ПАРАЛЛЕЛИ

Утром Семен вышел из дому во дворик и некоторое время ходил кругами. В голове и во всем теле чувствовал он не то чтоб легкость, а нечто такое, летящее, потребность то ли делать немедленно какую-то работу, то ли бежать немедленно куда-то и зачем-то. Но бежать было некуда по случаю воскресенья, делать нечего потому же, а заниматься зарядкой, хоть и очень хотелось, Семен считал неприличным — вырос. «Дров бы нарубить», — подумал он и расстроился: какие тут дрова, тут газ.

В задумчивости Семен обошел дом вокруг. Тихо было по воскресному, и только в садике, за домом, стояли и оживленно о чем-то разговаривали какие-то люди интеллигентного обличья. Стояли они на земле, стараясь не мять, не топтать ни траву, ни цветы, ни, упаси боже, сирень. Из земли из самых их ног выходили и уходили вверх, в небо, и терялись в этом небе — только не вертикально, а наискось, под углом — две линии серого цвета, чуть блестящие. Было между этими проводами расстояние примерно в полметра, а там, в вышине, они вроде бы сходились. Люди задумчиво, негромко, по очереди спорили. Семен послушал их спор и по утреннему своему состоянию ничего в этом споре не понял, хотя и велась речь на с детства ему знакомом языке.

— Это что же? — спросил Семен, — Это что же вы тут делаете, извиняюсь, и чем занимаетесь? — без угрозы спросил, с интересом, просто в самом деле стало ему интересно, что же это делают люди в воскресенье с утра в куцем садике за домом.

Те остановили спор и молча посмотрели на Семена. Был Семен по случаю выходного дня одет в чистую майку и тренировочные штаны — удобную городскую одежду. Армейский полубокс на его голове отрос до общих размеров, и надпись на груди «не забуду мать родную» уравновешивала строгая артиллерийская эмблема: две синих скрещенных пушечки на плече.

Оглядев Семена, люди в пиджаках собрались было спорить дальше, но один из них, седой, но выглядевший как-то наиболее молодо и бодро несмотря на очевидный возраст, посмотрел на Семена еще раз и заговорил с ним, как бы наскучив разговором с остальными:

— Вот эти линии — параллельные, — сказал он Семену. И на лицах летальных отразились понимание и тоска, и некоторая обида, как будто он объяснял не Семену непонятное, а им — давно и хорошо известное, быть может, известное им гораздо лучше, чем этому, седому, который и объяснил как-то по-своему, не так, как надо.

— Вот эти линии — параллельные, — очень дружески, как старому приятелю, повторил Семену седой.

А откуда они взялись? — спросил от нечего больше спросить Семен.

— Вот очевидный вопрос! — обрадовался седой, — Эти товарищи, — он широко показал на понурившихся остальных, — утверждают, что линии ниоткуда не взялись, а так и идут, так и тянутся из бесконечности в бесконечность и нигде не сходятся и не расходятся.

— Почему? — вежливо спросил опять Семен.

— Вот именно — почему! — еще более обрадовался седой, — Должны они сойтись или разойтись, как вы думаете?

— А-а, — понял Семен — это вроде рельсов на железной дороге: не сходятся и не расходятся.

— Нет, вы не так поняли. — чуть заторопился седой, а другие в пиджаках заулыбались, как будто Семен все понял именно так, как оно и было на самом деле.

— А занимаетесь-то вы чем? — поставил вопрос ребром Семен.

— Изучаем, — вздохнул седой.

— Что изучаете?

— Да вот, линии эти — сходятся они или расходятся.

— Что же вы тут, в садике, изучаете? Слазили бы и посмотрели, — усмехнулся Семен.

Остальные засмеялись, а один сказал: «А что? Это, пожалуй, мысль». И снова стали спорить.

— Слушайте, а вы не могли бы сами слазить и посмотреть? — вдруг обратился к Семену седой.

— Хм, — усмехнулся Семен, — а зачем мне это?

— Но тут проблема очень большой важности, мировой значимости, — торопливо, как непонятливому ученику, объяснил седой, а вся его компания тихо, смутно заулыбалась и стала отворачиваться, будто присутствуя при чем-то неприличном.

— Да нужна мне ваша проблема! — обиделся Семен. — Дела больше нет — проблемы изучать.

— Нет, в самом деле, — загорелся седой, — Если бы вы сделали это, то оказали бы науке неоценимую услугу. И наука, — он посмотрел на Семена оценивающе. — Вас не забыла бы и в ответной услуге не задержалась бы.

— Нужна мне ваша наука, — отрезал Семен. — И услуг мне никаких не надо.

— А про Нобелевскую премию вы слышали? — пошел с козырей седой.

Что такое премия Семен знал, про эту самую не очень, но что премии бывают разные и что от премии, какой бы она ни была, ничего, кроме хорошего, человеку не бывает, — это он улавливал.

— Так что, за это — премия?

— Совершенно верно, — кивнула седая голова. Семен очень внимательно вот уже минуту смотрел собеседнику в лицо, и, кроме головы, теперь уже ничего не видел.

