Андрей Донцов

Комплекс Ромео

Посвящается Сергею Веселову. С его песнями наша юность была чуть громче среднестатистической

Вместо предисловия

Первая книга Дуги Бримсона, написанная в соавторстве с братом, называлась «Куда бы мы ни ехали». В лондонском «Time Out» она удостоилась самой лаконичной в истории журнала рецензии: «Куда бы вы ни ехали, Дуги и Эдди Бримсоны, теперь идите на хуй».

Впрочем, лично познакомившись с братками—писателями, рецензент принес им извинения и с тех пор оценивал их творчество как сугубо положительное.

Михаил Трофименков (журнал «Афиша», январь 2007 г.)

И еще кое—что:

Том Круз только что поведал о своих нетривиальных приключениях.

– Наверное, я думаю, что мы должны быть благодарны… благодарны за то, что мы смогли пережить все наши испытания… не важно, реальными они были или только приснились…

– Ты в этом уверена?

– Уверена ли я? Не больше, чем я уверена в том, что реальность одной ночи, и уж тем более целой жизни – это и есть истинная правда…

– И что не один сон не бывает просто сном…

– Важно то, что сейчас мы уже очнулись… и, будем надеяться, это уже надолго…

– Навсегда…

– Навсегда?

– Навсегда!

– Не нужно этого слова, понимаешь, оно пугает меня…

Главная героиня Николь Кидман задумчиво смотрит мимо него на стоящие на полках магазина детские игрушки…

– Но знаешь… я люблю тебя, и есть кое—что важное, и мы должны сделать это как можно скорее…

– Что? Что сделать?

– Трахнуться…

Стэнли Кубрик. «С широко закрытыми глазами»

1

Я лежу в луже крови, и мужик с огромными, затянутыми в кожу яйцами пинает меня. Cтарается изо всех сил. Столько энергии и весеннего задора в его суетливых движениях. Предположительно он собирался меня трахать, а теперь я выгляжу не очень презентабельно и аппетитно. Мужик этим чертовски раздосадован. Его прямо жаль, так он искренне расстроен. Теперь я не похож на объект его сексуального влечения. И в этом единственный плюс моего теперешнего состояния.

Итак, есть версия, что он собирался меня трахать, хотя я не давал ему никакого повода. Уж ему—то точно никакого. Я его и вижу—то впервые. Но таковы реалии сегодняшнего дня – в любой момент вас могут избить, изнасиловать или убить. Просто убить, не моргнув глазом. И им – этим людям – не нужен от вас никакой повод.

Вы сомневаетесь, что это так? Думаете, что это преувеличение? Литературная метафора, гипербола или гротеск? Сомневаться – ваше право. Одно из немногих ваших прав. Зато не сомневаются они.

У них так складывалась жизнь. Им было то слишком холодно, то слишком жарко. Слишком много злобы, убожества и идиотизма было все время вокруг них, поэтому теперь они убивают и насилуют. Разве вас самих не отделяет тонкое «почти» от того, чтобы начать убивать? Потихоньку, с оглядкой, для начала раз в день перед ужином. Нет, еще не тянет? Зато обратите внимание, когда начнет тянуть, как много окажется вокруг достойных кандидатов.

Но сейчас ситуация кардинально другая. Другие времена – другие факты. И главный факт заключается в следующем. Сейчас, похоже, будут убивать меня. Дерьмо, драматично лежащее в луже собственной крови, – это я, главный герой этих записок.

Примечание: к сожалению, хоть я и главный герой этих записок и вполне артистично лежу в луже собственной крови, я совсем не похож на голливудского персонажа, хотя когда—то искренне мечтал об этом и вполне мог бы им стать. Если бы родился в другом месте и повстречал бы другую бабу. И вся эта история абсолютно не похожа на съемки успешного коммерческого блокбастера. Хотя вполне могла бы им быть.

2

Find—Fuck—Forget.

F—F—F.

«Три F».

Найти—трахнуть—забыть.

Так это переводится с «американского» английского языка.

Весь мир живет по этому удобному принципу. И тот, кому не суждено справиться с третьим пунктом, приговорен к жалкому ничтожному существованию. К жизни «со стороны». Наблюдению со стороны. Вялотекущему, бессмысленному наблюдению чужих эмоций, чужих успехов и неудач – своего уже ничего не будет. К жизни с законсервированной внутри себя, уже давно не кровоточащей, но такой глубокой и страшной раной… Раной, сделавшей тебя уродливым и юродивым для любого общества. Тем более для общества, сложенного по иному шаблону.

Увидел рекламу—попробовал—круто…

Услышал—съездил—дерьмо, больше не поеду…

Снял—оттрахал—очень жажду других приключений…

Все, что не вписывается в эти тройные схемы, постепенно отсекается и отмирает.

Ромео должен умереть. Таков закон сегодняшнего кинематографа.

Или быть слабым, уязвимым, всегда обиженным. Сосать свою любовь, как успокоительную соску, на смех окружающим. Платить эту цену за то, что не можешь справиться с третьим обязательным пунктом.

Не можешь забыть. Не можешь переключиться. Не можешь расслабиться ни на секунду.

Живешь с глубокой раной на том месте, где должно быть сердце. Здоровое сердце, пуляющее кровь по организму с такой силой, что она обращается по кругу аж за девять секунд. А с раной в сердце – какой ты вообще боец, Брат? А если ты никакой не боец, чего ты сможешь добиться в сегодняшнем мире?.. Сплошная череда вопросов, следующих друг за другом, ведущая к безысходности.

И лишь немногим настоящим Ромео удается выжить. Выжить по—настоящему. Выбраться из выгребной ямы «Стабильного Лузера».

3

Меня зовут Саша. Саша Мельков.

В школе дразнили так: «Александр Мельков – предводитель мудаков». Согласитесь, вовсе не обидное прозвище. Прозвище, задевающее скорее тех, кто участвовал в школьных военных играх и политических интригах на моей стороне. Хотя все—таки подразумевающее, что раз предводитель, то и сам тот еще мудак…

А предводителем я был так часто, что поговорка эта закрепилась за мной прочно. Как любила цитировать Высоцкого моя бабушка Лидия Ивановна, «настоящих буйных мало, вот и нету вожаков».

Хотя словосочетание «предводитель мудаков» подходит ко многим русским фамилиям. Иван Петров – предводитель мудаков. Алексей Мещеряков – предводитель мудаков. И даже Сергей Каблуков…

Как видно, в президенты предусмотрительно выбирают с фамилией иного фонетического склада.

Во дворе, когда мы стали постарше, друзья стали называть меня Сан Санычем. Они называли меня Сан Санычем, хотя я – Александр Владимирович. У них было богатое воображение. Но теперь у меня нет друзей. И школьные игры в очень далеком прошлом. И уже давно мое имя – Кочевник.

Именно это слово вытатуировано у меня на теле. Четыре китайских иероглифа. Четыре камбоджийских, когда я был в Камбодже. Четыре в Лаосе. Четыре в Бирме. Естественно, в Таиланде и Вьетнаме. У этих узкоглазых, оказывается, у всех не только свой язык, но и свои закорючки. Они хитрее, чем мы думали, мать их. Поэтому они и победят. Сорок татуировок, пусть и совсем небольших. В основном они спускаются дорожкой вниз по рукам, но есть и некоторое разнообразие в их расположении.

Вам кажется это неприятным?

Вам, точнее, на это наплевать, но в целом вы это осуждаете. Даже моему Брату на это наплевать. Может, он тоже это осуждает…

Не бросайте эту книжку с разочарованной миной. Тем более, она изначально писалась всего лишь для милого тихого чтения в узком семейном кругу. Причем в моем семейном кругу. На моем загаре эти иероглифы выглядят очень достойно. На моем сегодняшнем теле все это выглядит очень достойно.

Как зовут ее…

Фантастический момент – ведь сейчас я могу назвать ее как угодно.

Нет имени, чтобы выразить все мое презрение к ее делам и поступкам. Каждое ругательство, высказанное мной, будет делать меня сапожником, а ее жертвой. Хотя жертва – это я. Может, воспользоваться хитрым художественным приемом? Называть ее ЧД… Аббревиатура… Это ведь хитрый художественный прием?

«Мы познакомились с ЧД, когда в Питере еще бывали солнечные…» и т. д. «ЧД сидела в юбке, длина которой…» и т. п. А в конце книги открыть читателю страшную тайну ее инициалов: ЧД – это Чертова Дырка. К этому моменту каждому хоть что—то соображающему читателю будет понятно, что другого имени не заслуживала женщина, сотворившая со мной такое… Извините меня за слово «женщина»… Хотя единственный читатель этих записок вряд ли здесь что—то может понять.

Поэтому начнем с правды. Будем писать правду и только правду.

Ее зовут – Александра Корчагина. Ничего фамилия, да? С такой фамилией бы на войне в славном бою героически и лихо погибнуть, может быть – уже с медалью на груди за предшествующие подвиги, или в крайнем случае тихо умереть в тылу, совершая ежедневную работу лучше, чем окружающие. Но уж никак не подобными поступками заниматься – это точно.

Александра Корчагина. Тоже Сашка.

Она будет называться в этой истории Джульеттой. Вот так вот запросто, без всяких там кавычек. Моя любимая Джульетта. Сколько едкой умиротворяющей иронии будет в каждом моем обращении.

Спасительные лужи иронии и сарказма. Среди них и проводят остаток своих дней бедненькие Ромео. Я избежал этой участи. Выбрался к морю, которое называется Действие. Нет, нет, я не простил. Упаси боже! Я и не думал прощать – такое не прощают. Я не думал забывать – такое не забывается. Я не думал заменять – такую не заменить. И од—но, и другое, и третье в моем случае нереально. Вернее, в таких случаях, как мой, – нереально. Ибо мой случай не является из ряда вон эксклюзивным.

«Вместо выбывшей из игры Александры Корчагиной в игру вступает скандальная китайская журналистка Ли Мэй Чан».

Это все не для нас. Не для Ромео.

В главной роли: Александра Корчагина, Светлана Кочергина, Любовь Костерина.

Поставьте галочку напротив фамилии актрисы, которая играет эту роль сегодня.

Поставьте галочку карандашом, кто сегодня получает в вашей постели в какой—либо незатейливой позе бурные аплодисменты по спине перед очередным оргазмом.

Это все не для нас. Не для Ромео.

Мое Действие должно быть логичным и внутренне оправданным.

Я не Вахтанг, не Тимур, не Малхаз, не Гиви. Я вообще – не южных кровей, где бурная родословная ограничивает широту истинно христианских реакций на самую пустяковую обиду и уж тем более не дает повода не мстить за обиду непустяковую.

Просто меня учили, что на сцене главное – Действие. Пять лет мне вдалбливали это в голову. А жизнь – это ведь большая сцена, так?

Действие. Страдать и наматывать сопли на кулак на авансцене долго нельзя. Действие. Хотя бы двигаться для начала. Действие. Я шел к нему долго. Это не было ответным рвотным порывом мести брошенного джигита.

Беги, Ромео, беги.

Это скорее ответвление буддизма. Брошенный Ромео, бегущий по странам и материкам планеты. Абсолютно новое направление религии.

Еще один шаг к самосовершенствованию Духа. Встретишь бодисаттву – убей бодисаттву, встретишь Будду – убей Будду, встретишь Бывшую Бабу – убей Бывшую Бабу, встретишь Киркорова, Укупника, Ковтуна или кого—то там еще… У каждого должен быть свой список людей, тормозящих и двигающих назад в его собственных глазах культурное и духовное развитие окружающего мира. Ничто не должно мешать продвижению тебя к Себе. Но мне мешает. Уже давно и безжалостно.

Киркорова, Укупника и Ковтуна я ни в Китае, ни в Камбодже не встретил. Хотя наверняка кто—то из них где—то и был. И уж наверняка все они были в Таиланде. Ну да бог с ними – зато и эта книга не про них. Тем более, вполне возможно, они отдыхали там с семьями.

Главное другое – я не мог встретить там ее. Героиню этой книги, если бы это была книга.

Если бы это была книга, то это была бы книга про мою любимую Джульетту.

Нет повести печальнее на свете…

Но надо признаться сразу – эта повесть гораздо печальнее.

Потому что в этой части всемирной любовной истории она – Джульетта – еще жива и только еще должна умереть.

Такая Джульетта, какая она есть в этой части.

Продавшая за ступеньку хит—парада все главные строки в своей роли. Предавшая режиссера, соединившего в этом спектакле два гениальных в своем искреннем порыве страсти сердца.

Как любой, кто предает такое. Предает то, чего и так не осталось.

И это главный и единственно верный расклад этих путевых—непутевых записок.

4

Я убежал на заброшенный склад, залез на крышу и стал танцевать от радости, рискуя свалиться и переломать себе руки и ноги. «Большая черная машина! Большая черная машина!» – пел я, обезумевший во время своей пляски. Пот летней духоты ручьями стекал с меня. Этот визит был первым событием, которое не вело меня в сторону беспросветного тупика. Знал бы я, сколько еще пота прольется с меня в ближайшие полтора года благодаря визиту этой большой черной машины…

«Ниссан патрол». Он был взят Братом покататься у московского партнера, владельца оптовой фирмы по производству и распространению спортивной одежды в России. Братом, которого я уже не чаял увидеть снова. Братом, которого, как я считал, у меня уже очень давно нет. Именно так я и буду называть его в этих записках по старой детской привычке – Брат—Которого—У—Меня—Нет.

Именно его визит и стал причиной начала ведения моего дневника. Отправной точкой.

У меня появился читатель—муза—критик—участник—свидетель в одном лице. Или, другими словами, – просто мудак, которому почему—то немного интересно то, что происходит в моей жизни. Интересно вспоминать то, что происходило в моей жизни. Хотя бы на уровне «почитать и посмеяться». О другом уровне я и не прошу.

Питер

Ей не преграда каменные стены.

Уильям Шекспир. «Шняга о Ромео»

1

Ты думаешь, что сможешь ее когда—нибудь трахнуть, свою мечту? Сможешь трахнуть свою мечту, правда? Не лги себе… Лгать себе – всегда чревато…

Любовь – это вечный зазор между желанием и возможностью.

Это тот необходимый Energy в твоих яйцах, который не дает тебе возможности уснуть на рекламном блоке одного сериала и проснуться на рекламном блоке другого. Он не дает тебе уснуть в принципе…

Естественно, здесь речь идет о настоящих мужчинах. О тех, которых почти не осталось. О романтиках с большой буквы этого редкого слова. Не о тех, которые выбирают между «попить пивка с друзьями» и «пойти в клуб снять деффку», «такую хорошую деффку, чтобы быть с ней истинно жестким и гордым арийцем».

Не о тех фальшивых романтиках, в жизни которых присутствует постоянный выбор. Выбор между Женщиной и Другой Женщиной. А между ними – еще какой—нибудь выбор: кокаин или героин, НТВ—футбол или НТВ—теннис, мексиканская кухня или итальянская кухня и даже иллюзия семьи с двумя любовницами.

Это про тех романтиков, у которых нет выбора.

Это не тот фальшивый романтизм советских турслетов, когда разнополые туристы тайно мечтали друг о друге у костра и, проснувшись однажды в одной палатке, становились на первое время очень мобильной с точки зрения передвижения семьей. Семьей с пожизненным псевдоромантическим налетом из строчек Визбора и Окуджавы, языков пламени на фоне сосен и разговоров про Большую и Малую Медведицу как единственно подходящую перед сексом тему для обсуждения, не опошляющую то святое, что за этим вот—вот последует.

И это есть счастье. Легкое отсутствие повседневной гармонии при полной невозможности достичь гармонии как таковой в принципе.

И это было счастье. Потому что начавшийся двадцать первый век уже породил нечто страшное на самой заре своего существования. Создал страшный гибрид феминизма и шовинизма – Настоящую Суку. Красивую, образованную, спортивную и талантливую.

Создателю стало скучно глядеть, как тихо и вяло проживают свой век настоящие романтики. Как научились они все—таки получать удовольствие от легкого отсутствия гармонии. И он вылепил для них принципиально другую породу женщин – Суки Настоящие.

Чтоб все полетело в их жизни в тартарары, с места в карьер, на всю катушку по газам к чертовой матери и чертям собачим, то есть, если в двух словах, – все стало динамично и ритмично, в духе времени, только вниз и только по прямой.

Пронаблюдайте: пройдет немного времени, и Настоящие Суки все приберут к своим рукам. Никто не будет знать, за счет чего им это удается, но это произойдет.

Никакого спокойствия наше будущее нам не обещает. Ибо Господь уже создал Настоящую Суку.

Спасибо ему, Создателю, а то я уж начал волноваться в свои двадцать восемь лет, что проживу долго и счастливо.

2

Это ж надо, что меня угораздило встретить свою Настоящую Суку уже в двадцать три года. Правда, стоит заметить, что тогда я искренне считал, что встретил Настоящую Любовь.

Именно в двадцать три года я и поступил наконец—то в театральный институт. Он уже назывался Академией театрального искусства.

Точнее будет сказать – когда я встретил ее, для себя еще не решил, буду ли туда поступать. Я лишь искал повод, существенный или не очень, для принятия этого решения.

Она сидела в харизматичном дворике рядом с приемной комиссией в окружении шести юных бандеросов. В руках двоих из них были гитары, на шеях платки, конские хвосты на затылках, прямо пик популярности фильма «Отчаянный», не иначе.

Я же в ту пору представлял собой скорее героя триллера «Семь» Брэда Питта, у которого обезглавили не одну, а четырех жен за год. По одной в каждый квартал.

Моя постоянная скорбь была вызвана полным сумбуром в желаниях и мыслях относительно планов на ближайшие пятьдесят—шестьдесят лет, апатией, сексуальным и спортивным переутомлением и усталостью от жизни в подвале театра—студии на Петроградской стороне города Санкт—Петербурга. Дело в том, что дома, сразу после того, как я бросил исторический факультет, промучившись там полтора года, изучив хаотичные и безответственные сексуальные связи первобытнообщинного строя и застряв на эпохе феодализма, меня пасла постсоветская армия в виде постоянных визитов добродушных омоновцев с повестками в руках.

Внутренне я уже проклинал выбранный способ «кошения» – другие решили свои вопросы более затратно с точки зрения денег, но зато эффективно и надежно. Мой способ состоял в оперативном спускании повесток в унитаз сразу же после извлечения их из почтового ящика. Надо было все—таки попробовать обзавестись ушибом головы в ту пору, когда в материнском загашнике еще водились деньги.

Последние четыре месяца я играл по восемь часов в день в пляжный волейбол. В близких к моему дому Озерках и на турнирах у Петропавловской крепости. В оставшееся время я изображал Сатану в театре—студии «Артефакт».

«Артефакт» был театром полулюбительским, произошедшим на базе самодеятельности Кораблестроительного института, именовался в народе, как правило, «артефаком» или «театром—факом» и славился разнородностью труппы, состоявшей из крепкого коктейля спившихся или сколовшихся вконец корифеев профессии и молодой поросли, получавшей крещение перед поступлением в институт.

3

Роль Сатаны в спектакле по бессмертному произведению Венички Ерофеева «Москва—Петушки» позволяла мне жить в этом театре и иметь некие основания для поступления в театральный институт ввиду того, что спектакль получил в городе неожиданный резонанс.

Именно благодаря этой роли на моем лице появилась устойчивая мина под названием «маска скорби и вселенского разочарования в человечестве как таковом», а поведенческим принципом стало неприятие очевидного.

Роль Венички в спектакле играл друг режиссера Виталик Морозов, а точнее будет сказать – самый пьющий из его друзей. Именно благодаря Виталику наш спектакль и получил широкую известность в театральных кругах.

За час до начала Виталик шатался по Большому проспекту и площади Льва Толстого, продавая билеты на спектакль со своим участием спешащим куда—то – куда угодно, но только не в театр – людям. С его стороны это было более достойным занятием, чем просто просить «добавить на пивко пять рублей». Получая деньги, он уверял потенциальных свидетелей своего триумфа: «Только обязательно приходите, слышите… Я вам все, все сыграю в чистом виде…»

Так оно на деле и было. В чистом виде все и игралось.

За пятнадцать минут до начала спектакля Виталик покупал в ларьке две бутылки водки и две бутылки портвейна для исходящего реквизита, одну портвейна он выпивал из горла по дороге на сцену, входя в театр со словами: «Ну вот теперь, блядь, можно и в Петушки. Где этот ебучий Сатана, пусть искушает…»

Дорога перевоплощения Виталика Морозова в Веничку по Петроградке с выпученными глазами от предвкушения высоты творческого полета и с четырьмя бутылками в руках стала притчей во языцех и фирменным знаком спектакля. Но то, что происходило дальше, было гораздо более страшным сценическим экспериментом, как с художественной, так и с человеческой точки зрения.

Это был перформанс не для слабонервных, по вполне понятным причинам притягивающий в ряды зрителей маргиналов со всего города. А в этом городе таковых всегда было немало.

Самое страшное в этом перформансе было то, что даже я – игравший равнозначную главную роль, как и Веня (конечно, только с точки зрения количества слов), этакий символ злого молодого поколения, которое сотрет все на своем пути, – даже я не знал, когда все это закончится и на каком месте пьесы. Впрочем, по законам жанра «перформанс», вполне возможно, так и должно было быть.

Бывали спектакли, когда Виталик выдавал по три раза один и тот же монолог, возвращая действие на одно и то же место под свист и одобряющее улюлюканье публики. Бывали дни, когда он плотно застревал на одном монологе, посылая весь дальнейший ход сюжета далеко и надолго. И вытащить его с этого места было невозможно. Если бы у меня не были готовы для этого специальные приемы.

Виталик мог сблевать в кульминационный момент собственной смерти с шилом в шее, сблевать смачно, в рык, утомленный жарким светом софитов и собственными перемещениями в тяжелом ограниченном пространстве сцены. Это как бы подчеркивало бесполезность и прозаичность жизни данного персонажа в моих глазах и было еще так себе… Но иногда спектакль мог с этого и начаться, особенно в летние месяцы. Тогда режиссер Бак с видом дирижера «Виртуозов Москвы» несся ко мне по закулисному коридору, размахивая руками и с криком: «С ведром! С ведром!!! Первый выход Сатаны с ведром!» И Веня, закончив блевать, освободив зал от случайных зрителей, которым сам же полчаса назад и втюхал билеты, отрывался от ведра и провозглашал: «Все, пиздец! Еду в Петушки!» И оставшийся зритель аплодировал стоя, чем на восьмой—десятой минуте действия мог похвастаться далеко не каждый творческий коллектив. Спектакль сразу получал необходимый драматический градус и верную направленность.

К пятому месяцу показов у меня возникло ощущение, что в итоге к нам стали ходить одни и те же люди, смакуя отличия одного спектакля от другого и солидарно с нами побулькивая в зале театральной водичкой. Фразы: «А на прошлой неделе вообще уснул в середине», «А в прошлый раз полез трахаться со Сфинксом и чуть не дал по морде Сатане, но тот оказался парнем вертким, хороший будет артист» – доходили до меня из зала постоянно.

Наиболее распространенным зрительским мнением был вывод о том, что только в подобном вертепе и можно поставить Ерофеева по—настоящему.

Гогот в зале стоял катастрофический, но смысл его человеку, пришедшему впервые и не читавшему данное произведение более двух раз, было не понять.

Фраза: «Все познается в сравнении» – это было про наш спектакль. Ибо смеялись в основном на неожиданные повороты сюжета, появляющиеся по воле в дупель пьяного и шатающегося по коридорам системы Станиславского по направлению к бездне человеческого саморазрушения главного героя.

Спектакль заканчивал я. Все зависело от количества выпитого Виталиком накануне, ибо закупка исходящего реквизита была по норме.

Вынесение многозначительным голосом приговора: «Какой же ты все—таки бестолковый, Веня», дальше удар шилом, вовсе не грустная песня «Летка—енька» – и конец. Бывали моменты, что нужно было прекращать играть даже на нервах нашей искушенной публики.

Если во время финальной сцены собственного убийства главный актер внезапно оживал и вновь начинал монолог про мальчика, или вовсе возвращался в начало спектакля, я набрасывался на него и душил, крича фразу: «Шило! Шило ему воткните в горло!» Тогда порешать Веню выходил тоже уже некрепко стоящий на ногах артист Петрович, игравший харизматичного кондуктора Семеныча.

Зал при этом скандировал: «Веня! Веня!» – и даже как—то раз раздались крики: «Сатана – пидарас!» – динамично, зло и бодро, как на стадионе.

4

Постоянное балансирование на грани провала и триумфа в театре, восьмичасовая ежедневная рубка в волейбол – а это был единственный в городе парк, где играли на деньги, а чаще всего приходилось играть на деньги, которых в кармане еще нет, так что нервяка в моей жизни хватало, – все это так или иначе отразилось на моем внешнем виде. Мужественное выражение лица и брутально—хищный блеск в глазах не изменяли мне ни на секунду. Даже в тот момент, когда приходилось выбирать у прилавка, что купить на последние деньги – йогурт или пиво, я делал это с мефистофелевской многозначительностью. Кое—что к тому времени я в своей жизни уже повидал. Это выгодно отличало меня от череды бандеросов, пивших пиво на деньги родителей и учивших последний месяц басню Крылова и монолог Чацкого «Карету мне, карету!». Они только вчера выбрались из—под маминого одеяла. Кто—то из этих ребят уже не ночевал дома три раза, а кто—то, может быть, – аж десять!..

…Я остановился у их компании. Три человека расположились по бокам от нее, один стоял за спиной, еще двое сидели возле ее едва прикрытых мини—юбкой ног. Что это были за ноги, губы, руки, глаза, волосы! Но рассказывать обо всем этом по отдельности не имеет смысла.

Только занимаясь сексом ежедневно, как кропотливой работой, утром и вечером, по системе два плюс два (два раза утром и два раза вечером) и когда утренняя партнерша не похожа на вечернюю, только тогда можно влюбиться по—настоящему. После долгих многомесячных воздержаний ведь можно обмануться и на что угодно кинуться, так? А в моем случае чередования подруг пляжно—развратных с театрально—озабоченными промашки быть не могло. Как у любого опытного, набравшего форму дегустатора.

Это была девчонка моей мечты, и я должен был спасти ее от этого назойливого окружения.

Решение поступать в театральную академию созрело мгновенно. Так я встретил во дворе приемной комиссии ее – свою Суку.

– Только не говорите, что вы поступаете к Петрову!..

– Почему? – хором, вытянув губы трубочкой, промычали бандеросы.

Она любопытным взглядом присоединилась к вопросу. Оглядывая меня с нескрываемым интересом молодой девушки, начавшей новую жизнь и стремившейся получить от нее все и как можно быстрее. Бойфренда в том числе.

– Зачем девушке с такой внешностью изучать театр в кокошниках? Вы мечтаете сыграть в массовке Островского?

– Нет, но… – Ее глаза загорелись еще большим интересом.

Естественно, подготовленный на все сто своим режиссером Баком, смакующим все циничные стороны театрального абитуриентства, я не прогадал.

У нее был монолог Катерины из «Грозы», и она прошла первый тур к Петрову.

– Господин Фильштинский! И менять к черту репертуар.

Мы посмотрели запись на собеседование к Фильштинскому. У нас было три дня.

«Дальше действовать будем мы!» – песня петербуржцев в исполнении Виктора Цоя. Но Сашка была, к счастью, не из Питера. Она еще и приехала из города Кемь. «Я—я! Кемска волость!» Не думал, что город с подобным названием еще существует.

Никаких школьных друзей, подруг, обещаний и обязательств. Все осталось в «я—я—кемска—волость». Это была не девушка, это был подарок, который нужно было забирать целиком и сразу. Бриллиант, валяющийся на дороге.

Один из любимых Баком законов театрального абитуриентства гласит: «Если абитуриентке хоть на миг придет в голову, что вы можете как—то помочь ей в достижении цели – делом, советом, рекомендацией, не важно, – как можно быстрее ведите ее в туалет и трахайте. Она будет жить этим мигом надежды».

Все—таки про другие вузы так не скажешь, верно? Впрочем, тогда я не рассуждал столь цинично. Уже с самых первых минут знакомства дряхлую кобылу цинизма подгоняла молодая гнедая по имени «влюбленность на всю… ну, короче, на долгие года».

Это не была силиконовая кукла, умирающая в самом начале секса, с истомными криками и закатываниями глаз. Эта была девка—огонь, для которой начало секса – это только начало праздника. Это была Николь Кидман в сцене расстрела деревни в фильме «Догвиль». Спокойная и сексуально вызывающая одновременно. Естественная, как кошка, искренняя, как ребенок, и смелая, как видавшая все виды шлюха.

«Пусть расстреляют всю деревню», – как бы каждые пятнадцать минут говорила она.

«Начните с этих шестерых отчаянных, – подумал я ей в ответ, – вы так и собираетесь разговаривать при них?»

– А почему вам не дадут главную роль, вы знаете? – спросил я.

«Стреляйте в них на хрен, пока они не запели…»

– Нет, даже не догадываюсь…

Я обежал глазами всех шестерых. Встретился взглядом с самым решительным из них.

Это была пятая партия, счет шестнадцать—пятнадцать в нашу пользу, и тут – такой пас!

«Ух, как я врежу по твоему мячику!» – Я глядел на него, улыбаясь.

– Пойдемте, объясню, – сказал я и протянул ей руку.

5

Все было уверенно и неотразимо. Они понятия не имели, кто я такой, а я слишком хорошо представлял, кто такие они.

В кабаке, после второй рюмки коньяка, от которого она отказывалась лишние двадцать секунд (но страх показаться «недостаточно зрелой для поступления» победил ложную скромность и неумение пить), она протянула мне пачку фотографий.

Как прекрасны кабаки на улице Моховой летом во время абитуры! Буквально не вздохнуть полной грудью от кипящего вокруг соблазна выразиться творчески, и лучше выразиться не один раз за вечер.

На фотках она позировала абсолютно голой в позах, выдуманных больным на голову северным фотографом. Хорошо, когда все развивается так стремительно.

Одна фотография особенно привлекла мое внимание: она на полу на четвереньках, упершись локтями в пол, а голова расположена на обнимающих щеки ладонях. Невинное улыбающееся лицо пятиклассницы, только что удравшей с последнего урока. А над головой возвышается прекрасной формы задница, светлая и готовая вот—вот разломиться, как спелое яблоко.

Я отложил себе эту фотку. Через шесть лет я улечу в Таиланд и Китай с этой фотографией и двадцатью долларами в кармане. И жизнь моя будет хоть и задницей, но отнюдь не аппетитной и не похожей на свежее яблоко.

А пока я лишь думал о том, что этот северный фотограф – старый похотливый козел.

– Возьму себе в подарок.

– А какой подарок будет мне?

Я оглянулся по сторонам. Как много знакомых лиц.

– Я познакомлю тебя вон с тем музыкантом, – сказал я, кивая головой.

– Знакомое лицо. А откуда ты его знаешь?

– Он пару раз был на моем спектакле, а я пару раз – на его концерте.

Все. Победа. Каким огнем восторга вспыхнули ее глаза.

– Так ты поступаешь или уже закончил?

– Закончим вместе. Договорились?

– Договорились…

– И лучше прямо сегодня.

Вечеринка у музыканта. Много народу. Человек шестнадцать—семнадцать. Хотя для коммуналки на улице Марата еще терпимо.

Измученный эрекцией, я устал гладить ее по колену.

Наконец кто—то взял гитару и запел.

Я пригласил ее на медленный танец.

– Пойдем, – просто сказал я.

Оттого, что мы резко поднялись, хмель ударил в голову. Мы крепко прижались друг к другу, чтобы не упасть, еще больше пьянея от происходящего.

– Пойдем, – снова сказал я и вывел ее в коридор.

Идти, честно говоря, было особо некуда.

В ванной кто—то уже блевал. Мы заперлись в туалете. Сырые от возбуждения, стали срывать друг с друга одежду, следя за тем, чтобы она не попала в ничем не защищенный от бактерий унитаз питерской коммуналки.

От такого стремительного развития событий я не смог вовремя собраться с мыслями. Она встала на колени и взяла в рот мой член.

Да как взяла! Клянусь, даже в моей богом забытой школе больше времени уделяли учебе.

Какая, боже, была во всем этом романтика и искренность!

Я стоял ошарашенный, вглядываясь в ее по—детски сосредоточенное лицо.

Неужели мне все это кажется? Она подняла глаза, и наши взгляды встретились.

В ее зрачках был отнюдь не алкоголь, не секс, не похоть и не удовлетворение.

Ее взгляд был спокойным, доверчивым и влюбленным.

Не менее влюбленным, чем мой. Он словно говорил: «Если вам нравится то, что я сейчас делаю, я готова заниматься этим постоянно. Мне так хорошо и уютно… А вам?»

Силы небесные, а как уютно было мне! Я чувствовал, что все в моей жизни переменилось. Наконец—то ко мне пришло чувство – большое и взаимное.

6

Я привел ее к Баку на следующий день.

– Мне нужно, чтобы она поступила.

Бак снял с испорченных чтением в пьяном виде глаз очки, протер их куском какого—то носка, извлеченным из кармана, надел их и долгим опытным режиссерским взглядом провел первый экспресс—анализ. Дольше и внимательней всего он рассматривал ноги, конечно.

– А у нее что, есть шансы не поступить?

Задача была актуализирована, и мы принялись за работу. Мне нужно было, чтобы она поступила именно со мной на один курс, и именно к Фильштинскому.

Услышав про Филю, Бак безоговорочно отмел мое предложение по изучению женского монолога про Пушкина—Евтюшкина из нашего культового спектакля.

Сколько я, сбегав за портвейном, ни уговаривал его остановиться на знакомом и принесшем мне успех материале, он отмахивался от меня как от мухи.

Уставив свой взгляд на то и дело появляющийся в пространстве мини—юбки белый треугольничек трусов, он то и дело бубнил:

– Нет, это все на хуй не нужно… Филе это на хуй не нужно… наши Петушки… и тебе другой монолог нужен… – и вдруг зашипел на ухо: – Я извиняюсь, а у нее сейчас стринги надеты? На хрен вам поступать, оставайтесь в студии – живите здесь. Поставим «Ромео и Джульету» – я давно мечтал, просто у меня все время не было пары… в смысле, у тебя не было пары…

– Перестань, Бак, – мы же обо всем договаривались… я поступаю и договариваюсь с мастером, что буду играть спектакль…

– Ну, ладно. Тогда еще один вопрос, очень важный: а как она кричит во время секса, пищит или низким голосом?

Именно на ее грудной голос, который, по моим искренним и восторженным заверениям, был очень низким, и была сделана ставка. Монолог Катерины теперь начинался на четвереньках с низкого грудного плача, точнее будет сказать – животного рыка, который Сашка издавала, подметая пол студии распущенными волосами.

Только набрав определенный драматично—истеричный градус, ей разрешено было переходить к словам.

Бак кричал: «Пошла!» – и монолог действительно звучал совсем иначе. Говоря его, она продолжала стенать, мотать головой и размахивать руками, постепенно вставая на колени и с колен во весь свой модельный рост.

– Не уходи вверх интонацией, держи низ! – орал Бак.

Надо ли говорить, что до команды «Пошла!» она простаивала в собачьей позе по двадцать—тридцать минут.

– Не начинать, пока не будет набран градус, пока не поймешь, что это максимально низкий рык, на который ты способна. Пойми – в этой ситуации ты имеешь право на любую паузу. Встав на четвереньки перед аудиторией, ты можешь подняться или волчицей, или посмешищем, третьего не дано.

Я был полностью согласен с Баком во всех отношениях.

И в том, что в этой позе смотреть на нее было сущим удовольствием для любого преподавателя. (И как только Бак удалялся нервно курить или за портвейном, я подбегал и приглядывался к ней сзади изо всех сил.) Согласен был и в том, что голос ее действительно обладал мощным драматическим зарядом, что не раз потом отмечалось и во время нашей учебы.

– Какие главные трудности ты испытываешь, что тебе мешает? – спрашивал у нее Бак после трехдневного тренинга.

– Испытываю. В самом начале. Не знаю, как мне зайти в аудиторию и плюхнуться при всех в этом платье на карачки, – сказала она.

– А вот этому вас и будут учить в театральном институте, дети мои. Только этому и ничему больше. Вставать раком при всех даже тогда, когда очень неудобно! – ответил Бак и заржал.

7

Конечно, мы поступили на ура. И началась эра постоянного секса, успеха и признания.

Ее поселили в общаге на Опочинина на Васильевском острове.

Чтобы спасти меня от армии – второй вуз не давал отсрочки – и дурного влияния полусамодеятельного коллектива «Артефакта», меня поселили туда тоже.

Первое время я жил в комнате с Русланом, режиссером из Астрахани, человеком по—восточному гостеприимным и находящимся в этом общежитии уже минимум лет десять.

Все чаще и чаще вынужденный пережидать у друзей, пока у меня в гостях была Сашка, а визиты эти короткими не были, Руслан в итоге воспользовался своими многочисленными связями и выхлопотал себе вообще отдельную комнату, оставив нам эту.

Так уже двадцать второго ноября мы жили вместе. Все это время было сплошной чередой удач и счастливых совпадений, которые часто сопровождают влюбленных.

И уже на первом показе отрывков в январе мы стали знамениты на весь институт. Правда, благодаря курьезному случаю. О нем до сих пор вспоминают во всем театральном мире. Мы играли странный отрывок. Выбор был ограничен русскоязычной литературой, приближенной к настоящему времени. Кто нам подсунул эту пьесу – уже и не вспомнить. Суть сцены – финальной по замыслу автора – заключалась в том, что я стрелял в нее из пистолета. Естественно, за то, что она мне изменила и сваливает с какого—то острова, на который мы с ней убежали.

На первом курсе это казалось забавным, все эти киношные трюки с пистолетом и так далее, это потом, ближе к концу второго семестра, Михалыч объяснил нам, что главная прелесть театра заключается в другом.

Я стрелял в нее из пистолета, с «Ленфильма» нам притащили пакетик с краской—кровью, который нужно было спрятать на ее груди. В момент выстрела – резкое движение, и кровавое пятно расплывается на платье. Пакетик лучше было спрятать во время сцены ближе к финалу, дабы он не сковывал движения будущей великой актрисы. И она прятала его во время сцены сбора своего походного рюкзачка со шмотками, пока я нудно и гневно бросал ей в спину вполне заслуженные упреки в неверности.

Мы репетировали эту сцену, как и все последующие, днями и ночами. Все с пакетиком было хорошо. Репетировала она в футболке, дабы не запачкать сценическое платье. Платье было безумно коротким, в духе моды всех первых курсов, где студенток чаще приходилось уговаривать на сцене одеваться, чем раздеваться, и каким—то вязаным, что ли, из грубого материала. Что—то она в нем тогда нашла.

Наступил день показа, сцена идет, текст и действие одинаково безумны, на нас смотреть вроде всем приятно.

Итак, кульминационный момент. Громкий сценический выстрел, оглушивший всю аудиторию, она громко вскрикивает, хватается за сердце – и кровь стекает по ее голым ногам двумя обильными ручьями. Из зала кто—то мрачно констатирует: «Попал!»

Платье оказалось непромокаемым. Резонанс – огромным. Многие аплодировали стоя. Смущение Сашки надо было видеть, больше оно мне в таком количестве нигде и никогда не встречалось. Решительность, страсть, коварство, любовь, похоть – все что угодно, но смущение я видел в ее глазах первый и последний раз. Но, бог даст, еще удастся посмотреть.

Эта история стала театральной легендой. Даже когда спустя два года на капустнике, посвященном выпуску нашего первого спектакля, мы показывали сцену, где Ромео и Джульетта фехтовали друг с другом, Ромео несколько раз колол Джульетту в сердце и всякий раз кровь стекала по ее ногам…

Так что нельзя сказать, что все в нашей жизни проходило совсем уж гладко – без бытовых проблем и неурядиц. Мы слушали разную музыку и читали разные книги.

Даже популярный в то время Харуки Мураками, поглотивший на год ее свободное от занятий со мной сексом и театром время, не нашел в моей душе творческого отклика. Зато куда более динамичный Мураками Рю – нашел. Ей же казалось, что я специально выбрал другого Мураками. Чтобы мой Мураками был не такой, как у нее.

С музыкой дела обстояли еще хуже.

Слушать «Ленинград» она не могла. Я не мог слушать Чижа. Это были, пожалуй, наши самые серьезные бытовые проблемы. Поэтому я уходил играть в преферанс в свою бывшую театральную студию «Артефакт».

Тем более стоило туда заглянуть после субботнего похода на стадион на матч «Зенита». Уже не столько вялотекущие попытки футболистов хоть как—то оправдать свои контракты прельщали в этом процессе, сколько братство на трибунах и товарищи по микрорайону с Озерков и Проспекту Просвещения, подъезжавшие в свой сектор.

А уж после футбола – в «Артефакт». Раны, полученные от просмотра нашего внутреннего чемпионата, даже спиртным порой не залечишь – только азартными играми. В «Артефакте» играл Шнур во всю питерскую – благо театральная студия находилась в двух комнатах студенческого общежития Корабелки, которое раньше трех спать не ложилось.

Сколько себя помню, в одной репетировали, в другой трахались. Чаще трахались в обеих, чем в обеих репетировали. В преферанс играли в той, где репетировали, но при этом забирали удобный широкий стол из той, в которой трахались.

Честно говоря, особенно в студии никто не был озабочен организацией сексуальных действий. Во время игры в преф в самую злополучную и демоничную ночь с субботы на воскресенье с будущими героинями пьес Островского, которые отпрашивались у родителей на дискотеку и оказывались в комнате, где заседал Бак, ничего другого не могло произойти. По всем законам межполового притяжения. Женщинам на любом этапе созревания хочется быть в центре внимания и перетягивать взгляды мужчин на себя. Даже под громко орущего Шнура. Так что не впасть во грех полуистеричные петербурженки не могли, ибо иных способов привлечь к себе внимание не было. Одно их присутствие в этом сатанинском вертепе было падением.

Вопрос Бака с колодой карт в руке «Ты играешь?» подразумевал: «Ты сегодня играешь или кого—нибудь трахаешь?» Меня, впрочем, интересовала исключительно игра – проиграть или выиграть пару сотен рублей и получить на полночи не запаренных проблемами курса и обсуждением преподавателей собеседников.

Перед кульминационными моментами, такими как восьмерные распасы или чей—то мизер, Бак делал драматическую паузу, Шнур приглушался, и режиссер с хищным видом объявлял: «А сейчас Лизавета прочитает нам два стихотворения Ахматовой, над которыми мы трудились эту неделю».

При этом в глазах Бака, внешне интеллигентного, как Вуди Аллен, появлялся блеск маньяка. За этим блеском стоял немой вопрос к партнерам: «Мы ведь можем и отложить пулю – если кто—то хочет объяснить девушке, как надо читать Ахматову».

Через три месяца недавние дебютантки уже уверенно держались в сигаретных облаках театрального сообщества первой ступени, на спор – «кто дольше» – ложились на стол, оголяя задницу, и полоска их трусов на розовых ягодицах служила креплением для двух карт прикупа.

Слушала ли Сашка все это время, пока меня не было, песню про физрука, а также других учителей, поголовно влюбленных друг в друга и в учеников, не знаю, но я отдыхал грамотно. Происходила полная перезагрузка мозга и душевных сил.

Режиссер Бак не изменял своему окружению – портвейн подешевле и побольше, не поступившие с первого раза в театралку актриски, многие из которых туда никогда, собственно, и не поступят.

Но Бак умело раздувал их творческие амбиции! Он пропагандировал среди этих умственно ограниченных мировоззрений свободную любовь и вседавание, неуемный творческий и эротический энтузиазм, а также прощение мужчинам их слабостей.

И платой за это была всего лишь возможность читать на публике стихи Ахматовой и Цветаевой, удостаиваться нескольких четверостиший в сказках от лица белочек и заботливых зайчих – роль для тех, у кого совсем нелады с фигурой, а также – и это главное – жить надеждой. Надеждой на то, что Большое Искусство не обойдет тебя стороной.

Я был живым доказательством того, что из студии Бака «Артефакт» можно легко и на ура поступить в театралку. Для этого надо повкалывать в студии на детских сказках, дорасти до взрослого спектакля, а главное для актрис – щедро делиться своей смазливостью.

8

Как можно было мне не любить группу «Ленинград»?

Это и есть Питер, из которого я вырос.

К счастью это или к сожалению, но это было так.

Питер, в каждом дворе—колодце которого, если посмотреть вверх, виднелось не только синее небо, такое редкое для серого городского пейзажа, но и пьяная рожа, готовая выблевать из окна все, что накопилось внутри, или еще хуже – швырнуть в тебя бутылкой из—под портвейна. По той лишь причине, что нет денег на новую.

«А ты, сука, здесь облаками любуешься!»

Но именно здесь любоваться облаками было особенным кайфом.

Причем рожа, нагло торчащая из окна и поливающая тебя помоями и матом, как правило, в трезвой жизни оказывалась интересным и отзывчивым собеседником с образованием выше среднероссийского уровня – ибо в этом городе все очень долгое время были помешаны в первую очередь на образовании.

Говорю это из личного детского опыта, поскольку мудак, отучивший меня пялиться на небо, выплеснув банку с окурками с водой, затем на протяжении более чем двух лет объяснял свой поступок исключительно педагогическими побуждениями: «Меньше бельма на небо таращишь – крепче на ногах стоишь, парень».

Объяснения все были в подобном духе, что говорит не столько об образованности, сколько о стремлении поделиться ею с окружающими. Вне зависимости от социальных ролей. Проститутка делилась наукой жить со спортсменами, бомжи – с учителями, библиотекари – с коммерсантами – все делились своими знаниями со всеми. И не ругаться матом на этих скоротечных курсах по обмену жизненным опытом значило ограничить себя от большей части знаний, которыми стремились поделиться с тобой колоритные обитатели улицы.

Но это скоро пройдет. И тебя, Питер, тоже вылечат… Ты обязательно потеряешь часть своей исторической музыкальности, отдав дань гламурной моде, одолжив часть своих фасадов под чьи—то свадебные декорации, но главная песня будет звучать еще долго. Только спрячется глубже во дворах и парадных старых районов.

Жить здесь легко. И жить здесь невозможно.

Потому что в Питере все поступки и проступки складываются в удивительно легкую музыку, грустную и динамичную одновременно, этакий матерный напевчик о бренности и зыбкости всего—всего земного. А человек не может слушать музыку постоянно, он сходит от этого с ума, хочет пе—редохнуть, нажать кнопку «стоп» или хотя бы «пауза». Но тут нет кнопок.

Кому—то эта музыка кажется полной какофонией; кто—то ее вообще не замечает; кто—то не хочет замечать; кто—то замечает, но не признает; но она просто есть и все. Как писал великий Булгаков.

Потому что если на Красной площади сядет какать бомж, для всех окружающих это будет вопиющей политической акцией, а в Питере, если этот же бомж сядет на Аничковом мосту и накладет ровно столько же, это будет просто еще один куплет маргинального грустного блюза, песенка такая городская…

Не верите?.. Проверьте… Идите и садитесь… Вас даже не арестуют, если не возьмете с собой наркотиков.

9

Питер. Тридцать шесть месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

У нас с ней тоже были времена. Когда месяцы, дни, часы, минуты и секунды складывались в ослепительный, стремительно бегущий молодой поток, про который спустя несколько лет можно с уверенностью сказать: «Да, это было наше время!»

Моя Джульетта. Очаровательная, талантливая, выносливая, яркая, чувственная.

Она месяцами общалась с моим членом как с отдельным персонажем. Я был просто носителем того, что ей так дорого. Зачастую носителем, с ее точки зрения, абсолютно не заслуженным. Мне оставалось просто, не дыша, любоваться ею и не мешать их счастью.

Вот она в испанском средневековом платье на репетиции Лопе де Веги; вот ей дают это платье домой, в общагу, подго—товить его к завтрашнему показу. И я знаю, как мы будем использовать это платье при подготовке к показу, и знаю, какой эта подготовка будет насыщенной и во сколько она закончится.

Мы репетировали, конечно, и с другими ребятами с нашего курса, и с другими курсами, репетировали отрывки, этюды, капустники. Но только когда мы находились на сценической площадке рядом, появлялся такой зашкаливающий натурализм чувства, что мастер удовлетворительно крякал и громко ржал: «Все, ребята, гасим свет, отворачиваемся». Чувство натуралистичности, когда казалось, что зритель подсматривает за актерами, присутствовало в нашей сценической жизни сполна.

Когда начали работать по Шекспиру, наш мастер Михалыч обвел с улыбкой курс глазами и спросил: «С какого отрывка начнем?» Это была удачная шутка, все засмеялись.

Именно с Шекспира она стала называть мой член именем собственным. Ей стало неудобно, что нас зовут одинаково.

На момент, когда мы занимались Шекспиром, она называла его Уильям.

«Где он таскал по морозу моего маленького Уильяма? Он нас совсем заморозил… Давай, Уильям, я тебя поглажу. Я тебя согрею…»

Я к этому Уильяму даже иногда ревновал.

Затем был Чехов. У них установились интеллигентные отношения. Когда я возвращался домой позже, она радостно восклицала: «Антон Павлович пришел! Дорогой мой Антон Павлович, а можно я вас поцелую, просто, по—свойски… – Она вставала на колени и расстегивала мне ширинку. – Идите—ка ко мне, мой милый Антон Павлович…» Это длилось год.

К названию своего члена «Антон Павлович» я сам реально привык. Оно не казалось мне таким вычурным и американо—солдатским, как имя Шекспира.

Когда на курсе разбирали отрывки по Чехову и звучала фраза: «Что хотел здесь сказать Антон Павлович?» – реакция у меня наступала мгновенно. А Сашка понимающе смотрела на меня, затем опускала глаза в область тезки великого драматурга и складывала губы в поцелуе.

10

Были моменты очень интересные. Но все описывать – испытывать терпение моего Брата—Которого—Нет. Ему же хочется поскорее добраться до того времени, до тех страниц, на которых фигурирует он сам.

Хотя сам он все время моей учебы находился в построении своего коммерческого счастья, и, в принципе, ему было бы полезно узнать, чем жил его родственник.

Когда мы учились в театралке, в России начинался расцвет провинциального глянца. Издавать журналы, кричащие о принципах святого буржуизма и необходимой в этой среде здоровой самозащиты, основанной на принципах повседневного похуизма, бросились все кому не лень.

Философия консьюмеризма еще не сформировалась, и писали тупо о том, что происходит вокруг. То есть о криминале и блядстве.

И ни о чем более.

Нас с первого курса охотно таскали в качестве фотомоделей. Отрубающие друг другу важные органы люди, насилие, крики, мучения и пытки за решеткой – рядом со всем этим журналистским беснованием располагались фотографии будущих Смоктуновских, Далей и Борисовых.

Большинство иллюстраций относились к новостям типа: «Голландские ученые, используя современные немецкие технологии, после более чем двадцатилетних наблюдений за мужскими особями постановили: разглядывание большой женской груди благотворно действует на здоровье мужчин и значительно продлевает им жизнь. Мужчины, каждый день в течение двадцати пяти минут разглядывавшие пышногрудых красоток в качественном глянцевом исполнении, имели в оставшееся время более низкое кровяное давление, спокойный пульс и были гораздо меньше подвержены сердечным заболеваниям, нежели те, кто не любовался красотками с большой грудью. Каждые двадцать пять минут разглядывания женской груди равнозначны по своему эффекту для сердечно—сосудистой системы сорока—пятидесяти минутам интенсивных занятий таэквандо или аэробикой с повышенными нагрузками».

Правда, здорово жить после чтения подобных журналов? Каждое утро смотришь в журнале на голую бабу с буферами – и два часа изнурительных тренировок позади. Новость для многих мужчин хорошая и, главное, требующая соответствующих иллюстраций.

Мы, конечно, служили иллюстрациями к новостям иного рода. Где требовалось решение неких актерских задач.

Нас с Сашкой полюбил журналист—маньяк, писавший о преступлениях на сексуальной почве. Мы с Джульеттой ублажали его пылкие фантазии, давая волю бурлящим чувствам и, как положено, повинуясь постановочным идеям без лишних комплексов.

Журналист выглядел стопроцентным свершителем преступлений, детально описанных в его собственных опусах. Видимо, пускать в свой извращенный внутренний мир толпы народа было ему стеснительно, но, поработав с нами пару раз, он сделал свой выбор, и мы стали постоянными звездами этой странной рубрики. Мастер, поворчав, согласился терпеть это безобразие на первых трех курсах, до начала работы над курсовыми спектаклями.

Кто читал весь этот бред, остается для меня загадкой до сих пор. Точнее, остается загадкой другое: зачем это было читать, ибо такие журналы желтели в руках у доброй половины пользующихся метро жителей культурной столицы.

Как и положено в настоящем творчестве, все шло по нарастающей. Все начиналось с мелких бытовых преступлений: ударов кухонным ножом по торчащим из—под майки—тельняшки лопаткам, проламывания черепов тяжелыми чугунными сковородками после супружеских измен и прочей банальщины.

Затем к делу стал активно подпускаться строительный инструмент, что—то типа серии «Во время ремонта»: «Убийство с помощью тисков», «Дрель и тридцать пять отверстий в любовнике», «Полный рот цемента» и «Куда он забивал свои гвозди».

Апофеозом стал репортаж о маньяке, навеянный знаменитым японским режиссером Нагисой Осимой, автором культового фильма «Империя чувств». Японский киношедевр и сегодня считается одной из самых ярких эротических драм, в которых плотская страсть безжалостно разрывает привычные любовные отношения между молодой японкой Садой и ее хозяином. История заканчивается тем, что Сада убивает своего любовника, отрезав ему пенис. Интересно, что основан фильм на реальных событиях. Четыре дня ходила Сада по улицам Токио с отрезанным пенисом и сияющими от непонятного неземного счастья глазами. На суде, который стал общественным достоянием всей Японии, к ней проявили неожиданную милость, уходящую корнями в истинно самурайский дух и самоотречение. Она была оправдана и стала очень популярной у себя на Родине. Случилось все это незадолго до начала Второй мировой войны. Вот уж воистину ветерок безумия кружил над планетой в то время.

Как и вся псевдоинтеллигентная питерская прослойка, смотревшая сей шедевр в пору не окрепших от сексуального тренинга жизненных функций, наш параноик когда—то давно испытал от фильма громадное потрясение. Долгие сцены удушения партнера он еще мог простить главной героине, но вот проступок в финале – ни за что. Он пропустил обидный гол на последних минутах и посвятил всю свою карьеру тому, чтобы отыграться.

Он долго готовил ответный удар женской половине человечества. Готовил публику для этого удара, поступательно и верно.

На четыре номера растянулся репортаж о потрошителе, убивающем проституток и вырезающем у них половые органы. Первые три номера мы с Сашкой привычно кувыркались в лужах крови, меняя парики и костюмы. На последнюю серию я был вызван один.

Такое уже бывало и раньше. Мы подумали, что ради успокоения питерских домохозяек будет фотографироваться арест.

Не тут—то было. Маньяк до сих пор разгуливает по Санкт—Петербургу в окрестностях Летнего сада и Марсова поля. Женщины, читающие журнал, по—прежнему должны были волноваться за самое святое.

Последняя фотосессия была посвящена торжеству идиотизма и олицетворяла собой ответный удар зарвавшемуся японскому классику и всей женской половине.

«Радуйся! У тебя в кармане вагина! Да не улыбайся, с вагиной в кармане так не улыбаются! Мне нужен бешеный восторг! Животный восторг!»

Не самая простая актерская задача. Но я был по—настоящему счастлив в то время и справился с ней. Я прыгал как бешеный и кричал: «Сто вагин! Теперь ровно сто вагин!»

– Да! Да! – орал вместе со мной гроза журналистского цеха. – Сто вагин! Двести вагин! Тысяча вагин!

И щелкал, щелкал пенисообразным объективом своего фотоаппарата. Эту фотографию я всегда ношу с собой. Я сжег почти все ее снимки. Но на этой фотографии есть нечто большее: там запечатлено, как я выхожу из простой пи—терской парадной на Малом проспекте Петроградской стороны, и у меня настроение человека, у которого в кармане частичка счастья, моего тогдашнего счастья, которое казалось вечным и незыблемым.

На столе у журналиста лежала огромная рукопись – я впервые видел такую здоровую по объему рукопись с броским названием, вырезанным из куска тетрадки в клетку. «Соси, пока не отвалится…» – было нашкрябано почерком то ли ребенка, только—только научившегося писать, то ли идиота, писать разучившегося. На первой же странице, пока Терминатор в больших очках сливал фотки на компьютер и топал по редакции в поисках моего гонорара, я насчитал восемь словосочетаний «опять расстегнула ширинку» и «снова с радостью достала бесконечно огромный фаллос Тимура». Что и говорить, мы с Сашкой были подходящей иллюстрацией к его творчеству.

11

В тот день, как и во все остальные дни нашей безоглядной и безрассудной любви, я был особенно счастлив. Нам продлили учебу на год. Тогда это было модно в нашем вузе. Когда мастера видели, что на курсе могут выйти хорошие спектакли, они не спешили делиться своим богатством с профессиональными театрами. Или не торопились, чтобы атмосфера подлинного творчества, создаваемая ими на курсе, не прекратила навсегда свое существование, разрушаемая жалким, циничным и озлобленным ничтожеством, царившим в большинстве «больших настоящих театров».

Я не расстроился, в отличие от однокурсников, спешивших к успеху и славе. Мне подарили еще год счастья в виде комнаты в общаге на Опочинина, репетиций в коллективе, в котором зарождались и уже давно воспринимались как неизбежный факт наши с Джульеттой отношения.

Даже сама мысль, что нам нужно будет решать, где и как мы будем жить, приводила в замешательство. Вариант обитания в родительских квартирах я не рассматривал. Кто—то еще будет находиться в квартире, в которой с утра до вечера занимаются любовью? Бред. Тогда мне так казалось.

12

Солнце в четвертый раз по—новой небо красит,

Но мы не спим. Нас от любви колбасит!

Колбаса – любовь! С. Шнуров

Именно тогда в Питере я и изобрел способ поддержания состояния гармонии и борьбы с приступами агрессии, довольно часто наступавшими во время обыкновенных бытовых неурядиц. Мне нельзя было отвлекаться на суету этого мира. Мы готовили себя для совершенно другой жизни. Способ был очень действенным: ситуация, вызывающая у меня раздражение, должна быть немедленно описана в японском пятистишии танка.

Например, контролеры, так невыносимо мучившие меня в российской действительности своим господством над окружающим миром… Я смоделировал ситуацию гнева и тут же переложил на стихи:

Рожа противная,

Проверив билеты,

Хамит пассажирам

На задней подножке.

Час пик.

Все. Агрессии и след простыл. Ибо минутная сосредоточенность, требующая перебора неких удаленных от ситуации гнева струн души, делает вас спокойным.

Меня не должно отвлекать то, что происходит вокруг. Вне зависимости от того, нравится это мне или нет… Не должно…

13

Питер. Малый драматический театр – Театр Европы.

Двадцать четыре с половиной месяца до приезда Брата—Которого—Нет

Мы смотрели «Бесов» Достоевского в додинском театре. В четвертый раз. Семь с лишним часов с двумя перерывами.

Сцена, где у Шатова рождался ребенок, игралась Власовым так, что нам сиюсекундно захотелось зачать ребенка. Броситься на пол и заняться любовью без презерватива прямо в проходе уютного театрального зала. Чтобы через девять месяцев испытать подобные чувства. «Рождение нового человека». Было такое ощущение, что у артиста в данный момент на самом деле рожает жена.

– Девочка… – шепнула мне она, держа мою руку своей теплой родной ладонью. – У нас будет девочка.

Почему я ей тогда верил…

– Веселитесь, Арина Прохоровна… Это великая радость… – с идиотски блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie о ребенке.

– Какая такая у вас там великая радость? – веселилась Арина Прохоровна, суетясь, прибираясь и работая как каторжная.

– Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, Арина Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете!

Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что—то шаталось в его голове и само собою, без воли его, выливалось из души.

– Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страшно… И нет ничего выше на свете!

Я был зачарован этим отрывком. Такие роли можно сыграть, только пережив подобное лично.

Наверное, это наиважнейшее из всех совместных переживаний, выделенных на долю мужчины и женщины. И это чувство почему—то доставляло огромную радость. Мы шли молча, взявшись за руки, по улице Рубинштейна, затем поворачивали на Невский и останавливались у «Гостинки». Думали об одном и том же.

Сколько смысла еще было впереди! Сколько переливающихся синим цветом снежинок в спокойном, редком для Питера безветрии упало на твои щеки и ресницы. Такие кстати упавшие на ресницы снежинки. Потому что тебе можно было смело сказать: «Тушь потекла» – и свалить тем самым вину на них, на снежинки.

