чтобы вытер пыль со всех шконок. Приду, проверю, - сказала эта сволочь и удалилась.

Все шконки протереть было невозможно, так как их было больше ста. Через полчаса эта гнида нашла пыль.

- Пизда тебе, пацан. Пойдем, - и повел меня в какое-то здание. Мы зашли с ним в кабинет, где сидело трое мусоров. – Вот, Алексей Александрович, - отрапортовал бугор, - не хочет работать парень.

- Что?! Ты че, пидор, еще не понял, куда попал? – обратился мусор ко мне.

- Я не пидор.

- Ты еще огрызаешься, падла! – удар с ноги в голову повалил меня на пол.

Сразу подскочили еще два мусора и стали пинать меня, лежащего на полу. После меня подняли и сказали, что я должен слушаться бригадира, а если я опять буду плохо себя вести, то меня закроют в изолятор и будут пиздить, пока я не стану срать в штаны.

Мы вернулись в барак.

- Вот видишь, - продолжил бугор с ехидной улыбкой, - не надо уклоняться от работы.

- Да ты че, сука! – не выдержал я. – Ты ведь такой же зек. Как ты можешь сливаться мусорам. Это же беспредел! Где твои человеческие понятия?

- Ни хуя тебя понесло! Пойдем! – меня завели в каптерку, где сидели бугры. – Вот, бля, - стал жаловаться этот мудак, - авторитета нашел. Беспредел, говорит, у вас происходит, меня сукой назвал.

-Ты откуда такой приехал? С Москвы? – спросил меня другой зек, который, как я понял, был тут за старшего.

-Да, с Москвы.

- Так вот, тварь, мы вас москвичей ломали и будем ломать. Не таких в пидорасы загоняли. Че, блатная романтика ебет? Так я тебе щас ее вышибу!

Меня сбили с ног и стали опять пинать. Били долго, стараясь отбить почки. Голову не трогали, боясь, наверное, что будут синяки. На какое-то мгновение я потерял сознание, очнувшись только тогда, когда на меня вылили ведро воды.

-Иди три пыль дальше, - сказал главный, - и больше не выебывайся, а то вообще убьем.

Все тело болело, я еле доперся до спальной секции. Сильно кружилась голова и болела левая нога. Вечером при построении на ужин я не смог выполнить команду «бег на месте», так как не мог наступить на ногу, которую мне отбили.

- Ты че стоишь, придурок? Команда была для всех, - подошел ко мне бригадир.

- У меня нога болит. Не могу бежать.

- Ты че, косить вздумал? Ну пойдем, щас тебя вылечат.

Меня опять отвели в уже знакомый мне кабинет, где сидели те же мусора:

- Ну ты что, не успокоишься никак?

- Понимаете, у меня сильно болит нога.

- Лечить тебя надо значит? Ну давай знакомиться, я доктор Трипольский. Так… Где же лекарство? – Трипольский достал из-за шкафа деревянный молоток на длинной ручке, больше похожий на кувалду. - Ну давай, становись, сейчас я тебе укол сделаю.

- Я серьезно говорю, у меня нога.

- А я серьезно тебя лечить буду. Помогите ему, парни.

Двое мусоров заломали мне руки, поставили лицом к стене и стали держать. Удары этим молотком-киянкой прошлись по моей спине, заднице и больной ноге. Когда попали по ноге, я отрубился от боли…

Очнулся я от того, что меня лупили по щекам:

- В санчасть его надо вести. Слышь, Тишин, давай звони в отряд, пусть пару человек придут и отволокут его туда.

Через некоторое время меня потащили в санчасть. Был уже вечер и там, кроме врача-мусора никого не было.

- Ну рассказывай, что с тобой приключилось?

- Я не знаю, что конкретно, но нога болит сильно в области паха, когда наступаю, боль адская.

- Снимай штаны.

Я снял брюки и трусы, доктор долго рассматривал мою задницу и сделал заключение:

- Ничего страшного нет, наверное, ты просто ударился. Сейчас тебе сделают укол и пойдешь в отряд. И запомни: никаких освобождений от работы у тебя нет, а если боль повторится, то Трипольский тебя вылечит. Здесь работать надо, а не болеть. Или ты собрался за чужой счет в столовую ходить? Пошел вон!

После укола меня отвели в отряд и в этот вечер больше не трогали.

Проснувшись утром, я узнал, что иду трудиться на промзону. Нога болела ужасно, но приходилось терпеть, припрыгивая на одной ноге.

Чтобы попасть из жилой зоны в промышленную, предстояло строем пройти всю жилку, пройти досмотр, перейти по длинному тоннелю и опять прошмонаться.

Цех, в который нас привели, назывался распоркой. Там нас построили и стали распределять рабочие места. Мне, так как болела нога, дали место щипача ваты. В обязанности входило распушение ваты, которую извлекали из старых фуфаек и ссаных матрацев. Мы щипали эту вату, а между рядами ходил бригадир и надрывал глотку:

- Быстрее, быстрее, от вашей работы зависит насколько тепло будет вам этой зимой.Если мало сделаете, то кто-то останется без новой фуфайки, а вас отведут в режимный отдел и будут убивать.

В цеху были установлены свои правила. Во время работы запрещалось разговаривать между собой. Курить было нельзя в течении всего рабочего дня. Тут существовало несколько видов трудовой деятельности: протирание пыли, без остановки по всей территории цеха; щипание ваты; отшкуривание деревянных поддонов для хлеба; «полы» - это был самый страшный вид работы.

Данное мероприятие выглядело следующим образом: Зек должен был взять сухую тряпку, встать раком, прижав тряпку к полу и по команде бугра двигаться через весь цех. Дойдя до конца надо было не разворачиваясь двигаться назад, то есть задницей вперед. Разгибать спину было запрещено. От этой процедуры, а длилась она весь день, люди падали на пол, не в состоянии двигаться, на них выливали ведро воды и уводили в режимный отдел. После профилактической пиздюлины их возвращали назад на полы. В данном учреждении название этому беспределу было «исправление трудом».

Существовал еще один цех, в который отправляли самых непослушных. Там стояли чугунные балки и рамы от вышедших из строя станков. Тебе давали кувалду, которая весила 70 кг, с металлической трубой внутри залитой свинцом, вместо ручки. И вот этой самой кувалдой ты должен был стучать по чугуну, якобы для того, чтобы его разбить. Отдыхать было нельзя. А за то, что эти рамы в конце рабочего дня оставались невредимы, тебя били за невыполнение нормы.

По периметру цеха были расположены кабинеты, в которых заседали бригадиры. Было этих бугров человек семь. Занимались они тем, что вызывали к себе людей, работающих в цеху, и разводили на написание явок с повинной. На третий день работы эта процедура коснулась и меня. В кабинете, в который я был вызван, восседал зек, закинув ноги на стол:

- Ну что, Юрий, ты будешь со мной дружить?

- В каком смысле?

- Ну, я думаю, что ты не хочешь гнить в этом цеху бесконечно. В зоне-то намного лучше, чем в карантине, но вот попасть туда нелегко. Поэтому я и предлагаю тебе дружбу: ты пишешь пять явок с повинной, а я ходатайствую о твоем переводе в другой отряд, - в кабинете царила атмосфера мусорского кабинета для допросов. Если бы не зековская роба, то я подумал бы, что передо мной сидит опер.

- Я не могу писать явки с повинной, так как по воле был далек от преступного мира, да и делюга, за которую сижу, тоже не моя.

- Старая сказка, Юра, ты что, меня за лоха держишь? Не совершал, говоришь, ничего? Не поверю. А даже если и не совершал, то придумай! И еще слушай, о чем зеки в отряде говорят, может, кому не нравится, как их здесь дрочат, может, кто в побег собрался, и так далее, а потом будешь мне говорить.

- Я не стукач, и ничего слушать не собираюсь.

- Хорошо… Посмотрим, как ты через неделю заговоришь. Пошел вон на полы!

Что такое «полы» я уже упоминал выше. Я, с моей дико ноющей ногой, попер тереть пол, но, не пройдя и до конца цеха, не выдержав боли, упал не в силах встать.

- Кто это там разлегся? – в дверях операторской стоял завхоз карантина по кличке «Ермак». - Помогите ему подняться и ко мне тащите.

С помощью двоих узников карантина я кое-как уселся на стул в операторской. Боль стала потихоньку утихать.

- Ну ты че на полу то валяешься? – с улыбкой начал беседу Ермак.

- Нога болит, не могу раком ползать.

- Я видел у тебя какие-то наколки на руках, откуда, с тюрьмы?

- Да нет, с воли. Я по воле музыкой занимался, сам играл, вот и набил себе несколько заморочек.

- А на чем играл?

- Я пел в основном, а так могу и за барабанами посидеть.

- А знаешь, есть такой барабанщик Дэйв Ломбардо?

- Конечно, слышал, это ведь драммер Слэйера, а их творчество мне по душе.

-Ну вот бля, хоть кто-то в этом гадюшнике нормальную музыку слушает, а то заезжают одни пидоры, да попсеры, даже поговорить не с кем. У меня здесь в лагере знаешь, какие диски есть? Тебе и не снилось, потом покажу. Значит, на барабанах играешь? Ну что ж, позже проверим, если пиздишь, не вылезешь отсюда до конца срока, понял?

- Зачем мне обманывать?

- Ну ладно, иди вату щипай. На полы тебя ставить не будут. Свободен пока.

Любовь Ермака к музыке спасла меня от злой участи подохнуть под ногами бригадиров и мусоров.

В бараке было не легче. Каждый день, возратившись с промзоны, мы занимались тем, что заправляли на время свои шконки. Тех, кто не успевал – били. Процедура умывания была тоже слишком напряжной. Надо было выстраиваться в очередь и стоять, смотря друг другу в затылок, пока не дойдешь до дежурного, который выписывал тебе бритвенный станок. На сухую побрившись и наскоряк постирав носки, выбегали на улицу для построения. Следующие пару часов уходили на строевую подготовку. Мне с моей ногой, приходилось туго. Вечером, еле доползая до шконки, я сразу проваливался в кромешную тьму. Сны мне не снились, и ночь пролетала в одно мгновение. Казалось, что от команды «отбой» до команды «подъем» проходило всего пять-десять минут.

Я уже начал было забывать разговор с завхозом, как вдруг в воскресный день меня вызвали в кабинет начальника отряда. В кабинете сидел Ермак.

- Ну что, барабанщик, пойдем в клуб.

Зал клуба выглядел стандартно-совково, как залы домов культуры. На сцене в углу стояла старенькая ударная установка.

- Ну иди, покажи класс.

Я сел за установку и стал играть различные ритм партии. Было видно, что Ермаку моя игра понравилась, так как он просил играть еще. Чуть позже в зале появился еще один зек.

- Смотри, Петруха, - обратился к нему завхоз, - смотри, какого барабанщика притащил!

- А что, неплохо играет, ты сможешь его завтра привести, когда ребята здесь будут?

- Приведем, Петь, не переживай, с промки его снимают, будет у вас испытание проходить.

- А кто такой этот Петя? - спросил я завхоза, когда мы покинули клуб.

- Да он председатель секции досуга по колонии. Отвечает за все культмассовые мероприятия в зоне. Парень отличный, советую подружиться. Завтра пойдешь в клуб, там тебя ребята музыканты еще посмотрят. Если подойдешь им, то будешь работать в самодеятельности. Единственное, что тебе надо сделать, так это отписаться побыстрее.

- Как понять отписаться, - не понял я.

- Ну явочки, явочки, дружок, без этого никак.

- Блин, я ведь уже говорил, что мне не о чем писать и не в чем признаваться.

- Ну тогда стучи на соотрядников, или сиди в карантине до конца срока.

- А что другого выхода нет? – ни как не мог успокоиться я.

- Другого выхода нет, пацан. Думай, или в клубе, в тепле сидеть, или с промки не вылезать и полы пидорить с утра до вечера.

«Как же быть, - думал я, - может, и правда делюгу какую-нибудь придумать? А вдруг раскрутят ещё? Ведь посадили уже ни за что, значит и раскрутить тоже запросто могут».

В карантине ни с кем общаться не хотелось, так как было понятно, что все здесь стучат друг на друга. Ведь не одному же мне предлагали это занятие. А сорваться отсюда побыстрее мечтал каждый. Поэтому, молоть языком в карантине было равносильно рытью могилы.

XIV

Утром, как и обещал завхоз, меня отвели в клуб. Здесь, по сравнению со вчерашним днем было много народа. Каждый занимался своим делом: кто играл музыку, кто рисовал, были даже какие-то жонглеры на сцене. Ко мне подошел мужичок лет сорока, держащий в руке гитару.

- Привет! Это тебя к нам на выявление?

- На какое выявление?

- Ну талант твой выявлять здесь будем, ты ведь барабанщик?

- Да.

- Давай знакомиться, меня Андрей зовут, - представился гитарист.

- Меня Юра.

- Юрок, значит. Ну садись, Юрок,  за барабаны, чуток с тобой поиграем.

Андрей этот очень даже не плохо играл, я не думал, что в зоне могут сидеть такие игрули. После того, как мы сыграли с ним несколько импровизаций на рок-н-рольную тему, Андрей продолжил наше знакомство:

- Ну что я могу сказать. Ты нам подходишь, Юрок. У меня сейчас времени особо нет, ты сиди, занимайся пока, с ребятами познакомься, а мы с тобой позже приколемся.

Гитарист ушел, а я стал греметь дальше, пока меня не остановил какой-то парнишка:

- Ты что, к нам что ли?

- Ну да вроде.

- Тогда слушай, - парень принял серьезный, - ты не думай, что в клубе легко. Тут тоже свои порядки и расслабиться тебе никто не даст. Если ты барабанщик, то сиди весь день за установкой, потому что это твое рабочее место. Уйти ты можешь только на перекур, а они у нас тоже по расписанию, и на обед. Понятно?

- Что ж тут не понять.

- Ну тогда работай, и смотри: будешь нарушать правила – быстро отсюда вылетишь.

Каждый день с утра до трех часов дня я проводил в клубе. Меня даже привлекли для репетиции предстоящей концертной программы. Правда, играть разрешили всего две песни. Играли какой-то глупый шансон, но выбирать не приходилось. Когда я возвращался в карантин, меня напрягали на мытье полов, уборку пыли и прочие грязные работы, для того, чтобы жизнь не казалась сахаром. Буграм не нравилось то, что я хожу в клуб, и каждый раз, встречая меня, каждый из них старался сделать гавно. Глядя на мою хромоту, бугор старался меня зацепить и дать непосильную работу, а потом отпиздить за невыполнение. Единственное, что меня сдерживало, это то, что скоро меня должны были перевести в отряд к клубным работникам. Вообще, зеки, которые занимали  должность бригадира в карантине, все, как на подбор были гандонами. Ходили слухи, что их после освобождения вылавливали на воле и опускали, а некоторых вообще находили мертвыми.

Если зеку в карантин загоняли передачку, то получали ее бугры и делили между собой, а хозяину данного добра разрешали зайти в пищевую комнату на пять минут и съесть яблоко. Больше этот зек ничего из привезенного не получал. Все жрали бугры, а то, что не в силах были съесть, выкидывали в парашу, так как знали, что на следующий день все равно еще привезут кому нибудь харчей.

- Да плюнь ты на эти явки с повинной, - учил меня Андрей, - это они спецом тебя грузят, чтобы плюсы себе заработать. С этих козлов, бригадиров ваших, менты трясут явки, а они их из вас выбивают. Не пиши ничего, мой тебе совет, тяни время. Все равно тебя скоро к нам переведут в отряд. Перевод осуществляется через приказ хозяина[25], а ему перечить никто не будет.

И правда, как и обещал Андрюха, спустя две недели меня повели на этапную комиссию.     Проводилась данная церемония на промзоне. С утра нас, идущих на комиссию, привели в распорку, выстроили в ряд, и дали каждому учить доклад следующего содержания:

« - Разрешите… Здравствуйте!

Осужденный Соломин Юрий Владимирович 1977 года рождения по статье 111, ч. 2 на срок шесть лет шесть месяцев на этапную комиссию прибыл.

- Спасибо. До свидания».

Мы стояли и учили этот незамысловатый текст, а вокруг нас ходил бригадир и говорил о том, что если кто-нибудь из нас не скажет по форме, то последствия будут нехорошие. Ближе к обеду у нас стали проверять этот самый доклад. К нам по очереди подходил бригадир и слушал. Тех, кто запинался или бубнил себе под нос, уводили в туалет и били. Когда пришла моя очередь, я пересказал все без запинки, но бугор все-таки доебался:

- Ты почему не брит, Соломин?

- Я брился вчера вечером.

- Ты пиздишь, у тебя видно щетину.

- Если бы я брился утром, то щетины не было, но ведь по утрам нам бриться не разрешают.

- Я смотрю, ты слишком разговорчивый стал, - не унимался бугор. – Пойдем к зеркалу, я покажу, как ты брился.

Мы зашли в туалет, за нами проследовало еще два бригадира.

- Пацаны, смотрите, этот мудак говорит, что брился.

- Ты че, охуел, падла? Ты сейчас к начальнику колонии в кабинет пойдешь с небритой рожей?

После этих высказываний я опять получил по башке, потом меня немножко попинали, дали тупой одноразовый станок и три минуты времени. Побрив лицо, я был готов к встрече с Хозяином.

После обеда нас повели в какой-то административный отсек с множеством кабинетов и выстроили в очередь около одного из них. Перед данной церемонией бригадир еще раз проверил у каждого знание доклада. Дождавшись своей очереди, я зашел в кабинет. Моему взору предстало скопище мусорских чинов. В званиях я тогда не разбирался, но понял, что мусора сидели деловые. В центре за огромным столом сидел здоровенный мусор, очень напоминающий свинью. Это был Хозяин. Я представился, как полагалось, и стал ждать своей участи. Хозяин медленно, как подобает жирным свиньям, прохрюкал одному из чинов:

- Ну что там по нему? – и указал взглядом в мою сторону.

- Музыкант, Евгений Дмитриевич, музыкант. Барабанщик, - засуетился чин.

- Ну, в тринадцатый отряд пойдешь. Все.

На этом церемония определения моей участи закончилась.

После того, как все по очереди посетили кабинет начальника, нас опять отвели в цех и поставили щипать вату.

«Бля, вроде перевели, а вроде и нет, - думал я. – Вроде числюсь уже в другом отряде, а до сих пор приходится щипать вату и терпеть крики и оскорбления от бригадиров. Скорей бы вечер что ли. Может, переведут все-таки».

- Соломин! – услышал я голос.

- Я здесь.

- Давай в кабинет к бригадирам.

«Ну вот, опять началось. Что ж они не успокоятся никак? Я ведь переведен уже из этого дерьма, нафиг я им нужен?»

Я постучал в дверь и вошел. В кабинете сидело трое бугров:

- Ты что, думаешь, что от нас так легко улизнуть? – начал один из них. – Не получится. Давай говори, о чем ребята в курилке толкуют. Может, кто-нибудь в побег собрался или еще что-нибудь? Ты что, думаешь, если на комиссию сходил, значит, отмазался? Ошибаешься. Пока не расскажешь что-нибудь полезного для оперативного отдела, из карантина не выползешь.

«Пиздят, - вспомнил я слова Андрея. – Стопудово на пушку берут. Начальнику они перечить не смогут. Так что будем держаться. Главное, вытерпеть до вечера».

- Я не знаю, кто о чем говорит. Я ни с кем не общаюсь, поэтому и сказать мне вам нечего.

- Нечего, да? Нечего? – разошелся бугорок и ударил меня черенком по голове. Остальные тоже не упустили возможности побуцкать меня.

- Ладно, хорош его долбить, а то синяки появятся. Иди мой полы, раз не понимаешь.

До конца рабочего дня оставалось два часа. Осознание того, что я никого не сдал, помогло мне вытерпеть это время.

Вернувшись с промки, мы едва успели зайти в барак, как нам всем, кто прошел комиссию, приказали собирать вещи. Я по-быстрому собрал все, что принадлежало мне, за исключением банного полотенца, которое во время моего отсутствия кто-то спер. Кипиш поднимать не было смысла, так как все равно никто бы не стал искать, а свалить из этого ада хотелось как можно быстрее.

На выходе из барака стоял завхоз с тетрадкой, в которой надо было расписаться за то, что не имеешь никаких претензий к содержанию в карантине.

- А если у меня есть претензии? – поинтересовался я.

- Тогда поедешь в изолятор, и тебя там научат любить нашу колонию.

В изолятор ехать мне что-то не хотелось, и я расписался в этой сраной тетради. Нас построили в локалке и повели по зоне, закидывая по одному-два человека в каждый барак, попадающийся на пути. Пройдя несколько бараков, бугор назвал мою фамилию:

- Тебе сюда, Соломин. Иди, не поминай лихом.

Я зашел во двор барака, кругом стояла тишина.

«Куда это меня привели? Тут что, все вымерли?»

Не успел я испугаться, как к локалке строевым шагом подошел отряд, и в колонну по одному, подобно ручейку, стали протискиваться в калитку. Я увидел знакомые лица ребят, которые работали в клубе.

- Во, а Юрок уже тут, - это Андрюха, на ходу прикуривая сигарету, направлялся в мою сторону. – Ну вот, видишь, не прошло и года. Как, нормально перевелся?

- Да ниче, могло быть и хуже.

- Короче, сейчас тебе покажут, где ты будешь спать, положишь свои вещи в каптерку, заправишь шконарь, и пойдем пить чай. Давно, наверное, не чифирил?

- Да я уж вкус чифира забыл в этом чудо-лагере.

- Ладно, забудь, карантин позади, а здесь полегче будет. Правда, сильно расслабляться не советую, но, по сравнению с тем, откуда ты пришел, здесь жить можно, - Андрюха проводил меня в барак и оставил ждать какого-то активиста.

- Кто тут новенький? – передо мной стоял парень с нагловатым выражением лица. – Ты, что ли? Ну иди сюда.

Мы проследовали вдоль спальной секции и подошли к одной из шконок:

- Спать пока будешь здесь, потом что-нибудь получше придумаем. Тебя как звать?

- Юра.

- А меня Вован Головня. Короче, если что будет непонятно, обращайся ко мне, я здесь рулевой. Ну а пока располагайся, пришивай бирки на постельное белье и не забудь нагрудные бирки исправить, у тебя 13-ый отряд, 53-я бригада. Смотри, чтобы все исправлено было, будут косяки – я тебя накажу.

