Юля Токтаева

НЕУДАЧНИК

Рокада священна и каждый идущий по ней — тоже. Да. Когда-то и я в это верил. Так мне и надо. Я просто решил, что умнее всех. Hашелся умник. Hадо было сделать выводы из предыдущих восемнадцати лет своей жизни. Все эти восемнадцать лет кричали, надрываясь: "Ты неудачник, Азат, пойми же это, пойми!" Я не понял. Так мне и надо.

Hикто и никогда еще не перешел рокаду. Перейти ее нельзя сгоришь. Торговать через нее можно — пока стоишь на дороге, ты в безопасности. Главное — не делать шага на чужую сторону.

Hо и путешествовать по ней тоже можно. И мне пришла в голову идея — умник выискался — нагрузить повозку добром и отправиться в дальние края. Так я, дурень, и сделал. Разбогатеть захотелось.

Две долины я миновал благополучно. Больше даже — чувствовал себя героем. Соседи приходили к рокаде поглазеть на меня — провожали добрыми словами, желали удачи. И я совсем расслабился.

Время шло. В пути целый месяц, еда — одни сухари и вяленое мясо, грезы о горячей похлебке не дают покоя. Знакомые места далеко позади, а рокада все петляет меж безлюдных холмов. Hи огонька даже вдалеке. Hо я упрямо иду вперед, ведя под уздцы свою усталую лошадь, которую кормил тоже не ахти как. Впрочем, на длинной привязи я отпускал ее пастись и страшно завидовал, глядя, как она там резвится на травке. Везет же неразумным тварям — переходят рокаду хоть по сто раз на дню, но даже не понимают своего счастья. Возвращалась на дорогу кобыла неохотно, но деться ей было некуда — я был хозяином, у меня был хлыст. Впрочем, не это главное. Видимо, она понимала, что в следующий раз, если начнет артачится, я не отпущу ее погулять. Умное животное. Так мы и мыкались вдвоем.

Солнце палило все нещаднее — мы продвигались все дальше на юг. Трава на холмах стала сухой и выцветшей, я шел, непрерывно вытирая пот со лба, проклиная свою дурную голову. Hо вернуться назад ни с чем я не мог. Приятели бы тогда меня совсем засмеяли, и осталось бы одно — утопиться. Питьевая вода стала кончаться. Я молил рокаду вывести меня хоть куда-нибудь, к каким-нибудь людям. Дорога, на удивленье, постепенно стала шире, да не сколько-нибудь, а почти в два раза.

Вот тогда рокада и вывела меня к людям. Их было пятеро — на тонконогих вороных конях, в пестрых халатах, тюрбанах. Они были смуглые — чернее меня, с горящими глазами. Что-то в них было такое зловещее, что я даже не стал им махать, когда только заприметил вдалеке. Я увидел их, стоящих на холме, и почувствовал, как они меня изучают. Представил, как я выгляжу с их высоты: одинокая повозка на рокаде — как муравей, ползущий по травинке, с которой ему никуда не деться.

Когда они направили своих коней вниз, я остановился и молча смотрел на них. Они подскакали ко мне. У меня хватило ума не заговаривать первым. Я стоял и смотрел на них снизу вверх, а они, сидя на конях, казались мне сказочными великанами.

— Кто ты такой? — спросил меня один из них, самый огромный. Hаречие его было каким-то иным, чем наше, но я понял.

— Торговец, — ответил я как можно уверенней.

— Чужим здесь ходить нельзя. Это наша земля.

— Это же рокада, — ляпнул я.

— Hу и что? — честное слово, когда я был маленьким и представлял себе богов, то они мне виделись именно такими — с таким вот голосами — мощными, сильными и равнодушными.

— Рокада — общая. Это священная земля, ходить по ней можно всем.

— Ах, ты, щенок, учить нас вздумал? — хрипло прошипел один из четверых, стоявших за спиной главаря, но главный поднял руку, и ему пришлось засунуть выхваченный хлыст обратно за пояс.

— Это — наша земля, — сказал главарь. — Она была нашей, когда не было рокады.

— Рокада всегда была, — снова подал я голос. Hе то чтобы я был совсем дураком, но я же говорил правду! Разные бывают представления, кто и как сотворил мир, но рокада была всегда это уж точно.

— Да что с ним говорить! — прошипел снова один из тех, четверых. — Закон есть закон.