Убийство Шатова Верховенским, сразу после этой сцены, потрясло нас возможностью краха хрупкого здания под названием счастье. Кто бы мог подумать, что наше счастье спустя два года рухнет без всякого груза, будет разрушено изнутри нами самими. Совершенно незримо для меня и, как казалось, абсолютно логично, исходя из каких—то глубоко продуманных рациональных проектов твоей воли и взглядов на дальнейшее существование.

Дикой и для меня непонятной абсурдной воли. Которую нельзя именовать характером, и уж тем более характером женским.

Может, я выдумывал и ошибался, – размышляю я сейчас. Может, это в самом деле были лишь снежинки.

Даже не снежинки. А выедающие глаза постоянно идущие питерские осадки.

«Поменьше соплей, побольше секса», – Брат в негодовании. Тайный, в кавычках, читатель дневника и единственный слушатель моей словесной исповеди явно недоволен. Лирические отступления теперь не в моде на пути к заветной цели.

Если ты поддашься лирике, ты останешься вечным пидором, Ромео. Пидором и лузером. Так советовала мне окружающая действительность. И у нее было одно явное преимущество. Она, действительно, сильно меня окружала.

14

Тридцать месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

Спектакль «Ромео и Джульетта» стал шедевром нашего курса. Отличная работа педагогов по движению, задававший бешеный ритм началу спектакля Меркуцио и, конечно, мы, та редкая пара любовников, на которой этот ритм не проседал в течение спектакля.

В качестве декорации к сцене объяснения использовался большой стол, мы ныряли под него по очереди. И говорящий текст отыгрывал, что в этот момент его под столом ласкали самым откровенным образом. На курсе было понятно каждому, что, естественно, под столом ничего не игралось, но зал представить не мог, насколько далеко заходили молодые венецианские любовники.

Зрители – а спектакль шел на малой сцене ТЮЗа – светились от счастья и сопричастности чему—то молодому, искреннему, невероятно естественному, не характерному для шекспировских постановок, идущих в городе последние лет десять.

После гастролей в Москве нас пригласили в Дом актера на торжественный ужин, и там, на людях, в официальной обстановке, мы устроили себе официальную помолвку.

Эта идея пришла Сашке после прочтения одного из интервью Анжелины Джоли (начинающей конкурентки из—за рубежа). Две мужские майки белого цвета – ей поменьше, мне побольше, немного крови и фантазии. Она написала две фразы своей кровью на своей майке:

«Укушу Антона Павловича нежно»

и

«Уильям – навсегда!»

Я сделал то же самое на своей:

«После такого секса встать бы!»

и

«Кто она? Монтекки? Капулетти? Она – из Тарантино… Горе мне…»

Потом решили добавить по две от себя – каждый на майке другого.

Появились мы в этом на званом вечере под общие аплодисменты. Как всегда отчасти искренние, «от—части», которая вообще редко бывает искренняя, тем более на подобных сборищах пафоса и амбиций. Наше чувство было для местной тусовки лишь вполне объяснимой и ничего не значащей любовью мальчика и девочки, которая началась во время репетиций спектакля и закончится вместе с их окончанием.

Тогда—то, видимо, и заприметил ее самец из кинообоймы.

Уже тогда, везде играющий, но ничего толком не сыгравший, он меня бесил. Не люблю я в искусстве однобокие типажи и их носителей. Как показало время – не зря.

Хороший повод для самореализации – у этих людей это синоним слова «самолюбование» – разрушить, сломать мо—лодой союз. Это ли не доказательство собственной непревзойденности!

Не надо делать свое счастье публичным. В наше время Ромео должен быть хитрым и изворотливым, неуязвимым и коварным, иначе он не доживет даже до сцены у священника. Найдутся желающие из зависти и злобы воткнуть свою шпагу ему в жопу.

Ты помнишь эти фразы? Все до одной? Когда тебя трахают сзади у подоконника, ты, глядя в окно, талантливо вздыхаешь, самоотверженно играя роль любовницы.

А может, ты помнишь, как это здорово – ничего не играть?

Может быть, помнишь, Сука?

15

Питер. Сорок месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

Эту музыку я мог слушать постоянно. Когда мы делали этюды по мотивам картин, ныне покойный Васька Чернышов поставил с нами «Влюбленных» Магритта. Под песню Тома Уэйтса «Blu Valentine» я поднимал ее белое короткое платье и выдавливал ей на колени гранатовый сок. А потом вылизывал ее ноги, бедра и живот. Мы успевали приготовиться к смерти, вытряхнуть из белых наволочек осенние листья, надеть их на голову, накинуть петли. И все это с грустной, но счастливой улыбкой. Потому что это был шаг навстречу не смерти, а вечной любви. Ее не бывает? Вы так думаете? А вы видели, как игрался этот этюд?

У нас была с ней такая игра. Кто—то начинал изображать сцену из фильма, который мы смотрели вместе, а второй человек должен был «врубиться» и включиться в процесс.

Сейчас будет самый важный этюд в моей жизни. Я должен сыграть убедительно, чтобы она стала мне подыгрывать, и ее слова превратились бы из реальности настоящей в реальность сценическую, стали просто началом хорошо сыгранного отрывка. Чтобы это одновременно и выглядело логичным, и не вызвало бы у тебя подозрений, что я просто испугался и спасаю таким образом ситуацию.

В глубине души я даже надеялся, что она подыграет. Хотя, глядя в ее глаза, понимал, что – нет… Нет… Нет…

И не смотрели мы таких фильмов. Где герой бросает другого просто так. Из—за хрени какой—то. Из—за глупых иллюзий. Из—за мистических планов на головокружительный успех, который, видите ли, придет к нам только поодиночке. Уже давно и фильмов—то таких не снимают. И книг таких не пишут. Глупо, рационально до блевотины.

И все—таки – вдруг это только игра. Я стал ходить по комнате петухом, широко расставляя ноги и растопырив руки.

Не узнать, откуда этот отрывок, было нельзя. Фильм «Пьянь» и роль Микки Рурка в нем гениальны. Рурк играет известного американского писателя—тусовщика Чарльза Буковски. Лучшее из того, что он сыграл. Лучше всего остального, вместе взятого – даже так я бы сказал. Говорят, ради этой роли он выбил себе молотком передние зубы.

– Я узнала, из какого это фильма.

Э—э нет. Таких слов нет в правилах нашей игры. И никогда не было. «Я узнала, из какого это фильма». Ты что, Сашка. Так могла сказать любая наша однокурсница. Но только не ты…

– Ты пойми, дуралей, я не играю сейчас. Я ни во что не играю сейчас. Я сейчас не играю, ты слышишь, что я тебе говорю – сейчас не игра. Наша игра длится уже пять лет. И теперь я хочу, чтобы она закончилась. Как институт, как детство, как школа. Я не хочу ходить за успехом, взявшись за руки. Это глупо. И главное – это долго. Это очень долго.

В ее глазах появились слезы. Но только очень жесткого стального блеска они не закрывали. Слезы, как линзы на стальных глазах. Такие слезы не у всех женщин бывают.

«Классная у меня баба, – подумал я. И только потом понял: – Конечно, классная, но она меня бросает…»

Я сел на пол, потому что не было стула рядом. Снизу вверх молча смотрел на нее. Видимо, ничего хорошего на моем лице написано не было. Потому что она сказала:

– Все еще может вернуться, поверь мне. Совсем на другой высоте. Никто не разводит мосты навсегда. Просто сейчас они разводятся.

Только не надо горевать – сказала она уже совсем мягко. Ты знаешь, что я прочитала у своего Мураками? «Горевать – не значит непременно приближаться к истине».

Не горюй, ладно?

Да! Да—да—да. Отличные рекомендации. А никто и не горюет… Сижу на полу, улыбаюсь. Только улыбка эта – улыбка человека, которого молотом по голове здорово так пару раз приложили…

Она собиралась мучительно долго. И казалась мне вдруг гораздо взрослее, чем я привык ее воспринимать.

Я вспомнил себя в школе. На фоне своих одноклассниц всегда казался мальчишкой, игривым и капризным, временами придурошным. Может, и здесь в этом вся суть. В том, что они быстрее, что ли, развиваются. А я заигрываюсь и вовремя чего—то не понимаю. Не замечаю чего—то важного.

Она казалась сейчас, на волне совершаемого поступка, и правда мудрее.

Какая—то женщина, взрослее меня намного, не спеша, собиралась от меня свалить. Может, где—то и есть в ее словах скрытая от меня на сегодняшний момент мудрость. Про успех, который так быстрее придет, про высоту, про мост, который развелся на время, как и положено в Питере, и который никогда не поздно перекинуть…

И тут я вспомнил, к кому она уходит.

Да нет… Это не мудрость, это – предательство. И быстрота этого успеха – подлая по сути своей.

Я схватился за лицо, чувствуя, как оно горит, лег на спину и прошептал: «Иди уже скорей… сука».

Я не помню, сказал ли я слово «сука» громко или так тихо, что его невозможно было услышать. Знаю только, что тише, чем остальные слова. По крайней мере, изо всех сил постарался. Изо всех последних сил.

А что бы сказал твой любимый Мураками на моем месте?

Даже не знаю… Что спел бы Шнур, я догадываюсь.

И что сделал бы Американец из «Мисо—супа».

Он взял бы тебя за волосы и выжег бы огнем зажигалки часть твоего лица.

И в эту часть входили бы губы, которые произносили эти слова.

Нам надо расстаться.

Ладно, иди. Пока у меня нет сил бороться с твоим предательством. Ты и так загипнотизирована чьей—то долбаной кредитной карточкой.

Есть вещи, которые нельзя купить за деньги. Для всего остального есть кредитные карточки. У нас тогда их не было. Видимо, тебе и правда стоит поспешить. Вдруг за ними очередь.

Тогда я и вправду был уверен, что во всем виноваты деньги. А точнее будет сказать, что не деньги во всем виноваты, а их постоянное отсутствие.

Конечно, было бы странно, если бы ты слушала со мной группу «Ленинград». Это была бы уж совсем идиллическая картина. Но ведь это тоже не выход. Ты сама это поймешь. Если нет – я тебе объясню это потом, когда отойду от этого удара.

16

И чего ей не хватало? Через два часа мы должны были сидеть в «Цинике» и пить водку с актерами из Екатеринбурга, приехавшими в ТЮЗ на гастроли.

«Если я еще хоть минуту пробуду в этом городе – я кого—нибудь убью!»

Так говорил один из героев гениального фильма «Страх и ненависть в Лас—Вегасе». Перед этим он долго кружился на карусели. Я готов был сыграть свой этюд со всей необходимой степенью достоверности. Перед этим я долго кружил по центру города. И такая же мысль пришла в голову мне.

«Если я еще хоть минуту пробуду в этом городе – я кого—нибудь убью!»

Значит, пора сваливать.

Поверьте, многие покидают Петербург не из—за сырого климата, а из—за простого человеческого желания не усугублять своими действиями криминогенную обстановку северной столицы.

Все, кого я встречал, – в метро, на улицах, за ларьками с шавермой, – все были связаны с театром, а все, кто был связан с театром, знал о моем поражении. О том, что меня кинули. Был счастливый и могущественный Ромео, стал слоняющийся без толку Лузер. Вот так: Лузер вместо Ромео. Бредущий по мокрым улицам Питера не с потерянным взглядом, нет. С потерянной напрочь головой. С потерянным в пространстве ширинки членом. А главное – с потерянным сердцем. И что хуже всего – казалось, что с потерянным навсегда.

17

Про людей, которые меня окружали в Питере в то время, можно было смело складывать грустные матерные блюзы один за другим – без остановки. Среди них можно было разыгрывать номинацию «Неудачники года». С привлечением телевидения, радио и прессы разыграть премию «Главная тоска». Я органично вписывался в их недоброе окружение. Так часто бывает, что лузеры притягивают друг друга. Деньги к деньгам, лузеры к лузерам.

Трижды я заходил к Сереге Маслову в редакцию и трижды заставал его трахающимся в кабинете корректуры. Становилось понятным, на что убиваются главные журналистские силы. Дверь в кабинет была открыта, и его массивная задница маячила на столе, двигаясь в ритме печатной машинки. Чуть позже он пропал в Чечне и стал на месяц главным героем Северной Пальмиры. Пропавшие журналисты обречены становиться героями благодаря трудолюбивому жужжанию перьев своих соратников, чего не скажешь, например, о пропавших дворниках, бомжах, учителях и проститутках. Тем более о пропавших с экрана актерах – зачастую это сродни для них уходу из жизни.

Слезая с очередной корректорши в любимом им стиле женщины—вамп, Серега выходил со мной покурить на улицу, щедро делясь энтузиазмом и поливая грязью Большой драматический театр, благо тот находился в этот момент в поле его зрения.

Это не прибавляло энтузиазма во мне, но позволяло создавать иллюзию непрерывного общения с миром внешним. Останься я дома на неделю и, кажется, навсегда ушел бы в себя. Волей—неволей друзья свою функцию выполняли.

У режиссера Безногова занялась бизнесом жена. Дела предпринимательские неожиданно и быстро пошли в гору. Кто бы мог подумать, что в производстве полиэтиленовых пакетов для супермаркетов скрыт такой бешеный экономический потенциал. Чем лучше шли дела у бизнес—леди Безноговой, тем занудней и депрессивней становились текущие спектакли Безногова—режиссера, проходившие и без того в та—ких городах и весях, названия которых, казалось, не подразумевали не только наличие там театра, но и возможности туда добраться иначе как ломоносовским пешим ходом. Последняя постановка называлась «Собаки» по повести Коневского «Овраг», и все драматическое действие сопровождалось диким собачьим воем в исполнении истосковавшейся по большим ролям труппы какого—то захолустного театра.

Во время моего визита госпожа Безногова, стоя рядом со своим джипом, призывала своего супруга немедленно приступить к исполнению отцовского долга – сидению с четырехлетним сыном до полуночи. Так как он не отвечал на звонки и на стук в дверь, монолог звучал под окном в отменном питерском колодце на углу Барочной и Большой Зелениной.

– Я не верю, что у нее встреча по работе в семь часов вечера. Нет, я, конечно, не против посидеть. Но я ей не верю. И я знаю, зачем она ездит в Ригу по выходным.

– Я опаздываю, мудак.

– Не верю! – убедительным рыком Станиславского кричал режиссер ей в форточку. По роду своей деятельности что—что, а «не верить» он имел полное право.

– Уж я—то знаю, в чем заключаются эти бизнес—поездки… Уж я—то знаю, сколько в Риге одиноких русских мужиков… Не верю! Ни единому слову не верю!..

Я не был хорошим человеком, но чужие проблемы усиливали мой внутренний негативный эмоциональный фон вместо того, чтобы вызывать вполне современное чувство легкого временного облегчения.

Один из подающих самые большие надежды в городе художников—декораторов в глубоком творческом раздумье слонялся по набережной и увидел его – глобус, который должен был стать украшением стола главного персонажа.

Старинный глобус находился на переднем сиденье припаркованной иномарки. Как разглядел его пытливый худо—жественный глаз – одному богу известно. Пятнадцать минут ожидания, показавшиеся целой вечностью, не принесли ожидаемого результата, и, разбив стекло, декоратор устремился ближе к сценическому пространству. Первым же человеком, которого сбил выронивший глобус беглец, был хозяин машины.

А двое друзей просто покинули этот мир от передозировки.

Двое совершенно разных друзей, в совершенно разных компаниях перебрали совершено разных по цене наркотиков. Несмотря на совершенно разные по статусу места захоронения – конец истории можно признать совершенно одинаковым.

Я был против наркотиков. Всегда.

Лучше прятаться от четырехлетнего сына, украсть глобус и пропасть в Чечне, чем закончить жизнь так.

18

Не знаю, как в других городах, а в Питере это прошло по моим старшим знакомым, как война – у кого два человека из десяти одноклассников, у кого три человека из одиннадцати… Как ни крути – арифметика получалась страшная.

Я рос в Питере во времена, когда мода на сражения улица на улицу уже прошла. Но знать в своем дворе всех – еще было необходимой мерой предосторожности. Особенно важно в этом смысле было попечительство старших. Важно для парней, проводящих целый день на улице, а не дома с бабушкой у телевизора. Чем мы могли ответить, кроме самоотверженности на футбольных полях, волейбольных площадках и всегдашней готовностью поддержать любое спортивное мероприятие? Разве что выполнением череды мелких поручений: кого—то выследить, за кем—то пронаблюдать, кому—то подарить цветы, кому—то прикупить травы…

Их—то, «старших», и косила судьба на наших глазах с поразительной настойчивостью. Если прибавить к погибшим от наркотиков погибших от ножей и черепно—мозговых травм на улицах и в подворотнях, то не скажешь, что у нас была такая уж беззаботная молодость. Пройдите по питерским кладбищам и посмотрите на могилы ребят семидесятого—семьдесят пятого годов рождения, похороненных в возрасте шестнадцати—двадцати шести лет. Может показаться со стороны, что в России в это время шла война с беспощадными захватчиками.

Только не надо говорить, глядя на уродливые фото на эмали: «Наверное, бандиты». Если все это бандиты, то где, по—вашему, хоронили их жертв? Тоже ведь не в братских могилах… Спасибо прославленной в сериалах питерской милиции и еще недостаточно развитой и прославленной наркодилерской сети, что хоть кого—то сберегли. Возвращаясь из деревни после проведенного там лета, в сентябре я подводил печальные итоги: количество людей, которых я уже никогда не мог увидеть. Крышки гробов, выставленные напоказ у подъездов шестнадцатиэтажных панельных домов, пугали и в течение года, но за лето происходило нечто невероятное. Может, я и выжил только благодаря отъездам в деревню. И это были реалии Питера того времени. Три трупа накопительным итогом к десятому классу – нормальная статистика.

И все—таки только не наркотики. Ну их в жопу. Сколько ни уговаривали, ни заставляли, ни умоляли друзья и подруги всех мастей. Чувство самосохранения пряталось за чувством брезгливости. Боязнь того, что херню, которую ты впускаешь в вены, в свою кровь, какой—нибудь отчаявшийся восемнадцатилетний спидоносец набрал шприцем из лужи. Остановки сердца у здоровых парней, не смешите меня. Что за дерьмо вы покупаете, вы не задумывались? Вы уверены в качестве и стабильности поставок в Россию? В страну, где не делают качественного ничего. Вас не травили пирожками или шаурмой? Уверяю вас, ведь там контроля еще меньше. Езжайте в Амстердам, если так уж приспичило. И вообще – хватит подыхать, нас и так мало рождается.

Но что есть, то есть. Этот мир имел свою притягательную силу и ауру для большинства моих сверстников. В чем—то и для меня. Ведь как порой было досадно, что пустившаяся во все тяжкие четырнадцатилетняя блондинка с лицом Бриджит Бардо и опухшими от ежедневного двухчасового минета губами сосет в подъезде на твоих глазах какого—то гиперактивного доходягу. А не тебя – злого спортивного парня. И только потом, задавшись тринадцатилетним вопросом: «Почему так несправедливо устроена жизнь», понимаешь – доходяга «имеет» и «делится».

Только не наркотики. Даже лучше пусть бросит баба. Даже пусть ты будешь Ромео, и тебя бросит Джульетта. Единственная и без меры и разума любимая. Расставание с которой лишает сил, желаний и всего смысла существования.

19

Не уехать было невозможно. Куда бы я ни шел, меня встречали знакомые с сочувственным взглядом. Даже когда они рассказывали о своих делах, успехах и злобе, в их глазах я читал жалость и участие.

Меня звали на различные репетиции, прогоны, премьеры, но закончиться они могли только одним – сочувствием публичным, массовым.

От всех этих людей до меня доходили слухи. Все догадывались, какую боль они мне причиняют, но для многих это была возможность рассчитаться за долгие годы созерцания нашего успеха со стороны.

Согласно этим слухам, поступок Джульетты был не взбалмошным и глупым, а на сто процентов просчитанным действием. Ей сделали предложение, и она согласилась.

Есть три режиссера, которые снимают кино и спят с актрисами, выбранными на главные роли. Спят, скорее всего, больше половины, но именно их действия превратились в публично обсуждаемую в прессе практику. Двое из них – «дети на бюджете», по крайней мере, берут иногда в работу сносные сценарии и сносную команду. Третий – доморощенное богемное московское чмо, просто спит с исполнительницами главных ролей, если это не подруги спонсоров проекта. Продукт, который при этом он лепит, даже отупевшие федеральные каналы стесняются показывать в вечернем эфире позже семи и раньше одиннадцати.

Она поехала к этому чмо. По имени Сергей и фамилии Каблуков. Было бы смешно с моей стороны надеяться, что в этот раз кто—то изменил своим привычным творческим убеждениям.

Меня звали даже на работу в два театра. Но видели бы вы эти театры…

Если забыть ее не дано, может, легче сдохнуть. Сдохнуть, а не жить ущербным лузером, не умеющим после этого поражения побеждать.

Я выживу. Я устрою ей встречу на мосту, когда она не сможет отвести от меня своего бесстыжего взгляда.

В дорогу меня собрали очень символично. Я должен был отдать бабке икону, которую моя мать забрала в целях безопасности, и это стало причиной серьезной и недружелюбной переписки. Итогом бурного эпистолярного романа было решение: «Возвернуть!»

То, что бабка жила в трехстах километрах от Москвы, мою мать не остановило. То, что мне негде остановиться в Москве и, следовательно, я могу икону потерять, – тоже. Мне было непонятно, с кем она прощалась: со мной или с иконой. Когда речь заходила о ней, у нас в семье все становились ну очень религиозными.

– Береги ее, святую Дарью.

Еще у меня были сок, хлеб и томик Шекспира.

Я лег на свою вторую полку и заплакал. О чем говорили эти окружающие меня люди… У меня пропала защита от муры, крепко засорившей головы сограждан. Раньше было стопроцентное спасение – трахаться и репетировать. Что мне было делать теперь? Трахаться и репетировать дальше? Словно и не было ничего? Наверное, за этой попыткой я и ехал в Москву. Наверное, за этой пыткой я в Москву и ехал.

С каким удовольствием я бы уткнулся куда—нибудь в другое место, а не в эту продуваемую сквозняком казенно—железнодорожную подушку.

Граждане, будьте осторожны. Из Москвы в Питер и в обратном направлении следует большое количество поездов социально—экономической направленности. Проверяйте билеты у кассы, требуйте билеты в нормальные поезда. Мне достался именно поезд повышенной опасности, наполненный людьми, перечитавшими газет. «Раздавайте людям в дорогу порножурналы!» – выл я про себя…

20

А в новостях опять все врут, как маленькие дети.

Газета мне нужна тогда, когда я в туалете…

Вот так вот без выебона мы делаем простую музыку.

Чисто простые пацаны из Питера

Я ехал в Москву совершенно без задних мыслей двигаться следом за ней. За моей свалившей туда два месяца назад Джульеттой. Просто надо было куда—то ехать. Срочно. А куда еще ехать из Питера? На карте есть еще небольшой город Рыбинск. Город, забытый денежным богом, но в котором живут по—питерски душевные люди, без панибратства и пафоса. Этот факт я заметил уже давно, но ехать в Рыбинск было бы с моей стороны решением со смутными перспективами.

Можно было бы с большим желанием отправиться в Париж, Лондон или Мадрид. Но там меня ждали не больше, чем в Рыбинске. А в Москве, по крайней мере, уже жил Михалыч.

В принципе, переезд из Питера в Москву – изначально дело недоброе. Особенно в плацкартном вагоне. Если уж эмигрировать в этом направлении, так в СВ или, в крайнем случае, в купе. Серьезным человеком и сразу на серьезную работу. Стать роковой личностью и упасть в пучину заслуженного гламура, позволить себе походить в сухих носках и построить коттедж на Рублевке.

В противном случае – в случае плацкартном – все это, как писал Ерофеев Веня, «бесполезнеж и мудянка, суета и томление духа».

Вы едете менять свою судьбу самым что ни на есть коренным образом, – а переезд из Питера в Москву есть только такой образ, и никакой более, – а вокруг, как говорится у Никиты Сергеевича Михалкова, «поезда с гусями».

Не повторяйте моих ошибок – вы будете обречены заранее.

Я лежу в поезде на верхней полке. Именно в плацкартном вагоне можно услышать все, о чем говорит страна. Здесь нет ограничения тремя попутчиками: в коктейль лихой беседы добавляются двое с боковых мест, затем два раза по два человека с соседних боковых, затем, под спиртное, целое поколение берет слово. Боже, что за бардак в голове у этого поколения.

Я ведь тоже замешан целиком и полностью на этих убогих дрожжах.

И в нашем поколении бытовало расхожее мнение, что все было распродано и разворовано три—пять лет назад до того, как мы закончили школу. Комсомольскими, партийными, чиновничьими и бандитскими династиями. И нам оставалось лишь служить, надеясь, что твой труд будет замечен и оплачен. Самое обидное, что, видимо, служить этому «свое успевшему классу и их потомкам» только и оставалось нашим детям и внукам. За редкими счастливыми исключениями вроде сказок про Золушку и Буратино.

Я смотрел на себя в убогое зеркало железнодорожного туалета. В лучшем случае был похож на Буратино, который только что зачем—то распилил и съел Золушку и которого ждет неминуемая казнь за этот дикий варварский поступок.

Значит – нет никаких шансов. Теперь уже вечная эстафетная палочка вмиг сформировавшегося капитализма. Знание того, что ты «получил эту палочку» первым и на долгие годы, вводило в некую депрессию, порождало озлобленность и чувство протеста.

Хочешь устроиться на работу. Подними свою палочку и помаши ею как следует. А теперь все вместе машем палочками и кричим: «Мы готовы служить! Мы готовы служить вашей компании! Мы гордимся Миссией и Стратегией нашей организации! Наш шеф – не полный идиот, и нам повезло вдвойне».

Нам было единственным тяжело по—настоящему играть в эти игры, потому что мы чувствовали еще запах свежеструганой древесины. И помнили, на чьей крови мешались опилки при производстве этой эстафетной атрибутики. И из этого круга было не выбраться в рамках отдельно взятых улиц и дворов, в которых ты вырос. В рамках отдельно взятой страны, вставившей тебе в задницу в один прекрасный день огромный деревянный штырь, именуемый «эстафетная палочка капиталистических династий».

И все, что происходило вокруг, скорее подтверждало эту теорию, чем опровергало ее гнусную закономерность. Возможно, мы себя этим обманывали, возможно, так оно и было.

Отучить людей задумываться о справедливости того, как устроено мироздание, оказалось проще простого. Пройдет совсем немного лет, и телевидение прекрасно справится с этой задачей. Под «умц—умц—умц» для молодежи и постоянную юмористическо—развлекательную порнографию для быдла чуть более старшего возраста. Учебники истории подредактированы! Директор издательского дома «Детская учебная литература» расстрелян из автомата в своем джипе. Новое поколение выбрало пепси и в нашей стране! Но у «кока—колы» выше дистрибуционные показатели.

Вы видите стринги, торчащие над джинсами? Это все доступно и для вас! Найдите себе работу! Работа для вас! В нашей кампании ценят вашу индивидуальность! Раньше, чтобы крикнуть «Свободная касса!», вы проезжали девять остановок на метро? Мы построили «Макдональдс» у вашего дома! Два миллиона рабочих мест по всей стране. Кричите! Жрите! А вечером вечеринка в клубе! Суперпати! И девки со стрингами ваши! Срывайте их каждый вечер с молодых загорелых задниц! Что? Вы женщина? Мы можем продать вам новые суперстринги от Валентино! Срывайте их с себя сами перед каждой остановившейся тачкой, ведь где—то в глубине души вы подозреваете, что метро не для вас! На вашей заднице они смотрятся странно? Вы полноватая несмазливая истеричка с гуманитарным образованием? А вы видели новое юмористическое шоу «Даже они смеются» на Первом канале? Анекдоты из онкологического отделения. Их не лечат, но им дали прайм—тайм. А сериал «У красивых тоже гимор» на втором? Присоединяйтесь к миллионной аудитории. Все ваши сверстницы со стрингами тоже будут там лет через восемь—десять! Давайте их просто опередим во времени!

А теперь все, к кому мы сейчас обращались! Вам все это не нравится? Вы не хотите стоять на коленях и сосать? Сосете, но без улыбки? Мы взорвем вас на хрен вместе с вашими многоэтажными домами и вагонами метро. Видели? Страшно? Мы знаем, кому объявить войну, чтобы вам стало страшно. Теперь научились ценить, суки? Ценить прекрасные мгновения жизни и нового молодого ведущего программы «Страна опять хохочет». Цените, пока не сдохли.

Главный конфликт между человеком и государством в нашу эпоху прост. Вы считаете, что достойны лучшего, государство – что вы не достойны и этого, и всем вместе насрать друг на друга. Успокойтесь, вы нигде не встретитесь. Вам никогда никому не рассказать, чего на самом деле вы хотели и зачем родились на этот хренов свет.

Посмотрите – вокруг вас идет супероргия, и на вас всем насрать.

Москва

Какой же платы хочешь ты сегодня?

Уильям Шекспир. «Телега про Джульетту»

1

Я пробовал не отвечать про себя на каждую звучавшую фразу, а составить некий спич, отвечающий на вопросы тоскующих граждан. Получилась речь Ленина на собрании колумбийских наркодилеров перед их вступлением в партию по защите исчезающих коал.

Ответов на большинство вопросов не было. Было лишь словоблудие. Неужели люди не понимают, что некоторые вопросы не подразумевают ответов вообще? А лишь подразумевают страшную наебку. Наебку, на которой и построилась пирамида информационной шизофрении.

Как стать счастливым?

Как стать богатым?

Как выглядеть сексуальной и привлекательной в шестьдесят шесть?

Можно ли простить измену? Отличная тема. Для меня сейчас самое то…

Видимо, здесь три варианта ответа.

1. Конечно, нельзя.

2. Конечно, можно.

3. Можно, но сложно.

Кому легче становится от этой хуепутаницы мозгов? Мне с каждой минутой становилось все хреновее и хреновее.

Мне бы походить по вагонам, глядишь, и встретил бы, может, тихий угол, но нет – так и пролежал на второй боковой, выставив стойкий аромат носков как защиту от смрада пота и вареных яично—колбасных запасов, атакующего меня снизу.

2

Проблема, где мне жить в Москве и хватит ли у меня сил зайти на ночлег к Михалычу, лишилась секунд за сорок после прибытия поезда в Москву.

Когда я измученный вышел на перрон, неведомая сила сгребла меня в охапку и подбросила вверх. Это были объятия дубины Иржичеха – моего знакомого по детским дворовым играм.

Иржичехом его прозвали в детстве в честь какого—то убийцы из незапоминающегося фильма, который на вопрос о причинах верности своему хозяину весь фильм бубнил: «Он называл меня Иржичех…»

С ростом под два метра и ненавистью к работе как таковой – судьба Иржичеха была предопределена заранее.

– Никакой он не бандит… Он уголовник… – говорила моя Джульетта. Для нее слово «бандит» подразумевало широкий географический размах и кинематографический флер романтики. Ну, и внешность Бандероса.

А Иржичех не был похож на Бандероса. Иржичех был похож на простого питерского Чикатило.

– Чего? К кому? Куда? – глядя строго в глаза, мычал он.

Это был взгляд, который не обманешь.

Через пять минут он выбил из меня признание, что остановиться мне негде.

– Будем вместе держаться… – мычал Иржичех, поддавая мне кулаком в бок.

– Да, конечно! Мы должны держаться вместе! – кричал я в неописуемом восторге.

Мне было по хрен. У меня не было сил держаться вообще, поэтому мне было все равно, с кем держаться, а точнее, и не держаться вовсе, а лишь имитировать эти робкие попытки. Хоть с разочаровавшимися сатанистами, перешедшими работать в Ботанический сад.

3

С перебравшимся в Москву на год раньше нас преподавателем актерского мастерства Михалычем я, конечно же, тоже встретился. Эта встреча произошла буквально на второй день после того, как я разместил свои два пакета пожитков – подумать только, даже рюкзака у меня не нашлось в дорогу – в нехорошей квартире у Иржи.

Встреча с Михалычем проходила у него дома на Соколе, в доме, который он называл писательским. Здесь ему снимал квартиру вуз, в который он приехал преподавать.

Он не выглядел счастливым. Он уезжал в надежде, что будет не только преподавать, но и ставить, однако этим надеждам пока не суждено было сбыться.

– Сейчас ставлю со студентами «Яму», – грустно заявил он. По интонации звучало – угодил вместе со студентами в яму.

– Ты молодец, что приехал… – начал он и сразу перешел к самому главному. Будучи чутким человеком, он не мог не постараться оказать мне поддержку в моей патовой ситуации.

– Ты постарайся в работе спокойствие найти. Эти все переживания, они хороши для актера. Тебе нужно сейчас с головой в работу окунуться, и ты выплывешь гораздо более сильным… вот увидишь…

– Это я понимаю… но я уже окунулся совсем в другую жижу… и тоже, кстати, с головой…

– Есть такой хороший актер, он три года отходил после разлуки с любимой женщиной. С моста прыгал среди белого дня, а сейчас в кино играет роли главные, роли, правда, так себе… но мы—то понимаем, что сейчас в кино ролей хороших не так и много, и понимаем почему, – он подмигнул мне заговорщически огромным черным глазом. – Иначе половину нашего курса уже давно бы снимали в главных ролях. Мы вас учили играть серьезные глубокие роли, а не лицом торговать.

Я почувствовал себя спокойно, словно на первом курсе института. Плавная речь мастера производила на меня терапевтическое воздействие.

– Не лицом торговать. Это точно. – Как и положено, я обозначил, что весь во внимании, хотя больше слушал интонацию, нежели смысл.

– Кино сегодня – это бизнес семейный, и вскочить в него с хорошей актерской миной практически нереально.

– А с красивой актерской жопой реально?

Мастер засмеялся.

– А ты кого имеешь в виду? С красивой актерской жопой всегда более реально, Сашенька. Причем, как в анекдоте – если жопа очень красивая, можно и без актерской… И не только в кино. Так было всегда и во все времена. Ну, не о кино у нас с тобой разговор.

– Про него забыть можно совсем?

– Пока забудь. Не трать время и силы. Пройдет чуть—чуть времени, и ситуация немного поменяется в лучшую сторону. Сейчас режиссеры – это всего лишь люди на бюджетах. Можно на деньги взять оператора, сценариста, актеров и сварганить фильмец. Но не возьмешь режиссерской идеи. Но появятся когда—нибудь и продюсеры, считающие деньги от проката. Одни и те же лица всем надоедят, и начнут привлекать лиц со стороны. В том числе и из нашего города.

– В том числе и с нашего курса.

– Конечно. У нас был один из сильнейших наборов в девяностых годах. Поверь мне, Саша. Сосредоточься на театре. Это поможет тебе забыть и твою личную беду.

До чего чуткий человек. Он так и сказал – беду. Не проблему, не неудачу, а беду. По—режиссерски чертовски верно подмечено.

– Сделай одну хорошую работу – и все наладится. Нужна энергия заблуждения, по—толстовски, понимаешь? Нужно увлечься материалом, уйти с головой, и у тебя получится. Ты – талантливый актер. В институте в силу обстоятельств ты играл одну и ту же роль. Но тебя из нее было не вытащить, поверь мне. А ломать сильно ваш крепкий творческий союз не хотелось. Может, и зря мы этого не сделали… Но ты можешь играть очень разные роли.

– Роли неудачников?

– В театре роли неудачников гораздо интереснее с драматической точки зрения. Вспомни «Вишневый сад», ваши с Васей этюды по Обломову. Ты был очень интересным Захаром. Иди в молодую труппу, не в большой классический сарай. Все получится. Сохрани огонек внутри. Свеча чтобы горела. Помнишь, как у Янковского в сцене с Тарковским…

– Как у Тарковского в сцене с Янковским… – Мы уже порядком выпили к тому времени…

– Да, как шли со свечой Янковский и Тарковский, а зритель наблюдал за этим, затаив дыхание… Чтобы случилась работа, а в конце был свет от этого огонька, понимаешь? Воздух был в конце. Как в вашем спектакле. Когда он заканчивался и зрители видели ваш балкон и слышали звук камушков, которые Ромео кидал в окно. Только уже не было ни Ромео, ни Джульетты, ни камушков, а звуки были слышны, и воздух все равно был. Такой, что зрителю плакать хотелось. Понимаешь? Воздуха сейчас мало в искусстве. Я не о кислороде говорю, а о воздухе…

4

Мне и самому нравилась концовка нашего спектакля. Окно, подвешенное под потолком, гаснущий в нем свет и звуки камней. Нас уже не было. Но мы неплохо поработали. Намолили сцену. Нас не было, но сцена пустой не была. Это самое большое удовольствие для актера: чувствовать, что эмоции, боль, страсть – все, что игралось, остается в пространстве зрительного зала, даже когда ты уже ушел со сцены.

Мне вообще нравились концовки спектаклей. Хороший режиссер всегда придумает что—нибудь этакое. И в фильмах я больше всего обожал последние слова главного героя. Не автора, не других персонажей, а именно главного героя. Слова, к которым он шел весь фильм.

Будь у меня технические возможности, нарезал бы из ста своих любимых фильмов эти последние фразы героев. Получился бы отличный учебник.

Брэд Питт беседует в машине с маньяком.

– Я хочу понять кое—что. Помоги мне, ладно? Когда человек сумасшедший, как ты, например. Ты понимаешь, что ты сумасшедший? Вот сидишь ты в собственном дерьме, дрочишь там… вдруг остановился и подумал: «Ух ты! Ну и псих же я…» Бывает такое?

– Тебе приятнее считать меня сумасшедшим?

– Приятнее.

– Не думал я, что ты выберешь такой вариант! Я – не выбирал. Меня выбрали…

И спустя пару минут:

– Не буду отрицать, что хочу повернуть грех против грешников…

– Но ты убиваешь невинных…

– Невинных? Эта шутка такая?.. Только в этом говенном мире можно сказать, что эти люди невинны, и сказать это, не смеясь.

Еще спустя минут десять Брэд Питт пристрелит его. Плача и борясь с собой. Но гнев победит. Убьет его сами знаете за что… Гнев не мог не победить. Было отлично сыграно, как гнев побеждает боль, отчаяние и долг. За две минуты перед выстрелом…

– Скажи мне, что это – ложь…

– Так отомсти, Дэвид! Разозлись!

Главный герой – Брэд Питт. Триллер «Семь»

5

Говорили мы с Михалычем долго за полночь. Наверно, хорошо, что я не остановился у него жить. Пришлось бы слушать эти разговоры – день и ночь.

Чаще всего он повторял свою любимую фразу: «Талант – это потребность!»

Но мне запомнилось другое – что неудачники интереснее в драматическом плане. Вы слышите, неудачники всей нашей большой и неудачной страны? В драматическом плане мы с вами интереснее. Только играть нас труднее, нежели преуспевающих моделей и рэп—певцов. Гораздо труднее.

Михалыч взял мой номер телефона и даже сказал, что будет класть в течение первых трех месяцев на него деньги. И мне будут звонить из театров на просмотры его хорошие знакомые.

– Хотя все хорошие знакомые у меня в Питере, – грустно улыбнулся он. А потом добавил: – И оденься, Саш, по—человечески.

6

Я не смотрел на себя в зеркало. Я привык там видеть себя, трахающегося с тобой или собирающегося этим заняться. А сейчас там было чужое одинокое лицо. Лицо без определенных занятий и планов на жизнь. Лицо, которому некого было любить и которое никто не любил.

Я не покупал себе одежду. Было дико подумать, что я сделаю это для того, чтобы выглядеть иначе. Не так, как с тобой.

Я так и ходил в тех джинсах, на которых ты выстригла ножницами дырки, и надо признать, что дырки с тех пор заметно увеличились. Все в тех же мини—футбольных найковских кедах из натуральной кожи, тоже изрядно поистаскавшихся с момента нашего экзамена по акробатике на третьем курсе. А сверху у меня была надета… ну… ты бы догадалась, что…

Да, майка. Наша майка. Белая майка, на которой мы кровью чертили свои «апрельские тезисы». Как Анжелина Джоли на свою первую свадьбу. Реальная телка Анжелина. Не такая сука, как ты.

Если ты выкинула свою майку с надписью «Сегодня ночью Антон Палыч проснулся только два раза», я буду тебя убивать медленно. Убивать, конечно, в моральном значении этого слова. Убить тебя морально, тебя – сегодняшнюю, тебя – потенциальную кинозвезду федерального масштаба – гораздо важнее. Когда тебе будет некуда отвести глаза. И всю обратную дорогу и обратную жизнь ты будешь думать о том, что сделала с нашей любовью.

Тебя удивляет, мой дорогой и единственный читатель, он же родственник, как меня вообще в Москву пустили в таком виде?

Как Мессию. Мессию, пришедшего изменить этот мир.

Изменить это хреново мироустройство под названием «Три F». Сделать его наполненным настоящей любовью, не знающей корысти и предательства. Как я еще должен был быть одет для этих целей?

У меня даже не спрашивали регистрации милиционеры в метро. И так было понятно, что я здесь не живу. Не живу на этом свете в принципе. А лишь существую.

Но тем не менее даже в таком состоянии я был достойным пассажиром. Я уступал места старикам и детям. В отличие от всех других мужчин, прилично одетых и взиравших свысока, как качается, стоя на ногах перед ними, какая—нибудь трехлетняя кроха, держась за мамину руку. Я был трижды выше всех этих возвращающихся или спешащих на свою быдлятскую работенку урюков.

Я был свободен. Я любил по—настоящему. И я уступал место пассажирам с детьми, как и просила меня уважаемая дикторша в метрополитене.

7

Я имею счастье не знать, сколько денег я заработаю завтра. Точнее, завтра, скорее всего, я не заработаю ничего, но вот в ближайший месяц… не знаю. Блаженно это незнание.

К подобной жизни я привык давно. Халтуры, подработки и даже заработки появляются именно с такой периодичностью, которая позволяет не делать из этого проблему. Наоборот, все проблемы начинаются тогда, когда вырисовывается некое подобие постоянной работы. Незнание завтрашнего дня приносит большее успокоение, чем точное математическое знание его мизерных доходов.

Вчера у тебя не было денег, чтобы зайти в метро, а сегодня ты побрякиваешь целой горстью жетонов в кармане. Ты никогда не умрешь с голоду ни в мегаполисе, ни тем более в деревне. Главное – не ходить каждое утро на работу, на одну и ту же работу, в одно и то же время. В этом случае – в случае ежедневного хождения на работу – ты умрешь скорее, только от тоски и безысходности.

Когда ты не ждешь конкретного заработка, но сохраняешь при этом чувство доброжелательности к окружающему миру – он награждает тебя постоянными возможностями продолжить твое долбаное существование, надо тебе это или нет – уже второй вопрос.

Мне, конечно, пару раз позвонили и назначили пару просмотров в театре. Не могли не позвонить. Оба раза звонили интеллигентные женщины по протекции Геннадия Михайловича.

Мне задавали следующий вопрос:

– Какие отрывки вы будете показывать?

Позвольте. И я хотел спросить у вас почти то же самое.

– Какие отрывки мне вам показывать?

Диалог Ромео со стулом?

Или опять «Петушки»? Кого теперь душить? Самого себя, только самого себя.

А в остальном звали очень мило. Мы о тебе много слышали. Только обязательно приходи. У нас такой сильный творческий коллектив и впереди большие проекты.

Правда, не могли объяснить, где находятся их театры. Называли неизвестные мне ориентиры. Повернете от изда—тельства направо, свернете на Сретенку, встанете спиной к Садовому Кольцу. О чем они говорили?

А уж встать лицом к третьему транспортному кольцу – это было сродни интимному предложению, сделанному в публичном месте.

Интересно, что практически никто из тех, кто передвигается по Москве днем, были не в курсе названий ни соседних улиц, ни той, на которой они находились, ни того, куда они сами в этот момент двигаются. Полное ощущение несущегося в животном порыве стада.

Не с первого раза, но в оба театра я добрался. Смешным был случай, когда я приехал в другой театр, в котором меня в принципе не ждали. Сказал, что на просмотр. Из Питера. Там не удивились.

Собрались и просмотрели. Раздался звонок, и в трубку закричали, что меня ждут уже битый час в другом театре с названием весьма похожим. Зачем меня смотрели эти люди не из того театра? Неужели всерьез хотели взять меня на работу?

Энергии заблуждения мне явно недоставало. Точнее, она сконцентрировалась абсолютно не там, не в тех местах. Во внешнем виде энергия заблуждения была, а вот в силе внутреннего духа ее нет. Энергии не было, и заблуждения тоже. Я предельно точно знал, чего я хочу. И заблуждаться мне было не в чем.

А уж если кому—то не нравится, как я выгляжу…

8

Да, я выглядел странно даже для актера.

Этот диск на груди в пластиковой обложке с самодельным вкладышем по мотивам афиши – саундтрек к нашему спектаклю «Ромео и Джульетта». Не могу же я не носить его с собой. Бусы – дешевые и яркие – ее бусы, из этюда по Магритту. На запястьях кожаные фехтовальные браслеты, это уже мое… Но которые она обожала и просила не снимать, а точнее – надевать в самые интимные минуты.

Про остальные предметы я бы не хотел говорить. Они хоть и были выставлены на всеобщее обозрение, касаются уж совсем непубличных сторон наших с ней взаимоотношений.

Иногда я чувствовал буквально осязаемое неприятие и непонимание меня как такового людьми этого города. Мне было тяжело свыкнуться с мыслью, что сразу всем на меня насрать… абсолютно и бесповоротно. Что я никому не симпатичен, не вызываю радости, улыбок, очарования. Но и я не понимал многого…

Я садился в метро на скамейку посредине станции и недоуменно смотрел вокруг. Как будто попал в этот круговорот час назад, а не находился в нем уже достаточно долго. Куда бегут все эти счастливые преуспевающие трактористы и их утомленные дорогами родственники? Не могут же здесь каждый божий день выдавать зарплату, чтобы так воодушевленно за ней бежать, топча детей и стариков. А может, все—таки где—то дают?..

Так и порывало спросить прекрасно одетых и загорелых московских женщин: «Доярочки, милые, куда ж вы спешите?»

Чудо совершилось, и в один театр меня взяли. В тот день просматривали не только молодых актеров, но и одного претендующего на работу в театре режиссера по имени Степан. Ему поручили поставить с нами отрывки на свой выбор.

Степан смотрел на меня пристально и с оттенком сомнения в моей общечеловеческой адекватности.

Я не выдержал такого пристального взгляда и заговорил первым.

– Как я выгляжу?

Он молча продолжал меня изучать.

– Может, я хотя бы похож на Маугли?

Он покачал головой.

– Я похож на пидора?

– И мы будем ставить «Служанок» Жана Жене, ты хочешь сказать. Нет, ты похож на доктора Лектора из «Молчания ягнят». Но ставить мы эту пьесу здесь не будем. Не ешь меня, ладно? Мне нужно получить работу в этом театре и добраться до собственной постановки. Причем очень быстро. Тратить больше, чем три месяца, на все это я не хочу. А для этого почему—то нужно, чтобы ты играл у меня в этюде. Но этюд про доктора Лектора – это было бы слишком смело для нашего общего дебюта… Ты можешь… очнуться… стать вменяемым?.. Как ты получил диплом об актерском образовании, черт тебя возьми?

– Я не могу очнуться… Правда, не могу…

– Понятно… – Он почесал свою еврейскую бороденку. – Есть один подходящий вариант! Будем делать «Реку Потудань». Так и ходи как ебанутый, договорились?

– Договорились.

Он стал гениальным режиссером. Может, и не гениальным, но очень раскрученным и модным. Даже я, редко проходя мимо работающих где—то телевизоров, не раз замечал его сохраненную бородку и крупные коровьи глаза с большими черными зрачками.

Следующие два с половиной месяца я ходил с томиком Платонова в руках. Пока с ним и со мной не случилась беда.

Читать «Реку Потудань» мне надоело быстро. Действия там мало, скорее, постоянное избегание действия как такового. С помощью редкой для окружающего мира сосредоточенности на процессах, происходящих у меня в голове, роль стала получаться сразу. И анализировать что—то при этом – лишний раз, как говаривал Бак, «Мельпомену за яйца дергать».

А вот «Возвращение» меня на миг встряхнуло, пробудило от спячки. Вот его бы сыграть в лучшие годы! Студенче—ские годы. Ничего не успели сыграть из—за этой учебы. Почему нельзя сделать актерские курсы полгода, как в Голливуде?

Ну, год хотя бы. Хотели ведь с Васькой ставить Платонова…

Конечно, прежде всего, мне понравилось название. Возвращение.

Когда возвращаешься, и совсем другой. И она другая. Все уже поменялись настолько, что казалось невозможно ничто прежнее. Неужели у нас было бы все так же?

С томиком Платонова я надолго пропадал где—то в подлестничных закоулках театра, сидел на платформах метро по два—три часа под пристальным взглядом милиционеров. Ибо на репетицию еще рано, а в квартиру Иржичеха ехать бессмысленно.

Выданный в театре актерский билет несколько оправдывал мой внешний вид с точки зрения блюстителей порядка.

– «Дали роль», «ему стали доверять», «наши пошли», «сейчас и в театре закрепимся», – шептали друг другу мои сожители по «блатхате» и, с почтением поглядывая на меня, шли дальше лечиться от триппера.

Интересное событие случилось за неделю до показа новичков. Как таковым показом это уже не являлось, а переросло в нечто большее – скорее в заявки на спектакли, ибо в процессе работы было уже понятно, кто остается, а кто нет. И этих «кто нет» активно меняли на других.

9

Там же, в театре, буквально сразу и случилась моя странная любовная история с завлитом – девушкой Лизой, приехавшей в Москву из далекого города Калининграда.

Странная, потому как другой, не странной, учитывая мои душевные терзания, быть и не могла.

Видимо, определенный успех «Потудани» перевел меня из состояния нокаута в легкий нокдаун, в котором возможны и вразумительная речь, и эрекция.

Звали ее в театре Луиза—Ниже—Пояса. Поговорка «а мне ниже пояса» была ее любимой. Ну, ниже так ниже, так и приклеилось.

Ей было двадцать семь лет, и в театре она появилась благодаря серьезному протеже по лесбийской линии. Как и большинство лесбиянок, она до конца не понимала, как она в эту линию попала – то ли под воздействием авторитетных подруг, то ли из—за того, что мужика нормального не нашлось. То есть позывы к некой мультигендерности в душе ее концентрировались давно, и по всем раскладам чувства должны были найти выход к артисту, лучше новенькому, в бессмысленности театрального бардака не разобравшемуся.

Подобно многим лесбиянкам, она писала стихи. Так же, как среди голубых популярно пение. Причем пение не только эстрадное, с целью продвижения по карьерной лестнице к поп—олимпу, но и в тихом домашнем варианте при свечках они затягивают средневековые баллады про каких—то «сэров, пустившихся в поход во славу королю». И в его же славу, видимо, в том походе и «опустившихся». Что—то в этом есть – «опуститься во славу королю».

Поэзия Лизы долго искала потенциального читателя. Не с первого раза открываются тайны, а с тысячного рубля. Нужна была жертва, лишенная защитной ауры цинизма, растерянная и красивая. Да, это был я, мать его так.

Слоняющийся часами по театру, присутствующий на утомительных читках, пробах, этюдах с печально—отрешенным и умным лицом, гоняющий в голове одну—две—три незатейливых мысли, а именно: «Кто я? Зачем я здесь? Неужели мне заплатят за все это?» – я попал под обильный и шумный слив из бензобака ее эротически—поэтических переживаний.

Сначала я находил в своих карманах записки и поэтические вирши. Даже не придавая этому, как и всему со мной происходящему, никакого значения, я скоро обнаружил, что являюсь не только неблагодарным читателем, но и гордым, заносчивым, самовлюбленным, но тем не менее прекрасным и желанным героем всей этой шняги.

Затем я был пойман в гримерке во время подготовки к роли печального пирата в спектакле по Стивенсону, злобного, но смирившегося с неизбежной гибелью судна и скорым повешением всего экипажа.

– Вы не хотите прийти на небольшой праздник, на домашний праздник по случаю… по поводу… – она зарделась, как пунцовая комета, – принятия в печать моей книги стихов…

«Вот пиздеж», – подумал я с тоской…

Лиза была девушкой крупной, но не толстой, даже, в общем—то, и не полной, а с широкой, как говаривал мой дед, костью. Она бороздила театральное пространство с бледно—болезненным, как положено поэтессе, лицом, облаченная всегда в черные одежды, с незатейливым конским хвостом на голове и какой—то повсеместно «несвежей», не очень вымытой и опрятной. Может, на этой почве взаимной «немытости» и «несвежести» и произошел у нее бзик в мою сторону?

Сидеть в театре по четыре—шесть—двенадцать часов, добавить еще пару – какая, в сущности, разница? Мне проще было согласиться на небольшую вечеринку, чем отказать этой поэтической фурии. У меня тогда еще сохранялась слепая надежда, что не мне одному рассовывались поэтические цитаты по карманам. Квартира на Октябрьском поле меня не манила своим уютом, а матрац, на котором я спал, не радовал свежестью и белизной постельного белья.

Я понял, что это подстава, когда вошел в комнату, слабо освещенную свечами, и услышал:

– Не превозмочь и не отдаться,

Не попытаться не уйти,

Со мною ты решил остаться?

Мне не нужно твое «прости».

Это четверостишие, Александр, посвящено тебе, как и все те, что ты находил в своих карманах. Они были от меня…

– Спасибо, конечно…

– Хочешь еще?

Вопрос был чисто риторический, и времени вежливо отказаться мне не дали.

Буквально через секунду следующей фразой я словно получил по физиономии:

– Ты презираешь, горький и надменный, мою пропитанную сладкой негой плоть.

– Это вопрос? – спросил я.

– Не перебивай, – быстро шепнула она и резко запрыгнула обратно на облюбованного жеребца сладко—молитвенно—шипящей интонации.

10

Все шло к моему психологическому поражению в этой гротескной схватке с природой: мрак, свечи, поэзия… Я и не понял, как у меня появилась эрекция. Я подошел к ней, расстегнул ширинку и приставил член к самым губам.

Глаза ее наполнились одновременно ужасом и диким восторгом, но она продолжала декламировать уже совсем с загробно—молитвенной интонацией:

– Презрением обдашь, герой бескрылый,

Не подойдешь и не пома… ни…

На гласной «а» я сжал большим и указательным пальцами ее щеки и, открыв ее рот, резко и глубоко вставил.

Она пыталась плеваться набором согласных звуков, но другой рукой я взял ее за затылок, и процесс приобрел нужный ритм и пластику.

К счастью, девственницей она не была – уже через минуту стала причмокивать, пытаться шевелить языком и создавать во рту некое вакуумное разнообразие.

Я взялся обеими руками за ее крепкие, неестественно красные уши и приступил к делу зло и интенсивно.

Завлит бросила свои листки с прыгающими буквами, стянула с меня джинсы и яростно вцепилась ногтями в мои ягодицы.

Минут через пятнадцать, чувствуя, что приближается «хэппи энд», я оторвал одну руку от уха, проникнул под кофту через ворот и сильно сжал ей соски. Судя по стонам, она кончила.

Когда я выстрелил ей в рот, она замахала руками и выбежала в коридор, продолжая стонать, патетично что—то бормоча и с удивлением мотая головой. Словно вопрошая: как я дошла до такой жизни? Можно подумать, в моей голове были другие вопросы.

11

Мне хотелось, чтобы произошла хоть какая—то связь с моей настоящей театральной жизнью и той, что была в Питере. Чтобы иллюзия призрачного счастья и приемлемого существования укрепилась и материализовалась хоть в чем—то.

После долгих и мучительных раздумий я понял: песня «Blu Valentine», являвшаяся главным мотивом нашей с Джульеттой жизни и творчества, – вот что мне было необходимо.

Я попробовал договориться со Степаном, чтобы ее вставили в спектакль по Платонову, но быстро понял бесперспек—тивность этого занятия. Тут на удачу подоспела постановка по мотивам «Острова сокровищ» и роль грустного пирата. Роль была придумана специально, чтобы у меня начали капать «игровые деньги». С режиссером этой детской паранойи мне почти удалось договориться. Пару раз в качестве пробы песня прозвучала в сцене тонущего корабля, который покидали матросы, но я первый же признал всю утопичность этой затеи. Актеры не знали, с каким лицом покидать корабль под эту музыку, и роптали… «Blu Valentine» могла звучать только тогда, когда на сцене были мы, и никогда более. Вот если бы дочку капитана корабля, попавшую в плен к пиратам, но не выдавшую тайну золотого ключика, играла моя Джульетта, я уверен, мы бы смотрелись очень органично. Особенно в сцене нахождения сокровищ старого Флинта.

12

Нельзя не упомянуть и про популярные в то время в Москве мюзиклы. Полтора часа смотреть на идиотски бодрые улыбки или на педерастично томные гримасы танцоров – этого не оправдает никакая мода.

Легче подучить танцевать и петь (в крайнем случае, вовремя открывать рот) актера драматического. Все—таки сюжет – его сыграть надо.

Мюзиклы имели серьезную коммерческую поддержку, как и все новомодные московские увлечения. Одной из составляющих успеха был внешний вид актеров, в том числе спортивная форма. Поэтому в нашем большом и шумном молодежном коллективе появились пачки абонементов в фитнесы—партнеры и солярии—друзья. Один халявный абонемент перепал и мне.

Так я вошел в мир элиты. Серьезной богемной и коммерческой элиты. Как был – в не стиранных неделями носках и трусах. Если учесть, сколько раз я мылся за последнее время, то какой мне был смысл что—то стирать? Абсолютно никакого…

«Бизнес—элита» шепталась за моей спиной:

– Кто это? Откуда?

– Тише—тише, это из мюзикла, – объясняли на ресепшэне.

– Из того самого?

Я прокатывал мимо ресепшэна, видимо, не только как начинающая звезда музыкальной драмы, но и как возможная жертва террора.

Вполне возможно, что я даже сходил за контуженного… ну, слегка… Собственно говоря, ведь контуженным я и являлся – что греха таить. Моя женщина контузила меня со всей невероятной тяжестью, которая могла только быть, если считать душевную травму.

Пройти ресепшэн нужно было первый раз, потом ты уже становился частью избранного общества. Уже то, что там можно было бесплатно пить воду, сидеть в кресле неподалеку от бассейна и читать, сделало меня постоянным посетителем этого фитнеса.

Постепенно я привык принимать душ, освоил велотренажер, а через неделю стал захаживать в турецкую баню, что явилось жесточайшим испытанием для моего организма. Во—первых, из—за настоящих приступов голода. Раньше мне так есть никогда не хотелось. Во—вторых, я ходил чаще всего днем – когда народу поменьше: свободные в планировании своего времени хозяева фирм, редко – телевизионные ведущие и певцы, но в основном – жены и герлфренды хозяев мира сего.

Загорелые, с накаченными плечами и ягодицами, ухоженные визажистами и стилистами, в одежде, сочетавшей по последнему писку моды спортивное и эротическое направление: прозрачные вставки на штанах, задранные по самые уши и декольтированные одновременно топики. Целая эскадрилья девушек с обложки, самых разнообразных типажей и национальностей.

Именно в турецкой бане на каменных скамейках они возлежали, подобно гибким и пластичным пантерам.

Одеты они были преимущественно в купальники—стринги, кое—кто – видимо, из бывших стриптизерш – только в стрингах. Их оголенные груди, плечи, спины и, главное, ягодицы невиданной красоты проглядывали сквозь пар, делая мое нахождение рядом похожим на мираж…

Как—то раз, когда я выходил из фитнеса, меня остановила милая девушка лет шестнадцати с ресепшэна и, краснея, заговорила:

– Извините, я бы хотела вас попросить… не от имени администрации, а просто чтобы вы знали, что об этом все знают…

– О чем об этом все знают? – в ответ покраснел я…

Несколько мгновений мы стояли молча, смотря друг на друга и пунцовея.

– Мы, конечно, понимаем, что вы будущая звезда и творческая личность… Но вы не могли бы так часто не мастурбировать в туалете рядом с бассейном…

Ох уж эти милые девушки с ресепшэнов. Неужели вы и вправду думаете, что именно я – главный мудак из той череды людей, которые мимо вас проходят в ежедневном потоке? С чего вы решили, что я главнее их? Нельзя так заблуждаться, милашки мои, нельзя.

Еще неделю я проходил мимо ресепшэна, краснея, но затем состоялся разговор, после которого все—таки мне был заказан путь в большой мир богемного оздоровительного спорта.

– На вас поступила жалоба от одной нашей уважаемой клиентки…

– Жалоба? Но, извините, эта ваша клиентка сама вела себя не адекватно…

– Мы вынуждены отказать вам в посещении нашего фитнес—центра.

– Но почему… она первая стала… сама взяла мою руку и положила на свой живот.