Головня ушел, а я принялся приводить себя в порядок: сходил в умывальник и с радостью обнаружил, что можно без спешки спокойно помыться и побриться. Пришил бирки, положил в тумбочку свои причиндалы. Я никак не мог оттаять после карантина и получал удовольствие даже от того, что по корпусу отряда не надо было бегать, а делать все спокойно. Здесь никто не орал и не ходил по пятам.

- Ну где ты там ходишь? – нашел меня Андрей. – Пойдем, а то чай стынет.

Мы зашли в пищкомнату, где располагались столы, за которыми кучками ютились зеки, передавая по кругу кружки с чифиром и ведя бурные дискуссии. Андрей посадил меня за один из столов, где нас уже ждали Валера, Сергей и Курбан – парни, которые тоже работали в клубе.

- Ну что, хромоножка, - обратился ко мне Валера, - дождался, наконец-то? Теперь будет полегче, ребята у нас дружные, обживешься. Смотри, только сильно не расслабляйся, а то сожрут. Тут тоже говна хватает, так что будь осторожен и всегда следи за собой и своими поступками, усек?

- Да не маленький, разберусь как-нибудь. Не первый день сижу, вроде…

- Ну вот и ладненько. Что непонятно будет – спрашивай, всегда поможем.

Несколько глотков чифира вернули меня к жизни. Казалось, что я не пил этот бодрящий напиток лет сто. Жизнь сразу показалась не такой уж и дерьмовой, а все горести и обиды за «радужный прием» в колонии ушли на задний план. Я узнал, что работники клуба могут ложиться спать в восемь часов вечера, в то время как отбой был в десять.

«Ну вот, не так уж все тут и дерьмово, хоть поспать можно», – никак не мог нарадоваться я.

На следующий день, я вместе с остальными «клубниками» пошел на работу в клуб. Здесь шла усиленная подготовка к празднованию нового 2002 года. Повсюду суетились зеки, планировали сценарий на концертную программу и ни кому не было до меня дела. Я сидел за барабанами и постукивал разные ритмы. После обеда со мной провел беседу наш художественный руководитель Виктор Колганов:

- Я слышал, что ты из Москвы,- начал он разговор.

- С Подольска, если быть точным.

- Ну все равно земляки. Ты неплохо играешь, на воле где-нибудь играл?

- У меня группа была своя, играли панк-рок, только я там вокалистом был.

- Я заметил, что ты тяготеешь к року, но запомни простую истину, что творчество «Нирваны» и «Гражданской обороны» здесь не канает. Здесь мы играем то, что нам говорят играть. Лучше покопайся в своем мозгу и вспомни какие-нибудь песенки о Родине, о маме, цветах и т.д.

- Я не знаю песен о маме,- с улыбкой ответил я руководителю.

- Ничего смешного здесь нет, я серьезно тебе говорю. Приходиться нам здесь такое играть, Юрок, это наша работа. Ты думаешь я по воле песни про маму пел? Совсем нет. Если музыкой занимался, должен был слышать группу «ДИВ».

- Ну конечно знаю такую группу, а что тебе тоже нравится?

- Да не просто нравится, я там до подсидки играл на басу. Пух мое погоняло, не веришь, посмотри состав группы при случае.

- Ну ни хрена себе,- я был поражен услышанным,- я и не думал, что здесь такие люди сидят!

- Вот так,- покраснел Виктор,- А тут приходится забыть о нормальной музыке. Так что настраивайся на работу.

XV

Во всем сценарии новогодней программы было две песни, которые надо было играть мне. Одна композиция была из репертуара «Дискотеки Аварии», а вторая - песня группы «Чингисхан», с тупо переделанным текстом про новый год. Мне было очень интересно наблюдать, как преступники прыгали по сцене, словно дети, и пели песни про снежинки, мишуру и прочие новогодние прелести. Все это напоминало новогодний утренник в детском саду, с той лишь разницей, что исполнителей данных сказочных композиций жестоко били, если они забывали слова или инструментальные партии.

Как и во всей системе исполнения наказаний, в колонии тоже довольно часто проводились обыски. Назывались они режимным сектором. Это означало, что на какой-либо из секторов колонии приходили сотрудники режимного отдела и проводили полный шмон. Как раз за неделю до нового года сектор нагрянул в клуб. Всех зеков загнали в зрительный зал и стали шмонать подсобные помещения. После этого нас тали выводить по одному и обыскивать на выходе. Режимников было человек шесть. После обыска нас опять загнали в зал, и мусора полезли наверх в каморку, где репетировал духовой оркестр. Ковырялись они там довольно-таки долго. Когда обыск был окончен, всему коллективу духовиков было приказано построиться на улице. Пацанов увели в режимный отдел. Вернулись они к вечеру, но не все. Из разговоров между зеками я узнал, что у них в каморке нашли заваренный чай. По режиму чай можно было пить только в предназначенное  для этого время. Пацаны запалились. Их привели в отдел и каждому по очереди надевали противогаз, перекрывая воздух. После нескольких таких процедур их валили на пол и пинали ногами по почкам. Руководителя духового оркестра били дольше остальных и, переборщив, разбили ему лицо. Чтобы скрыть данный факт от окружающих, его закрыли изолятор на 15 суток, чтобы прошли синяки. И никому из мусоров не было дела до того, что парень проведет новый год в ШИЗО.

Перед новым годом в клуб завезли коробки с чаем, конфетами, тортами и прочими сладостями. Все только и говорили о том, что на концертную программу приедет уполномоченный по правам человека Ландо.

«Ну хоть что-то в этой колонии делается для зеков», - думал я, - «хоть праздник дают нормально встретить». Оказалось, я ошибался.

31 декабря около  четырех часов всю зону согнали в клуб. На трибуне появился огромный дядька, которого представили как зам. начальника колонии по кадровой и воспитательной работе майора Сергея Викторовича Бугаенко. Он обратился к зекам с речью о том, что год закончился, план на промзоне выполнен, но в следующем году его надо перевыполнить. Назвал фамилии передовиков и отстающих, долго говорил о подъеме культурной жизни в колонии и пожелал всем удачи в новом году. После этого мы сыграли пару песен, и все разошлись по баракам. Никаких конфет, никакого печенья…

Когда зеки покинули помещение клуба, были расставлены столы, на которые выложили все сладости.

- Андрюха, че за хуйня, - недоумевая обратился я к гитаристу, - кому это все накрывают?

- Так к нам Ландо сейчас приедет, телевидение.

- А зачем зеков отпустили?

- Потому что он не для зеков приедет, а для телевизора. И вообще, не задавай глупых вопросов, а то мы с тобой в изолятор уедем за такие разговоры.

Далее все происходило по следующему сценарию. К заднему входу клуба подъехало несколько автобусов, из которых выгрузились вольные артисты, телевидение и Ландо, который нарядился в Деда Мороза. За столы, которые ломились от угощений, посадили весь «цвет» колонии: козлов и председателей, завхозов и бугров. Нас всех собрала какая-то тетя, представилась организатором концертных программ при Министерстве культуры по Саратовской области и объяснила, что концерт отыграют вольные, а наш коллектив исполнит всего два номера.

- Как два номера? – попытался возразить наш худрук Виктор. – Ведь мы готовили полную программу.

- Ребята, то, что вы готовили, покажете в другой раз, здесь телевидение, а поэтому концерт должен быть профессиональным, а не какой-то там самодеятельностью. Лучше приведите себя в порядок и спрячьтесь за кулисы. Когда объявят ваш номер, выйдете и сыграете. Все.

За кулисами с одной стороны располагались приезжие актеры, а с другой мы под охраной мусоров. В зале за столами сидели активисты. Свет погас, и на сцену вышла ведущая.

- Дорогие ребята! Всем известно, как нелегко вам здесь приходится вдали от родных и близких, вдали от родного дома. Поэтому для того, чтобы вы тоже почувствовали праздник, мы сегодня приехали к вам. А Дед Мороз сегодня необычный. Встречайте – Уполномоченный по правам человека в Саратовской области Господин Ландо!

На сцене появился маленький мужичок, одетый в костюм Деда Мороза, он поздравил все присутствующих в зале с Новым Годом и подарил каждому активисту бумажку с разрешением на дополнительное длительное свидание. После церемонии награждения начался концерт, во время которого по залу прохаживались мусора и шепотом предупреждали зеков, сидящих за столами, о том, чтобы они поменьше жрали. Вокруг всей этой показухи суетились операторы, которые снимали мероприятие на большие профессиональные видеокамеры.

После того, как программа закончилась, артисты и телевизионщики собрались и сели в свои автобусы, а зеков заставили собирать все продукты со столов обратно в коробки и уносить в кабинет зам. начальника по воспитательной работе. Когда в клубе навели порядок, мы пошли в барак. Тут была своя суета: зеки сновали туда-сюда, готовясь к празднованию. Практически все старались попасть в пищкомнату, которая в тот момент напоминала фабрику по изготовлению тортов. Торты здесь делались по особому рецепту: печенье перемалывалось в крошку и перемешивалось со сгущенным молоком, потом получившейся массе придавали форму торта, посыпали орехами, тертым шоколадом и ставили в холодильник. Если в холодильнике места не хватало, выносили в локалку и закапывали в сугроб.

На столе возле поста дежурного по отряду висел график перекуров на новогоднюю ночь. Перекуры полагались по минут 10-15 каждый час. В три часа – отбой.

Когда пробило двенадцать, мы все дружно чокнулись бокалами с чифиром и стали поедать торты. Места в пищкомнате было мало, поэтому приходилось есть в спешке, чтобы освободить место другим. Обиженным и чертям стол поставили в умывальнике, и они сидели радостные, никуда не торопясь. Попив чифиру и выкурив сигарету, я пошел смотреть телевизор. По ящику показывали выступление группы Виа Гра. Посмотрев на этих полуголых теток, я вспомнил о воле и той несправедливости по отношению ко мне. Почему я нахожусь здесь, в то время как мои друзья и знакомые спокойно встречают этот праздник дома? Загнавшись своими мыслями, я плюнул на праздник и пошел спать.

Утром команды «подъем» не было, но от шконки к шконке ходил бугор, всех будил и спрашивал, кто хочет идти на завтрак. Перед обедом нас разбудили и построили на проверку. На улице было холодно, но приходилось стоять и ждать, когда же полупьяные мусора нас посчитают. У них все время не совпадало количество заключенных, и поэтому стоять нам пришлось часа два.

После обеда нас загнали в комнату НЭВ, где зеки нашего барака показывали глупое новогоднее представление. Хочу заметить, что данные мероприятия здесь были обязательными, и никто не мог покинуть комнату. Я не уверен, что эта затея нравилась местным клоунам, но они пытались шутить, потому что это было положено по режиму. Одним словом, чудо-лагерек.

Новый год встретили, и жизнь опять покатилась своим чередом. Не обошлось на новом месте и без заморочек. Как-то вечером, придя с клуба в барак, я обнаружил, что все мои вещи, которые лежали в тумбочке, валяются на моей шконке. Я, конечно, удивился, но не стал поднимать кипиш и сложил все обратно. Ближе к отбою картина повторилась. В проходняке сидел парень по кличке Корнил и мазал кремом ноги:

- Слышь, Соломин, ты не клади больше в тумбочку свою хуйню, а то в следующий раз вообще не найдешь ничего.

- Это почему же? – удивился я.

- Потому что на полке лежат мои вещи, а в верхнем ящике у пацанов.

- И куда же мне девать все это? С собой что ли носить?

- А девай куда хочешь, хочешь - с собой носи, хочешь - под подушку прячь, а можешь еще одну полку себе в тумбочку поставить.

- А пока я не сделал полку, куда мне это барахло девать?

- Положи в верхний ящик, только с ребятами сам разбираться будешь.

Ребят, которые спали в нашем проходняке, я еще толком не знал. Одного вроде звали Колян, он был главным в пищкомнате, а второй был Денис из цирковой студии клуба. После команды: «приготовиться к отбою» в проходняк зашел этот самый Денис.

- Денис, - обратился я, - тут хрень какая-то с тумбочкой происходит. Корнил вот говорит, чтобы я полку себе личную делал. А пока нет полки, можно к вам кое-что положу?

- Какую полку, брат?! Он что вообще сдурел? Ладно, не обращай внимания, у Корнила крыша едет, у него сроку 14 лет, вот и чудит постоянно. Никакую полку делать не надо, клади все к нам. Колек придет, я ему все объясню. А Корниловскую полку освободи, пусть подавится, да и не связывайся с ним вообще, он трудный человек. Так что располагайся у нас, если почитать что-нибудь захочешь, там пара книг лежит, бери не стесняйся.

- Спасибо.

- Да не за что, брат, сам с такими трудностями сталкивался.

После разговора с Денисом я понял, что в этом гнойном лагере все-таки есть люди. В эту ночь я даже умудрился сладко поспать.

Постепенно я начал обживаться в отряде, общаясь в основном с ребятами, играющими в ансамбле. Андрей не отходил от меня ни на шаг, постоянно чему-то учил, подсказывал да рассказывал. Сначала я, и правда, принял это за удачно сложившиеся отношения, но позже понял обратное. Оказалось, что я нужен был Андрею, чтобы тянуть из меня передачки. Сразу я как-то не придавал значения повышенному интересу Андрюхи к моей семье на воле. А где живет мать? А кем работает? А сколько получает? Но вот после того, как он проявил интерес к письму, которое я писал домой, я почуял неладное.

- Кому пишешь? – начал издалека Андрей.

- Да домой пишу, матери.

- Правильно, давно пора. А она знает, что тебе сюда посылки слать можно?

- Конечно, знает.

- Ну вот и хорошо. А то ведь без обуви зимней ходишь, да и шапку тебе надо. Так что пиши, братан, пусть шлет. А главное чаю побольше и конфет пускай присылает.

- Да я вообще-то знаю, что писать, не впервой вроде.

- Это ты знал, что в тюрьму тебе надо, а здесь ведь другие правила. Так что слушай лучше меня: чай, конфеты шоколадные…

- Подожди-ка, - прервал я Андрея, - я обычно карамель прошу, она дешевле и хватает надолго.

- Не, Юрок, проси шоколадные, я карамель не люблю, и еще, самое главное, пусть пришлет четыре фарфоровые кружки темного цвета.

- Это почему же четыре?

- Ну, чтобы у нас были одинаковые, двумя пользоваться, а две про запас.

- Блин, Андрюша, а ты у своих родных не можешь попросить кружку и шоколадные конфеты? - резко спросил я.

- Нет, Юрок. Понимаешь, я не хочу от них зависеть. Ведь, если я у них что-нибудь попрошу, значит, дам слабину, а я человек гордый и не нуждаюсь в подачках.

-Н у да, ты значит гордый, а я значит лох. Так понимать? – ошалел я от такого расклада. - Тебе стыдно, значит, просить, а мне нет. А ты знаешь, что моя мать стоит на рынке зимой и летом, работая на хозяина, который платит ей столько, что хватает только на пожрать после работы? И то, что я если о чем-то ее и прошу, то постоянно извиняюсь за каждое такое письмо? И ты, значит, такой ушлый и продуманный хуеплет решил прокатиться на шее у моей матери? Нет, так не пойдет, браток.

- Да ладно, Юрок, успокойся, я пошутил, - попытался угомонить меня Андрей.

- Пошел ты в жопу, шутник!

Так я в первый раз встретился в этой зоне с фальшивым семейством.

С Андрюхой пришлось расстаться, но я продолжал, что называется, семейничать с Валеркой и Курбаном. Валера Терских был тридцати с лишним лет, картавил, изо рта у него пахло помойкой, а на груди красовалась красная бирка, которая означала «склонен к побегу». Почему я стал с ним общаться? Да потому что в клубе приходилось вместе работать, плюс ко всему, он был одним из первых, кто помог мне устроиться в отряде. На воле Валера занимался тем, что учился на актера в каком то Саратовском университете. У него был поставлен голос, он очень хорошо пел. Читал много литературы, знал много анекдотов и умел их рассказывать так, что никто не оставался равнодушен. С ним было интересно общаться, и было чему у него поучиться. Была у Валерки и хреновая черта, он был слишком жаден до продуктов. Курил больше всех, постоянно скуривая наши запасы. За чай готов был горло перегрызть. Постоянно садясь вечером за стол в пищкомнате, он делил бутерброды с топленым жиром между нами троими, чтобы всем было поровну. Мне казалось, что если бы у него были аптекарские весы, он вешал бы бутерброды на них. Из-за такого подхода к желудку они постоянно ругались с Курбаном. Курбана на самом деле звали Бабамурат, он был родом из Туркмении, что мне не особо нравилось. В клубе этот туркменский юноша играл на домбре в ансамбле русских народных инструментов. Поговорить с ним было не о чем, но он считался другом Валеры. Такое семейство меня не особо прельщало, но больше в бараке я пока никого не знал.

Каждый новый день в колонии был похож на предыдущий, и казалось, что время просто остановилось. Единственной радостью в этом существовании было получать письма, которые, как назло, приходили крайне редко. Мать в основном писала мало, все письма были о том, что ей без меня тяжело и как она ждет моего возвращения. Друзья писали, что помнят и ждут. Девушки у меня не было, и я завидовал ребятам, которые получали весточки от любимых женщин. Хотя у меня не то чтобы не было девушки, она была вроде, но после приговора стала писать письма не от себя лично, а ото всех друзей сразу. Все ее послания заканчивались следующей фразой: «Мы все тебя любим и ждем!». А всех мне не надо было, мне хотелось одну единственную, и я очень сильно переживал по этому поводу, представляя, сколько мне еще придется быть одному. Я не знал, куда себя деть от этого одиночества, и незаметно для себя самого, создал себе образ любимой девушки и стал писать для нее стихи:

Сегодня получил твое письмо,

Оно, как вдох, той

Чистой жизни – Вольной!

Наполнено душевной теплотой,

Любовью, лаской и заботой!

Я взаперти – живу одной мечтой:

Пройдут года – ты снова будешь рядом

Ты пишешь, что все будет хорошо,

Что ждешь меня,

Что встрече будешь рада.

Все твои письма помню наизусть,

Храню их в сердце,

Как «зеницу ока».

А время пролетит, и я вернусь

И за спиной останутся ворота.

Сегодня получил твое письмо

Поверь для зека с праздником сравнимо,

Когда он в этом мире не один,

Когда приходят вести от любимой!

К моему удивлению, это средство мне очень помогло. Вроде никто не ждет меня на воле, и в то же время я пишу ей стихи, люблю ее, ту единственную, которую я не знаю, но которую встречу, когда освобожусь и буду ей читать все это.

Я все чаще просыпаюсь в холодном поту,

Ожидания счастья позабыть не могу,

Как встречались с тобой, и все было прекрасно,

Сколько было надежды в мечтах моих ясных!

Что такое Любовь? Объяснить невозможно

Захлестнет, как волна, захлебнуться в ней можно

На движенья вокруг не обращаешь внимания,

Особенно, когда это минуты расставания

Расставание, горечь,

Ожидание, надежда,

Печаль в глазах твоих,

Ты смотришь – взгляд твой милый и нежный.

Когда увидимся вновь?

Не знаю я.

Может даже

Не будет встречи совсем

Ведь Мир порочен и грязен.

Но я пройду этот путь,

Путь унижений, страданий.

Переступлю через грязь

За годы тяжких скитаний,

Вернусь и произнесу:

«А вот и я! Что не ждали?»

тебя к груди своей прижму,

Не допущу расставания,

Больше с тобой,

Моей любимой и нежной.

Тебя малышка Люблю!…

***

Здравствуй, я вернулся… что сказать?

Сам не знаю, пересохло в горле.

Слезы радости в твоих глазах,

Солнца луч и свежий запах воли!

Сколько ждал я этой встречи день,

Снился он мне зимними ночами.

В письмах перечитывал не раз:

«Любим, ждем, надеемся, скучаем!»

И еще множество рифмоплетства на эту тему.

XVI

Постепенно я вникал в жизнь колонии. Я узнал, что в лагере руководствовались системой самоуправления. Проще сказать, всеми движениями руководили зеки, под контролем мусоров. Здесь вовсю процветала деятельность самодеятельных организаций осужденных (СОО), которая контролировала каждый шаг зека. Существовало несколько видов СОО:

СДП – Секция дисциплины и порядка;

СПБ – Секция противопожарной безопасности;

СД – Секция досуга;

СПП – Секция психологической помощи;

СПЗ – Секция профилактики заболеваний;

СОК – Секция общественных корреспондентов;

СФСР – Секция физкультурно-спортивной работы;

СП – Секция производства;

ССЗ – Секция социальной защиты;

СОПО – Секция общественно-профессионального образования;

ШРМ – Школа рабочей молодежи.

Члены СДП (козлы) занимались тем, что бегали, как ошпаренные по зоне, и искали нарушения осужденных. Найдя за кем-нибудь из зеков косяк, они писали докладную записку о нарушении режима содержания. Так же по периметру колонии стояли посты СДП, контролирующие пропускной режим, т.к. без пропуска по зоне пройти было не возможно.

Члены СПБ ходили по баракам и проверяли проводку, розетки и т.д. Если они ловили зека, варящего чифир, тоже писали докладную о нарушении правил пожарной безопасности.

СД занималось организацией культурных мероприятий в бараке, оформлением стенной печати и совместно с СФСР спортивными соревнованиями.

СПП практически не существовало, но если кто-то из зеков открывал свою душу отрядному психологу, то об этом знал мусор-психолог, который обо всем докладывал хозяину.

Члены СПЗ контролировали уборку, отвечали за сохранность продуктов в пищкомнате, проводили осмотры внешнего вида.

СОК занималось тем, что писала статьи в местную Саратовскую газету «РеЗОНАнс», которая выходила под контролем УИН МИНЮСТа по Саратовской области.[26]

Члены СП боролись за выполнение плана на промышленной зоне.

ССЗ чем-то напоминала сбор воровского общака в принудительном порядке. У зеков собирали новые вещи, канцелярские принадлежности и мыльно-рыльное хозяйство, якобы для вновь прибывших в лагерь. Но все, кто прибывал в лагерь, ничего подобного не видели.

СОПО контролировала посещаемость и успеваемость учащихся в профессиональном  училище, а ШРМ отвечала за вечернюю школу.

Каждый осужденный колонии должен был состоять в какой-либо из этих секций. В каждом бараке были председатели данных секций (активисты), которые контролировали работу в своей отрасли. Выше всех в этой структуре стояли председатели колонических секций. Например, у секции СДП был председатель СДП колонии, которому подчинялись председатели СДП отрядов, и который отчитывался о проделанной работе перед заместителем начальника колонии по безопасности и оперативной работе. И так по каждой секции: информация о зеках с самого низа поднималась на самый верх и ложилась на стол хозяину в виде отчетов. Мне, как работнику клуба, сообщили о том, что я состою в секции досуга.