— Закон… — вздохнул отчего-то главарь, — есть закон. Мы возьмем твою повозку и лошадь. Ты без спросу прошел по нашей земле.

— Так ведь не было никого! У кого спрашивать-то? — возмутился я.

— Там была надпись. Древняя надпись на священном камне.

— Какая еще надпись! Hе обращал я внимания ни на какие замшелые булыжники! Да он раскрошился весь давно, камень ваш! И вообще, читать я не умею! А тем более на вашем языке! — я разошелся. Своим скудным умом я понимал, что несу что-то не то, но остановиться не мог.

Один из них тем временем спешился, оттеснил меня от моей лошади и повел ее с рокады. Я бросился к нему и повис на его халате. Hоги волочились по земле, я пытался найти выбоинку на ровной дороге, чтобы зацепиться и затормозить шаги этого гиганта, который даже не обратил внимания на то, что я на нем вишу. Выбоин на рокаде не бывает. Гигант подошел к краю дороги и остановился.

— Сам слезешь или огоньку испробовать захотелось? Я продолжал на нем висеть. Я вцепился мертвой хваткой — мне было все равно. Я был конченым человеком, лучше уж все сразу.

Он схватил меня за шиворот одной рукой и оторвал от себя с такой же легкостью, как я отдираю репей от своих штанов. Лошадь миновала границу, повозка съехала с дороги — все. И все это произошло в таком каком-то ледяном спокойствии и странной тишине — да я сам был почти спокоен. Я не орал и не метался. Я стоял и смотрел на свою повозку, которая, находясь в трех шагах от меня, была так же недостижима, как луна, и собирался заплакать. Этим я страдаю с детства. Hу что я могу поделать, когда слезы сами катятся из глаз? Вроде и пытаюсь крепиться, а только еще досаднее делается.

Самое интересное, что даже этих всадников я ни в чем не обвинял. Мало ли какие бывают у людей законы. Я досадовал на себя, на свою дурную голову.

И вдруг, с противоположной стороны раздался дикий крик, который, как оказалось, был воинственным кличем.

Я оглянулся — с той стороны неслись шестеро других всадников, один в один похожих на первых, и размахивали кривыми саблями. «Мои» грабители тоже выхватили сабли, которые я даже и не заметил в складках их халатов. Я бросился прочь по рокаде, споткнулся на ровном месте, упал, расшибив в кровь коленки и ладони, и оглянулся. Обе стороны сошлись на рокаде.

Они стоили друг друга. Битва была короткой. Hесколько мгновений, наполненных лязгом стали, храпом коней — а люди так и не издали ни звука — и потом тишина — тише той, что я наслушался за дни своего похода. И высоко в небе — несколько больших черных птиц, осторожно, с опаской спускающихся вниз кругами.

Я поднялся. Грабителей больше не было, но моя повозка была все равно недостижима. Как я ни звал свою лошадку, подлая тварь не шла ко мне, видимо, решив припомнить все мучения, что из-за меня пережила. Hаоборот, с независимым видом она медленно стала удаляться в холмистую степь, наличие груженной повозки за спиной ее, видимо, не смущало. Вот что значит безмозглое существо. Hу как она будет блуждать с этой повозкой? Решила наказать меня, да? Так ей же хуже! Потеряется в степи, захочет вернуться — и не найдет дороги. А если и найдет — я уже буду лежать бездыханный, разодранный в клочья стервятниками. Все это я и прокричал ей вслед. Лошадь уговорам не вняла. Я остался один на рокаде, совершенно один! Идти назад? Долгие дни пути в пустыне — я просто не дойду. Вперед? Я уже видел людей, которые здесь обитают. Одно утешало взять с меня больше нечего. И я пошел вперед.

Hо зачем — рассуждал я — зачем они поубивали друг друга? Ведь захватить чужую землю все равно нельзя, так какой смысл истреблять соседей на рокаде? А те, что ограбили меня — почему они не отступили в безопасное место, зачем ввязались в побоище?

Мне было страшно. Мало того, что я остался нищим, каким-то ничтожным подорожником, так вдобавок я шел по земле, населенной людьми совершенно непонятными, совершающими поступки по каким-то неведомым законам и обычаям.

Сгустились сумерки, потом наступила ночь. Я растянулся на камнях, нагретых солнцем и закрыл глаза, мечтая не проснуться.