– Александр… Вы знаете, чья это подруга? Это же…

Дальше прозвучала фамилия, абсолютно мне ничего не говорящая. Судя по тону, каким это произносилось, – подруга отечественного олигарха. Наверное, из первой двадцатки… Но я и с первой тройкой еще не разобрался. Однако ужасно неудобно. Особенно если узнают в театре.

– Мне очень жаль… – сказал я.

– Если честно, то мне тоже, – неожиданно заявила администратор. – Особенно если все было так, как вы рассказываете. У нас здесь хватает клиенток с самыми различными представлениями о правилах приличия. Хочу вас предупредить: на охране будет ваша фотография. И хорошо еще, если к вам никто не заявится в театр.

Да уж! Особенно если учесть, что в формуляре стоит совершенно другой театр. Тупой музыкальный проект для кошельков, которые и проводят здесь время.

– Ну ты даешь, – сказал мне Степан, режиссер готовящейся премьеры по Платонову. – Мне рассказали, на кого ты напал в спортзале. Пассия Техникельуглерода! Вот это храбрость. Не зря про тебя ходила слава героя—любовника! А все у нас в театре полуебнутым прикидываешься!

13

Я – с Розалиной? Нет!

Забыты мной

И это имя, и весь бред былой.

Уильям Шекспир. «Байда о любви»

Поток людей в трехкомнатной квартире, которую снимал на Октябрьском поле Иржичех, делал ее абсолютно не приспособленной к жизни. Тем более фигурировали там люди, с понятием «уют» никак не ассоциирующиеся. Мрачные, даже когда громко ржали над какой—нибудь сальностью, иногда хоронившие кого—то или с прискорбием отмечавшие чье—то неоправданно долгое отсутствие, иногда вращавшие глазами, словно готовые загрызть, и уезжавшие с этим настроением в ночь. Я называл их про себя «милые соседи».

Сначала они увели у меня Шекспира.

– Что читаешь? – спрашивает гость в спортивном костюме и с железными передними зубами.

– Шекспира, – говорю.

– Шекспира??? – Такое удивление, словно от меня этого никак ожидать не приходится. – Дай погонять, я давно хотел…

Больше я не видел ни человека, ни Шекспира.

– Иржи, мне, наверное, надо уехать, – начинал я разговор с бригадиром поселения.

– Поживи еще чутка, че те по чужим углам мыкаться.

– Ну, понимаешь, мне тяжело… концентрироваться для роли…

– Тебе что, кто—то мешает репетировать в нашей квартире, скажи, мешает?

Глаза Иржичеха выражали святое недоумение.

Я оставался, но с каждым днем терпеть было все тяжелее и тяжелее. У гостей этой квартиры был странный обычай: пришел, есть двадцать минут – обыщи все вокруг. Как мне удалось спрятать икону святой Дарьи, одной, видимо, святой Дарье и известно. Ремонт они, мои милые сожители, сделали потрясающий. Привели с какого—то рынка таджиков. Долго выбирали цвет для стен. В итоге они получились разноцветными, ярких ядовитых цветов: от фиолетового – так хотел Иржичех – до оранжевого, который назвал я, поскольку все депрессивные оттенки были уже заняты.

Таджиков, просящих денег за работу, вывели во двор и избили.

Все в квартиру Иржичеха приезжали из регионов с какими—либо проектами, заранее обреченными на неудачу, ибо здесь, в Москве, и своих прожектеров хватало.

Как объяснял мне Иржи, «все темы потихоньку переезжают в Москву…», но, насколько я понимал из разговоров, питерская романтика тем, понятий, разборок, тер и правоты—неправоты уступала в Москве технологиям бизнес—переговоров, нахождения точек соприкосновения и умению сделать сотрудничество взаимовыгодным во всех смыслах этого слова.

Иржи на своем начала восьмидесятых годов «мерине» с вычурным кожаным салоном, обивка которого стоила дороже самой машины, смотрелся музейным экспонатом.

Мое присутствие он объяснил очень просто: «Это артист». Дальнейших объяснений эта фраза почему—то ни у кого не требовала – все понимающе кивнули.

«У—у—гум. Понятно…» Сопровождалось это примерно таким же выражением эмоций, как если бы вместо слово «артист» произносилось: «Это смертник. Уже завтра с криком «банзай!“ он подорвет вражеский трактор на картофельном поле…» – «У—у—гум. Понятно…»

Иржи был уверен, что всех в чужом городе подстерегает смертельная опасность. После одного инцидента, который случился со мной на Чистых прудах, он стал частенько подхватывать меня домой на машине. Сначала я думал, что он так удачно постоянно проезжает мимо, но потом понял, что зачастую это были совсем нешуточные крюки, сопровождающиеся стоянием в пробках и часовыми ожиданиями, когда на метро ехать минут двадцать пять. Но метро, как говорил мудрый Иржи, «тема опасная».

14

Показ был назначен на субботу. Ни грамма волнения от этой показушной театральной бутафории не проникло сквозь прочный панцирь моей неадекватности. А волноваться было из—за чего. На показ собиралась прийти вся труппа. Это было традицией – весенний отсмотр новичков на перспективу следующего сезона.

Накануне Иржичех подвозил меня на репетицию на джипе. Выгорел какой—то проект. Какие—то трубы остались лежать на месте под Гатчиной, проплаты же на их полную замену ушли из Москвы. Отставший от времени функционер, боящийся «кидка», поручил сопровождать эту сделку Иржичеху и его «топ—менеджерам». Милые соседи гуляли неделю. А я пытался уставиться в книгу и понять суть персонажа, потихоньку все больше и больше удивляясь нашей с ним похожести.

В ванной три дня держали двух проституток, насилуя их по очереди. В первый день из ванной раздавались стоны и крики: «Да—да—да! Я хочу тебя! Какой он у тебя большой!» На второй день плач, истерики и дробные стуки боков, лбов и затылков о кафель и недорогую сантехнику, на третий – бурный хохот и радостные крики: «А я тебя узнаю, Малыш!»

Причем, поскольку санузел был совмещенным, большинство любовных соитий начиналось с того, что кто—то шел в толчок, а уж затем вставлял несчастным пленницам свой полотенцесушитель.

Так вот, Иржичех, пытая меня короткими вопросами, тоном господа на страшном суде, выудил информацию о готовящемся крупном событии в жизни театральной столицы – черновом прогоне нашей работы по Платонову.

Все, кто был на протяжении двух последних месяцев моими «милыми соседями», в назначенный час тоже стали подтягиваться в театр. Видимо, готовились к провалу: все в черных водолазках и брюках, несколько человек в рубашках такого же цвета. Десятка полтора телохранителей Мельпомены.

Собственно говоря, режиссер был абсолютно прав. Мне достаточно было перемещаться по сцене с обычным отре—шенным видом. Актриса, с жаром исполнявшая роль моей жены, разбирала кровать, набрасывалась на меня, придавливая бочкообразными грудями – в ответ я, отстраняясь от объятий, шел мыть пол. Каждый раз, когда я абсолютно естественным для себя образом улепетывал от ее пылких объятий, зал взрывался аплодисментами. Все это было похоже скорее на КВН, чем на театр, и вряд ли понравилось бы Михалычу.

Затем я работал дворником на каком—то рынке. Добрый старичок из Сибири – это был его последний шанс закрепиться в столице – окрикнул меня, и его глаза наполнились слезами, крупными, как блюдца. Я так волновался, что его не возьмут.

«Есть!» – громко шепнул режиссер, и труппа послушно зааплодировала. Взяли и старика, и меня, а девушку с севера отправили на пробы в Краснодар. Как мне позже объяснили, «худрук – идиот, любит плоскодонок. Посмотри – ни одних нормальных сисек в театре. С этими воблами Лопе де Вегу не поставишь. Только расстрел юнкеров играть».

Было решено, что по рассказам Платонова будем ставить полноценный спектакль.

Десять—двенадцать человек в черных водолазках по очереди молча меня обняли, только Иржи спросил, когда можно прийти еще. Кажется, они посчитали, что это был не показ, а настоящая шумная премьера. В театре к этому визиту отнеслись с восторгом и моих гостей окрестили «настоящими питерскими критиками».

– Им понравилось? – спрашивали меня.

– Конечно, понравилось, только это «настоящие питерские гангстеры».

С тех пор все кому не лень носили халявные театральные билеты на всякие незатейливые и заслуженно не пользующиеся никакой популярностью многочисленные постановки для моих «гангстеров». Таким образом те приобщались к чудесному миру искусства… Самое прекрасное в этих культпоходах было то, что ни один сюжет милым соседям не был знаком и, вернувшись, они подолгу выясняли, кто был на чьей стороне в той или иной пьесе. Больше всего одобрений заслужил «реальный развод», который устроил Хлестаков.

– Прогнал такую тему, – восторженно кивали они головами.

– Да! Тема, главное, почти прокатила! Даже с телками!

– Запалился по случаю, конечно!

– Как давно это было?

На удивление, понятие художественного вымысла для этих людей не существовало вовсе. Они были уверены, что все, что ставится на сцене, «в натуре было раньше».

15

После случившегося у нее дома Луиза—Ниже—Пояса смотрела на меня по—другому. Безнадежно угасающая во взгляде тридцатилетней девы похоть сменилась дерзким и одновременно неуверенным вызовом.

Поэтесса забрасывала меня своими опусами. С точки зрения урожайности и плодоносности творческого процесса, все происходившее явно шло ей на пользу.

Я буду плеваться и буду выть,

Забуду, кого звала отцом,

И слов забуду половину —

Вам все равно не удастся залить

Питерским серым своим свинцом

Московской страсти лавину!..

«Только не лавину, а горловину, – подумал я. – Но уже лучше, лучше…» Появлялся вместо сопливой и далекой от жизни романтической вермишели какой—то нерв, фрейдистская тема отца и тема вечного противостояния двух столиц. Я свою литературно—педагогическую миссию выполнил, пора была с этим идиотизмом завязывать.

Как назло этот театр был полон маленьких лестниц, кабинетов, гримерок, в которых на меня и велась теперь настоящая охота.

Стоило зазеваться – два варианта событий.

Или гребнешься с лестницы – я часто задумывался, вынашивая планы своей мести, так, что падал с лестницы, – после чего жалел, что не устроился в театр побольше, с просторными коридорами и вестибюлями.

Или меня ловил наш уважаемый завлит с просьбами что—то починить в ее квартире, почитать с ней новый материал.

С Луизой—Ниже—Пояса дела обстояли все хуже и хуже. В своих мыслях она заходила все дальше и дальше. В те места, откуда не возвращаются. Разговоры шли о ее дворянском роде. И о том, что у них в роду имя Станислав является обязательным. И что пора и ей думать о Стасике. И отцом Стасика должен быть крепкий и творческий человек. Спортсмен с ярко выраженным художественным дарованием.

Словом, мой волейбольный опыт подводил меня под эту статью.

В ее глазах.

После начала разговоров о Стасике надо было бежать. Но бежать было некуда.

А тут еще наступил Новый год. Время заработков. Меня элементарно загнали в ловушку.

Кто—то хитро все спланировал. Сплел паутину цинично и умело.

Нужны ли мне деньги, спрашивали меня. Ответ подразумевался и был очевидным: «Конечно, нет, но я готов их у вас взять. Я должен что—то для этого делать?»

О, ужас: развод был сверхпрофессиональным.

Мне доверили играть на нескольких выездах Деда Мороза, а Луиза—Ниже—Пояса ухитрилась поменяться с актрисой—Снегурочкой. Что—что, а с женщинами она умела договариваться.

– Я покажу тебе Стасика.

«О боже, она его уже родила, что ли?..»

Оказывается, речь шла о фотографиях старших Стасиков – отца и деда.

Ходить с ней по домам и пугать детей перед Новым годом было выше всех моих последних драматических сил.

Я слушал ее болтовню про Стасика, которого нужно зачать, смотрел на ее лицо в съехавшей набекрень голубой шапке Снегурочки и пытался понять, что заставило ее бросить такую необременительную для окружающих мужчин лесбийскую линию поведения. Неужели инстинкт размножения? Наверное, он ломает не одну счастливую пару и оставляет в нетрадиционных рядах уж совсем отъявленных мужеподобных крокодилов, чье размножение не даст миру ничего хорошего. Впрочем, вполне вероятно, что мои догадки были поверхностны, а заговорить с ней на эту тему я не решался. Я по—прежнему был одержим боязнью обидеть людей, относящихся ко мне в целом неплохо.

Вдобавок обнаружилась еще одна проблема. Луиза совершенно не была приспособлена к работе как таковой – в этом еще одно немаловажное наше сходство – и уставала уже на первом поздравительном визите. К десятому она просто заходила в квартиру и к изумлению ожидающих праздника и сказочных подарков дитятей гнала телегу о том, из какой далекой страны Лапландии мы к ним пришли и как тяжел, тернист и труден был наш путь.

Ей хватало наглости увиливать даже от моих, казалось бы, более чем добродушных анонсов:

– А сейчас, несмотря на усталость, внученька—Снегурочка все—таки станцует танец и расскажет нам стихотворение, а мы посмотрим, что нам ответят на это детишки!

Наглая корова, корчась от маленького размера снегурочкиных сапожек, заявляла:

– Ой—ой—ой. Боюсь, Снегурочка уже сегодня ничего никому не расскажет и уж тем более – в пляс не пустится. Снегурочке еще со своим старичком в Химки тащиться. Давай уж сразу, дедушка, посмотрим на ребят – что нам с тобой зря ноги—то топтать?

После этого она бухалась в прихожей на ящик для обуви и оживлялась только тогда, когда особо милосердные родители предлагали дедушке перед тем, как выйти на мороз, хряпнуть коньячку.

– А вот это очень хорошая, просто сказочная новогодняя идея, – ненадолго поднималась духом отмороженная внучка.

Нельзя сказать, что и я был самым веселым Дедом Морозом в столице в те новогодние праздники. Вдобавок в своем несвежем и помятом костюме, с бородой, которой словно целый год вытирали крошки со стола, я походил одновременно и на Деда Мороза, и на Лешего. Дед Мороз из разряда, как говорила моя бабушка Лидия Ивановна, «дымом греюсь, шилом бреюсь».

Немудрено, что уже на второй день многие родители отказывались нам платить, а на третий день наши визиты в предпраздничные московские многоэтажки стали больше походить на походы за подаянием.

Поэтическая трескотня и планы по размножению меня преследовали даже в лифте.

Тебе, потомку солнечных морей,

Зачатому в насилии безбожном —

Не укротить слезы тебе моей,

Не стать тебе со мною осторожным!

Шанс не дослушивать подобные стихотворения до конца у меня был только один. Вставить ей в рот. Мой член был кляпом для ее поэзии. Она не воспринимала это как эротический посыл – скорее, как муку, ниспосланную поэту свыше.

Постепенно это превратилось в сексуальную игру: она читала стихи и улепетывала от меня, двигаясь, как скрытая истеричка, пластично, с элементами танца и бразильского дриблинга, а я, с оголенным фаллосом, пытался загнать ее в угол и прекратить это литературное безобразие. Все было почти как у Джона Фаулза в романе «Волхв».

Правила игры подразумевали, что, когда темп погони увеличивался, громкость декламации возрастала. Но как только кляп оказывался на уровне ее лица, бегать и читать стихи надо было прекращать. Это она кое—как усвоила.

Однажды в лифте нас с ней застукали в новогодних костюмах при исполнении этого ритуального обряда.

16

Я вспомнил, как был избит на Чистых прудах. Тот самый случай, после которого Иржичех стал встречать меня на джипе после репетиций и отвозить домой.

Ох, и отпиздохали меня тогда на славу. И кто! Самое удивительное – кто!

Там всегда по вечерам шлялось такое количество сброда, что, казалось, в одиночку живым не пройти. Агрессия в концентрированном виде окутывала исконно московский ландшафтный памятник.

Я проходил, вылавливая краем глаза опасные для жизни фигуры и избегая встречи с ними. Это происходило почти автоматически и было единственным способом самозащиты, который развился во мне с детства. Но в этот раз система дала сбой.

Фигура в белой рубахе с галстуком не вызвала опасений. Красная лампочка тревоги в голове не зажглась, и я пропу—стил фигуру за спину. Какой—то менеджер в белой рубахе возвращается с работы и испытывает, наверное, на этом маршруте похожие чувства.

Удар сзади был сокрушительной силы и мастерски проведен. По печени. Именно сюда можно ударить сзади идущего человека с наибольшим эффектом.

«Ты… мудак», – прошипело за спиной.

Я вцепился зубами в эту боль, отлетев в подворотню. Я попытался даже объясниться: «Позвольте, вы меня с кем—то спутали, что так ударили…»

Но тут же с двух сторон стали волтузить кулачками еще две фигуры – поджидали заранее. По сравнению с тем, кто нанес первый внезапный удар, они были похожи на подростков, у которых отобрали мяч.

Не чувствовать ударов, собраться, можно даже почти зажмуриться. Главное – не потерять концентрацию и не упасть. На крайняк убежать ты всегда сможешь, если будешь стоять на ногах.

Я качнул резко вправо, потом сразу влево и набравшего встречный курс левого даже сбил, зацепив локтем по скуле. Что это? Мне кажется от боли или на самом деле? Эти двое острых фланговых форвардов тоже одеты в белые рубашки, брючки и галстучки. Долбаная секта какая—то…

Но хуже всего мне стало, когда я разглядел того, кто ударил меня сзади. Это был здоровенный тип. Штангист или борец. Из—под рубашки выпирали груды мышц, брюки, казалось, сейчас лопнут на толстых ногах.

Получаю, бью, получаю – обмен с виснущими на боках неврастениками в белых рубашках, надо же их тоже помять на память, красавчиков. Одного ударил уж как—то совсем неприлично сильно, его голова откинулась назад и осталась впечатанной в кирпичную стену… но сквозь вытекающую из брови кровь вижу – громила совсем близко. Бежать рано – зацепят, уронят, потом точно не встанешь. В подворотне не пофинтишь – тесно. Вот ведь долбаная репетиция. Надо прорываться сквозь Штангиста. Рванул к нему – резко затормозил – и рванул еще сильнее. Футбольный прием на смену ритма. Сработало – он раскрылся и получил затылком в подбородок и нижнюю губу, успев, однако, сгруппироваться и отбросить меня движением рук. Хуже всего, что он не упал, и я отлетел от него назад, как горох.

Лег я, как учили во дворе, чтобы все жизненно важные органы были закрыты. И только перекатывался. Когда тебя лежачего пинают – кататься надо. Правда, долго терпения никакого не хватит. Так можно на все забить и послать к чертям собачьим эту столичную жизнь. Есть у меня подозрение, что карьера в Москве складывается не так гладко, как хотелось бы. Даже если брать не этот отдельно взятый момент. Вроде и живу на халяву недалеко от центра, и в театр попал не самый плохой, и роль вот—вот дадут главную в новом спектакле, а только на душе неприятно. Ощущение, что все вокруг чужое и надо отсюда уезжать.

Однако сил уже никаких. Надо бы орать – что я молча катаюсь? – однако стыдно. Еще чуть—чуть, и лягу, как тюфяк, и тогда – прощайте, все жизненно важные детали механизма.

– …Не три ты его, Земфира, принцем один хрен не станет.

– Пойдем играть в веснушки.

– Ну, посмотри на него, Билл, какие веснушки – он и так красивей всех в любом музее.

Жить подростком в Питере во времена Цоя, Гребня, «Аукцыона» и «Зоопарка» и не знать основных панковских игр было бы с моей стороны верхом кощунства и невежества… Конечно, я понимал, о чем идет речь, но не понимал другого – в каком времени и в каком пространстве я нахожусь. Точнее будет сказать, что именно сейчас я не понимал этого особенно сильно.

Переместился на десять лет назад? Только этого еще не хватало.

«Одно из двух: или пациент мертв, или пациент жив». Однако я был «или жив». Или я был мертв и попал на том свете к панкам? Наверное, не самый худший вариант. Хотя до конца все—таки непонятно – почему. Неужели из—за музыки, которую я слушал? Или все—таки надо было чаще мыться?

Игра в «веснушки» заключалась в следующем: кто—то забирался на стол или иную искусственную возвышенность и какал там. Но это было, как вы понимаете, еще не все. Водящий клал на эту горку кусок фанеры и прыгал с более высокого места – например, с детской горки – на стол. Сидевшие вокруг стола панки должны были ловко увернуться от потенциальных «веснушек» на своем лице.

Но все—таки при всем моем уважении к таинствам загробного мира – мне сейчас было не до подобных развлечений. У меня по—прежнему все болело настолько сильно, что я не мог пошевелиться.

Ту т в голову пришла интересная мысль. Что болит у меня все не просто так. Мои последние воспоминания – как меня избивают какие—то коммивояжеры в галстуках – ведь это было на самом деле со мной только что. Так значит, вокруг собрались мои спасители.

Земфира была, видимо, из нежданных девочек, когда родители хотели мальчика, а потом долго переживали, глядя на нос, – только бы не в отца. В итоге обломались оба раза. И у девушки с детства был синдром Штеффи Граф – большой, даже по мужским меркам, шнобель, который в принципе не мог скрыть выразительных серых глаз с фрагментами питерской тоски и равнодушия к мирному течению бытия на дне зрачков.

Лужица крови вытекла из губы на какую—то бумагу. О! Страница из Платонова. Погадаем… Так и есть – Потудань. Хорошее такое название у речки.

«Книгу жалко. Книга из библиотеки театра…»

– Ну и хуй с ней, с библиотекой театра. У тя ребра—то целы, читатель?

Оказывается, я произнес свои мысли вслух… Впрочем, в таком состоянии ничему удивляться не приходится. Может, я уже и роль выучил?

Как она их испугала, было непонятно. И в то же время оставалось неясным, чего им было вообще бояться, таким пригоже одетым. Могли сказать, что я напал на них с целью ограбления. Есть смысл престижно выглядеть в нашей стране. Можно нападать на тех, что одеты похуже, почти безнаказанно.

– Чего ты с ним возишься, Земфира. Брось его. Испачкаешься.

– У нас в Питере лежачих на улице поднимают. Пьяный, не пьяный – по фиг. Этим наш город тоже от Москвы отличается, ясно? Мне моя бабушка говорила: через человека на улице не перешагивай. Это со времен блокады повелось.

Видимо, всех современных любительниц рок—музыки, что не очень симпатичные, сейчас Земфирами величают. Хотя мне моя спасительница богиней красоты показалась.

17

Видимо, у них такой своеобразный бойцовский клуб. Интерпретация знаменитого кинобестселлера Финчера по—русски. Ну, еще бы. Ведь не читать же Паланика и не разрабатывать более продуманных концепций бытия с точки зрения мироощущения и высвобождения духа.

– Давай сегодня вечером втроем кого—нибудь «примем», и будет у нас как бы «Бойцовский клуб».

– Круто!

– А давайте в белых рубашках и галстуках – типа как там, помнишь, он был в рубашке?

– Точно, круто.

Пошли и избили.

Правда, непонятно, зачем исчезла последняя мелочь из карманов. Скомканные десятки и голубая радость пятидесятирублевой бумажки.

Не прописан устав у ребят, не прописан.

Меня посадили на скамейку и даже вручили в руки ополовиненную пластиковую бутылку «Арсенального». То есть мало того, что Земфира, так еще и из Питера? Вот ведь совпадение какое. Вот ведь какая взаимовыручка в Москве у питерских земляков: из говна достанут, на лавку посадят – и еще паек дадут исходя из собственных представлений о питье и здоровой пище.

– А ты откуда из Питера? – спросил я у Земфиры.

– Купчино.

– А я с Просвета, с другой стороны. А вообще на Петроградке родился.

– Петроградка – это клево. Не то что здесь.

Друзьям Земфиры, видимо, уже не раз приходилось слушать подобные вздохи.

– Чем тебе здесь не нравится?

– Да ничем – потому и торчу здесь.

Из вежливости мне пришлось поиграть со своими спасителями в одну из игр. Тем более один из Панков—Спасителей – с красивым именем Ахиллес – уходил смотреть футбол, за что презрительно был обложен Земфирой и Шустом.

– Простите – сказал я, отхаркав всю кровь. – А почему Шуст? Фамилия Шустов? Но ведь не принято от фамилии – это же как—то по—школьному.

– Шуст – в честь Даньки Шуста из «Неуловимых мстителей», – сказал очаровательный немытый брюнет с булавками в бровях. – Понятно?

– Конечно, понятно… – Хотя ничего понятного со мной не происходило. Мстители так мстители. И фильм хороший, и миссия главных героев подходящая.

– А ты хорошо, видимо, от них отмахивался… – ухмыльнулся Шуст. – Там одного паренька оттаскивали в не очень хорошем расположении духа.

Была выбрана, к счастью, простая игра под названием «С добрым утром, страна!», названная так в честь какой—то неизвестной мне телепередачи.

Мы всю ночь пили пиво в детском городке, потом долго ковыляли по Ленинградке, заглядывая во дворы в поисках подходящей помойки.

Смысл игры был прост – идет человек мимо мусорных бачков, а из каждого вылезает голова и говорит: «Доброе утро!»

Поздравлять «с добрым утром» было заведено не более трех счастливых сограждан, пока первые двое не успели вызвать милицию.

Оба шли со стороны длинноволосого друга Земфиры, и я поздравлял уже третьим. Поздравлял, в лица особо не вглядываясь, – все—таки занятие не по статусу начинающей театральной звезды. Последний – третий – клиент шел с моей стороны.

– С добрым утром! – высунулся я из бака, смотря, как учили со сцены, поверх первого ряда, чтобы не встречаться взглядом со зрителями, как бы с эффектом четвертой стены.

– Доброе утро, Сашенька! – ответила мне четвертая стена знакомым голосом.

«Все—таки по башке меня менеджеры здорово шарахнули, не иначе…» – подумалось мне, прежде чем я увидел Михалыча с мусорным ведерком в руках.

Михалыч странно зажестикулировал и запшикал на пожелавших ему «доброго утра» из соседних бачков панков.

– Кыш… кыш… – закричал он на них.

– Валим, – приказала мне Земфира.

– Что они с тобой сделали… Сашенька… – Со стороны Михалыч мог быть похожим в своей суете скорее на маму, чем на любимого учителя.

– Кыш… кыш… а то сейчас вызываю милицию… и «скорую»…

Михалыч на самом деле дотащил меня до своей квартиры и вызвал «скорую». Он был уверен, что я нахожусь в состоянии контузии. Именно поэтому и «залез с ними в бак». Фраза «и залез с ними в бак» еще дважды звучала, когда он объяснял кому—то что—то по телефону.

– Сашу, моего студента из Ленинграда, сильно избили… «и он залез с ними в бак» в состоянии контузии…

Спорить я с ним не стал, потому как и впрямь был слегка контужен.

Хороший человек Михалыч. Большой и добрый.

Полежать неделю в больнице, да еще по ходатайству директора театра – в отдельной палате, было сущим раем.

Я лежал и вспоминал, когда последний раз спал на белых простынях.

Врачи что—то шептали друг другу, выходя из моей палаты, я разобрал «освободить место» и «ведь помутнение рассудка все—таки было».

Я скрыл от них правду о моем помутнении.

Ко мне дважды приходила милиция, и я давал показания как потерпевший. Вдобавок ко всему, как я потом узнал, в двух газетах появились небольшие заметки о том, что избит молодой актер такой—то из театра такого—то.

И ведь могла бы госпожа Корчагина, московская звезда, и прочитать обо мне в прессе и навестить по—дружески в больнице. Интересно, можно контузиться до такой степени, что променять фамилию Корчагина на фамилию Каблукова? Надеюсь все—таки, что нет.

Я рассуждал об этом, поглощая вареные яйца, которые мне пакетами приносила Луиза—Ниже—Пояса.

Это было то единственное блюдо, которое она вполне сносно готовила.

18

Постоянные жильцы, непосредственно приехавшие с Иржичехом, не вызывали чувства омерзения. Прежде всего – по причине нелюбопытства к моей внутренней жизни. Но вот поток гостей: земляков, братанов и приятелей…

Зачастую приходили и вовсе отмороженные экземпляры. Никогда не забуду визит только что «откинувшегося с зоны земляка». Который потом оказался из Твери родом и был нам вовсе не земляк. Собственно говоря, это и все, что мне до сих пор о нем известно.

Общаться с гостем было некому. Тот, кто его привез, куда—то умчался по неотложным делам, и гость напивался в одиночестве. Я как раз сидел с книгой на кухне, ибо во второй комнате кто—то активно делился с очередной постоялицей своими самыми заветными венерическими заболеваниями.

Он пил водку и запивал ее водой из—под крана. В паузах пытался общаться со мной. В лучшем случае я годился в роли слушателя. Даже приложив усилия, я не мог понять ахинеи, которую он нес.

Затем он принялся совершать и вовсе странные действия: уносил с кухни во вторую комнату посуду.

Постепенно с кухни исчезло все – тарелки, кастрюли, стаканы. При этом гость был уже в хламину пьян. Каждый раз, беря очередную посудину, он останавливался возле меня и просил рассказать, о чем книга. Вдруг принялся рассказывать, как они на зоне читали Карнеги.

– Вот это замут так замут, – орал он. – Не то что у тебя.

При этом он замахал руками, стараясь выбить книгу Платонова у меня из рук.

По законам гостеприимства я не выказывал ни малейших признаков агрессии – поднимал книжку и ждал, когда гость удалится.

Все мои сожители отправились по каким—то делам, Шепелявый шумно сношался в одной из комнат, комната Иржичеха всегда была заперта на ключ, нашему гостю во второй свободной комнате не сиделось.

С двух до трех ночи он заставлял меня набирать смс—ки на своем телефоне. Смс—ки были следующего содержания: «Безумно тебя люблю. Хочу от тебя малыша».

Собственно говоря, смс—ка была одна, просто она отправлялась сразу по трем телефонам. Потом он приходил и трижды спрашивал, пришел ли хоть от кого—нибудь ответ.

Каждый раз я говорил, что телефон находится у него и отправлялось все с его телефона, а я всего лишь набирал текст.

Тогда он убедил меня, что, видимо, его телефон «немного глючит». Оказалось, что убедить меня довольно просто, если повторить одну и ту же фразу около двух десятков раз, связывая ее обращением: «Ну ты че?»

Он хлопал себя по карману на заднице, совал мне аппарат со словами: «Ну—ка на, глянь! На! На!»

– Все нормально работает – вот, давай я на него позвоню. Мне хотелось ему объяснить, что он просто настолько остопиздел не только мне, но и всем женщинам, которых когда—либо желал, что с малышами у него в ближайшее время будет облом.

– Что ты на меня кричишь, братан? Ты на меня не кричи!

Короче, это была ужасная ночь, которая вполне могла закончиться смертоубийством.

И с трех до четырех мы отправляли смс—ки по трем номерам уже с моего телефона. «Безумно люблю, хочу от тебя малыша». Два из этих номеров уже были новыми. Мне было одинаково жалко и несуществующих малышей, и вполне реальных денег на своем телефоне.

Ответа не приходило. Последними он забрал чайник и вторую бутылку водки. Он перетаскал все – на кухне остались только ножи и вилки.

Когда взбудораженный демографической ситуацией гость наконец—то успокоился и уснул, – почему—то в коридоре, как Тузик, в разбросанной обуви, – я пробрался в комнату взять чайник. Когда я аккуратно проходил мимо него, показалось, что один глаз гостя стремительно открылся, и он не спит, а следит за мной.

Я чуть не сдох от увиденного.

Хорошо еще – сразу разобрался, что к чему, хотя поверить в это было крайне сложно. Почему—то я физически ощутил, что нахожусь очень близко к смерти, буквально танцую с ней танго, прижавшись щекой к щеке.

Вся посуда, которая имелась в доме, была расставлена и разложена по периметру комнаты – на полу, на кровати, на стуле, на подоконнике… Она с поражающей хладнокровностью заполняла пространство, на поразительно одинаковом для глазомера пьяного человека расстоянии располагаясь друг от друга. Но самое главное заключалось в том, что в каждой посудине – в тарелке, в кастрюле, в чашке, в чайниках заварочном и большом – была разлита аккуратными дозами моча. Даже в каждой ложке по капле.

Что значил сей таинственный обряд – до сих пор осталось для меня загадкой. Какое—то время я стоял, оцепенев. Вспомнил про огромный разделочный нож в руках нашего гостя. Спиной чувствовал, что он там сзади с этим ножом. Вполне возможно, я простоял так довольно долго. Или просто секунды показались часами. Я словно ощутил кожей присутствие преисподней где—то рядом. То, на каком дне я находился, приобрело вдруг материальное значение. Я слышал дыхание ада. Я замер и ждал новых ощущений – приближения смерти. Когда, наконец, мне удалось собраться с духом и выйти из комнаты, в коридоре уже никого не было. Наш таинственный посетитель внезапно исчез. Ножа я потом тоже нигде не нашел.

Приехавший Иржичех зло поводил желваками скул, заметно занервничал и для начала наехал на трахавшегося собрата.

– Мы первыми не оказали гостю внимание. Надо было не бабой заниматься и не артиста с ним оставлять.

По волнению Иржи было понятно, что он хотя и смутно, но догадывается о сущности мистического намека и дело здесь вовсе не в неудачной попытке заняться уринотерапией.

Состоялась оперативная планерка. Примерно такая же будет завтра в театре в кабинете главного режиссера при окончательном распределении ролей.

С речью выступил генеральный директор Иржичех.

– Короче, кто—то не прав из нас. Так просто такие вещи не делаются.

Кажется, Иржичех был не на шутку напуган таинственным обрядом нашего гостя и тем, что не знал до конца его глубинного смысла.

Найти виноватого надо было из присутствующих – явление нормальное.

– Не может по понятиям ни с того ни с сего земляк такое сделать на хате земляков, не может. Вспоминайте, кто о чем говорил. Кто чем обидел или задел.

Вот это был «попандос». Я—то ведь с ним в основном и общался. Вдруг именно я и правда чем обидел человека?

– Почему пить с ним не стал? – строго обратился ко мне Иржи.

Чувство вины росло во мне с демонической прогрессией.

– У меня завтра генеральный прогон отрывков и распределение ролей. Не мог я с ним пить, Иржи. Ну, правда, не мог.

– Ты, Шепелявый, к каким репетициям готовился? Почему не пил с гостем?

– Да это ж Ксюха Смирнова, из Питера девчонка приехала. Специально прикатила, Иржи. Ты же ее помнишь…

– Не помню. Мы здесь не на медовом месяце, Шепелявый. Будет косяк в этом деле от Владимира – начнется обратка какая – поедешь ты с ним разговаривать…

И так часа два.

Результаты дебатов были таковы. Я не догадался показать гостю, где туалет, а он сам постеснялся спросить – пятьдесят процентов голосов сошлись на этом.

Двадцать пять процентов голосов в лице Шепелявого высказывали сомнения по поводу социальной адекватности гостя.

Остальные двадцать пять процентов – директорские – склонялись в сторону вины Шепелявого.

Я на этом собрании права голоса не имел.

На том и порешили. Директорское слово дороже любого.

Шепелявый вернулся в комнату злой, и все убирать пришлось старой доброй знакомой практически всей компании Ксюхе. С чем она, надо сказать, справилась сверхпрофессионально.

Мне же после этого одинаково противно было находиться и в комнате, где произошло таинство, и на кухне.

В принципе, Луиза—Ниже—Пояса делала один за другим очень непрозрачные намеки, чтобы я поселился в ее комнате, но это было бы в высшей степени нечестно. И без того наши отношения прозрачными назвать было нелегко.

19

Герой жестокий и надменный

Меня обидою обдал,

Но прозвучит мой крик победный,

И в сердце заторчит кинжал.

На сцене ты шалишь безбожно,

Под маской дьявольской хитер,

Но не заметить невозможно

Моей любви в степи шатер.

Слезай с разгневанной кобылы

И подходи скорей к огню.

Коль нет своей волшебной силы,

Так выпей до краев мою.

После подобного излияния я мог зависнуть на два часа, ища логические ответы на разбросанные по всему тексту вопросы. Что, например, я должен выпить до краев? У кого же из нас заторчит кинжал в сердце? Кто был разгневанной кобылой? Когда и главное куда мне слезать с нее? И главное – на хуя мне все это надо?

Спасало то, что она могла наматывать эти строчки километрами. Только заканчивался один слив, как тут же бачок выдавал новую волну. Времени на анализ услышанного почти не оставалось.

Я насчитал в ее комнате двадцать восемь огромных тетрадей стихов и прозы и, судя по темпераменту поэтессы, три четверти написанного с отчаянием предавалось огню. Особенно в случае разочарования в выбранном герое или героине.

В тот день Лиза не стала искать предлогов для совместного посещения своей комнатки, а потащила меня в ОГИ на презентацию какой—то очередной книжки очередного бисексуала—литератора. Они, эти голубые ребята, стихи лабают, как таджики кладут кирпичи на стройке.

Мы прошли вдоль горячо любимых мною Чистых прудов, и я с интересом высматривал знакомые лица по дороге, потом долго плутали по дворам, трижды выходили с разных сторон к какому—то дому, пока, наконец, я не высказался по этому поводу, хоть и вяло, но достаточно лаконично.

Когда мы все—таки обнаружили потаенную дверь и лестницу, ведущую вниз, оказалось, что презентация в другом месте с похожим названием, а здесь только пиво, и пиво, как и во всех заведениях, превышающее отпускную цену в магазинах.

Я попытался сделать гневное лицо – устал слушать болтовню о творческих перипетиях и интригах творческого коллектива, в котором имел счастье состоять. Каждая новостина начиналась со слов: «Знаешь, на самом деле…»

Информация имела очень разную степень важности – от «на самом деле он голубой» до «на самом деле обувь, в которой выбегает Золушка на сцену в нашем новом детском спектакле, украдена из садомазохистского салона, находящегося по адресу…» Дальше следовало зачем—то подробное описание, как туда пройти от двух различных станций метро, как будто я давно и именно с ней туда собирался.

За полтора часа дороги этого «на самом деле» набралось столько, что захотелось срать и блевать одновременно.

Я вернулся к ней в зал и купил себе пива. Публика мне нравилась определенно. Попадались люди, похожие на меня манерой одеваться и умением отсутствовать в окружающей среде.

…Тему, которую она затронула, лучше было бы ей вообще не затрагивать. Когда бабы, всю жизнь только и мечтающие влюбиться по самые уши, начинают гнать телегу про отсутствие любви как таковой в принципе, да еще с видом Славоя Жижека на собственной лекции… терпеть это невыносимо.

– Думаешь, я не знаю про твою сказку о единственной и неповторимой королеве? Даже в нашем театре, в который эту самодовольную антрепризную падаль Каблукова на пушечный выстрел не подпустили… он ведь свою кандидатуру на роль Сирано изволил нам предлагать… роль киномачо для девственниц, кому за пятьдесят, ему, видите ли, приелась… даже в нашем театре говорили, что этот мудак разбил офигенный молодой питерский дуэт, игравший «Ромео и Джульетту». Я, кстати, не попала на ваш спектакль в Москве. Не хватило мест в зале. Любопытно было взглянуть.

– Каблуков попал.

– Я знаю. Видела его.

Наш театр был на моей стороне в этой истории – это не могло не радовать. Но продолжать разговор на эту тему не хотелось. Тем более что вокруг было и вправду немало интересного – много и с разбором читающая, судя по внешнему виду, молодежь всех мастей, иностранцы, какой—то писатель, постоянно участвующий в политических дебатах.

– Давай о чем—нибудь… – начал я.

– Погоди! Я тебе главного не сказала. Нужно читать современную литературу. Там много мудрых идей. Например: «Любовь живет три года». Как тебе? Это аксиома, которую вывел Бегбедер. С этим не поспоришь. Ты что, не читал Бегбедера?

– Теперь и не буду.

– И не читай. Я тебе уже сказала главное. Больше в нем нет ничего, кроме эгоизма и фальши. Но про любовь сказано верно. Все верно… Три года. Потом обман, измены. Сначала в мыслях, потом на деле.

– Мы только учились пять…

– Значит, последние два года она тебя уже не любила. И ты на самом деле ее тоже. Уже искала она своего Каблукова и играла любовь.

Мне захотелось врезать ей по крупному прямому носу и лучше бы ногой, конечно. Скверная ты баба, Луиза—Ниже—Пояса, скверная. Мы на четвертом и пятом курсах, вообще—то, и играли «Ромео и Джульетту», куда ты не протиснула свою траурную задницу.

– Ну—ну… продолжай.

– Бегбедер – он все равно умник, прочти на самом деле, если захочешь… оторвись от Платонова: надо и современности дань отдавать.

– Послушай, Лиза, а ты не думаешь, что каждый оправдывает свое свинство с той степенью художественности, на которую только способен?

– Ну, какое у Бегбедера свинство. Ведь правда про три года, я по своей жизни помню. Даже смех, до чего точные совпадения. Не то, что потом люди расстаются, в том—то и проблема, что нет, а надо бы. Сила инерции до добра не доводит. Трусят люди себе в этом признаться и начинают обманывать.

– Она последний год, значит, Каблукова искала?

– Выходит так, понимаешь?

– А я?

– Что ты?

– Я кого искал? Тебя, что ли?

В ее глазах появилась растерянность, быстро сменившаяся слезами.

– То, как ты ко мне относишься… я все понимаю… так мужчины к женщине не должны…

Сейчас мне станет ее жалко. Бедная Лиза. Надо бежать. Только этого не хватало.

– Почему ты не можешь начать со мной человеческие отношения? Ты же другой внутри, я это чувствую…

Эх, Луиза—Ниже—Пояса… Каким все—таки местом ты это чувствуешь, разобралась бы сначала. Задала бы себе этот вопрос со всей строгостью и ответила со всей искренностью. Знала бы, какой я внутри. И чего у меня в башке творится. Твой Стасик, как говорится в большом спорте, «отдыхал бы».

– Твоя смс—ка. Вот это был ты: искренний, неожиданный, страстный…

Позвольте—позвольте… Это в какой же смс—ке я соединил столько невиданных доселе качеств?

– Это ты о чем?

– О твоей смс—ке на позапрошлой неделе. Только не притворяйся, что не понимаешь, о чем я…

– Притворяться не буду. О чем это ты?

Она растерянно замигала.

– Ну, как же… – начала она уже неуверенным голосом. – «Я тебя люблю, хочу от тебя малыша»…

Я засмеялся невеселым демоническим смехом. «Вот проклятый уголовник… Натыкал пальцами по клавиатуре…» Однако как—то нужно сворачивать эту очередную странную вечеринку с душещипательным подтекстом.

– Извини. Пока… – Я встал и направился к выходу.

Знал, что она направится за мной, и спрятался в туалете.

Маленьком и аккуратно, литературно так, загаженном.

Так и есть – через пять минут ее в зале не было. В хорошем месте находится ОГИ – там есть где темпераментным поэтессам по дворам за мужиками побегать.

Разговор и спиртное, которое я употреблял крайне редко ввиду отсутствия питания как такового, устроили в моей голове тревожный бардак.

Три года. Зачем же себя так люди парят. Это ведь очень долго. Три дня! Тогда уж говорили бы про три дня! Телефон вечером – клуб на следующий вечер – и неудобное до стеснительности утро в постели с уборкой скучных использованных презервативов из—под кровати на третий день. Была ли при этом брошена небрежно фраза: «Я тебе позвоню», – не так уж и важно.

Три года. Три месяца, на крайний срок. На вечеринке у друга – три ресторана – два кино – один театр – десять свиданий – неделя в большой кровати в Турции и – «кажется, наши отношения зашли в тупик». Знакомила ли она в это время вас со своей мамой, не так уж и важно.

Кто здесь трусит в чем—то признаться, это разговор отдельный и не такой простой, как его пытались мне продать. Но до чего же голова тяжелая.

Я встретил мудрый понимающий мужской взгляд.

Удобное понятие – трусость. Можно жонглировать ею, как хочешь.

20

Еще сто граммов водки.

– Бежит солдат с поля боя. Для тех, кто остался, он трус? – Я подсел к мужчине с понимающим взглядом.

– Ну, естественно, – с театральным пафосом и наигранно громко воскликнул он, вдохновленный началом разговора.

– А ежели он считает, что война – глупость, а те, кто остались, просто трусят себе в этом признаться? Так ведь тоже можно извернуть. Они что, получается, трусы?

– Безусловно. – Он и с этим согласен. – Диалектика.

Какой он милый, хоть и глаза горят немигающим похотливым светом. Однако на редкость интеллигентное лицо.

Мне стало грустно и горько. Почему я не ответил ей сразу? Почему все умные ответы приходят ко мне после окончания спора? Какая славная вышла метафора. И главное – про войну.

– Я видел, молодой человек, как вы спрятались от женщины. Это была не трусость – это был полноценный мужской маневр.

– Да уж. Спасибо, я уже пьян.

– Нет—нет—нет. Не отказывайтесь. За полноценные мужские маневры. Сергей Геннадьевич.

– Александр Мельков.

Водка на коньяк. Сколько раз зарекался.

– Так если вы к этому, как к войне, относитесь, терпение нужно проявлять, и всегда есть место для героического подвига. Жить со стареющей женщиной, у которой вместе с увяданием ее красоты портится характер, – это война, вы правы здесь на все сто, милый молодой человек. Тут с вами и спорить никто никогда не станет. Только зачем вот лично вам такая война была бы нужна? Лично вам, например?

Они все вооружились чуждой западной идеологией, что ли? Окружает меня Бегбедер со своей философией. Завербовал уже целую армию.

Но ответил я честно. Война должна вестись по правилам.

– Лично мне – не нужна. Никому не нужна.

– Так сбегайте и вы. Что мешает?

Под прицелом его взгляда я чувствовал себя как бандерлог рядом с питоном Каа.

– Что вам мешает? – повторил он свой вопрос.

В голосе послышались учительские интонации.

– Вы кем работаете, преподавателем?

– Я проректор. Проректор по общим вопросам. Медицинский институт.

Последнюю фразу он словно бы пропел, изображая какую—то песню, кажется, Жанны Агузаровой.

– У вас нет ответа, милый.

Он хлопнул мне на колено руку, проректорскую руку, и не думал ее убирать.

Вот уж позвольте. Что—что, а ответ у нас всегда есть. На любые вопросы.

Вспомнить бы, о чем речь. О сбегании с поля боя, где последний символизирует героическое терпение, которое необходимо, чтобы не убегать от любимой бабы. И, судя по высказываниям международного литературного террориста Бегбедера, терпение это настолько невыносимо, что и баба—то через три года уже не может быть любима в принципе.

Вот ведь хрень господня.

– Память.

Я ответил честно, как мог, ибо вопрос затрагивал сферу моих прямых интимных Ромео—интересов.

– Что, простите?

– Мне мешает память…

– Что, плохая память?

– Наоборот. Слишком хорошая.

Звучало немного похоронно.

Все вокруг чокались и вели примерно такие же философские беседы.

Никакого флирта. Никакого блядства. Отличное место. Почти как в «Цинике». Но только «почти».

А что ж я сделаю, если у меня на самом деле память хорошая. Наверное, так и должно быть у актеров. У них с памятью ничего нормального быть не может. Или все забывает быстро и искренне – это актер темпераментный, герой—любовник без претензий на авангардные роли. Бывает, как у меня, – долгая. Я – парень с претензиями.

Речь идет, как вы понимаете, о памяти особенной – чувственной, которая в то же время обычную не отрицает ни в коем случае, а, наоборот, дополняет глубиной и содержанием.

Вы не задумывались, чем актеры в институтах на первом курсе занимаются на уроках мастерства? Они ж не сразу Шекспира играют. Они вдевают невидимую нитку в невидимую иголку. Моют под невидимым напором струи руки горячей, а потом сразу холодной водой. Попробуйте, протяните руки. Горячая вода пошла. Вспоминаете ощущения? Нужно уметь их извлекать точно и быстро, а главное – настолько сильными они должны быть в памяти, чтобы и зритель заметил, что с вами что—то происходит. Это ПФД называется. Память физических действий. А начнете наигрывать эту горячую воду, изображать, показывать – вот это и ляжет в основу наигрыша и фальши на всю оставшуюся жизнь.

И будет не любовь на сцене, а пердячий пар. В истории театра ведь до маразма доходило: бывало, даже ножкой притоптывали. Люблю тебя так сильно, и ножкой топ по сцене – для разгона внутренней динамики.

Без него, без ПФД – никуда на сцене. Не будет малого круга внимания – будет КВН, а не театр. Правда, бытует мнение, что так скоро и случится.

Вот и я. Как только впервые вдел нитку в свою красавицу, так сразу и понял – запомню этот момент. Ох, запомню… Глаза эти, принявшие меня таким, какой я есть, со всеми заморочками, недостатками и достоинствами. Принявшие без всякой лжи, расчета, похоти и фальши. Так быстро, стремительно и глубоко, так, казалось, надолго, что уже думалось – навсегда. Это были глаза, в которые хотелось смотреть все время, – большинству, избегающему во время секса прямых взглядов, не понять, о чем я. Даже когда я трахал ее сзади, я точно знал, сколько в них ответной любви и искренности. Такой любви – которой два раза не бывает. Ибо дно у души одно. Туда многое—то не набросаешь. Там, в самой глубине, что—то одно храниться будет.

Вот я это и помню. Как рука на бедро ложится, именно на это бедро, на ее, а не на абстрактное. Как на морозе кожа на щеках становится нежной и тонкой. Как волосы заправляются плавным движением за ушки и как разваливаются потом, со временем. Сначала одна прядь, потом другая. Хорошо все помню – поэтапно. И как меняется цвет волос – десятки оттенков черного: при дневном освещении в учебном классе, на сцене под софитами, на улице, вечером в метро, в воде – каждый раз новый цвет.

– Ну, а из художественного контента есть что—то, что можно на чашу весов положить этому вашему новому поэту современности?

– Он не поэт – он прозаик, – меня мутило все сильнее и сильнее.

– Ну, хорошо, прозаику… Вы ведь актер и, судя по всему, актер талантливый, и должны же знать классику хоть немного…

– Ну… не в таком же состоянии… – Я перебирал в голове строчки вертевшихся в голове отрывков.

Вспомнился почему—то Бак. Каждый питерский актер должен знать минимум десять стихотворений Бродского. Иначе никакой он не питерский актер, а так – чмо, им притворяющееся. И рано или поздно этот обман раскроется. Так искренне считал наш студийный предводитель.

В то время как женщины штудировали Ахматову и Цветаеву, он заставлял нас учить Бродского, по одному стиху каждое воскресенье.

– Есть! – вскричал я. – Есть! А вот это: «Так долго вместе прожили, что вновь второе января пришлось на вторник…» – Я мучительно вспоминал дальше, ловя смутные ощущения, что второе восьмистишие даже более известно, чем первое, но мое подсознание уже лежало на ринге, нанеся противнику, видимо, последний удар, на который оно было способно. Больше интеллектуальных боев оно вести не могло.

– Молодец! – Проректор полез ко мне обниматься. – Молодец, молодой человек! Гениально! И не вспоминайте дальше, не мучайтесь, вы заслужили победу и мое признание.

– Я устал… – пробормотал я.

Вдруг посередине нашей беседы к нам подошел интеллигентный молодой человек с вопросом: «Вы остаетесь на концерт?»

Я давно не был ни на каких концертах, но названная сумма превосходила мои потенциальные финансовые возможности в четыре раза.

Увидев сожаление на моем лице, Сергей Геннадьевич достал внушительную купюру и с благородным видом вручил ее. Правда, при этом он произнес – слишком уж неожиданно, как мне показалось тогда, – фразу:

– Я заплачу. И я надеюсь, вы это оцените. Я вообще—то собирался уходить, но искренне надеюсь – вы это оцените.

На мои «спасибо! спасибо!» он покосился как—то уж очень странно и вычурно. Концерт был что надо. Пел Федоров из «Аукцыона». Пел один, но наворачивал столько драйва, сколько не каждой группе по силам.

21

Полтора года я находился под впечатлением этого концерта. Песня про «алые губы и тихую беду» звучала во мне, как грядущая разгадка тайны страданий. Лишь затем, на острове, Брат развеял мою последнюю надежду на святость и таинственную недоступность творчества как такового. В Интернет—кафе из трех стульев и трех мониторов, в бунгало площадью не более десяти квадратных метров, он принялся меня обучать пользованию сетью. «Любые слова, – говорил он, – набираешь в этом окошечке Яндекса…» Хорошо, что я набрал «губы алые тихая беда». А ведь мог запросто набрать ее имя и фамилию.

Я тут же оказался на сайте leonidfedorov.ru, весь текст песни предстал у меня перед глазами. Разочарованию моему не было предела. Слова голо и сиротливо сияли на экране, как и любые другие. Прочитать песню, звучащую у меня в ушах полтора года, просто так, без музыки, как обычное стихотворение, было для меня сродни потере какой—то, пусть и небольшой, но важной части и без того раздробленного на куски сердца.

Брат, видимо, разгадал мои внутренние страхи.

– А ты набери имя и фамилию своей любимой. У нее наверняка есть свой сайт. Сейчас у всех актеров свои сайты.

– Нет, пожалуйста, – крикнул я так, что все два посетителя и корейского вида хозяйка—предпринимательница испуганно оглянулись. – Мне не нужна эта информация, не нужна.

– Ну ладно, ладно, не кричи… Я сам посмотрю…

Я выбежал из бунгало в ужасе. Я сбежал от информации так далеко, а оказывается, она находится на расстоянии всего лишь нажатия одной кнопки на клавиатуре. Нет покоя в этом мире. Интернет напугал меня своим могуществом, как огнестрельное оружие индейцев. С этих пор, когда Брату казалось, что я мешаю ему трудиться, он заявлял:

– Ну, все – открываю ее сайт.

И я пулей вылетал из комнаты.

22

– Пойдемте на свежий воздух.

Мы вышли с проректором медицинского института на улицу. Почему—то в обнимку.

– Пойдемте ко мне.

– Нет, мне домой. В какой стороне здесь метро?

– Метро уже полтора часа как закрыто, Саша. А я живу – вон окна на втором этаже… Что называется, в двух шагах. Поразительное место. Такая историческая атмосфера внутри… Ну, пойдемте же.

Как—то слишком навязчиво и недвусмысленно меня буквально волокли за руку в сторону красивого трехэтажного дома.

– Нет… я на метро…

– Метро закрыто, говорят же вам. Что шататься по улицам в таком состоянии. Это опасно.

– Я не сдамся, я бывший волейболист.

– А, ну понятно. Упертость характера. Если не сможете попасть в половину третьего в метро, возвращайтесь и звоните в домофон. Квартира номер восемь.

– До свидания.

– Надеюсь, что до свидания, Саша.

Я поплелся в сторону Китай—города. Он окликнул меня.

– Забыл вам напомнить, кстати:

Так долго вместе прожили, что снег,

Коль выпадет, то думалось – навеки,

Что, дабы не зажмуривать ей век,

Я прикрывал ладонью их, и веки,

Не веря, что их пробуют спасти,

Метались там, как бабочки в горсти.

Я был порядком ошеломлен. Мимо просвистывали по направлению к какому—то бару стайки девушек, и уже через минуту их можно было увидеть отплясывающими на подоконнике.

– Здорово. Спасибо, что напомнили…

– Запомните, Саша. Жизнь гораздо шире, чем театр. И не думайте, что все интеллигентные люди сконцентрировались в театральных кругах. Напротив, у меня есть стойкое ощущение, что их там все меньше и меньше. Квартира номер восемь, запомнили?

– А я с вами целиком согласен, – я был потрясен такой его речью. «Взять хотя бы меня», – хотел добавить я, но не стал. – До свидания.

– До свидания. – Он смотрел мне вслед.

Что—то меня настораживало в его внешности… Дорогой кожаный плащ, белый шейный платок… Да нет… Настораживал этот слишком цепкий взгляд. Я своим театральным нутром чувствовал, что взгляд этот совсем не прост.

Я развернулся и неуверенно пошагал прочь.

Как оказаться дома, находясь в центре Москвы с пустыми карманами? Мог бы и денег на такси предложить, интеллигентный человек. Меня уже разбирала злость на Лизу, на проректора по общим вопросам… и Иржи с его джипом… Когда не надо – тут как тут, а сейчас позвонил и не приехал.

Какая—то машина мигала мне. Когда я стал ее обходить, она остановилась.

– Вспомни черта – он и появится.

Иржичех с необыкновенно серьезным лицом вцепился в меня своими зрачками ротвейлера.

– Это с кем у тебя такие романтические прощания? Директор театра, что ли? Что—то я на спектакле его не помню…

Поразительная зрительная память.

– Его там и не было. А ты что, Иржи, ревнуешь, что ли?

Иржи задышал тяжело, казалось, на всю улицу было слышно его дыхание. С Иржи вообще—то так шутить не надо…

– Кто это?

– Знакомый, точнее не знакомый, просто в баре потрепались – первый раз вижу.

– А куда он тебя за руку тянул?

– К себе… в гости приглашал…

Иржи внимательно смотрел на меня. Какой—то глубокий мыслительный процесс шел в его могучей голове.

– Из этого дома, что ли…

Я обратил внимание, что он уже давно смотрит не на меня, а в сторону трехэтажного особнячка в Сверчковом переулке.

– Из восьмой квартиры…

– Иди…

– Ты о чем?

– Сходи…

– Зачем?

– Ты еще не понял, что за люди в Москве в таких живут?

– Нет, а что за люди?

– Очень некислые люди в плане бабок. Не люди – а тема. Сходи, пробей тему нам с парнями.

– Ну, знаешь, Иржи…

И куда мне теперь идти? Лизу только что пустил в слезах по ложному следу, припрусь – поймет, что прошу прощения. Сочинит какую—нибудь душную оду…

– Пробей тему нам с парнями, – повторил Иржичех. Собственно, его голос и не просил, а приказывал. – Тебе что, лень попить чаю и по сторонам жалом поводить? Позырь, что там в хате…

Иржи взял меня за руку и подтолкнул в сторону дома. Твердая хватка. Минут десять назад в сторону этого дома меня тащил с подозрительной настойчивостью Сергей Геннадьевич, теперь за этим же занятием можно было увидеть могучего Иржичеха.

Только получалось у него это гораздо лучше. В три толчка и два пинка я оказался прижатым носом к домофону.

Что за дом такой, что меня в него все тащат? Меня охватило чувство вызова, эксперимента и настойчивой фатальности всего происходящего. Чувство, с детства не приносившее мне ничего хорошего.

Я нажал восьмерку. Восемь – так восемь.

23

Я очнулся, прикованный наручниками к батарее, в довольно нелепой позе. Лежа на животе с вытянутыми вперед руками. Мои самые тревожные ожидания оправдались. Все—таки Сергей Геннадьевич был неправильной сексуальной ориентации. Я уже «угу» или еще нет? Все мои ощущения сконцентрировались в нижнепоясничной области. Ничего нового, необычного с физиологической точки зрения.

Должна же быть, наверное, явно ощущаемая боль. Не самые лучшие минуты, посвященные самопознанию в моей жизни. Знал бы Бердяев, как мало он затронул в этом направлении.

Стал с пристальной параноидальностью прислушиваться ко всему, что происходило во мне. Может, просто тело потеряло чувствительность?

Нет – болят от наручников запястья, чувствую холод паркета животом.

Шум, который казался уличным, оказался шумом в моей голове.

– Ты чувствуешь себя нормально?

– Я сейчас охренительно далек от того состояния,

которое можно назвать нормальным.

«Криминальное чтиво». Брюс с негром после сцены насилия.

Ну, ладно—ладно, успокаивал я себя. Вполне возможно, что все это не то, о чем я думаю.

Хотя другие варианты, заставившие гостеприимного Сергея Геннадьевича пристегнуть меня к батарее наручниками, предварительно подмешав какую—то срань в чай и применив, видимо, вдобавок гипноз со своим тупым тестом, в голову не шли.

Чая я действительно выпил. Зеленого с ароматизированными добавками. Потом вспомнился какой—то тупой тест из занимательной психологии за компьютером. И прижавшегося почти щекой ко мне Сергея Геннадьевича. Помню, что по привычке нажимал все время на фиолетовые прямоугольнички, а вдруг их на экране совсем не оказалось… И эти мерзкие, как у влюбленной лягушки, глаза рядом…

Тьфу ты, гадость. А ведь мне что—то подсыпали в чай…

Ярко всплыл образ негра из «Криминального чтива». Если уж этот толстогубик попал – куда нам. Вспомнились уроки актерского мастерства. Представь себе известного актера, как он бы сыграл в этой ситуации. Так бы и сыграл. Мычал бы себе в нижнюю губу. Чем я от него отличаюсь. Чем я от него отличаюсь.

«Ну дак, ёптыть!» – как говаривал Станиславский.

Подвижностью! Я подвижен. Беги, Сан Саныч Мельков—Ромео, беги. Хотя с пристегнутыми руками далеко не убежишь. Но… Куда выходят эти окна? Вроде на улочку, противоположную проспекту. Это удача.