Самым главным зеком в бараке считался завхоз. После него шла должность председателя совета коллектива отряда (СКО). На третьем месте по важности был председатель СДП отряда. В принципе, СДП и занимался отрядом, водил строем, искал косяки за зеками, отводил провинившихся на профилактические беседы (пиздюлины) в режимный отдел. СДП были самой блядской мастью в колонии. Их никто не любил – их боялись и презирали. Любой из них мог посодействовать твоему водворению в изолятор. Жили они вольготно, курили «Parlament» и «Marlboro», купаясь в чужой крови. В книге читатель еще не раз встретится с козлами, но пока я хочу продолжить повествование первых месяцев пребывания в чудо-лагерьке.

Не успел я толком обжиться в отряде, как  в один прекрасный день меня перевели в барак № 10. Этот барак назывался «чесоточным». Случилось это так.

В воскресенье, после обеда мы сидели в комнате НЭВ и дружно, практически всем отрядом, смотрели какое-то кино. Наш просмотр был прерван командой завхоза: «Раздеваемся до трусов и выходим по одному на продол!». Мы по очереди с вещами в руках выходили из телевизорной комнаты, а нас осматривал председатель СПЗ колонии с какими то козлами. Если у кого-нибудь из зеков на теле находили прыщи или болячки, их записывали в «черный список». В этот список попал и я. Самое интересное то, что у меня не было никакой чесотки, просто я на нервной почве расчесал себе руки.

Вечером меня с вещами закинули в барак, который насквозь пропах серной мазью. По сравнению с тринадцатым отрядом здесь было жутко. Форточки в этом санатории никогда не закрывались (на улице стоял январь), кругом сновали зеки-бомжи или зеки-бичи, не знаю, как их назвать, но это были отбросы общества, угодившие в колонию за мелкие кражи. Было видно, что эти персонажи не моются и не стирают свои вещи, т.к. от них шел тошнотворный запах. Все они чесались, а тела многих из них были покрыты болячками и коростами. Данный отряд жил по режиму исправительного. Целью данного заведения было научить зеков следить за собой и не косить от работы. Постанова была такова, что, побывав здесь один раз, возвращаться больше не хотелось. Распорядок дня на чесотке был следующий: с утра и до позднего вечера все «больные» привлекались на самые грязные работы в зоне, такие как уборка барака, благоустройство колонии. Постоянно надо было  что-нибудь копать, таскать, мыть, оттирать, шкурить, долбить и т. д. Вечером, в обязательном порядке следовало проглаживать свои вещи по швам. Эта процедура называлась проглажкой. Проводилась она с целью уничтожения вшей, чесоточного клеща и прочей заразы. В бараке стояло две гладильных доски, к которым выстраивались в очередь зеки. После этой процедуры начиналось, так называемое, лечение. Все должны были подходить к отрядному санитару за мазью. Мазь для всех была одна – серная. В данном отряде не существовало пищевой комнаты и не было личного времени. Чесоточный барак мало чем отличался от карантина, за исключением того, что зеки бригадиры здесь не пиздили осужденных, а водили их для этой надобности к мусорам.

Банный день здесь был три раза в неделю. Идти в баню надо было со своим сидором, содержимое которого отдавали в прожарку. Мыться нам разрешалось только в постирочном помещении.

Для того чтобы свалить из этого гадюшника, требовалось заключение врача на выписку. Врач появлялся раз в неделю и устраивал осмотр. В такие дни все надеялись на обратный перевод в родной отряд, стоя в очереди к кабинету врача. Это напоминало сдачу экзаменов в учебном заведении. Каждый раз, когда очередной зек покидал кабинет врача, все набрасывались на него с вопросом: «Ну что, выписал?» Свой экзамен я сдал после двух недель пребывания в этом гнилушнике.

Безвылазным пребыванием в чесотке я, оказывается, должен был быть благодарен Андрею. Когда меня переводили в этот гнилой барак, Витек Колганов сказал, что меня будут выводить на работу в клуб, и что за мной для этого специально будет приходить Андрей. Но Андрюша посчитал, что раз я не хочу греть его за счет своей матери, значит, мне нужно «подлечиться». Вернувшись в 13-ый отряд, я подошел к Колгану:

- Витек, - говорю, - что за хрень? Почему за две недели меня ни разу не вывели в клуб?

- Да понимаешь, Юрок, Андрюха сказал, что они и без тебя справятся, и то, что тебе лучше полечиться.

- Ты разве не знаешь, как там лечат?

- Знаю, конечно, но раз ребята отказываются от твоей помощи, что я сделаю?

- Ладно, хорошо, не обессудь, Витек, ты-то тут при чем.

- А что у вас с Андрюхой? Не поладили что ли?

- Да что-то вроде того.

- Понятненько. Но ты не переживай, здесь такое часто происходит. С кем попало, главное, не семейничай, приглядись сначала. Не ссы, обживешься.

- Спасибо за совет, дружище, пойду я.

- Иди. Там тебя уже Курбан с Валеркой ждут, чифира заварили.

Я зашел в барак, встретил ребят и за кружкой чифира рассказал им о своем пребывании в чесотке. Валерка дал мне пачку сигарет, и я, покурив, пошел отдыхать.

Следующие несколько месяцев в колонии прошли практически незаметно. Каждый новый день был похож на предыдущий, без каких-либо изменений или событий.

Изменения начались после того, как председатель совета коллектива колонии (СКК) по фамилии Апреликов прошел суд на условно-досрочное освобождение. На его место был поставлен новый рулевой, который до этого был главным козлом в лагере. Нового босса звали Женя Щегольков, и все мы были уверены в том, что пришла пора вешаться. Щегол и до прихода к власти над нами выражал свое негативное отношение по поводу клубников. Поэтому хорошего в назначении его предом СКК ничего не было. С первых дней своего правления этот делец замутил ремонт клуба. И не просто ремонт, а капитальную перестройку.

Началось это в один обычный, ничем не отличающийся от других, день. Как всегда, отстояв утреннюю проверку, мы пришли работать в клуб. На пороге нас встретил Щегол и объявил следующее:

- Короче, в клубе теперь будет проводиться капитальный ремонт, и поэтому теперь вы не работники художественной самодеятельности, а подсобные рабочие. Будете постоянно находиться здесь и выполнять всю грязную работу. Не дай Бог, я узнаю, что кто-то из вас съебнул в барак. Пиздуйте и работайте. Нас отдали в распоряжение исправленческой бригады, которая существовала в колонии для того, чтобы уничтожать дух в человеке. Бригадиром у исправленцев была тварь с погонялом Шалай. Эта сволочь не задумывалась о своем будущем и вершила беспредел на каждом своем шагу.

Буквально за пару дней от внутреннего устройства зала клуба ничего не осталось: была разобрана сцена, убраны все зрительные ряды, со стен сняли отопительные радиаторы. Нам дали кувалды и заставили пробивать дыры в стене. Каждый вечер нас водили в режимный отдел, где били каждого за то, что мы плохо работаем. Курить во время рабочего дня запрещалось, о чифире даже не заикались.

Из всех работников клуба с данной прожарки соскочило всего три человека: Серега – клавишник, Дима - местный певец и Андрей. Они отмазались, сославшись на подготовку к смотру художественной самодеятельности. Мне Андрей предложил стать звукооператором за умеренную плату, чтобы отмазаться от строительства, но я отказался. Мне больше не хотелось связываться с этим человеком.

Приходя вечерами со стройки, я валился с ног, находя силы лишь на то, чтобы умыться и лечь спать. На выходных я просиживал в бараке, помогая рисовать председателю секции досуга стенгазеты и прочую наглядную агитацию. Таким образом, я зарекомендовал себя местным художником. Меня все чаще стали отмазывать от посещений стройки клуба для того, чтобы я рисовал для отряда. Оказывается, за мое художество барак получал неплохие баллы в колоническом соревновании. Победить в таком соревновании старался каждый отряд, т.к. передовику представляли льготы. Постепенно я стал въезжать в бальную систему и старался срубить для своих пацанов больше баллов. Из-за моего стремления помочь отряду я угрелся в исправленческую бригаду. А получилось это вот как.

Как-то вечером в клубе меня встретил Щегол:

- О, Соломин, что-то я давно тебя в клубе не наблюдал?

- Так я это, Женек, в бараке стенгазеты рисовал.

- Так ты художник у нас, значит?

- Ну, вроде как да…

- Ну значит так, с завтрашнего дня ты – работник свинарника!

Я был шокирован таким поворотом дела и в расстроенных чувствах вернулся в барак. Делать мне ничего не хотелось, и я сел на лавку и закурил. Ко мне подскочил Андрей:

- Что скучаем, Юрок?

- Да так, о своем, - нехотя отозвался я.

- Слышал я, что Щегол тебя прищучил, к исправленцам отправить хочет. Зря ты не согласился в «звукачи» податься, сейчас бы все ровно у тебя было.

- Слышишь, Андрюша, иди лучше этапникам на уши присядь, ну его на хуй.

- Ну как знаешь,- сказал мой собеседник, и ретировался на другую лавочку.

Зайдя в барак, я столкнулся с Серегой – клавишником:

- Юрок, тут такая фигня нездоровая происходит, с Андрюхой лучше никаких дел не имей, это он Щеглу на тебя льет, каждый день ему талдычит, мол ты уклоняешься от работы, что тебя типа наказать надо.

- Да я уж понял, спасибо.

Вот, оказывается, какие разные бывают на свете люди. Кто-то с душой, по-человечески, готов последнее отдать. А кто-то из-за корысти своей и натуры блядской способен по костям твоим пройти.

На утро меня вызвал Щегол:

- Ну что, художник, клуб тебе больше не нужен? Решил в отряде отсидеться?

- Я ж не просто так сижу, я пацанам помогаю.

- Короче так, помощник, тут надо клубу помочь, хочу душ здесь сделать. Нужна мне для этого керамическая плитка, сорок квадратных метров. Если закажешь из дома это дело, то забуду о твоих залетах.

- Нет, Жень, я ничего заказывать не буду, мама у меня не миллионер, и если тебе нужен душ, то тяни плитку сам, - резко отреагировал я.

За свое упрямство я поплатился направлением в «исправленческую» бригаду. Род занятий здесь был следующий: нам дали неподъемные кувалды, о которых я уже упоминал ранее, и загнали на «кучу». «Кучей» в зоне прозвали огромную гору щебня, который изготавливали зеки, вручную дробя кувалдами железобетонные плиты и сваи. Вот на такую работенку я и напоролся. Честно признаться, труд не из легких. Отдыхать я мог лишь тогда, когда нас приводили в отряд на проверку. Перекуры были по три минуты каждый час, но сидеть на них было запрещено. Самым ощутимым наказанием здесь был запрет на разговоры, т.е. долбя сваи, мы не должны были разговаривать друг с другом. Считалось, что за разговорами время летит быстрее, а так как мы были исправленцами, то задачей мусоров и козлов было нас заебать по полной. Отработал я в этой бригаде две недели, разбил в кровь руки так, что о рисовании речи быть пока не могло.

Вернувшись в барак, я принял решение навсегда расстаться с клубной деятельностью. Для того чтобы свалить из клуба, я должен был идти на прием к зам. начальника колонии по воспитательной работе. Должность эту занимал в то время Бугаенко Сергей Викторович, мордатый, тучный такой мусорила, злой, как собака помойная. Я записался на прием и стал ждать. На неделе меня дернули, и я оказался перед дверью Бугаенко:

- Здравствуйте, осужденный Соломин, статья 111 часть 2, срок…

- Хватит, хватит тараторить, - перебил меня Бугай, - что там у тебя?

- Понимаете, Сергей Викторович, клуб – это не мое. Я не сошелся с коллективом, да и душа к музыке у меня не лежит. Разрешите мне в отряде художником работать, я рисую хорошо, буду стенной печатью заниматься?

- Рисуешь, говоришь. А кем ты там в клуб-то?

- Барабанщик.

- А с духовым оркестром играешь, когда зона на промзону выходит?

- Да, Сергей Викторович, играю.

- Ну так вот, иди рисуй, но с духовым оркестром играть будешь.

- Хорошо, понял, спасибо.

Так я добился того, что целыми днями стал сидеть и рисовать в бараке, а утром и вечером выходить с «духачами» на плац.

XVII

Рисовал я свои стенгазеты  в комнате «НЭВ», там у меня был свой стол, свое, так сказать рабочее место. За соседним столом сидел Мишка Рябош, который исполнял обязанности секретаря. Мишка был осужден еще по малолетке за разбой. Дали ему тогда 9 лет, хотя то, что он совершил, разбоем назвать было трудно. Будучи шестнадцатилетним пацаном, Мишаня вместе со своими ровесниками, насмотревшись американских боевиков, решил заработать деньжат. Вычислив какую-то дачу в своем районе, в которой, по их мнению, должны были жить богачи, они стали строить план захвата. Готовились к предстоящей делюге основательно.   Соорудили пост наблюдения, на котором сидел человек с биноклем и записывал время прихода-ухода хозяев. Нашли у кого-то дома охотничье ружье. Наделали себе шапочек-масок. Выбрали подходящий день и ворвались на дачу. На их беду хозяева оказались дома, и парням пришлось их вязать. Хозяевами оказались две женщины, которые никак не могли понять, что надо этим малолетним разбойникам. «Золота-брилиантов» на даче не оказалось, а с пустыми руками уходить не хотелось. Поэтому они вынесли все барахло, какое попалось под руку. Это было содержимое кухонных шкафчиков и холодильника. По большому счету, преступление, совершенное ими, выглядело смешно, но хозяева дачи оказались родственниками одного высокого чина из правительства РФ. Поэтому и повязали ребят практически сразу, и срок дали по самый не балуй.

Сидел Мишка уже четвертый год. На его груди красовалась красная бирка, которая означала «склонен к побегу». Побег был тоже мусорской муткой. Обычно, еще на тюрьме, опера пытаются вербовать зеков, пугая красной полосой в деле. Если согласишься стучать, то и в зону не поедешь, а если в отказ пойдешь, то красную полосу поставят. Красная полоса на деле штука очень хреновая, когда идешь по этапу, каждый мусор норовит пиздануть тебе прикладом по горбу, а в зоне водят каждый час на отметку. Вот так и Мишке еще на малолетке за его норов «прибили» полосочку.

Каждый день я все больше проводил времени за разговорами с Мишкой. Парнем он оказался что надо, и мне было с ним интересно. Мы стали вместе пить чифир, помогать друг другу, и в итоге стали «не разлей вода», а по лагерным понятиям – семейниками.

У Мишани был хороший почерк, поэтому он писал все документы по работе отряда. Я рисовал. Так мы и проводили день за днем за письменным столом.

***

Со временем я стал забывать о моем неудавшемся пребывании в клубе, но гордость все равно брала свое: я хотел отомстить и доказать, что я круче всех этих колхозных музыкантов. Я постепенно вливался в художественную самодеятельность отряда, придумывая сценарии для игр КВН и подготавливая команду на турнир «Что? Где? Когда?». Да, читатель, не удивляйся, в этом лагере были все эти игры, и зеков заставляли соревноваться между собой за звание лучшей команды колонии. Глядя на мои рисунки и мои сценарии, завхоз нашего отряда Антон, предложил мне стать главным по досугу в бараке. Меня такая участь не очень-то устраивала:

-Ну пойми, Антон, зачем мне это надо?

- Смотри, Юрок, - объяснял мне завхоз, - мы живем в бараке, как одна семья. Для того чтобы эта семья могла более-менее нормально существовать в этом гнилом лагерьке, приходится жить по законам колонии. А в колонии этой на первом месте стоит соревнование по активной деятельности осужденных. И вот по результатам этого самого соревнования определяется, кому гавно топтать, а кому телек смотреть. А так как ты парень не глупый, и руки у тебя не из жопы растут, предлагаю тебе поднять уровень барака выше других. Пойми, по-другому в этой зоне никак! Разве тебе не хочется одеть на шляпу работников клуба? Они считаются элитой колонии, а ты посмотри на них: там ведь половина бомжей помойных! Поэтому я и предлагаю тебе поднять уровень барака выше уровня колонии. Так что ты подумай.

Зацепив клуб, Антон зажег во мне желание мстить. Мстить этому гандону Андрею, мстить Щеглу, мстить всем этим приспособленцам. Со стороны, читая эти строки, выглядит все, наверное, смешно, но в чудо-лагерьке это было очень серьезно. Поэтому согласился я заправлять в бараке досугом и стал заниматься творчеством. О соревнованиях этих можно написать еще одну книгу, поэтому скажу лишь одно: в течение двух лет я брал первые места во всех культурно-массовых соревнованиях между отрядами зоны. И этим доказал всем, что они хуеплеты!

XVIII

В этой главе я решил затронуть самую главную фигуру в колонии – Хозяина. Хозяином, Папой, Отцом в зоне называют начальника (за глаза конечно). Нашего папу звали Евгений Дмитриевич. Это был очень страшный человек. Живя на свободе в 2000-ом году, я никогда даже не задумывался о том, что в нашей стране существуют такие тираны. Это был царь. По его приказу ломались людские судьбы. Когда этот человек выходил в лагерь, все прятались, словно мыши, и не завидовали тем, кто спрятаться не успел. Доебаться он мог до чего угодно. Был, к примеру, в нашем бараке пидор один, которого опустили лишь за то, что он, увидев хозяина, забыл, как здороваться. За этот «страшный» поступок его закрыли в изолятор в одну камеру с козлами, которые по приказу папы его и пидарнули.

Папу боялись все: и зеки, и менты, и козлы. Все, что он говорил, выполнялось безоговорочно. Захотел как-то хозяин теплицу в зоне построить, а материала для строительства нет. Собрал он всех завхозов и дал им приказ: собрать с зеков «гуманитарную помощь» в течение месяца. Собирали эту помощь здесь следующим образом: завхозы отрядов выявляли среди зеков своего барака тех, к кому приезжали денежные родители. Таких зеков разводили на то, чтобы родители перечисляли деньги на счет колонии, привозили стройматериалы и т.д. Все это делалось, якобы за досрочное освобождение, на что и велись зеки и их родители. Но зеков таких по УДО никогда не отпускали, а начинали «доить» постоянно, ведь папе не хотелось терять такую «кормушку».

Ну вот. Прошел месяц, а гуманитарки маловато. Собирает он опять завхозов: «Нет, - говорит, - помощи-то гуманитарной, плохо работаете». Сказал, значит, и ушел.

Спустя часок всех активистов колонии вызвали на плац, построили и стали гонять строевым по всей зоне в течение всего дня. После этого, уже вечером, их отправили на «кучу» долбить сваи. Это был приказ начальника, и срок действия данного наказания для активистов мог закончиться лишь после того, как наберется достаточно средств для постройки теплицы. Завхозы и активисты никогда не ходят строевым шагом, а тут такой урон перед всей зоной! Спустя две недели в колонии началось строительство, а через месяц теплица из красного кирпича красовалась на территории лагеря. Таких заебов у хозяина было очень много, всех не опишешь. Вот еще один интересный случай. Вызывает как-то папа к себе председателя совета коллектива колонии (СКК) Леху Иванова и говорит:

- Что это, Алексей, духовой оркестр постоянно играет одно и тоже?

- Ну не знаю, Евгений Дмитриевич, у них в программе сорок маршей, которые они по порядку и играют.

- Ну надоели мне марши! Не хочу слышать их больше! Хочу песню такую, «За четыре моря» называется, слышал? Группа такая есть «Блестящие». Вот завтра специально выгляну на плац и послушаю, как они ее сыграют.

- Ну, Евгений Дмитриевич, это невозможно, духовой оркестр играет по партитурам, а человек, который мог их расписывать освободился, а нового пока не посадили.

- Ты что, перечить мне будешь? Если завтра не будет «Морей» - пеняйте на себя. Пойдете гавно месить на свинарник всей своей самодеятельностью!

Прибегает Леха в клуб, так мол и так, рассказал пацанам про разговор с папой, те аж за головы схватились, не знают, что делать. В итоге вышли из положения: не спали всю ночь, каждый подбирал свою партию «на слух», по очереди слушая заезженную кассету с песней «Блестящих». А утром папа услышал то, что хотел.

В 2003 году Евгения Дмитриевича перевели на СИЗО в город Саратов. Чтобы скрыть свои преступления, этот человек освободил условно-досрочно всех зеков, которые занимали рулевые посты в лагере, и всех тех, кто был материально ответственен. Был освобожден распредрабочий швейного цеха на четыре года раньше положенного. Боялся хозяин, что расколется зек и расскажет о том, сколько было продано налево материала и готовой милицейской и военной формы, которую изготовляли в цеху. Тех, кого не освободил, начальник увез с собой. В основном это были козлы, у которых руки по локоть в крови. Они нужны ему были для того, чтобы поломать СИЗО, на которое он ехал, перестроить его под себя. Уже спустя три месяца пребывания Хозяина в СИЗО все зеки, находящиеся там, в обязательном порядке учили гимн России и пели его на утренней проверке. Также увез начальник с собой старшего художника. Это был очень талантливый парень, скульптор-художник, который управлял в зоне художественной мастерской. Там под заказ Хозяина рисовались копии картин известных художников и сбывались налево. Конечно, как же не забрать с собой мастера, за работы которого платят хорошие деньги? Старший ширпотребной мастерской и еще несколько десятков зеков были освобождены в целях нераспространения информации. Уходил Евгений Дмитриевич, заметая за собой следы.

XIX

Находясь в неволе, каждый старается себя чем-то заморочить для разнообразия. Постоянно хочется чего-то нового, так как все приедается и становится неинтересным и нудным. А когда ты в зоне чем-то занят, то время летит намного быстрее.