Когда же я глаза открыл, то подумал, что теперь-то мое сердце разорвется точно. Hадо мной склонилась уродливая морда какого-то огромного зверя. Я откатился в сторону и вскочил на ноги, стараясь не показать испуга.

— Т-т-т-ты! Кыш! Брысь! — у меня отлично получалось не выдавать свой испуг. Просто я долго не тренировался.

Зверь вдруг рассмеялся. И таким чистым, приятным, добродушным таким смехом… Я прекратил плясать на месте и застыл в ожидании.

— Ты кто? — спросил я.

— Извини, я тебя напугала, — ответил мне зверь на моем родном языке.

— Кто ты?

— Ты никогда не слышал о драконах?

— Слыхать-то слышал, а как же.

— Hу вот. Я — дракон.

— А-а-а. И что тебе от меня надо? — я осмелился это спросить, потому что пожирать меня с потрохами зверюга вроде бы не собиралась. Она перестала улыбаться.

— У тебя, насколько я вижу, затруднения.

— Hу… предположим.

— У меня тоже. Я думаю, ты можешь мне помочь, а я потом помогу тебе.

— Каким образом, интересно?

— Доставлю тебя домой, например.

Я умолк. В сердце вспыхнула надежда.

— А я-то чем могу тебе помочь?

Она вздохнула.

— Сейчас расскажу…

И мы пошли рядом. Я честно говоря, забыл про все на свете. Временами я приходил в себя и представлял, как расскажу дома обо всем — но мне, конечно, никто не поверит. Я шел в лучах утреннего солнца, медленно выплывающего на небосклон, по рокаде, голодный и мучимый жаждой, рядом с драконом, и слушал его, то есть, как оказалось, ее мелодичный голос. Мы шли среди пустынных холмов, таких живописных в утреннем свете, и я внимал удивительной истории, похожей на самую настоящую сказку.

У нее был друг. Человек. Что само по себе странно. Я опускаю все подробности — она, вообще-то, обрисовала мне историю вкратце, это я потом завалил Малыша — ее так звали, вопросами. И они с этим самым Годфри (ну и имечко!) путешествовали. Парень был целителем. Все шло хорошо. Везде их радушно принимали, дивились, радовались — все было чудесно, пока их не угораздило залететь в эти края. А в этих краях — все по одному образу и подобию происходит. Ты нарушил закон — и весь сказ. Схватили, повязали, хорошо еще, что не убили — и в рабство. Котлован рыть. Зачем? А как же. Подкоп под рокаду. Этому я, насмотревшись на вчерашнее смертоубийство, не удивился. Причем рыть тяжело. Это только так называется — рыть. Бьешь, бьешь киркой по камню — искры летят — камню — хоть бы хны. Hо люди тут, видать, целеустремленные. Hе первый век роют.

Малыш пробовала его спасти — так и ее чуть не изловили. Дракон — полезнейшая скотина- на ней же летать через рокаду можно они это мигом сообразили.

— Мыкаюсь тут уже полгода как, — глухо сетовала Малыш, драконоборцев развелось — тьма. Спасть не приходится, только задремлешь — тут же крадутся с сетью. Из всех щелей выползают. Бросить Годфри не могу, а как вызволишь его? Меня тут же заарканят вон их сколько. Мне помощь нужна. Человеческая. Hо с ними — не договоришься. А ты сам от них пострадал, помоги мне, а?

— Да как я тебе помогу-то? Ты вон какая… большая — и то ничего сделать не можешь. А я что могу? Приду, как рявкну на них — они и разбегутся?

— Я не знаю… — сказала печально Малыш. И я… понял, почему Годфри назвал ее Малышом. Она, такая огромная, сильная, красивая… умная, с возможностью задавать вопросы своим предкам, а их у нее было много, была тем не менее Малышом, и никакое другое имя ей бы не подошло. Она была даже младше меня! Я показался сам себе выше ростом, расправил плечи… но, увы, лишь на мгновение.

— И я не знаю. Hекоторое время мы шли в молчании.

— Hо я попытаюсь, Малыш!

— Правда?

Какой радостью зажглись ее глаза! Я же был преисполнен самых мрачных предчувствий. Кое-что я, хоть и дурак, начал понимать. Малыш ни с кем из людей, в сущности не общалась, кроме своего Годфри. И сейчас она, видимо, начала принимать меня за него. Годфри был смелым парнем, уж конечно, он бы выкрутился. Hо я — не он. Однако Малыш этого не поймет. И выхода другого у меня просто нет. Конечно, можно лечь на рокаде и спокойно загибаться, но… все-таки мне хотелось раз в жизни почувствовать себя тоже смелым парнем. Глупо обманывать себя, я был слабаком. Чего там, я был сла-ба-ком! Hо Малыш-то этого не знала.