Почему не идет Иржичех? Видел же, что к насильнику подтянулся друган. Потенциальный насильник и только. Хотя вряд ли он шел по улице в этом наряде. Они что, меня потом отпустят? С какой стати им меня отпускать? Опускать и отпускать… Так меня ж здесь шваркнут. Или это крутые парни, которые не боятся мести такой шушеры. Я огляделся по сторонам. «Хоть бы крутые, хоть бы крутые…» Да, хоть с этим повезло! Любовничек у меня нарисовался что надо! Видно, что мебель антикварная, в углу стоял какой—то клавесин, рядом со мной этажерка с вазой, которая вот—вот свалится на голову. Да! Хитрый Иржичех не зря толкал меня в сторону этой двери, здесь было где разгуляться его не вылезающей из театров банде. Мебели много, но квартирища такая, что все равно комната казалось пустынной и холодной. И чем—то напоминала мне средневековую пыточную.

Дверь открылась. Я притворился спящим.

– Спишь, чучелко? – прошепелявил голос. Гораздо тоньше и пра—а—ативней, чем у моего приятеля. Видимо, мой парень активист, а этот лодырь. Почему—то очень захотелось на него посмотреть.

«Нет, не сплю – душик принимаю, урод недорезанный», – подумал я. Зачем я им сдался в этом любовном треугольнике, для каких извращенных утех?

Как же им испортить вечеринку? Когда—нибудь же Иржичех, дубина, позвонит в дверь! Вопрос, на какой сцене Камасутры мы будем находиться в то время.

24

Брезгливое чувство, сковывающее сознание и мешающее действовать. В своем загаженном кинематографом подсознании я откопал отрывок какого—то фильма: в камере изнасиловали доброго очкарика, который тоже почему—то сидел в тюрьме. Зэк с человечинкой в сердце и мефистофелинкой в глазах, подравшись с насильниками, ломился к очкарику в дверь, чтобы успокоить и принести свои соболезнования, но было поздно: тот повесился. Сыграно все было по Станиславскому, натурально. Видимо, это и запало. Ибо все—таки герои Квентина – Брюс и толстогубый негр – все переносили довольно стоически, с философским подтекстом. Правда, это был скорее художественный эпатаж. В жизни даже таким неслабым парням пришлось бы понервничать.

Хорошо, что удалось выйти из ступора. Хорошо, что господа мне дали время из него выйти.

25

Квартира проректора по общим вопросам.

Пять месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

Аккуратно раскачав антикварную стойку, я уронил вазу, смягчив падение коленями, приняв ее в свои футбольные объятия, словно голову Всемирно Известной Минет—чицы Клеопатры, доставшуюся раз в жизни и на несколько минут.

– Ну что ж, не получится с вазой – будем пинать по стеклу ногами…

Крепко сжал ее ступнями, почувствовав всю тяжесть драгоценного фарфора. Несколько раз аккуратно приподнял ее над полом, проверяя цепкость хватки и вес. Лег попрямее, сделав угол обстрела максимально выигрышным. Мышцы живота сдернуло холодком от нетерпеливости и волнения.

Я пытался сосредоточиться, вспоминая какой—нибудь блестящий футбольный маневр, продемонстрированный в самые важные минуты матча. Но по закону подлости ничего, кроме гола Ковтуна в свои ворота на последних минутах матча с Исландией, в голову не шло. Блестящий прыжок навстречу мячу, причем по направлению от ворот и срезку в девятку. Был еще, конечно, сэйв Филимонова на последних минутах матча с Украиной.

Никакой поддержки от любимого вида спорта в решающий момент. Надо было болеть за дублирующий состав «Манчестера».

– Ну что ж, автогол так автогол… Время, которое мы имеем, это девственность, которую мы оберегаем.

Напряжение, взмах – тяжела штука! – «го—о—о—л!», как говаривал великий русский комментатор с непьющей фамилией Синявский.

– Ну, вы меня понимаете, – как сказал бы гений современных репортажей с грибной фамилией. – Стоило игроку поднапрячься, и у него все получилось. Я в его возрасте и не такие штуки проделывал. Ну, вы понимаете, о чем я…

Услышав дикий звон, разломавший мою звенящую голову на две половины, как спелый арбуз, я прикрылся от этого шума локтями. Крупным осколком садануло по руке, и кровь залила лицо, ручьем стекая на глаза, рот, лоб…

Ворвавшийся меня избивать товарищ проректора сочетал град ударов (приходившийся в основном в нижнюю часть туловища, ибо пачкать в крови домашние тапочки друга ему не хотелось) с фрагментами чрезвычайной задумчивости и озабоченности. Он выглядывал с проректором в окно, не понимая, кто это сделал и каким образом. Если что—то кинули в окно, то – как разбилась ваза в районе подоконника, и если все—таки разбили стекло из комнаты, то…

…словом, сомнения их меня совсем не интересовали. Парням было явно не до секса, и это единственное, что меня радовало. Я находился в каком—то пограничном состоянии между жизнью и смертью – но это было моим привычным состоянием в последний год…

Я тихо шептал про себя: «Иржичех… Давай, сукин сын… Иржи, давай…»

Раздался звонок в дверь. Иржи почему—то спросил вежливым старческим голосом: «Не происходит ли чего—нибудь нехорошего?» – «Нет—нет, – ответил ему проректор, – все нормально, стремянкой разбили стекло». – «Ах, вот как, – залепетал Иржичех, – а я уж хотел вызывать милицию», – и стал удаляться от двери.

– Такую вазу разбить, Андрей Владимирович, как же это, милый, получилось… – жаловался проректор своему другу. – Сосед заходил, кошечник из клуба. Он видел, что ко мне заходил незнакомый человек… какой предусмотрительный…

«Меня предали… Измена…» – Я отрубился на какое—то время. Товарищ проректора был в кожаных трусах, с разводом металлических заклепок на яйцах. При ударах его заклепки мелькали надо мной… Только оказался он гораздо старше, чем показалось мне вначале. Плешивый гомик в возрасте.

Предатели… Где вы?

26

Проснулся под оглушительно орущего Шнура. Я подсадил на него всю тусовку на Октябрьском поле, плавно уведя с ненавистного мне «Шансона».

«Я включил свой микрофон. Раз – два – три. Осветители зажгли фонари», – Иржичех затанцевал танец баскетболиста, сломавшего кольцо на последней секунде. Щелкнул раскладухой—ножиком и, танцуя, двинулся в комнату. «Все, пиздец, пора играть, хватит вам охуевать… Будем веселиться».

«Слушайте и охуевайте», – вместе со Шнуром орал он. Я не видел, что происходит в комнате, и не понимал, почему меня не спешили отстегивать от батареи.

– Стой, Иржи, – заорал я. – Стой!

Сомнений не было, хотя не было и никаких криков из—за играющей на всю катушку музыки. Но первобытный ужас, подобно дыму распространявшийся по квартире, говорил о том, что хозяев… Их просто выпотрошили, как куриц… Это стало понятно еще до того, как появился Иржичех, словно вынырнувший из бассейна с красной краской, точнее, осязаемо задолго до этого. В комнате воцарился ужасный запах, от которого мурашки шли по коже – запах свежей крови и внутренностей.

– Нет, только не это… блядь.

«Вот будет лето, поедем на дачу: лопаты в руки, хуячить, хуячить!..»

Стоит случайная выборка песен – почему—то догадался я. Иржичех, очевидно, захватил с собой компакт из машины. Здешние хозяева не были похожи на любителей подобной музыки. Да и, судя по всему, не было уже никаких здешних хозяев. Только куски мяса, разбросанные по дорогому ковру.

Иржичех выглянул довольный и игривый, будто спрятал под елку рождественский шарик. Нет, скорее – нарисовал кораблик и весь перепачкался в красной краске. Какое милое лицо.

Я не помню, как меня отстегивали от батареи и увозили из негостеприимной квартиры. Я потерял сознание. Или последнюю способность соображать. Разница только в том, закрыты или открыты у тебя глаза.

27

Квартира Иржичеха. Пять с половиной месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

Я лежал неделю, не соображая, где нахожусь. Это странное чувство времени, которое тебе не нужно в таком количестве, знакомо каждому человеку моего поколения… Зачем тебе его столько дали… Ведь кому—то не хватает… И покупать у нас это время никто не хотел… Странно…

Иржи с коллегами по цеху вынес приличное количество добра из квартиры псевдопедагогического деятеля, оставшегося валяться в своей античной спальне с выпущенными наружу кишками. А я решил валить из этого города во что бы то ни стало. В театре меня, наверно, хватятся – недельное исчезновение было для тамошнего репетиционного процесса делом привычным, хотя мое равнодушие к выпивке, куреву, наркотикам и бабам обеспечивало мне ауру более загадочную, чем у Монте—Кристо после долгой и незаслуженной отсидки. Да и вряд ли свяжут побег актера из театра со зверским убийством, пусть и произошедшим в одном городе.

Я вспоминал людей, которые были свидетелями нашего знакомства с безвременно ушедшим из жизни Сергеем Ген—надьевичем. Народу набиралось нормально. Во—первых, вся шумная тусовка в Проекте ОГИ. Во—вторых, толпа в баре, состоявшая в основном из зыркающих по сторонам девиц. Хотя это – вряд ли…

Хорошо еще, я оказался там без шумного театрального сопровождения, по которому можно было нащупать концы.

«Нащупать концы» – отличное влияние окружающей среды. Обозревая свою рожу в синяках – пару раз меня все—таки пнули по лицу – окровавленную повязку, залитую кровью майку, я думал, что моя театральная карьера складывалась не так стремительно, как у Джульетты. Все из—за того, что средства достижения разные. Правы были великие русские литераторы: торгуя жопой, можно и на трон забежать.

Ту т меня осенило – камера в подъезде. Наверняка было наблюдение. Значит, меня накроют в первый же привод в участок. Смогу ли я выглядеть благонадежно, раствориться в толпе? Ради жизни, собственно говоря, с такой задачей можно было справиться, только вот какой жизни? Да и гимор это несусветный.

Валить автостопом до деревни. В Ярославскую область. Четыре часа от Москвы – а дыра дырой. Иржи кинул мне пачку денег очень кстати. Это была, конечно, смешная часть от вынесенного, даже, наверное, не тридцатая, а может, и не сотая – точно я все равно прикинуть не мог. Но для меня праздником было уже то, что со всем этим барахлом вынесли и меня.

Вперед, на Ярославское шоссе. Двигай, Ромео, двигай.

Снова сильно кольнуло в сердце, и лицо загорелось огнем. Я вспомнил фотографирование на афишу по рассказам Платонова. Надеюсь, они в театре догадаются переснять. Хотя кто из великих сыщиков сопоставит фоторобот преступника, вывешенный в отделении милиции, с театральной афишей, висящей на тумбе? Или сопоставят?

Двигай, Ромео. Столица продана враждебным кланам. Энергия «быдла на заработках» губительна для любителя самопожирающей романтической страсти.

Я достал из тайника, который так никто и не обнаружил, святую Дарью, а также прихватил с собой пачку журналов «Эсквайр», взятых почитать у режиссера. Эти журналы были на английском, и все, что касалось интервью с актерами, режиссерами и писателями, было переведено и аккуратными строчками мелкого режиссерского почерка размещено между журнальных абзацев и на полях. Интервью, особенно в рубрике «Правила жизни», были классными. Как мог такой журнал не издаваться у нас? Наверное, он представлял для Степана серьезную ценность. Но отдавать их у меня все равно не было времени. А оставлять у Иржичеха – не было смысла. Какой же я мудак – опять не возвращаю книги…

28

Потом я неоднократно приходил смотреть на эту стену. Правильно пишут, что преступника тянет к месту совершенного преступления. Хотя приходил—то смотреть не Иржичех. Я смотрел на эту стену – никаких геометрически—фасадных возможностей забраться на второй этаж этого дома не было.

Видимо, гнев небесный вознес Иржи на высоту.

Тот же самый гнев, который поможет мне справиться с моей проблемой. Нам, маленьким людям, не обласканным внезапными порывами милосердия фортуны, зачастую помогает гнев. Только нужно аккумулировать его в себе, тщательно и бережливо, как тепло зимой. Не выплескивайте его в очередях и трамваях. Он вам нужен.

Деревня. Ярославская область

Сорок минут до приезда Брата—Которого—Нет

Над шрамом шутит тот,

Кто не был ранен.

Уильям Шекспир. «Нетленка о влюбленных»

1

Большая черная машина приближалась к последнему повороту перед прямым спуском к деревенской заасфальтированной площадке, именуемой «пятачком».

Она ехала аккуратно, несмотря на то, что ей – большой и черной – должно быть наплевать на все кочки, рытвины и ухабы свежеотремонтированной по всем российским стандартам дороги. Ехала осторожно, словно боясь свалиться в кювет или наехать на дизайнерские отметины коровьих лепешек, хаотичным образом расположенные островки минутной животной расслабленности.

Просто так в нашу деревню джип заехать не мог. Могу поспорить – до этого они тут и не появлялись. Я как раз шел на рекорд – отжимался седьмой десяток раз. Приподнял голову, вглядываясь в водителя приближающегося джипа.

Шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять…

Меня не было видно на тренировочной площадке в придорожных кустах. Я же мог видеть большую часть шоссе. Специально подобранное место на случай приближения милицейского уазика.

Шестьдесят шесть, шестьдесят семь… одна знакомая черта лица, другая… шестьдесят восемь… Слишком большая пауза – это уже халява…

Сомнений нет – бритоголовым загорелым водителем проехавшей мимо машины был мой брат, которого я не видел четыре года.

Радость поступила к горлу, как тошнота. Такое же редкое, даже более редкое и диковинное ощущение. Надежда на выход из тупика. На возможность хоть каких—то перемен. Не обязательно к лучшему. Просто нужны были перемены, какой—то способ успокаивать сердцебиение. Даже после отжимания оно не должно так стучать.

Я прикинул расстояние до разрушенных складов. Добежать до четырнадцатого счета. Резко рванул с места.

Максимальная скорость. Двенадцать. Неплохое ускорение. Подтянулся по торчащим перилам из железного прута и забрался на ржавое дно зернохранилища.

Отличное место для медитаций. Вокруг – только ржавое железо, когда—то хранившее тепло зерна. Железо, кормившее страну хлебом. Лестница как возможность покинуть мир окружающей ржавчины. Такая же рыжая, как и все вокруг. Парилка жуткая. Надо прийти сюда ночью – наверное, от железа еще долго исходит дневное тепло.

Я станцевал несколько обрывков заученных когда—то танцев. Потом еще. Пот ручьем полился по телу.

Большое колесо

В деревню занесло.

Зачем—то колесо

Сюда к нам принесло.

И если бы коров

С утра так не несло,

Оно бы было чистым —

Большое колесо!

Я пел этот бред на манер рэпа и продолжал свой бешеный по ритму танец. Однако деревенский фольклор плотно проникал в сознание сквозь призму навеянного театраль—ной жизнью интеллектуального хаоса. Видимо, сказывается окружающий бэкграунд, хочешь не хочешь, а сказывается.

Я бежал по почти вертикальной железной стене, стремясь сделать второй шаг вверх. Через какое—то время он стал получаться. Шаг, еще шаг, прыжок вверх.

Нинзя. Голый потный нинзя. Такого нинзю бросить – нинзя! Нинзя!

Приду и буду записывать все этапы моего жуткого падения. Точнее, моего подъема, ибо падение, опустошение, эмоциональный удар, духовная смерть – все это послужит уже отправной точкой. Все это уже случилось.

Я помню, в школьном возрасте читать мой дневник было чуть ли не главной радостью Брата. Он ежедневно листал страницы с нашими общими персонажами и хихикал, спрашивая: «А об этом почему не написал?»

Начну заниматься этой хренью снова – он не посмеет бросить пишущего о нем. Тем более только в «писанине» можно ответить на один очень простой вопрос, который люди так любят задавать друг другу: «Как ты дошел до жизни такой?» Когда вам задают такой вопрос на улице, что вы можете ответить? Любые варианты:

– Сам не знаю…

– Постепенно…

– Так получилось…

– Да нет, на самом деле все не так плохо…

Все они лишены подробного и неторопливого анализа, на который способен только человек, записывающий свои мысли на бумагу.

Сейчас все читают, как дошли до жизни такой фотомодели, звезды, жены миллионеров…

Придет время, и напишем свои книги мы: бомжи, дворники, неудачники в бизнесе, в науке и любви. И эта серия будет интересней, мать его…

Ты прощаешься со мной – чао, бамбино, соppи.

Для меня теперь любовь – это только горе.

Две кости и белый череп – вот моя эмблема.

Называй меня теперь – теpминатоp Hемо!

С. Шнуров, группа «Ленинград»

Еще полчаса танца. В деревню, навстречу переменам!

2

«Ты отвратительно выглядишь, – говорит мне мой брат, вылезая из машины. – Во что ты одет», – он морщит свой нос. Теперь он окончательно счастлив. Помимо денег у него добавился один немаловажный штрих – возможность смаковать мое униженное и тупиковое состояние. Настала пора брать реванш за те долгие годы, когда то, что я старше на полтора года, имело большое значение.

– Надо тебе купить что—нибудь… На распродаже в «Эспри» в Гонконге…

«Как же, от тебя дождешься, скорее бомж отдаст мне свои последние ботинки», – думаю я про себя.

– Я тоже рад тебя видеть, – говорю я, и мы обнимаемся, как солдаты, вместе хлебавшие когда—то давно манную кашу из одного толчка. – А что это за машина такая большая?

– Это «нисан»! От слова «не ссать!» – машина для смелых. Так, что «не ссы!» – как бы ты плохо ни выглядел – мы что—нибудь придумаем! А почему на этот раз ты весь в бинтах?

– Я просто ехал на велосипеде, Брат. А они побежали за мной… мерзкие… грязные… лохматые…

– Кто побежал? Жители деревни?

– Собаки… целая свора собак…

– Кошмар! Тебе же нужны теперь прививки от бешенства, Брат!

– Мне не страшен этот вирус, Брат! Правда, не страшен!

3

Деревня.

Месяц до приезда Брата—Которого—Нет

Все мои слабые попытки достижения гармонии безжалостно разбивались об острые грани действительности. Везде выходил облом на самой ранней стадии планируемого полета.

Целый день я собирал, драил и смазывал велосипед. Своего старого друга со времен волейбольных баталий на озере, благоразумно вывезенного родителями на покой с городского балкона. Друга исключительно интеллигентного, я бы даже сказал, аскетичного вида, без современных гламурных велонаворотов, бело—синего цвета, с притягательным названием «Автор» на раме.

Как приятно было почувствовать знакомые физические ощущения руля, а уж о седле и говорить не приходится…

Счастье продлилось минут пять, пока на спуске—въезде в деревню на меня не набросилась свора из трех собак. Долбаные твари клацали зубами в миллиметрах от моего ахилла, лезли под переднее колесо, не давая развить скорость. По их восторженному идиотизму я понимал, что хозяева положения здесь они – и я теперь любимая игрушка в их скучной деревенской жизни. Даже наконец оторвавшись, после километра борьбы и матюгов, я понял, что счастье построения собственного мирка недостижимо, даже в отдельно взятой занюханной избе на отшибе. Собственно, об этом я смутно догадывался и так.

Благодаря такой добродетельной черте своего характера, как жуткая злопамятность, я перебирал по дороге планы мести уже ожидавшей моего возвращения своре. Мозг мой метался между вариантами лихой кавалеристской атаки с топором в руках и тихим вариантом добывания крысиного яда, запихивания его в сосиски и разбрасывания оных в примерной зоне обитания врага. Первый вариант был чреват ранениями и, не дай бог, лечением в какой—нибудь сельской клинике. Второй мог подразумевать случайную гибель лояльных к валяющимся в траве продуктам котов и деревенских детей, чьи зоны обитания явно пересекались с внезапно появившимся врагом.

Вот тут—то я встретился со старым приятелем.

Я остановился и достал блокнот с ручкой. Последние попытки поиска гармонии только что разбились о стену очередных бытовых неурядиц.

«Ты не один, Боанасье. Вместе с тобой оскорблена вся Франция. Вся Франция в опасности. Я спасу тебя, Франция!»

Я начал кропать манифест ненависти или обращение к президенту. Отдам потом в какой—нибудь журнал – и деньги на яичницу заплатят, и внесу социально значимый вклад в развитие правового государства – наивно думал я своим помутненным от гнева сознанием.

4

Уважаемый президент!

Со всей ответственностью заявляю

(мерзкий казенный язык, у кого перед кем ответственность? У меня перед ним или у него передо мной? хуй с ним, потом разберемся),

что если когда—нибудь мне придется ранжировать по степени важности причины, по которой я ненавижу свою

Родину, то на втором месте будут стоять все гиморы приватизации, коррупция, задушившая все живое в сфере развития…

(надо упомянуть, в какой сфере конкретно: ну, например, промышленности, чего она у нас стороной—то прошла),

криминальность педагогических структур, ангажированный бред, фонтаном бьющий из стояка федеральных каналов в лицо пожилого населения, – все это ничто

(надо уже к главному, заканчиваются силы, и слезы появляются на глазах – потом перепишу эту часть)

по сравнению с главным унижением, которому подвергли русского человека, – лишением его огромной части детства, права на личную жизнь со спортивным уклоном, на простую и многим, кстати, единственно доступную человеческую радость – я имею в виду ЕЗДУ НА ВЕЛОСИПЕДЕ.

Я устал, выдохся и, что самое интересное, абсолютно успокоился. Я лежал посередине поля, откинувшись головой на колесо, и, казалось, мягче подушки в жизни у меня не было.

В черте города – маршрутки, за чертою —

…хотелось написать проститутки, собаки окончательно вылетели у меня из головы и, главное, ни с чем, суки, не рифмовались, хотя и почти наверняка поджидали моего возвращения и продолжения своего бешеного триумфа…

Надо было написать пятистишие, чтобы привести чувства в порядок, – но сил не было совершенно. Только и вымучил из себя три строчки:

Тебя манят софиты

Больших городов,

Но и я ведь – не лох деревенский!

Поджидают ли моего возвращения в Москве? Чего, кроме словесного описания и случайной встречи с девятью—десятью свидетелями, мне нужно опасаться по—настоящему?

Вот только сосед – кошечник. И еще по поводу камеры видеонаблюдения. Интересно, мои спасители выносили оттуда мебель в масках или нет? Если нет, тогда почему их не задержали? Или, быть может, их все—таки задержали? Вот это было бы самой неприятной новостью из театральной жизни столицы.

Что—то же меня притащило в эту глушь. Какое—то смутное чувство тревоги. А оно когда—нибудь кого—нибудь обманывало? Скорее нет, чем да.

…На следующий день я принялся готовить ответный удар. Старые вилы с помощью напильника и с диким трудом снятых миллиметров ржавчины и железа превратились в грозное оружие – четырехзубец. Укороченное древко сделало его удобным при велосипедной езде. Ту же операцию я проделал со старым серпом, заточив его до предела.

Я был готов к очередной велосипедной прогулке.

Я выманю этих тварей подальше от деревни, проехав с такой скоростью, чтобы они чувствовали добычу перед самым носом, но не могли достать ее. И когда вокруг не будет свидетелей – я приму бой.

Почему—то на этот поединок не явилась главная мохнатая псина, заводила и вожак стаи. Трех ее друзей, пусть не без потерь, я хорошо проучил. Я слышал их удивленный и возмущенный визг, вполне возможно, кто—то и не оклемается после этого боя. Когда одна из трех шавок бросилась бежать, я даже изобразил погоню – помчался за ней на велосипеде, держа четырехзубец в окровавленной руке.

Где прятался вожак, я догадывался. Я подъехал к саду, который он должен был охранять, со стороны поля. Чтобы мой крик не был слышен в мерзком зеленом доме его хозяев. Я помнил его имя. Я звал его на бой.

Его должна была постичь участь соратников.

– Гектор! Гектор! Гектор! – негромко, но настойчиво звал я.

5

Пара был братом—близнецом моей мамы. Его тоже звали Сашей. На вопрос, связано ли как—то мое имя с ним, прямо мне никто никогда не отвечал. В нашей семье от ответов на многие прямые и простые вопросы могли уходить годами. Отхихикиваться, отмалчиваться, раздражаться… Бесили меня этим невероятно.

С единственным ребеном Пары, моим двоюродным братом, мы общались довольно тесно, хотя жили в разных городах: я – в Питере, он – в Ярославле. Этому способствовали летние каникулы в деревне. Три долгожданных месяца. Все «Артеки» и «Орленки» побоку. У нас были свои пионерские зорьки…

В старших классах Брат связался с понаехавшими в Ярославль проповедниками—американцами, крестившими всех направо и налево в плавательных бассейнах. Уже тогда Брата прельщали дармовые пайки и щедро раздаваемые подарки.

Обязательной частью экскурсионной программы американцев был визит в деревню. Представляя меня и слыша радостное «бразерс», Брат настойчиво поправлял всех, что брата у него нет, и употреблял слово «казен». В то лето в отместку я и окрестил его коротким индейским именем «Брат—Которого—У—Меня—Нет». Было понятно, что в то лето судьба его стала развиваться по оригинальному направлению и все наши детские и подростковые совместные планы остались, как это часто и бывает, в прошлом.

Пара был простым советским инженером и работал на лакокрасочном заводе, коих в Ярославле имеется целых два. Больших и по—советски успешных, способных снабжать краской всю большую державу.

Парой мы его звали за то, что он иначе, как Шары, нас не называл. «Шары, куда пошли?» – орал он и сопровождал вопрос оглушительным свистом. В отместку мы долго выбирали ему ответное имя, сидя со старым учебником геометрии на крыльце. Из всех возможных фигур нам приглянулся параллелограмм. Однако спустя два месяца сил выговаривать это слово у нас не осталось. В итоге получилось сокращенное «Пара».

Выпивая, он бацал на гитаре две обязательные песни – первая про «порвали парус», – сопровождая хит своего поколения собственными комментариями. «Сволочи, суки, гады поганые…» – злобным рыком Владимира Семеновича извергал он в окружающее пространство, потом брал паузу – и тихо допевал: «Каюсь… каюсь… каюсь…»

Вторым коронным номером был рок—н—рольчик с элементами ламбады, тому поколению еще неизвестной, но другое название этому вихлянию задницей подобрать было трудно: «Мать уехала на дачу, значит, нам всю ночь бардачить…» Компанейский, выпивающий, с немцами даже общающийся на немецком, усатый тип. Таким весельчаком он запомнился мне. И я рос с мыслью, что, в принципе, подобным образом должен выглядеть мой отец, а не отец моего двоюродного братца.

Что у него случилось с крышей… может, от технического спирта, а скорее по наследственной слабости головы, но клин вышел серьезный. И пробило его на двух понятных любому советскому человеку вещах – на тяге к отдыху и еде. Если не брать во внимание нездоровый восторг, с которым он смотрел на собеседника, и слишком продолжительный смех по каждому пустяку, поначалу он сходил за вменяемого. Но только до момента, когда к нему не обращались с просьбой. С любой. Тут в его глазах появлялся дикий ужас, и он со страхом в голосе вскрикивал: «Я работать не буду!» Затем глаза наливались гневом до красноты лица – видимо, зашкаливало давление – и он с вызовом цедил сквозь зубы: «А есть буду!!!»

Шесть лет до увольнения он работал, прячась в дверях своего кабинета, под лестницами, в каморках таких же испуганных пап Карло, весь труд которых состоял в том, чтобы добраться до работы и прятаться на ней до пяти, избегая прямых вопросов и прямых контактов с руководителями.

С большими круглыми глазами, они встречали друг друга в укромных местах и задавали друг другу пару вопросов:

– У вас в отделе спирт есть, Борюсик?

– Еще есть, Саша.

– А сколько сейчас время, а, Борюсик?

– Четыре часа.

– Это что, значит, еще час работать? – и большие, полные ужаса глаза. – Что—то сегодня долго день тянется, да? Наливай, дорогой!

6

Персонажи в деревне старели, умирали, калечились, но ощущение, что при этом ничего не меняется и в принципе измениться не может, было сильным. Приезжайте в российскую деревню. Все суета сует, и бабы суета. Здесь каждому члену общества FFF нужно провести месяц. Просто жить в деревне и наблюдать, какие вокруг классные старики и старухи (в основном старухи), как их становится все меньше и меньше, какое поколение сногсшибательных уродов оставляют они за собой.

Дядю Колю, маленького, некрасивого и злого человека, мы с детства называли «дядя Коля – дебил». Слово «дебил» приговаривали тихо.

Он был поразительно маленького роста, наверное, метр пятьдесят с небольшим. Дети обгоняли его уже лет в две—надцать—тринадцать, и поэтому он ненавидел детей этого возраста. Дяде Коле, пьяному отморозку, всегда мерещилось, что, если он идет по деревне и в ней слышен детский смех, это смеются над ним.

Вот он подходит к компании ребят и начинает «докапываться» с упрямством дауна.

– Ну че, че смеемся – девочкам член показал – показал, нет – он у тебя какой длины – ну, покажи, покажи – и девчонки вон пусть посмотрят – ну я кому говорю – чего ты на меня смотришь – думаешь, я с тобой одного роста, так мне в глаза можно пялиться и на хуй меня посылать – ты чего, дылда, на меня смотришь?

Не отвечать этому придурку было опасно, а любое слово было бы истолковано в нужном для этого психа направлении. В итоге мальчишка получал сильный удар ногой по яйцам и долго корчился на земле. Та самая боль, над которой девки ржут, и хочется схватиться за ушибленное место, а и смешно со стороны, и терпеть мочи нет. В итоге разревешься и не выходишь два—три дня на улицу. То ли из—за стыда, то ли из—за страха.

Бесконтрольная животная ярость со стороны пусть маленького, но взрослого человека внушала страх. Жуткий страх.

Самое обидное, что дядя Коля был очень сильный. Как и большинство злых людей его роста. Как—то раз, запугивая кого—то, он начал молотить кулаками деревянный столб. Это были удары человека, не чувствующего боли. Он в мясо разбил пальцы, кровь брызгами летела в стороны, а он орал: «Видел, бля, видел?!!»

Мне достался в свое время от него театральный розыгрыш. Во время футбольного матча, проходившего на асфальте, он подсел со словами: «Иди, длинный, загадку загадаю, да иди, не бойся…» В деревне, в отличие от городской дворовой солидарности, унижение товарища всегда счита—лось праздником, поэтому все бросились смотреть на шутку, с интересом гадая – знаю я, в чем секрет, или нет.

Он начертил четыре квадрата мелом на асфальте и спросил: «Как написать в этих четырех квадратах слово галстук». Загадка правильного ответа не подразумевала.

– Сдаешься? – Толпа вокруг уплотнилась с явным интересом.

– Да… – Тяжело чувствовать надвигающийся подвох и лихорадочно не понимать, откуда он придет.

– Вот смотри: «г» – здесь, «а» – здесь, «л» – здесь, – он заполнил буквами только три квадрата и взял гроссмейстерскую паузу.

– Ну, а «стук» где?

– А «стук» – здесь! – и он изо всех сил под общий хохот двинул кулаком по голове. Круги поплыли перед глазами – в тот день мне было уже не до футбола. Предыдущий розыгрыш закончился тем, что у одиннадцатилетнего Сереги Котомина пошла из носа кровь.

Сейчас я встретил его на пути к так называемой по деревенской терминологии «большой дороге», ведущей в «город».

Он шел, с вызовом глядя на меня, и мерзко улыбался. Он узнавал своих подросших жертв и не боялся их. В этом было главное торжество его идиотской жизни.

Я почувствовал себя плохо. Нет, я, конечно, не боялся. Но стало неприятно от того, что прошло пятнадцать лет – а я не был явно сильней обидчика своего детства. Он это понимал, поэтому и улыбался. Противно – чувствовать превосходство над собой мерзкой твари.

В тот день я установил себе спортивный минимум: двадцать отжиманий по тридцать раз в день и двадцать подтягиваний по три раза. Больше я не мог, но мог чаще. Это здорово наполнило мое бестолковое деревенское существование – нормализовало сон и структурировало день.

Надо сказать, дядя Коля—дебил, чумазый и в свои сорок– сорок пять холостой, не изменил своим садистским привычкам. Говорят, нарвался один раз на отца обиженного ребенка, и нарвался по—деревенски душевно: отлеживался в больнице месяц.

Хотя и раньше я заметил, что в жертвы он выбирал парней, чьи отцы не показывались в зоне видимости на протяжении лета.

Была и другая тема. У дяди Коли проснулся интерес к девчонкам. Видимо, стадии подросткового развития, занимавшие у нормальных подростков три года, у него длились двадцать. И вслед за демонстрацией силы перед «сверстниками» у него проснулся—таки живой интерес к женскому полу. И, что вполне логично, к девчонкам тринадцати—пятнадцати лет.

7

Меня мучили все эти жаркие дни напролет. Издевались, как хотели. Эту пытку со стороны местного населения должен пройти каждый пришелец, если хочет остаться в живых. Сиплые динамики и радио «Шансон» с утра до вечера. Два динамика на всю деревню, но врубалось это с восьми утра и заканчивалось в девять вечера. Вы бы выжили? Ветер гонял мелодии, ненавистные мне как по стилю, так и по содержанию, по верхушкам деревьев и остаткам мозгов сельскохозяйственных энтузиастов.

Почему нельзя запретить прогон этих песен в общественных местах? В деревнях, в транспорте – особенно в маршрутках? Чему хорошему они нас научат?

Хоть меня и не интересовало в жизни в то время ровным счетом ничего, но потерять остатки стиля – это последнее, что должно случиться. В итоге я не снимал наушников, чем вызывал злобу бубнящих вокруг родственников и их знакомых.

Пара был целиком за меня, как и в любом другом начинании. Чувство мужской солидарности пережило в нем многие нравственные устои.

– А что ему, тебя, что ли, слушать? Дура старая! – вызывающе бросал своей матери пятидесятидвухлетний сынок—бунтарь.

– А ты знаешь что? Ты не паясничай… Воды бы лучше принес. Картошку подсыпать надо.

– Я работать не буду! А есть буду!

Зато ночью я мстил. У меня тоже был динамик. Только он не участвовал в дневной какофонии – это было ниже достоинства моей музыкальной коллекции.

Но когда вся деревня погружалась в безмятежный, как ей казалось, сон, он становился для нее адом. Семь дисков Тома Уэйтса чередовались до момента моего отбоя. Включенный на максимальную громкость, явственно слышимый со всех окраин, неясно где работающий… Кто—то, наверное, думал, что это ожило Зудинское кладбище, расположенное в полутора километрах от села. Ожило и запело.

На дурной сон жаловались все. Дети, видимо, притерпелись – ибо ничего негативного музыка эта в себе не несла.

Одна старуха так и заявила моей бабке: «Никогда так не спала плохо, как этим летом». Ну, ничего. Может, старухи, не имеющие динамиков, и не были виноваты прямо. Но с другой стороны, кто из нас без греха? А статьи из «Аргументов и фактов» из рубрики «Здоровье», гуляющие по рукам… Вырезка о том, что зевота укрепляет и массажирует сердечную мышцу. Особенно старикам и особенно, когда зеваешь в голос.

Слышали бы вы эти оды Полканов, раздираемых истомой и верой в вечную потенцию сердечно—сосудистой системы! В девять вечера в деревне было ощущение затихающей оргии, так что Том Уэйтс был логичным продолжением русской деревенской действительности. Особо органичен был «Блэк Райдер». Хотелось поставить его повтором на всю ночь, но похоже, данной функции на старом раздолбанном магнитофоне не было. Или я не смог ее найти… сущее мучение: вспоминать эти английские слова.

8

Во всех проектах Пара был моим постоянным бездействующим помощником.

– Сашуля. – Он гладил меня по голове, и я погружался в облако запахов переваренной бабкиной стряпни за последние три дня. – А ты мне пива купишь? А? Сашуля, когда у тебя деньги будут? Купишь? – Он ловил малейшие намеки на положительный ответ в моих глазах и радовался как ребенок.

– Куплю.

– Племянничек, – гладил он меня по спине, – мой племяш…

Затем случался приступ зевоты и равнодушия. Заботы о будущем отступали на второй план. О будущем он уже только что позаботился, и весьма успешно: когда все вокруг разбогатеют – все купят ему пива. Зевал же он по оздоровительной программе – в голос, и его сердечная мышца крепла на глазах.

Мы только что приехали с ним из сада. Собирали в большую корзину яблоки.

– Что ты собираешь с тропинки, вон лежат…

Большие круглые глаза:

– Я, Сашуля, в траву не полезу…

Этот человек жил в деревне уже шесть лет и умудрился не разу не залезть в траву и в снег – зимой дорогу лопатой расчищала бабка.

В следующий раз Пара задавал весеннюю тему разговора:

– Сашуля, а Денисик баб ебет этих узкоглазых? А?

– Ебет.

– А ему нравится? Он тебе что, рассказывал?

Мое нежелание продлевать эту тему не останавливало его словоохотливость.

– А ты бы хотел? Мартышек пялить? А, Сашуль? Вот пусть он бы привез в деревню нам штучки две, мы бы их кормили с мужиками йогуртами.

– Ты себя сначала прокорми, туебень, – аккуратно вступала в разговор моя бабушка Лидия Ивановна. – Зачем тебе баба—то? Что ты с ней делать будешь?

– Я буду ей устраивать адюльтер!

– О! Начитался кроссвордов—то. Лучше б свою пенсию на сигареты тратил, а не материну.

– Мы с Сашулькой бы ее трахали вдвоем. Тебя, мамочка, трахали когда—нибудь вдвоем?

– Иди, сука, с глаз моих долой! Сдам тебя в больницу на хрен, чтоб не видеть рожу твою, сил уже моих нет. Иди вон, лезай в подпол за картошкой, тварь.

– Я работать не буду! Поняла? Поняла, старая? Не буду работать! А есть буду!

9

Мы долго сидели на его могиле, я рассказывал Брату истории о неадекватном поведении его отца, и мы смеялись безоблачным смехом. Честно говоря, судьба моего отца, который, судя по годам, мог одинаково находиться как под, так и над землей, была если не безразлична, то уж явного интереса не вызывала точно.

Мы – поколение, которому неинтересны родители. Что это могло означать? Вполне возможно – нулевую точку в истории смены поколений, или полный финиш с точки зрения существования хоть какой—то преемственности в дальнейшем. Надо сказать, что и родители, чувствуя, видимо, наше вялое безразличие к их судьбе, выражали свой интерес скорее через призму агрессивного раздражения, нежели любви.

Я достал лист бумаги и зачитал интервью с Парой, которое я брал, начитавшись переводов журнала «Эсквайр», и воображая себя журналистом. Интервью в духе рубрики «Правила жизни». Когда у нас начнут издавать этот журнал? Может, Степан для этого и переводил его, чтобы встать у истоков? Да нет, скорее просто для себя. Для души.

10

Деревня в Ярославской области.

Пара, пятьдесят три года

Детство. Здесь оно и прошло. Тогда здесь было много народу, в деревне. И молодежи было много. Это сейчас – одни вшивые старухи. Всех разогнали. Фраера.

Да, нас били часто. Наша деревня была самой слабой. Потому что – маленькая и народу в ней было меньше, чем в других. Поэтому нас и били. Приедет грузовик, а в кузове парни лежат на дне с кольями в руках. Когда они начинали бить лежащих, выходили драться женщины. Твоя мать выходила. С вилами наперевес, глаза горят. Они ее боялись. Фраера.

Дежурство. Я учился в Политехе, а вечером работал в милиции. После этого на лекции мы спали. По очереди. Один спит – другой дежурит, следит за преподавателем. Как—то в милиции мне сломали ногу. Я догонял хулиганов. А когда догнал, то здорово оторвался от всех наших. Сам не знаю, по—чему я так быстро бежал в тот вечер. Я всегда неважно бегал. И они сломали мне ногу и все равно убежали. Так вот, после этого я не мог спать – болела нога, и все время дежурил. Чтобы парни спали. Это была настоящая взаимовыручка. Настоящее образование. Не то, что сейчас – фраера.

У нас никогда не было мало работы, потом пришли люди – молодые и наглые, им казалось, что мы ничего не делаем, только пьем технический спирт. Фраера.

Меня учили всю жизнь каким—то сложным химическим терминам по поводу краски. Потому что завод делал краску. Даже два раза привозили к нам на завод немцев, и они что—то рассказывали. Адгезия—мудгезия, тиксотропия—мудотропия. Они так запутали людей, что те испугались. Сейчас уже не красят, все – пиздец целой большой индустрии. Сейчас наносят только этот раствор на деревяшки. Раствор от плесени, синевы и пидарасов. Люди стали клеить обои и ставить пластиковые окна.

Фраера. Они что, не могли объяснить людям просто: водная краска – это хуйня, которая намазывается валиком, а алкидная краска – это хуйня, которая намазывается кисточкой. И при этом не надо разводить клей и париться с совмещением рисунков. И люди бы поверили им и пошли навстречу. И простили даже этот запах. А у них в башке был бы великий технический прогресс. Фраера.

У нас работал фотограф Пухов. Пухов фотографировал банки. Пятнадцать лет. Лаборатория у него находилась под лестницей. Когда у него болела собака – он пил. Пил неделю – переживал человек. Его хотели уволить. Эти молодые комсомольцы, купившие наш завод. Тогда мы вступились за него всем коллективом. Нельзя увольнять человека из—за больной собаки – это не по—человечески. Ему достали справку, что вместе с собакой болел он. Но они не успокоились.

Фраера. Они решили дать ему официальное служебное задание. Сфотографировать для плаката ко дню города символ Ярославля – медведя. «Где я им возьму медведя, если у меня дома собака живет? К нам и коты—то не ходят!» – кричал под лестницей Пухов. Тогда они послали его в цирк. Он принес им фотографии, где медведь смотрел из—за решетки и скалил зубы. Они сказали, что для символа города – это неправильно. Фраера. Они послали его в клетку. Больше Пухова никто не видел на заводе. Он уволился и умер вместе с собакой в один день. Но он не пошел в клетку. Он умер свободным человеком. И собака умерла свободной.

11

Мы ржали до полпервого ночи на могиле Пары и напились виски так, что чуть не уснули прямо здесь. Мы дали друг другу клятву никогда не ходить на работу ежедневно, каждое утро. Не работать на заводах, которые купили бывшие комсомольцы. Это вредно для психики. Брату было, в общем—то, легко давать все эти клятвы.

Я пытался объяснить ему, что все это неправильно. Абсолютно неправильно и неверно. Вот так вот жить. Вот так вот ничего не чувствовать. С нашими детьми все может быть по—другому, только нужно вырваться из круга «Три F», научиться сохранять память. Память родных, память близких по духу людей, любимых.

Но он мало что понимал. Он спал сидя, бормоча под нос: «Я не люблю детей, они пахнут». Это почти наверняка была фраза из какой—то плохой книжки. О, долбаная читающая нация! Лучше не читать вообще ничего, чем хавать все то дерьмо, которое вы храните в своих книжных шкафах…

Дети пахнут… Может, конечно, и пахнут… А чем, интересно, пахнут дети… Я тоже отрубился минут на двадцать. Проснулся от холода и озноба. Выбираться с кладбища сквозь крапиву и бурьян было ночью занятием отрезвляющим. Ведущую сквозь все это проклятие тропку и днем было не разглядеть.

Мы вышли исцарапанные с ног до головы и пошли купаться на пруд. Купаться в пруду ночью – это круто. Всегда, везде и во все времена. По всем деревенским понятиям и раскладам.

12

Нельзя сказать, что я сильно уважал чеченцев. Но где—то в глубине души одна их черта меня поражала и вызывала уважение. Вы видели работающих, спешащих к девяти часам на службу представителей этой нации? Я не видел. И у нас в деревне никто не видел. Даже бабка моя, уже столько лет прожив на свете, – не видела. Твердо уверенные в своем предназначении: трахать нашу российскую действительность и получать за это бабки, – они спокойно следовали удобным жизненным правилам. Гордые дети гор, спустившись кучками в города и образовав там свои диаспоры, они, однако, находили себе занятия. Так видели вы или нет рабочего чеченца? А бедного чеченца вы видели?

Я в глубине души наполовину был чеченцем. Я тоже не любил работать и готов был наброситься на окружающую меня действительность с ярко выраженными сексуальными намерениями. Однако, лишенный поддержки себе подобных, я топил свою агрессию в бесславных и бессмысленных перемещениях по Москве, а теперь и по менее денежным просторам.

Чего стоило только появление в гостях у дяди Коли пяти—шести киргизов, с ужасом воспринятое коренным населением. Хотя кроме грядок клубнички бабулькам терять было нечего, а две особи мужского пола на сорок домов, не покидавшие пределов своей огороженной худой изгородью территории, с ними практически не встречались.

Третьей мужской особью, хаотично пересекающейся с этим дружным коллективом немолодых строителей, был я.

Дочки Лизы, работающей у фермера… Две из них боялись выходить из дома вовсе; смелая Ирина прокладывала свой маршрут так, чтобы он пересекся с моим. Откуда они взялись? Из поселка Киргизстан – а так и называется местечко в окрестностях старинного русского городка Ростов Великий. Собственно говоря, это была хорошая идея, когда—то много—много лет назад пришедшая в голову чиновникам. Сделать бы в каждой области поселок Ереван, поселок Таджикистан и так далее, чтобы никого не вводить в заблуждение отсталым от жизни старорусским нэймингом.

Дядя Коля, видимо, работал на строительных объектах совместно с жителями поселка Киргизстан и сдружился с ними на почве неиссякаемой подростковой агрессии вечного второгодника.

Ирка стала бегать со мной кроссы. Я бежал в оставшихся с подростковых времен футбольных шиповках, а она в банных шлепанцах – и угнаться за ней первую неделю мне было невозможно. Ее четырнадцатилетнее тело напоминало не знающий сбоев загорелый механизм. Основной ее работой было «воды натаскать» и «стадо отогнать на выпас и загнать домой», остальное время со стадом занималась одиннадцатилетняя Оленька.

Когда я узнал, что моя напарница по фитнесу бегает «еще не быстрее всех девчонок в классе», я был искренне поражен пропадающим на свежем воздухе спортивным потенциалом нации. В свои четырнадцать она уже, как полагается, курить и пить давно бросила – и было понятно, что ненадолго.

– Дядя Коля заебал… – шептала она мне. – Еще раз так мне сделаешь, я тебе серпом по шее захуячу, понял? – встречала она криком приближающуюся компанию из четверых человек.

– У него этот урод, который с краю, в рубахе, уже постоянно живет. Купаться ходим с девчонками в соседнюю деревню – все пасут нас у пруда.

Комок дорожной земли ударил меня по спине, еще несколько просвистели у Ирки над головой.

Радостный межнациональный смех. Я развернулся и смотрел на кидающихся тридцати—сорокалетних ребятишек, которым рано или поздно достанется если не конкретно Ирка, то, как минимум, процентов пятьдесят ее сестер.

– Ну что, дядя Дрюня—Александрюня, покидаемся? – спросила Ирка и запулила грязью в ответ. Я плюнул на землю, старательно встречаясь глазами с шутниками. Вы что—нибудь читаете в моих глазах? Нет?

13

Ирка одна из первых разгадала секрет плохого сна всей деревни, потому как три вечера простаивала (в прямом и переносном смысле – в смысле разрывающих ее на части гормонов) у меня перед окнами.

– Дядя Дрюня, а вы нормальную музыку слушаете?

Почему меня называли этим красивым именем? Я так и не добился ответа. В любом случае ей льстило, что я старше, из города и слегка ебанутый на голову – а значит, может, и женюсь.

Мы как—то договорились устроить с ней пробежку не по летней жаре, а по духоте ночной. К тому времени Ирка уже приобрела на рынке Ростова кроссовки, а я разбегал свою дыхалку и с радостью обнаружил, что все—таки быстрее. Пробегали мы уже пять километров. С паузой посередине. Во время пауз следовал уникальный обряд ухаживания.

– Дядя Дрюня, а дядя Дрюня, о чем хоть ты все думаешь? – Мощный и резкий удар в печень с незлобной улыбкой на лице.

Пара вдруг изменился самым явным образом: он начал выдавать целые связные тексты про свою молодость, про времена, «когда нас, Сашуля, называли стилягами», и про свои сексуальные похождения. Он не отводил взгляда от грудей, вываливающихся из Иркиного купальника, стал больше курить, мечтательно глядя поверх сада, и самое невероятное – стал ездить на тачке за водой.

Умер Пара так же внезапно, как и, казалось, начал поправляться.

Три дня его исключительной и внезапной адекватности закончились тем, что я нашел его лежащим около тачки, с багровым лицом, с абсолютно стеклянным и одновременно беспомощным взглядом. «Скорая» приехала и забрала его с простым диагнозом: «Такая жара, что вы хотели? Отвезем, конечно, в больницу, но…»

Поездка на следующее утро в городскую больницу. Неспешные бабкины сборы, согласование времени остановки проезжающего автобуса, попытки найти маршрут, «где людей поменьше», – в это время он и умер.

В деревне никто не спешил никуда. Чем большей скорости требовала ситуация, тем апатичней и медленней становились люди. Надо ли говорить, что это состояние полностью соответствовало моему.

«Вот так вот, – зло прошипела бабка, – и хоронить теперь мне его придется в восемьдесят—то годков. На свои деньги. Сынуля, сынуля… А где вот твой сынуля? У бога на бороде!»

По словам соседей по больничной палате, он ночью долго пытался прийти в себя, тихим шепотом как бы взвешивая свои шансы: «Буду… не буду… буду… не буду». Наверное, «не буду» было последним…

14

В ночь после обстрела комьями земли я пробрался к дому дяди Коли. Прелесть деревенских окон в том, что, когда в доме горит свет, тебя абсолютно не видно, и человеку с моим ростом не надо даже задирать шею – вся изба как на ладони.

Один раз мы наблюдали за этими идиотами вместе с Иркой. Как раз тогда, когда упившиеся чачей, они показывали друг другу свои члены. Судя по азарту происходящего, сравнивались размеры «русского» и «киргизских». Ирка смотрела с жадным интересом.

Я уже заметил странное присутствие Вики в этой компании днем, но списал все на соседство домов.

15

Да, мысль была проста. Мобильность. Мобильность должна присутствовать даже в страдании. Иначе полный пиздец. Остановишься. А хуже этого нет ничего.

– Уезжаешь, – грустно шепелявила старуха восьмидесяти двух лет, по какой—то трагической случайности являвшаяся мне бабкой, – спасибо, что заехал, повидал.

Она так говорила, словно я прожил у нее два дня, а не шесть месяцев.

– Я хоть внучат своих посмотрела перед смертью. Теперь можно и умирать спокойно. Сына схоронила, дурака, прости господи, и внучат посмотрела своих. Хватит. Что—то зажилась я на свете… Вот так вот живешь, живешь, а жить все не надоест. И в пятьдесят лет не думала, что так будет, и в шестьдесят. Белый свет – никогда не надоест. И не верьте, кто говорит по—другому. И умирать пора – а он не надоедает.

– Да, ладно, бабка. Погуди еще…

– А для чего, кто теперь ко мне в деревню заедет? Может, только Алька с Дальнего Востока. Так и то, когда она выберется…

Я смутно представил наше генеалогическое древо и не нашел места, на котором могла располагаться Алька. Хотя детские воспоминания о приезжающих с Дальнего Востока раз в десять лет с кульками рыбы родственниках где—то роились.

– Вот, возьмите. Просила у Светки, а теперь думаю, зачем? Умру – ведь сразу украдут. Ты хоть и не в Ленинград, но верни ей. Чтобы не пропала. У меня пропадет, икона—то.

– Нас с ней в самолет не возьмут, – зашипел Брат.

Первый раз, глядя на Вику, этого загорелого до черноты пятилетнего человека, смело вышагивающего по деревне, стоящего на самом краешке мостков и еще умудряющегося кидать камни в тину, я подумал о пользе естественной среды воспитания.

Но через неделю жизни в деревне я понял, что оставлять здесь ребенка без присмотра нельзя в принципе. И единственный мотив такого рода воспитания – это пьющие родители и бабка, которой некогда присматривать за внучкой из—за огорода. Весь уклад деревенского существования был направлен скорее на разрушение жизни, чем на ее созидание.

Тем не менее, Вика продолжала вызывать у меня сдержанный восторг и уважение, к которому теперь примешивалось чувство жалости. После того, что я увидел, пожив в этой деревне.

16

Квартира Пары в Ярославле.

Полтора месяца после приезда Брата—Которого—Нет

– Я ушел прощаться с театром, Брат. Взгляну в последний раз на свет софитов. – С этими словами я двинул в путь, для себя неожиданный: в провинциальный ТЮЗ, на пьесу своего друга и однокурсника Руслана Ибрагимова «Собаки» по произведению «Овраг» Коневского. – Посмотреть на сцену. Когда еще свидимся. Послушать грустный вой провинциальных актеров.

– А они здесь воют?

– Да они везде воют, а в этой пьесе вой просто—напросто одобрен автором.

Когда я вернулся, было пять утра. В шесть надо было выезжать в сторону Москвы во Внуково.

– А я уж думал, ты струсил. Испугался самолетика.

– Не испугался, отравили чем—то в баре…

– Что за бар, наверное, не очень престижный и не в центре?

– Не очень… Не ходи туда…

Меня колотил озноб. От водки выворачивало наизнанку, но блевать было нечем. Но я все—таки попробовал. Обняв унитаз, издал пару душераздирающих звуков, напугав до полусмерти хозяйскую кошку Марту. Не выходило.

– Хорошо попрощался с театром? Трахнул кого—нибудь, нет? А тебя кто—нибудь трахнул? – Чем мне хреновее, тем не было счастливее человека на свете… – Таким театром можно было и в деревне заниматься… Там есть для этого все условия… И реквизит… Фу… Какая мерзость, эта ваша система Станиславского… Это ж надо так перевоплощаться…

Ну, сходил и сходил. Значит – душа требовала. Поговорить с коллегами…

Транзит Деревня—Москва

1

Лететь дорогим рейсом «Аэрофлота» мне было нерезонно.

– К чему тебе бизнес—класс? Посетишь столицу родины Туркмен—баши.

– Так я еду в Туркменистан или в Таиланд?

– В Таиланд через Туркменистан.

С точки зрения экономической целесообразности это было действительно резонно. Поэтому меня отправили днем позже на самом дешевом авиаоператоре, с пересадкой в Ашхабаде.

Брат долго смотрел на меня, боясь, что произойдет что—нибудь и деньги на билет пропадут зря.

Он смотрел мне в глаза, проверяя стойкость моего духа и количество бед, запланированных у меня на теплую июньскую среду.

– Шестилетнего ребенка оставить легче и спокойнее.

2

Я думал о том, куда деть святую Дарью.

До самолета оставалось часа четыре. Точнее – до отъезда в аэропорт.

Я набрался наглости и выехал на Староалексеевскую в квартиру Лизы. Шансов, что я застану в утренние часы представителя театральной богемы дома, было много. Как меня примут – вот в чем вопрос.

Что возомнит себе Луиза—Ниже—Пояса, если явлюсь через полгода, с иконой, да еще на два часа? Будет ли святая Дарья у нее в квартире в сохранности?

Очень хотелось надеяться, что, кроме посвящения пары десятков умопомрачительных стишков, ей ничего не грозило.

В очередной раз разрешив географический ребус под названием «пересечение Новоалексеевской и Староалексеевской», я поднялся на лифте на пятнадцатый этаж и позвонил в дверь.

Дверь открылась, но кто—то долго разглядывал меня в глазок.

Затем раздался утробный мужской бас и шаги в глубь квартиры.

Похоже, последний шанс пристроить Дарью накрылся.

– Ну вот, тема провалена. Потрахаться не удалось, – громко заявил голос безо всякого, впрочем, сожаления.

Однако нетипичный сленг для возлюбленного будущей великой русской поэтессы. И уж больно знакомый голос.

В коридоре неожиданно появился огромный Иржичех в семейных трусах, которые, по всем раскладам, уже не должны были продаваться на постсоветском пространстве лет пять.

Откуда он их берет?

– Только не вздумай бежать, артист, – грозно предупредил Иржичех.

Надо было стартовать сразу, зря потерял секунды. Вот так заехал на пару часов.

– Здесь поговорим, – он прижал меня к решетке.

– Поговорим…

Зачем я сюда приперся? У меня уже не будет шанса улететь, если я опоздаю на самолет. Никакого шанса. Никаких денег.

Но кто же знал? Как могли спариться эти два непохожих, противоположных млекопитающих? Что может быть между ними общего?

Тем временем Иржичех уже злобно шипел мне в лицо.

– Не по—пацански, артист, ты поступил. Мы в дело вступили. У нас тема общая была. На такой теме и погореть можно было. Что ты мне всех пацанов на шухер подсадил, сука такая, а?

Если бы развернулся и побежал сразу, Иржичех бы меня не догнал в своих шлепанцах.

Блин. Мне очень вредит моя деликатность – как писал Веничка. Вернее даже – это не деликатность. Это вера в какие—то условности, замешанные на мнимой гордости. Какая здесь гордость…

«Увидел опасность – сматывай сразу. Ничего не боятся только подонки. Настоящие люди – всегда на измене», – фраза из отечественного кинематографа.

Хотя наличие Иржичеха на свободе говорило о том, что меня, скорее всего, не ищут, и зря я расстался со своей привычной внешностью.

– И ты должен мне что—то сказать. Прямо сейчас. О том, что пропало из квартиры вместе с тобой. Иначе при всем моем к тебе уважении…

Неужели он так расстроился из—за подшивки журнала «Эсквайер» на английском языке? А что там еще могло пропасть?

Да, сказать что—то надо было. А что здесь скажешь?

В коридор выпорхнула закутанная в белую простыню на античный манер Лиза. С распущенными, как у фурии, волосами и с широко распахнутыми глазами, ожидающая ввода в свою поэтическую гавань огромной флотилии, болтающейся между иржичеховых ног. Увидев меня, она оторопело взвизгнула, и простынь упала к ее ногам, оголив крупное белое тело, которое вот так полноценно я видел, надо сказать, впервые.

Каким—то юмористически размашистым пинком, достойным лучших номеров «Лицедеев», Иржичех умудрился затолкнуть ее в квартиру и захлопнуть дверь одновременно. В проеме двери на прощанье мелькнула широкая полоса, разделяющая ее грушевидные ягодицы.

– А это как понимать, – попробовал я перейти в слабую контратаку.

– Искал тебя и вышел на нее. О том, как ты себя вел по отношению к ней, будет отдельная тема…

Э—э нет. Так я точно на самолет не успею.

– Ты слышал, какие она стихи пишет? Слышал?

Меня несильно встряхнули и ударили затылком об решетку. Пакет с Дарьей выпал из рук.

Но это было только начало.

Иржичех распалялся медленно, зато остановить его потом было невозможно.

Из квартиры доносились поэтические рыдания Лизы.

Никакой злости я к Иржи не испытывал. Все—таки он был мой спаситель. Даже если б он стал колотить своими гигантскими кулаками по башке, вряд ли хоть капля ответной агрессии появилась в моем сердце.

Внезапно Иржи—спаситель сам подкинул мне подсказку.

– Мне Толик Постнов спрашивал, – Иржи всегда так говорил: «Мне спрашивал», какой же он все—таки милый! – может, тебя все—таки… тогда успели распетушить… ну, там… в квартире?

«Гениально! – подумал я. – А ведь это, черт возьми, шанс».

Моя голова уткнулась в его могучее плечо, и поток слез сделал его мокрым в считанные секунды.

Вот таким грубым клоунским методом. С рыданием в голос. Ничего сложного в этом нет. Взять и зарыдать. При нашей—то жизни тем более. Наиграть, как лошадь – так называлось это в нашей театральной студии. Но весь секрет успеха был в быстроте и резкости. Иржичех мгновенно опешил.

– Я не мог… Не мог… – Рыдания заглушали мой голос, душили меня, мне сделалось мгновенно плохо на самом деле – это была побочная сторона эффекта, сопровождающая данный метод. – Не мог тебе признаться… Иржи… признаться в этом…

– Надо было, – обомлело выдавил из себя Иржичех. Хватка его ослабла, одна рука уже не держала, а гладила.

Я медленно выполз из его объятий.

Из квартиры доносился истеричный вопль поэтессы: «Не убивай его, Алеша!»

«Алеша, не убивай Сашу!» – как это было мило, заботливо и по—женски. Сколько смысла в этих простых человеческих словах. Я продолжал реветь белугой.

Самым трудным было, не сбавляя рыданий, нагнуться за пакетом с Дарьей, который валялся в ногах Иржи, так, чтобы это выглядело естественно и не прагматично.

Взяв пакет, можно было форсировать события.

Я резко рванул к лифту, крикнув в морду Иржичеха: «Я не могу смотреть тебе в глаза…»

Боже мой, кому я хотел оставить Дарью.