Одной из таких заморочек стал для меня колледж. Начальство лагерька нашего решило провести эксперимент и ввести в зоне возможность заочного обучения. Данным предложением заинтересовали Саратовский Государственный профессионально-педагогический колледж им. Гагарина. По зоне стали ходить зеки агитаторы и набирать народ на обучение, куда я и записался. Почему я решил, что мне надо учиться в колледже? Первая причина, это конечно разнообразие, во-вторых, какое-никакое образование, в-третьих, учителя с воли. Ведь в этом лагере было практически невозможно встретить нормального, вольного человека. Ну и, в-четвертых, если не будешь учиться в колледже, обязательно заставят учиться в местном ПУ, которое меня нисколько не вставляло. С этим ПУ особая история: обычно летом собирают списки всех зеков и смотрят, кому сколько сидеть осталось. И вот тех, которым оставалось до звонка больше года, автоматически зачисляли на обучение. Если получилось, что ты уже отучился в ПУ, то тебя зачисляли на другую специальность, так как учиться в колонии обязаны были все. Поэтому, исходя из того, сколько лет человек отсидел, столько корочек местного ПУ он и получал, исключение составляли огромные срока (не было столько специальностей). Я не думаю, что наши мусора предполагали, что на свободе котируются корочки зоновской шараги, просто этим уродам был важен показатель колонии по образованию зеков, с чем они прекрасно справлялись. Поэтому, колледж был лучшим выбором, да и учиться там надо было лет пять. Я не ставил себе цель получить в этом заведении образование, просто это было своего рода прикрытие от разного вида геммороя.

1 сентября, как и все учащиеся, мы пошли учиться. Так как обучение такого рода проводилось впервые, в зоне был ажиотаж. Сюда приехала куча корреспондентов, как местных, так и представителей центральных каналов, таких как ОРТ и НТВ. Подготовка к приезду столь важных гостей оказалась для зеков каторгой. Целые сутки перед днем знаний все занимались тем, что вылизывали колонию, в буквальном смысле слова. В каждом бараке проводилась генеральная уборка, везде носились козлы и проверяли наличие наглядной агитации на стендах, внешний вид зеков, сансостояние барака и т.д.

Весь асфальт в колонии вымыли мочалками с мылом. В этот злополучный день ни один зек не смог спокойно попить чаю: во-первых, не было времени, во-вторых, все помещения после уборки были закрыты.

И вот первое сентября. Всех «неблагополучных» и грязных зеков увели на промзону, чтобы они не портили пейзаж. В отрядах оставили чистеньких и свежевыбритых «молодцев». Всех заранее предупредили, если вдруг какой-нибудь корреспондент спросит, как нам тут живется, то, не дай Бог, кто-то скажет, что плохо. Поэтому в этот день все улыбались и говорили, что живется здесь просто замечательно.

Нас, студентов-заочников, завели в учебный класс, раздав каждому бумажки с тестами. Всю эту процедуру снимали на видеокамеры. Потом на время камеры выключили и всем сказали ответы на вопросы в тестах. После того, как все мы успешно «прошли» тестирование, камеры заработали вновь, и учитель демонстративно объявил, что все мы зачислены в колледж. Так я стал студентом. А вечером в девятичасовых новостях я лицезрел свою морду по Первому каналу телевидения.

Я уже немного заикнулся о том, как зеки готовятся к приезду гостей, поэтому хочу кое-что добавить. Практически каждую неделю в колонию приезжала какая-нибудь комиссия, и подготовка к каждой из них проводилась по одному и тому же сценарию: вся зона вылизывается, неугодных на промзону, угодных в комнату НЭВ, где им включали видеофильм, и они должны были сидеть и не шевелиться. А в соответствии с тем, какая едет комиссия, с зеками проводился инструктаж, что и как им нужно говорить. Тех, кто решался на то, чтобы сказать членам из комиссии правду, я больше в зоне не видел. Также следует отметить и то, что никакая комиссия или проверка не могла нагрянуть в лагерь неожиданно. Для этого на территории промзоны стояла огромная вышка, на которой сидел козел с подзорной трубой и прямым телефоном начальника. Он целиком просматривал дорогу, которая вела к зоне, и если он замечал какую-либо, направляющуюся в сторону колонии, он сразу докладывал Папе. Вот такая вот система.

XX

После того, как я поступил в колледж, время полетело еще быстрее. Судите сами: я постоянно был занят какими то делами, рисовал, писал сценарии к мероприятиям, выбивал баллы для отряда и учился. Дни летели незаметно, и это радовало.

Однажды по колонии прошел слух, что к нам привезли отбывать наказание известного писателя и политического деятеля Э. Лимонова. Пока данный экземпляр находился в карантине, я стал подбивать Антона, нашего завхоза на то, чтобы  он заикнулся перед начальником о переводе писателя в наш барак.

- Вот смотри, - говорил я завхозу, - отряд у нас передовой, показательный, как раз здесь и должны сидеть такие люди.

Почему я хотел, чтобы этот человек сидел с нами? Ну, во-первых, не каждый день в колонию заезжают известные личности, а во-вторых, судя по телерепортажам и прочитанным мной книгами этого писателя, с ним стоило познакомиться, т.к. я чувствовал, что это будет отличный собеседник, каких в зоне не сыщешь.

Антон согласился на мое предложение и закинул удочку хозяину.

И вот, спустя неделю, вернувшись со столовой, я увидел в локалке ничем не приметного, пожилого мужчину в очках с большими линзами, этапной робе, с матрацем на плече и сидором в руке. Это был Лимонов. Без  знаменитых усов и бороды его сложно было узнать. Это был обычный дядька, зек, которых в лагере сотни.

- Ну, здравствуйте, Эдуард, - поприветствовал я писателя.

- Здравствуйте, молодой человек, мне куда?

- Пойдемте со мной, я покажу, где Вы будете жить, - предложил я и жестом показал следовать за мной.

- Вы в «общаке»? - сразу задал я вопрос писателю, т.к. был наслышан о скандальной книге «Это я – Эдичка», одним из сюжетов которой был половой акт главного героя с негром.

- Да, я в общаке, - твердо ответил писатель.

- Вы уж извините меня за такой вопрос, но каждый третий в этой колонии читал «Эдичку», а это зона, сами понимаете.

- Извините, молодой человек, как Вас зовут? - спросил Лимонов.

- Юрий.

- Очень приятно. Ну так вот, Юрий, Вы правильно поступили, задав такой вопрос, т.к. за время моего заключения его задавали мне неоднократно, и честно говоря уже заебали с этой книгой! Я уже начинаю жалеть о том, что назвал главного героя книги своим именем. Но поймите одно, Юрий, это всего-навсего художественное произведение.

- Вот Ваша кровать, тумбочка, располагайтесь пока здесь, а если не понравится, то позже что-нибудь придумаем, - сказал я писателю, подведя его к свободной шконке на первом ярусе по соседству с комнатой «НЭВ».

- Да что Вы, Юрий! Все устраивает, я ведь человек не прихотливый.

- Ну и ладненько, Вы пока тут устраивайтесь, а мне пора на учебу, вечером увидимся

Оставив Лимонова в бараке, я пошел в колледж.

Как я и ожидал, в колледже были вольные преподы, и даже несколько молоденьких училок. Ну что еще надо зеку, изолированному от мира, от общения с прекрасным полом? А тут училки… Правда учительский стол с обоих сторон охранялся мусорами, которые запрещали разговаривать с преподавателями не по теме. Несмотря на это, одно только присутствие в учебном классе молоденькой особы поднимало в наших замученных душах не только настроение! Это была не учеба, а отдых, душевный отдых. Сразу забывались все трудности и неудачи, все уходило на задний план. И конечно, каждый из нас в эти минуты думал не о учебе, а вспоминал своих родных, любимых девчонок, которые остались там, по ту сторону забора, и которые кого-то еще ждут, а многих уже нет.

Вернувшись в барак под вечер, я увидел Лимонова, сидящего на лавке и мирно беседующего с кем-то из зеков.

-А вот и Юрий, - направляясь в мою сторону, сказал писатель, - ну как учеба?

- Да Вы знаете, Эдуард, учеба так себе, но зато какие там учителя!

- Понимаю, понимаю Вас, извините, а сколько Вы в этой системе уже?

- Четвертый год пошел.

- Да, трудно. Тяжело, небось?

- Конечно, тяжело, но в этом лагере не плачут.

- Да я и сам уже догадываюсь, я ведь журналист и в принципе, многое вижу сразу.

- Оставим этот разговор, Эдуард, здесь много ушей. Пойдемте, я лучше покажу Вам, как правильно застилать шконарь, чтоб поутру не париться, да и бирочки Вам надо исправить, чтоб козлы не доебывались, здесь ведь с этим строго. И мы пошли с писателем в барак, перезаправили шконочку, исправили и пришили бирочки, разложили по местам личные вещи и с чувством выполненного долга отправились пить чай, который приготовил Мишаня. Я смотрел на этого человека и поражался его простоте. Не было выебонов ни в его поведении, ни в одежде. Прикинут он был в самую обычную этапную робу и не комплексовал по этому поводу, да и чифир, который мы пили не был раскошным – по карамельке в зубы. Но то удовольствие, с которым он поглощал этот горячий напиток, закусывая конфеткой, не было фальшью. Он в натуре наслаждался! Все мои предположения, что известный человек должен быть капризным в этих условиях вмиг рухнули. Несмотря на его пожилой возраст и два года тюрьмы, выглядел он хорошо. Так мы с Мишкой обзавелись третьим семейником.

XXI

С Эдуардом было интересно. Когда появлялись свободные минутки, мы выходили с ним в локалку, проводя время за беседами. Он хорошо знал историю и с удовольствием рассказывал мне обо всем, что меня интересовало. Однажды я рассказал ему свою историю, и выразил свое недовольство нашим государством, которое позволяет беспредельничать мусорам. Лимонов в этом вопросе был согласен со мной и назвал нашу страну полицейским государством. Ведь его закрыли по указке сверху, а то, что ему вменялся терроризм, было ватой. Просто правительство наше не любит, когда в стране находятся люди, пытающиеся перечить ему. И таких людей кидают в ссылки, чтобы они не всполошили народ и не настроили его против государя нашего. Чаще всего Эдуард уходил от этой темы разговора, так как повсюду были уши сук, козлов да ментов. И если бы кто-нибудь услышал, о чем мы базарим, то у нас могли бы возникнуть очень серьезные проблемы. Ведь присутствие в лагере лидера Национал-большевистской партии и скандально известного писателя-журналиста в одном лице, заставляло мусоров быть начеку. Да и сам Эдуард, видя, что творится в колонии, говорил, что не собирается «шатать режим» и качать права, так как хочет освободиться побыстрее и вернуться в политику.

Я уже говорил, что он был без капризов, наоборот, он сам попросил себе работу в отряде и занимался уборкой комнаты «НЭВ», дабы не отличаться от «рядовых» зеков. После уборки Эдуард читал и делал какие-то записи в тетрадках, отвечал на письма, которые ему приносили целыми пачками из оперативного отдела. Судя по количеству писем, партия любила своего вождя - письма приходили каждый день, по нескольку десятков. Я, конечно, не собираюсь описывать каждый день пребывания писателя в колонии, об этом читатель может узнать из книги Эдуарда «Торжество метафизики», написанной им после освобождения. Но несколько моментов я конечно опишу.

Появление Лимонова в лагере отразилось тяжелым испытанием на жизни заключенных. Нет, Эдуард не мутил под зеков и не качал свои права, просто внимание общественности, проявленное к личности вождя НБП, встало всем нам боком. Это был какой-то информационный ажиотаж. Каждый день в зону обязательно кто-то да приезжал, чтобы взять у Лимонова интервью, заснять его на камеру, показать стране в каких условиях содержится писатель. Под этот пресс и попала колония, так как все эти журналисты пытались засунуть свой нос в каждую щель лагеря, что не особо нравилось хозяину. Поэтому и выдрачивали зону каждый день с утра до ночи, мыли, убирали, терли и постоянно сидели в комнате «НЭВ», как манекены, в ожидании очередного журналюги.

Конечно, вины Эдуарда в этом не было, он и сам заебывался каждый день отвечать перед камерой на вопросы заезжих корреспондентов. Помню, как приехала в зону программа Лени Парфенова «Намедни», заснять один день Эдуарда Лимонова. Пристегнули они к робе писателя маленький радиомикрофон и стали снимать. Походили по спальной секции, посетили пищкомнату, комнату «НЭВ», потом засняли, как Эдуард вместе с отрядом марширует в столовую. Завели нас в столовую, а пожрать не дают. На столах все стоит сытное, горящее и на удивление хорошо приготовленное (специально для «НТВ»), но стоят мусора и не разрешают есть. Ждут гандоны, когда камера приблизится к нашему столу, чтобы заснять, как Эдуард трапезничает. А Лимонов тем временем мне и говорит:

- Блядь, жрать охота! Заебали они со своим театром!

Остальные зеки, сидящие за нашим столиком тоже подхватили:

- Ебаный лагерек!

- Во как перед телевидением выебываются!

- Блядь, как клоуны здесь сидим, сука!

- Смотрите, даже хлеб нормальный дали, пидоры!

В принципе это была обычная реакция зеков на очередное мусорское представление, если бы не микрофон, который забыли отстегнуть энтэвэшники! Когда мусора опомнились, было уже поздно – бригада НТВ покинула пределы колонии, забрав с собой все свое оборудование. А мы потом долго смеялись, представляя лицо Парфенова, слушающего эту запись. Хоть что-то просочилось из гребаной зоны. Да и журналисты, как мне кажется, спецом забыли микрофон. Такая вот история.

XXII

Помимо журналистов атаковали Лимонова и мусора. Ведь работали здесь в основном «колхозники» из областных деревень. А тут такая личность к ним в лагерь заехала! И вот они, в силу своих служебных обязанностей, дергали писателя по своим каморкам и кабинетам, чтобы он написал им автографы. Дошло до того, что в переплетной мастерской заказали штук пятьдесят блокнотов на подпись Лимонова. А наш начальник отряда Лапенко Юрий Александрович попросил писателя написать о нем маленький рассказ!

Заказ отрядника был выполнен, Эдуард написал рассказик о том, что есть такой вот замечательный начальник отряда, который зекам является одновременно и отцом и матерью, и такой то он хороший, и всем то он помогает. Лапенко был на седьмом небе от счастья. Он хвастался всем этими тремя листами формата А4, на которых рукой Лимонова была описана его работа. Он отнес эти листы домой и, скорее всего, поставил в центре комнаты! Потом он не раз еще заебывал меня тем, чтобы я поговорил с Эдуардом насчет продолжения рассказов о «самом замечательном отряднике колонии». И это люди, которым доверили перевоспитание заключенных! Что тут еще сказать…

Помимо автографов, бесед и рассказов про ментов, Лимонов занимался спортом, как и многие из нас. Как-то бродя по локалке за очередным разговором, я извинился перед писателем за то, что должен оставить его, так как мне надо на спорт-площадку.

- А что, Юрий, тут можно заниматься спортом? - спросил он.

- Да, мы тягаем тут железки, но куда Вам-то?

- Я, Юрий, со спортом дружил всегда. И на воле, и пока сидел в тюрьме, так что не смотрите на мой возраст.

- Ну хорошо, - согласился я.

На спорт-площадке я убедился в том, что этот старичок еще тот жук! Он взял гантели и так правильно с энтузиазмом начал ими работать. В отличие от дедков, которые были в нашей колонии, этот был жив-здоров, энергичен и доволен собой! Я был просто поражен его оптимизму и подходу к жизни.

Шло время, и Лимонова стали все чаще дергать в штаб. Практически каждый день к нему приезжали адвокаты, которые суетились о досрочном освобождении.

Каждый день, приезжая в лагерь, адвокаты и друзья писателя закидывали ему неплохие продовольственные передачки. Там было настолько много всего, что Эдуард не зная, как всем этим распорядиться, доверил это дело мне. Ну а что я? Больше половины всего этого добра я отдавал на так называемый общак, который мы сделали вместе с Антоном. По идее, в красном лагере не может быть общака, так как это считается соблюдением воровских традиций и строго карается. Но мы с завхозом все-таки сделали такой своеобразный фонд и откладывали курево с чаем для нужд барака. Ведь и в зоне за все надо платить. Остальное пили и ели сами, что-то отдавали другим зекам.

Сам Эдуард все больше стал уходить в себя. Это было понятно. Ведь когда решается вопрос в отношении твоей свободы, по-любому нервишки дают о себе знать. Кто-то говорил, что его отпустят без проблем, кто-то пророчил обратное. Ажиотаж вокруг его личности был большой. Для того чтобы освободиться условно-досрочно, надо было иметь на своем счету список заслуг перед колонией, которых у Эдуарда не было, ввиду того, что провел он тут около месяца. Но адвокаты стояли на своем, и аргументом служило хорошее поведение в тюрьме. В зоне, конечно тоже не особо сопротивлялись, и даже пошли на встречу, сделав фиктивно писателя активистом, записав его в секцию общественных корреспондентов колонии.

И вот настал день суда. В зоне как всегда провели зачистку на предмет неугодных личностей среди зеков, уборка опять была на высшем уровне, и опять никто не мог попить чифир, так как ждали. Ждали суда, а вместе с ним гору журналистов.

Суд удовлетворил ходатайство, и Эдуард был освобожден. Но, по закону, после постановления суда, осужденный должен был провести еще десять дней в колонии, так как этот срок давался на обжалование. Эти десять дней Лимонов продержался на удивление легко, хотя ходили слухи о том, что прокурор обжаловал постановление суда.

Хозяин, чухнув, что писатель скоро покинет пределы колонии, стал проводить экскурсии, на которых водил Лимонова по всем помещениям зоны, как представителя комиссии, и показывал, как все тут хорошо и чистенько. Надеялся на то, что у писателя останутся сладкие воспоминания о чудо-лагерьке.

В последние дни Эдуард советовал мне писать надзорную жалобу по моему делу.

- Юрий, надо добиваться своего оправдания, ведь нельзя же так, сидеть ни за что! Попробуй обязательно, напиши.

- Хорошо, Эдуард, я попробую, но не верю я во все это.

- Попытаться надо. Я обещать не буду, так как сам не знаю, что ждет меня за воротами, но если появится возможность хоть как-то повлиять на ход твоего дела, то я обязательно приложу к этому усилия.

- Спасибо, Эдуард.

За несколько дней до освобождения писателя обнаружилось, что пропала тетрадка, в которой он делал свои записи. Мы с завхозом  прошмонали все тумбочки в бараке, но ничего так и не нашли.

- Это мусорские прокладоны, Эдуард, тут уж ничего не поделаешь, - сказал Антон, - такая уж тут зона, ничего не вынесешь.

Освобождался писатель рано утром. Благодаря живости нашего бугра Сафара, мы пробили Эдуарду баню вне очереди, в которой он так и не успел толком помыться, за ним прибежали мусора:

- На выход, быстрее, Вас уже ждут, там много народа Вас встречать приехало, требуют Вас.

Поэтому чифир, который мы заварили за освобождение остался не тронут.

В сопровождении начальника отдела безопасности Эдуард покинул лагерь.

После этого прибежали мусора и забрали все вещи писателя, вплоть до мокрых после бани трусов, для музея колонии! Вот ведь бля, на что способны «колхозники».

XXIII

Но не все в случае с пребыванием Лимонова в лагере было так гладко, как казалось бы.

Однажды Мишка, это было на второй или третий день нашего знакомства с писателем, отказался идти пить чай.

- Ты что, Мишаня? - удивленно спросил я. - Когда это ты от чая отказывался?

- Да ну нахуй, Юрок, не буду и все.

- Бля, что-то здесь не чисто, говори давай.

- Да ладно, нормально все, не хочу просто.

- Говори, бля, тебе что, за Лимонова предъявили?

- Ну да.

- Что говорят?

- Говорят, что он пидор, и то, что я с ним чаи гоняю. Мне в клубе не дают к общаковому чайнику подойти, как пидору, сука, говорят, чтоб свою кружку заводил, и угорают целый день. Нахуй ты с этим дедом связался?

- Бля, кто говорит-то?

- Ну Дима Данкин, Ерема.

Ерема и Данкин были в лагере секретарями СКК – совета коллектива колонии. Ввиду занимаемой должности вели они себя вызывающе. Хотя в принципе секретарь, это как шнырь у босса, но они думали, что им многое дозволено, сидели в клубе в своем кабинете, пили чифир и нихуя не делали, только сплетни собирали, как старые бабки. Мишке довелось работать в клубе с ними в одном кабинете. После того, как он побыл писарем в бараке, его перевели на должность «ответственного по трудовому и бытовому устройству осужденных после освобождения». И вот, в кабинете стояло три стола, из которых самый задроченный был у Мишани, хотя работы у него было во много раз больше этих козлов. И они, от нехуй делать, постоянно ебли Мишке мозги.

- Ну их нахуй, Миха, ты думаешь, если бы дед был пидор, я бы сел с ним жрать? Или завхоз наш прожженный, его вся зона боится, стал бы чифирить с ним? Кого ты нахуй слушаешь? Этих уродов? Хуле тогда они в столовой за общие столы то садятся? Там ведь Лимонов тоже жрет. Бля, Миха, я спрашивал у него за эту книгу, где он якобы нигеру жопу подставил, не про себя он писал, понимаешь? Человек жил за границей, зарабатывал с гулькин хуй, писал какие-то статьи, которые на хер никому не нужны были, и не знал, как быть дальше. И написал скандальный роман, о жизни распиздяя-эмигранта из России, который живет, как ему заблагорассудится, одевается во всякую хуйню, и ебется с кем попало. Ну это я так вкратце конечно, там своя философия замучена. И вот называет он этот роман – «Это я – Эдичка!», типа приветики из России к вам приехали Эдички-педички! Че ты ржешь? Вот, но писал не про себя, понимаешь? Это художественное произведение. Он и сам не рад, что главного героя своим именем назвал. Теперь вот, каждый третий, видя его, говорит: «Так это ж пидор!». Да какой он нахуй пидор? Смотри, ему лет хер знает скока, а за ним до сих пор пиздюхи-сыкухи бегают. Письма пишут. Он баб ебет, Миша, понимаешь? Вот так. Так что не выебывайся и пойдем пить чай.

- Бля, так эти пидоры ведь серьезно в клубе…

- Так ты им и скажи, что они и есть пидоры, раз за общак сели, который Лимонов загасил.

После этого разговора чай мы все-таки попили вместе, но позже я пошел к Антону:

- Бля, завхоз, что за хуйня? Хули эти собаки в клубе Рябошу мозги ебут?

- А…То что Лимонов пидор?

- Ну да.

- Юрок, Рябош твой сам ведется. Я там был сегодня у них, они над ним угорают, а он всерьез воспринимает. Скажи ему, пусть не гонит, нормально все. И Данкину я скажу, чтоб прекращал.

После этого случая еще пару раз кто-то пытался намекнуть, но быстро затихал.

Помимо предъяв от зеков, мне предъявили за писателя опера, а это уже посерьезнее будет.

За весь срок меня ни разу не дергали в опер отдел, а тут хуяк:

- Соломин! В оперчасть!