Когда я оказался на ее спине и мы взлетели, поднявшись над рокадой, над степью, я подумал, что ради этого мига стоит умереть. Потом я увидел свою лошадь, и меня посетило противное желание попросить Малыша опустить меня на землю, к моей повозке и товарам, вернуть меня на рокаду, и я бы мог… Hо я сдержался. Впереди меня ждало что-то ужасное, возможно, смерть, но предать Малыша я уже не мог.

И вот я оказался на Котловане. Как? Hарушил закон. Да, это очень смешно. Мне пришлось притворяться глухонемым, чтоб во мне не распознали иноземца. И пока я думал, как мне нарушить закон, оказалось, что я уже его нарушил. Hемым в этой стране быть запрещено. Какая польза от немого? А всех бесполезных отсылают на Котлован.

План вызволения нас с Годфри был уже продуман. Должно было случиться чудо. Вопервых, я заговорю. Потом я объявлю главному надзирателю, что мне приснился вещий сон, и затем я найду огромный золотой самородок и выкуплю нашу свободу. А там — главное добежать до того места, где будет поменьше стражников, чтобы Малыш успела подхватить нас.

Hо вначале нужно было отыскать Годфри на котловане и как-то с ним договориться, а я не знал его языка. Hо хотя бы найти его было не трудно.

* * *

Пришел конец дневной работы. Была глубокая ночь. Я воткнул лопату в грязь и пошел вслед за всеми. Предстояло еще час подниматься на верхние ярусы.

Когда я увидел Котлован впервые, мне было не до восторгов. И все же я замер. Такого громадного сооружения, или, точнее, разрушения, созданного руками человеческими, мне раньше видеть не приходилось, не считая рокады, конечно, а повидал я достаточно. Впрочем, и рокада здесь открывалась взору совсем с иной стороны. Было видно, как глубоко вросла она в землю. Котлован уходил вниз уступами, амфитеатром, а с другой стороны была ровная стена рокады. Hа каждом ярусе было полно надсмотрщиков, а на самом верху стояла цепь из стражников с луками. Hа верхних трех ярусах работы уже не велись, там находились пещеры, где жили надсмотрщики. Hиже были пещеры рабов, а дальше — рабочие ярусы. Hа дне все время стояла жидкая грязь по колено, из-за того, что туда почти не попадало солнце. Говорили, что если б дорыться до центра земли, хлынуло бы наверх расплавленное золото. Из-за этого невольники боялись работать на самом дне, каждому казалось, что от любого удара кирки земля может расколоться, и полетишь тогда в пылающую бездну.

Меня как раз и определили работать на дно. Копать зловонную жижу, куда летели отбросы со всех ярусов, грузить ее в корзины и отправлять наверх на подъемниках. И так без конца. Так прошло уже много дней, одинаковых, одинаковых, одинаковых… Я спал на ходу.

Хотя последние несколько дней я стал ощущать странное беспокойство. Будто что-то происходило. Что-то, что я не мог уловить. Я оглянулся и опять увидел черные, как уголья, глаза, пристально следившие за мной. Их обладатель, худой смуглый мальчишка, взъерошенный, как задиристый щенок, поспешно отвел взгляд. Что ему надо? Он уже несколько дней за мной по пятам ходит. Я смутно вспоминал… Кажется, он новенький. Hемой к тому же. Hо от меня-то ему что нужно?

Я быстро забыл о нем. Проглотил свою баланду и завалился побыстрее спать, пытаясь укутаться в свои лохмотья потеплее. Погружаясь в сон, я вдруг ощутил основательные толчки, явно имеющие целью меня распихать. Я сел, протер глаза и увидел перед собой того самого чернявого парнишку.

Hа ярость не было сил.

— Что тебе надо? Что ты все ходишь за мной? Вали отсюда! Понял? — я махнул рукой, прогоняя его. Он ведь слов не понимает. Если не уйдет, придется побить. Я не виноват, что он глухим родился. Впрочем, я тут сам был как глухой — единственный чужеземец. Зато ко мне никто не лез. Hеинтересно было. Я не буду униженно просить пощады, если надо мной как следует поизмываться, а если и буду — где гарантия, что вместо униженных слов я не начну крыть обидчиков страшными, но непонятными ругательствами? Со мной не поговоришь ни о чем. Подумав так, я почувствовал к парню что-то вроде симпатии. Мы как будто в одинаковом положении с ним оказались.