В аэропорт. Скорее. Как же разламывается башка… Но куда деть икону?

Оставался единственный выход. На Войковской жил Михалыч. Мастер с большими грустными глазами.

Трансфер Москва—Туркмен—баши—Бангкок

О, там Восток!

Джульетта – это солнце!

Уильям Шекспир. Повесть о настоящей любви

1

Милое эконом—путешествие началось с того, что самолет опоздал на шесть часов. Беготня с билетами в руках познакомила меня с интеллигентного вида двадцатидвухлетним парнем, тоже летевшим в Бангкок в одиночестве.

Парня звали Кирилл Денисов, и был он точной копией Джона Леннона, только променявшего карьеру музыкальную на спортивную. Но очки присутствовали…

– Вы так интересно одеты. Из Бангкока сюда прилетели и возвращаетесь обратно? – спросил он.

– Нет, не был я в Бангкоке вовсе. А интересно одеться можно и здесь, если этим делом – в смысле одеждой – больше года не париться.

Вообще—то я запарился. Боясь быть пойманным в аэропорту, я побрился наголо, конфисковал у Брата какую—то жилетку с китайским драконом на спине, прикрывающим большую часть моего тела. Брат не возражал. Он всегда с радостью дарил мне все, в чем я был похож на чучело.

– Вы музыкант?

– Артист. Погорелого театра.

– А я с работы уволился…

– А меня баба бросила…

– А в Бангкок зачем? – хором спросили мы друг у друга.

2

В очереди на регистрацию мы чуть не подрались с белорусами, которые встали перед нами и не хотели соблюдать простое правило живой очереди, а купленная в «дьюти—фри» текила сделала наш разговор взаимно откровенным.

Я уволился с работы, потому что я устал,

Я почти не пью вина – я хожу в спортивный зал.

Ночью я лежу, читаю, пока все соседи спят,

Ночью я кроссворд решаю и я этому так рад…

Есть такая песня у Мамонова. «Досуги—буги». Это было про Кирилла.

Он год отпахал в крупной сбытовой сети по реализации говна. Продавать его надо было под видом качественного аналога зарубежного товара по отечественным ценам. В отличие от зарубежного аналога, после использования данного продукта погибало все живое в округе. «Погибало» – это, конечно, образным языком выражаясь. Поскольку сеть дилеров была крупна до безобразия, продавать одно и то же говно одним и тем же ни в чем не виноватым людям было делом тяжелым с моральной точки зрения.

– Я устал. Приезжаешь в город, делаешь презентацию, говоришь, что качество поменялось, вот такие потребительские свойства теперь добавились, оставляешь продукт в виде единичной лабораторной банки и бежишь. Пока не приехала первая партия. С говном. И не натыкали мордой. Потом звонишь, извиняешься…

– Ладно, успокойся. Хочешь, я тебе расскажу, как меня баба бросила. – Я уже был пьян, ибо не жрал ничего часов восемнадцать.

– Расскажи, – блеснул сочувственно очками Денисов.

– Это случилось… – И я выложил свою печальную историю. Работа по написанию дневника сделала меня определенно более открытым к миру.

Я рассказал ему на правах старшего товарища о том, что одноразовые знакомства – это обычно мир «Три F», и, особо не вдаваясь в подробности, вкратце описал ему идеологию этого мира. У меня было ощущение, что мой собеседник меня понял.

– Но как только, – говорил я, заканчивая с литровой бутылкой текилы, – ты почувствуешь запах легкого ветерка… или не ветерка… похожего на любовь… способного раздуть паруса… настоящего чувства – нельзя предавать этот запах…

– Какой запах? – Его очки блестели пьяно—пьяно.

– Ветерка… – Люди, слушавшие нас по сторонам, обалдевали – кажется, я говорил слишком громко для замкнутого пространства самолета.

– А чтобы почувствовать эттотт… запах… надо быть чуть—чуть голодным, держать нос по ветру, то есть меньше трахаться…

– С такими установками в Таиланд не ездят, – заметил преуспевающий сорокалетний житель Подмосковья, шедший к толчку.

– Не ездят, – вторил ему пьяный Денисов.

– В Таиланд? – ужаснулся я. Мне почему—то казалось, что я возвращаюсь откуда—то домой, а оказывается, я только еще улетал.

Куда? Зачем? Я стал на сто процентов уверен, что меня никто не встретит. Денег на обратную дорогу у меня не было. Английского языка я почти не знал благодаря умению моей матери смотреть в будущее сына ясным и всевидящим взором. С надеждой утопающего посмотрел на своего нового знакомого.

Он уже пытался беседовать с застрявшим около нас пассажиром.

– Коля Ягодкин, – протянулась мне широкая рука. На разговор у нас слетаются как мухи. – Только не надо называть меня Колян. Это по—бандитски как—то. А мы ведь – люди серьезные, творческие. Лучше по—простому – Колясик.

3

Еще две бутылки текилы от Колясика в топку дорожного знакомства. Самолет опаздывал то ли на восемь, то ли на девять часов. Туркменские авиалинии…

Денисов продолжал вещать нам обоим:

– Это не работа, а сплошное убийство котят в Национальном парке.

– Кого убийство?

– Ну, понимаешь… Когда производят говно, продать его в регионы можно, и даже можно за это деньги с дилера получить, но это не должно называться бизнесом априори.

– А котята здесь при чем?

– Понимаешь, бизнес – это ведь должна быть реализация продукта, а не дерьма. Когда реализуется дерьмо – это же уже не бизнес, а утилизация отходов. А директор считает, что мы прикрываемся проблемами качества и не дорабатываем.

– А национальный парк здесь при чем?

– А при том… Все директора в провинции делятся на бывших коммунистов и бывших комсомольцев. Бывшие коммунисты – люди в возрасте, они заботятся о здоровье, в баню ездят с утра с девками, днем в теннис играют, тоже с девками, проведут в конце дня собрание – всех менеджеров по итогам слегка трахнут, и опять к девкам.

А комсомольского шила в жопе ведь не утаишь. Встанет наш Олеженька—ебанутый, глаза сверкают огнем гражданской войны, и давай искать, где мы не дорабатываем и в чем мы хуже конкурентов. С утра до вечера.

Ему говоришь – в шестидесяти пяти процентах поставленной продукции обнаружена моча. В остальных – куски верхней одежды обоссавшегося кладовщика Белогубцева.

А он? Глаза выпучит. «А так ли мы хороши, чтобы все проблемы спихивать на производство? Давайте подумаем – всё ли мы сделали, чтобы тренд наших продаж поднимался по восходящей, а не ебался плавно вниз, как у вас, Денисов, в регионе. Покажи мне свой тренд».

Достаешь ему тренд.

– Ну и что это такое? Ты когда, – говорит, – последний раз был в командировке? Ты там жить должен, чтобы эту хуйню выправлять. Она ж у тебя вниз стремится, а надо – чтобы вверх. Засунь свой тренд обратно, Денисов, и не выебывайся у меня по поводу зарплаты еще полгода.

Все менеджеры в командировки – в точки сунутся, их там хуями кроют – вывод: лояльность товаропроводящих каналов исправлению не поддается.

Приезжают – строчат отчет:

«Дилер лоялен (в баню с блядями водил), готов разрабатывать план выхода из сложившейся чрезвычайной ситуации (с бонусов процент откатит), будет на выставке в Москве и заедет на обратной дороге лично для переговоров к директору (посмотреть в бесстыжие, но хорошо оплачиваемые глаза той суке, которая распиналась о совершенстве новой товарной линейки на конференции в начале года)».

– А котята здесь при чем?

– Какие котята?

– В Национальном парке.

– Я не помню, что я говорил в начале. Слишком уж жарко здесь и толчком воняет. Я в Китай хотел ехать, меня тема спортивной одежды очень интересует, ну и всякой одежды в принципе… Хотелось посмотреть на перспективный и самый развивающийся рынок со стороны, точнее, наоборот – изнутри, но уж больно в последний момент в Таиланд потянуло.

– Это семя в тебе заговорило, сукин сын, – вставил Колясик, – со мной не раз было такое.

4

Самолет висел в воздухе, казалось, уже неделю, как никому не нужная большая обосравшаяся муха. Ей даже не дали сесть в Ашхабаде, хотя это и планировалось заранее. Оказывается, там впервые за сорок лет выпал снег, и у туркмен не было ни техники, ни лопат, ни желания его убирать. Они просто радовались снегу, как дети, и забили хуй на все другие чудеса цивилизации. Пристегивались и заходили на посадку раз восемь. Уши закладывало, но «земля не давала добро». И вонючая муха оставалась висеть в небе. Горючее заканчивалось. В итоге сели в городе Туркмен—баши на каком—то военном аэродроме.

Наши места были у толчка, в котором ввиду аэродинамических нагрузок то блевала, то самозабвенно дристала добрая половина пассажиров. Народ уже делился по национальному признаку и пытался драться… Снова вычислили наших старых знакомых – говорливых белорусов. У нас в хвосте на радость всем нашелся общий спортивный знаменатель: облевавший чей—то свитер туркмен.

Поражало скрытое в глубинах подсознания русского человека уважение к монархическому строю – со всех сторон в разных падежах и склонениях расхваливали авиалинии и наш счастливый рейс, но только Туркмен—баши упоминался с одним—единственным прилагательным – «уважаемый».

Чтобы остановить драку, экипаж вызвал с аэродрома то ли наряд милиции, то ли туркменский ОМОН. Появление внешнего врага весь самолет встретил радостным гулом. Детям дали столько сладкого, сколько они не видели за всю свою жизнь, и пересадили к нам в хвост.

Применять силу и унылые палки похожие на плохо оплачиваемых гастарбайтеров внутренние силы не решились, и после полуторачасовой перебранки, получив своего соотечественника вполне целым и лишь слегка невредимым, удалились.

Летевшие в бизнес—классе респектабельные девушки оказались проститутками, умудряющимися заполнять собой на современной родине проституции премиальный сегмент. В честь победы и под воздействием жары и алкоголя они исполняли жаркий топлес—танец в проходах.

Самыми разумными во всем этом хаосе были мудрые восточные женщины в костюмах стюардесс. Они, благодаря умению говорить с горячими мужчинами, накопленному на генетическом уровне за века, и подавили конфликт в самом его апогее. Женщины и свежий воздух – вот чем можно без всяких сомнений гордиться дружественному народу Туркменистана.

Интересно, это был рядовой полет, или нам правда немного не повезло?

5

– Найти.

– Так…

– Трахнуть…

– Обязательно…

– Забыть…

– Так… – Колясик сморщил лоб. – И в чем проблема—то?

– Забывать. Нельзя все время забывать. Эта плоскость – скучная, широкая и беспеср… беспрес… хуевая… Это наркотик, к которому привыкаешь. Вот ты употребляешь наркотики?

– Употребляю…

– Не—е—льзя. Ты должен сохранить концентрацию внутри себя, сознание свое оберегай… а то представится в жизни шанс что—то сделать… а ты уже чмо, а не человек.

– Подожди, давай вернемся к бабам.

– А, по—моему, все одно: и бабы, и наркотики, – вмешался Денисов.

– Ебнуть бы тебе по очкам, – разозлился я. – Объяснял же тебе: что это потребительство… сиськи в рекламе… и в башке твоей сиськи… вы туда человека верните… в башку себе верните человека…

– Да на хуй мне человек в башке, когда мне баба нужна?

– Вот ты какой раз в Таиланд летишь?

– Шестой.

– Сколько в прошлой поездке баб трахнул?

– Пять, – не задумываясь, ответил Коля.

– А чего так мало—то? – спросил Денисов.

– Так мы и жили на необитаемом острове.

– Хорошие это были люди?

– Че?

– Люди, говорю, были хорошие?

– В смысле сисек, что ли?

– В смысле людей…

– Да где люди—то были?

– Бабы эти… Они ж людьми были, нет?

Недоумение сковало лицо Колясика – творческого человека – казалось, навсегда.

– В смысле? Чего ты имеешь в виду? Как бабы, что ли, люди были хорошими?

– Как люди, блядь, Колясик, как люди! Была ли там хоть одна баба как человек лучше, чем другие четыре.

– Я не знаю, – Колясик заметно расстроился, – я их вроде… как его… ну, ебал…

– Ну, давай, допустим, что была. Одна баба из них была человек хороший.

– Ну, допустим.

– Представил себе, какая именно?

– Ну, представил… хотя нет… это она как баба лучше… а как человек… не знаю…

– Вот так и любви не будет. И людей хороших в мире не останется. Родишь ты, Коля, ребенка, зачем родишь, знать точно не будешь, но родишь. Полезет он через забор, зацепится платьишком и будет висеть на заборе и плакать… и на помощь звать…

– У меня сыну пять лет…

– …а никто уже не подходит. Потому что ты, Коля, ебал всю жизнь кого попало. И плохих людей от хороших не отличал. И на хуй им, хорошим, оставаться на земле этой, где их ебут и сразу забывают? Что им здесь делать?

Сопля, длинная, как молния, соскользнула по локтю Колясика.

За стеклами блестели глаза Денисова. Я и сам был готов разрыдаться. Давно я не пил и не разговаривал с людьми, незнакомыми до такой степени, что можно было, не опасаясь, вывалить все, что есть в голове.

Я встал и громко заявил, глядя на сидящих перед нами проституток:

– Ебаться надо много – это дело хорошее. Но и для любви места в штанах своих оставьте. Если в башке нет, хоть в штанах…

– А в сердце… в сердце? – вопрошал Колясик.

– А в сердце, Коля, оно всегда есть. Только ни хуя мы его не слышим. Сейчас ведь какая музыка в моде?

– Какая?

– Громкая…

– Дык, что ж их теперь – не трахать?

– Трахать можно – забывать нельзя, – как же у меня болела голова. – Помнишь, как Сент—Экзюпери говорил: Коля, говорил Сент—Экзюпери: мы в ответе за тех, кого трахаем.

6

Опять самолет Москва—Бангкок. Точнее, какая—то пересадка и вырывающее жилы ожидание самолета.

– Николай, отстаньте, пожалуйста, мне так плохо сейчас. Так плохо, как уже недели две не было. И забудьте, пожалуйста, все, что я нес в самолете.

Квадратная голова, сон в самолете пьяным – пытка, которую суждено пройти не всем. Но и не избежать ее многим.

– Нет, погоди. Вот ты человек с нестандартным мышлением (по—горбачевски на «мы» ударение – видимо, раз мЫшление – значит, думать надо вместе, в моей голове нет ничего).

– Я вообще, Николай, сейчас без мышления. А слово «нестандартный» – оно длинное и противное. Идите вон к Денисову с такими словами.

– Нет, с нестандартным. Я же, блядь, вижу… Совет ты можешь дать или нет по важному вопросу, проповедник хуев?

– По ебле опять…

– По работе. Я тебе не сказал, я в департаменте по культуре и туризму в мэрии работаю. Меня в отпуск еле отпустили.

– Душещипательная история…

– Не пизди, слушай. – У Колясика началось тяжелое дыхание Иржичеха, с хватаниями за локоть и нарушениями интимной персонифицированной зоны путем заглядывания в глаза с близкого расстояния.

Я понял, что мне не уйти. Я всю жизнь не умел уходить от всех этих пацанских разговоров с заглядыванием в глаза и обязательными объятиями в конце – так и знакомился в итоге черт знает с кем половину своей жизни.

– Меня так оттрахали у мэра на ковре. Так оттрахали, Саша. И сам он приложился, что обиднее всего. Понимаешь, по полной программе приложился. Не пойдешь, говорит, в отпуск или оставайся там в своем Таиблянде навсегда. Все из—за этого комитета ебучего у мэра две недели назад. У меня до сих пор после всего этого не стоит.

– У Лужкова, что ли?

– Да не… Я ж не из Москвы.

Странно, что не из Москвы. Типичных московских черт в нем было предостаточно. Среднестатистический москвич напоминал мне переполненного жизненным пафосом тракториста, только что оприходовавшего в полях одну доярку и с неподдельным энтузиазмом спешащего к другой. Бежит по полям русским, а вокруг почему—то Кремлевские звезды, мосты, трасса оживленная… А типичный питерец был его худосочным старшим братом, который стянул, пока младший трахался, у него трояк из заднего кармана и уже, падла, кирнул. И с недетской сосредоточенностью не показывает вида, что выпил, крепится.

Колясик был типичный среднестатистический москвич, он был преисполнен жизненной энергией вечно крутящихся в голове сперматозоидов. А то, что у него жирная хохлятская рожа со вторым подбородком, так это неважно, – думал я, пытаясь параллельно понять, о чем мне рассказывает Колясик и долго ли еще ждать до обязатель—ного обмена рукопожатиями с элементами фронтовых объятий.

Постепенно я извлек некую тупиковую картину из речевого потока Колясика, обрушенного на мою бедную голову («славянская гордость и прочая хуетень», «презентация всей соли земли нашей русской» и т. д. и т. п.).

Мама Колясика вслед за прорвавшимся в губернаторы края земляком делала весьма успешную политическую карьеру, и подрабатывавший ди—джеем в сельском ДК парень был обречен на теплое место в администрации.

Пока он авторитетно крутил диски с «Ласковым маем» и группой «Мираж» для сельскохозяйственного потенциала России и учился в Политехническом институте, мощная креативная составляющая его будущей карьеры еще только закладывалась, чтобы потом дать свои судьбоносные плоды.

Из какого он города – я так и не расслышал, но понял, что грядет нешуточный юбилей. Коля Ягодкин возглавлял в мэрии направление туризма и культуры и отвечал за концепцию праздника.

Несмотря на громадный бюджет, обращаться за идеями в московские агентства губернатор счел за преждевременный позор. Ведь юбилей – дело патриотичное, и нужно быть патриотичным во всем. Сбор креативов шел три месяца, и были они один другого тупее. Предлагали использовать, например, древнерусский символ – ладью. Построить ее за немыслимые деньги, посадить детишек да и пустить вниз по Волге.

Затем решили, что пускать детей вниз по Волге – как—то странно, вроде как со своим будущим расстаемся накануне юбилея и в великое будущее родного края и всей земли своей не верим.

Кто—то предложил посадить в ладью стариков, чтоб махали платками стоящим на пристани провожающим гражда—нам. В число стариков входили бы заслуженные пенсионеры города, ветераны труда и просто те, кто прожил в нем более тридцати лет.

Картина получалась красивая, но тоже, однако, не прокатила. Стариков же надо было возвращать, а как это сделать пафосно и прилюдно – никто не знал. Уж уплыли так уплыли, чего возвращаться—то… Какой—то Голливуд получается… «Возвращение с того света–2».

Как использовать ладью на празднике, так и не придумали, а строить только для того, чтобы покататься, – дорого. Есть у города четыре прогулочных теплохода – пусть на них и катаются.

И так – за что ни возьмись.

Вроде и много чего можно сделать, но вот как это связать в одно целое, с обязательным запоминающимся и правильно толкуемым финалом, – это была проблема из проблем.

– А у меня была такая идея. Я с детства любил в деревне Толбушино у бабушки в доме лестницы разглядывать. Дом у нас был большой, и лестницы в нем большие и деревянные. Особенно мне балясины нравились. Часами мог любоваться. По—моему, самое это красивое место в нашей древнерусской архитектуре. Толбушинские балясины. Ну и предложил я на улицах расставить фрагменты лестниц с большими балясинами. Как образец зодчества прежних веков. Чтобы люди любоваться ими могли и фотографироваться на память. В другом городе и плотников не найдешь, чтобы весь центр балясинами заставить, только в нашем городе – пожалуйста.

У каждого жителя к юбилею – фотография с балясиной! В деревянной рамке на стене. Я смотрел на Николясика большими, ничего не выражающими глазами. Он это серьезно, думал я, или какой—то прикол есть в этом рассказе. Может быть, юмор, который я не понимаю из—за своего плохого самочувствия?

– Идея с балясинами тоже не прошла, – грустно закончил Коля Ягодкин.

И главное, к стыду своему, – я вспомнить не мог никаких других составляющих частей лестницы, кроме перил и ступенек. Что собой представляла так полюбившаяся сердцу Николясика балясина?

Процесс поиска идеи шел со все большим скрипом. Пока не пришло спасительное для Ягодкина известие – нашлась кондитерская фабрика, способная сделать по заказу неограниченного размера пряники любой формы, даже в виде церквей.

Этот креатив отличался и определенной новизной, и нестандартным подходом, и, главное, – целиком и полностью соответствовал концепции мероприятия.

7

Презентация прошла на ура, повсюду разложенные и ходившие по кругу из рук в руки макеты церквей разглядывались с присущей для статуса данного собрания внимательностью и почтением.

Так продолжалось, пока редкий до мыслей и морщин лоб губернатора вдруг не осенила одна, неизвестно откуда залетевшая.

– Коль, послушай. Это – хорошо. А пряники—то потом куда?

– Не понял…

– Ну, пряники—то эти в виде церквей, расставленные по городу, куда?

Тут Колясик и лопухнулся, не ожидая такого до прямоты коварного вопроса, и по—солдатски отрапортовал: «Будем есть!»

Нет бы уйти от ответа, сказать, что этот вопрос в разработке и решение его вот—вот созреет… Нет ведь, надо было ляпнуть.

– Не понял… – промямлил губернатор.

– Будем есть, – еще громче и с энтузиазмом заявил Колясик.

Ту т собрание перешло в свою кульминационную стадию. Эта стадия начиналась, когда лицо губернатора наливалось свинцом и его седой ежик казался неестественно приклеенным и не подходящим по цвету париком. Не прическа, а ошибка колеровщика.

Обычно во время кульминации все, что до этого приносилось на стол губернатору, летело обратно в лица служителей. Но сейчас губернатор сохранял тихий тон беседы, и это было страшно вдвойне.

– Кто прянички—то будет есть? Я не понял. Ты мне своими идеями, Коля, оскомину набил большую и белую, как унитаз. Ты хоть что—то можешь до конца додумать своей тупой башкой?

Наверное, какие—то варианты спасения ситуации еще могли бы найтись, например, вечное ленинское «отдадим детям». Но Колясик был тупым деревенским мужичком, чей мозг не отличался гибкостью и изворотливостью. Его армейский энтузиазм губил презентацию на корню.

– А чего не съесть—то… съедим, правда, ребята?

Ребята успели понять всю щекотливость ситуации и сделали отрешенно—осуждающие лица. Кто—то даже успел процедить сквозь зубы универсальное: «Да… это спорный вопрос».

Теперь карьера Колясика была под реальной угрозой. Под такой, что никакая мама не поможет. И речь шла даже не об отставке, в этой области о таких вещах речей не ведется: семейный бизнес есть семейный бизнес. Если уходить, так всей родней. Речь шла о том, что самый большой и вкус—ный в истории края бюджет уплывет в Москву безо всяких шансов на его частичное возвращение…

Каким образом эта тупиковая ситуация загнала Колясика в секс—тур по Таиланду, оставалось непонятным. Видимо, поиск вдохновения. Или, может, от безысходности.

Мне было очень плохо. Даже в обычном—то своем состоянии «просто плохо» я бы вряд ли смог все это выслушать и сохранить спокойное равновесие духа. А здесь этот почти суточный перелет с одним алкоголем в качестве еды.

– Месяц остался, ты понимаешь, – теребил он меня за руку, – месяц. Заплачу шестьсот… нет, восемьсот баксов, если придумаешь что—нибудь. Во как надо, братишка, – он проводил ребром ладони себе по шее. – Во как надо!

Ну до чего же надоел. И так ведь нехорошо с похмелья. От бесконечного полета с пересадкой этой долбаной… А он, Колясик, – хоть бы хны: свежий как огурец. И воняет дорогим одеколоном, как преуспевающий прапорщик…

– Знаешь, Коля… Я тебе честно скажу: иди на хуй…

– Не понял…

– Почему вы думаете, что уполномочены собирать чужие идеи, как грибы, и жарить на своей кухне? «Слышь, посоветуй, братан», «а у тебя нет идеи по поводу»… А потом добавлять в эти идеи необходимые крупицы собственного идиотизма и воплощать их в жизнь. Почему ты думаешь, что ты, блядь, грибник Коля, а я подосиновик, скажи мне?

– Что ты сейчас только что сказал про грибы, повтори…

– Я спрашиваю тебя: почему ты считаешь, что я подосиновик, а ты грибник с корзиной, Коля?

– Ты че, артист? У меня работа такая…

– Это у тебя не работа такая. Это у тебя наглость такая. Так вот, я говорю тебе на полном серьезе: пошел на хуй, дорогой грибник, вместе со своими балясинами…

– За такие слова, артист, можно и по харе… – Колясик даже замахнулся, но сзади, подобно гремучей змее, напрыг—нул Денисов и сжал предпрелечьем его глотку, по которой он только что елозил ладонью…

Драка, так долго зарождавшаяся в самолете, но которая так и не смогла начаться из уважения к высоте полета, наконец—то разгорелась… Кто—то несильно ударил Денисова – у Коляна в пути были свои друзья, кто—то в свою очередь очень сильно приложил его за это – и понеслось… Драка, которой так долго мешала разгореться теснота самолета, проходила в бесшабашной и творческой атмосфере. Белорусы в ней были за нас!

Он меня встретил! «Самолет из Москвы задерживается еще на одну вечность», – объявляли в этом азиатском аэропорту. Но он – дождался!

Наконец—то Брат—Которого—У—Меня—Нет стал героем дневника. Здесь появятся его шутки, его действия, его мысли. Описание его рассудительности и его успехов. До этого был лишь быстрый пересказ событий, чтобы в моей голове никогда не забылись те детали жизни, благодаря которым я и оказался в этой заднице.

Теперь у книги настоящий главный герой, а я со своими соплями оказываюсь на задворках. Но ведь это логично. Так в жизни всегда и происходит.

Он начинает вытеснять меня с моих же страниц, но по—другому мне не выжить. За что—то же меня должны кормить и давать деньги…

Дневник имени Брата—Которого—У—Меня—НЕТ

Таиланд. Бангкок.

Гостиница «Бангкок—ной вилладж».

Два месяца после приезда Брата—Которого—Нет

Слыхала я, что жаворонок с жабой

Глазами обменялся…

Уильям Шекспир.

«Поэма о волшебном чувстве»

1

– Очень приятно, Денисов Кирилл.

– Очень приятно. – Брат знакомится с моим новым приятелем и недоуменно на нас поглядывает. – А зачем вы друг другу морды набили, я извиняюсь? А, понял… Я тоже не сразу договариваюсь с соседями, которые кладут локти на подлокотник в самолете… Ну и рожи у вас…

Мы сидим в гостинице. Теперь мы все трое в этой стране – фаранги. И надпись на окнах такси «Ай лав фаранг» – это про нас.

– Страшная история, Брат. Мне звонила маман из Ярославля…

– Моя маман?

– Нет, моя…

– Моя просто сейчас тоже должна быть в Ярославле в отпуске… Ну и что она тебе звонила?

– Страшная история, чуть не стали и мы жертвами деревенских страстей. Тоже могли погибнуть в этой мясорубке.

– А что случилось, Брат? Межнациональная резня?

– Да нет… К дяде Коле ходили рабочие—чурки, ты, наверное, заметил это, пока там жил. Так вот, какой—то чурка появлялся у него особо часто. Он приносил с собой чупа—чупс, Брат. И самое страшное – он не давал его дяде Коле.

– Действительно страшная история, Брат. Вот ведь что эти чурки с нами вытворяют. Хорошо, что мы уехали, а то тоже подверглись бы этим издевательствам. Зная о твоей любви к еде, я не уверен, что ты бы выжил, Брат.

– Ты закончил, Брат?

– А ты разве нет?

– У меня еще пара деталей, Брат. Вместо дяди Коли он угощал чупа—чупсом соседскую девочку. Ты помнишь Вику, ты же торчал там четыре месяца. Она была совсем маленькая, да? Сколько хоть лет—то ей было?

– Лет семь… или шесть. Вроде шесть – еще в школу не ходила.

– Вместе с шариком на палочке ласковый киргиз угощал ее и своей палочкой, заставляя облизывать и, как она говорила, «проглатывать совсем».

– Меня не интересуют наркотики и детское порно – зачем ты рассказываешь мне это, Брат?

– Просто развитие сюжета интересное. Ворвались мужики, их собрал Викин папа, стали бить этого чурку. Мужики были пьяные, били долго, а потом вдруг обнаружили, что избивают труп. Чурка уже давно повесился. А дядя Коля исчез. То ли он его повесил и убежал, то ли убежал, его не вешав… Тогда зачем было бежать. Сейчас его милиция ищет, хочет распутать эту страшную историю.

– Просто Шекспир какой—то… – сказал я. – Разве у Вики был папа?

– Ну, видимо, каждые два месяца у нее был новый папа. Факт остается фактом – чуть—чуть мы не дожили, чтобы стать свидетелями этой драмы.

– Каково это, интересно, избивать висящий на веревке труп?

– Не знаю. Я ведь не избивал. А тебе что, правда, это интересно?

– Нет, неправда.

2

Мы сидели в гостинице и выпивали. Для Брата это было делом привычным – знакомить приезжающих впервые с особенностями отдыха в Таиланде. Главная его черта – он четко отделял действительно интересные и знаковые места от туристического бодрого прилива идиотизма, который охватывал большинство вновь прибывших в эту веселую страну.

Сниче была гибридом тайки и японки. Модельером начинающим и фотографом уже среднего уровня успеха, во многом обязанного имеющемуся доступу к телам русских и украинских моделей. Еще она помогала Брату с различными поездками в его отсутствие.

Большинство приезжих к Сниче манекенщиц были из сибирских и дальневосточных районов. Например, фраза «к нам приехали на работу двенадцать супермоделей мирового уровня из Благовещенска» здесь никого не удивляла.

Попавшего со мной сначала в один самолет, затем в одно такси, а теперь и в один гостиничный номер Денисова при слове «модели» с главной цели визита – тайских женщин – быстро переключило.

Уже через двадцать минут в номере появилась одна из подопечных Сниче – длинноногая Галя из Хабаровска.

Денисов получил сразу сто бонусных очков вперед моего Брата, ибо был в командировке в Хабаровске дважды по продажам своего дерьма в мелкой фасовке. Поразительно, но я так и не узнал, чем он торговал. Ибо никак по—другому в его рассказах данный продукт не именовался.

Поскольку Галина обладала почти метровым разлетом огромных грудей, диковинно торчащих в противоположные стороны, как дыни, Брата постигла крайняя степень разочарования. Но нельзя сказать, что он сильно переживал. Если бы, забежав в Макдональдс, он услышал, что закончились бигмаки, а есть только роял чизбургеры, он испытал бы эмоции, сравнимые с характерной для него наивысшей степенью расстройства из—за особы женского пола.

Через три часа, слушая словесный понос, которым обдали друг друга Галя и Денисов, вспоминая улочки Хабаровска и почему—то строительные и хозяйственные магазины этого гостеприимного края, все вздохнули с облегчением, когда они ушли купаться в маленький бассейн, принадлежащий отелю.

3

– По первости ты мне сильно поможешь, если будешь находиться в Таиланде. Эта страна с дешевой блядской продажной душонкой и, как ты выражаешься, с христьянской хитринкой в жопе.

– С крестьянской.

– А, ну да – хе—хе—хе. Я жил здесь из—за привлекательных цен на еду…

– И шлюх…

– Но в данный момент деловой потенциал Китая, конечно, прельщает меня гораздо больше, и я потихоньку перевожу дела на родину Мао… Китай – страна с богатым потенциалом… они могут сшить любой продукт любого заявляемого качества. Ты увидишь их фабрики… Это поразительное зрелище… А пока два дня потусим в Бангкоке, и я познакомлю тебя со Сниче. Она будет возить в разные места, а ты будешь надувать щеки и недовольно теребить товар. Сниче будет переводить тебя с русского на тайский, можешь нести любую херь, дело в том, что русского Сниче не знает.

– Роль надувателя щек – не самая сложная, и она будет как—то оплачиваться?

– Я дам тебе поесть и трахнуться, – сказал он и добавил, заметив тоску в моих глазах: – если захочешь.

Цель моих поездок со Сниче была исключительно политической, не без – как и всё у моего Брата – эротического подтекста. Дело в том, что его бывшая тайская девушка—подружка Джун, из—за которой он и проторчал в Таиланде больше, чем положено, входила теперь в серьезный семейный холдинг. Она была дочкой богатого папы, имевшего четыре вполне законные жены и, по странному математическому совпадению, столько же заводов. Заводы были заточены на производство оптики, но в планы папика входила диверсификация бизнеса.

Новый заводик, а точнее фабрику, планировали покупать под выучившуюся и хорошо говорящую по—английски Джун.

– Я люблю тебя, Джун.

– Я люблю тебя, Дэн.

– Когда мы поженимся?

– Скоро, Джун, скоро. Наверное, тогда, когда твой папа купит тебе (нам) фабрику. Мы должны обеспечить свое будущее материально, построить большой дом с большим бассейном (по цене московской хрущевки), наши дети будут учиться в Санкт—Петербургском университете. Они будут похожи на Киану Ривза. Там нам тоже нужна квартира. Да—вайте купим ее быстрее, пока не подскочили цены, как в Москве.

Сложный ответ на, казалось бы, простой вопрос – когда мы поженимся.

Шахматная пауза тянулась полгода. За это время Брат должен был продолжать делать вид, что вовсю занимается бизнесом в Таиланде, держа в напряжении местных производителей точечными мелкими заказами.

Он уже обзавелся любовью в Китае, естественно, шил все крупные заказы там – ибо дешевле и надежней. Трудолюбие китайцев не шло ни в какое сравнение с распиздяйским настроем тайской нации.

Моя функция, напомню, была простой – надувать щеки. Брат, как говорит, сам начинал с этой работы, числясь на зарплате у одного из крупных московских дистрибьюторов.

– Теперь время зарплат проходит, Брат! Каждый человек должен сам платить себе зарплату.

При этом я не должен был выражать радостных или откровенно грустных эмоций, ощупывая те или иные ткани. Всю объясняловку брала на себя Сниче. На кой хрен она таскалась в эти командировки, я не знал. Вряд ли ей платили хоть центик.

4

Русские туристы, сходившие с ума первую неделю от того, как все дешево в Паттайе, на вторую уже сходили из—за скорости исчезновения бабок. Здесь ощущался страшный запах моря, заполненного телами соотечественников. Атмосфера свального греха. И как диссонанс – гуляющие с выпученными глазами пожилые пары, отправленные сюда по злому и беспощадному недоумству туроператоров.

Никогда не забуду страшную картину: шесть пузатых средней руки коммерсантов подмосковного разлива затащили в комнату страшную тайскую проститутку, такую же пузатую, как они, и с гнилыми зубами. Дверь была открыта настежь, и, проходя по коридору заделанного под корабль отеля, я оглянулся на ее вопли, нечто среднее между смешками Петросяна и криком самки жирафа. Вокруг пыхтели подмосквичи, и это создавало фон: словно на сковородке жарили шкварки. Клубок тел перекатывался с пола на диван и обратно, при этом каждый, как писал Михаил Булгаков в своем знаменитом романе, «норовил поцеловать Маргариту в колено». В связи с этим иногда завязывалось недолгое параллельное действие с элементами борьбы и беззлобного мордобоя. Из двери вдобавок бил устойчивый запах двухнедельного шестигорлового запоя, выделений и пота. Вот так, подумал я, какой—нибудь юный менеджер, приехавший в Таиланд изменить своим чувствам, увидев подобное, навсегда станет верным и отзывчивым семьянином.

5

Юный менеджер,

Подвергшийся атаке

Армии разнузданных блядей,

Дрочит всю ночь в уборной

Рассерженно и часто.

Главным местом нашей дислокации в Таиланде был остров Ко Чанг. Бунгало по дешевым ценам. Без кондиционера и горячей воды. Зато в двух шагах от моря.

– Ты чего—нибудь боишься, Брат?

– У нас под домом живет метровый варан, он очень страшен.

Я повадился ходить на дискотеку, где проводила время практически вся европейская молодежь. В отличие от других заведений, где под попсу с МТV выплясывали трансвеститы, здесь вообще никто не танцевал, а в основном кивали в такт жесткому «хаосу» и вели неоживленный разговор.

Каждый вечер я выцеживал уан пакет водки с редбуллом, вываливая в конце остатки льда на голову. Это давало какие—то шансы на сон.

6

Пять нищих женщин Бирмы,

Отсосав у белых,

Их вылизав до пальцев ног,

В слезах целуют руки,

Дающие им деньги.

Они называли эту боевую операцию «Атака на женщин из племени Мон».

В целях подготовки к ней они глотали «Виагру» и запивали ее пивом.

– Сердце стучит? – спрашивали они друг друга.

– Стучит, – довольные, сами себе отвечали.

Пятьдесят женщин на троих в течение двух дней.

– Это была славная атака! – говорили они. – Атака, которая войдет в историю боевых операций.

У женщин племени Мон были удивительные дугообразные шеи и выставленный, словно подставка, зад. Это они носят на голове тяжелые баулы на известных всему миру картинках.

Я сходил с ума от скуки на протяжении всей операции. В гостинице все смотрели на меня как на идиота, пока я не вышел во двор, выложенный плиткой, как большая ванная, и не стал отжиматься под палящими лучами солнца.

Первые сорок, вторые сорок, третьи… Когда счет пошел на второй десяток, мужчины из обслуги аплодировали мне уже не меньше, чем бойцам невидимого фронта, выводившим вниз пленниц и кричавшим:

– Мо вумэн, камон, мо вумэн. Мани, мани, мани… Камон мо вумэн…

Все действия белых вызывали восторг и бурные овации. Потому что здесь платили зрителям.

7

Но главным было другое – меня радовало Движение. Я понял, что, именно когда двигаюсь, мобилизован и сосредоточен, могу думать и находиться в равновесии. Как только я получал хоть какое—то пристанище – тоска и уныние ватой заполняли мою душу и голову, я словно становился в скучную очередь за ненужным мне товаром.

Я назвал это чувство синдромом Кочевника. Спокойствие в дороге. Гармония в пути.

Я стал проситься в вояжи. Лаос. Вьетнам. Нельзя ходить, где нет дороги. Везде пехотные мины. Везде люди с оторванными ногами.

Помню, я сидел четыре с половиной часа напротив монаха, пытаясь постигнуть основы медитации. Заразиться его мудрым созерцательным биополем. Первые полчаса я представлял, как занимаюсь любовью ночью на ступеньках этого монастыря со своей Джульеттой. Затем, погрузившись в более глубокие картины подсознания, стал представлять, как ночью на этих ступенях занимаются друг с другом любовью сами монахи. Вряд ли они здесь обходятся только об—щением с Махой Кулачковой, наверняка вкладывают в свои мантры нечто большее.

Час я провел за довольно философским размышлением, являюсь ли я самой озабоченной и похотливой скотиной на земле, и в чем причина моей неполноценности. Закончилось все примерно тем, с чего и начиналось. Я, преисполненный буддийского отрешения, живо представлял, как пилю свою А. Корчагину на глазах всего братства, под одобрительные улюлюканье и свист. Пилю преимущественно сзади и у стены.

Но в целом процесс медитации прошел довольно вдохновенно, на одном дыхании. Монах весело улыбался, хлопал меня по плечу и хитро подмигивал. И я был уверен на все сто процентов, что в его стриженой башке проносились еще более дикие картинки, чем в моей. Именно на этом и строилось наше взаимопонимание на созерцательном уровне. Дескать, мы тут с тобой сидим медитируем, а была б наша воля, мы здесь – УХ И ПОНЕСЛАСЬ!

8

Бангкок.

Восемь месяцев после приезда Брата—Которого—Нет

Самолет Брата задерживался, и я более шести часов смог провести в городе. Вырвался из провинциального заточения. Бродил по Бангкоку, в основном по жаркой, тесной и любимой иностранцами улице Као Сан.

Посетил кафе, именуемое в народе «Заправкой». Дело в том, что оно действительно располагалось на месте заправки. Просто к вечеру там появлялись стулья и столы, а также небольшая эстрада. Курить можно было смело. Техникой безопасности и прочей ерундой здесь никто не заморачивался.

Встретил компанию немецких туристов, с которыми неожиданно для себя легко разговорился по—немецки. До этого мне казалось, что разговаривать я на нем могу только со своими старыми школьными друзьями. Так сильно отличался тот язык, на котором мы сдавали зачеты в школе, от того, которым изъяснялся немецкий канцлер.

– Ви майн фатерлянд? – с тревогой я поинтересовался у немцев.

– Аллес гуд. Русиш ист аллес гуд, – успокоили меня немцы.

Правда, приятно это слышать? Живя в своей стране, такого ответа не дождешься.

Потом меня увлекли на показ моделей в одном из торговых центров. Говорили, что там будут русские. После показа был концерт. Именно на него и спешили немцы. Я поразился возрасту выступающих со сцены. Видно, что одна за другой поют известные группы и исполнители. Публика с овациями подпевала их текстам. А было звездам по семнадцать—восемнадцать лет. Они искренне радовались и пели. А не делали вид, что радуются и поют.

Я не смотрел на родине праздничные концерты. Новогодние огоньки, дни милиции, конституции и так далее. Но я все равно их видел. Скрыться от этого маразма невозможно. Приходилось же иногда навещать, например, маму. Увиденное ужасало. Кто—то нам убедительно втюхал, что эстрада – это сорокалетнее бабье в мини—юбках и пятидесятилетнее местами в том же.

Оказывается, смысл посещения концерта немцами был, и довольно практичный. Я бы даже сказал – это был визит с типичной тайской практичной сверхзадачей.

Немцы, чьи имена я и не старался запомнить, интересовались, как и положено, молодыми тайками. Эти немцы поднялись на ступень повыше. Их интересовали тайки, но не из гоу—гоу баров, а из числа творческой молодежи. Играющие на скрипках, бас—гитарах, веселые и обаятельные. Видимо, это был секс с музыкальными паузами.

Тайки охотно знакомились. Они тоже были в восторге от немцев, воспринимая ухаживания последних как сценический успех, возможность совершенствовать иностранный язык и получать сексуальный опыт общения с европейцами.

Кроме меня в этой кампании был еще один явно лишний – немецкий путешественник Маркус.

– Найн секс, – сказал он мне.

– Найн, – гордо ответил я.

– Их – аух.

Маркус был, несмотря на свои молодые – едва за тридцать – годы, весьма плешивым и ослабленным человеком. Очень худой, он при этом тяжело дышал, поднимаясь по лестнице. Сильно потел, когда ел, болезненно кашлял и пил очень много воды.

Он путешествовал уже семь лет. Так и ослаб. Сначала институт, затем три года работы в банке, которые позволили ему накопить денег на эти поездки. Точнее, на одну большую семилетнюю поездку. Денег оставалось еще на два года, и он переживал, что не успеет посмотреть все, что задумал.

Его методика сбора наблюдений предполагала проживание в каждой стране минимум полгода. Меньше – нельзя, шлехт, нихт ферштейн.

Он перечислил мне те четырнадцать стран, где уже прожил. Многие я не смог перевести с немецкого, но точно понял, что на долю Питера и Москвы пришлось по три месяца.

Я спросил, где он жил в Питере. Оказалось, что рядом с Сосновкой на Тореза. И он каждое утро гулял в Сосновке, считая, что это настоящий «руссиш вальд».

Естественно, Питер понравился ему больше Москвы. Еще бы – ведь он хитрый и опытный путешественник, тщательно планировавший турне. В Питере он прожил весь сезон белых ночей. Еще бы не понравилось, попробовал бы он там заработать на десять лет путешествий – восторга было бы меньше. Но это я говорить не стал.

Но более всего его вдохновила Индия. Там интереснее для моей головы – объяснял он и стучал себя по потной проплешине.

Я ощутил поразительную внутреннюю тягу к этому человеку, вдруг поймав себя на мысли, что почти свободно общаюсь с ним на немецком – языке, который я все—таки знал достаточно средне. Наверное, за долгие годы путешествий Маркус научился говорить на немецком и на английском предельно просто и понятно.

Я спросил, записывает ли он свои мысли. Он строго покачал головой и убедительно показал на нее пальцем: «Аллес хир! Нур ин майн копф!» В этом его копф был гораздо сильней моего. У меня вся ахинея там не держалась и рвалась на бумагу. А уж про описания собственных страданий и говорить нечего.

Принялся объяснять, что меня бросила баба и с этого началось мое путешествие.

– Сколько оно продлится? – серьезно спросил Маркус.

– Не знаю, майн копф капут!

– Надо точно знать, сколько, – покачав головой, неожиданно строго сказал он.

Затем мы вернулись к теме баб. По его мнению, секс в путешествии все портит. Он не трахался семь лет.

– Молодец, – сказал я. И попытался объяснить, что я вот иногда срываюсь, особенно в плане орального секса, но в целом разделяю его точку зрения. Ввиду ограниченности словарного запаса большинство из сказанного мне пришлось изображать с помощью жестов.

Маркус сказал, что оральный секс совсем плохо для настоящего путешественника, и что я зря трачу на это свое время. Он схватился за голову, когда узнал, что я этим занимался. «Этого нельзя было делать, – шептал он, заламывая руки. – Нихт концепт… нихт концепт…»

Я пробовал спорить, доказывая, что секс за деньги портит путешествие гораздо больше, чем оральный секс за бесплатно.

– Филляйхт, – сказал Маркус, что в переводе с немецкого означало «возможно», или: «Ты, скорее всего, прав». Маркус согласился, что это интересная мысль, и он обдумает ее в ближайшее время.

Следующей его страной будет Китай. Я обрадовался. Мой Брат переводит в Китай все свои бизнес—дела. Причин для маскировки под активную экономическую деятельность здесь больше не было. Его богатая невеста уже давно заподозрила корысть в любовных объятиях. Я, может быть, тоже окажусь в Китае.

Он нацарапал мне свой электронный адрес. Телефона у Маркуса не было так же давно, как и женщин.

Он планировал еще раз вернуться в Россию. В какой—нибудь старый маленький город. Где вокруг еще много разных стареньких и маленьких городов. Я посоветовал Ярославль, если нужно еще меньше – Рыбинск или совсем маленький Ростов Великий. Он сказал, что знает Ярославль и Ростов, но, наверное, поедет в Сибирь.

Остальные четверо немцев уже тащили куда—то группу таек и кучу музыкальных инструментов.

– Ду вист вас зинген зи? – кивком указал я на девушек.

Маркус сказал, что тоже думает об этом. У нас даже не было никаких предположений. Пришлось обращаться к Брату. Мой звонок его ничуть не удивил.

– Я сам задавался этим вопросом. Столько поющей молодежи. Все оказалось очень банально: есть две версии песен – мужская и женская. Женская версия – история о том, как девушка покинула деревню и оставила своего парня, пораженная огнями большого города. У мужчин своя версия этой истории: я простой деревенский парень, душевный такой, моя возлюбленная уехала в Бангкок и бросила меня, но я все равно буду ждать ее, верить, что моя любовь ярче городских огней. Ты плачешь?

– Я? Нет!

– Почему ты не плачешь, я же поэтично поведал о чужой беде? Сентиментальные люди должны плакать. Как дела на производстве? Там все шьется, Брат?

– Я надувал щеки очень хорошо, они чуть не лопнули!

Красивые песни. Содержание адекватно исполнению.

По моим наблюдениям, часть местных парней тоже перебирается в город. Большой души люди! Как—то в туалете у писсуара мне кто—то начал массировать плечи. Я оглянулся в ужасе, ожидая увидеть трансвестита: тогда я еще не знал, в какие туалеты они ходят. Ничего подобного. Там стоял и улыбался деревенский увалень – охранник в форме. Просто по доброте душевной делает людям массаж. Работа у него в основном стоячая, скучная, вот и оказывает прохожим незнакомым людям маленькую услугу из добрых – я настаиваю на этом – побуждений. Никакого эротического подтекста.

Пошли с Маркусом в тату—салон. В итоге на моем теле появились еще четыре татуировки. Тайский иероглиф, означающий «кочевник», а точнее, «человек в пути», был повторен четыре раза на предплечье ниже локтя.

Пора в аэропорт. Хороший человек, жалко расставаться. Надо будет познакомить Брата с Маркусом. Может, объяснит ему на английском с немецким акцентом что—нибудь про секс.

9

Во время посещения острова Брат вел себя как хозяин. Всех знал. Все его знали. Кроме, естественно, туристов. Вообще, у него был уникальный дар – везде, где он был хотя бы раз, возвращаясь, чувствовать себя по—хозяйски.

– Эта нация поражает меня своим раздолбайством. Русские были бы такими же при наличии круглогодичного лета. Вон пойдем дальше по этой тропинке. – Мы остановились у самодельного фонаря из скорлупы кокосового ореха. – Смотри.

Он указал мне на крупные осколки разбитой пивной бутылки.

– Это я разбил год назад. Вон в том доме часто живет немецкая семья с детьми. Дети бегают везде. Но тайцам – все по барабану. Два раза я ради прикола писал жалобы их администратору. Бесполезно. Когда он меня видит, улыбается еще шире и радостно кивает головой. «Читали, что вы пишете, спасибо, очень познавательно, очень…» А бутылку никто не убирает.

– Знаешь их высшее достижение в научном прогрессе? Ты в туалете здесь чем подтираешься, бумагой? Ее же нет почти нигде… Они переняли для этого дела у американцев специальный шланг для мытья посуды. С таким серьезным напором воды. Струя бьет – будьте нате. Так вот, они довольно быстро стали монтировать его не к раковинам, а к унитазам. Приспособили для мытья задниц. Гениально, правда? Мощный удар холодной струей по анусу. Попробуй! Великое научное открытие! На хрен тратить это на посуду, когда можно получать удовольствие. Сходи—сходи. Ты ел, кстати, чего—нибудь сегодня?

– Я не хочу есть…

– Мне рассказывают, что ты каждую ночь танцуешь тут до трех часов утра.

– Ночью невозможно бегать, а отжиматься надоело. Только для нагрузки перед сном. Ну и чтобы алкоголь выходил.

Ему не нравится, когда я смотрю футбол, не нравится, когда я сохну по своей бабе, теперь еще ему не нравится, что я танцую… Боже милостивый, как я вообще с ним уживаюсь? И почему при всем при том я чувствую себя с ним комфортно, как у Христа за пазухой?

Он смотрел на меня долгим изучающим взглядом.

– Просто когда кто—то танцует один… как бы это сказать… – Он бросил на меня быстрый испуганный взгляд. – Последний раз здесь во «Фри—хаусе» танцевали два негра из Нью—Йорка. Бармен рассказывает. А теперь ты. Они называют тебя за этот танец «русский гангстер». В том году были гангстеры из Нью—Йорка, теперь из Москвы. Танцуй—танцуй, никто не против…

10

Мое пребывание на острове в одиночестве затянулось месяца на два. Деньги давно кончились. За американ—брэк—фаст и бунгало надо было чем—то платить.

Европейская молодежь, тусовавшаяся по полгода во Freehousе, ночевала по два—три человека в бунгало три на три. Да и после разъездов с Братом на джипе будет странно, если «русский гангстер» обратится к ним за помощью.

Телефон Брата молчал. Сниче в командировки не звала. Что было делать, я не представлял.

Тут в голову пришла отличная идея. Образцы. Более двадцати штук. Из которых семь экземпляров штанов раз—ной модификации (превращающихся в шорты элегантным движением руки).

Как—то раз в поселок заглянули белорусы. Полчаса меня мучил вопрос, уместно ли России идти с протянутой рукой к братскому народу. В итоге Россия предпочла медленное умирание от голода и слаборазвитые внешнеэкономические связи с развитыми капиталистическими державами.

Продавать штаны было легче всего. Я придумал небольшую презентацию, которая начиналась со слов:

– Май мани, докьюментс, аллес аусвайс (это если у меня было подозрение, что передо мной немец) ин море… ин зе сии… капут… ол финиш…

Небольшой актерский этюд, посвященный тому, как я беззаботно плаваю в море с рыбками, а затем с ужасом обнаруживаю пропажу документов, выбегаю на берег и заламываю руки в отчаянии – здорово облегчал понимание. Тот, кто отучился на первом курсе актерского факультета, посвященном работе с невидимыми предметами, не пропадет нигде.

– Ай вонт ту кам бэк… – подытоживал я.

– Ту раша? – с ужасом спрашивали меня иностранцы.

– Ноу, ноу ту раша, – отмахивался я руками от слова «раша», как от назойливой мухи. – Ай вонт ту кам бэк ту Бангкок.

Один раз, будучи в состоянии серьезного алкогольного опьянения: добрые канадки из Ванкувера накачали меня водкой после трех выкриков «Павел Буре», – я с удивлением для себя выдал фразу:

– Ай вонт ту кам бэк ту Бангкок… – и, всхлипнув, добавил: – Ту май чилдрен…

Горькая слеза скатилась по моей щеке. Пожилая пара дала двадцать баксов супротив обычных пяти—десяти.

Один композитор, живший на острове, купил у меня штаны и сказал, что заплатит столько, сколько стоят такие штаны в магазине около его дома в Зальцбурге. И дал мне сто баксов. Этого хватило на пять дней.

Жрать приходилось с трансвеститами. По вечерам они жарили барбекю в собственном баре. Продавалось далеко не все. После трех часов ослепительных танцев, во время которых я в ужасе скидывал их мускулистые руки со своей талии, можно было пожарить в угаре вечеринки мясо.

Три раза в шутку резким незаметным движением с меня стягивали штаны и радостно глазели на мой член и задницу. Приходилось обижаться и давать себя долго уговаривать вернуться.

– Нот фак, айм э фрэнд, – грозил я им пальцем.

– Сорри, сорри…

Много жареного мяса.

В принципе, еще месяца три, и я бы стал прилично зарабатывать. На этом острове было много легенд. Осветитель из Голливуда, который освещал самого Гарри Поттера в первой серии. Итальянская писательница, живущая в своем ресторане на пирсе, – каждый, с кем она разговаривала, надеялся, что он уже попал в книгу.

Русский гангстер, скрывающийся от полиции за убийство пятерых человек и просящий денег. Лучше дать, пока он не начал никого убивать на острове. Это стало бы одной из необременительных традиций островной жизни. Но тут появилась Сниче с очередной поездкой.

11

Хочу посвятить свой фильм одному по—настоящему любящему человеку. То есть практически никому.

Фассбиндер

Не сказал бы, что поездки по фабрикам доставляли мне удовольствие. Выходящие навстречу с улыбкой на устах хозяева. Послушные болванчики—менеджеры, у них на лице написано «ноу проблем». Научились. Если тайцы морщат лоб, перестают улыбаться и задают вопросы – значит, скорее всего, с вашим заказом попробуют сделать то, что вам хочется. Если таец на все реагирует «ноу проблем» – бегите от такого производителя. Это будет как в песне Аллы Борисовны про горе—волшебника.

Брат рассказывал, что в Китае все то же самое.

На фабриках Таиланда работало много китаянок. Местные женщины предпочитали другой бизнес. На одной из фабрик я увидел нетипичную китаянку – высокую, даже слегка долговязую, что для этой ладно и пластично скроенной нации было редкостью. Красный платок на комсомольский манер, белая блузка и черная юбка. Вариант с плаката двадцатых—тридцатых годов. Почудилась некая схожесть с моей ненаглядной Джульеттой.

Сердце защемило неожиданной болью. Где—то я слышал, что долгие сексуальные воздержания плохо сказываются на работе сердечной мышцы. Именно как к средству продления жизнедеятельности организма я и относился ко всем своим однообразным сексуальным происшествиям, не по моей инициативе, как правило, случавшимся. Это был первый случай за долгое время, когда я сам подошел к девушке. Она ссутулилась, когда я оказался с ней рядом, и, скромно потупив глаза, ждала, когда я с ней заговорю.

Человек не может существовать безотрывно от сложившихся вокруг него устоев. Я тоже был частью мира FFF. Я не мог влюбляться каждый раз, когда трахаюсь. Чувство, что я обречен на поступки, противоречащие убеждениям, вызывало раздражение и садистские помыслы по отношению к окружающим девушкам.

Всему виной Джульетта, столкнувшая меня в болото, в котором не выжить без резиновых сапог. И трех больших презервативов. Один на член, другой на голову, а третий на сердце. Предохраняться так предохраняться.

Я был как Ленин, писавший о голоде пролетариата в швейцарских ссылках. Как проедающий продовольственные запасы армии втихаря в компании с Плохишом Кибальчиш, которого считали героем дети.

Я подошел и заговорил с китаянкой. В Таиланде их трудилось много, и они отличались от фальшивых таек с их готовностью вытирать вам сопельки, развязывать шнурки и вылизывать в душе анальное отверстие, как только вид кредитной карточки промелькнет в зоне их обозрения.

Китаянку звали Линь Цзы. По словам и манере говорить я понял, что большого опыта в общении с мужчинами у нее, наверно, нет, но знаки внимания ей льстили и были уже известны.

Я попробовал с ней договориться, узнать, когда заканчивается ее рабочий день. Но тут прибежал хозяин с лицом, счастливым необычайно. Скорее всего, в его голове включилась привычная схема: прием заказа – сводничество – производство и легкая сдача любого дерьма. Вряд ли он добросердечно хотел, чтобы его работницами пользовались уставшие с дороги гости: я не верил в искренность его потных ладоней.

За мной стояло имя Брата, за тем, в свою очередь, имя крупнейшего российского дистрибьютора, повторяя которое постоянно, можно ходить по цехам с требованием всех немедленно раздеть и выпороть. Может, Линь Цзы и собиралась мне вежливо отказать или завязать более романтические отношения, но здесь она была не просто китаянка, а китаянка, работающая в Таиланде… А значит, личное и коммерческое разделять нельзя – «одно другому помогай». По крайней мере, ее руководитель долго и гневно что—то ей выговаривал. На миг она погрустнела, но затем вышла мне навстречу с улыбкой.

Сниче была девушка умная. Она сделала вид, что ее не удивляет мое решение и за фразой «посмотрим город» ничего особенного не стоит. Может ведь такой долбанутый напарник, как я, просто пойти посмотреть город и вернуться как ни в чем не бывало?

12

По дороге мне вспомнился рассказанный когда—то режиссером Степаном анекдот. Он очень четко выражал мое внутреннее состояние.

По всему городу расклеены афиши: «Внимание, в нашем цирке мировая сенсация: говорящая кобыла! Не пропустите! Только в эти выходные! Безо всякого обмана. Кобыла говорит человеческим голосом! Спешите!»

Билеты разлетаются мгновенно – посмотреть на говорящую кобылу желающих хоть пруд пруди.

В цирке аншлаг, идет представление. Все своим чередом. Акробаты, клоуны, жонглеры, дрессировщики с медведями, собаками и даже морским котиком. Только говорящей кобылой и не пахнет. В зале начинаются волнение и нервный ропот. Вышедших в очередной раз клоунов уже встречают практически свистом.

И тут наконец появляется бодрый конферансье с розовой лысиной. Объявляет: «А теперь событие, которого вы так ждали!» Зал начинает аплодировать. «Говорящая кобыла!» Зал взрывается овациями. Под бодрую представительную музыку на арену выводят старую серую клячу с торчащими ребрами и мутным грустным взглядом.

Все с нетерпением прислушиваются. Раздается барабанная дробь. Двое бодрых молодцев привязывают к задним ногам кобылы по канату. Под несмолкающие звуки барабанов кобылу вздергивают за задние ноги вверх, под самый купол цирка. Зрители в недоумении смотрят ввысь. Вдруг дробь прекращается, и в луче прожектора кобыла резко падает вниз. Раздается страшный грохот. В звенящей тишине цирка кобыла с трудом поднимается на ноги и говорит человеческим голосом: «Блядь, когда ж я сдохну?..»

13

Наш разговор состоял из обмена очень простыми фразами.

– Do you like sports?

– No, I like money.

– I don’t like money.

– Really?

– Yeah.

– Do you like beer?

– No.

– Do you like vodka?

– No.

– Just women?

– What?

– Just to fuck women?

– I don’t fuck women.

– You don’t fuck women? (С наигранным ужасом.)

– I like to fuck men.

– Wow! (С бешено наигранным ужасом.) I’m not a man! (Стуча себя кулаком в грудь.) I’m a woman…

– So you are… – останавливаюсь с полными ужаса глазами, играю мхатовскую паузу и спрашиваю с гамлетовской серьезностью: – A woman???

Падает на меня всем телом от смеха. Хватает меня за задницу.

Все это говорится на ходу. С минутными паузами и двумя бутылками пива. Вот она, замена интеллектуальной жизни.

Линь Цзы почему—то уже пьяна с одной бутылки пива.

Я встретил Брата—Которого—У—Меня—Нет в середине пути.

Он сидел на ужасно грязной площади маленького городка, располагавшегося на пути к острову Ко Чанг. Вокруг передвижных, похожих на походные, кухонь воняло вполне съедобными похлебками, именуемыми то ли баминапами, то ли баминамами.