«Вот попал, - думал я, - и что же это операм понадобилось то от меня?»

Оперов в зоне боялись все. Это такие гандоны, которые вызывают зека на беседу и пиздят его, заставляя с ними сотрудничать и сдавать информацию о других. Много народа в зоне страдало от их выходок и если тебя вызывали в оперчасть, хорошего это никак не предвещало.

- Здравствуйте! Осужденный…

- Хорош, хорош представляться, - передо мной сидел молодой опер по фамилии Сехчин, - садись, в ногах правды нет, Юрий. Дошли до меня слухи, что ты подружился с Лимоновым?

- Ну как сказать подружился? Общаемся. С кем тут в зоне поговорить то нормально можно? Одни колхозаны.

- Общаетесь, значит. Ну и о чем, если не секрет?

- Да какие тут секреты? Ни о чем… Так, о жизни.

- И что говорит о жизни Лимонов?

- Ну как это что? Много чего.

- Например?

- Ну рассказывает, как за границей жил, про жену свою - она у него певицей была.

- И все?

- Ну о музыке. Я ведь музыкант.

- Не знал, что Лимонов музыкант тоже.

- Нет, он не музыкант, но знает многих, творчество которых меня интересует.

- Короче, хули ты мне пиздишь!!! - вскочив со стула, закричал мусор. - Я что, по-твоему, мудак? Я не знаю, что это за человек? Ты же, сука, за национализм сидишь, и этот тоже писатель бля, революции какие-то замышляет! Говори, о чем договариваетесь с ним? Что замышляете? Что ты ему про зону нарассказывал?

- Ничего мы не замышляем. Ничего я ему не рассказывал. Вы же сами знаете, что это за лагерь, и я тут не собираюсь ни с кем разговаривать о чем-то противозаконном, мне и моего срока хватает. А Лимонов говорит, что ему ничего неинтересно знать о колонии, так как он домой хочет и ему не нужны никакие нарушения.

- Домой он хочет. Кто ж его отпустит то бля?

- Ну мне это не интересно.

- Короче, Соломин, смотри. Ты у нас на виду, не дай Бог, я узнаю, что ты ему про лагерь чешешь, ты отсюда не вылезешь никогда. Понял?

- Конечно, понял.

- Все, свободен.

На этом и разошлись, но потом еще долго меня дергали в этот кабинет и все узнавали, о том, не задумал ли Лимонов наш лагерь на чистую воду вывести?

Даже после освобождения писателя все письма, которые приходили мне от него в лагерь, пробивали оперативники и отдавали мне их лично в руки.

XXIV

- Здравствуй, сынок! - она стояла возле холодильника комнаты длительных свиданий, со слезами в глазах и легкой улыбкой.

- Привет, мам! - я подошел и обнял ее. - Что-то ты совсем маленькая стала.

- Так это ты, сынок, растешь. Глянь, как возмужал.

КДС (комната длительных свиданий) была одной из положенных льгот для осужденных раз в три месяца. К тем, кто жил рядом, родственники так и ездили четыре раза в год. К тем же, кто жил намного дальше, родня приезжала по-возможности. Так как у матери моей не было ни постоянной работы, ни нормального материального обеспечения, ко мне она не ездила вообще. Я так и жил, надеясь увидеть ее только после освобождения. И вот однажды от матери пришло письмо, что она собрала денег на поездку ко мне, и просила сообщить, возможно ли это, и какого числа. Я обрадованный стал сразу делать все надлежащие процедуры. А процедура тут была следующая: надо было написать заявление на имя начальника, о предоставлении мне трех суток свидания на такое-то число. Дождаться, когда подпишут и сообщить дату матери. Но так как вся эта процедура по времени занимала около двух месяцев, мне пришлось примазывать знакомых зеков, которые могли ускорить этот процесс. Узнав дату своего свидания, я дал маме телеграмму, что тоже, кстати, требует немало усилий, даже при наличии капусты на лицевом счету, и стал ждать.

Когда наступил долгожданный день, я весь нарядился: взял у Мишани нормальные тапочки, у завхоза рубашку, остальное и у меня было в поряде. На свиданку обычно заказывали во время вечерней проверки. То есть, стояли мы в локалке, нас проверял мусор, а в это время в бараке звонил телефон, и завхозу говорили фамилии зеков, которые идут на личняк, так называлось длительное свидание в кругу зеков.

Проверка подошла к концу, а в барак так и не позвонили…

- Не приехали к тебе, Юрок, - подошел ко мне Антон, - я сам на КДС звонил, интересовался. Да не расстраивайся ты так, может, случилось чего, сам понимаешь…

- Да я то понимаю, Антон, но вот, знаешь, душу взбудоражили надеждой и облом, тяжело это.   Так-то я и без личняков нормально себя чувствую, но когда уже ждешь…

- Понимаю, брат, пошли чифирнем.

В этот день я так и не дождался матери.

- Мам, а что ж ты вчера-то не приехала? Я ведь вчера ждал. У меня свиданка по графику три дня, начиная со вчерашнего.

- Да я вчера и приехала, а тут, видите ли, им справки нужны, что я венерическими заболеваниями не болею.

- Так я же тебе писал, что справки надо.

- Юр, я ведь на рынке работаю, у меня есть санитарная книжка со всеми анализами, я и подумала, зачем лишние деньги на справки тратить, когда и так все есть. Вот и приехала с книжкой, а они, видите ли, в первый раз такую книжку видят.

- Ну, тут же деревня, что ты хотела.

- И пришлось мне ждать здешнего врача, который должен был решить, пускать меня или нет. А пришел этот врач слишком поздно, к вам уже не пускали. Поэтому, ночь мне пришлось ночевать на вокзале.

- Ну ладно. Хорошо, что сегодня пустили, а то я уже весь испереживался.

- Сейчас, сынок, - мать побежала на кухню, а я стал изучать помещение.

Это был длинный коридор, как в общагах, по обеим сторонам которого располагались комнаты. Каждая комната на зека с семьей. Всего комнат было семнадцать. По середине коридора слева располагалась кухня с множеством раковин, столов и плит. По стенам коридора висели искусственные цветы. В комнате был холодильник, телевизор, два шконаря и небольшой столик, на стене висело зеркало. И что удивительно – на окнах занавески, прямо как дома! Да, те, кто создавали здесь видимость вольного помещения, заслуживают похвалы. Здесь, и правда, было уютно. Но самое главное то, что здесь не было режима. А это значило, что хоть пару дней я могу не вставать по подъему, ложиться, когда захочу, курить в комнате лежа на шконаре и так далее.

- Сынок, я там суп варю, гороховый, ты ведь любишь.

- Да присядь, мамуль, я теперь все люблю. Ты расскажи лучше, как там дела на свободе? Как  бабушка? Пацанов видишь хоть?

- Бабушка нормально. Она только от мужа своего скрывает, что ты сидишь. Сам ведь знаешь, какой он у нее. Вот и говорит, что внук учиться уехал в Саратов.

- Ага, на шесть с половиной лет.

- Ну, это уже пускай сама разбирается. А пацаны твои? Сережку я вижу, заходит иногда, чай приносит для тебя. Пашку не видела давно, да и после того, как тебя посадили, я смотрю, ему и не надо ничего. Он ведь свою задницу тогда спасал. Мать ему адвоката нанимала. А сейчас что, ты сидишь, он гуляет, «спасибо», наверное, тебе говорит, - у матери на глаза навернулись слезы.

- Ну что ты, успокойся, не плачь, все хорошо.

- Да где же тут хорошо-то, сынок? Все дома, друзья твои, по девкам шляются, гуляют, а ты один тут за всех их отдуваешься. И вообще, мне кажется, что это Паша того мужика убил.

- Не надо, мамуль, делать поспешных выводов. Все будет хорошо. Не переживай, хрен с ним с Пашей, у него своя жизнь, у меня своя. Про себя рассказывай лучше.

- А что рассказывать-то, сынок? На рынке целыми днями, с утра до вечера. Устаю сильно, домой прихожу и даже пожрать приготовить сил нет.

- Платят хоть?

- Ой, да что там платят, сын? Только и хватает за квартиру платить, и кое-как концы с концами сводить. Ты думаешь, черные платят по-честному? Только и смотрят, где бы надуть.

- Так ты у чурбанов работаешь, что ли?

- Сынок, ты такой интересный, а где ты сейчас русских то на рынке видел? Разве что таких дурочек, как я, но мы все тоже от них работаем. Они же все выкупили, азербуты хреновы.

- Ясно все, а другой работы нет?

- Откуда, сынок, в моем-то возрасте? Сейчас кругом молодым работу дают, а нам очень тяжело найти. Можно, конечно дворником или уборщицей, но тогда я совсем концы отдам.

«Вот ведь хрень-то какая творится, - думал я, - чурки, значит, скупают все, а за свои прилавки русских баб ставят, так как сами не внушают доверия покупателю. И катаются таким образом на шее русских вдвойне – впаривают свое гавно втридорога и еще и продавцов наебывают. А сами, конечно, в шоколаде. Ведь встань он сам за прилавок, глядишь и по роже надают.

А по телеку постоянно говорят, фашисты мол, бьют кавказцев, наши деды воевали и т.д. А разве наши деды воевали за то, чтобы эти самые кавказцы, спустились с гор и захватили наши рынки?»

- Юр, ты что не ешь то ничего? - причитала мать.

- Да как это не ем? Я же кусками нахватался, столько вкуснятины привезла, что я уже и наелся. Я попозже супчик поем, хорошо? Тут ведь тоже знаешь как? Вроде хочется домашнего, а когда все это перед тобой, то и есть толком не можешь. Нервы, во-первых, а во-вторых, тут ведь постное все, желудок привык уже, а после пары кусков колбасы сразу и наедаешься.

- Ну как ты тут, сынок? Тяжело, небось?

- Да ничего, нормально, привык уже. Да и выбирать не приходиться. Не переживай, выдержу.

Так и проговорили мы с матерью до поздней ночи. Вроде и ни о чем были наши разговоры, а время пролетело незаметно. Мать легла спать, а я вышел на кухню и заварил себе чифира. За окном виднелись купола нашей зоновской церквушки. По приезду в лагерь я проявлял интерес к этому сооружению и даже как-то сходил туда на службу, но, втянувшись в жизнь колонии и узнав подробности строительства церкви, желание ходить туда у меня отпало. Строили этот «дом божий» зеки нашей колонии по приказу начальника. Пацанам давали нереальные нормы выработки, так как подходил срок открытия и должен был приехать Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II  для церемонии. Из-за этого всех, кто там работал, пиздили, как только могли. Люди с этой стройки могли сорваться только через больницу, да и то с тяжелыми травмами от побоев. И где же был в тот момент Бог, чей дом строили в лагере? Эта церковь запомнилась зекам своей жестокостью и не больше того. Конечно те, кто приезжали в лагерь после открытия церкви, посещали ее и молились там. Но у меня эта история отбила весь интерес не только к данной постройке, но и к Вере в Господа Бога. А после того, как я узнал, что настоятель сего заведения, тоже зек, осужденный за извращенное изнасилование, я вообще забыл туда дорогу. Этот хряк, по прозвищу Заяц, перекрывался в церкви от всех видов работ, брал у бабулек, которые приезжали на службу в церковь петь молитвы, все продукты, которые они привозили нам, подневольным, и жрал все сам. Какая после этого может быть Вера? Куда же ты смотришь то, Господь?

- Юр, ты что не спишь? - прервала мои мысли мамуля, которая стояла в дверях кухни и щурилась от света.

- Да не могу что-то, мам. Сама пойми, столько впечатлений, нервы. Ты иди, а я посижу еще.

На следующий день я пошел к завхозу КДС, зеку, который жил и работал в одной из комнат для свиданий:

- Привет, Славок!

- О, Соломин, ты что, на отдых к нам?

- Ну как видишь. Мать приехала.

- Вот и славненько, а то я смотрю, к тебе никто не ездит, в первый раз ведь приехала?

- Ага. Тут такая буча, Слав, мать не пустили в первый день свиданки и он у меня прогорает. А хочется все-таки третьи сутки побыть с матерью. Можешь придумать что-нибудь?

- Ну я не знаю, - замялся завхоз, - ты ведь сам знаешь, подписывать надо, а на меня Сергеев уже орет, когда я к нему с такими заявлениями подхожу, того гляди в изолятор закроет.

- Ну а если постараться?

- У матери твоей есть бабки?

- Скока надо?

- Да немного, чисто для меня, а я тебе по старой дружбе пробью денек еще. Короче, в местном ларьке, тут на КДС, есть «Мальборо». Вот надо блок и упаковку газировки.

- Хорошо, сейчас узнаю.

Мне, конечно, неудобно было просить у матери деньги, но и лишние сутки свидания были нужны. Когда еще я так отдохну? Да и мать ехала не ради того, чтоб пару дней со мной побыть.

- Мамуль, у тебя есть деньги?

- А скока надо-то, сынок?

-Да не очень много. Смотри, - начал я, - скоро зима, а у меня ни шапки нормальной, ни телогрейки, правильно? Тебе покупать очень дорого встанет, плюс пересылка, плюс просто посылкой впустую не отправишь, все равно из продуктов придется положить что-то. Денег уйдет много. А тут есть возможность купить блок сигарет и упаковку воды, и я куплю все это в зоне. Как тебе такой вариант?

- А где мы купим-то все это? Что же ты раньше не сказал?

- Тут на свиданке есть ларек для родственников, так что попросись и тебя выведут. И не забудь хлеба купить.

Зайдя к Славе с сигаретами и водой, я увидел на столе листок с моим заявлением, уже подписанный Сергеевым.

- А ты шустрый!

- Ну так, работа такая, что ж для своих не сделаешь.

«Ага, для своих-то для своих, а блок «Мальборо» поимел. Интересно, сколько таких блоков ты навариваешь за день? - размышлял я. - Хотя хер с ним с блоком, оно стоит того».

Так прожил я на КДС с матерью целых трое суток. Это, и правда, было таким счастьем! Я мог делать, что хочу, есть, сколько хочу и что хочу, мыться под горячим душем, разговаривать с матерью, и забыть на время о режиме.

Самыми тяжелыми оказались последние часы. Мать бегала на кухне и готовила всякие вкусности, которые я должен был забрать с собой, я собирал баул с передачкой, расфасовывая по пакетикам чай.

- Все, сынок, вот и время пролетело. Когда же я тебя увижу теперь? - мать опять разревелась- Ну за что нам такое горе? Что мы кому плохого сделали?

Я не знал, что ей сказать, как успокоить, так как фразы: «Все хорошо», «Все пройдет» начинали бесить уже и самого.

- Увидишь, мам, увидишь. Время быстро летит. Ты деньги не трать, не езди больше. Лучше письма пиши, да по возможности посылки сооружай. А то эти встречи сильно травмируют и тебя и меня.

- Конечно, конечно, сынок. Посылки, хорошо, а ехать я и не смогу больше, я и так в долги залезла, чтобы приехать, не знаю, когда отдам теперь. Ты, сынок, веди себя хорошо, не болей, и приезжай домой скорее.

- Обязательно, мамуля. Ну что, давай обнимемся, да я пойду? - сказал я, услышав, как открываются двери на обыск.

- Так не все еще вышли-то, сынок. Посиди, смотри, сколько ребятишек выходит.

- Ну хорошо, сейчас я только сумки в коридор вынесу.

- Ага, давай сынок.

Я вышел с сумками в коридор и, когда пригасили на шмон следующего, я вышел.

Не мог я вынести эту сцену прощания и поэтому ушел. Мне тяжело было смотреть на слезы матери, и я не хотел увидеть их еще раз. Я хотел запомнить не рыдающую маму, а такую, какая она есть на самом деле. Поэтому и сбежал. Я думаю – она поймет.

XXV

Шло время, а вместе с ним и срок. И вот настал такой момент, когда мне пришлось вернуться в клуб.

Антон, наш завхоз, прошел суд на условно-досрочное освобождение. До конца срока Антону оставалось десять месяцев из семи, которые ему были отмерены судом. И вот, случилось чудо – десять месяцев можно было не досиживать. Конечно, освобождение это стоило Антону немалых усилий, но все-таки он выстоял перед системой и добился своего.

Я в свою очередь загрустил. Ведь Антон был единственным человеком в зоне, который мог меня отмазать от чего угодно, вместе с ним мы подняли отряд на передовое положение, это был человек, который всегда добивался своего. И вот теперь я не знал, смогу ли я вытянуть отряд без его поддержки? Конечно, освобождение – это святое дело, в зоне нечего делать, но он уходил, а я оставался. Возможно, думать так эгоистично, но это было так. Кто будет новым завхозом? Будет ли он болеть за барак? Как сложатся у меня с ним отношения? Это и многое другое пугало меня. Ведь по натуре своей я - человек, который тяжело привыкает к перемене обстановки. А с другой стороны, чем Бог не шутит? Выживем. Вскоре мое настроение заметил и Антон:

- Ты что пригорюнился-то, Юрок? Думаешь, как дальше?

- Ты прям мысли мои читаешь.

- Да что тут читать, не ссы, все уже решено. Завхозом будет у вас Панченко, помнишь, в козлах ходил, еще с третьего поста тогда на днюху свою пизданулся?

- Конечно, помню! Такие случаи не забываются, - я вспомнил этого козла, когда на свой день рождения, он, нарядившись, обходил все посты СДП и собирал поздравления. И вот, поднимаясь на третий пост, он оступился и упал вниз кверху жопой. В это время в зоне шла контрольная проверка, и данную картину наблюдала половина зеков колонии, - он будет завхозом?

- Ага. Конечно, завхоз из него никудышный, но ты не обращай внимания, делай свои дела. Я поговорил с ним, все будет у тебя нормально. Если будет выебываться, забей на все отрядные дела и иди к Лехе Иванову в клуб, уж он точно тебя в обиду не даст. И вообще – какие проблемы возникнут, сразу к нему иди, он все разрулит, сам знаешь.

Леха Иванов стал в зоне председателем СДП сразу после Щегла. После его прихода в клуб, все работающие там зеки вздохнули с облегчением. Если Щегла боялись за его блядские поступки, то Леху боялись за его справедливость. Он никогда никого не наказал ни за что. Этот человек разбирался в людях и с каждым обходился так, как тот того заслуживает. Перспектива уйти в клуб подняла мне настроение.

- Спасибо, Антон, а то я уже и не знал, что дальше делать.

- Юрок, у меня к тебе просьба – не бросай барак, рули, как рулил. Ну а если Панченко будет похуй на движняк барака – забей и сваливай, пусть захлебнуться тогда в гавне.

- Хорошо, Антон, я поработаю еще.

Провожала Антона вся блоть колонии. Мы заварили литров семь чифира, достали из заначек хороших конфет и шоколада. И вот когда вся эта блоть выстроилась в круг, для ритуального чаепития, Антон сделал то, что еще раз подтвердило мое к нему уважение.

- Подождите, парни, я не вижу тут еще одного хорошего человека.

- Да вроде все собрались, - послышались возгласы со всех сторон, - все в сборе, Антон, давай, а то домой опоздаешь!

- Где Яковенко? - крикнул завхоз в окно.

- Бля, Антон, он же пидор, - сказал кто-то из так называемых блатных.

- Ну и что, пидор. Пидор тоже человек. Давай, Андрюха, кружку и чифирни-ка за мое освобождение, - в пищкомнату, смущась зашел высокий парнишка лет двадцати, - давай, давай, не бзди.

- Спасибо, Антон.

Андрей Яковенко жил в нашем бараке среди обиженных. Но не все обиженные, как я смог убедиться, заслуживают того, чтобы их называли пидорасами. Судьбу этому парню сломал зек, который был смотрящим в тюремной хате Саратовского централа. За то, что Андрей отказался сливать ему информацию на сокамерников, эта мусорская подстилка провела хуем по губам парнишки, когда тот спал, и на утро объявил его пидором. Беспредел? Да. Но положение тут уже не исправишь, и пришлось Андрюхе полоскаться в обиженке, так как сил на то, чтобы покончить жизнь самоубийством у него не хватило. Он жил в бараке, жрал за пидорским столом, но ничего общего с ними не имел. Как мог, помогал бараку и в художественной самодеятельности, и гуманитарной помощью. Занимался спортом и был хорошим собеседником. Антон, вопреки всему, увидел в нем человека и подолгу беседовал с ним о жизни. Поэтому и прощальный чифир без этого парня завхоза не устраивал.

Яковенко подставил кружку, и ему налили чифирку. Он отошел в сторонку и, стараясь не глядеть в глаза окружающим, выпил за здоровье завхоза.

- Ну а теперь пора и покурить, - Антон выложил на стол несколько пачек «Парламента», и все вышли в локалку.

Во время перекура в барак позвонили и потребовали завхоза на выход. Я обнял его, он сказал мне: «не бзди» и пошел. На память у меня осталась его шелковая феска.

***

Антон ушел, а я остался работать с Панченко. Новый завхоз палки в колеса мне не ставил и, если я просил о чем-то, старался помочь. Но не было у него того стремления к победе, которым отличался старый завхоз. Зеки, видя пассивность Панча, тоже остыли к движениям и с каждым днем все больше забивали хер на колоническое соревнование. Я, в свою очередь, пытался что-то делать, старался удержать барак на должном уровне, но, видя, как мои усилия ни капли не оправдываются, решил пустить все под откос. Нет, я не забил совсем, но работал уже не так, как раньше. Увидев, что с новым завхозом у меня ничего не получилось, Леха Иванов вызвал меня в клуб.

- Ну что, Юрок, хреново без Антона?

- Как видишь.

- Ты не гони, все, что от тебя требовалось, ты сделал. Если зекам не хочется телек смотреть и в теннис по выходным играть, то нахуй оно тебе?

- Ты прав.

- Короче не забивай голову, лучше помоги мне в одном деле.

- Что за дело? - заинтересовался я, так как знал, что Леха ерунду не предлагает.

- Ты ведь видел синтезатор в клубе? Машина хорошая. Андрюха пишет на ней фонограммы для мероприятий и концертов.

- Да, я знаю, в клуб-то хожу.

- Ну вот. Пишет-то Андрюха хорошо, но вот барабаны нормально прописать не может. А ты ведь барабанщик, знаешь, как должно быть на самом деле, может, поработаешь в клубе, позабиваешь машину?

- Я вообще-то даже не знаю, как к этой машине подходить.

- Андрюха покажет. А за отрядные свои дела не гони, пока работай, насколько возможно, а потом я тебя на постоянку в клуб заберу. Идет?

- Хорошо, можно попробовать, - согласился я. А что еще оставалось делать? Умереть со скуки в бараке?