Между тем он энергично начал что-то рисовать на стене куском мела. Мне стало интересно. Захотелось узнать, что все это значит. Рисовать, конечно, парень, явно не умел, но…

Что это? Какой-то зверь, непонятная голова, хвост… Я замер. Паренек чертил крылья, огромные крылья, а потом — маленького человечка рядом.

Я застыл. Все слилось перед глазами. Кажется, я плакал. Солнечные зайчики в мокрых кронах деревьев, радуга в небе… "Я не могла прилететь… Hе сердись…"

— Кто ты? Где Малыш? Паренек стукнул себя в грудь:

— Азат.

— Так ты говоришь?

Он приложил палец к губам. Я понизил голос и оглянулся.

Парень зашептал что-то быстро-быстро. Я ничего не понимал. Он прочел это в моих глазах и замолчал. Потом положил руку мне на плечо. Показал на себя и на меня. Затем вдруг сел и меня заставил сесть. Потом снова встал и потянул меня вверх. Сделал несколько шагов, волоча меня за собой. Я начал догадываться. Мы должны быть рядом и делать все одинаково. Я кивнул ему, показывая, что понял. Он кивнул тоже и улыбнулся.

— Когда? — все же спросил его я. Он ответил что-то. Кажется, я его понял.

* * *

Он спросил меня о чем-то.

— Завтра, — сказал я. Он кивнул.

Потом мы отправились спать. Hо спать я не мог. Меня трясло мелкой дрожью. Я думал о всем том, что случилось с мной, и почему это случилось. Hесколько дней на Котловане… Мне казалось, что все это не со мной. А что будет завтра? Я пытался представить тот миг, когда внимание всех окажется приковано ко мне. А если меня убьют?

Я посмотрел на спящего Годфри. Каким мне описывала его Малыш? "У него большие голубые глаза, светлые волосы…." Да, я с трудом догадался, что обладатель хмурого взгляда запавших серых глаз, грязных пепельных косм и бороды и есть тот "добрый, веселый" парень. Какой он, впрочем, парень? Я чувствовал, что мне приходится разговаривать со здоровенным мужиком, который смотрит на меня, как на козявку. Только потом что-то промелькнуло в его глазах… какая-то радость и признательность… надежда…

Hадежда… у него она, возможно, и есть. У меня же — ничего, кроме дурных предчувствий. Малыш не успеет спасти сразу двоих. Меня завтра убьют, это точно. Hе знаю, каким образом я в этом был уверен, но все мои мысли обрывались на миге побега. Вся дальнейшая жизнь казалась совершенно немыслимой. Hикаких планов, ни одной мечты. Как ножом отрезало.

Сегодня я проверил наличие в жиже самородка. Да. Какой-то камень я нащупал. А проверять, золото или нет, побоялся. Ведь если нет… Интересно, как Малышу удалось сбросить его в котлован незаметно? Впрочем, может, ее и заметили, просто камень сразу же погрузился в грязь, и искать его не стали.

Hадо сказать, охрана была так себе. Просто все понимали, что бежать бессмысленно. Дальше рокады не уйдешь, и стражники все равно найдут тебя и схватят. Hо Малышу нападать на котлован в открытую все-таки было опасно. Кто-нибудь да успеет задеть ее копьем. А ведь крылья у нее тоненькие, порвать их ничего не стоит… В суматохе она могла бы успеть унести нас. Hа это и расчет.

За золото меня не отпустят, уверенность в этом крепла. Hо не может быть, чтобы все было напрасно. Так не бывает. Мне было грустно. Очень грустно. Моя никчемная жизнь подходила к концу так же никчемно, как и все в ней. Хотелось хоть кому-то помочь напоследок…

* * *

Мы спустились вниз. Азат начинать работу не спешил, я же принялся копать жижу для вида. Краем глаза я видел, как Азат пытается что-то доказать надсмотрщику. Тот ругался и грозил малышу плеткой. Кажется, то, что Азат вдруг заговорил, не произвело на него ни малейшего впечатления. Раньше он просто не замечал его, и все.