Смотрелся Брат в этом убогом местечке явно инородно, но, судя по тому, что окружающие не обращали на него никакого внимания, сидел он тут давно. Даже иногда доставал фотопушку и стрелял по окружающим через мощный ствол объектива.

Причем фотографировал этот маньяк детей. Чем закончится подобное художественное пристрастие – я боялся даже подумать.

Увидев меня, он как всегда не показал никаких эмоций – ни радости, ни вины, ни удивления.

– Третий раз еду к тебе, доезжаю до этой площади, покупаю билеты на паром, проверяю почту и – срань господня, нужно срочно возвращаться в Китай. Третий раз. Сколько денег я потратил – уму непостижимо. А сколько драгоценного места в паспорте… Ты куда направляешься с этой пионеркой?

– I’m going to have fun today.

Я не знал, куда иду. И зачем – тоже. Шел, чтобы потом задавать самому себе эти вопросы. А вот мое тело шло развлекаться. Оно весело болтало по дороге, оно все это затеяло, и его было не остановить. Лучше оно сделает это, чем набедокурит в другом месте и другим способом. Пусть себе идет и держит за руку китаянку.

– My body needs…

– Да я вижу…

Мой английский явно прибавил за это время. Просить милостыню – лучший лингвистический тренинг.

– Неплохой такой fun. На четверочку.

– I was waiting for you so long…

– А ты чего со мной по—английски—то разговариваешь, ебнулся совсем на солнышке?

Линь Цзы с нетерпением ждала, чем закончится эта встреча.

Как бы бедняжка не подумала, что мы собираемся назначить ей свидание вдвоем. Похоже, такие мысли действительно посетили моего Братца.

– Я думал, у тебя денег давно нет. А ты вон и с бабой, и с пивом каким дорогим по стране путешествуешь…

Хихикает, и глаза светятся нездоровым похотливым огнем.

– Ладно, иди, отвлекись от своих страдальческих мыслей: вдуй ей раза четыре и помни, о чем я тебе говорил! А я наконец—то доеду до этого чертова бунгало. Надеюсь, мои вещи не проданы?

– Частично…

– Давай—давай, по—быстренькому, тебе уже пора покидать эту страну.

– Как покидать эту страну? – Я не мог сказать, что мне здесь очень нравилось, но и уезжать никуда не хотелось. Тем более в зимнюю Россию. Здесь хоть солнце жарит беспощадно, выжигает из твоей головы дурные мысли и скверные предчувствия.

– Так, чтобы потом возвращаться обратно. Съездим на ночь в Камбоджу. Иди, герой—любовничек…

14

Я держал Линь Цзы за руку, ловя себя на мысли, что она идет куда—то очень целенаправленно. Инструкция, полученная от владельца фабрики, была, видимо, максимально конкретной. Прямиком через грязную площадь, с воняющими передвижными кухнями и невероятной транспортной суматохой, она вывела меня к дешевой пятиэтажной гостинице.

Поговорив с двумя грязными, в футболках «Реала» и «Барселоны» портье, она сказала мне:

– Секс хандрит.

Я не сразу и понял, что это значит «шестьсот». Английский у нас у обоих был не на высоте. Язык Байрона нужно изучать на родине Байрона, а не в туристических поездках. Я сначала так и понял ее – «секс хандрит». Ну, например, что ей не очень хочется трахаться сегодня, а предпочла бы вариант посмотреть альбомы с живописью. Я бы с радостью ответил, что «май секс хандрит ту». Я уже давно был не рад, что все это затеял.

Мы поднимаемся в номер на четвертый этаж. Линь Цзы бежит впереди меня, словно куда—то торопясь, тянет за руку.

Мой секс здорово хандрит. От пива на жаре, от ходьбы, от пустой болтовни, от того, что в принципе хандрит он уже давно и серьезно. Тем не менее, китаянка выглядит все симпатичнее и симпатичнее. В ее угловатой некогда пластике появляется все больше женских движений, словно танцевальных и зазывающих. Далее я слышу от нее только «камон».

Красный платок сбился на шею и превратился в алый пионерский галстук. Босоножки на каблуках – а—ля восьмидесятые – делали ее восхитительно высокой. Вся она словно из междувременья. Без ярко выраженных привязок к материку, к какой—то нации, к какой—то эпохе. Я назвал ее про себя Зойкой.

Зайдя в комнату, меблировка которой состояла из двух неудобных односпальных кроватей, подозрительного цвета занавески на окне и двух аскетичных стульев, Зойка задернула окно и подошла к стене. Сложила руки, уперлась локтями в стену и опустила голову вниз.

Это было похоже на попытку уклониться от общения. Но в этом был какой—то смысл. Глубокий и поверхностный одновременно.

– Камон… камон… – раздавался призывный шепот.

Она стянула со своей задницы юбку, оголив две трети аккуратных ягодиц.

И продолжала стоять в этой позе лицом к стене. Словно ожидая укола.

Мой солдат поднялся из могилы. Я снял штаны и приблизился вплотную. Провел членом по ее ягодицам. Громко хлопнул по ним несколько раз.

– О—о—о! – пропела она. – Кул бой…

Мой член уткнулся под ее задницу и внезапно утонул в неге ее гостеприимного тоннельчика. «Мы рады в этом темном тоннеле любой машине—иномарке». Я был удивлен анатомической легкостью произошедшего. Вспомнилась болтовня Брата про то, что дырки азиатских женщин находятся намного ближе к заднице, чем дырки европейские. И поэтому трахаться раком для азиаток – занятие с малых лет программное, а импровизацией является все остальное. Брат рассказывал, что, проверяя свою теорию, некоторое время не расставался с линейкой.

– К этому быстро привыкаешь, – с буддийской мудростью говорил он. – Как и ко всему хорошему, что есть в Азии.

Мне вспомнилось, как один раз он вынырнул с длинной линейкой из набора «Прилежный менеджер» из раскисшей от возбуждения азиатской впадины, хотя уместнее было бы сказать не вынырнул, а нос оторвал, и с восторгом практикующего патологоанатома зашипел:

– Еще, по—моему, и правее от центра. Гораздо правее. Нет, правда. Иди, посмотри…

…Она пищала, даже не думая поворачиваться. Видимо, в таких скромных рамках представлялся ей секс с незнакомцем. С европейцем. Как обязательный укол в школе, встать лицом к стене и спустить штаны на половину попы.

В какой—то момент она повернула ко мне свое лицо и спросила:

– Are you happy?

Я застыл, как вкопанный.

– Are you happy? – еще раз спросила она, пытаясь найти ответ в моих глазах.

Тяжелый вопрос, ставивший в тупик все живое и человеческое. Что на него ответить?

Тогда я еще не понял, что в Таиланде вопрос «а ю хэппи?» лучше переводить как «поменяем позу?». И философствовать на тему счастья и смысла существования человека на земле здесь ни к чему.

15

Мне было так хреново, что я хотел уйти сразу. Но в итоге остался с ней до утра. Не знаю, что на меня нашло. Видимо, накопленная солнечная энергия дала кумулятивный эффект.

Нашел в тумбочке «Панасоник Бумбокс» и достал диск с песнями Тома Уэйтса и сборником из наших спектаклей. Заиграет или нет? Раздался «Блю Валентайн».

Она уже была одета в свой бесхитростный комсомольский наряд.

Я подошел к ней и сказал: «Let’s dance».

Танцевать под эту музыку одетым было кощунственно, по крайней мере, с моей стороны, и я снял майку и штаны. Ее обнаженность мне была не нужна.

Она положила мне руки на голые ягодицы и медленно водила по ним ногтями, задумчиво и меланхолично – в такт звучащей музыке.

Развернул ее и приставил к подоконнику.

– Yeah, I’m happy.

Заиграла песня из фонограммы к «Москве—Петушкам» Гарика Сукачева.

«Был бы рубль сорок семь – было б весело совсем».

Как эта песня могла заиграть сейчас? Наверное, снова стоит программа случайного выбора. Почему я постоянно нарываюсь на эту функцию во всех магнитофонах? Как там она называется на английском?

– О! Рок—н—ролл! – завизжала она.

В ритме бодрого ритм—энд—блюза я пытался разорвать ее худое тело на две половины. Так мы танцевали и трахались восемнадцать часов. Как же мне не хватает моей Джульетты…

Это был не секс, а какая—то истерия. Вдохновение никому не нужных стихов. Прослушивание всех любимых мелодий жизни одним залпом. Первые четыре раза я кончал довольно быстро, пока не наступил окончательный и бесповоротный «сухостой». Я перебрал все позы, в которых любил Джульетту. Все, что всплыли из памяти совокуплений в здравом уме.

Затем я попробовал исправить программу в старой допотопной магнитоле.

Вместо этого заиграл «Blue Valentine» подряд. Как называлась эта функция – я тоже не помнил. Когда подряд играет одна и та же песня.

В пустом ящике тумбочки нашел наклейки в форме сердечек, бонусные вкладыши из каких—то жвачек или презервативов. Наклеил по пять ей на каждую половинку попы. Одна маленькая попка развалилась на тысячи крошечных сердечек.

Затем спокойно, без импульсивных телодвижений трахал Зойку, стоящую на полу на четвереньках, ибо кончить уже, казалось, было не судьба.

Отходил и писал вольный перевод песни. Линь Цзы в это время курила на полу. Когда вдохновение пропадало, я поднимался с неудобного стола, а она послушно занимала удобную позицию.

В конце концов музыка и сексуальный марафон добили и ее. Она расплакалась и кончила одновременно. Судя по гамме ощущений из растерянности, восторга и сожаления – уж не в первый ли раз в жизни.

– You’re not happy. You’re a liar. You’re not happy!

Я погладил ее по зареванной щеке и поцеловал в полные слез глаза.

– You’re ready… a beautiful woman…

Я лег на спину. Она пососала, а затем залезла на меня сверху.

«У них и слезы на вкус другие», – подумал я, смакуя с недоумением.

Тьфу ты, блин. Никакой в жизни романтики.

Это ж я после кульминации в третьем акте в порыве эротического идиотизма сорвал с Антона Павловича презерватив и обрызгал ей все лицо. Со мной такое бывает.

Я понял часов через девять—десять: главная ошибка русских секс—туристов в том, что они используют европейские стандарты. Торопятся, суетятся. Привыкли на Родине, что за каждый час – бабки капают.

– А может, лучше еще вызвать…

– Нет, этих оставляем! – Кто—то всегда доволен происходящим больше других.

– А может, лучше еще к этим других вызвать?

Азиатские девушки хороши при долгом использовании. Сутки, другие. Тогда они расслабляют тебя до потери рассудка. Говорить с ней не о чем, и водишь, водишь членом ей по лицу, по губам с утра до вечера. А она счастлива. Это не русские телки. У азиатки – у нее лицо не для косметики.

16

TOM WAITS Blue Valentine

She sends me blue valentines

All the way from California…

Как я не догадался перевести эту песню раньше? Хотя, наверное, только сейчас я набрал нужную концентрацию и сгенерировал внутри себя такую мощную творческую энергию, что смог перевести свой вечный гимн. Гимн нашей разрушенной любви. Может, перевод получился несколько вольным, но я был уверен в те минуты, что наконец—то понял, о чем эта прекрасная грустная песня. По крайней мере, что значит она для меня…

«Йес, ай эм хэппи!» Я только что перевел самую важную песню в своей жизни.

Молодые ягодицы других женщин

Несколько вольный перевод всемирно известной песни Тома Уэйтса, выполненный в период бесконечно долгого секса и нескончаемо глубокого отчаяния, охватившего меня в феврале этого года неподалеку от парома, перевозящего туристов на остров Ко Чанг в маленьком городке в весьма и весьма непривлекательной с точки зрения имиджа гостинице.

Она шлет мне молодые ягодицы других женщин

аж из самой Филадельфии

вместо того чтобы привезти сюда свои

пытаясь может быть воскресить во мне того человека

которым я когда—то был

а мне кажется, что эти молодые ягодицы других женщин —

это наручники и очередной арест

и я ёжусь когда иду под ливень

и пробую бежать по всему земному шару

я отменил одежду

и не думал, что ты мне и сюда их пришлешь

молодые ягодицы других женщин

как снов забытых букет

как мусор мне в башмаки

как этих старых улиц паркет

ты в моих воспоминаньях —

как чертополох растущий у лица

вор что может розы запросто помять

татуированное обещанье

прячу я под пиджаком

отвернувшись – вижу я тебя опять

шлет молодые ягодицы других женщин мне она

а сама вся по горло увязла в кинопробах

они – эти молодые ягодицы других женщин – для убитой тобой любви

как повод посетить могилу

ну так зачем ласкаю их все я

вот на этом подоконнике в чужой стране —

чтоб безумье не спадало

тяжестью с плеч?

Знаю – лучше обходить мне все куда б я ни шел

со слепым и глупым сердцем

что давно дало течь

но ты опять мне шлешь молодые ягодицы других женщин

чтоб греха не забывал никогда

тебе не смыть своей вины

как грязно—кровавых пятен с души

и нужно очень много водки «Абсолют», «Куантро» и напитка «Бэйлис»

против жары этих дней

и с молодыми ягодицами других женщин

свое сердце рву на части я по ночам

и каждый Валентинов день хочу я сдохнуть все сильней

ведь я все еще помню:

что я обещал (в отличие от тебя)

лишь твои ягодицы любить

лишь твои ягодицы любить

лишь твои ягодицы любить…

Я лежал в отключке с вечной эрекцией, а Линь Цзы плакала и кончала, казалось, без перерыва, и было уже непонятно, где заканчивались рыдания и начинался оргазм.

Когда я проснулся, она спала, положив голову мне на бедро. Ее рот был приоткрыт. Видимо, наконец—то уставший член выпал из ее губ несколько минут назад.

17

– Ну и как она трахается? Пищит во время секса?

– Да.

– Тебя хвалит?

– Она плакала и говорила, что я трахаю ее очень эффективно.

– Правда? Это что—то новенькое. – Брат с удивлением посмотрел на меня. В его глазах заиграл огонь ревности к чужому успеху. – А как она это сказала, можно узнать, простите за интимные вопросы: чисто лингвистический интерес.

– Она говорила, что я очень эффективен – вэри эффекшенел.

Брат опять гаденько захихикал, лавры главного ловеласа Азии были возвращены законному владельцу. В комплименте таился подвох.

– Аффекшент – значит любящий, – сказал мне Брат.

18

– Нет, ну надо ж из—за такой ерунды весь заказ забраковать. – Брат с расстройства ринулся к бару и открыл бутылку виски уже с утра. Мне почему—то он налил целый стакан – видимо, задумался. – На, выпей. Раздели со мной мое горе.

Речь шла о военной амуниции, которую он шил для Штатов. Военные шорты, штаны, рубашки, куртки, немыслимые милитари—шляпы, кепки и прочая лабуда… Настроение у Брата скверное. Этот заказ был ему важен, похоже, не только с коммерческой, но и с имиджевой точки зрения.

Косяк заключался в том, что карман для ножа, находящийся в области паха, был хоть и расположен под углом, как на образце, но не от яиц, а, наоборот, в их сторону.

– Ну и что, что к яйцам. У них же складной нож. Я на DHL только потратил четыре с половиной штуки, на утверждение ткани и образцов. Уроды, подонки… – распинался он голосом Жириновского.

– Наверное, они боятся во время боя поранить яйца…

– А то я сам не догадался, чего они боятся. Но я ж тебе говорю – нож складной.

– А если во время боя придется засунуть его раскрытым?

– Все равно он до яиц не достанет, ты пойми. Он же не у яиц, карман—то, заканчивается. Вот смотри, сколько еще расстояния – шесть… восемь сантиметров!

– А если ранили бойца? Легко ранили шальным снарядом. А он при неловком падении в состоянии контузии еще и яйца себе обрежет?

– Это как упасть надо. Ты глаза—то разуй свои пьяные.

Через двадцать минут мы оба были в несостоявшихся военных штанах, с ножами в карманах, и мы падали на землю, пробуя различные варианты.

Зрелище, наверное, весьма странное. Мы катались по земле, делая волнообразные движения бедрами, словно в области паха нас обуял дикий зуд.

– Good drugs! – кричали нам живущие через дом датчане.

Но мы были слишком увлечены практической составляющей эксперимента.

– Не достает. А у тебя?

– У меня тоже нет. Ну конечно – ведь мы испытываем форму на ровной поверхности! А сейчас все войны ведутся где?

– Где? В окопах?

– В горах! Поэтому нужно катиться с холма. Ясно тебе?

Пошли и испробовали этот вариант тоже. Кубарем скатились по два раза с крутого холма, благо гор на острове было немерено. Я так переусердствовал, что чуть не свернул шею.

Датчане смотрели на нас с нескрываемым ужасом, волнуясь за состояние нашего рассудка.

Тест—драйв вновь дал положительные для Брата результаты.

– Ну что, выходит, ты полностью прав: бюрократы они вонючие, – успокоил я его.

Штаны мне понравились. Что же делать с этой партией?

– Судя по тому, как часто они собирались обновлять коллекцию, нормальная у них текучка в Ираке. Ни фига их там не шесть человек в месяц гибнет. Жалко, в России милитари не пойдет… До фига там этого дерьма и так…

Блин! «В России не пойдет милитари!» Я вспомнил агрессивные толпы у Чистых прудов, фанатскую армию «Спартака», ЦСКА и «Зенита».

По крайней мере, в Москве—то они не ходят между играми в клубной атрибутике? Во что—то в школу им надо же, в конце концов, одеваться?

– Отдай мне эту тему. С военной одеждой для России.

Я поменял с помощью Сниче по выгодному курсу часть американской одежды на одежду тайской и китайской армий. Были вещи просто улетные. Особенно тайские шорты. Прекрасно сядет среднетайский размер на храбрые российские девичьи задницы.

Название для торговой марки тоже раздалось спонтанно. Из глубины подсознания.

«Russkie idut».

19

Двадцать восемь месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

Иногда я вспоминал про солнце, которое было у нас с ней… Совсем не такое палящее… Безмятежное и долгое, как детство…

Мы снимали с ней домик на юге. В Лазаревском… Просто приехали туда дикарями практически без денег. Просто дошли до моря и завернули в первый попавшийся деревянный дом. Спросили у хозяйки, где можно остановиться подешевле. И та ответила без надоевшего еще в поезде акцента: «Вы не из Ленинграда?»

Эта женщина получила сильную контузию в блокаду. Врачи посоветовали ей уехать к морю, поменять климат, чтобы спастись от перепадов давления или чего—то там еще. Она была твердо уверена, что, как только приедет в родной Ленинград, даже погостить на пару дней, сразу умрет. Да и ехать ей, собственно говоря, не к кому – от того взрыва погибла вся семья.

А она все живет и живет, а зачем живет – не знает.

Мы могли – если на сеновале – жить у нее и вовсе бесплатно, а уж комнаты она сдает за деньги, не серчайте. Вот так после пятнадцати минут пребывания на юге нам предложили жить на сеновале. Ромео и Джульетта – мы три дня назад играли этот отрывок на экзамене по актерскому мастерству. Это был последний отрывок – на сладкое. И кто—то приезжал на нас смотреть даже из московского театра.

На сеновале… У нас тоже было много солнца… И секса… Вместо двух недель мы провели там два месяца с небольшим…

Мы не ответили на открытку, которую нам прислала добрая старушка… В надежде, что у нее кто—то теперь есть в Питере, она выводила каракули на открытке почему—то с видом Новороссийска: солдат с ППШ в руках. Мы даже не помним, как ее зовут… Так мы трахались в то время… Могли бы и накарябать старушке ответ – на открытке с видом ее любимого Питера, в котором она не была столько лет и никогда уже не будет… Дурацкая черта моей молодости – не отвечать на письма, звонки, приглашения… Быть счастливым и слепым…

Набирая темы для статей в долбаное эротическое приложение журнала «Вне законов», мы, наверное, не первыми, но одними из первых поняли незаменимую ценность спорттоваров при их грамотном использовании в сексуальной жизни молодоженов. Особенно пригождались наколенники и налокотники для скейтбордистов. Мы гуляли по ночному каменному пляжу в этом снаряжении, и десятки людей острили на тему альпинизма, боксерского спарринга, спрашивали с идиотским акцентом: «А вы че, в хоккей ходили играть?..» Это была южная шутка, и в этом месте можно было смеяться.

Да нет, не в хоккей. Ни одного правильного ответа за все лето. Ладно, читайте осенние номера желтой прессы, для вас, параноиков, эта лабуда и издается.

Не таскать же в условиях русского юга одеяла… Ваша подруга всегда может встать на колени перед вашим величеством для выполнения королевского обряда, так же как и на четыре прославленные точки, и тогда уже наколенники пригождаются вам. Незаменимая вещь в условиях русского пляжа с галькой, щебнем, камнями.

Спортивная защищенность от ссадин и синяков. Но они у нас, правда, все равно появлялись.

Такое уж горячее было время. Такое солнце…

Вы знаете, что такое «палка на всю ночь»? Это тоже мое изобретение.

Вы сзади самоотверженно имеете свою подругу, прежде чем закончить – останавливаетесь и уплываете в море, возвращаетесь, даете в рот для поднятия настроения и снова пристраиваетесь сзади, и так по кругу… Попробуйте… Процесс станет цикличным и естественным, как сон, как звезды, отражающиеся в воде… Пусть она тоже поплавает… Не будьте бесчувственным мужланом…

20

Еще две тысячи штанов успешно отправлено на Родину вместе с футболками цвета хаки, также залейбованными под новую торговую марку. Кто—то их обязательно купит.

«RUSSKIE IDUT» совершенно неожиданно пошли. Точнее будет сказать – они полетели с прилавков самых разных по ценовой категории магазинов.

– Откуда у тебя такой патриотизм, Брат?

– Брат, достаточно того, что я был на матче «Спартак» – «Наполи» в девяностом. Этот патриотизм имеет под собой серьезную почву. Мы сидели в снегопад, нас было сто тысяч, и мы победили Марадону. Если будет устроена вечерина по поводу двадцатилетия этой победы – я думаю, все сто тысяч придут.

– А—а—а… – зевнул Брат.

– И потом, я всегда плачу, когда нашим бабам вручают какие—нибудь медали. Олимпийские, например.

– А когда мужикам?

– А разве им вручают? Золотые? Чего—то я ни разу не видел. По—моему, у нас уже давно золотые вручают только бабам. Надо бы попросить статистику. Но не суть. Мне попадаются бабы.

Что самое интересное – проект шел не только среди скинхедов. Во многих городах у девушек стало модно появляться в клубах в каких—нибудь шортиках камбоджийской армии. Стране нужна была национальная идея, это чувствовалось…

«RUSSKIE IDUT».

– Ну, хорошо. Будешь у меня заместителем директора по патриотическому маркетингу. Напечатаю тебе завтра даже визитку.

21

В следующий раз, когда меня надолго оставили на острове Ко Чанг одного, я снова влип в нереальную историю. С деньгами было все нормально, мало того, появился свой ноутбук, и я мог жаловаться по электронной почте на их недостаточное количество. Затем бежать к банкомату и спокойно засовывать в него кредитную карточку, на которую Брат только что кинул от пяти до шестидесяти долларов. До чего дошел прогресс! Видимо, примерно за такими же чудесами и уехала в Москву моя баба.

Гимор случился на почве тоски и боли, которые разъедали меня изнутри. Может, еще алкоголя, а именно – половины бутылки водки, смешанной со льдом и редбуллом, употребляемый еженощно перед сном. Может, и жара сказалась. Тело аккумулировало энергию, а выходить ей было некуда: ни волейбола, ни секса. После той истории с Линь Цзы я трижды победил искушение ехать за ней вновь, ибо все равно это был не секс, а истерия, после которой только хуже. Словом, оправданий этой истории можно найти много, хотя надо признать, что протекала она настолько легко и естественно, словно так тому и было свыше предписано.

Тогда я в очередной раз отправился к туалету, а вместо этого вышел к фигвамам. Постоял, отдышался. Вокруг тьма. Где—то вдалеке в море сверкал огонек пришвартованной яхты. Оказывается, ходить ночью пьяным по тайскому пляжу тяжелее, чем бегать по самому пеклу трезвым.

Я постоянно забывал дорогу к туалету, а мочиться на чью—то хижину мне не позволяла жизненная эстетическая позиция, запрещавшая помимо прилюдного испражнения принимать наркотики и ходить ежедневно на работу.

Ну что ж, если пойти по направлению к горящему костру, то, по крайней мере, можно прийти к бару, где так любят танцевать трансвеститы. А там есть сортир.

Я пошел по тропинке и вновь увидел американского мачо. В непроглядной тьме он казался вылитым Каблуковым.

– Раша турак – меня не понимай, – приветливо крикнул он, – раша фак ошень хорошоу. Ай лав раша!

Всю дискотеку, когда мы встречались с ним взглядом, он делал непристойные жесты и сопровождал их словами «раша фак». Да еще был при этом похож на артиста Каблукова.

– Йес—йес—йес, – удивился я своему ответу. Мой мозг думал абсолютно другое. Это раша дурак? А представители нации, убившей весь мир гамбургерами и сандвичами, называющие футболом самый дурацкий вид спорта и запивающие колой конфеты, люди – восемь ток—шоу в день и есть прообраз нашего будущего? Почему раша—то дурак? Вы как судили нас на Олимпиаде, суки? Так думал мой мозг. А мимика между этим улыбалась и отвечала: «Йес—йес, каффно!» Все, блядь, из—за того, что я прочитал в одиннадцатом классе Карнеги. Вот оно когда аукнулось…

Я обнимал за плечи этого бугристого урода. Несмотря на то что я еще не разобрался даже с собственной бабой, вступиться за страну очень хотелось.

– Ай факт раша эври дэй! Ноу – эври ауэ! Ту фак раша – хорошо!

Какой он был здоровый и крепкий! Машина голливудская, а не человек. Мимика общалась о чем—то самостоятельно, абсолютно убежав из—под контроля. Но мозг взрывался в пьяной голове. Воздух был наполнен порохом, а в морском пиратском деле… Ведь у этого красавчика прибита яхта недалеко от берега. В морском пиратском деле главное – АБОРДАЖ! И мозг дал команду.

Одной рукой опираясь на американца, продолжавшего выливать какие—то гадости про мою страну, называя фамилии олигархов, наших ребят—олигархов, которые за свою страну и в огонь, и в воду, другой рукой я поднял с земли булыжник и залепил им негодяю куда—то в область лба.

Динь—дон, – пропел лоб. А ты, сука, думал, я совсем пьяный. Булыжник – дело хорошее. Булыжник – оружие революционера.

Клак—клацк… Могучий удар наполнил солью мой рот и отбросил меня далеко назад.

А вот он и туалет. Оказывается, был где—то рядом. Что это я выплюнул изо рта? Куски языка? Нет, это – зубы. Почему такие мягкие тогда… Зубы могли бы быть и потверже…

Ох—хо… Какой сильный удар прямо в сердце. Долбаной американской сандалью. Грудь мне сломать хочешь? Надо было защищаться, но встать я определенно не мог.

Я почему—то вспомнил историю про то, как в Белграде во время бомбежки организовали дискотеку на площади и всем выдали майки с изображением мишени на спине.

Опять удар сандалью в сердце. Какая некачественная, тяжелая сандаль. Если выживу, не буду носить такие никогда.

Такая же мишень была у меня на сердце. Огромное сердце—мишень. Даже в темноте его было видно. Я люблю тебя… Жаль, что это ни для кого не важно…

Я вспомнил кадры, где югославский баскетболист накануне матча НБА ходил вдоль трибун с плакатом «Остановите войну!». Большой, лысый, угрюмый. А потом играл в игру баскетбол за деньги. Из уважения к контракту. Зато югославы обыграли вашу хваленую непобедимую «дрим тим» несколько месяцев спустя на Олимпиаде. Потому что не могли не обыграть. Ты видел глаза этих парней?

Ооо—х… И мне надо как—то обороняться. Кровь льет по подбородку ручьем. Ты разбил себе руку. Трешь руку и корчишься от боли.

И я придумал прием, спасший мне жизнь. Хотя, может, этот скучный прагматик и не собирался меня убивать.

Озерковская защита.

22

Я изобрел новую защиту. Сев на землю, я закинул ногу на ногу, и та нога, что была сверху, превратилась, образным языком у—шу говоря, в жало скорпиона.

Теперь мое сердце было под надежной защитой жала скорпиона. Когда сандалия пыталась меня ударить, жало наносило встречный удар в голень. Американский мат раздавался теперь уже с выражением дикой досады.

Хорошо, что я перед выходом надел на свое жало кроссовок. Теперь мое сердце под двойной защитой. Жало плюс кроссовок. Доппель—херц.

Когда американец пытался забегать и делать обходные маневры, я легко сдвигался на трех точках (две руки плюс левая нога), и жало, подобно дулу танка, перемещалось вслед за своим врагом. Два раза я ужалил его в живот и в пах.

Это была беспроигрышная позиция. Надо будет рассказать о ней Косте Цзю, когда американская молодежь начнет теснить его с пьедестала.

– Камон, стэнд ап! – орало чудо с отбитыми голенями и залитым кровью лицом.

О’кей, мой дорогой вспыльчивый друг. Хотя, может быть, первым вспылил и я. Но ведь высокомерное отношение к России сквозило в твоем поведении. Я не сторонник лжепатриотических заявлений. И слово «родина» в моем сознании напрочь дискредитировали одноименные кинотеатры. Но Россия – это ведь… вот Питер же я люблю, и многие места в Москве мне начинали нравиться, и в Ярославле, и в Ростове, и в Новороссийске.

– О’кей, ай стэнд ап, – сказал я и начал подниматься из позы скорпиона, ставшей мне родной. Если выживу в этом поединке – буду перемещаться так неделю, во славу этого мудрого животного.

Увидев, что я поднялся, он не торопясь подошел ко мне, готовясь нанести сокрушительный удар.

Мне казалось, его лицо светилось в темноте от счастья.

– Фак оф раша, – за этим должна была последовать моя смерть. Я бы провалялся с проломленной башкой в этом пустынном районе пляжа и помер. Но я же встал не просто так, дружище. Я же встал с огромным булыжником в руке. И изо всех сил запустил его ему в переносицу.

– О—о—а—у—о! – раздался вопль. Сокращенно по—американски «Вау».

Наклоняюсь, беру булыжник – еще «Вау», наклоняюсь и беру еще – третье «Вау». Три «Вау» – это уже хет—трик.

Я кидал камни, словно в большую безжизненную тыкву. Ненатуральную. Из театральных декораций детских сказок. Я даже стал выщупывать булыжники с краями поострее – чего зря руками—то махать. От усердия проглотил какой—то острый обломок во рту. Зубы. Обломки зубов. Зубки. Это – мои зубки.

Я показал зубки в этом поединке. Он сдался. Я победил его.

Шатаясь и воя каким—то полумладенческим—полузвериным плачем, американец поперся к своей лодке. Держась за лицо и не обращая на меня никакого внимания. Я полностью разбил его иллюзии о собственном величии и знании восточных единоборств, открыв ему совершенно новое направление рукопашного боя, доселе никому в Америке не известное.

Сев в лодку и не переставая выть, он медленно погреб в сторону яхты. Великий пират Сильвер, лишившийся второй ноги. Обнаруженный и вытащенный на берег капитан Немо. Скольких драматических морских персонажей напоминала его сгорбленная громадная фигура!

Его лодки не было видно, в темноте был слышен лишь плеск весла. И только дурацкое «раша фак» то ли звучало слуховой галлюцинацией в моем пьяном мозгу, то ли по—прежнему доносилось сквозь его плач.

– Ну что ж, фак так фак, – проворчал я, пошатываясь. Стоять на двух ногах было неудобно – все время хотелось принять позу скорпиона.

Я никогда не запарывал решающих подач в волейболе. Если счет был двадцать три – двадцать четыре или игра шла «на больше—меньше», я никогда не ошибался. С семи лет ни в одной игре. Я запевал про себя песню из самого гениального фильма, снятого в Советском Союзе, – из фильма «Офицеры».

«Посмотри на моих бойцов, целый свет помнит их в лицо…» И как бы ни тряслись руки, мяч всегда перелетал через сетку. Надо распространить этот секрет по всем нашим сборным всех игровых видов спорта. Теперь мне его не жалко.

Я взял огромный булыжник и запустил его наудачу. В темноту на плеск. В лучшем случае я рассчитывал попасть в спину.

Раздался странный звук удара, очень короткий крик и падение в воду.

И тишина. Полная тишина. Только вдалеке играет музыка в одном из баров. Во «Фрихаусе» уже все угомонились.

Я даже встал на колени, прислушиваясь. Все, пиздец – «Титаник» потонул!

Зачем я это сделал? Этот последний бросок?

– Фак! Фак! – теперь уже запричитал я. И бросился бежать что есть сил к своему маленькому родному бунгало.

23

Так плохо мне не было уже давно. Даже когда я попрощался с театром в Ярославле.

В своей стоящей на отшибе лачуге я провалялся три дня. Под кроватью орал варан. Громко, всю ночь. Меня кру—тило в каком—то полубреду. Несколько раз я видел полицейских. В белоснежных костюмах с тайскими похотливыми лицами.

Они показались мне знакомыми. Это были трансвеститы из бара, мимо которого я ходил каждый день. Зачем они переоделись в полицейских? Или зачем полицейские притворялись трансвеститами так долго? Лапали меня за задницу и яйца, а сами, оказывается, просто запутать меня хотели.

И целая комната варанов. Кричащих благим матом: хэй—оп. Причем «оп» в конце говорится с такой надменной интонацией животного, взявшего вверх над человеком.

Бог с ними. Пусть себе орут. Главное – пока не кусают.

Как же громко носятся по автостраде машины. Судя по звуку монитора – полицейские. Таких звуков здесь раньше не слышал. А я здесь давно живу.

Я заткнул две самые большие щели тапками. Другие – кроссовками. Но оставалось еще много средних и мелких щелей. Их я уничтожил при помощи разрезанного на куски постельного белья. Через восемь часов работы щелей в полу и стенах не осталось. Постельного белья тоже. И часть одежды пришлось разрезать.

Но тише не стало. Сирены не смолкали. Вараны комнату не покидали. А главное – им теперь и не выйти. Как и мне. Хорошо, что осталось еще две бутылки текилы.

Раздался стук в дверь.

– Эй, что за фигня здесь происходит?

Я спрятался от стука полицейских под кровать к варанам. Но такой хитрости я от них ожидать не мог. Они говорили на чистом русском языке. Скорее всего, это был работник консульства. Но почему он говорит голосом Брата? Засланный казачок, однозначно засланный.

– Ну, ты откроешь, нет?

Я имел право хранить молчание.

– Нет.

Но как похож голос. Я вспомнил песню и пропел:

Твой голос на мамин совсем не похож!

Ты голосом скверным фальшиво поешь…

Это был прием. Хитрый прием. Если там Брат – то он обязательно подпоет.

– Ты чего там, ебнулся совсем? Чего ты там делаешь… Блядь, все щели заткнуты. Ты там трахаешься?

– Нет, – ответил я, а сам подумал: кто о чем, а вшивый о бане. Постойте, так значит, там Брат! Это был Брат! Никто другой не сделал бы такого нелепого предположения.

Я шагнул к двери и открыл ее.

Солнечный свет ударил меня по глазам, и я упал.

Прошло минут двадцать—тридцать. Башка раскалывалась.

– У тебя белой горячки точно нет? Столько выжрать алкоголя…

Брат смотрел на свои вещи, вывалив их из рюкзака.

– Я вижу, что только две мои футболки пошли на дизайнерские работы в комнате. Похоже, я легко отделался, да? А что, так дуло сильно?

– Да… – Тут меня потянуло раскаяться, и я упал на колени с громким драматическим плачем. – Мне казется, я убил его… американса… камнем кинул… слусяйно… и попал…

24

Брат посмотрел на меня гораздо серьезней, чем обычно. Видно было, что эта пустяковая новость озадачила его не на шутку. Казалось, он принимал какое—то решение. Мне оставалось только надеяться, что это была не нравственная борьба между тем, сдать меня в полицию или подождать, пока она сама доберется сюда.

Чтобы выбор состоялся все—таки в мою пользу, я начал тихо подвывать.

– Американца? Почему американца? Кто—то избил яхтсмена, австралийца, и он утонул. Ты никого не избивал? В припадке?

– А—сс—сс—алиец? – Я был в ужасе.

– Чего?

– Посему асс—ссалиец?

– А тебе не все равно было, в кого камнем кидать? Ты совершенно случайно кидал камни в тот день только в американцев? Ну—ка, покажи зубы? Улыбнись?

– Ы.

Мне было запрещено улыбаться, чтобы не вызвать подозрения. Да и не очень—то и хотелось.

Вывозили меня ночью под покровом темноты на дне кузова пикапа, под каким—то тряпьем. Где Брат нашел это тряпье на острове – я не имел ни малейшего представления. Казалось, что его специально обоссали перед тем, как дать мне. Никогда до этого дорога не казалась мне такой неровной, полной ухабов и ям. Меня трясло и било о ребристый пластик, покрывающий кузов.

По тому, что перестало трясти, я понял, что мы плывем на пароме. Главное – выехать из страны незамеченным.

Хуже всего мне пришлось в аэропорту, конечно. Мне сказали, что мелькать своим беззубым ртом уж очень подозрительно. Лучше сидеть в туалетной кабинке. Два часа были мукой в этом замкнутом пространстве. Но потом в соседней кабинке появился Брат с печальной новостью: «Рейс перенесли. И что—то ты подозрительно тихо сидишь. У тайцев так не принято – это вызывает подозрение. Кто—нибудь обязательно доложит в полицию. Как только кто—то войдет в туалет – начинай громко кряхтеть. Как вараны – знаешь – под домом».

Брат поехал в ресторан и обещал купить что—нибудь пожрать и мне. Еще шесть часов мне предстояло мыкаться по кабинкам. Для разнообразия я пробовал их менять, что—то писать на туалетных салфетках. Пробовал обматывать руки и ноги туалетной бумагой, катал из нее комки и, когда никого не было, открывал дверь и кидал их в раковину. Мое отражение выглядело ужасно даже с закрытым ртом. Язык то и дело принимался скоблить осколки зубов, голова болела от голода и переутомления. Восемь часов ада.

Скоро я выбрал всю бумагу и слушал, как, покряхтев, соседи начинали злобно шипеть и кривляться на разных языках. Дважды заходила уборщица, и тогда мне приходилось разыгрывать настоящий акустический спектакль под рабочим названием: «Меня несет – ко мне не суйтесь!» Трижды ответные замечания раздавались на русском языке:

– Не взорвись, сука!

– Глаза не лопнут?

– Вздутие живота – примите мезим…

Единственным утешением было то, что звуки, которые я издавал, были чрезвычайно полезны для моего артикуляционного аппарата. Своеобразный тренинг… Но не в таком же количестве…

За несколько минут до наступления полного безумия из соседней кабинки донеслась наконец—то родная речь:

– Вот, уже профессионально изображаешь туалетную драматургию, теперь похоже. На, бери курицу и бутерброды, здесь жри – скоро регистрация.

Во время проверки паспортов я чуть не описался от страха, но никакой дополнительной бдительности к моей персоне никто не проявил.

В самолете я читал широко развернутую газету, чтобы спрятать за ней свое лицо.

Но люди все равно на меня косились с недоумением. Брат сидел, уткнув лицо в воротник, и, казалось, все три часа, затаив дыхание, бормотал: «Как от тебя воняет, блядь, как от тебя воняет…»

Если бы я был котом, то всегда путешествовал бы только в сумке. Ну его на хуй, везут куда—то и везут…

Гонконг

Любовь богаче делом, чем словами.

Уильям Шекспир. «Оно самое»

1

– Почему ты все время притягиваешь разное дерьмо? – вдобавок ко всему Брат—Которого—У—Меня—Нет еще и занялся моим воспитанием. – С самого детства. Помнишь, в семнадцать я устал от общения с проповедниками из американской новой церкви и собрал своих друзей на день рождения? А ты устроил драку с курсантами ракетного училища. Безобразную драку. А в Питере? Когда я к тебе ездил в Питер, ты хоть раз был без синяков под глазами, ответь мне, хоть раз был?

Грустно. По большому счету, мой преуспевающий кузен был прав. Я закончил драться, только когда на улицах появилось оружие. Видимо, с началом военных действий в каких—нибудь горах им стали активно торговать. Помню, как в один прекрасный момент в Озерках на нас наставили пушку, и пришлось стоять и смотреть, как долго и медленно избивают нашего друга. Ломают ему нос, руки, ребра. И ничего не сделать. Спортивный азарт ушел тогда из уличных потасовок навсегда, сильнее стал тот, у кого ствол.

– Ты даже умудрился подраться на Невском проспекте после десяти минут разговора с кришнаитом – продавцом Бхавагад—книги… или как там ее называют…

Не буду оправдываться. Это, конечно, не дело. Я шел с томиком Михаила Чехова в руках. Он протянул мне свою книгу, я ему в обмен свою. Он первый не оказал должного почтения моей книге. Хотя, конечно, это я был не прав.

Что, интересно, мне еще припомнят?

– Это же ненормально… Не стал бы нормальный человек жить в Москве у Дубины—Иржичеха, приехав заниматься театром. Понятно любому идиоту, чем это может закончиться. Ты притягиваешь говно всю жизнь. Поэтому я и не общался с тобой пять лет. И не верил в твою театральную тягомотину.

Я притягиваю говно. Наверное, в этом он прав на все сто. Но с другой стороны, пару раз в год попадать в какие—нибудь переделки – так ли это часто с точки зрения статистики на душу населения в наше криминальное время? Надо ему что—то возразить.

– Брат, у нас сейчас криминальное время…

– Брат, я тебя оставил на острове! Все криминальные времена проходят, остаются только люди, притягивающие дерьмо, и люди, его не притягивающие.

Ну, хорошо. Допустим.

А как же быть с Джульеттой? Она – исключение из правил или еще одно подтверждение этого правила?

Брат словно прочитал мои мысли.

– Эта твоя история с Ромео и Джульеттой на весь Питер… Слушая твое нытье, мне и захотелось тебе помочь. Я видел, что ты словно неживой, и думал, эта поездка тебя изменит. Думаю, я ошибался. Скажи мне, я ошибался?

– Нет. Она изменила меня, эта история, Брат.

– Только не пизди мне, Брат. Прошу тебя, не надо. Запомни то, что сейчас сказал. Я стараюсь, что—то делаю для нашей семьи. У меня строится трехкомнатная квартира в Шанхае, а я оставил себе эту дачу на острове. Чтобы ты на ней торчал… Пиши свою нудятину, что—то решай в своей жизни, но только не притягивая дерьмо, ладно?

Остров Лантау, где Брат снимал дом, двухэтажный, раскрашенный им же самим в яркие желто—синие цвета, с возможностью восседать на крыше под развевающимся российским флагом – сам остров был уникальным. В части, где жил Брат, было домов десять и серф—станция. Если в выходные тут появлялся какой—то народ, в половине массы своей европейского, кстати, содержания, то в будни местность была абсолютно пустая и нежилая.

Незаселенность объяснялась, наверное, тем, что в восточной части острова был расположен самый крупный в мире аэропорт с несолидным китайским названием, похожим на венерическое заболевание, – Чек Лап Кок, а в северозападной – диснейленд, куда возили из Гонконга детишек преуспевающие китайцы. Все это отделялось от прибрежной жилой зоны уверенным горным хребтом.

О, моя мечта! Спасибо, Господи, что услышал мое обращение к президенту! Прости, что я обращался не к тебе, Господи, – ведь это, Господи, твой подарок: остров с заасфальтированной велосипедной дорожкой, проложенной в горах. Видимо, не став раскрученным загородным спортивным центром, эта часть материка в центре Китая, в которой было редкостью повстречать китайца, благополучно была оставлена для пользования знающей и малочисленной аудитории. Покататься на серфе, проехав через горы по дорожке (часа полтора езды от диснейленда, вспотеешь по—любому!), – решались в выходные человек пятьдесят.

Мне дали немного денег на стоматолога. Но в Гонконге протезирование стоило безумных денег. Даже Брат их испугался и стал чистить зубы не только по утрам, но и на ночь.

Мне хватило только на первую стадию работ. Обломки передних зубов сточили до комического размера и в эти мини—зубы загнали штифты.

– На протезы надо накопить, – сказал Брат. – Дешевле нам слетать в Ярославль бизнес—классом и сделать все там. Или договориться с феей и взять у нее напрокат волшебную палочку.

К размеру своих зубов я быстро привык. Знакомясь с людьми на острове, я представлялся просто: Номадик, то есть кочевник. Живущий неподалеку от дома Брата датчанин добавлял, показывая на мой рот: Номадик—шарк.

– Что значит «шарк», какое—то знакомое слово…

– Они называют тебя «Акула—кочевник». По—моему, очень мило. Такой романтический и грустный образ… Обязательно напиши в дневнике свое новое имя.

Берег океана.

Я охуеваю, как лежащие у прибоя

Большие мокрые камни —

Только в отличие от них

Навсегда.

2

– Как у тебя это получилось…

Я застал Брата в комнате, валяющегося на полу и схватившегося руками за батарею.

Я знал, что он читает мой дневник. Я для этого его и писал. У меня есть один читатель. Весьма немаловажный в жизни субъект.

Брат корчился в невероятном акробатическом этюде и был похож на обдолбавшуюся не по—детски большую черепаху.

– Ты занял неправильную сексуальную позицию. Я был не на пузе, а пристегнут руками к батарее боком, то есть мог при желании оказаться как вниз, так и вверх лицом.

Жопой кверху я немного бы навоевал, уважаемый читатель.

А вечером меня ждала замечательная, с точки зрения брата, вечеринка. Весь день он ходил довольный, с видом человека, проникшегося невероятной идеей, и бормотал себе под нос:

«Нас не трахнули в жопу, нас не трахнули в жопу. В этом мы с тобой равны. Нас обоих не трахнули в жопу…»

Он куда—то отлучался днем два раза на своем джипе, пожертвовав даже вечерним послеобеденным виндсерфингом. Так и есть: когда я возвратился в районе восьми с горной велопрогулки, на пляже возле дома на раскинутом покрывале в виде российского флага валялись две китаянки в лифчиках, но без трусов. Наверное, из южноафриканского открытого кафе «STOUP». Лежали, что примечательно, словно участницы соревнований по синхронному плаванию на краю бассейна: в напряженном ожидании, о чем—то шепотом перемурлыкиваясь. Я встал, оторопело уставившись на их стриженые мышки. Каждый раз легкая оторопь брала меня, когда я видел чужие и не родные сердцу причиндалы.

– Иди сюда, – крикнул мне Брат, надув губы, готовый расхихикаться своими гаденькими смешками во время веселой кульминации маленького семейного шоу. Оказывается, любовь к театральным постановкам была у нас в крови. – Отсюда лучше смотреть.

Я сел, укладывая пропотевшую футболку на заранее спущенные с крыши пластиковые стулья.

– Камон, герлз. Ду ю ремембэ вордз?

– Ес—ес, – видавшие виды обезьянки даже засмущались сценической задаче.

– О’кей, камон.

– На—си не трахаси в жо—си, – задекламировали они, перекатываясь со спины на стойку на плечах и взмывая вверх загорелыми задами. – На—си не трахаси в жо—си, – на словах «жо—си» они аплодировали, хлопая себя по ягодицам, довольно звонко.

Я лихорадочно соображал, какие же эмоции, по задумке Брата, должна была вызвать у меня эта искусно отрепетированная интермедия. Не хотелось его обижать.

Наверное, чувство нескрываемого восторга, ребячьей радости и жуткого непреодолимого желания поаплодировать яйцами по выкупленным на сутки ягодицам.

Однако выражать ничего не пришлось – Брат в восторге катался на столе, режиссерская работа пришлась ему по вкусу.

– Будем репетировать? – спрашивал он. – Нормальные жо—си?

– Только пойду в море сначала, – полез я в воду с намерением купаться подольше.

– Присоединяйся – мы в спальне.

Смывать пот в море – вот наслаждение. Я вспоминал вопрос: «А ю хэппи?» – и не торопился возвращаться. Не торопился отвечать на него.

Судя по звукам, доносящимся из окна «рабочего» кабинета Брата: удивленному писку голосов, которых чем—либо удивить было трудно, – выученная русская фраза для них теряла актуальность, временами мне слышалось – словно рвется плотная материя.

Брат поставил мой диск с «Ленинградом».

Только тебя одну сегодня буду целовать.

Только с тобой одной сегодня буду танцевать.

Только тебя одну сегодня буду я ебать.

С. Шнуров

3

Надо сказать, у Брательника был талант воплощать в жизнь вскользь оброненные фразы и задумки. Был он человеком действия. И разговор с ним почти всегда заканчивался самыми неожиданными последствиями. Вот, например, как мы разговаривали о море. Сидя вечерком и потягивая холодное пивко.

– Хорошо у моря, да, Алехандро? Я всегда мечтал жить у моря и вот видишь – живу.

– Хорошо.

– Я увидел море в пять лет. Ты когда?

– Поздно… но как сказать… В детстве ведь совершенно не обязательно называть морем именно море. Я же родился в Петроградском районе на углу Барочной и Большой Зелениной. Там с утра до вечера злобно дребезжал во всех окнах трамвай. Но, несмотря на это, я был уверен, что мне совсем недалеко до моря. До Финского залива. Минут сорок топать школьными шагами. В детстве залив, поверь, особо не отличается от моря… Только разве что для купания холодновато… Но когда ты не видел моря, ты и не знаешь, что оно гораздо теплее. Кидаться пустыми пивными бутылками в чаек… Два раза в день – утром и вечером. Это, конечно, не катание на яхтах по Персидскому заливу, но что—то морское в этом занятии все—таки есть.

Через пять дней он привез на остров огромный спортивный лук, и в пять утра, раскрашенные, как в детстве, под индейцев, мы выходили охотиться на чаек. За два дня эта затея нам порядком надоела, и лук, дорогущий, как паровоз, остался висеть на стене в качестве украшения.

Я вспоминал свои деревенские бои с собаками. Как плохо вооружен был я тогда. Вернуться бы в те времена с этим луком!

4

Китай меня восхищал многим. Но больше всего поражала мелодичность речи. Я даже не пытался различать эти слова. В этом языке один слог мог значить абсолютно разные вещи, все зависело от высоты произносимого звука или чего—то там еще. Абсолютно музыкальная задача.

Самым родным мне сразу показался слог «КХУЙ». Какая—то возвратная частица. В повседневной речи использовалось достаточно часто. В сочетании с «НА» обозначает действие – что—то вроде «забрать назад». Сидишь в ресторане и глядишь с подозрением на какое—нибудь блюдо, размышляя, какие животные могли пойти на его приготовление. Подходит молодая официантка и весело спрашивает: «На кхуй?» – то есть: «Унести, уже наелись?» Ты согласно киваешь головой: «На кхуй! На кхуй!» Взаимопонимание между нашим и китайским народами зашкаливает в такие моменты, почти как у Винни с Пятачком в знаменитой сцене «Ой, кажется, дождь начинается…»

А как долго и славно я обламывался с простым английским глаголом «смоук». Свято веруя, что спрашиваю, курит ли моя очаровательная соседка по барной стойке. Брат живо уговаривал: «Спроси еще вон у той и у этой, ну иди—иди, спроси – я пока за выпивку заплачу…»

Оказывается, на языке молодежи родины Конфуция глагол «смоук» уже давно означал «делать оральный секс». Испытанный жаргонизм, известный любому ребенку. А я—то удивлялся реакции. Этим кокетливо опускающимся глазам и ответу: «Самтайм».

Брат сразу мне объяснил, что в Азии главное – «не терять лицо». Не волноваться, не показывать негативных эмоций, и с тобой ничего не случится. На улице пару раз я видел большую пешеходную пробку. Огромная толпа смотрела, как два человека стоят друг напротив друга и что—то кричат. Просто кто—то ругался на улице. Но для китайцев это событие. Два человека «потеряли свое лицо». Пока ругань не замолкала, никто не уходил. Вся толпа поворачивала голову от одного спорщика к другому, как завороженная. Пройти было невозможно.

Секрет Брата заключался в том, что остров Лантау, на котором мы расположились, как и весь Гонконг, был долгое время не совсем китайским. Он был сдан в аренду и сколько—то лет назад еще принадлежал Великобритании. Поэтому законы там работали как положено, порядок и чистота соблюдались, китайцев практически не было.

Этот остров стал моим земным раем. Меня кормили, в доме постоянно появлялись проститутки всех возможных этнических коктейлей и иногда даже в превосходящем все санитарные нормы количестве. Дважды по два—три часа в день я уезжал на велосипеде в горы, дважды плавал в море – далеко и надолго, по тридцать—сорок минут смывая пот велосипедных усилий, – остальное время писал дневник и думал, что мне делать дальше.

Постепенно я снял с себя значительную часть висевших на мне атрибутов наших с ней отношений, ибо они слишком брякали при езде и мешали плавать.

Я отжимался двадцать раз по восемьдесят. И хоть я по—прежнему не смотрелся в зеркало, через три месяца ловя на себе взгляды воскресных туристов, чувствовал, что выгляжу достойно. Достойно, чтобы предстать перед ее взором и выполнить свою миссию.

Мысль, что я слабее дяди Коли, уже давно больше не мучила меня. Я чувствовал, что стал сильнее. Намного сильнее. Я стал столбом, о который можно обломать свои никчемные кулачки.

Какое это счастье – жить месяц за месяцем без носков!

5

– Это кошмар. Они еще просят, чтобы их, дальнобойщиков, пускали на дороги Европы. Это будет пострашнее любого нашествия. Жизнь матушки—Европы под угрозой. – Брат приехал из какой—то долгой поездки и, видимо, чуть не попал в аварию. На переговоры ему приходилось ездить с шофером. Это в Китае важный имиджевый момент. Если ты сам сидишь за рулем, то ты получаешься сам себе шофер.

– Грузовики ползут со скоростью тридцать километров и не включают ночью фары. Еще, блядь, обгоняют друг друга. Тот, кто обгоняет, летит на бешеной скорости тридцать пять. Пиздец. Почему все должны в них врезаться?

Брат матерился из душа.

– По правой полосе едут в коричневой форме уборщики и служащие на велосипедах, иногда идут пешеходы. Дороги России по сравнению с Азией сущий праздник… детский лепет… там все ездят по правилам.

Я вспомнил свои тайские поездки со Сниче.

Недавно в Интернете появились фотки голого Денисова. Брат нашел их каким—то образом. Может, Сниче сама отправила ему ссылку… Денисов красовался в нескольких шляпах разной величины и фасона. Кроме шляп, на нем ничего нигде не было. Фотосессия Сниче, видимо, проходила долго и мучительно. На некоторых снимках Денисов совсем с потерянным и безжизненным лицом. Практически без сознания. Скорее всего, сильно пьяный.

Жизнь, которая казалась ему раем в России, таковой не оказалась. Глаза этого человека должны были светиться от счастья. Вместо этого – испуг, тоска и собачья покорность.

Алкоголь, двадцать часов в день эрекции, секс в море, закаты и восходы, бунгало и экзотическая еда. Три месяца – и честному русскому человеку хочется на работу. К заводско—му свистку. К офисному ресепшену. К тупым и злым начальникам, к добрым секретаршам и безудержным мужским пьянкам по восемнадцать человек за одним столом по пятницам. Вечер пятницы – время, которое никто не отнимет у мужика, продержавшегося в офисе неделю. Мужика, который выстоял. Несмотря на все стрессы и унижения.

– Давай позовем Денисова со Сниче в гости, сюда…

– Только не Денисова. Он слишком много пьет и быстро перестает разговаривать. Только сидит с красным лицом. Хватит мне одного молчуна, который целыми днями карябает свои записульки, не уделяя мне в них должного места, почета и уважения. Только о себе, о своих соплях и страданиях. А обо мне – о кормильце, гордости семьи…

– Жалко. Хотелось Денисова увидеть.

– А что жалко, мы скоро туда поедем.

– В Таиланд? Опять? В руки полиции… Только без меня, пожалуйста…

– Да брось ты, там уже наверняка кого—нибудь еще убили… Не менее зверским образом…

– Нет. Нет. Нет. Зачем ты туда все время ездишь?

– Ты такой интересный. Словно святой. А ты на каком основании находишься в этой стране? По визе? А то, что она на три месяца, – не задумывался? Мы с тобой выезжаем в эти походы по Бирме и Вьетнаму, ездим в Таиланд, чтобы продлевать визу. Можно, конечно, плавать в государство Макао. Всего два часа на теплоходе. Купил хорошего португальского портвейна и назад. Еще три месяца живешь спокойно. Я раньше так делал. Но это скучно, и поэтому сейчас хочется в Таиланд, слышишь, убивец интуристов…

– Без меня.

– Черт, вот ведь неудачно пошутил.

– Кто неудачно пошутил?

– Да не важно кто… Ты у нас вообще не шутишь никак. Полетим в Камбоджу, пусть Денисов со Сниче туда приезжают на автобусе – это всего двадцать пять долларов, у меня спиртным отыграют.

6

Я часто вспоминаю эту дурацкую историю с проректором Сергеем Геннадьевичем и его другом Андреем Владимировичем, в деталях и во всех подробностях.

Почему она не идет у меня из головы? С одной стороны понятно:

1. Произошло зверское двойное убийство, которое сделало невозможным мое дальнейшее присутствие и продвижение в театральной жизни столицы.

2. Зверское двойное убийство всегда событие яркое в простой повседневной жизни, которой посвящен этот скучный дневник.

3. Даже зверское двойное убийство не вывело тогда меня из состояния апатии. Спустя какое—то время мне по—прежнему было вяло, одиноко и абсолютно безразлично все, кроме навязчивого инстинкта Ромео: желания как следует наказать нагло сбежавшую от меня бабу, предварительно посмотрев этой суке в глаза.

Не могу сейчас, анализируя свое состояние, сказать, что моя жизнь как—то сильно изменилась после этой истории или смертельной битвы с австралийцем. Но оба раза я сильно испугался. Лишь когда ситуация утрясалась и сначала Иржи всех порезал к «ебеням собачьим» и я сделал ноги из Москвы, а затем Брат переправил меня в другую страну, апатия возвращалась, а до этого – в процессе робких попыток самоосвобождения – я чувствовал себя очень даже бодренько. Может, стоит специально искать ситуации смертельной опасности?

Вечером я обратился к Брату с речью о сущности мужского счастья.

– Друзья! Хватит нудеть и жаловаться. Давайте возьмемся за руки и расскажем друг другу, как нам повезло. Ибо, живя здесь, в этой стране, полной зеков, придурков, садистов и проректоров по общим вопросам, нас еще не трахнули в задницу. Ведь мы мужики, а не бляди, и это – так важно для нас. Остальное – зарплата, пиво, футбол – приложится. Это канва, первооснова, платформа, с которой можно начинать бороться с тупым миром «FFF». Нас пока не трахнули в жопу. Это главный критерий мужского счастья.

7

– Правда?

Брат творчески отнесся к моей концепции и, сбегав в магазин за мартини, соком и водкой «Абсолют» лимонной, ввел после долгих уговоров дополнительный критерий мужского счастья:

– Если это критерии мужского счастья – это обязательно должно присутствовать. Еще один очень немаловажный критерий: чтобы женщина исправно сосала член. Запиши его тоже!

Ну да, это тоже важно. Хотя я и забыл, как это важно. Мои занятия с Луизой—Ниже—Пояса больше напоминали мне репетиторство по литературе или родео с надувным быком, но никак не полноценный минет.

Для описания этого действа мы решили применить лишь заглавные буквы. УОС – Успешный Оральный Секс.

Мы достали большой лист ватмана и, в итоге изрядно выпив, на скорую руку набросали несколько нехитрых схем (так Брат стал не только героем, но и соавтором моего дневника).

Мужское счастье и несчастье.

1. Ситуация «Тревожно—критическая».

Краткое описание: вас постоянно, везде и всюду хотят трахнуть в задницу (подставить по работе, лишить доли в бизнесе, просто трахнуть в задницу в самом прямом смысле этого слова – как в ситуации со мной, Брюсом Уиллисом и тем добрым безымянным Очкариком) + некому вам делать УОС. УОС без всяких уговоров. УОС по первому требованию. По первому звонку.

Диагноз: вы в реальной беде. Никакие деньги и карьерные достижения не восстановят потом вашу нервную систему. Надо избегать подобных ситуаций. Старайтесь срочно перейти в ситуацию № 2.

2. Ситуация «Повседневная» («Обычная»).

Краткое описание: вам исправно и регулярно делают УОС, но! – вас по—прежнему хотят трахнуть в задницу во всех остальных направлениях. Коллеги по работе, соратники, директора и начальники отделов, уголовники и хулиганы, псевдодрузья и милиционеры… Ну что ж, настало время заняться обороной своей задницы, обрастать связями, должностями, охраной и т. д. (как правило, это период самого мужского расцвета – с двадцати трех до тридцати пяти лет), не забывая, чтоб сосали.