Единственное, что меня не прельщало в предстоящей работе, так это то, что судьба опять меня сводила с Андреем. «Ну сейчас-то ты меня не наебешь!» - успокаивал я себя, понимая, что лучше работать с ним, чем гнить в бараке.

XXVI

С синтезатором я разобрался быстро и стал забивать барабаны для фонограмм. Работы было много, но она мне нравилась. Во-первых, я занимался тем, что мне было по душе, во-вторых, меня никто не трогал. Я сидел в наушниках, и внешняя суета меня не касалась, а в-третьих, время за этим занятием пролетало настолько быстро, что, приходя под вечер в барак, я еле успевал справиться с делами отряда. Еще мне нравилось работать в клубе из-за того, что синтезатор стоял в кабинете, ответственным за который был Мишаня. Мишка, после того как его достали всякие секретари, поставил мусорам ультиматум: или ему дают кабинет для работы, или работать он не будет вообще. Конечно, за такие выходки его запросто могли посадить в изолятор, но так как работу он знал лучше самих мусоров, плюс к вопросу об отдельном кабинете приложил усилия Леха Иванов, комнату Рябошу дали. И вот теперь мы могли работать с ним вместе. Это радовало. Единственным неудобством был Андрей, но в отношениях с ним я решил действовать его же методами. Так как он был из разряда людей коммерческих, то и поступал я с ним соответственно. Если он просил сигареты, я давал ему в долг, если садился с нами чифирить, то каждая третья кружка чая была заварена из его сбережений. По-другому с ним было нельзя. В клубе нас никто не трогал, никто не стоял над душой. Более того, туда боялись заходить козлы. После того, как председателем СКК стал Леха, козлы дорогу в клуб забыли.

Леха – парень тридцати лет из города Ртищев Саратовской области. Если бы наша зона была «черной», то стопудово Леха был бы на ней положенцем. Я точно не знаю, чем он занимался на воле, но  уверен - не картошку растил. Помимо того, что его уважали все зеки зоны, его и мусора обходили стороной. Леха был единственным человеком в лагере, который разговаривал с Сергеевым на ты. Майор Сергеев, встречи с которым избегали все, с Лехой общался на равных. И не потому что Иванов был сукой или козлом. Нет. В те времена, когда Леха приехал в лагерь, Сергеев был начальником штрафного изолятора. Тогда зона еще не была настолько красной и режимной, но свои порядки мусора уже наводили. Леха отказался подниматься в зону и его пустили под очень жестокий пресс и закрыли в изолятор. После того, как он оклемался от побоев и отказался во второй раз подниматься в лагерь, его чуть не убили. И вот, когда этот парень, еле живой, корчился от боли на холодном полу камеры изолятора, в хату зашел Сергеев и кинул Лехе пачку сигарет. Вообще-то, курить в изоляторе строго запрещалось, но мусор сжалился и решил сделать несломляемому зеку подачку:

- На, покури, - Сергеев стоял в дверном проеме, глядя, как Леха с трудом поднимается с пола.

- Пошел ты нахуй со своими сигаретами! - с этими словами Иванов поднял пачку с пола, и что было сил, бросил в мусора.

Сергеев ушел, лязгнув запорами тяжелых камерных дверей (тормозов), но с тех пор зауважал этого зека.

В зоне Леха побывал на многих должностях, и везде, где он рулил, был порядок. Не мусорской порядок, а пацанский. Конечно, и страдал Иванов за этот порядок тоже очень часто. Во-первых, он чаще всего ненадолго задерживался на какой-нибудь из должностей, так как все тот же Сергеев снимал его и сажал в изолятор. Во-вторых, несмотря на его положение, его тоже отправляли на исправленческие работы. Но в изоляторе теперь Леха сидел иначе. В отличие от первого раза, теперь он просто отдыхал. Его не напрягали режимом, разрешали курить, да и жратву ему приносили свои пацаны из зоны. Зеки всегда были на его стороне, а мусора хоть и видели, что он нарушает режим, его практически не трогали, так как сами частенько делали через него свои дела. Так как Иванов разговаривал с майором, не мог себе позволить ни один мусор. И если у какого-нибудь мусора возникали проблемы с Сергеевым, он шел к Иванову и просил посодействовать. Звучит нелепо, правда? Но факт остается фактом, Леха был авторитет. И поэтому клуб вздохнул с облегчением, когда Иванова поставили здесь рулем.

Что самое интересное, он никогда не козырял своей значимостью и положением. Увидев, как парни из цирковой студии жонглируют гирями, он попросил научить и его. Научившись этому ремеслу, он стал ползать по канатам с акробатами из той же цирковой студии. За что бы он ни брался, все доводил до конца. Ну а в то время, когда я пришел работать в клуб, Леха познавал новый вид творчества – клавиши. И поэтому он просиживал вместе с нами в кабинете дни напролет, забивая в синтезатор после моих барабанов остальные инструменты.

В клубе было хорошо, но из-за него я практически совсем забил на отряд. А так делать тоже было нельзя. И я стал придумывать способ, как передать все свои дела кому-нибудь другому.

Если в зоне ты занимаешь какую-нибудь должность, то соскочить с нее можно только в том случае, если найдешь себе замену. Другой вариант – изолятор или свинарник, если летом, а если зимой, то «топка».

«Топка» - один из видов исправительных работ для зеков. То, что в лагере не было воды после дождя, я уже рассказал. Вот то же самое было и со снегом. Если в зоне выпадал снег, то его сразу убирали - сначала лопатами закидывали на бордюр, после чего полностью очищали асфальт с помощью скребков и метелок. И вот, исправленцы занимались тем, что брали огромную телегу-прицеп, одно колесо у которой было постоянно спущено, и вручную толпой толкали ее вокруг зоны, останавливаясь возле каждой локалки и собирая снег с бордюров.

Снег загружался в телегу и ее толкали дальше. Чтобы читатель понял, как это выглядит, я скажу лишь то, что телега эта была от какого-то трактора или машины, и для того, чтобы поднять сам прицеп для управления этой бандурой, нужно было минимум человека четыре. А остальные человек десять толкали телегу сзади. Это был адский труд. Телега постоянно пыталась уехать в сторону из-за того, что одно колесо не работало. Зеки раскачивали ее и толкали, толкали. Метр за метром, от одного барака к другому. После того, как телега объезжала всю зону, его подвозили к бане, где стояла сама «топка». Это было сооружение в виде высокого кузова, под которым горел костер. В кузове этом был слив в канализационную трубу. Весь снег, собранный с территории зоны загружали в этот кузов и топили, превращая его в воду, которая уходила в трубу. Если осадков выпадало много, и исправленцы не успевали собирать все, то снег таскали обычные зеки вручную на своих одеялах, после чего спали под этими самыми одеялами. Представьте только: зима, мороз, барак отапливается плохо, а ты спишь под мокрым одеялом, которое к утру становится фанерным.

Поэтому я и искал себе замену, но все мои попытки обламывались, так как контингент в бараке оставлял желать лучшего.

XXVII

Замену на свою отрядную должность я искал около двух месяцев и, по всей вероятности, так и не нашел бы, если бы не Толян Фофанов.

Дядя Толя был в нашем лагере своеобразной «ходячей энциклопедией». Занимался он подготовкой и выпуском новостей на местном радио. На всей территории зоны стояли громкоговорители, из которых во время контрольной проверки раздавался дикторский голос дяди Толи с выпуском свежих новостей. Чаще всего зеки даже не слушали, о чем читал Фофанов, но по режиму новости были обязаловом, поэтому и существовала такая должность «Редактор радиогазеты».

Фофанова занала вся зона: маленький мужичок с папкой газет под мышкой, всегда весел и словоохотлив, он никогда  не проходил мимо сидящих в курилке зеков, всегда останавливался и травил анекдоты, либо рассказывал о последних событиях в стране и мире. И вот подошло время условно-досрочного освобождения нашего диктора, которому, как и мне, стала позарез нужна замена. Я, конечно, не долго думая, предложил Толяну свою кандидатуру. Через пару дней по мою душу в барак пожаловал зам. начальника по воспитательной работе Неведов Борис Алексеевич.

- Что, Соломин, радиогазету читать хочешь?

- А почему бы и нет?

- Так ты ведь скинхед, Соломин, тебе только дай микрофон в руки, так ты тут начнешь про фашистов своих рассказывать! - начал наезжать Неведов.

- Да бросьте Вы, Борис Алексеевич. Какие фашисты? Вы ведь сами прекрастно понимаете, чем это для меня закончится, а я не самоубийца.

- Ну я не знаю, Соломин, тут думать надо, ты ведь еще отрядом занимаешься.

- Так ведь отрядную должность легче найти, чем колоническую, а? - разводил я мусора.

- В этом ты прав, конечно. Видишь ли, Соломин, парень то ты с дисциплиной и дикция у тебя хорошая, и в отряд я могу человечка вместо тебя поставить, но вот твое мировоззрение….Да еще связь с Лимоновым. А это политика. И как, по-твоему, я могу допустить тебя к эфиру? Вдруг ты бунт какой задумаешь? Или про Лимонова своего читать начнешь?

- Да не буду я ничего мутить! И читать ни про кого не буду, зачем мне это? Все нормально будет.

- Точно?

- Точнее не бывает.

- Ну хорошо, давай попробуем. Только смотри мне, Соломин, если хоть одно словечко нехорошее в новостях проскочит – из изолятора не выползешь до конца срока. Иди к Фофанову, пусть тебя учит.

- Ага, спасибо.

Вся работа заключалась в подготовке материала для выпуска новостей.

- Вот смотри, - учил меня Толян, - берешь газету и смотришь новости по трем категориям: в мире, в России, в губернии. Газеты будешь забирать каждый вечер в штабе. В основном это «ТРУД» и «Саратовские Вести». Берешь колонку с новостями и выбираешь те, в которых нет терроризма, криминала, стихийных бедствий и т.д.

- А что тогда читать-то? – удивился я.

- А ерунду всякую читай, про Папу Римского, например, про достижения в области науки, космоса и прочую пургу.

- Так ведь зекам это не интересно.

- А тебе не похуй? Главное, чтобы мусора не докапывались. Поэтому читай что-нибудь нейтральное, то что «ни о чем». В России, например, про всякие там визиты Путина, про школу. В губернии про посевы зерновых и урожаи. Про церковь побольше читай, тут это любят.

- Кто любит то? Я что-то не понимаю.

- Да никто не любит! Но церковь считается гуманной, а значит зекам надо читать, чтобы Богом интересовались, грехи свои замаливали, исправлялись. Сечешь?

- Короче, понятно. Ничего путевого здесь не прочтешь, а я-то думал, буду пацанам всякие штуки прикольные зачитывать.

- Э нет, брат, зона-то красная, а значит, не до приколов. Установа мусорская такова, так что читай то, что разрешают. Единственное, что радует зеков, так это результаты футбольных матчей, но пока ты дождешься газету с таблицей, все уже будут знать о результатах из новостей по телеку. Поэтому, если хочешь нести хоть какую-то пользу, то каждое утро заходи к Снегирю, знаешь этого нарядчика?

- Конечно, это земляк мой.

- Ну тем более. Он болен футболом и узнает все результаты по радио ночью. Заходи к нему с утра, переписывай и сразу читай. Вот это зекам нравится.

- Понятно. Толь, а где ты берешь гороскоп на каждый день? Из газет? А то ведь многие слушают, некоторые даже ждут специально.

- Ха-ха, - засмеялся Фофанов, - из газет! Да, из газет, только старых всяких. Я тебе дам. У меня много вырезок с гороскопами из разных там газет, их я и читаю, постоянно перемешивая.

- Так это, - возмутился я, - зеки-то ждут, надеются, у кого-то и совпадает даже.

- Ну и хорошо, что совпадает. Ты сам-то гороскопам веришь?

- Да нет, вообще-то.

- Ну вот и я тоже. Все это шняга бредовая, а раз зеки ждут, то читай. Какая разница свежий или старый, результат один и тот же.

- Ну дядя Толя, ну жук, - засмеялся я, - ну и продуман же ты!

- А без этого в нашем деле никак, Юрок.

- Дядь Толь, ты ведь и про колонию там что-то читаешь?

- Да. Эту информацию берешь в клубе. Тебе всегда будут нужны результаты колонических соревнований. Подойдешь к Данкину, он тебе покажет, что где выписать. Бывает, что он сам тебе дает какое-нибудь объявление. Или мусора попросят что-то прочесть, разберешься.

Читать выпуск надо было за пультом ОД[27]. Это был центр связи колонии. За пультом сидел ОД и зек-пультовик. Все телефоны в зоне были внутренние и соединялись между собой как раз здесь. Отсюда же зачитывались все объявления и команды на построение на завтрак, работу, обед, в клуб, на ужин, на проверку и т.д. Моей задачей было взять микрофон на пульте, в то время, когда в зоне шла проверка, включить его и читать весь подготовленный материал. По-началу было сложно, во-первых, было непривычно слушать свой голос, эхом прокатывающийся по колонии, во-вторых, у меня почему-то начинался мандраж и я начинал заикаться и сбиваться с текста, а в-третьих, мусора, которые находились в этом помещении, постоянно пиздели между собой на повышенных тонах или сразу начинали обсуждать прочитанное мной. А это мешало сосредоточиться.

Первые свои выпуски я готовил, зарывшись в газетах, и постоянно психовал из-за того что кто-нибудь из зеков заглядывал в газету через плечо. Потом стало полегче, я приспособился более-менее быстро находить в газетах то, что не вызовет отрицательную реакцию у ментов.

Обещание Неведова снять меня с отрядной работы сбылось через пару месяцев. Поэтому все это время я был заморочен по полной программе: колледж, клуб, отряд, газета. Я постоянно психовал, срывал свой нервяк на Мишане и каждый день был на волоске от поездки в изолятор.

Этим мучениям пришел конец с переводом в барак нового председателя коллектива отряда, Лехи Горелкина. Леху я знал по работе в восьмом бараке. Он, как и я, занимался делами барака, и постоянно составлял мне конкуренцию в зарабатывании баллов для отряда. Перевод его к нам облегчил и мое дальнейшее житие и сулил неплохое положение барака на уровне колонии.

Передав ему все отрядные дела, журналы и прочие хреновины я окончательно перебрался в клуб. Должность редактора была полностью независимой от зеков и частично от мусоров. Мне дали пропуск беспрепятственного передвижения по лагерю, допуск в библиотеку (в любое время), просмотр телевизора в неограниченном количестве. Это были льготы с большой буквы.

Проведя эти годы в лагере, я все-таки кое-чего добился. А именно, я добился независимости, да и обязанностей у меня поубавилось. Хотя ответственность возросла.

XXVIII

Перебравшись в клуб основательно, я понял, что независимостью тут и не пахнет. Конечно, это было лучше, чем раньше, но все же. Теперь помимо подготовки выпусков новостей мне надо было прописывать ритмовые партии в синтезатор. Сначала мне это очень даже нравилось, но потом, когда стали напрягать и требовать чуть ли не каждый день новые фонограммы, голова пошла кругом.

Коллектив художественной самодеятельности колонии был создан здесь для показухи, как, в принципе, и все остальное. Этот коллектив был нужен зоне для участия в смотрах-конкурсах между лагерями и для приезжающих в колонию комиссий. Вообще, если отталкиваться от «Положения о художественной самодеятельности в исправительных учреждениях», то конкурсы эти должны были проходить несколько отборочных этапов (внутреотрядных, внутреколлонических и управленческих), но в нашей зоне руководство пошло другим путем. Вместо того, чтобы устраивать смотрины бездарных зеков, да еще и отбирать среди них лучших, они создали коллектив художественной самодеятельности учреждения. Начиная с карантина, талантливых зеков забирали в клуб и делали из них артистов. Этих ребят освобождали от всех видов работ и дрочили репетициями, в то время, как в других зонах, самодеятельностью занимались после работы, в свое личное время. В нашем клубе было четыре коллектива:

-  Духовой оркестр;

-ВИА «Отдыхай»;

-  Ансамбль русских народных инструментов «Ивушка»;

-Цирковая студия «Арена»

За каждым из этих коллективом был свой руководитель, также в клубе был главный худрук. Вот этот самый главный худрук и составлял сценарии концертных программ совместно с председателем секции досуга колонии. Позже этот сценарий согласовывался с начальником колонии. После этого шла жесткая отработка программы, на репетиции которой частенько захаживал сам хозяин и давал советы. Постанова была такова, что мы обязательно должны были брать первые места в соревнованиях между другими колониями, в противном случае нас отправляли на исправительные работы на месяц, а клуб закрывали на «профилактику». По всем таким смотрам велась фиктивная документация на Управу об отборе участников в сборную колонии из рабочих отрядов. То есть, получалось так, что против сборных команд других колоний мы выставляли профессиональный, специально обученный коллектив, который практически всегда побеждал.

В связи с этим мне и приходилось работать дни напролет, так как фонограммы надо было писать для всех коллективов, включая команду КВН колонии и художественную самодеятельность мусоров. Да, да.. – у мМентов тоже была своя самодеятельность, и они соревновались в творчестве с соседними ИУ[28].

Радовало то, что записывать мне надо было только барабаны, а все остальное доставалось Андрею. С другой стороны, была в клубе и хорошая сторона: мы могли позволить себе чифирнуть разок-другой, да покурить вне расписания, что строго пресекалось на промзоне, например. Постепенно я влился в коллектив и даже заинтересовался его творчеством. Мне, как и многим другим, конечно, не нравился весь этот клубный репертуар, и я потихонечку начал навязывать свои предложения по этому поводу. Конечно, играть Punk-Rock в этих стенах нам никто бы никогда не позволил, но просунуть в сценарии к концертным программам произведения таких групп как: «Моральный Кодекс», «Чиж&С°», «Воскресение» и даже «Ария» нам все-таки удалось.

Помнится, один раз нам сказали сделать программу, посвященную празднованию Рождества Христова. Мы думали, гадали, подбирая репертуар, а в голову ничего не приходило. Ну не станешь ведь молитвы на всю зону голосить под гитару! И тут Леха Иванов двинул идею:

- А что, парни, давай «Владимирскую Русь» сделаем? Помните у «Черного Кофе»? Там и начало такое в тему: «Деревянные церкви Руси», а?

- А ты не боишься, что нас прямо со сцены в каменную церковь колонии угреют, - съязвил Андрюха.

- Не гоните, братва, «Иванов сказал – Иванов сделал» - я гружусь, если что, все валите на меня, мне один хер ничего не сделают. Вы только посмотрите: 7 января все крупные мусора своих сучек дома драть будут, оставив на дежурство один молодняк. А на них-то похуй! Зато народ хоть не зря в клуб сходит, а то гоняют по три раза на дню какие-то пидорские «Аварии» слушать! Как вам предложение?

- Звучит заманчиво, - выдавил Андрей, - но одной песни то мало, все-равно надо искать что-нибудь про Христа, про Русь там…

- А давайте «Небо Славян» Кинчева замутим? Я сам спою. И «Родину», тоже Кинчевскую, – завелся я.

- О, смотри, Андрюха, как скинхеда нашего проперло сразу! Молодец, Юрок, клеевые песни.

- Ну тогда и «Арию» до кучи сыграть надо, один хер в ШИЗО[29] укатят! – закончил Андрей.

- Если что - закроют меня, - успокоил Леха, - так как за праздники в клубе я ответственный, а мне, я уже сказал, что похую!!!

На том и порешили. Взяли у начальника по воспитательной работе диски «Арии» и «Алисы» (он сам фанател от этих групп), и я стал усердно наполнять синтезатор барабанными партиями. Позже Андрей положил сверху бас и подобрал все гитарные партии. По вечерам, когда в клубе уже никого не было, мы выносили всю аппаратуру на сцену и втроем: я – вокал, клавиши, Леха – гитара и Андрюха – гитара, вокал, - оттачивали наш сюрприз для зоны.

И вот настал день Рождества Христова. Все отряды после обеда традиционно загнали в клуб, и было видно, что зеки этим очень недовольны. Все-таки выходной, чифирку бы им попить, а тут опять шляпа какая-то. За пульт мы посадили Мишаню, который был в теме нашего заговора.

- Мишань, - подошел к нему я, - короче смотри, как зал соберется – гасишь весь свет, а на сцену подаешь тускловато-красный. Как станешь открывать занавес, сразу включай сидюк, я туда “Children of Bodom” зарядил, и нагнетай  звуком на большую мощь с добавлением софитов. Потом, когда мы появимся на сцене, звук убавляй потихоньку на нет и гаси весь свет, до полумрака. Ну а с первым шквалом аккордов орудуй светом, как самому заблагорассудится.

По правилам, все зеки, которые выходили выступать на сцену, одевали голубые рубашки и галстуки. Мы же, вопреки всем правилам, напялили на себя черные футболки. И вот в зале гаснет свет, тишина, я выхожу в центр к синтезатору, Леха с Андреем по бокам с гитарами. Гомон зеков накрывает мрачно надвигающаяся волна жуткого blacka от “Children of Bodom”, и открываются кулисы!

- Добрый день! – начинаю я. - Мы собрались сегодня здесь по случаю празднования Рождества Христова. Многие из вас уже успели сходить сегодня в Церковь, кто-то поздравил друг друга в своем кругу, поэтому и мы, коллектив художественной самодеятельности учреждения, решили не обойти этот праздник стороной и приготовили для вас небольшую программу. С этой сцены для вас звучало достаточно много композиций в разных стилях и направлениях. Это были и русский шансон, и поп-музыка, а иногда даже песни молодежно-пепсикольного течения рэп. Но все это не то, по сравнению с нашей программой сегодняшней. Этот вечер мы решили посвятить нашей Родине, нашей Великой Руси с ее величием и ее красотой. Что из этого получится, судить вам, а мы не будем больше терзать вас ожиданием и поэтому начнем!

Я завожу синтезатор, гитары подхватывают мощные драйвовые рифы Кинчевской композиции, и мой голос разрезает зал с тихо сидящими, настороженными зеками:

«Нас точит семя орды!

Нас гнет ярмо басурман,

Но в наших венах кипит

Небо Славян!

И от Чудских берегов

До Ледяной Колымы,

Все – Это Наша Земля!

Все это – Мы!!!»