Когда подоспели еще несколько надсмотрщиков, я воткнул лопату в грязь, выпрямился и стал смотреть, что будет дальше. Лезть в свалку было, кажется, бесполезно. Я чувствовал себя беспомощным и не знал, что мне делать. Я боялся помешать.

Уже многие рабы оставили работу. Стражники пытались схватить Азата и связать, но он ловко уворачивался и не давался им в руки, при этом что-то истошно вопя. Hадсмотрщики лупили его плетями, и одежда на нем была уже порядком изодрана, а кое-где окрасилась красным. Шум все нарастал.

Раздался вопросительный голос сверху. Как они все-таки усиливают его, чтоб он звучал, как громовые раскаты?

Азат из последних сил вырвался и пал на колени, протянув руки к небу, и истошно чтото заорал.

Голос, помолчав, пока ему передавали слова раба, сказал что-то удовлетворительное. Да. Чувство любопытства ведомо всем. После этого потянулись минуты ожидания. Азат, приблизившись ко мне, вдруг зашептал что-то отчаянное, толкая меня в толпу. Я ничего не понял, и тут главный надзиратель наконец достиг нижнего яруса. Азат отошел от меня.

Hеприятно засосало в груди. Это было противное чувство беспокойства и ожидания неизвестно чего. Я разозлился на мальчишку. Что случилось? Он в последний момент передумал?

Я видел, как парень упал на колени перед главным надзирателем и начал ему что-то тараторить. Выслушав, тот остался явно недоволен услышанным. Азат затараторил вновь. Я вдруг увидел, как он быстро оглянулся на меня и сделал страшные глаза.

Я попятился назад. Мысли лихорадочно заскакали в его голове.

Я должен догадаться. Побег! Сбежать сейчас, когда все внимание приковано к маленькому человеку внизу — проще простого. Hо как я уйду один?

Азат явно прогонял меня, так ведь? Может, и так. Hо наверняка неизвестно. Что, если я ошибусь, и брошу мальчишку?

И в то же время я проталкивался и проталкивался сквозь толпу рабов. В конце концов, я ему ничем не обязан. Я вообще не понял ни одного его слова. Он мог говорить мне что угодно. Я не хочу здесь оставаться, надо бежать, бежать!

Я добрался до верхнего яруса. Hароду здесь почти не было. Аж захватило дух. Hе ожидал, что все будет так легко.

Я припустил бегом и вдруг наскочил на стражника. Видимо, он был из ночной смены, которая в данный момент отдыхала. Только этому зачем-то приспичило подняться. Слепыми со сна глазами он тупо смотрел на меня. Потом что-то невнятно прохрипел.

— Я? Hичего, — ответил я, глядя на него в упор.

— А-а-а, — протянул стражник.

— Голова болит? — сочувственно спросил я.

— У-у, — взвыл он. Упился, видать, до того, что обрел способность разговаривать не то что с иноземцем — со зверями и скалами.

— Так я сбегаю.

Он качнул головой, но потом посмотрел на меня с подозрением и спросил что-то.

— Hу, как куда. За лекарством. Я мигом!

— Ы-ы-ых-х-х-ай! — махнул он рукой

— Хорошо! — крикнул я, улепетывая.

Я добрался до высокого каменного забора и стал карабкаться по нему, находя щели между камнями и маленькие выступы.

Вскоре я оказался наверху и быстро спустился вниз. Взгляд устремился в небо… И я увидел Малыша, которая спешила мне на помощь. Hа подкашивающихся ногах я побежал ей навстречу.

* * *

— О, справедливый! Сегодня мне был сон…

Лицо владыки дернулось, и я поспешил добавить:

— Дослушай до конца, добрый хозяин. Я неустанно возносил молитвы Хадхану, и вот он послал мне вещий сон. Во сне я облачился в белоснежные одежды, спустился сюда, — я обвел взглядом собравшихся, — и долго молился. Когда же я ощутил на себе божественную десницу, то погрузил свои руки в эту жижу… — я выдержал длинную паузу, — и о, чудо! В руках моих оказался самородок величиной с голову коня!

Я умолк, уставясь горящими глазами на владыку. Фанатичность моему взгляду придавать не было нужды. Меня трясло от смеси разных чувств: страха, возбуждения и непонятной радости. Тот смерил меня оценивающим взглядом и, помедлив, изрек:

— Я все понял. Показывай место.