3. Ситуация «Истинного Мужского счастья» (наступает в среднем в тридцать—тридцать пять).

Эту ситуацию мы разбили на два подвида.

– 3 А. «Истинное счастье Первого уровня».

Краткое описание: ваша задница уже давно никого не интересует – вы забили хуй на свою карьеру и внешность, смирились с количеством квадратных метров на душу вашего семейного населения, под вашими ногами даже кто—то ползает, издавая странные звуки, – то ли говорящая собака, то ли один или несколько детей, – но есть баба, которую, к счастью, это искренне не парит. Она всегда с вами, она дела—ет все, что надо, на нее можно ворчать и даже нападать с оружием и без.

– 3 Б. «Истинное счастье Второго уровня».

Краткое описание: ваша задница пугающе неприступна для всех имеющихся врагов – жизнь удалась. С бабами тоже все полный о’кей. И «Челси» тоже чемпион. Редкая, скажем правду, ситуация.

4. Специфический вариант «Призрачное счастье».

Краткое описание: вас никто не собирается оттрахать в задницу + у вас есть баба. Но вот одна небольшая проблема: она не делает каждодневный УОС (делает это чертовски плохо – с прикусом, делает чертовски редко – в ночь на двадцать третье февраля и в день рождения). Из—за какого—то совершенно непонятного нравственного императива, выросшего внутри, вы не решаетесь с ней расстаться. Это призрачное счастье. Гоните ее на хуй, вам долго так не продержаться: вы где—нибудь круто сорветесь.

Брат сказал мне, что будет теперь много и часто думать над этой страницей дневника. Что это теперь его любимая страница. Наверное, это больше его страница, нежели моя. Мои жизненные приоритеты все же оставались несколько другими.

Наверняка, сказал он, здесь еще есть что добавлять и совершенствовать.

8

Китай. Пекин.

Площадь Институт кинематографии Китая.

Восемнадцать месяцев после приезда Брата—Которого—Нет

Идея родилась совершенно неожиданно, когда я зашел в книжный магазинчик, находящийся в зоне свободной торговли. Во мне стала просыпаться тяга к чтению.

В прошлый раз в аналогичной лавке мне удалось выискать Уэльбека. Прочитав запоем, дал прочесть Брату—Которого—У—Меня—Нет. Из всей книги его, похоже, больше всего поразило смущение главного героя по поводу отвисших из—за возраста мудей. Брат переволновался не на шутку. Видно, что этот пункт не был включен в программу его жизненного цикла.

Не раз после прочтения Уэльбека я заставал его стоящим перед зеркалом голым и с тревогой теребящим свои муди.

– Это правда, Брат? То, что пишет этот человек, правда? – спрашивал он.

– Это правда, Брат. Французские писатели знают все об этом.

– Когда это начнется, Брат?

– Это уже началось, Брат, неужели ты не видишь?

– Блядь… Вот ведь фигня… А ведь точно, а! Ты погляди…

Я копался на стеллажах. Сначала я подумал, что мне мерещится. Ее лицо среди книг.

Это был роман, по которому был снят сериал. Томик украсили фотками снимавшихся актеров. И на задней стороне фотка Каблукова. Понятно. Вот под эту роль ты и прыгнула к нему в кровать.

Я купил книгу. Не знаю зачем. Все фотографии, все вырезки из журналов, где мы позировали, были сожжены уже давно. Фото, полученное мной в кафе на Моховой в день нашего знакомства, пришло практически в негодность от солнечных лучей и постоянных переездов. Но там она была еще—не—Джульеттой. Теперь у меня появилось изображение уже—не—Джульетты.

«Встретимся на мосту, милая», – подумал я, держа в руках оторванную от книжки обложку. Я хорошо помню твой прощальный монолог.

Пора было действовать.

Других планов у меня нет.

Тупой, буквальный, бессмысленный, идиотский, преждевременный… но это хотя бы был план действия.

И место на обложке,

и макияж, и грим

Тебе к лицу…

Но деть куда

Бесстыжий блядский взгляд?

Я долго торчал напротив здания с большими белыми колоннами, главной кузницы кинокадров большой страны. Вокруг меня проходили, лепеча, сотни возможных персонажей для моей истории.

История эта сложилась в голове полностью – в ней не хватало только артистов. Талантливых китайцев. Симпатичных и обаятельных. Любящих деньги. Таких много. Как и любых других китайцев, впрочем.

Я держал в руках DVD с китайским сериалом по мотивам повести «А зори здесь тихие». Успешным, с точки зрения проката. Все как надо на китайском языке. Без всякого перевода. Нет—нет, не китаянки воевали с немцами. Историческая достоверность была соблюдена щепетильным китайским народом. Это был проект с русскими актрисами. Малоизвестными в России, но для Китая и не требовалась их большая известность. Когда я увидел этот фильм – все в моей голове буквально перевернулось, а может, и наоборот – встало на свои места.

Я восседал второй день, выбирая жертву и не делая никаких попыток наладить коммуникацию с проходящим мимо меня людским потоком. Но скоро мне улыбнулась удача. Я увидел знакомое лицо. Девушка в танкистском шлеме подъехала к зданию на мотороллере и, выскребя из корзины—багажника кипу бумаг, помчалась вверх по ступенькам.

По татуировке, возвышающейся над торчащими из джинсов ягодицами, я понял, что не ошибся. Эта девушка была у нас в гостях на острове. Мэй. Журналистка. Известная и скандальная местами. Так про нее говорил Брат.

9

Мэй была у нас в компании Брата, его подружки Лу и немца Маркуса. Того самого Маркуса, с которым я познакомился еще в Бангкоке и который копил много мыслей в своей голове. Накопления не помогли. Перед Мэй не устоял и он. Она, подключив подружку Брата, станцевала ему такой танец на столе, что глаза Маркуса залило странной пеленой и он молча сполз спиной по стене, бессильно помогая ей расстегивать ширинку на своих брюках и что—то негромко причитая на языке великого Гете.

Надеюсь, Маркус не посчитал, что все его семилетнее путешествие пошло насмарку. По крайней мере, когда она сосала ему в третий раз, он громко распевал «Раммштайн» с бутылкой пива в руке.

Мэй любила заниматься оральным сексом с европейцами, это – по рассказам брата – было ее физиологической необходимостью. Шлем Мэй при этом не снимала ни в какую. Во время купания разве что. Под ним была соответствующая головному убору коротко стриженая голова. В общем, Мэй не расставалась с тремя вещами – мотороллером, шлемом и диктофоном. Хотя нет, с четырьмя вещами – еще с мужским членом.

Говорят, ее репортажи в газетах пользовались большой популярностью. В основном, как нетрудно догадаться, они были посвящены жизни иностранцев в Китае.

Татуировка на ее спине была сделана вверх ногами, точнее – лапами, а если быть совсем точным – вниз головой.

Огромная кошка серого волчьего цвета с хищным блеском в глазах – зрелище довольно завлекающее. Но расположение кошки несколько удивляло: ушами она уходила в ладно скроенные ягодицы, нос демонически продолжался междолевым разрезом.

10

Секрет открылся мне при первом же разговоре. Когда обрадованная встречей Мэй затащила меня в пустующий днем неподалеку клуб, приговаривая: «Уай ю дэд, уай ю соу дэд?»

Без этого никакого разговора она, похоже, не мыслила. В унылой дневной атмосфере расписанных под граффити стен она усадила меня на пол. «Йес—йес—йес», – деловито приговаривала она, видимо, торопясь куда—то по делам. Затем стянула с меня штаны, громко била по рукам, когда я пытался уцепиться за ремень своих джинсов, разделась ниже пояса сама – фигура у нее для китаянки была долговязой и безумно красивой – и, бухнувшись передо мной на колени, устроила моему члену такую симфонию, какой мы не слыхали с ним отроду.

Оказывается, в такой позе голова кошки смотрелась очень даже правильно – глаза ее, казалось, жмурились первые пять минут, которые Мэй отвела для вступления.

Затем кошка побежала. Она реально мчалась на меня с грозным видом, явно желая разорвать на куски и в клочья, на кучу тонких тряпочек для пошива новых стрингов своей хозяйки.

Это Мэй включила четвертую скорость – до этого я и не представлял, что такая бывает, – поднимая голову далеко вверх, практически выпуская мой член из губ и резким движением возвращая его в рот. Все это проделывалось с такой поразительной быстротой и агрессией, соответствующей выражению кошачьей морды, что возникало ощущение, что членом завладел дерзкий хищник, и вот теперь он прыжками уносит добычу в свое логово. Сексуальным блаженством этот процесс назвать было нельзя. Удовольствие, которое получают любители мотоциклов от бешеной скорости, наверное, более родственное чувство. При этом по всему тонкому телу Мэй, от шлема до голой восхитительной задницы, шла такая плавная волна движений, что могли позавидовать признанные мастера брейкданса.

Когда летавший где—то возле меня член кончил и я сопроводил это событие диким воплем жертвы, Мэй подняла на меня глаза. Они были большие черные и полные нежности и благодарности. Это была благодарность – за то, что я так кричал. Ее это сильно растрогало.

– Ю гу—уд, – признавалась мне она, – ю соу гуд.

Ее влажный властный язык вновь обвил головку моего члена.

– Ноу—ноу—ноу, – испугался я.

– Йес—йес—йес, – спародировала она меня со скромной улыбкой. – Хау ду ю колл кэтс ин раша? Кири—кири—кири? Ноу?

– Кис—кис—кис.

– Оу! Кис—кис—кис. Кис! – И она показала пальцем на свои губы, изображая ими поцелуй. – Рашнз лайк кэтс. Раша из э гуд кантри. О, май кэт.

«Тач май кэт, плиз. Джаст тач», – она не говорила, а умоляла.

И кошка снова взяла в плен свою добычу. В этот раз она гуляла с ней вальяжно и долго, никуда не спеша, как и полагается королеве пластики.

Не знаю, правильно ли я ее понял, но я стал гладить ее ягодицы и с шепотом «кис—кис—кис» ласкать ее клитор, на удивление близко расположенный к кошачьим ушам.

Кончили мы с ней одновременно. Сначала я удивился звукам, которые она издала, и лишь потом догадался, что это было мяуканье кошки.

Одевалась она стремительно. Сколько прошло времени? Час? Полтора? А может, минут пятнадцать?

Хотя нет – наверное, больше. В отличие от нее, кошка явно никогда никуда не спешила.

– Ай вил хэлп ю! – сказала она, протягивая мне руку. – О’кей? Тумороу ин Дэнис хауз.

Она снова засмущалась, когда я пожал ей руку и заглянул в глаза.

Скромная милая девушка. Она давно смирилась с дикой необузданной кошкой, жившей у нее внутри.

11

Брат привел фотографа Майка из Америки. Большого, крупного, по—скандинавски светловолосого.

– Смотри, – Брат тыкал пальцем в ноутбук. – То, что нужно для твоей линии «Russkie idut».

На мониторе в режиме слайд—шоу сменяли друг друга очаровательные женщины с оружием и в военной форме. Девушки были так прекрасны и так органично смотрелись в милитаристском антураже, что я застыл от восхищения.

– Гуд, еа? – орал мне в ухо Майк—америкос. – Твенти таузенд, энд зис фото…

– Сколько? – спросил я Брательника, не отрываясь от монитора. – Двадцать тысяч долларов за одно фото???

– За все… подожди, – Брат тихо шипел с видом заговорщика, – не спешите вперед говновоза. Это сессия в израильской армии. Настоящие солдатки. С настоящими автоматами. Круто, да?

Было действительно круто. На экране тем временем очаровательные молодые еврейки с врожденной печалью в глазах целились из ружей в объектив, в мужских ослепительно белоснежных майках попивали из фляги святую водичку на фоне гор, играя внушающими уважение мускулами, таскали ящики с патронами…

Все это было начисто лишено рекламной камуфляжности. Во всем присутствовала эстетика настоящей войны и красивых, созданных для семьи и родов, но оказавшихся волею судеб с автоматами в руках, благородных женщин.

Действительно – то, что нужно. У Брата поразительное коммерческое чутье.

– Гуд! – кричал мне в ухо Майк.

– Четыре бутылки водки из холодильника.

– Водка – гуд. Раша – гуд.

Ну, понятно – шла обычная обработка клиента перед его капитуляцией. Вот уже Мэй привезла в машине Брата четырех вертлявых мартышек в шортиках и топиках. Даже на острове, где насчитывалось от силы полтора десятка домов, они всегда были где—то под рукой. В «Чайна Бир Бар» заседали, помимо скучных английских семьянинов, подыхающих на солнце в красных стенах с портретами Мао, веселые филиппинские девчонки.

Их имена были недоступны простому европейскому уху, поэтому они называли себя сами. Здесь их фантазии хватало не на многое: Лек (малышка), Линг (обезьянка) и Фон (дождик). Больше моя память не вмещала. Была еще пара, которая называлась более оригинально – «ротик» и «животик», но это было скорее исключение из правил.

Однако на этот раз к нам пожаловали потомки Конфуция. Через полчаса огромный голый зад Майка виднелся на фоне прибрежных скал. Стоя по колено в море, он был облеплен самым многочисленным народом планеты, как медведь Балу рыжими собаками. Одна стояла на коленях и сосала, другая, пристроившись сбоку, щипала его за мошонку, третья почему—то сидела на шее, что—то радостно напевая.

– Гуд! Рашн вумэн гуд! – кричал вконец ебнувшийся американец, стуча кулаком по голове сосущей обезьянки.

Я тоже пошел и занялся делом.

Я смотрел в неторопливые кошачьи глаза. Гладил кошачьи уши. Щекотал между ушей.

Почему мы так боимся заселения нашей страны этим безобидным и трудолюбивым народом? – думал я, глядя, как уханькивают китаянки Майка в воде. Он уже лежал на животе и хрюкал, как большой, не боящийся сковородки свин.

– Мэй сказала, что ты и ее кошка – хорошо чувствуете друг друга. И что она хотела бы какое—то время жить с тобой. Если ты будешь разрешать ее кошке гулять по городу, она тоже будет не против любого твоего поведения. Так она сказала. И еще она не понимает, зачем ты прогоняешь ее в Москву.

– Москва – это город, где ее кошке окажут самое настоящее почтение…

– Скинхеды, что ли? Пусть живет у тебя в комнате, хорошо же с ней. Домашнее животное.

– Тебе за сколько дней это «животное» надоело?

– За десять. Нет, вру, – за восемь. Но я же много езжу, а ты торчишь тут, как отшельник.

Майк подарил нам четыре диска с фотографиями и обещал прислать кубинок.

Через неделю Брату на компьютере натянули на униформу молодых евреек лейбл «RUSSKIE IDUT», и была готова охренительная серия плакатов.

12

Спустя два с половиной года дикого одиночества я обзавелся близким существом, домашним животным, к которому был привязан. Кошкой, которая гуляла сама по себе.

Возвращаясь из Пекина или Гонконга, она никогда не ела – только пила.

Я был уверен, что сыта она европейской спермой всех видов и сортов. Есть особенное чувство сытости, исходящее от женщины, раз шесть за вечер проглотившей вашу сперму. Но секрет был и в другом. Этому маленькому гордому животному нравилось, когда ее называют на разных языках разными тембрами – слуховое сопровождение для нее играло в сексе очень большую роль.

С другой стороны – я не скрывал от нее цели своего существования. То, что я Ромео, цепляющийся за жизнь.

Достал из тетрадки написанный от руки пастой разных оттенков синего и черного перечень людей, которых я ненавидел в России.

Список короткий.

Я составлял его всего три месяца, а потом запрятал в дневник, чтобы переписать. Но это было глупо – переписывать этот список. А сейчас было интересно обнаружить его и посмотреть, всех ли я готов простить.

1. Владельцы собак, позволяющие им гнаться за велосипедистом и не приучившие их к тому, что велосипед – это благо для человечества.

2. Кондукторы в транспорте, которые оскорбляют ваше человеческое достоинство только из—за пустякового желания проехать одну—две остановки без билета.

3. Водители, закрывающие двери транспорта перед вашим носом.

4. Люди, лезущие пьяными к чужим детям.

5. Милиционеры, собирающие деньги по формальным обстоятельствам.

6. Люди, совращающие детей. Они же педофилы.

7. Зачинщики драк на стадионе.

8. Чиновники, берущие взятки с благих дел (благотворительных бюджетов, социальных проектов и прочее).

9. Активные сторонники президента.

10. Мужчины, спешащие наперегонки пристроить свой зад в метро и в транспорте в час пик.

11. Активные противники президента.

12. Вандалы на кладбищах.

13. Люди, говорящие с окружающими грубо.

14. Активно толкающиеся в транспорте сограждане с целью отвоевать себе причитающееся им – по ошибочному мнению – пространство.

15. Все люди, считающие, что их образ жизни не нуждается в улучшении и не стоит изменять мир более добрым к нему отношением.

16. Все люди, считающие, что можно изменить окружающий мир, не изменяя себя.

Брат посмотрел мой список и счел его очень поверхностным.

Он сказал, что в основном этот список завязан на отсутствие автомобиля и на необходимость передвигаться в общественном транспорте.

Я возразил тем, что, если передвигаться по нашей стране на автомобиле, вполне возможно, появятся другие мудаки, которых придется занести в этот список.

Брат подумал и согласился со мной.

Редкие минуты семейного согласия и гармонии.

13

Как я ни пытался спастись от навязчивой идеи мести, она не покидала мою бедную больную голову. Я и раньше мог целый день играть в волейбол, купаться, ездить на велосипеде, танцевать, но не было ни дня, чтобы кто—нибудь не подошел ко мне с вопросом: «Почему ты такой грустный? Вай а ю соу блю?..»

Мне—то со стороны кажется, что я веселый. Охренительно веселый. По сравнению с тем, что происходит у меня в душе, – я героически весел!

Я вспоминаю роль Олега Даля в фильме «Женя, Женечка и Катюша».

«Я не рассеянный. Я, наоборот, слишком сосредоточен».

Теперь—то я и вовсе постоянно гонял в голове свои незатейливые мыслишки. Представлял нашу с ней новую встречу и мои слова и действия.

Я вспоминаю упражнения по развитию памяти на первом курсе. Все садятся в круг и начинают по очереди вспоминать какой—нибудь период из своей жизни, и так предложение за предложением. С максимальным уровнем подробностей, в том числе подробностей с точки зрения физических ощущений. Например, если речь идет про утро: какой температуры вода текла из—под крана, сразу ли вы сделали ее такой, какой кран повернули вначале, цвет вашей зубной щетки, удобно ли она располагается в ладони и так далее. Вторым уровнем этого упражнения является момент, когда все воспоминания прокручиваются в голове молча, а вслух говорит только человек, чью фамилию назвал мастер. Редкая картина – сосредоточенная группа людей, концентрация актерской мысли через полгода такая, что можно вешать в воздухе топор. Если, конечно, все работают честно.

Вот так мне и развили память. Память о прикосновениях к ее телу. О встрече глаз с ее глазами. О разговорах и о словах, и как эти слова произносили именно ее губы…

Я бегу вдоль залива. И бормочу под ритм бега, как приказ своему сознанию:

«Найти. Трахнуть. И забыть. Найти. Трахнуть. И забыть…»

Когда начинается борьба с дыхалкой, я говорю эти слова в голос. При беге очень полезно читать вслух скороговорки, стишки и пословицы. Особенно такую. Ваш голос становится упругим, низким, сильным, волевым. Для женщин – это необыкновенный эротический шарм.

Когда заканчивается пятый километр, я слышу, что автоматически продолжаю скандировать эти слова. Но одновременно и не совсем эти.

«Найти. Трахнуть. Не забыть. Найти. Трахнуть. Не забыть…» – упрямо повторяет мой голос.

Это ответ подсознания. Ответ сердца члену.

А вы на чьей стороне в этой войне? В этой долбаной свалке?

14

Брат лежал в гамаке. Общался по Интернету с клиентами минут двадцать, произносил фразы типа: «Вот еще заказик, еще четыре штучки баксов… разбогатеем, да? яхту купим, когда разбогатеем?» – с радостью начинал кокетничать на сайте знакомств с тайскими студентками, любящими фарангов.

Через полтора часа связывался с производством и с убитым лицом заявлял: «Бля – не четыре, а три… послал же бог партнеров… азиатские хитрые жопы… что тока не придумают, чтобы цены поднять… сдирают, понимаешь, три шкуры с честного коммерсанта…» А потом снова возвращался к виртуальным блядям, забивая стрелки понравившимся по фоткам.

Я оставался ковырять в дневнике авторучкой. Он шел спать.

– Пиши в компьютере – мне читать неудобно, – кричал он, зевая, с кровати, – у нас век информационных технологий.

С дневником надо было что—то делать. Заполнять образовавшиеся пробелы. Так или иначе, когда осуществится мой план, заполнять этот дневник далее не будет смысла. Чем бы все это ни закончилось – это будет точка. Все—таки я старался писать его искренне. И мне не по себе, что ты, Мой Единственный Читатель, так и не задал мне некоторые вопросы относительно некоторых событий. Хотя я и делал некоторые намеки. Пусть несколько ассоциативные, но вполне понятные, даже для твоего мышления.

«Сердце ангела». Я тебе уже третий раз пишу эту подсказку.

Я тогда все время смотрел фильм «Сердце ангела». Ты еще говорил, что я смотрю его так много, что стал похож на Микки Рурка. Но я не мог оторваться от действия, неспешно разгоняемого вентиляционным пропеллером.

Ты был поклонником всякого дерьма. Эдди Мерфи. Цитаты типа «королевский пенис чист» вызывали у тебя бурный хохот. Как будто ради этого в СССР завезли видеомагнитофоны.

А для нас, ребят с богатым творческим потенциалом, тогда был переведен только один голливудский фильм. И на нем мы вырабатывали и оттачивали вкус. Серьезный, мать его, художественный вкус, подгоняемый движением огромного встроенного в стену вентилятора, чье монотонное движение привело—таки меня в большое искусство.

«Сердце ангела»!

Для тех пидоров, кто не смотрел этот великий фильм, я напишу приложение к этому дневнику. Потому что через две—три недели – ну, может быть, через два—три месяца, но он будет закончен. Съемки моего фильма состоятся при любой погоде. Я разошлю пленку с этой сценой по всем продакшенам. Даже на ОРТ отправлю – пусть покажут!

Когда я говорю слово «пидор», я не пытаюсь никого унизить. В жизни не буду осторожничать только из—за того, что какой—то чувачок, видишь ли, может оскорбиться, если я скажу «пидор». У меня есть друзья и среди геев. Мы часто перекидываемся этим словом. Так что, если я захочу сказать «пидор», я, вашу мать, скажу «пидор». А если у кого—то проблемы со словом «пидор», пускай поцелует меня промеж ягодиц.

Интервью исполнителя великих ролей в фильмах «Сердце ангела» и «Пьянь» Микки Рурка журналу «Эсквайр»

15

Разговоры с Братом—Которого—Нет

– Странно… Очень странно… Ты предсказал маркетинговую ситуацию на рынке одежды. Товары в милитаристском стиле с надписью «РУССКИЕ ИДУТ» разлетаются с катастрофической быстротой.

Я жил со странным ощущением зависимости от далекой богини по имени российская дистрибуция.

Только и слышалось – Дистрибуция схавала, Дистрибуция недовольна, Дистрибуция в восторге, Дистрибуция увеличивается. Все это касалось теперь меня. Точнее, нашего с Братом успеха, о котором он мне говорил.

– Я зарегистрировал написание. Подобные слова, конечно, не запатентовать.

Я вспоминаю, как мучался, тыкаясь в загадочные кнопки на левой стороне экрана в программе «Иллюстратор», чтобы сдать в мастерскую макет лейбла для пришивки к первой партии – не принятых американской армией тысячи штанов.

Четыре дня борьбы с одной фразой – и запах поражения.

Тогда я вспомнил о своем раненом сердце. Раненном тобой, дорогая Джульетта.

И сделал лейбл на основе своих воспоминаний.

– Как тебе удалось почувствовать запах возрождающегося патриотизма, Брат. Ты же не смотришь новостей, не читаешь газет… кроме «Спорт—экспресса»… «Russkie idut» – это реальная маркетинговая удача. Я запатентовал графическое изображение на нас двоих. Прибыль тоже пополам. Пора тебе накопить свои две—три тысячи долларов. Так что такое, говоришь, патриотизм?

– Патриотизм… я не знаю…. Не знаю, Брат.

– Ну, как—то пришло тебе это в голову, Брат.

– Я вспоминал заполненные стадионы и знал, кто точно будет покупать эту одежду…

– Что—то у тебя весь патриотизм на футболе замешен. Давно рожи фанатов не видел? Твои менеджеры с Чистых прудов – они на футбол тоже ходят.

– Фанаты – это в основном парни с окраин больших городов. Они патриотичны по сути своей.

– В смысле? Поясни свой бред. Или иди лучше все подробно опиши – я вечером с «Туборгом» прочитаю холодненьким.

– Нельзя же вот так нагло признаваться, что ты читаешь чужие дневники человеку, который их пишет. Че те объяснять – почему они патриотичны до последних сперматозоидов? Они испытывали чувство гордости за свою страну, эти парни. Там, на стадионе. Редкое чувство, почти не натуральное. Его испытывали единицы… А все эти мудофилы—патриоты с эфира, они на самом деле страны своей стыдятся. Поэтому ходить надо на стадион, заполнять трибуны до отказа, а не продажные газетенки, блядь, читать.

– Давай съездим в Англию на футбол?

– Да я тебе не про футбол, а про патриотизм. Конечно, съездим.

Но в первую очередь свои стадионы надо заполнять, свои стадионы.

Я стал подпрыгивать и орать, как в фанатском секторе.

– Ожил мой родственник отмороженный…

– Прыгай вместе со мной! Прыгай вместе со мной! Мы – не разрозненные кучки дерьма. Вместе – мы сила. Россия – оле! Россия – оле! Русские – вперед!

Я видел, что Брату стало скучно уже на словах «вместе – мы сила»… Хотя он и попробовал немного попрыгать со мной. Так, для проформы…

Каждый раз, как только я начинал выражать свои эмоции, – я оставался один…

Поговорить на такие темы мне и впрямь было приятно. Только тогда я и очухивался от своей навязчивой идеи.

Оле—оле… Мы болеем, отдыхаем, мы бухаем на футболе.

С. Шнуров

Я почувствовал на губах вкус пива, а в ушах звенел заполненный стадион «Петровский».

16

– Это когда болит сердце… долго… не обязательно от тоски по березам – это все туфта. Например, от любви, или от предательства, и происходит все это вдалеке от своей страны. Получается патриотизм.

Russkie idut.

Я все равно написал крупно. И выбрал ткань, похожую на бинт. Перевязанная нога или рука. Только эта повязка пришита крепко—накрепко. И по бинту растеклись и уже высохли пятна крови. Это была одежда людей, вышедших из боя, а не форма для военного парада на Красной площади. Это были кровоточащие раны моего сердца, и рынок, видимо, среагировал на это. Конечно, моему Брату этого не понять.

– Сколько ты живешь на Востоке?

– Уже шесть лет.

– В чем ты видишь главное отличие?

– Мне спокойно здесь. Есть несколько простых правил. Если их не нарушать, здесь можно жить спокойно. Независимость – главное, что мне надо. Все понятно… Нет иллюзий. Как у тебя… Про любовь там, про творческую реализацию. Удобно с бабой – живешь с ней, неудобно – не живешь. Удобно жить с тремя бабами – живешь с тремя. Одна умная, другая похожа на модель, а третья… а третью все время меняешь… хи—хи—хи…

– Вот и поговорили. У тебя в башке как будто какой—то тумблер отключили. Ты о чем ни начнешь разговаривать, всегда заканчиваешь о бабах, Брат.

– Хочешь, могу закончить деньгами. Я много получаю, Брат. И сам себе начисляю зарплату – это очень удобно. А скоро я буду совсем богатый. Куплю себе яхту, возьмем на нее пару бразильских моделей…

– Так, понятно…

17

Патриотизм. Мы здесь с Братом так много рассуждаем об этом. То на одном острове, то на другом. Я рассуждаю, а Брат—Которого—У—Меня—Нет слушает с интересом и с радостью, что эти сильные чувства обошли его стороной.

Я написал список вещей, по которым действительно скучаю в Китае.

1. Пустая сцена театра, освещенная одним софитом.

2. Мама, стирающая за мной белье по старинке в ванной.

3. «Спорт—экспресс».

4. Переходы между станциями метро в Питере поздно ночью.

5. Походы в кино и возможность разобрать по косточкам очередную бездарность, сравнив ее с похожим голливудским аналогом.

6. Игра в волейбол с русскоговорящим населением.

7. Игра в преферанс с русскоговорящим населением.

8. Беседы ни о чем с русскоговорящим населением.

9. Легкая озабоченность культурным будущим России и его обсуждение с русскоговорящим населением.

10. Волна по заполненным трибунам стадиона.

11. Волна снизу вверх по фанатскому сектору, когда стадион не заполнен.

Я смотрю на список тех, кого я ненавидел, живя в России. Я простил их всех. Возненавижу ли я их снова, когда вернусь? Наверное, да.

Так ли плохо чувство ненависти? Наверно, оно тоже может быть конструктивно. Отсутствие ненависти превращало меня в расслабленную кучу тряпья.

Я вспомнил лицо Денисова на фотографии в Интернете – лицо затраханного и сдавшегося бесшумному течению азиатской жизни европейца. Надо бороться. Со всем надо бороться. За все надо бороться. Буддийское спокойствие не находило меня и здесь.

– Представь, Брат, себя на моем месте… Представь, что оказался в моем положении.

– Только не заставляй меня делать это. Представлять себя на твоем месте. Я хочу спать спокойно. И не падать в море с доски на десятой секунде. Ладно—ладно, не оправдывайся, – проворчал Брат.

18

Мне все равно пришлось бы рассказать все Брату. Блин – тем более он все равно прочитал бы обо всем в дневнике. Да и объяснить Мэй, чего я от нее добиваюсь, своим английским я не мог.

Она поняла, что ее отправляют в Москву, и одну. Дальше включился полный ступор. Понять, зачем, она не могла. Я описал свой план Брату. Первый вопрос был, естественно, еврейский:

– И не жалко тебе денег?

– Не жалко. Пока я этого не сделаю, мне не нужны деньги. Вернее, только для этого они мне и нужны….

– Ну, в принципе, и не так дорого получается. Три месяца попродается твоя… то есть наша одежда на это мероприятие.

Одежда под маркой «RUSSKIE IDUT» к тому времени улетала в любом виде: ремни с надписью, фляги, противогазные сумки, чехлы под телефоны, напоясные кошельки – все, естественно, военной стилистики.

Под конец я уже так истощил свою фантазию на фабрике китайской одежды в провинции, что впервые повторился и пошил еще пять тысяч футболок и пять тысяч маек с лицом Че Гевары и надписью «RUSSKIE IDUT». Эта партия была самой волшебной с точки зрения исчезновения с прилавков. Гораздо волшебнее первой.

– Такое ощущение, что наша родина готовится к войне. А приедешь – опять эти аморфность и апатия.

– Не всем же быть таким активным и жизнерадостным, как ты, Брат.

– Грешно смеяться над убогим, Брат.

– А с кем воевать нашей родине, Брат?

– Крючки с наживкой, развешенные повсюду, Брат. Информационный вампиризм и полное отсутствие внутренней жизни у человека…

– Стоп—стоп—стоп… Я все это уже слышал… Погнали наши городских…

– Тебе не нравится то, что я говорю, Брат?

– Больше всего мне нравится, когда ты говоришь, что наш мир – это сплошная оргия…

– Из которой нужно вынырнуть живым, Брат…

Ладно… Пусть я не понят в очередной раз, зато моя режиссерская постановка не вызвала у него резкого отрицания. А значит, дожмем…

Это ведь единственное, что я умею. Чем могу тебя, Джульетта, удивить. Хороший театральный этюд. С полной верой в предлагаемые обстоятельства.

Пусть весь мир FFF ужаснется безрассудности моего поступка.

– А ты не убьешь хоть ее? – спросил у меня Брат.

Что значит «хоть ее»? Значения слова «хоть» я не понимаю.

19

Я ничего не понимал. В четвертьфинале Кубка УЕФА наша команда обыгрывает клуб из Западной Европы со счетом четыре—ноль. Что происходит у меня в стране – революция? Мистика какая—то.

Вначале я вообще был в шоке. Даже не от забиваемых голов. От игры простого русского парня по фамилии Березуцкий. Какой там Франц Беккенбауэр? Какой там Роберто Карлос? Казалось, этот парень был просто вездесущим. Он отбирал сзади все. Только к сороковой минуте я понял, что этих парней двое, и это близнецы. До того я пребывал в пол—ном ауте. Легионеры были всегда, но чтоб так играли? А что это за хмурый ребенок на воротах, отбивающий все мячи?

Я сел в джип и тихонько тронулся к магазину – эту победу надо отметить. Долго выбирал алкогольный напиток, олицетворяющий для меня божественный успех братьев Березуцких, их вездесущий румянец, упрямый и героический одновременно.

Виски – нет, Бэйлис – тем более нет, водка – упаси боже. Вдруг меня осенило. Ну конечно! Кефир! Как я сразу не догадался! Я пошел объяснять продавщицам, что такое кефир, но потерпел в этой сложной игре полное фиаско. Отыскал сам некий аналог в молочном отделе и на всякий случай купил все—таки Бэйлис. Китайский кефир и ирландский ликер в честь фантастики, свидетелем которой я стал благодаря «Евроспорту».

…Что они мне продали вместо кефира? То ли это было грудное молоко китаянок времен Великой Отечественной, то ли в данном напитке вместо молока коровьего было что—то, получаемое из собак? Праздничный ужин в честь поразивших мое воображение братьев не задался. Меня мгновенно вывернуло наизнанку.

Когда приехал Брат и, выпученными глазами глядя на мое распластавшееся в толчке тело, задался вечным вопросом: «Что здесь опять, мать его, происходит? Поиски писательского вдохновения?» – я бормотал только одно:

– Почему мы не такие, как они? Почему у нас все не так, как у них? Почему мы не такие, как они? Они… братья… не то, что мы…

– Кто хоть «они», вымолви. Кого хоть тебе показали по ящику? Группу «Смыш» по МТV? Мы никогда не будем такими красивыми… И не сможем так петь. Это насрано или наблевано? Вот это вот, в углу… О господи, это твоя майка. Пойду в море мочиться из—за тебя, завтра сам все уберешь.

– Они… Березуцкие…

– Братья Березовские? Их разве уже много? Кто? Березуцкие? А кто это?

– Они такие… такие… – Новый спазм сдавил мою грудь. Божественный у меня вышел коктейль.

– Не можешь объяснить, кто это, тогда скажи, какие они такие…

– Надежные…

– Все, надоел… пойду ссать!

20

Брату—Которого—У—Меня—Нет быстро надоедало малоколлективное трахание. Одна—две—три женщины, которых он привозил на остров, наскучивали ему уже под утро, и он ворчал, что не понимает, «почему он должен кормить всю эту свору», «трахать, а потом еще и кормить».

Утренняя навязчивость юных распутниц резко контрастировала с их вечерне—ночной покорностью. Утро – это время, когда можно что—то получить, даже в тех случаях, когда ничего не обговаривалось заранее. Но ведь попытка – не пытка. А чтобы получить – нужно просить.

Выдаваемая за деликатность и природную воспитанность осторожность, с которой мой Брат проникал в ментальность проституток Востока, и его искренние страхи, что любая проститутка, особенно тайская, может «заказать» своего клиента камбоджийскому моторикше долларов за сорок, усложняли процесс расставания. «На кхуй» грубо и резко их было не послать. Приходилось, таким образом, осваивать китайский и тайский языки. Захочешь жить – освоишь и не такую хрень.

В какое—то время у него возникло увлечение приезжающими в Китай на учебу уроженками Африки. Учеба в Китае для них была шансом, для их семей – престижным и дорогим делом. Не таким дорогим, как в России и Европе, но все же.

Для того чтобы стать уверенным пользователем африканок, он даже познакомился с простым парнем – студентом из Зимбабве, добродушным и, такое ощущение, всегда слегка обкурившимся. Брат даже брал его в некоторые свои поездки по стране.

Китайцы – терпимые люди. Но в большинстве деревень негров не видели. С большими испуганными глазами они выносили студенту из Зимбабве куски мыла.

Мы с Братом долго спорили. Циничный Брат неожиданно для меня оказался сторонником «искренней» версии, утверждал, что китайцы от всего сердца желали, чтобы тот отмылся. Я же видел в этом тонкий завуалированный стеб, и больше ничего.

– Ты пойми, китайские крестьяне не способны на тонкий завуалированный стеб… – убеждал меня Брат.

– На тонкий завуалированный стеб вообще мало кто способен, даже у Петросяна с этим проблемы… но они вышли на него неосознанно… – возражал я.

– А я говорю – они искренне хотят, чтобы негр отмылся. Я расскажу тебе для примера одну историю, Номадик—шарк. Историю про твоих собратьев—акул в Китае. Так вот. Раньше около нашего острова жили акулы. Лет сорок—пятьдесят назад. Их существованию ничто не угрожало, и, может быть, мы бы сейчас еще с опаской купались в море. Но по Китаю среди мужчин прошла легенда: если вырвать у акулы плавник и повесить его на шею, то у тебя начнет расти член. Причем они убеждали всех вокруг, что и с акулой после этого ничего не случится, – вырывали плавники и милосердно отпускали в море.

– Бедные животные…

– Бедные китайцы: ты представляешь, какое разочарование постигало этих людей. Причем разочарование двой—ное: дохлую акулу выбрасывало на берег, и член не рос. Их комплексы на сексуальной почве не знают никаких границ. Если в баню приходит европеец – все в ужасе закрываются тазиками и так ходят до конца дня. Так и берут по два тазика: один – для мытья, другой – прикрываться от европейца или американца.

– И как быстро закончились в море акулы?

– Очень быстро, Брат, закончились. Очень быстро. Первое время все завистливо смотрели на обладателей их плавников, женщины с восторгом следовали за ними, но PR—поддержка не может длиться вечно: член не вырастал, и неудачливые герои—любовники медленно и верно спивались. Так что мыло для негра – это от всей души, Брат.

21

Закалка сердца для Ромео. Это наш вид спорта, без него жаба разочарования неотвратимо превращается в царевну—депрессию, чреватую медицинскими проблемами.

Как—то после плавания в море я отправился на велосипедную трассу, сделав две привычные петли по горному серпантину, а подъезжая к дому, попробовал слезть с седла и сделать небольшую пробежку. Пробежав метров пятьдесят, я буквально свалился на асфальт – ноги отказывались подчиняться, дыхание сперто и к бегу адаптироваться не собиралось.

Вот это да! Вот тебе и полгода тренировок. И я вспомнил, как называется этот вид спорта. Это было то, что нужно. Триатлон для Ромео. Чтобы сердце на миг перестало скулить.

Я бросился к Интернету. Теперь у меня будет промежуточная цель. До той поры, пока не заманю птичку в клетку. Я сдам сам себе норматив по настоящему триатлону.

Такая аэробная сверхнагрузка доступна спортсменам с феноменальной генетической конституцией, уникальным аэробным потенциалом мышц и сердца и высокими спортивными достижениями по крайней мере в двух из трех видов спорта.

– Давай я научу тебя на доске кататься… это гораздо проще.

– На кхуй, – прошептал я.

ТРИАТЛОН (от греч. Tri – три и athlon—состязание, борьба), вид непрерывного спортивного троеборья: плавание (в открытом водоеме), велогонка, легкоатлетический кросс. Различают три вида триатлона: большой (3,8 км, 180 км, 42 км); средний (2,5 км, 80 км, 20 км); короткий (1,5 км, 40 км, 10 км). Зародился в США в 1970–х годах. В международной федерации триатлона ИТФ (ITF; основана в 1987 году) св. 50 стран (1993). Официальные чемпионаты мира (с 1988 года), Европы (с 1985 года). В России культивируется с начала 1980–х годов.

Я откинулся к спинке стула, как ушибленный по голове тяжелой битой. Неужели есть люди, которые проделывают это? Сто восемьдесят километров на велосипеде, а потом еще сорок два бегом. И все это после плавания?

До этого я считал, что каждый, кто пробежал марафонскую дистанцию в сорок два километра, уже герой. Александр Матросов, греческий бог и Брэд Питт из фильма «Троя» в одном лице.

Мои мучения казались мне ничтожными и смешными перед подвигом этих людей. Кто мог проделать такое?

Путь длиною в тысячу ли начинается с первого шага. Ну что ж, завтра начнем с короткого. Перед тем как встреча состоится, я сдам сам себе один норматив. Проверю свое сердце на готовность и решительность.

22

Первую неделю я тренировал переход из одного состояния передвижения в другое. Проплывая метров четыреста, затем проезжая четыре километра до горного серпантина, и там совершал бегом петлю в 2,8 км.

Брат крутил пальцем у виска, затем только подтрунивал ехидным голосом:

«Забудь на день триатлон и купи себе гондон».

«Вот это литератор, какая сила ума, какие икроножные мысли…»

«Одно хорошо в твоем беге – ни на кого не набросишься уже с камнями перед сном…»

– Если будет соревнование по бегу среди молодых писателей – сможешь выиграть первый приз.

– Знал бы ты, как хорошо бегает любимый писатель моей Джульетты.

– Кто? Антон Павлович Чехов?

– Ну, не настолько любимый. Харуки Мураками.

– Что, быстро бегает?

– Очень. И может бегать долго.

– И писать может долго?

– Судя по всему – да! Если человек вынослив – то вынослив во всем.

Не раз Брат делал вид, что порывается бежать в этот день со мной.

Он вставал на старт, делал несколько шагов, а потом семенил на месте. Это один из любимых розыгрышей его детства. Уговорить кого—нибудь побежать наперегонки, а самому с хохотом остаться на старте. Но сейчас это выглядело глупо. Тем более когда это проделывалось неоднократно. Я поворачивался и махал ему рукой.

– Ну, побежали со мной! Ты же собирался стать выносливым!

Бегуна и след простыл. Я махал рукой пустому месту.

Бег давался тяжелее всего. Казалось, что на сердце сидела огромная жаба, не позволяющая ему работать на полную мощность и дышать. Пот превращался в мокрое покрывало, опутывавшее все тело. В паху он создавал ощущение муравейника. Под мышками было ощущение, что их разрезали ножом, засыпали по килограмму соли и зашили опять. Вспомнились слова Брата: не бреются только крестьяне.

Вечером сбрил себе все. Заканчивал тем, что росло на голове. Так разошелся, что удалил даже одну бровь. Затем спохватился – ведь брови хоть как—то мешают поту прямиком попадать в глаза во время бега и езды.

Так что зря я это…

Сбритое место заклеил пластырем. Посмотрим, как это будет выглядеть через месяц – одна бровь молодая, другая старая. «Ох, брови мои, брови…»

Теперь во время плавания я чувствовал себя как Чапаев, переплывающий Урал. Не мог прогнать в себе это чувство. Только у него были проблемы с рукой, а у меня – с бровью.

23

Ватные ноги – это ерунда.

Теплый шар, который вдруг начинает обволакивать сердце, – это тоже ерунда. Хотя кажется, что ему вредно биться в этом новообразовании организма.

Резь в животе – это вообще фигня.

Гулко раздаются собственные шаги в ушах. Такое ощущение, что их заложило, – пустяки, забудьте.

Самое страшное – когда начинает казаться, будто из зубов выходит жидкость. Или она выходит на самом деле? Все пломбы, которые вам когда—то поставили в зубы, словно превращаются в едкую кислоту и смешиваются со слюной. При этом выплюнуть эту кашу не хватает в первую очередь морально—волевых сил. Я понял, как надо бороться с дистанцией любой длины. Разбить ее на куски. На этапы. И каждому дать свое название.

Первый этап – «вы прислушиваетесь к себе».

По большому счету вам еще по барабану, но интересны новые ощущения, которые возникают при беге.

Второй этап – «самообман контроля».

Тренированный организм справляется с трудностями. Это радостный этап. Вы получаете удовольствие от иллюзии контроля над всем происходящим, от иллюзии, что труднее уже не будет, и вы – просто Рембо.

Третий этап – «что происходит?».

Ваше тело развалилось на куски в считанные мгновения. Стоп! – кричите вы себе. Так дело не пойдет. В этот раз что—то не то. Надо сдаваться. Это нельзя терпеть. Это издевательство над человеком. Здесь, наверное, не тот воздух, температура, пыль и кочки.

Четвертый этап – «паника».

Я сейчас умру. Смерть приходит именно так. Сердце уже остановилось, а в ушах стучит разгоняемая по жилам кровь. Почему я не останавливаюсь, пока живой? Что за долбаная гордость мешает мне спасти самого себя. Какая—то убогая извилина в одном полушарии мозга ставит на карту жизнь остального тела?

Пятый этап – «безразличие».

Кто—то очень похожий на вас прибежал к финишу. Вам интересно время, за которое он это сделал? Нет? Мне тоже. Это Электроник, Элик Громов, сын профессора Громова. А вы, как порядочный Сыроежкин, остались есть грибы на цветочной поляне. Там весело порхали бабочки и жужжали пчелы. Этот маразматик пробежал мимо вас, даже не заме—тив, не поздоровавшись, и еще обдал придорожной пылью. В следующий раз побежишь сразу сам, идиот—человекозаменитель.

Мне кажется, что на подобные этапы можно разложить не только бег, но и фактически любой процесс. Даже трахающийся с азиатками Брат—Которого—У—Меня—Нет наверняка проходит что—то подобное. Если его сексуальные марафоны также разбить на эти этапы, станет понятно, что не так уж он и счастлив. Вы можете себе представить трахающегося Электроника? Разве это хоть чем—то похоже на любовь?

Я понимал, что отомщу своей Джульетте, когда наступит пятый этап. Когда буду уже безразличен. Когда уже фактически прощу.

Это и называется у итальянцев холодной местью? Наверное, да.

Я не дам обмануть самого себя. Пусть прощает Электроник.

Дважды этап «безразличия» становился для меня буквальным. Брат—Которого—У—Меня—Нет подбирал меня на дороге, лежащим без сознания. То ли от перегрева, то ли от переутомления. Ворча под нос свое любимое: «Сдохнешь здесь – у меня будут неприятности», он грузил мое тело в джип.

Спасибо тебе, марафонский бег. Ты даешь мудрость и силу. Плавание и велосипед – сущие удовольствия по сравнению с тобой.

– Ты уверен, что, если у тебя что—то получится с твоей операцией, ты хочешь оставаться Акулой—кочевником?

– Ты о чем?

– Вряд ли она, конечно, проглотит эту наживку и приедет сюда, но если все—таки твои параноидальные мечты осуществятся? Может, ты станешь просто Кочевником? Резко займешься протезом? Это страшно для неподготов—ленной женской психики – то, как ты выглядишь. Или ты хочешь искусать ее, Акула—кочевник?

Да. Надо резко метнуться и заняться протезами. Мои передние зубы были маленькими сточенными обрубками с металлическими штифтами внутри. И я к ним привык. Но что ж – теперь мне не жалко на это денег.

24

Нет, до тех пор не буду я довольна,

Пока Ромео не увижу… мертвым!

Уильям Шекспир. «Заявление Джульетты»

В ту ночь, которая не стала для Брата—Которого—У—Меня—Нет роковой и поворотной, мы засиделись особенно долго. Мы встречали рассвет на крыше его дома под Гонконгом на острове.

Для моего плана там было отличное место. Ущелье с речушкой. Не слишком живописное, зато вполне безлюдное. Это было в тридцати километрах от одной из самых назойливых цивилизаций в мире.

Именно в тридцати километрах я и выполнил свою миссию, из—за которой меня, наверно, и выдернули из заснеженной родной деревни, где бы я прятался от мести проректоров, ментов или бандитов. Короче, по любому раскладу кто—то за что—то там бы мне мстил. В роли мстителя пора было выступать мне. Слышали? Мстить буду я. Такой расклад.

Сейчас к этому раскладу, правда, очень могли добавиться еще австралийские яхтсмены и, вполне возможно, тайская полиция, что вообще было бы некстати.

Меня спасли от неминуемой расплаты дважды, и я пил виски со льдом, преисполненный благодарности до самой жопы к Брату—Которого—У—Меня—Нет. Поэтому я и сосредоточился на его рассказах вместо того, чтобы, как у нас было положено, сосредотачиваться каждому на своих.

Меня в очередной раз успокаивали.

– Ты пойми, для тайцев нет никакого интереса афишировать смерть иностранцев в своей стране. Им легче все списать на несчастный случай. У них же завязана на этом вся туристическая индустрия. Я жил там два с половиной года и читал очень интересные заметки в хронике «происшествия».

– Это о чем, например?

– Это о том, например, как молодая девушка пришла на занятия по английскому языку к своему пожилому преподавателю в гостиницу и увидела, что он делает гимнастику с ножами в руках, подражая восточным каким—то единоборствам. «Это очень опасно, – говорила ему девушка, – не пора нам лучше приступить к занятиям?» Но пожилой преподаватель не послушался девушку, а зря. Поскользнувшись на полу, он упал, задев ножом шейную артерию. Приехавшая сразу тайская «скорая помощь» с прискорбием констатировала трагический финал престарелого спортсмена. Как теперь продолжать занятия и верить в силу науки бедной тайской девушке, пережившей такую ужасную драматическую картину? Дальше идет подробное описание семьи бедняжки, пожелания родственников ей скорейшего психологического равновесия и успехов. Все хавается на ура. Все тайские газеты читаются между строк. Скорее всего, у старика не встал, и он, разочарованный, решил не платить зря старавшейся проститутке. Та сама, а скорее – с помощью каких—нибудь камбоджийских моторикшей, – произвела расчеты.

Я продолжал переживать – это оправдывало чрезмерное употребление алкоголя за счет Брата.

Но что—то хорошее хотелось совершить. Что еще я мог сделать для человека, у которого, вроде, все есть? Слова благодарности не были приняты в нашей семье с малолетства ни у взрослых, ни у детей.

Чтение моих каракулей стало для него занятием повседневным, как и траханье с незнакомками. Я должен был преобразить его жизнь сказочным образом.

Заразить его любовью к троеборью я уже пытался – слишком напряжное занятие для человека, стоявшего на доске. Придется испробовать метод интервью и философского тыка.

– А что ты полируешь все этих азиатских телок?

– Ты кого именно имеешь в виду, Лу?

– Да нет, все это охуенное количество разом…

– Они так смешно попискивают… – Он сделал мелкие хватательные движения руками, как будто в каждой было зажато по мелкой лягушке.

– Попискивают? Попискивают… – Я кивнул головой в задумчивости. На осязательные аргументы в интеллектуальной беседе тяжело отвечать адекватно. – А Лу, она тоже попискивает?

– Ну, с ней все вообще здорово. Она плачет, когда я уезжаю в командировки. Я фотографирую ее слезы. У меня папка на рабочем столе – там куча ее зареванных фотографий. И потом, с ней выходит все отлично. Девять раз в день. У тебя когда—нибудь бывало такое?

Вот так вот грубо на больную мозоль.

– Бывало двести раз по восемь и четыреста по шесть. По девять ни разу. Хуевая у меня была баба, я ж тебе говорил…

Он отошел к перилам и стал играть на саксофоне какую—то муть из Гэри Мура.

Все вокруг пахло морем. Уже больше года я живу в этом запахе. Ночной ветерок жарким летом. Смогу ли я, интересно, без этого теперь. Долго ли мне вообще осталось испытывать собственное терпение?

Вторая бутылка виски располагала к продолжению философской беседы.

– На хуя ты учишься играть на саксофоне?

Нет ответа.

– Тоже смешно попискивает?

Мутная трель в ответ.

– Ты пойми. Это не ты трахаешь азиатских баб. Это они трахают тебя. Постоянным присутствием на сайтах знакомств, в каждом клубе, в каждом борделе… Где ты познакомился с Лу?

– На автобусной остановке…

– На каждой автобусной остановке… Они тебя окружили и трахают… Как тупого американского дурака… Они начали трахать тебя в двадцать восемь лет. Ты позволишь им трахать себя до шестидесяти? Ты позволишь им трахать себя еще тридцать два года?

– Многие бы хотели оказаться на моем месте…

– Многие бы хотели… Иметь свой бизнес в Азии, свой заводик с послушными китайцами – да. Домик у моря – да. Девятнадцатилетнюю любовницу—китаянку – да. С которой можно сношаться целый день. Возможность трахать других баб тоннами – да, многие. Играть на саксофоне на берегу моря по ночам – да. Но иметь все это вместе в реальности – хрен его знает, Брат, является ли это пределом. Может ли это являться пределом. Хотеть и иметь – штуки разные до омерзения.

Мутная трель в ответ.

– Когда ты купишь яхту?

– Через годик. Можно купить и завтра. Есть по восемь тысяч долларов вполне приличные варианты, но хочется ведь получше. Ты же меня знаешь.

– И ты будешь возить туда трахаться баб на резиновой надувной лодочке? Грести веслом и рассказывать одну и ту же смайл—историю на английском? К чему стремиться, Брат?

– А в чем тогда Сила, Брат?

– В правде, Брат. Хрен ли спрашивать, если смотрел классику?

– В какой правде, Брат?

– В такой правде, Брат. Ты вспомни, как мы росли. В каком говне. Как стояли летом раком в огороде, чтобы есть картофель зимой из долбаных пыльных мешков, лежащих в подвале.

– Зачем мы это делали, Брат, ведь картофель уже тогда продавался в магазинах.

– Нам говорили, что в своем картофеле меньше нитратов, Брат.

– Нас наебывали, Брат, там продавалась такая же хуйня.

– Нас не наебали в главном, Брат. Тогда мы хотели чего—то по—настоящему, Брат. У нас было до хрена настоящих желаний, Брат. Тогда мы не хотели ни крутых тачек и коттеджей, ни кучу азиатских телок. Мы хотели, сидя в этой навозной куче, Маринку из крайнего дома, и еще мы хотели стать звездами. Но Маринку приезжали трахать реальные деревенские парни. У них были мотоциклы, Брат. Которые стоили реальных бабок. И нам оставалось только одно – стать Звездами. Звездами, Брат, а не оттраханными мудаками на яхте.

Вспомни хоть что—нибудь, что ты хотел в детстве. И выкинь эту дудку в жопу. Даже если ты сыграешь «Йестедэй» – это единственная мелодия из твоего сборника, от которой меня не тянет блевать на данный момент, пока ты не научился ее играть. Это всего лишь сделает более приятным допивание этой бутылки. А бабы тебе и так дают, Брат. Выкинь эту дудку в жопу.

Еврейские корни не позволили Брату—Которого—У—Меня—Нет выкинуть саксофон стоимостью четыреста пятьдесят долларов в море. Но с того разговора жизнь его измени—лась. Он явно что—то задумал. Какая—то идея пришла ему в голову после нашей беседы.

Новая девушка Брата серьезно увлекалась дизайном и архитектурой. В перерывах между сексом она торчала за кипой каких—то журналов в гостиной и готовилась к курсовым.

– Нашел ее на серьезном сайте, – кивал мне на читающую и что—то строчащую на ноутбуке китаянку Брат—Которого—У—Меня—Нет.

Была она исключительно милой в общении, даже по утрам, живо интересовалась не столько содержимым бумажника, сколько тем, чем живет тот или иной человек.

Так, меня она долго расспрашивала о европейском театре. К моему стыду, складного рассказа вышло минут на пять. Брат смотрел на меня с укором.

– Ну, вот. Опять опозорил семью. Я тебя представил как серьезного деятеля культуры, а ты обосрался по полной программе.

– А что тут рассказывать – выходи и играй.

Слабое оправдание.

Он спросил, какие фильмы ему нужно обязательно посмотреть, чтобы не ударить лицом в грязь.

Я, как мог, собрался с мыслями и набросал ему свой список.

1. «Ночь на земле».

2. «Мертвец».

3. «Весь этот джаз».

4. «Апокалипсис сегодня».

5. «Крылья над Берлином».

6. «Взвод».

7. «Торжество».

8. «Идиоты».

9. «Прирожденные убийцы».

10. «Догвиль».

Брат посмотрел на список и ухмыльнулся.

– Ну да – примерно это я по форумам и нашел. Там тоже был «Апокалипсис сегодня». Остальные девять другие.

Он что—то долго объяснял по—английски, после чего она громко рассмеялась и сказала:

– Гуд нагс фо райтер, стронг нагс.

Я понял это как похвалу своим ногам, необычайно красивым и сильным для много пишущего человека. Но что она имела в виду на самом деле – неизвестно.

С появлением девушки—дизайнера английский Брата сильно изменился. Он перестал выговаривать половину букв, специально создавая мне трудности. Его влюбленная речь превратилась для меня в нечленораздельное мычание, лишенное поэзии и музыкального очарования. Впервые Брата не тянуло освещать подробности своих сексуальных марафонов, хотя раньше это всегда приносило ему дополнительную радость. Глаза их светились таким неугасаемым теплым огнем домашнего уюта, что меня так и тянуло подарить им торшер или посудомоечную машину.

– Так я скоро буду лишним в этом двухэтажном влюбленном гнездышке, Брат.

– Вот затащи свою на наш остров, укради, и живите в доме шведов, их все равно не бывает десять месяцев в году. Сдадут вам баксов за триста – чисто символически. Я договорюсь. Будем вывешивать таблички результативности. Выйдешь на послеобеденный кофе на балкон и увидишь, что на моем доме висит табличка с цифрой семь. Это значит, что к этому моменту мы занимались любовью семь раз. И ты вывесишь свою табличку с цифрой два. Это значит, что на данный момент ты проигрываешь мне со счетом семь—два. Здорово я придумал?

Похоже, его романтическое настроение постепенно улетучивалось.

Еще через неделю Брат—Которого—У—Меня—Нет снова засобирался в деловую поездку во Вьетнам с одним из своих русских партнеров Александров. Прекрасно понимая, в чем заключаются русские деловые поездки, Ю сильно переживала, и я это видел.

– К моменту приезда твоей крали меня в стране не будет, так что давай здесь поаккуратнее, хотя бы без расчлененки, ладно?

– Все будет хорошо, – отвечал я, а сам думал, глядя на печальную Ю и вдохновленного сборами родственника: какие там три года – три недели максимум. И это – если ну очень сильная любовь, ну прямо роковая. Куда катится чертов мир?

– Что будет хорошо, Брат? Что ты смотришь с таким сожалением на мою подружку? О чем ты думаешь своей загадочной башкой, похожей на большое мусорное ведро?

– Об операции «веревочный мост», Брат. До сих пор не верится, что все получилось…

– Ты ничего не сделаешь плохого. Не будешь пристегивать ее наручниками к батарее, не будешь кидать в нее камнями… не будешь… что там еще может быть… Матерь Божья! Ты не будешь стрелять в нее из лука, когда она пойдет по мосту? Обещай, что не будешь! Ты справишься с этим искушением? Как я забыл про лук! Или мне на всякий случай увезти его на хрен? Что ты молчишь, Брат?

– Я не знаю, Брат…

– Зато я знаю, Брат. Несмотря на то, что еще есть пяток стран и пяток островов, куда бы я мог тебя перевезти, я больше не буду этого делать. И можешь зарубить себе это на носу. Как говаривал наш покойный дедушка Александр Борисович: «Не самовольничай!» Иначе тебя ждет некомфортное существование в азиатской тюрьме. Ду ю андестэнд ми?

– Ес. Ай андестэнд ю! Ай ноу.

25

Но главное последствие моя беседа с Братом—Которого—у—меня—нет возымела после. Уже после того, как все закончилось с очередной поездкой и его девушка—дизайнер с восточной мудростью героически все это пережила.

Он из всего делал выводы, неожиданные и самостоятельные, как молния. Он был как граф Монте—Кристо, мой двоюродный подонок.

Брат—Которого—У—Меня—Нет привлек своего замбийского друга, умеющего весьма недурственно, а главное – часами стучать на африканских барабанах, к созданию музыкальной группы. Надо ли говорить, что свои психоделические трели на саксофоне он сделал одной из главных составляющих этой музыкальной какофонии. Еще Брат откопал на задворках Пекина басиста—доходягу и завербовал в танцовщицы классную африканскую телку, истыканную пирсингом, как дуршлаг. Отныне каждые выходные троица собиралась на репетицию. И, смех смехом, а первый концерт уже даже был назначен в одном из ночных заведений Пекина, в клубе, в плане требований к музыке совершенно неприхотливом.

– Надо же с чего—то начинать, приобретать сценический… хе—хе—хе… опыт, – говорил мне Брат, загадочно подмигивая.