Под конец песни многие из зеков встали и аплодировали в ритм уходящему вдаль мотиву. Такой реакции мы не ждали. Леха, встретившись со мной взглядом, показал жест из скрещенных пальцев, типа: «готовься в карцер». А на меня в этот момент накатила такая волна радости и гордости за нашу Русь, наших воинов, за зеков этих, от которых отвернулся народ, но которых стоит позвать, и они любому басурману глотку перегрызут! Я был счастлив в эти минуты. Следующей была «Владимирская Русь» Черного Кофе. По движению в зале было видно, что и старичков наших уголовных мы за живое тоже зацепили. Потом мы исполнили

«Жанну», «Свободу», «Штиль», «Герой Асфальта» из репертуара «Арии», и напоследок, «Родину» из репертуара группы «Алиса». По окончании выступления свет плавно погас, дав волю еще раз вылететь в лагерный воздух звукам “Children of Bodom”.

Сразу после выступления к нам в гримерку прибежали молодые мусора, которые жали нам руки и поздравляли с «культурной революцией». Мусора, которые были постарше, пообещали нам хороших, послепраздничных пиздюлин. А Леха твердил свое: «Пошли все нахуй! Я гружусь!»

XXIX

Конечно, не все концертные программы проходили так, как организованное нами Рождество. Кстати, Леха отмазался выговором, а мне запретили впредь исполнять «Небо Славян», так как мусора считали, что она несет в себе национальную неприязнь.

- Вот видишь, Соломин, говорил ведь я что ты свои скинхедовские замашки куда-нибудь да засунешь? Так ты не в радиогазету, зато на всю зону со сцены: басурмане-враги! Это национальная неприязнь, Соломин.

- А что, у нас в колонии много басурман, Борис Алексеевич?

- Ты мне посмейся еще! В ШИЗО мигом уедешь! Я и так обязан посадить тебя за такую выходку, да работать некому. Поэтому наказанием тебе будет запрет на прослушивание тяжелой музыки, понял?

- Ну, Борис Алексеевич, этим ведь наказывать нельзя, это ведь духовная пища!

- Это не духовная пища – это зло, которое портит тебя. Все, без разговоров: тебе запрещается слушать тяжелую музыку в течение месяца, потом посмотрим. Понял?

- Да, хорошо…

Я просто был в шоке, надо же додуматься запретить слушать музыку. И это подполковник с педагогическим образованием! Одним словом – мусор.

- Хорошо, Борис Алексеевич, я впредь буду про лютики-цветочки петь.

- Во-во, про цветочки, оно то и полезнее будет.

Вообще наши концертные программы выглядели отвратительно. Правилом каждого такого концерта было то, что выступать на нем должны были сразу все коллективы художественной самодеятельности. Для этого прописывался сценарий, и каждый коллектив готовил свои номера. Потом делали общий прогон программы для мусоров, после - для Хозяина. Ну и напоследок, программа показывалась приезжающим в зону гостям.

Приведу примерный сценарий такой программы.

«Кулисы открываются, на сцене стоит духовой оркестр и играет композицию «Не кочегары мы, не плотники!», после чего выходит конферансье:

- Здрасьте!!! Мы рады видеть вас!!! О, вы только посмотрите, какой сегодня чудесный день! И поэтому мы приготовили концерт! Сейчас для вас наш зек Валера споет хорошую песню про лебедей!

Выходит Валера, и завывает картавым голосом: «А белый лебедь на пгуду-у-у-у, тгуду-ду-ду, ду-ду, ду-ду!».

Конферансье:

- Ох, какая песня, вот так песня! Но это не все, у нас еще есть жонглеры!!!

В зале играет музыка из сборника «Романтик коллекшион», на сцену выходят два бугая и начинают швырять друг в друга пудовыми гирями. Зал в восторге.

Конферансье:

- А теперь АРНИ[30] «Ивушка» споет вам про валенки!

Появляется толпа бомжей в русских народных костюмах, с балалайками и баяном. И под их аккомпанемент Дениска, их лидер, начинает зажигать: «Ой, валенки, да валенки, да не подшиты – стареньки!».

Конферансье:

- А теперь акробаты!

Включается “Enigma”, с крыши падают два каната, и по ним под музыку начинают ползать наши клоуны, делая всякие трюки. У всех замирает дыхание: «А вдруг упадут, а вдруг….». Но тут опять появляется развеселый конферансье:

- А теперь ВИА «Отдыхай» сыграет для вас песню «Дискотеки Аварии»!

Музыка заливает зал, и на сцену выбегаем мы с Дениской, все нарядные до охуения, и я завожу: «Свет далеких планет нас не манит по ночам…» Затем опять конферансье, дудки, акробаты и последняя песня хором, все коллективы вместе:

- Саратов!

- Волга плещет волной!

- Саратов!

- Расцветает весной!

Занавес закрывается. The END».

Вот практически всегда нам приходилось готовить такие тупо-программы и еще умудряться брать за них призовые места.

Помимо этих концертов в зоне была развита игра КВН. Я уже писал о том, как в этом виде творчества соревновались отрядные команды, но помимо этого, существовала еще и сборная команда КВН колонии «Люди в черном».

Был у нас такой председатель секции досуга колонии Петя Говендяев. Этот Петя был помешан на всякого рода мероприятиях. И вот однажды пришла ему в голову мысль собрать команду КВН и посоревноваться с командами Саратовских училищ и институтов, короче, с вольными противниками. Поначалу все приняли это за очередной Петькин заеб, но, глядя на его усердие, мусора тоже заразились этой темой, и стали создавать в зоне команду. Где взять людей? Музыканты, акробаты – это одно, но для КВНа клоуны нужны. Пришлось икать таковых.

Три барака нашего лагеря занимали вич-инфицированные осужденные. У них была своя территория, собственная баня, столовая. Этих зеков не выгоняли на промзону и, в принципе, они толком ничего не делали. Вот и поставили им условие: или они набирают хорошую команду КВН, или все три барака будут привлечены к хозяйственным работам по благоустройству колонии, что не особо-то их устраивало. Следует оговориться, что это только на воле слово ВИЧ сразу внушает страх, в зоне же к разряду вичевых относились те, кто переболел гепатитом, а в основном это были любители «дури». Конечно, попадались в этих отрядах люди, которые и правда были заражены вирусом, за ними осуществлялся особый контроль. Основная же масса были нарколыги, а они, как известно, в большинстве своем, народ веселый. Так и собрали команду из наркоманов. Парни собрались веселые и коры мочить стали прямо с порога. Тому, что творилось в головах этих планокурщиков, позавидовал бы сам дядя Масляков.  С ними невозможно было разговаривать без смеха, а если они входили в свою роль на сцене, то все мы катались кувырком. Конечно, самих приколов я уже не помню, их было так много, они были всегда, но из головы моей со временем все повылетало.

К первой игре мы готовились месяца три. Нашей с Андреем задачей было записать все фонограммы и полностью обеспечить свето-звуко-сопровождение во время представления. Темы самих игр я уже тоже не припомню, но то, как пацаны обыгрывали Шекспира, Титаник, Красную шапочку и многое другое, никого не оставляло равнодушным. Первая встреча была с вольной командой «Покровский КВН» из города Энгельса. Атмосфера на игре сложилась такая, что к нам в гости приехали глупые дети с их глупыми приколами. Обыграли мы их, конечно, влегкую. Женская часть их команды расплакалась, когда узнала о поражении, что пришлось компенсировать сувенирами, изготовленными руками зеков. Телевидения и журналюг на игре было море. И все ржали, как лошади. И мы, наконец-то, поняли, что, не зря, оказывается, старались дни и ночи напролет, гоняя эту программу. Особенно после того, как нам дали три ведра чифира, пять блоков сигарет с фильтром и пару килограмм конфет! А самое главное – нам разрешили отдохнуть, то есть, спать в ближайшие выходные. За это я и полюбил КВН.

***

Игры КВН были главным козырем нашего коллектива до тех пор, пока Пете Говендяеву не попала в руки видеокассета с мюзиклом «Нотрдам де Пари». Наверное, читатель догадывается, что за этим последовало? Да… Петра обуяла идея поставить мюзикл в колонии. И он это сделал!

Первый мюзикл (а их в итоге было три) назывался «Грезы Дианы» по мотивам пьесы некого Корнеля (возможно, я ошибаюсь с именем). Сюжет был выбран шекспировских времен, а посему, Петя озадачил всех швейных мастеров, отрядных активистов и даже мусоров для подготовки костюмов. Начальнику идея мюзикла нравилась, поэтому вся зона носилась, как угорелая: художники рисовали декорации, портные шили костюмы, сапожники пришивали к туфлям бабочки, а в бараках распускали пропиленовые мешки, и плели из них парики. Нам с Андреем опять досталась участь свето-звукорежиссеров, и мы просиживали в клубе с утра до вечера, обеспечивая наш «драмкружок» необходимым светом и звуком. Петя метался, кричал, махал руками – ну просто настоящий режиссер-постановщик. Он нашел даже зеков на женские роли. И не «опущенных», а нормальных, объяснив им, что это всего-навсего искусство. Я не собираюсь подробно описывать все репетиции и премьеры, проходившие в нашем клубе. Я лишь хочу рассказать читателю, насколько профессионально и серьезно работали зеки в этой сфере. И если быть откровенным, инициативы в этом деле кроме Пети никто не проявлял, все делали это, что называется «из-под палки». Отказываться было нельзя. Всех, кому не нравился такой расклад, отправляли на свинарник, и поэтому приходилось ставить КВНы и мюзиклы, улыбаться и делать вид, что ты счастлив.

Опять же, читатель скажет: «Ну и на что ты жалуешься? Разве так тяжело?» Я не жалуюсь, я рассказываю, как оно на самом деле обстоит. Ведь многие имеют совершенно другое представление о зонах. Конечно, все они разные, но вот в нашей было так. И если честно признаться, счастья тут было мало. Только представьте себе, что каждый день ты делаешь только то, что тебе говорят. Выполнять все распоряжения ты обязан на сто процентов, будь то пилорама на промзоне, художественная мастерская или клуб. В противном случае все, кто несправлялись с поставленной задачей, подвергались жестокому избиению в «Режимном отделе». Каждый вечер около дверей этого отдела ожидали своей участи десятки зеков, заходя в кабинет и вываливаясь оттуда еле сдерживая слезы на глазах. За «мелкие проказы» били деревянной киянкой по жопе, ставя провинившегося «раком». За более серьезные нарушения, одевали на голову противогаз, у которого перекрывали клапан подачи кислорода, и били по почкам валенками с засыпанным внутрь песком. Нарваться на такую пиздюлину в зоне было проще простого. Поэтому, все ходили по струнке, всегда всего боялись, не доверяли друг другу и безоговорочно выполняли свою работу.

XXX

Как-то, после очередного смотра-конкурса художественной самодеятельности нам сказали, что несколько номеров из нашей программы мы должны будем показать Губернатору Саратовской области Д. Аяцкову, и что для этого нас повезут в город, где на сцене какого-то ДК будет проходить концерт. Придумана вся эта ерунда была Министерством культуры Саратовской области. По сценарию, это должна была быть программа из лучших номеров творчества зеков, отбывающих наказание на территории Губернии. Помимо нашей, в этой программе должны были выступать и все другие зоны. Началась подготовка. К нам каждый день стали приезжать всякие культурные деятели, для отбора номеров и дачи советов. Когда список номеров был утвержден, был составлен еще один документ, а именно список всех зеков, которые будут этапированы за пределы колонии на концерт. Моя фамилия тоже затесалась в эту бумажку, так как песню «Свобода» из репертуара группы «Ария», которую я имел глупость исполнить, отобрали для программы. Вот тут-то и начался ад. Нас всех, кто был в этом «черном списке», стали дергать в оперчасть по три-четыре раза на дню. И каждый день, каждому из нас задавали одни и те же вопросы:

- Адрес?

- Где жил до заключения?

- В каких городах живут родственники?

- Где есть знакомые? Города? Страны?

- Как зовут друзей? Где живут? Адреса?

- С кем поддерживаешь отношения в зоне? Его адрес? – и далее в том же духе. Потом у всех нас обыскали личные вещи, тумбочки, сидора. Забрали фотографии, письма и записные книжки. Мусора боялись побега. Таким образом нас обрабатывали около месяца. Но самым обидным для меня стало то, что песню, которую я должен был петь на этом злоебучем концерте, забраковали. Хрен бы с ним, если разобраться. Но смысл в том, что список на этап был утвержден, и ехать надо было все равно.

- Олег Иванович, - обратился я к мусору с воспитательного отдела, - зачем мне ехать? Я ведь все равно не задействован, зачем мне эти напряги да шмоны?

- А ты задействуй себя. Список уже утвержден, значит, поедешь и будешь петь заключительную песню, вместе со всеми.

Концерт этот был так называемой гуманной акцией, показухой, одним словом. По сценарию .это должно было выглядеть так: самых лучших и артистичных зеков вывозят в вольный Дом Культуры, где они выступают для Губернатора. А в конце программы нескольких из этих зеков освобождают условно-досрочно и отпускают домой прямо со сцены. Но так как наш закон не предусматривает освобождение в домах культуры, в нашей колонии отобрали пять счастливчиков, которым оставалось до конца срока несколько месяцев, и отправили их дела на рассмотрение в суд. Единственным человеком, который оставлял на этом концерте больше года от своего срока, был Леха Иванов. Леха – парень не промах, о чем я уже упоминал. Он пошел ва-банк. Мы замутили так, что он был задействован во всех номерах в качестве клавишника. И в тот момент, когда до концерта оставалось несколько дней, Леха пошел к Хозяину и выдвинул ультиматум: или его освобождают с концерта, или он на него не поедет.

- Закрывайте меня хоть в ШИЗО до конца срока, все равно не поеду. А силой отвезете – играть не буду.

В любой другой ситуации такая выходка ему бы очень дорого обошлась, но не в этот раз… Все-таки губернатор. Скандала и провала Хозяину не хотелось, а учить и репетировать Лехины партии кому-то другому было уже поздно. Вот и пошел наш начальник на это условие и дал согласие на освобождение. Ровно за день до концерта в зону приехал суд и постановил освободить пятерых счастливчиков условно-досрочно с вручением справок об освобождении в концертном зале.

30 января 2004 года – день концерта. В клубе ажиотаж: грузят аппаратуру в машину, гладят вещи, наряжаются. Каждый десять минут мусора пересчитывают участников по списку. Скоро этап. Из клуба нас никуда не выпускают. И тут прибегает козел:

- Соломин есть?

- Да, тут я, - отвечаю.

- Тебя на свиданку.

- Никаких свиданок, - перебивает мусор, - он заказан на этап.

«Интересно, кто ко мне приехал? Мать не могла. А больше и некому. Да и вообще, кто попрется в такой мороз? Ошиблись фамилией, наверное, » - успокоил себя я.

А мороз, и правда, был жесткий – градусов тридцать пять ниже нуля. И вот подгоняют несколько автозаков, и мы загружаемся.

-  Ебаный в рот!

- Они че, охуели?

- Сука, как же холодно-то!

- Пацаны, да у нас тут жопы к лавочкам попримерзают, - вопили зеки, испытав гостеприимство автозака.

Нас загнали в такие автозаки, в которых было холоднее, чем на улице. А одеты мы были очень легко. У каждого под фуфайкой была шелковая белая рубашечка, одетая на голое тело. Ехали мы около часа. Разговаривать уже никто не мог, так как губы слиплись от мороза. Наши задницы, и вправду, примерзли к лавкам, и всем жутко хотелось ссать. После того, как приехали, желаемое облегчение накрылось, потому что мусора долго не могли решить, как нас выводить и сопровождать в клуб. Прошел еще один час. Когда я услышал команду «Пошел!», ноги мои еле двигались, меня заластали под руки два омоновца и потащили в клуб через черный ход. Всех нас собрали в какой-то большой комнате и велели ждать. Позже в эту же комнату привели всех зеков из других зон. Мусора сделали нам объявление следующего характера: «Внимание, осужденные! Объект находится под усиленной охраной. Никаких действий не принимать, все передвижения строго по нашей команде. Для выступления вас будет сопровождать на сцену Дома Культуры специальный конвой. Находясь на сцене, помните, что передвигаться вы можете только в ее пределах. Любая попытка покинуть сцену или шагнуть в зал на расстояние, превышающее метр,  - стрельба без предупреждения. На каждого из вас приходится по пять бойцов ОМОНа. Так что делайте выводы. Всем понятно?»

- Гражданин начальник! А поссать? А покурить? – посыпалось с разных сторон.

- Все будет: и поссать, и покурить, и даже пожрать вам привезут. Сидите, главное, смирно и не дергайтесь.

Когда до меня дошла очередь поссать, я был обрадован особым вниманием, проявленным к моей персоне. На выходе из этой комнаты меня взяли под руки двое омоновцев и сказали мусору, который сидел за тут же сооруженным постом, что Соломин идет ссать. Тот записал время и передал куда-то по рации:

- Соломин идет ссать, - на что из рации донеслось: «Принимаем!»

Возле туалета был еще один пост. Там, встретив меня, мусор передал по рации: «Принял Соломина». А когда я сделал свое дело: «Соломин поссал, идет назад – принимай!»

«Вот цирк, - угорал я. – Соломин соизволил поссать, отведите-с. Ха!»

Когда начался концерт, участников каждого номера выдергивали по тому же сценарию. Только зазывали по рации: «Номер «Валенки». Через три минуты выводи Пупкина, Шмупкина и Федькина, и так же после номера. Концерт шел, а я сидел в комнате и жрал пирожки, которые привезли нам вместо обеда. Когда объявили общий выход, нам всем в руки дали воздушные шарики и выперли на сцену. Мы встали огромным полукругом и запели песню про Саратов: «Саратов, Волга плещет волной…» И тут я увидел во втором ряду зала моих лучших друзей Димку и Тоньку. Диман махал мне рукой, а Тонька плакала. И это был не глюк, это в натуре были мои близкие, которые приехали из Печоры - из такой перди, чтобы увидеться со мной! А я стою тут, как мудак, в белой рубашке, с шариками и пою песню про Саратов. Димка, мой лучший друг, с которым мы прошли огонь и воду, с которым играли панк-рок, который знал меня как оголтелого распиздяя, сидел и охуевал над тем, что происходило. На моих глазах выступили слезы. Я не видел этих людей четыре года. Ебаный в рот! Ну как же так? Песня закончилась,  нас увели со сцены. Обратную дорогу в зону я не помню – у меня был шок.

- Да ладно, Юрок, не загоняйся ты так, - успокаивал меня Мишаня, - ну приехал друган твой, обломался со свиданкой, так на концерт зато приехал. Что ты переживаешь, завтра, значит, жди, на свиданку закажут.

- Бля, Мишань, ты только прикинь, он с севера первый раз за срок ко мне выбрался, а тут этот мудацкий концерт! Что он там хорошего увидел? Что из Юры сделали мудака? Пиздец просто какой-то!

- Ладно, остынь, завтра все образумится.

На следующий день я с самого утра одел самые свои козырные шмотки и стал ждать. Диман, друг, приехал все-таки! Неужели я сегодня смогу с ним поговорить? А Тонька. Она ведь мне как сестренка! Ну когда же уже дернут на свиданку?

Только после команды «Отбой» я перестал ждать, что меня вызовут, и я увижу друзей. «Ну почему?! Почему мне так не везет? – терзал себя я. - На хера они замутили этот концерт именно в этот день?».

Через несколько дней я случайно наткнулся в зоне на Неведова, который рассказал мне о том, что в день концерта ко мне ломился какой-то парень и называл себя моим братом. Но так как я уже был заказан на этап, этому парню дали пригласительные билеты на концерт.

- Борис Алексеевич, а почему Вы не сказали ему, что он может придти ко мне на следующий день?

- Он был проездом, он показывал билеты, когда просился на свидание. Они у него были на вечер того же дня.

- Почему же Вы мне тогда в клубе ничего не сказали?

- Не хотел потревожить твою психику перед таким важным выступлением. Сам понимаешь, Губернатор.

XXXI

Леха Иванов освободился, а вместо него председателем СКК поставили Ерему, который до этого был у Лехи секретарем. Сначала никаких изменений вроде не происходило, но спустя пару месяцев Ерема стал «закручивать гайки». Это был эгоистичный и самовлюбленный человек, который, получив власть, возомнил себя чуть ли не начальником колонии. Началось с того, что новый босс стал нам объяснять то, как мы должны работать, что играть, что петь и т.д. Ему не нравилось то, что все сценарии делались без его участия, и он решил расставить точки над «i».

- Короче, парни, - завел с нами разговор Ерема, - меня не особо радуют все эти ваши концерты, времена Иванова прошли, и то, что вы делали при его правлении, со мной не прокатит. Я был у хозяина, у него тоже есть претензии к самодеятельности. Так вот, надо сделать так, чтобы этих претензий не было. Поэтому с сегодняшнего дня я сам буду подбирать вам репертуар.

- И что бы ты хотел нам предложить? – поинтересовался Андрей?

- Я пока не решил, но думаю, что в программу обязательно надо вставлять номера, которые нравятся хозяину. Я узнал о его музыкальных пристрастиях, он любит творчество Валерии, «Модерн Токинг» и «Биттлз».

- И кто, по-твоему, будет петь Валерию? – съехидничал я.

- А это меня не ебет! Найдите. Короче, я принесу вам диски, а вы работайте.

- Бля, так дело не пойдет, - пожаловался Андрей, когда Ерема ушел, - он что, совсем шизанулся? Где мы ему Валерию найдем? Ни один нормальный зек не станет петь бабские песни, а пидоров в клуб тянуть – ну его нахуй. А Битлы и Модерн? Мы что, англичане что ли? Или ради начальника выучим язык? Жопа какая-то.

- Ладно, не гони, - решил я успокоить Андрюху, - посмотрим, как дальше пойдет.

- Я не знаю, Юрок, как пойдет дальше, но если этот дурачек так  и будет свою палку гнуть, то я сам к хозяину пойду. А если папа тоже скажет петь Валерию, то лучше тогда на промзоне работать.

Следующий сценарий мы написали, проигнорировав пожелания Еремы, согласовав его с мусорами воспитательного отдела. Узнав об этом, босс был вне себя от бешенства. И против нас началась война. Для начала Ерема подписал у начальника график распития чая и перекуров. Потом утвердил график работы в клубе,  который запрещал нам с Андреем приходить в клуб в нерабочее время. Эти изменения начали негативно отражаться на нашей работе, так как мы просто-напросто перестали справляться с планом работы. Третьей «муткой» Еремы была жалоба на Андрея, что тот плохо работает и не успевает вовремя. За это Андрюху отвели в режимный отдел и отпиздили. С каждым днем нам все меньше хотелось идти на работу. Вскоре Ерема нанес свой окончательный удар.