Это очень большая премия, — раздельно подтвердил седой.

— Ну так давайте, — сдался Семен. — Давайте, чем мерить, пока я не передумал.

Ему дали блестящий большой штангель.

— Вот видите, — показал седой, — сейчас штангенциркуль, — он примерил к линиям, — разведен точно на эту ширину. Ваша задача определить там, наверху, — он махнул рукой туда, где терялись в небе линий, — определить, сходятся они или расходятся, или остаются на той же ширине.

— А что ж вы сами, — засомневался опять Семен, — что ж не слазите и премию не получите?

— Да где нам! — устало махнул рукой седой, — Просто сил не хватит. Наша сила в другом: объяснить, обосновать. А потом, все мы утверждаем каждый свое, и где гарантии, что, узнав настоящий результат, тот, кто его получит, не изменит самую малость, чтобы больше соответствовал его теории? А вы — лицо незаинтересованное, человек со стороны; свежий глаз. Свежий взгляд на проблему…

— Давайте, — окончательно решил Семен. — Ремень у вас есть?

— Какой ремень?

— Какие ремни бывают? Брючный.

— Не-ет, у меня, видите ли, подтяжки, — растерялся собеседник, — А зачем вам?

— А как же я штангель держать буду? В зубах, что ли? Если в руке все время, то долго не пролазишь.

Ремень сняли с самого молодого из компании, тоже в очках, но лет всего на тридцать смотрелся мужичок. Семен затянул ремень на впалом, мускулистом своем животе, засунул за него штангель, поплевал на ладони и полез по линиям, благо — поднимались они в небо не прямо, а, как уже было сказано, под углом.

Лезть было легко, больше того — хотелось лезть все дальше и дальше, быстрее и быстрее, наверное, потому как раз, что в воскресенье не нужно было работать, а Семен привык работать, не глядя на календарь, в любой день недели. Зимой, конечно, меньше, «но сейчас ведь не зима», — думал Семен. Обычно по воскресеньям неясная тоска и желание делать хоть что-то приводили его в тот магазин, что с четырнадцати до семи, и до хорошего это, наверное, не довело б.

Вокруг было интересно. Семен, пожалуй, никогда так высоко не забирался. Сейчас он смотрел по сторонам, а больше — на землю, и открывавшийся вид ему нравился. Земля была похожа на яркую игрушку, а небо вверху и впереди загибалось наоборот, выпуклостью вниз и становилась мало-помалу фиолетовым, а совсем вверху даже черным. Это днем-то!

Семен осторожно, чтоб не упасть, сел на линии, они чуть пружинили, но вообще держали крепко. Вытащил из-за ремня штангель и смерил расстояние. Расстояние вроде не изменилось, только если раньше штангель легко надевался на обе линии, то сейчас — с некоторым трудом, чуть царапал. Но в последнем Семен не был уверен. И потому решил пойти дальше, померить еще. Может, дальше совсем уже расширяются? Тем более, что усталости не было, вспотел только от быстрой ходьбы в неудобном положении, на четвереньках. И ноги начала резать проволока линий, руки-то у Семена — мозоли в полсантиметра, а ноги привыкли уже в обуви ходить.

И пошел Семен дальше.

И дошел он туда, где нечем стало дышать. И земля где-то вдали превратилась в голубой шарик, а солнце в красный косматый шар, и какие-то еще шарики висели неподвижно или мельтешили, и все — далеко. А линии тут кончились. Как обрезало те линии.

Семен потрогал рукой их твердые концы, но думать времени не было — дышать было нечем. Ну совершенно нечем! Он смерил еще раз расстояние. Так и не понять толком, разошлись линии или сошлись, если и была разница, то чуть. Очень хотелось запустить штангелем обратно, в сторону земли, чтобы трахнуть по научным лысинам кого-нибудь из этих, втянувших Семена в глупость и чепуху, но Семен преодолел это желание, сунул штангель на место, за пояс, и быстро полез назад, то есть, просто повернулся и пошел головой к земле; потому что ни верха, ни низа давно уже не ощущалось. И Земля стала увеличиваться в размерах и дышать стало легче, и небо из черного становилось синим, и внизу уже раскинулся город. Когда стало можно угадать садик, где стояли, задрав головы, эти, больно умные за чужой счет, Семен остановился. Перевернулся нормально, головой вверх, сел на линии отдохнуть. Отдохнуть, а заодно и подумать.

Обещал седой премию — это ясно. Говорил он, что линии сходятся или расходятся.

А другие как раз спорили; что расстояние остается такое же, где ни мерь. Ясно, тому надо, чтобы сходились расходились, а этим — наоборот. И никому не понравится, что обрезаны они, как веник. И никто не прав.

Так сходятся они или расходятся? Точнее, сходиться они должны или расходиться? Точнее, черт бы с ними, с линиями, сказать—то что нужно, чтоб премию получить? Вот что Семену очень хотелось бы узнать. А подсказать некому.

Сразу придется отвечать. Вон — головы задрали, как волки под елкой.

Так все-таки?

Content

ПАРАЛЛЕЛИ