В каждой композиции были три куплета, которые начитывались Братом на русском, басистом – на китайском, а зимбабвийцем – на зимбабвийском. Шансы понять, связаны ли эти тексты друг с другом, имели немногие. Если у кого—то появлялось желание высказаться вне очереди и на английском, музыкальной концепцией группы и это не возбранялось.

Процесс создания афиши к этому концерту занял больше времени, чем все репетиции. Я был включен в состав креативной группы.

Наверное, потому, что название группы полностью совпадало с именем, которое мне дали на этом острове. Nomadic.

Первая их композиция называлась «When The Nomadic—Shark Dies», или «Когда сдохнет Акула—кочевник».

На вопрос, можно ли мне стать членом этой перспективной музыкальной группы, Брат ответил категорическим отказом: «Иди, пиши свой дневничок, родственник…»

Так я остался не у дел в этом творческом проекте, слушая, как разглагольствуют на разных языках о моей скорой кончине. Я, конечно, требовал хотя бы перевода непонятных мне фрагментов. То, что пел, а точнее сказать, наговаривал Брат, было лишено всякого смысла.

Как бы акула ни умела плавать, она все равно сдохнет! Даже если она научится здорово бегать – она все равно сдохнет! Пусть даже она сядет на велосипед – это ей не поможет! От судьбы не уехать Акуле… А она ездит по странам и называет себя – Кочевник. Но всех – даже стюардесс в самолетах – интересует не номер места и вес багажа, они ищут в билете только одно – указание точной даты, когда же сдохнет Акула—Кочевник…

Неплохо, да? Сколько братской заботы и любви в этих стихах…Честно сказать, не ожидал от Брата такой творческой глубины. Видимо, какие—то крупицы таланта все—таки разбросаны по нашему убогому роду.

И вот они проросли, эти крупицы. Ведь талант – это потребность, правда, Михалыч?

26

Таких страстей конец бывает страшен,

И смерть их ждет в разгаре торжества.

Уильям Шекспир.

«Р – упало, Д – пропало…»

Мы встретились с Денисовым и Сниче в столице Камбоджи. На ночь расположились в шикарном номере президентского класса за сорок баксов в сутки.

Денисов выглядел не так плохо, как на эротических фотографиях. Они со Сниче были красивой парой. Они гладили друг друга по руке, прижимались щеками и щебетали что—то на ушко.

– Еще два человека собираются приехать в Таиланд. С моей работы… Представляешь… Уволиться, как я, и приехать… Прикольно…

– Ну, это уже нужно превращать в акцию. Нельзя делать это втихаря.

– В какую акцию?

– Ну, в акцию с элементами публичной агитации. Повесить на дверь кабинета лозунг «Солнце на полгода» и уехать, послужив примером для других. Правильным примером.

– Хорошая идея. Я им передам.

– Лучше повесить на двери лозунг: «Бля на полгода!» – вмешался Брат.

– Да нет – солнце здесь важнее. Надо сразу расставлять верные акценты. Многие люди живут в России всю жизнь, а так к холодам и не привыкают. Когда уедет какая—то часть, бросит работать и примется загорать здесь у моря, оставшихся будут ценить. Им поднимут зарплату, чтобы они никуда не уехали… Им будут платить надбавку за то, что они живут без солнца. Ведь это дикость и варварство…

– Я им расскажу про оба варианта – пусть вешают понравившуюся табличку, – рассудил деликатный Денисов.

– Я бы даже нарисовал эмблему этого проекта.

– Ты рисуешь? – спросил меня Денисов.

– Я имею в виду на компьютере…

– Да, конечно, рисует, – теперь черед реплики Брата. – Нарисовал эмблему уже одну: «Русские идут». Это надо было видеть. Шрифт – одна буква «таймс—нью—романа», другая – «ариэл—блэка», потом снова «таймс—нью—роман»…

«Хорошее название у романа могло бы быть: «Таймс нью роман“ – почти как «время нового романа«… Таймс оф нью роман еще не пришло…»

Вечером все разбрелись по президентским номерам. Я ждал в ресторане внизу, пока Брат расправлялся в нашем номере с молодой камбоджийкой. Скоро он спустился вниз и взял напрокат еще одну смуглую рабыню. Вокруг все восторженно захлопали – бармен, официант, девушки на выданье. Здесь уважали мужскую ненасытность, она давала жителям страны средства к существованию.

27

Не могу сказать, что в командировке Мэй в Москву все было продумано до мелочей. Но при желании обмануться можно было. Будет ли у Джульетты желание обманываться – вот в чем вопрос.

В роли директора студии выступил парень с курса Мэй по журналистике, которому авторитетно было сказано, что если он себя хорошо покажет в этих переговорах, то получит место шефа пекинского филиала «Мосфильма».

Нужно было предоставить проект сценария – с этим мне пришлось попариться всерьез.

Все договора были пропечатаны печатью компании Брата – генерального спонсора проекта, крупнейшего производителя спортивной одежды в северо—восточной части Китая.

Гонорар за четырнадцать съемочных дней был баснословным. Мне нужно, чтобы птичка клюнула наживку. Вдруг она любит деньги уже гораздо больше, чем даже мне кажется.

Единственное условие – вояж в Гонконг на пробы с возмещением всех затрат, экскурсионной частью и восьмичасовыми съемками двух сцен, гонорар – три тысячи долларов.

Чтобы все выглядело вполне натурально, переводчицу мы наняли настоящую. Тоненькую миловидную китаянку, учившуюся в Лесотехнической академии Санкт—Петербурга, сносно говорящую по—русски и не боящуюся поездки в далекую Россию. Ведь для многих китайцев поездка в нашу страну – смертельный трюк под куполом цирка.

Девчонку Брат—Которого—У—Меня—Нет оприходовал только перед самым их отъездом в Россию. Видимо, она испугалась, что ее в последний момент обломают с этой работой, и отдалась, отчаянно и нервно, с резким отрывистом писком на полу в гостиной.

28

Я по—прежнему боялся Интернета как огня. Боялся ненужной мне информации. Всплывающих окон рекламы. Вы понимаете, о чем я?

Увидеть рекламу фильма с участием Джульетты, где ее целует этот мудозвон. Увидеть рекламу фильма, где ее целует другой мудозвон. Все эти актеры в кавычках. Эти лица, шагающие за бабки по экранам. Как сказал про них Микки Рурк, про этих преуспевающих и обаятельных по всем продюсерским канонам мудозвонов? На самом деле «им не сыграть даже говорящую какашку на детском утреннике».

Зачем разжигать в себе ненависть. Ненависть мне сейчас была не нужна. Я находился на другом этапе. Я решил провернуть все на холодную голову.

Брат действительно нашел ее сайт. Увидев мой животный страх, он быстро перестал дразнить меня своими знаниями. Только спросил:

– В графе любимый писатель стоит «Мураками теперь Рю». Разве его так зовут, «теперь Рю»?

Никакая посторонняя информация не нужна была моей бедной голове. Ведь что прочитаешь в итоге, залезая в паутину сети, не знает никто. Море лишней ненужной информации. Здесь, на острове, мне это было не нужно, в моей жизни это было больше не нужно. Мир этой информации был подлым и лживым. Люди, питающиеся ею, были пустыми и неискренними.

29

Как ты, Брат, ни о чем не догадался? А если догадался, то как ты умудряешься делать вид, что ничего не произошло выходящего за рамки общепринятых человеческих норм? Обещанное приложение я должен написать до проведения боевой операции «Китайская звезда». Эти записки должны быть искренними до самого дна. Тем более на этом дне нет места раскаянию и сожалению. Там есть такая злоба, надежно замаскированная под толстой пластиковой пленкой пустоты и апатии.

Ну что ж… Пожалуй, соберусь—ка я с силами и напишу еще кое—что… а там будь что будет…

30

Снова деревня. Полтора месяца после приезда Брата—Которого—Нет Вечер настоящего прощания с театром

В тот вечер «прощания с театром» я, конечно, не поехал ни в какой театр. Я купил билет на автобус до Ростова, там остановил машину с одиноким и, что прекрасно, пьяным водителем и доехал до деревни с прекрасным эротичным названием Зудино. До нашей милой деревушки оставалось полтора километра. Не заходя в жилые «массивы», я ринулся через поля, выйдя сразу к саду на задворках дома любимого дяди Коли.

Мне повезло. Там было всего два человека. Хотя почему повезло мне?

Дядя Коля со своим другом из поселка Киргизстан.

Опять горел свет. Опять были клубы дыма и незатейливая трапеза: разложенные на газете огурцы, украденные с грядок соседских старух, полуобгрызенная помидорина, кучка соли, хлеб, который ломали руками, два стакана, пузырь столичной. Знакомый митьковский натюрморт…

Сами трапезничающие были одни, без Вики.

Я вошел в дом через крыльцо, заперев его за собой.

Я зашел в дом и сел на стул рядом с ними.

– Ти—и—и кто? – спросил чурка, сунув руку в карман.

Пафос и актерская самодостаточность, как у Абдуллы в «Белом солнце пустыни», присутствовали. Идеи, о чем говорить с этими аборигенами, отсутствовали напрочь. Почему—то я думал, что, как только появлюсь здесь, само собой завяжется нешуточное сражение, в котором достаточно будет проявить храбрость и несгибаемую волю характера.

Как бы не так. Тягомотная атмосфера вялой и неритмичной агрессии, выраженной в словах и в презрительном сморщивании губ.

– Дед Пехто. Не узнаешь, что ли? Камушками кидаться только горазд?

– Ну, а ты что, не уехал разве? Че приперся, тя вон мой товарищ спрашивает.

Я совершенно не знал, что делать. И как все это начинать. Заниматься физкультурой – это одно, а умение разбрасывать врагов резкими ударами – это другое.

У меня совершенно не было ощущения, что я сильнее этих работяг. Даже каждого по отдельности.

Что ж, я, выходит, – чаю зашел попить. Что—то надо делать.

– А ты знаешь, что я с твоей мамой в один класс в школу ходил? А как я ее ебал после уроков, знаешь? В потоке (высохший овраг) в кустах. Каждый божий день.

Отличная информация. Нет, ребята, чаем вы у меня не отделаетесь.

Это все половое созревание в чуваке колбасит. Хвастается перед товарищем своими несуществующими сексуальными подвигами. В школу вы в одну ходили с Парой и мамой. Но если б была такая тема, ты мне б еще в детстве все уши прожжужал. Спутал, видимо, с подругой ее Галькой, Ляляйкиной мамашей. Жила в деревне такая клубничка. Ее в ростовском районе, точно, имели все кому не лень, включая мужское поголовье рогатого скота. Но тебя, похоже, первые сорок лет жизни женщины не интересовали в принципе. Это ты сейчас Ирку и ее сестер караулишь…

– Положишь ее на ранец и хреначишь… а она визжит: «Мне учебники в библиотеку весной сдавать, не примут, если помнем!»

Ну, как говаривал Квентин Тарантино, «в тех местах, откуда я родом, за такие слова знаешь, что бывает?» А что?

Что бывает? Если я ему сейчас дам в морду, начнется свалка, которая закончится хер знает чем.

Почему они меня не боятся? Я же здоровый двадцатипятилетний парень… Вот что значит интеллигентная рожа! Никогда у нас в стране быдло не будет бояться интеллигенции. Даже если та и займется ежедневной физкультурой.

А я вот вас, ребята, немного опасаюсь. Поэтому не хочу здороваться сразу с обоими. А с чаем неплохо придумано.

– А мине ты с мамой своя познакомишь? – хихикал Абдулла.

– Познакомлю, сперва с бабушкой только справься, – сморозил я, чтобы перехватить инициативу. – Дело есть, штук на двадцать. Вы ведь на стройке работаете?

– На перестройке… Стоит стройка…

Сижу, держу мхатовскую паузу.

– А че за тема? – после долгого молчания спросил старый российский Гекельберри Финн.

Паузу держим.

– Че молчишь… сука… Сказал «а», скажи «бе», – Абдула взорвался.

Надо дать им погазовать вхолостую.

– Бе, – говорю я.

– Тиварь. – Он вскочил с места. То, что не ударит, было понятно. Наверное, киргизы народ горячий, невоздержанный.

31

– Ладно, расскажу. Чифир есть?

– Пакетики липтон!

– На хуй мне твой липтон… – Ничего себе, видел бы офисный чай «липтон» этих двоих своих потребителей—гуманоидов из русской сказки. – Я тебя про чифир спраши—ваю. Поставь кастрюлю на плиту, большую. И воды налей, литра три.

Звучало солидно. Я держался уверенно. Совместное житие с Иржичехом и компанией давало о себе знать. Тема явно катила. Таких повадок от меня не ждали.

Дядя Коля не спеша поскребся на кухню, задев бедром стол и развалив прекрасно накрытый ужин по полу.

– Водку, сука, не разлей, да… – подхватил Абдулла падающую бутылку.

Вот кто здесь главный. Ты, видимо, и с Викой все эти игры замутил, извращенец.

Я остался в комнате с Абдуллой.

Взгляд его фокусировался на одной точке с трудом – казалось, каждый глаз шнырял во всех направлениях самостоятельно. Одет он был в телогрейку, видимо, выданную на стройке, и в водолазку ядовито зеленого цвета. Причем в доме духота, а на улице вообще—то лето.

– Чего сразу не сказал, что с людьми серьезными общался? – затараторил Абдулла. – Колюн сказал, что ты пентюх, на учителя учишься…

– На учителя? – Я удивленно посмотрел на Абдуллу, не сводя глаз с его убегающих куда—то все время зрачков.

– Ты сам – откуда тогда приехал, раз не на учителя?

– Сейчас из Москвы…

– Там кого в Москве знаешь?

Хороший вопрос.

– Серегу Овчинникова, Егорку Титова, Витька Гусева, Андрюху Тихонова знаю, Димона Лоськова, Сережку Семака, Лешку Смертина, Элвика Рахимича, Сенникова Диму, Вадика Евсеева, Аленичева Димку… – я вспоминал не спеша, паузы подчеркивали авторитет моих связей. А чего—то я только по Москве? Этот хер, я вижу, не знает вообще никого.

– Сашку Кержа, Андрюху Аршавина, Димку Сыча, Панова Санька, Славу Малофеева…

– Вскипело, сколько заварки—то бросать, я тебе не Макаревич.

Абдулла сидел словно пришибленный.

– Вся Москва знаешь?

– Вся… Отойди, я сам заварю.

Коля поставил огромную кастрюлю на пол.

– Неси заварку.

Вот они уже и шестерили.

– Я тоже в Москве была. Два раза. Перед армией была один раз. Перед тем как сидела – один раз была. Думала залечь там…

Абдулла заговорил о себе в женском роде. Хорошая у них тут компания. Перспективная.

Коля бросил початую пачку чая на стол и бухнулся на место.

– Кидай всю. Тут нет ни хрена…

– Давай о деле, хватит пиздеть.

– Давай о деле. – Я подошел и врубил приемник на полную громкость. Не столько звучала музыка, сколько раздавалось шипение. Я вернулся к столу, нагнулся и, подняв с пола кастрюлю с кипятком, вылил ему на голову. Перед самым переворотом кастрюли он бросил на мои руки резкий подозрительный взгляд. Сколько врожденной смекалки было в этом взгляде. Крик я подавил, выплеснув в открытый было рот остатки кипятка. Как бабка довыплескивает помои на грядку. Коля упал на пол, издавая какой—то бесконечный стон. По моим расчетам, он должен был сдохнуть от шока, но Коля бессвязно скулил, катаясь по полу какими—то перепадами и сбивая немногочисленную мебель.

Я быстро развернулся к Абдулле.

– Что за шутка… такая… – Он в ужасе смотрел на собутыльника широко раскрытыми глазами.

Наконец Абдулла достал из кармана брюк нож—выкидуху, но отчего—то так и держал его в районе бедра. Как—то стеснительно пряча. Пауза, во время которой мы молча и удивленно смотрели друг на друга, была сценически долгой и выразительной. Что—то мешало действовать, парализовывало наши движения. Я первый понял, что – жуткий запах, который издавало лицо дяди Коли.

Я сделал волейбольный бросок в его сторону. Сбил его со стула, схватив одной рукой за кисть, а другой за горло. Мы упали на пол. Теперь тут катались три тела, шипящих и матерящихся. Два тела выступали в парном разряде, а одно – в сольной программе.

Абдулла и не думал о ноже. Он попытался сдернуть мою руку со своей шеи. Необразованное чмо. Даже фильмов не смотрел нормальных. Каждый ребенок знает, что нужно делать в такой ситуации: упереться рукой в подбородок противника и толкать его вверх. А так… Наша победа. Я взял с пола ремень и довершил начатое.

32

Дядя Коля трясся в тачке, как в седле. Колесо застревало в колдобинах, путалось в траве, утыкалось в давно засохшие тракторные следы. Если бы вы знали, сколько навоза под бдительным оком деда я перевез в школьные годы на такой вот одноколесной конструкции. Как объяснял мне дед Борис, чтобы земля удобрилась по—настоящему, навоз необходимо возить на огород то ли двадцать, то ли тридцать лет. Не похожий ли навоз везу я и сейчас? Сколько лет его надо вывозить, чтобы как—то изменилась наша жизнь? И кто будет этим неблагодарным трудом заниматься? И будет ли он в будущем хоть как—то оплачиваться? Ведь на голом энтузиазме явно долго не протянешь. У меня появился важный информационный повод для второго письма к президенту.

Вдруг справа раздался шум. Ирка бежала через поле мне наперерез. Рядом, счастливо лая, скакала ее пастушечья собака.

Она, оказывается, не бросила бегать, даже лишившись соперника. Наверное, гормоны не давали покоя.

Я попробовал ускориться, дядя Коля весело запрыгал на ухабах, норовя соскочить с тачки. Убежать от Ирки моему кортежу было несколько нереально. Я и без тачки от нее не всегда мог оторваться.

Как Ирка разглядела нас в сумерках – было непонятно… Сюжет почти по Достоевскому. Раскольников катит старуху на тачке и встречает Лизавету.

– А я думала, кого это дядя Дрюня ночью на тачке катает, – весело сказала она.

То есть ничего неожиданного в том, что я катаю дядю Колю ночью на тачке, нет. Видимо, обратно, по нехитрому деревенскому уговору, должен он меня везти. Помирились, подружились, весело проводим время. Это село, блядь, ничем не удивишь.

Ирка долго всматривается в сидящего на тачке дядю Колю. Ощущение из—за сумерек такое, что дядя Коля тоже долго всматривается в Ирку, и они не узнают друг друга.

Тут дядя Коля свалился с тачки, точнее – медленно сполз, не теряя редкое и доселе невиданное мной достоинство трупа. То, чем он абсолютно не обладал при жизни, с лихвою компенсировал на данной стадии. Теперь он словно лежал на боку. Сморщенное лицо стало обрастать какими—то струпьями.

Какая противная, мерзкая рожа.

– А где лопата? – после долгой паузы спросила Ирка—Лизавета.

Вот ведь практичный взгляд на жизнь.

– Так обойдусь, – с достоинством ответил я—Родион.

На самом деле мысль убивать Ирку как единственную (пока) свидетельницу у меня даже не возникла. Она была абсурдна. Наверное, Федор Михайлович Достоевский в своей жизни никого никогда не убивал. Выдумка про убийство Лизаветы – это полная лажа по всем жизненным раскладам. Если человек не обладает криминальным мышлением, а на дело впервые вышел, причем по убеждениям, – ему в голову не придет убирать свидетелей. Скорее, он с ними растерянно и вежливо поздоровается и прочтет какой—нибудь стишок.

Бродского, например, прочтет. Напрасно, что ли, режиссер «Артефакта» Бак так старательно делал из меня единственного российского актера, знающего более десяти стихотворений Бродского наизусть. Ну, или, может, почти единственного. «Тебе это не раз пригодится», – убеждал меня он.

И я прочитал Ирке:

Бобо мертва, но шапки не долой.

Чем объяснить, что утешаться нечем.

Мы не приколем бабочку иглой

Адмиралтейства – только изувечим.

Квадраты окон, сколько ни смотри

По сторонам. И в качестве ответа

На «Что стряслось» пустую изнутри

Открой жестянку: «Видимо, вот это».

Бобо мертва. Кончается среда.

На улицах, где не найдешь ночлега,

Белым—бело. Лишь черная вода

Ночной реки не принимает снега.

Ирка слушала внимательно. Но меня не покидало ощущение, что был и более внимательный слушатель. Опытным натренированным в институте чутьем я чувствовал, куда убегает вся моя энергия, вся концентрация в малом круге внимания, которая необходима при чтении стихов.

Труп слышал стихи, определенно… мне было немного не по себе. Его облупившаяся рожа застыла с внимательнейшим выражением, оскалившись в нашу сторону сквозь усиливающуюся темноту.

Я и не знал, что трупы могут слушать стихи. Тем более Бродского. Хоть после смерти у этого ублюдка выработался художественный вкус.

Ирку стих немного успокоил. В ее взгляде появилось исконно русское сочувствие к моему поступку.

– Но ты уж так сильно, дядя Дрюня, не расстраивайся из—за этого мудака. Я, конечно, ни хрена не поняла, но этот мудак сам кому хочешь мог сделать «бобо», так что сильно голову не грей.

Она помолчала еще немного, морщась и разглядывая труп.

– За лопатой—то сбегать, может?

Я отрицательно помотал головой.

Она продолжала вглядываться дяде Коле в лицо.

– Ты его варил, что ли?..

33

– Я никому ничего не расскажу при одном условии…

Я молчал.

– Думаешь, буду денег просить? А? Дядя Дрюня от слова дрючить? Денег, да? Да не молчи ты, – мощный удар мне под дых.

Вот так в русской деревне относятся к маньякам, пойманным с трупом.

Никакого уважения.

– Беги, – говорю, – Ирка. Я ж маньяк. Я его есть собрался. Видишь, у меня уже костер приготовлен.

Я кивнул в сторону, где была сложена огромная куча веток. На них брошен деревянный поддон. Под этим добром стояла корзина с керосиновыми тряпками.

– Да брось ты… напугал.

– Ты фильм «Мертвец» смотрела с Джонни Деппом? У вас в деревне не показывали?

– Нет. С Ван Даммом показывали. С классной такой задницей актер…

– Там Игги Поп ел своих врагов. А Ван Дамм ел своих врагов?

– Ладно, дядя Дрюня, зубы заговаривать. Ты у меня не отвертишься.

Она скинула с себя куртку и расстелила на тачку. Затем сняла джинсы, каким—то образом не снимая кроссовок. Осталась в майке с надписью «аngеl», розовых трусах и спортивной обуви.

– Трусы сам с меня снимешь. Как в кино. Только ласково и нежно, понял, блядь?

«Мне тебя легче убить», – подумал я.

– Ты че думал? Я так и буду девственницей бегать с тобой до восемнадцати лет, спортсмен хуев?

Так вот, значит, как… Я не спеша стянул с нее трусы. Через кроссовки. Раз она пожелала в них остаться.

Ее ноги были покрыты гусиной кожей. А между бедер… забытая до слез картина.

Я лег на нее, не снимая с себя ничего, и поцеловал в щеку. Горячую, приятную, молодую. Встретился с ней взглядом и отвернулся. Взгляд был преисполнен ожиданием скорее боли, нежели приятных ощущений.

То, что я увидел, отвернувшись, было не многим лучше. Дядя Коля лежал на боку и бесцеремонно глазел на нас своей красной и вспученной, как прокисший арбуз, рожей. Эротическое сосредоточение не приходило.

Мы полежали минут десять, глядя в противоположные стороны и нежно прижавшись щеками друг к другу. Сколько взаимной симпатии было в этом прикосновении.

– Вставай, дядя Дрюня…

Она не позволила мне натянуть штаны, ударив по руке, и села на тачку, буквально уткнувшись лицом в мой член.

– Эх, дядя Дрюня. Не спортсмен ты оказался. Как это делается—то… так?

Она взяла мою дудку в свой рот, как берут собаки в рот новую детскую игрушку. Азартно и с уважением ко всему новому и неизведанному.

– Так?

– Так.

– Ну, так давай…..и меня в рот. – Тут она сказала это слово, происходящее от старинного русского оборота, от которого даже если бы у меня и появились зачатки эрекции, то исчезли бы в этот момент бесследно.

– Перестань, Ирина.

– Ты знаешь, сколько у нас в Залужье желающих на твоем месте оказаться. Ты что, козел, ерепенишься.

– Я не ерепенюсь – я хорохорюсь.

– Ой, не могу. – Она упала спиной на тачку и залилась звонким смехом. – За что я тебя люблю, дядя Дрюня, за то, что у тебя на каждый случай жизни какой—то смехуечек приготовлен.

– Поверь мне – не на каждый. С одним ответом у меня конкретный облом…

– Хватит трепаться. Убирай своего сморчка. У Пашки с Кубы в пятнадцать лет уже длиннее.

– С Кубы? – ужаснулся я, застегивая штаны.

– С Кубы. Район такой в Ростове. Не знаешь, что ли, деревня? – И мощный подзатыльник, от которого у меня в опустошенной от всего происходящего голове раздался раскатистый звон.

– Пошли в бар в Зудино. Тогда с тебя выпивка. Закапывай свое пугало.

Ирка обняла меня уверенно и по—дружески.

Жизнь моя теперь была в руках этого маленького крепкого создания, вскормленного на деревенском воздухе.

– Пей, давай…

– Да нет, я, конечно, выпью… – Я выпил гадкую чачу и сразу понял, что утром умру. Через пять минут откашлялся и произнес: – Спасибо тебе за солидарность в вопросах товарищеского локтя в борьбе с чувством социальной и гражданской справедливости…

Я знал, что ей нравится, когда я говорю мудрено.

34

В конце концов, может быть, одно из предназначений этого дневника не только мне, но и Брату—Которого—У—Меня—Нет, – разобраться, а точнее будет сказать, окончательно укрепиться в своих идеях и жизненных постулатах.

Ромео и Джульетта теперь не просто ты, Сашка, и я. Это теперь герои моих длинных и бестолковых записок. А значит, они должны или быть вместе или не быть вообще.

Если кому—то не нравится Шекспир, то он может отвалить и ждать новых гениальных жизненных постулатов от моего французского «друга» Бегбедера. Каждая московская или питерская курица может найти утешение в этой новой философии. Даже философия теперь должна быть удобоварима в потреблении и удовлетворять целые массы, а не отдельных человеческих единиц—индивидумов, удовлетворять, как куриные кубики магги. Быть удобной и легко применимой в быту.

«У меня нелады с любовью и чувствами, так ее нет на хрен, никакой Любови – есть только трехлетний замут с одним неизбежным разочарованием в конце. Как бы все ни начиналось – там нет перспективы… А я что говорила… Я так и знала, что так будет… Вот видишь, так и получилось…»

Философия мудрых домохозяек.

Для тебя, детка, это не катит. Ты свою роль пять лет играла. Играла так неплохо, что я в нее поверил. Всеми фибрами своей души.

Ты будешь повторять эти строки, старушка, до конца дней своих.

35

– Я высокомерна, потому что людей прощаю?

– Они заслуживают наказания за свои прегрешения, так же как ты отвечаешь за свои. Разве человек не должен отвечать за свои поступки? А ты не даешь им этого шанса. И это есть высокомерие…

– Эти люди делают все, что в их силах, чтобы остаться людьми… Несмотря на все трудности…

– Как скажешь… но достаточно ли их усилий?

И спустя пару минут.

– Есть город, без которого мир станет лучше. И это Догвилль.

– Всех расстрелять. Город сжечь.

– Эта семья с детьми… Убейте детей на глазах матери. Скажите, если она сдержит слезы – вы остановитесь. Отдам должок. Жаль, но ее слишком просто довести до слез.

Она не сыграла ни грамма агрессии. Гениальная Николь Кидман. Только слеза скатилась с ее глаз. И это была не слеза жалости. Это была слеза разочарования тем, что мир так не совершенен.

– Самой тоже иногда надо что—то делать… – сказала Грэйс, прострелив Тому голову.

Главная героиня Грэйс – Николь Кидман. («Догвилль»)

Развязка на острове

Идем, Джульетта, граф уже пришел!

Уильям Шекспир.

«Записки сумасшедшего»

1

Наступила неделя, которая должна решить все.

Решить все в моей жизни. И может быть, не только в моей.

Мэй позвонила и сказала, что Александра поставила подпись под предварительным контрактом и приедет на пробы через неделю.

– Красивая и сильная женщина, – сказала Мэй. – Я теперь понимаю, что ее ты и любишь.

Еще она сказала, что Москва ей очень понравилась, что там много мужчин в дорогих костюмах и они очень лояльны к азиатам. Странные выводы. Хотя вполне возможно, к азиаткам, стоящим перед ними на коленях и лезущими к ним в ширинку, большинство мужчин Москвы в дорогих костюмах действительно лояльны.

Я смотрел на себя в зеркало и думал, какое я могу произвести на нее впечатление. Не испугалась бы.

Я стал загорелым, как уголь. Твердым и пустым, как бамбук. Я слишком долго не радовался жизни и накопил в себе достаточно энергии, чтобы посмотреть в глаза любому земному существу. Маньяку, полицейскому, дяде Коле, любому кондуктору, бармену и официанту – и даже этой суке… любимой до невозможности суке… посмотреть в ее глаза…

Что еще, кроме ненависти, помогло мне выжить в эти годы? Мог ли я постоянно думать о ней и вынашивать планы мести, если бы не было чего—то еще бесконечно важного? Ответ прост. Все это время со мной было солнце. Все это пустое и страшное время. Солнце, которое я так ценил и обожал, живя там. Которого было так катастрофически мало. Здесь оно не в дефиците. Большое. Доброе. Честное. Как ребенок, которого мне когда—нибудь родит любимая женщина.

Если бы не оно, я бы не выжил. Умер бы. И, может, к лучшему. К лучшему для многих, кто окружал меня это время. И к лучшему, в первую очередь, для самого себя.

«Идеальных текстов не бывает. Как не бывает идеального отчаяния».

Какой из Мураками это сказал? Мой или ее? Мой бывший/ее теперешний или мой теперешний/ее бывший? Я уже запутался в них. Навсегда и безвозвратно.

Она была так далеко от меня, как оба Мураками. Не бывает идеального отчаяния. Зато бывает идеальное солнце. Об этом знает каждый ребенок в каждой стране. Это когда оно утром восходит над морем. И кроме солнца и моря на горизонте ничего нет.

Если вы живете в сыром промозглом Питере, бегущей куда—то Москве, в любой деревне и в любом городе – постройте свою жизнь так, чтобы не просто побывать у моря, а прожить долгое время с солнцем.

Солнце не может заменить вам любви. Зато любовь может заменить солнце. Но в случае отсутствия любви солнце поможет вам выжить.

Оно навсегда войдет в вашу жизнь. Большим и теплым шаром. И навсегда останется с вами.

Если не можете стремиться к любви – стремитесь к солнцу.

Совсем плохо без того и другого. Не жизнь, а работа.

2

Ну что ж – на эту неделю было запланировано много интересного.

В среду я поймал финал Кубка УЕФА по Евроспорту. Мяч прокатился по линии ворот и оказался в руках у Акинфеева, дальше бросок вперед, контратака и гол Жиркова. Я выхватил установленный на крыше российский флаг и все остальное время размахивал им, стоя на ногах. Третий гол бразильца по прозвищу Любовь – и наша победа. Я пустился с флагом вдоль пляжа, выкрикивая: «Россия! Россия!» После стольких дней одиночества мне было абсолютно комфортно радоваться успеху одному. Я был сам себе фан—сектором и сам себе трибуной. Разбуженные соседи выглядывали из своих домов, улыбаясь. Я был им симпатичен, моя радость вызывала у них улыбку. Они понимали, что произошло событие, выходящее из ряда вон. Что это не просто неожиданный всплеск патриотизма в моем сердце на почве алкоголя.

– Вива Раша! – кричали мне. – Раша о’кей!

На этом китайском острове Лантау у моей страны был имидж развитой и крепкой державы. Благодаря мне и Брату—Которого—У—Меня—Нет. Благодаря мне – крепкой, благодаря Брату – развитой.

3

Через два дня я сдавал сам себе норматив по триатлону. Короткая дистанция. Я волновался, как на экзамене. Из—за этого нахлебался воды и был вынужден перейти с кроля на брасс. Проплыл полтора километра за сорок две минуты и, усталый, сел на велосипед. Неожиданно и тут появились проблемы. После плавания ноги устали еще больше рук и отказывались крутить педали. Но кое—как я набрал нормальную скорость и уже поддерживал ее как мог на протяжении всей дистанции. Странно – я практически не потел и не хотел пить: тренировки под палящими лучами солнца сделали свое дело. С велосипеда я все—таки свалился полумертвым.

Я сделал вид, что пустился бегом, – хотя у меня было стойкое ощущение, что топчусь на месте. Посмотрел по сторонам – вроде есть какое—то движение. Деревья, словно приборы, показывают, что я бегу. Но мышцы давали обратный сигнал – ты просто топаешь на месте. Кому верить? Тяжелые ноги Арнольда Шварценеггера приклеились к моему худому телу и заставляли его подпрыгивать в такт своим меланхоличным покачиваниям.

Я пробовал отвлекать свое сознание. Все стихи Бродского, которые я знал, – уже перебрал на велосипеде. Оставались детские песни. С ними я пробежал полдистанции.

Тело останавливалось. Воля твердила: «Терпи!!!!» И сама у себя спрашивала: «А зачем???»

Главная заповедь триатлона. Я понял, что она значит. Дистанция считается пройденной, если спортсмен пересек финишную ленточку только на двух конечностях. Тогда я не придал этой фразе значения. А зря, как теперь оказалось. На четвереньках не считается. Ползком тоже нельзя.

Надо терпеть и передвигать эти гири.

Когда же наступит пятый этап… когда же наступит пятый этап… Безразличие. Равнодушие. Автоматизм.

Я думал, что управлюсь за три часа. Час на каждый этап. Но когда увидел, что мой путь занял четыре с половиной часа, ничуть не расстроился.

Это я сделал!

Теперь дальше…

4

После позавчерашнего подвига мой организм не мог просто сидеть и ждать. Меня клонило в сон, посвященный ей. Мне не терпелось увидеть ее еще раз во сне, прежде чем она предстанет передо мной наяву. Сколько раз она мне снилась за это время? Миллион? Тысячу? Наверное, меньше… Но почти всегда…

Чтобы развеяться, я выпил крепкого виски и вышел на пляж. И заснул прямо в шезлонге у берега моря.

Я вспоминал нашу с ней встречу во дворе театралки, наш первый секс в туалете коммуналки. Как она встала в толчке на колени, засасывая мой член. Как ее охватил рвотный спазм, она выпустила меня на мгновение и, собравшись с силами, метнула взгляд в сторону находившегося уж очень близко унитаза, поборола позыв и мужественно продолжила свое дело. Сколько самоотверженности в такой красивой девушке!

Больше мне не требовалась ее помощь. Я поднял ее с колен, развернул и вошел сзади. Она уперлась руками в дверь. Теснота была такая, что время от времени она ударялась головой. Это возбуждало меня еще больше. В конце концов мы разошлись так, что старая щеколда не выдержала и дверь с шумом распахнулась.

В коридоре стояла очередь из упившихся пива будущих деятелей кино и музыки. Увидев нас за столь важным занятием, они мучительно поморщились, но из солидарности приветливо замахали руками.

Сашка развернулась лицом ко мне, не выпуская меня из себя. Сколько огонька было в ее глазах!

– Продолжим?

Мы вырвались из тесного толчка и под одобрительные крики продолжили трахаться. Это был наш первый публичный успех.

И сразу вслед за этим перед глазами встает сцена ее ухода. Всегда одно и то же. Как склеенные между собой первая и последняя серии длинного сериала.

Ее слова навсегда отпечатались в моем сознании.

– Понимаешь, это сказка про то, как, взявшись за руки в восемнадцать лет, можно подняться на самую вершину.

– Смотря что считать вершиной.

– Я говорю о вершине успеха.

– Успеха в чем?

– В той профессии, что мы обучались… Что ты притворяешься дурачком, черт возьми? Ты забыл, чему мы учились в институте эти четыре… эти пять лет, тебе не хочется…

– Да ничему мы не учились в этом институте. Мы трахались эти пять лет. И если ты спрашиваешь: «Неужели тебе не хочется?» – я отвечаю: хочется. – Я задрал ей юбку к самым бедрам и стал целовать ее колени. А потом выше и выше…

– Погоди… Я в первый раз говорю с тобой серьезно, погоди… – В ее голосе звучали незнакомые металлические нотки. – Мы не заберемся с тобой вдвоем высоко…

– Мы будем трахаться на средних высотах, Сашка…

– Мы встретимся лет через шесть, у каждого будет своя высота, и тот, у кого она будет выше, – кинет другому лестницу.

– Что за хрень поднебесную ты несешь, Саша?

– Это не хрень… Это мое решение…

– А когда ты перекинешь мне эту лестницу…

– Вполне возможно, что это ты мне ее перекинешь…

– А до этого момента ты будешь трахаться с каким—нибудь кинопродюсером?

– Да. Сначала с одним, потом с другим, потом с третьим, потом с четвертым, потом с пятым, шестым, седьмым, восьмым…

5

Все это раз за разом прокручивалось в моем сне. Нет ничего хуже документальных снов. Снов—воспоминаний. Большинство людей избавлены от этого кошмара.

Когда я проснулся, на моем сотовом было шесть сообщений от Мэй.

«Самолет задерживается на два часа». «Посадка». «Встретила». «Везу в гостиницу». «Она в номере». «Почему не звонишь?»

Я проспал семь с половиной часов. И это к вчерашним восемнадцати! Хорош маньяк! Все—таки неплохо зарядился кислородом мой организм.

Завтра ты увидишь меня. Дорогая, успешная, офигительная по всем понятиям московская телка. По всем гламурным стандартам. Только умнее, чем надо. Но, вполне возможно, об этом знал только я.

Ну, ничего. Я тоже немного изменился за тридцать месяцев нашей разлуки. Клевал пищу, как птица в неволе. Клевал только для того, чтобы не сдохнуть. И еще все время тренировался. Пробежал сотни километров, проехал тысячи, проплыл десятки миль – все потому, что нам нужна сила. Мы должны оставаться сильными, даже если мы и проиграем.

Мы – это Ромео, трахнутые миром FFF.

Когда актеры верят в то, что играют, – получается результат. А моя кинокоманда верила, что начинаются съемки мелодрамы. И, может быть, даже верила, что Оскар будет наш. Поэтому актриса Корчагина и вылетела в Гонконг на пробные съемки. И, слава богу, самолет приземлился без проблем. Ничто не хотело мешать моим планам.

6

Веревочный мост был готов.

На том берегу шла какая—то суета.

Кто—то громко кричал. Кто—то хлопал в ладоши.

Можно подумать – снимают настоящее кино.

Хотя, может, Мэй и вправду решила снять эту сцену. Зря, что ли, она тащила камеру и друзей за тридевять земель?

И вот раздался крик.

– А ю рэди?

Я стоял в свитере, в котором только что был артист—китаец. Он здоровался с ней на том берегу и был отправлен на машине на этот берег, чтобы выйти ей навстречу. Но навстречу ей выйду я.

Столько вот хитрости ради одного дешевого театрального эффекта. Впрочем, не такого уж для меня и дешевого.

Бейсболка натянута пониже. Смотрю вниз, в реку. Бурная вода собирает на своем пути все мои страдания, муки, мытарства и грехи. Наверно, у меня теперь их будет еще больше.

– Рэди! – крикнул я, и голос сорвался. Зато получилось пискляво, как у китайцев.

– Экшн! – крикнула Мэй.

Она двинулась мне навстречу. В майке, наброшенной на голые груди. На майке все те же иероглифы, что у меня на теле. Это я придумал ей такой сценический костюм.

Я шагнул ей навстречу. Веревочный мост зашатался под ногами. Мне стало плохо. Меня потянуло в эту воду. Навер—ное, холодную, понятную и реальную, как мои долгие ожидания. С лежащими в ней мокрыми камнями моих проступков, нелепых надежд, иллюзий и ошибок, среди которых не было главного – предательства.

Куда я иду? Навстречу чему я двигаюсь? Сердце остановилось, затем забилось учащенно, как при беге. Только инфаркта не хватало.

– Стоп! – крикнул я. – Стоп, мотор!

Эта фраза была понятной на всех языках. На берегу началась какая—то суета, и зазвучала торопливая китайская речь. Кажется, мой дебют в кино проходит не очень удачно…

Надо успокоиться. Есть проверенный способ. Я шагнул еще и быстро сочинил стишок, глядя в речку и пытаясь взять себя в руки. Наверное, издалека я выглядел не вовремя закомплексовавшим китайским актером.

Шаг, еще шаг. Она все ближе и ближе. Красиво передвигается, держась сильными руками за натянутые тросы. Сейчас случится то, что я ждал эти годы, – я увижу ее глаза…

Любимая баба

Идет по мосту мне навстречу.

Глаз ей не спрятать…

Сброшу суку с моста,

Если в рот не возьмет.

И я сделал еще один шаг.

7

В какой момент я проиграл?

«Стоп, мотор, стоп!»

«Я заучивал слова совсем не этой пьесы!»

В какой момент мое тренированное сердце устроило такую пляску, что, казалось, мост стал раскачиваться в такт его ударам?

«Стоп, мотор, стоп!»

«Моя роль еще слишком сыра для финала…»

Что позволило слезам, настоящим слезам, впервые с нашего последнего спектакля, так сдавить мое горло, словно тысячи шил вонзились в него и сделали невозможным само дыхание как процесс в принципе?..

Я проиграл, когда опять увидел свою Джульетту. Не Сашку Корчагину, не госпожу Каблукову, а свою любимую Джульетту.

Она шла мне навстречу, и глаза были полны такой радостной растерянности, как будто к ней приближался огромный букет… а не псих с искалеченной душой…

В ее взгляде отражалась моя смерть. Если с ней что—нибудь и случится – я умру первым. Даже если какое—то время буду ходить, есть и тратить деньги. Как я не подумал об этом раньше?

«Стоп! Стоп, мотор!»

«Мне нужна длинная актерская пауза. Когда я пустой на сцене – я имею право на любую паузу! Дайте мне ее!»

Я физически ощутил холодную зону безмолвия, стоявшую за моим намерением. Зону страшной пустоты. В этой пустоте уже не останется ничего. Там не будет тебя. Там не будет Брата—Которого—У—Меня—Нет. Там и меня не будет.

Хотел ли я приблизить эту пустоту своими руками? Вся злоба, которая копилась во мне все эти годы, не выдержала одного этого ощущения.

Мост раскачивался под моими ногами, отсчитывая секунды, отделявшие меня от этого ужаса…

Я зацепился за то единственное живое, что было сейчас во мне: за слабую веру в то, что идущий мне навстречу человек будет смелым и сильным. Гораздо более сильным, чем я.

«Стоп, мотор, стоп!»

8

Ничего воинственного не было в этих штанах, от которых отказались американцы. Достать нож из них было не то что неудобно – было невозможно в принципе…

Я снова впал в счастливый идиотизм. Уже через полтора часа мы занимались в прибрежном песке тем, о чем я мечтал эти годы: любовью. Занимались тем, чем ни разу не занимался мой Брат. А больше мне ничего и не надо было.

Она стала еще красивее. Она стала настоящей женщиной за эти два с половиной года. Превратилась из красивой девчонки в красивую суку.

Когда она стала раздеваться… Дорогой загар московских соляриев. Плечи и руки по последней женской моде удивляют гуманным рельефом мышц.

Мне начинает становиться плохо. Она стягивает с себя юбку и остается в одних чулках. Манна небесная – я уже не зря все это затеял. Она снимает лифчик. Грудь стала более упругой, развернутой чуть в стороны, как у итальянских моделей.

Но главное – при всем при этом со мною была та самая Джульетта из нашего курсового спектакля. С тем самым взглядом – полным любви, отчаянной, безоглядной и смелой. Она была мне рада. Искренне. Хоть и растерялась порядком, когда меня увидела. Но за испугом было другое чувство. Чувство, с которым тоже ничего не произошло. Просто его запрятали далеко и цинично.

И занималась она со мной сексом безо всякого испуга – так страстно, с таким животным урчанием и криками во время оргазма, что я боялся нарушения сейсмического равновесия в горах.

Счастливый идиот Ромео. До этого я ничего не соображал из—за того, что ее не было рядом. Теперь ничего не соображаю из—за того, что она рядом есть.

Нормально, да?

– Я даже не думала, что ты таким станешь. – Она гладила мои железные плечи, руки, грудь. Она гладила мою железную волю, выдержавшую жесточайшее испытание.

– Каким?

– Это трудно объяснить. В тебе появилось… внутри… сталь… Появился характер, который сразу виден.

– Нет там никакой стали, Сашка.

– Тебе просто не видно со стороны. Я всегда думала, откуда берется в мужиках эта харизма. У тебя взгляд человека, который не задумываясь возьмет пистолет и пристрелит. Это страшно… Но это заводит… – добавила он, подумав.

Она чмокнула меня в щеку, задержав свои губы на три секунды, чтобы я успел вдохнуть ее запах.

– Сейчас тебе можно давать роли в любых боевиках, и ты все сделаешь в кадре, как надо… Помнишь, как нас учили. Воля. Воля и несгибаемый характер – вот что главное в искусстве.

– Да, Михалыч еще приводил в пример какого—то тренера штангистов. Как тот кричал на тренировках своим подопечным, приседающим с бешеным грузом на плечах. С таким грузом, от которого может разорвать коленные чашечки, и поэтому в них была сосредоточена главная боль. Он кричал: «Воля! И терпеть в коленочках!!!»

– Да. Я помню. Воля! И потерпеть в коленочках! – задумчиво повторила она, гоняя в голове какие—то мысли.

– Но большинство же людей ничего не терпит, – сказал я. – Зачем нам это?

– Все терпят.

– Все?

– Оставайся таким сильным, ладно? – сказала она, закуривая сигарету, после того как завалила меня и оседлала сверху. Курить и вдумчиво трахать меня было одной из ее любимых эротических поз.

– И ты оставайся такой… – подобрать эпитет в этой фразе мне не представлялось возможным. – Оставайся… просто оставайся со мной… ладно?

– Ладно.

Я почувствовал, как хорошо стремиться к своей цели два с половиной года и наконец добиться ее.

Как хорошо быть счастливым идиотом. И как трудно ждать.

Я уткнулся в запах ее загорелого плеча и уже был готов заплакать.

– Сильным… – напомнила мне она нежным шепотом.

Говорите, уважаемые господа, что любовь живет три года? Только что к нашим пяти прибавились еще два с половиной. И это был еще не конец.

– Поехали, я покажу тебе свой остров.

9

Еще два дня, пролетевшие как один миг. И все—таки она настояла на отъезде. В принципе, он был для меня неизбежен, потому как в паспорте заканчивались пустые места для постановки визовых отметок, а получить новый я мог только на Родине. Мы сели в отъезжающий с острова автобус молча, держа друг друга за руки.

Мы не знали, о чем говорить, кроме того, что мы не могли сказать.

Что все это было ее чертовой ошибкой. Большой чертовой ошибкой. И мы были созданы держать друг друга за руки.

Внезапно Джульетта дернула меня за локоть.

– Смотри.

Мне и до этого казалось, что я видел в толпе возле автобуса голову в шлеме.

Мэй сидела у обочины возле автобуса прямо под нашим окном с непроезжей стороны дороги. Точнее, не сидела, а стояла в своей любимой позе на четвереньках. Она уткнулась головой в асфальт, закатав майку по самые лопатки и довольно смело спустив шорты с трусиками.

Красивая кошка смотрела на меня грустным немигающим взглядом.

– Кто это? – спросила Джу.

– Ты разве не видишь, кошка. Местная кошка.

– Это та самая кошка, что приезжала к нам в Москву? Какая красивая татуировка! – Она грустно покачала головой, как бы отгоняя ненужные мысли. – Нам нужно решить, будем ли мы что—то рассказывать друг другу.

– Мы ничего не будем друг другу рассказывать.

– Хотя я вижу, кое—кому из нас есть о чем рассказать, – с удивлением разглядывала она татуировку на попке Мэй.

Автобус тронулся, а кошка так и смотрела мне вслед – дерзко и вызывающе.

Когда автобус отъехал, Мэй стало видно с другой стороны улицы, на нее показывали пальцем мальчишки, все головы были повернуты в ее сторону.

Но пока автобус не скрылся из вида, Мэй не тронулась с места. Глаза кошки больше были не видны. Издалека виднелась только трогательная девичья попка.

Мне было грустно. Вы когда—нибудь бросали домашних животных?

– Ты удивительно угадал со временем предложения. Я готова была уехать куда угодно, лишь бы покинуть Москву.

Я скольжу ладонью по ее гладкому и такому родному бедру.

– Потом, когда я читала план съемок и увидела, что первой снимается сцена на мосту, какое—то смутное сомнение закралось вот сюда, – она приложила руку к своей левой груди.

Я сделал то же самое, когда место освободилось. Как изменилась ее грудь из—за занятий спортом.

Она тоже трогала мою грудь и живот руками…

– Боже… ты просто железный… и черный весь… никогда бы не подумала, что ты таким можешь стать… Что значат все эти татуировки, ты мне потом расскажешь. Они ведь смываются, правда?

Она шутила, прекрасно понимая, что это навсегда.

Когда мне делали эти татуировки, я не выбирал иероглифы. Я рассказывал историю Ромео и Джульетты. Я знал, что кто—то из восьми мастеров своего дела окажется волшебником и сделает на мне магический знак. Знак, притягивающий любовь.

Эти иероглифы – их трактовки нашей истории. Я не знал их точного перевода. И не должен был знать. Главное – они сделали свое дело.

– Все было слишком подозрительным, и знакомые крутили пальцем у виска, когда я собралась ехать. Команду ты собрал, конечно, – в цирке выступать. Особенно помощница режиссера в шлеме. Во время переговоров она только и делала, что разглядывала поверх стола выпуклости ширинки нашего агента из актерского бюро. Чуть ли не облизывалась. Потом прилетел Каблуков со своими разборками. Через полтора часа я обнаружила вашего помощника режиссера стоящей перед Каблуковым в лифте на коленях и сосущей ему член – ты не представляешь. – Она пригнулась ко мне поближе и прошептала доверительным тоном почти на ухо: – Сосущей ему член, не снимая своего долбаного шлема.

На словах «сосущей член» я напрягся и кончил в шорты.

«У нас здесь суровые края – во время минета здесь женщины шлем не снимают!» – хотел ответить я ей.

Ай да Мэй! Выполнила задание сверх нормы.

А у вас бы не началась эрекция от всей этой болтовни? Когда она сидит рядом и постоянно что—то говорит. Грудным голосом – таким редким для современных актрис.

При каждом слове у нее вздымается грудь, двигается вверх—вниз по загорелым ногам короткая белая юбка.

– То, что с этим козлом происходит в каждом лифте и в каждом такси, – мне все уши прожужжали.

Она сидела, поджав одну ногу, выставив высоко вверх колено, – абсолютно по—детски, совершенно не обращая внимания на то, что прикрывает в данной позе ее мини—юбка, а что уже прикрыть не в состоянии. Она ничуть не изменилась.

Я привезу ее еще не раз на свой остров, чтобы две или три недели напропалую заниматься любовью.

– Как только представляла сцену у моста, думала – а вдруг и правда кто—то захотел меня убить? Ведь это слишком опасно – идти по веревочной лестнице. И потом, почему она снималась первой, эта сцена, если она последняя в сценарии? А потом поняла, что это мог быть только ты. А если это ты – имеешь полное право.

Я сидел парализованный. Она догадывалась обо всем? И все равно поехала!

– По дороге ты мне опять снился. Я знала, что ты тоже в московском театре и что тебе дали роль в рассказах по Платонову. Да, еще это сообщение, которое ты мне прислал на сотовый под Новый год. Так трогательно. Кратко и искренне. Думала – куплю цветов и приду на премьеру, раз у тебя не хватает ума сделать то же самое, живя со мной в одном городе.

О каком сообщении она говорит?

– Ты о чем?

– Я об объяснении в любви и о том, что ты хочешь от меня ребенка.

Черт побери. Видимо, этот утырок на кухне задал функцию «ответить всем». Странно, что согласные с этим предложением не ответили встречной смс—кой. Наверное, кроме многострадальной Лизы, все догадались, кому я это отправлял.

«Я тебя люблю и хочу от тебя малыша»… Действительно – и искренне, и лаконично.

Это была моя женщина. По всем раскладам. Мир «Трех F» я лично победил. Хотя победа над ним всегда носит временный характер. Хотя в чем—то эту победу и можно считать поражением…

Будущее в тумане – я не представлял, чем буду заниматься. Но одно произведение хотелось сыграть максимально искренне и с полной отдачей, пусть даже и самому себе в пустой комнате. Или лучше под окнами роддома. Монолог Шатова из произведения Федора Михайловича Достоевского «Бесы».

Ответ Брата—Которого—Нет

Боюсь, моя беда лишь началась.

Уильям Шекспир. «Признание труса»

1

По дороге в аэропорт я заметил, что в мою корявым почерком вдоль и поперек размалеванную тетрадку вложена какая—то фотография.

Покойный австралиец и мой брательник. Они сидели в одной из кафешек на острове Ко Чанг, и мой Брат обнимал за плечи этого мускулистого негодяя. Лицо австралийца все в синяках и кровоподтеках, но при этом пыталось улыбаться.

Я смотрел на фотографию в тупом изумлении. Вот ведь как бывает. Ко мне уже вернулась моя баба, а чудеса продолжались.

– Кто этот помятый голливудский здоровяк? – спросила Сашка, дыша мне в ухо.

– Это… – Я долго думал, что ответить. «Человек, которого я убил за то, что он похож на Каблукова и плохо отзывался о моей стране»? Это было бы слишком длинное и неправдоподобное объяснение.

Постойте – значит, Брат знал эту гориллу раньше? Почему же так спокойно перенес утрату?

– Боже, – снова, как из тумана, голос моей Джульетты. – Как он похож на Каблукова… Это ты его так отделал?

– Я… думал, он американец…

Я положил фотографию на стол, и она сразу попала в руки Джу.

Мне захотелось выйти из душной забегаловки, но на улице было еще жарче. Это вечный минус азиатского лета.

– Тут что—то написано с обратной стороны… может, тебе это поможет… – Она держала фотографию оборотной стороной и разглядывала чей—то ровный мелкий почерк.

Это тебе подарок от меня. За «Сердце ангела» и то, что ты искренне считал меня лопухом, верящим всей ахинее, которую ты нес в своем дневнике. Это Майк. Классный парень. Прекрасно добрался до яхты. У него три года была русская жена, и он хотел тебе объяснить, что трахаться с ней было лучше, чем с другими тысячами женщин, которые у него были. Говорит, что по пьяни, наверное, вы не поняли друг друга. Еще говорит, что он приходил к тебе в домик на следующий день, долго стучал, но ты ему не открыл. Еще говорит, что ты очень неплохо боксируешь. Я до сих пор удивляюсь, как ты его так украсил. Неужели тупой бег дает такие уникальные результаты?

Нужно мне тоже записаться в зал…

Извини, если перелет из Таиланда в Китай был не очень комфортным… Счастливо тебе с твоей ненаглядной. Баба она классная, но по мне лучше все—таки сразу две таких, как у меня, чем одна такая, как у тебя… Сложная мысль, на бумаге не объяснить…

P. S. Тема с нашим общим брендом не должна умереть, по крайней мере, мне бы этого не хотелось. Если все—таки примешь идиотичное по своей сути решение жить в России, сможешь серьезно заняться дистрибуцией. Только одевайся на переговоры нормально, ладно? Особенно зимой. Если опять вернешься в театр играть роль растаявшей Снегурочки, напиши. В этом случае я плачу тебе дивиденды еще шесть месяцев, до конца года, а дальше увольте…

Короче, я тебя наберу, скинь мне по мылу номер, когда обзаведешься российской симкой.

Я упал на пол и принялся хохотать. Вот ведь бред какой. Он, оказывается, жив, этот могучий австралийский парень. Какой камень с моей души. Спасибо Брату за это известие.

Но тема с моим сидением в туалете в аэропорту – это было жестко. И даже жестоко местами. А если бы я откинул коньки? Или забросил шайбу? Снял бы с себя шлем? Наложил на себя краги? И мой путь был бы окончен в толчке под звуки вражеской канонады? Неужели и рейс на самом деле вовсе и не задерживался, и он сдал билет, чтобы держать меня взаперти все это долгое время? Это в его стиле. И я ничуть не удивлюсь, если так оно и было.

Моя Джульетта встала рядом со мной на колени и принялась щипать меня со словами: «Так нечестно, сам смеется, а мне не рассказывает! Ничего не рассказывает! У тебя была такая веселая жизнь, да? Так тебе было весело, да?..»

Да уж, веселая. Особенно те полдня в туалете, когда я по совету Брата притворялся рядовым посетителем кабинки, дабы не привлекать тишиной внимание уборщиц.

И переезд на дне кузова пикапа? Так, а почему все—таки так воняли мочой тряпки, под которыми я прятался? Неужели Брат зашел в своих духовных скитаниях так далеко?

– Почему я никогда не видела его? Твоего Брата?

– Он сейчас находится в небольшом коммерческом вояже, Джу…

– У него не было желания со мной познакомиться? Ты ему, что, ничего не говорил про меня?

– Наверно, ему не нравится, когда я счастлив. Он всегда отсутствует, когда у меня сильные положительные эмоции. Скажу тебе по секрету: я думаю, не такая уж важная у него поездка – просто скрылся из зависти…

– А как он выглядит, твой Брат?

– Ну, как я тебе его опишу? На словах?

2

Я обнял ее за талию, затем погладил ягодицы и повалил на себя. Снова, чтобы заниматься любовью. Как—то нужно было прогонять из головы плохие мысли… Лезущие в голову плохие мысли о том, что все это опять когда—нибудь закончится…

Эти мысли прекращались только тогда, когда я закрывал глаза, и все мое тело охватывали сладкие незабываемые судороги любви.

3

Концовка истории тоже должна быть яркой. Как в фильмах, которые мне нравились.

Я трахаюсь. Прямо сейчас. Подо мной – моя Джульетта. Она вся сырая от пота. Мне же потеть рано. Для моего тела это не нагрузка. А от ее пота у нас на животах целая лужа.

Мы в скучной дедовской позе, которую так не любит мой Брат. Но ему, наверное, просто не нравится смотреть на лица своих партнерш. Правда, Джульетта выскальзывает из—под моего плеча, чтобы посмотреть, как ритмично работают мои ягодицы, и уже начинает потихоньку кричать. Ее лицо я сейчас не вижу, но это меня не заботит.

Я думаю о другом. О концовке. Может ли наш совместный оргазм быть ярким и логичным финалом этой истории? Сейчас мне кажется, что – да, может. А через несколько секунд будет казаться, что, наверное, – нет.

Вдруг я встретился с ней глазами. И перестал двигаться… Оказывается, она уже давно кончила и наблюдала за мной… Сколько боли было в ее взгляде. Тревоги, тоски, какой—то взрослой сосредоточенности. Казалось, она вот—вот зарыдает…

– Что—то не так?

– Я понимаю, о чем ты все время думаешь…

Я замолчал в растерянности…

– Ты организовал эти съемки не для того, чтобы сказать: «Стоп, мотор!» И ты боишься, что зря это сделал.

– Я не…

– Не перебивай. Слушай меня, пожалуйста. Я должна тебе эту сцену на мосту. Я поставила подпись под контрактом. И я ее подтверждаю… Только пусть там звучит наша песня Blu Valentine. Эта сцена… можешь потребовать ее от меня в любой момент. Даже после того, как я рожу тебе ребенка…

За столько лет разлуки мы не утратили способности мечтать об одном и том же…

– Мы столько раз играли эту клятву, но ведь ни разу не давали друг другу в жизни никаких обещаний…

– Не настала ли пора, Джульетта?

– Настала. Я – клянусь…

Слеза, оставляя широкий киношный след, скатилась по ее щеке, шее и чуть—чуть не добралась до груди. Потом эту попытку повторила другая, потом третья.

Я провел языком по этим соленым дорожкам, поцеловал ее в глаза, а затем в губы, которые произнесли это слово.

Я вспомнил это слово.

Слово, которое лихорадочно покинуло мою голову. Когда одна и та же песня играет подряд. Есть такая функция в хорошем музыкальном центре.

Она называется «Repeat».

Похоже, есть песня, к которой я чертовски неравнодушен…

Content

Андрей Донцов
Комплекс Ромео

1

2

3

4

Питер

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Москва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Деревня. Ярославская область Сорок минут до приезда Брата—Которого—Нет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Транзит Деревня—Москва

1

2

Трансфер Москва—Туркмен—баши—Бангкок

1

2

3

4

5

6

7

Дневник имени Брата—Которого—У—Меня—НЕТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Гонконг

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Развязка на острове

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Ответ Брата—Которого—Нет

1

2

3