Оказывается, все это время он собирал на нас компромат с помощью козлов, сук и других заряженных для этой цели зеков. Он обо всем, что мы делаем в клубе и в бараке.

Как-то заехал в барак парнишка из Москвы. Познакомились, он оказался неплохим человеком. Вовка, так звали нашего нового приятеля, неплохо играл на гитаре и мы решили подтянуть его к себе. Разговорившись, я узнал, что Вован на воле поддерживал НС-движение и играл в группе правого толка[31], что в свою очередь очень меня порадовало.

И вот сидим мы как-то вечером в локалке: я, Мишаня, Андрюха и Вован. Курим, разговариваем о музыке, спорим о том, о сем. В этом момент из барака выходит наш таджик бригадир и зовет Вовку убирать дальняк.

- Остынь, Саид, - говорю я ему, - парень только что заехал, не трогай его.

- Да, успокойся, пока мы тебя не успокоили, - поддержал Андрей, - есть график дежурства, поэтому есть люди для уборки, иди гуляй, короче.

- Карашо, карашо, - озверел бугор, - я найду людей, но вы пожалеете об этом.

- Ладно, пиздуй отсюда, - не выдержал я, - не буди зверя, Саид.

Саид помнил, как я однажды я прижал его на продоле и чуть не задушил, поэтому спорить не стал. А на утро мы узнали о том, что нас раскидали по баркам. Оказывается, Ерема написал на нас бумагу, в которой говорилось о том, что в нашем бараке есть компания, которая наворачивает свои правила. Что якобы мы не соблюдаем режим, наезжаем на бригадиров. В клубе заставляем всех плясать под нашу дудку, не давая коллективу проявлять инициативу, не слушаем председателя СКК. Этой компанией были мы вчетвером. По приказу хозяина меня и Мишаню перевели в другие отряды: меня в первый, его во второй. Андрей с Володькой остались на прежнем месте, только Андрюха был переведен работать на свинарник. Это был удар ниже пояса.

Так как меня постоянно видели в клубе, сидящим за синтезатором, менты решили заменить мною Андрея. Все мои отмазки, что я не умею ничего, кроме барабанов, никого не переубедили. Я встал перед выбором: или на свинарник к Андрюхе, или осваивать новый инструмент. Почему я выбрал второе? Во-первых, свинарник – это самоубийство, а во-вторых, все настолько привыкли играть под фанеру, что практически разучились играть сами. И если прекратить писать фонограммы, то мусорам станет известно о том, что коллектив у нас никакой и вживую они играть не умеют. А это значило, что около сорока человек попадут за это под жесткий пресс и угреются на промку. Вот и выбирай: солидарность с Андреем или спасение нескольких десятков зеков. Поэтому я стал осваивать инструмент с помощью Вована, который, в отличие от меня, знал ноты и неплохо разбирался в гармонии.

Теперь участь «бодаться» с Еремой выпала мне, так как, сев за синтезатор, я автоматически стал художественным руководителем. Близился август, и, зная любовь нового босса к русскому року, я предложил ему сделать концерт памяти В. Цоя, годовщина смерти которого приходилась на 15 число.

- Отличное предложение, Юра. Просто замечательно, у меня ведь все диски есть.

Так я нашел слабое место Еремы. А почему не Цой? Ведь все эти шансоны уже так всех достали, а после нашего концерта с Ивановым ничего путевого в зоне не игралось.

Но я недолго радовался своему предложению. Ерема сходил к хозяину, получил одобрение на концерт. Только решением начальника песни группы «КИНО» должны были исполнить все коллективы. Мы, конечно, подготовили этот концерт, только вместо программы памяти В.Цоя у нас получилось нечто угарно-развлекательное. Только представьте, как на сцену выползает весь ансамбль народных инструментов с балалайками и гармошками и поет «Восьмиклассницу»! А духовой оркестр, исполняющий «Группу Крови», представили?! Акробаты под композицию «Муравейник» кувыркаются и делают всякие сальто. Короче, «полый аншлаг». Зона давно так не угорала. Это было что-то, покруче любого КВНа.

XXXII

Помимо клуба, я  все также читал радиогазету, ежедневно приходя на пульт ОД.

И вот в один прекрасный день пультовик сказал мне, чтобы я шел в штаб.

- А что я там забыл-то?

- Да говорят, что адвокат к тебе приехал.

- Какой нахер адвокат, - удивился я, - у меня их никогда не было.

- Не знаю, сказали, Соломина к адвокату. Значит иди.

Придя в штаб, я зашел в приемную. Это была небольшая комната, в которой сидел начальник моего отряда и незнакомый мне мужчина.

- Вызывали?

- Да, заходи, Соломин, - пригласил меня отрядник, - вот познакомься, адвокат к тебе.

- Здравствуйте.

- Да ты присаживайся, не стесняйся, - мужчина показал жестом на стул, - меня зовут Андрей Николаевич, я приехал ходатайствовать о твоем условно-досрочном освобождении.

- С чего это мне такая честь? – удивился я.

- Эдуард Вениаминович за тебя волнуется, просил помочь.

Тут до меня дошло. Лимонов, после освобождения периодически писал мне письма, даже присылал посылки несколько раз, но о том, что он замутит мне УДО, я никогда не думал. Да, он писал в письмах, что пытается решить вопрос в отношении меня, но, зная его занятость и правила колонии, я не верил в то, что что-то получится.

- Понятно, - поддержал я разговор, - огромное спасибо ему передавайте за заботу.

- В общем так, Юрий, по закону тебе можно претендовать на досрочное освобождение, что мы и будем делать. Обещать я, конечно, ничего не буду, но то, что в моих силах, организую. Теперь мне надо знать о тебе все.

Последовал ряд вопросов, на которые я без замедления ответил.

- Я напишу ходатайство, - продолжал Андрей Николаевич, - от твоего имени и привезу тебе. Ты ознакомишься, подпишешь, и мы отправим его в суд города Энгельса. Через неделю я к тебе приеду.

Адвокат уехал, а у меня сорвало колпак. «Неужели получится? Ну Эдуард, ну молодец! Блин, начальник наверное залупится, мне ведь еще два с лишним года сидеть. Такие срока тут никто не оставляет.»

- Если Лимонов впрягся, то получится, – успокаивал Мишка, когда мы встречались с ним в клубе.

- Что, на УДО собрался? Да кто ж тебя отпустит? – обламывали мусора.

Вот и думай теперь. Все, что я пережил в эти дни, никакими словами не передать. У меня пропал сон, я постоянно представлял себе волю, мать, друзей. Ведь если все получится, то где-то месяца через полтора я буду дома. А если нет…

Через неделю приехал адвокат и привез ходатайство, которое я сразу подписал. Наступило время ожидания. Я за весь срок столько не думал, как в эти дни. Чем бы я себя не заморачивал,

время словно остановилось и тянулось, как резина.

- Соломин, а ты не можешь адвокату сказать, чтобы он подождал с ходатайством месяцок? – спросил меня как-то начальник воспитательного отдела. - А то смотр на носу, кто тебя заменит?

- Борис Алексеевич, Вы когда-нибудь видели зека, который хочет задержаться в зоне?

- Вообще-то нет.

- Ну и адвокат, как мне кажется,  тоже не видел. Я не хочу выглядеть в его глазах дебилом. Да и вообще, я, если честно, хочу домой. Смотр и без меня пройдет. Там все отрепетировано уже. И рано об этом говорить, меня еще никто не отпускает.

- Если честно, то ходят слухи, что насчет тебя начальнику ходатайство пришло, подписанное несколькими депутатами Государственной Думы. И если это, и правда, так, то я думаю, что тебе пойдут в колонии навстречу.

«Ничего себе замута! Депутаты. Вот это да…»

Помимо этого, я узнал, что Лимонов погасил за меня иск. В зоне было правило, не отпускать людей с непогашенным иском на УДО, о чем писатель, как я понял, не забыл. Через некоторое время меня выдернули на комиссию:

- А, Соломин? Заходи, – пробурчал хозяин, - ну что тут у нас?

Каждый мусор, ответственный за какой-нибудь отдел давал мне характеристику. Особую рекомендацию дал, конечно, Неведов, так как непосредственно являлся моим начальником. В принципе, он ничего плохого обо мне не сказал, только упомянул, что я читаю новости, пишу фанеры и исполняю обязанности худ. руководителя в клубе.

- И ты собрался домой? – резко спросил начальник, - а кто работать будет? Тут минимум троих на замену надо.

- Найду, – решительно ответил я.

- Ну хорошо, мы дадим тебе положительную характеристику в суде, но поверь, с такими сроками суд не отпускает. Иди.

***

Мне стала чаще сниться Мать

Мой город, дом, друзья, подруги.

Как возвращаюсь я опять

В свою среду, после разлуки.

Я не был здесь уже давно

С момента моего ареста

Мне снится слива под окном

И ждущая меня невеста.

Устал, отвык, кричит душа,

И просится с мольбой

В края Родные.

Пока живу с надеждой,

Жду суда. Прошу:

Освободите!

Вы ведь, как и я – ЖИВЫЕ.

16.09.2004

Наступил период ожидания суда. Я нашел себе замену на радиогазету и стал стажировать нового редактора. Главная проблема была с клубом. У Вовки никак не получалось освоить синтезатор, а других кандидатов просто не было.

- Борис Алексеевич, - начал я, встретив Неведова в клубе, - замены на синтезатор нет, кроме Андрея.

- Его со свинарника не переведут назад. Это распоряжение начальника.

- Поймите, кроме него никто так не разбирается в музыке. Помимо того, что он пишет фонограммы, он хороший руководитель. Вы хотите, чтобы клуб потихонечку затух? Ведь не каждый день сажают таких музыкантов, как Андрей.

- Я-то все понимаю, Соломин, но начальник настроен очень серьезно в отношении него. И подходить к нему с этим вопросом опасно. Поищи пока другую замену.

- Кого? Колхозников, которые расшибут всю эту технику за пару дней? Некого мне вместо Андрея оставлять.

- Поживем, увидим, а ты все равно ищи.

Искать я, конечно, никого не собирался, так как знал, что если меня отпустят, то отпустят и без замены. Не скажет же начальник судье, что в зоне некому музыку играть, и поэтому он против.

В бараке я появлялся только к отбою, так как после перевода так и не привык к новому месту. Единственным человеком в первом отряде, с которым я нашел общий язык, был Стас, который сидел за наркоту. Стаса я знал еще по отрядной работе, так как он тоже занимался делами своего барака. С этим человеком было приятно посидеть перед отбоем в локалке и поговорить о жизни. Парень он был не глупый, а сел за то, что покуривал травку и покупал ее себе стаканами. Ему было тридцать с лишним лет, он был начитан, имел высшее образование. Стас оказался единственным, с кем можно было разговаривать на откровенные темы: по поводу режима, беспредела в колонии, человеческого блядства и всего остального. Я почему то был уверен, что он меня не сдаст за такие беседы.

- Вот освободишься, Юрок, что делать будешь? – спросил меня Стас.

- Домой поеду.

- Ну, это понятно, а придумал, чем заниматься будешь?

- Я ведь музыкант, Стас, играть опять буду. Может, татуировкой займусь. А работать? Не определился пока. До подсидки экспедитором был, а сейчас не возьмут, наверное, в торговлю с судимостью.

- А к Лимонову не собираешься?

- В каком смысле? Заеду, конечно, поблагодарю, может, и он с работой поможет. Не знаю, Стас, там видно будет.

- Юрок, а ты не можешь его попросить, чтобы он книгу про зону нашу написал? Ведь на воле никто не представляет, что такое бывает. Тут же беспредел! Столько судеб людских поломано. Наверное, при Сталине лучше порядки были, чем здесь сейчас.

- Ты меня за живое задел. Мысль по поводу книги у меня возникла еще в карантине, и я весь срок ее вынашиваю. А насчет Лимонова? Я, наверное, обговорю с ним на эту тему, может, согласится. А если нет, то я сам напишу.

- Если напишешь, то мне привет передавай, - пошутил Стас.

«Стас! Тебе привет! Книгу я написал. Насколько правдиво отразил всю сущность нашего арестантского бытия, решай сам».

***

Оставался день до суда, когда Андрея перевели в клуб. «Раз начальник на это пошел, значит, меня и правда могут освободить», - никак не успокаивался я.

Я сегодня уже не усну

Ливень мыслей шальных

Обуял мою душу.

Завтра суд будет править судьбу мою,

Может даже оковы стальные разрушит.

***

Все чаще я мечтаю о том, как я свободен

Несет судьба лихая меня потоком грез.

Все чаще я ночами тревожно засыпаю

И вспоминаю материнских тяжкий шепот слез.

Все больше я гоню за то, что будет дальше

Что судьи в отношении меня решат.

Да! Я гоню! Мне это очень важно!

Да! Я устал. Я так хочу назад…

20.09.2004

- Осужденный Соломин Юрий Владимирович на заседание Энгельсского Городского Суда прибыл! – у меня тряслись коленки, перед глазами стоял туман.

Я стоял в кабинете начальника колонии, где за столом сидел судья, а по обеим сторонам от него находились мусора, которые, как пираньи, все смотрели на меня, готовые сожрать. Так же я заметил прокурора, который сидел в стороне ото всех. Этого прокурора опасались все, кто собирался на УДО. Говорили, что он часто зарубает ходатайства, и зеки покидают кабинет ни с чем. Адвокат тоже присутствовал в кабинете, что меня немного успокоило.

- Ну, рассказывай, Соломин, почему ты считаешь, что ты исправился и тебя пора отпускать? – этим вопросом судья загнал меня в тупик.

Несколько секунд, которые показались мне вечностью, я стоял, как вкопанный, соображая, что сказать в ответ.

- Ты написал ходатайство с просьбой об освобождении, - продолжал судья, - вот и расскажи, почему ты решил, что тебя пора отпускать?

«Все, это провал. Что я ему отвечу? Сука, какой-то судья нехороший. Как же быть? Ладно, чему быть, того не миновать».

- Я долго думал о той жизни, которую я вел до моего ареста. Я употреблял спиртные напитки, никого не слушал, делал, что хотел. Это привело меня сюда. В колонии я пересмотрел всю свою жизнь. Что я сделал хорошего? Чего я добился в жизни? Ничего. Я не знаю, как сложилась бы моя судьба, не попади я за решетку. Думаю, что кончил бы я плачевно. Только здесь я вспомнил о том, что у меня есть Мать. Я не считался с ней никогда. Она всегда ждала меня, переживала, а мне было наплевать. Для меня важнее всего были мои друзья. Когда меня посадили, обо мне забыли практически все те, кто на тот момент был для меня важнее Матери. А она нет. Она осталась, как бы я плохо к ней не относился. Я очень виноват перед ней. Всю жизнь она растила меня одна, без отца. Только сейчас я понимаю, насколько это тяжело. И кого она вырастила? Преступника, которому надо постоянно собирать посылки, тратя на них свою скудную зарплату? Я очень хочу приехать к ней и извиниться за все. Я не хочу, чтобы она жила только ради меня, не получая ничего взамен. Ведь ей нужна сыновья любовь, она нуждается в моей поддержке. Кроме меня у нее никого нет. Я хочу дать ей все то, что когда-то отнял. Если я не смог сделать ее счастливой в то время, то сделать это я хочу сейчас. Я хочу найти девушку, которая полюбит меня. Хочу жениться, хочу детей. Мне сейчас двадцать семь лет, а что у меня есть? Тюремная роба? Я хочу жить, и никогда больше не переступать черту закона.

«Мне трудно было сказать о черте закона, ведь сел я ни за что, но по-другому суд бы меня не понял. Мне никто не верил, что я не совершал этого преступления, поэтому и сейчас не стоило испытывать судьбу».

- Вы все сказали? – спросил судья.

- Да.

После меня выступал адвокат, который двинул речь о том, что на моем примере видно, как хорошо работает наша исправительная система, которая делает из преступников людей и т.д.

Начальник зачитал все мои заслуги: учеба в колледже, самодеятельность, радиогазета…

Прокурор спросил меня лишь о том, будет ли замена на радиогазету. Я ответил, что ее читает другой человек уже неделю.

Потом было совещание, мы с адвокатом стояли в коридоре, и он говорил мне о том, что я все сказал правильно и что все должно быть хорошо. Я же был словно в тумане и плохо соображал, что происходит вокруг. Из этого транса меня вывела речь судьи о том, что постановлением суда от такого то числа, Соломин Юрий Владимирович освобожден условно-досрочно. До конца срока мне оставалось два года, четыре месяца и пять дней.

После суда в зоне я пробыл еще десять дней, которые приходились на случай обжалования приговора. Но это была другая жизнь. Меня никто не трогал, никто не указывал, я делал, что хотел. Все эти дни я провел в клубе, помогая подготовить программу к смотру, часто оставаясь на работе на ночь. Сна уже не было никакого, аппетита тоже. Я раздал все свои вещи близким мне людям, а сам пошел на склад и выписал себе этапную робу, которую не носил никогда.   Сейчас мне было насрать, как я одет, как пострижен и есть ли у меня на затылке окантовка. Я начал отпускать бороду и искать шмотье на освобождение.

Через несколько дней переменится жизнь

Словно заново стану рожденным

Мир в объятья свои приглашает меня

Это счастье – быть освобожденным!

Быть свободным от клеток, решеток, преград,

Жить, без всяких там ограничений.

Жизнь иная встречает меня на днях

Близок день моего избавления.

30.09.2004

***

4 октября 2004 год.

В бараке подъем, я скручиваю матрац и говорю бригадиру, чтоб отнесли на склад. Напяливаю тапки, и иду в клуб. Завтрак игнорирую.

В клубе лежат отглаженные шмотки для воли, начищенные туфли. Беру их и иду в баню. Козел на посту орет мне в след, что я без пропуска не имею права передвигаться по зоне. Посылаю его нахуй.

В бане не души. Стригусь налысо, оставляю бородку и иду под лейку душа. Смываю с себя все дерьмо, налипшее за эти годы.

После бани чифирим с Мишаней, Андрюхой, Вованом. Постоянно приходят знакомые рожи чифирнуть за мое здоровье.

На обед не иду. Много курю.

Меня выдергивают на шмон, Мишаня идет рядом. Мусор говорит, если Мишка от меня не отойдет, то его посадят в изолятор. Обнимаемся, говорим друг другу: «До встречи».

Шмон проходит быстро, и я уже возле дверей.

Приходит начальник спецчасти, задает вопросы. Отвечаю.

Мне вручают справку об освобождении и открывают дверь.

Выходим с начальником спецчасти на улицу и идем в какое-то здание. Там мне дают деньги на дорогу и мои документы.

Иду по железной дороге в сторону города, пьянящего ощущения свободы, как это любят показывать в кино, не испытываю или просто не понимаю. Дохожу до остановки и сажусь в автобус до Саратовского вокзала. В автобусе все с мобильниками, они звенят в карманах у каждого второго. Я этого никогда не видел. Чувствую, что я инопланетянин.

На вокзале беру билет, покупаю огромную шоколадку, много пакетиков кофе, несколько пачек разных сигарет и сажусь в поезд…

***

Что было, пусть не повторится.

Что есть, пусть будет лучше, чем у всех!

Невзгоды будут сторониться,

Во всем пусть ждет тебя успех!

По-братски, Мишаня 3.10.04

***

Юрок!

Вместе со свободой ты еще обретаешь контроль…

Желаю тебе никогда больше его не терять, а нас, я думаю, ты еще не раз вспомнишь. Фарта тебе!     Андрей.

***

Юрок!

Желаю тебе, чтобы всегда в дальнейшем, реализовывались все твои мечты и планы. Но самое главное, оставайся таким, какой ты есть.

Я откровенно рад нашему с тобой знакомству, надеюсь на продолжение нашей дружбы. Делай все возможное, чтобы больше никогда…

С уважением к тебе, Стас.  4.10.04

Послесловие

У Э.Лимонова вышла книга про колонию под названием «Торжество Метафизики». Спустя месяц после того, как я вышел, мы встретились и отметили освобождение. Поддерживаем отношения по сей день.

Мишаня отсидел почти до конца срока, оставив три месяца. Сейчас живет, работает, мы часто видимся.

Стаса я видел только один раз, когда он освободился. У него были планы заняться режиссурой. Андрей живет в Саратове, соорудил свою музыкальную студию и мечтает заработать на этом много денег.

С Вовкой мы успели какое-то время поиграть в одной группе, но он опять получил срок.

Спустя два месяца после освобождения, я встретил девушку, на которой вскоре женился.

Как и планировал, я снова занялся музыкой и татуировкой, нашел работу и написал эту книгу.

Юрий Карлаш

июнь 2005- ноябрь 2006

Примечания

1

Мокруха – убийство (здесь и далее примечания автора)

2

Тормоза – дверь камеры

3

Шконка - кровать

4

Хата - камера

5

париться – сидеть, отбывать срок

6

Фаныч – кружка

7

Весло - ложка

8

Шленка - тарелка

9

Дубок - стол

10

Решка – окно с решеткой

11

Семья, хлебники – близкие люди в камере

12

Пыж, п/ж – пожизненное заключение

13

статья УК за торговлю и распространение наркотиков.

14

Дальняк – туалет.

15

Сидор, баул, майдан – сумка.

16

Баландер – зек, работающий в тюрьме, который развозит баланду по камерам.

17

Кабанчик – продуктовые передачи

18

Глушаки - трусы

19

Лепила - врач

20

Крытка – тюремный режим содержания

21

УДО – условно – досрочное освобождение

22

лепень, лепушок – пиджак, куртка х/б

23

феска – кепка, фуражка

24

комната НЭВ – комната нравственно-эстетического воспитания

25

Хозяин, Папа – Начальник колонии.

26

УИН МИНЮСТ – Управление исполнения наказаний Министерства Юстиции.

27

ОД – оперативный дежурный (мусор ответственный за порядок в зоне)

28

ИУ – исправительное учреждение

29

ШИЗО – штрафной изолятор

30

АРНИ – ансамбль русских народных инструментов

31

НС – Национал-Социализм, правый толк – имеется ввиду ультраправое (скинхед) течение молодежи. Группы правого толка играют в стиле R.A.C. (Rock Against Comunism - Рок Против Коммунизма) и "Oi!". "Oi!" - значит "Эй!", это была форма приветствия, распространенная среди английского рабочего класса в конце 60-х, это слово стало названием музыкального стиля, представляющего белый рабочий класс. Также есть новая разновидность музыки, появившаяся в 90-х и названная "Hatecore".

Content

Карлаш Юрий Мир, который рядом

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Послесловие

Примечания