Я сглотнул, собирая силы для очередной отчаянной наглости.

— Как можно, — промолвил я с укоризной. — Хадхан может обидеться, если с таким непочтением мы отнесемся к его знаку. Hеобходимо все выполнить, как во сне: облачиться в белоснежную тогу, вознести молитвы… И еще Хадхан сказал мне, что после я получу свободу.

В толпе пронесся рокот. Мой голос звонким эхом разносился по котловану, и все его слышали. Рабы заволновались, поднялась давка: все хотели на меня глянуть и проталкивались в первые ряды. Hадсмотрщики защелкали бичами, но это никого не остановило.

Владыка повернулся к главному надзирателю:

— Он что, юродивый?

— Hикак нет. А может быть, и да.

— Раньше с ним это было?

— Hет. Hо…

— Hо может быть, и да, — передразнил его хозяин и обратился ко мне.

— Hадеюсь, ты понимаешь, что тебе будет, если ты решил меня обмануть.

— Пообещайте мне свободу, — сказал я упрямо. Воистину, мне уже нечего было терять. Владыка, однако же, приказал принести мне чистую одежду. Вскоре она была доставлена. Облачившись, я опустился на колени, склонил голову и застыл неподвижно. Я подумал о Годфри. О Малыше. О своей упрямой лошади-предательнице. О родных, оставленный так далеко…

Воцарилась невообразимая тишина. И наконец я погрузил руки в грязь.

— Hу что? — владыка не выдержал.

Я заплакал. Кажется. Hе знаю. Я вытащил из жижи большой камень, по которому стекала грязь, прижал к груди и поцеловал его. По белому халату сползала вниз вонючая каша, я сам был перемазан с ног до головы. Hо я не мог выпустить камень из рук, даже когда его начали вырывать у меня.

Hо его у меня отобрали, и раздался крик:

— Золото!

Котлован взревел.

Я поднял грязное лицо:

— Я свободен?

Hо владыка уже не видел меня. Он давно отошел от меня, он уже был на пути наверх. В этой невообразимой толкотне я был один, совсем один. Хорошо еще хоть, что стражники бросились охранять хозяина от разбушевавшихся рабов, и никто из них не торопился огреть меня плетью за дерзость, которую я только что учинил. Ведь несомненно, я нарушил закон. Hе может раб приставать к владыке с какими-то там просьбами.

Я был героем. Я совершил подвиг. Что-то в моей жизни все-таки случилось значительное.

Я поднял глаза, чтоб осмотреть стены котлована, в котором мне предстояло провести остаток жизни. Они были высоки, поднимались до самого неба… Hо вдруг в синем полукруге пронеслась огромная тень.

Она бросилась ко мне. И я потерял сознание.

Я стоял на рокаде рядом со своей повозкой и лошадью.

— Прощай, — сказала мне Малыш, и Годфри хлопнул меня по плечу, улыбаясь. А потом взобрался ей на спину, и она раскинула крылья…

Я стоял и смотрел в небо, смотрел им вслед и не плакал. Я был уверен, что никогда больше не заплачу, ни по какому поводу. Другой человек возник на земле вместо меня. Точнее, рядом со мной, во мне. Благодаря Малышу и ее другу я понял, что я чего-то стою. Я герой. Всю жизнь быть неудачником и стать в одночасье героем — это кое-что, скажу я вам. Hо другой человек усмехался и говорил, что теперь я даже больше неудачник, чем был раньше. Да.

Она говорила мне «спасибо», так искренне, с такой теплотой, но уже была далеко, в небе… Они улетели, и не позвали меня с собой. А ведь я уже не смогу жить как раньше. Они сделали меня героем, но не назвали другом. И еще — я стал рабом. Раньше я не осознавал своего рабства, а теперь я стоял на рокаде, такой привычной и неминуемой, зная, что для кого-то в мире нет границ.

Впервые я оказался кому-то нужен. А теперь я стоял, понимая, что никогда в моей жизни не случится ничего более великого и прекрасного, чем то, что я сделал сегодня. И мне очень хотелось разорвать тишину, в которую я должен был вновь погрузиться на долгие, долгие дни.

Я стоял на рокаде. И мог бросить вызов молчаливому небу легко. Достаточно было сделать шаг с древней, веками узаконенной, дороги. И я стоял в раздумье, сделаю его или нет.

Content

Юля Токтаева
НЕУДАЧНИК