Максимилиан Волошин

Полное собрание стихотворений

Годы странствий

Стихотворения 1900 – 1910

I. Годы странствий

Якову Александровичу Глотову

...И мир, как море пред зарею,

И я иду по лону вод,

И подо мной и надо мною

Трепещет звездный небосвод...

Пустыня

Монмартр... Внизу ревет Париж —

Коричневато-серый, синий...

Уступы каменистых крыш

Слились в равнины темных линий.

То купол зданья, то собор

Встает из синего тумана.

И в ветре чуется простор

Волны соленой океана...

Но мне мерещится порой,

Как дальних дней воспоминанье,

Пустыни вечной и немой

Ненарушимое молчанье.

Раскалена, обнажена,

Под небом, выцветшим от зноя,

Весь день без мысли и без сна

В полубреду лежит она,

И нет движенья, нет покоя...

Застывший зной. Устал верблюд.

Пески. Извивы желтых линий.

Миражи бледные встают —

Галлюцинации Пустыни.

И в них мерещатся зубцы

Старинных башен. Из тумана

Горят цветные изразцы

Дворцов и храмов Тамерлана.

И тени мертвых городов

Уныло бродят по равнине

Неостывающих песков,

Как вечный бред больной Пустыни.

Царевна в сказке, – словом властным

Степь околдованная спит,

Храня проклятой жабы вид

Под взглядом солнца, злым и страстным.

Но только мертвый зной спадет

И брызнет кровь лучей с заката —

Пустыня вспыхнет, оживет,

Струями пламени объята.

Вся степь горит – и здесь, и там,

Полна огня, полна движений,

И фиолетовые тени

Текут по огненным полям.

Да одиноко городища

Чернеют жутко средь степей:

Забытых дел, умолкших дней

Ненарушимые кладбища.

И тлеет медленно закат,

Усталый конь бодрее скачет,

Копыта мерно говорят,

Степной джюсан звенит и плачет.

Пустыня спит, и мысль растет...

И тихо всё во всей Пустыне:

Широкий звездный небосвод

Да аромат степной полыни...

1901

Ташкент —Париж

В вагоне

Снова дорога. И с силой магической

Всё это вновь охватило меня:

Грохот, носильщики, свет электрический,

Крики, прощанья, свистки, суетня...

Снова вагоны едва освещенные,

Тусклые пятна теней,

Лица склоненные

Спящих людей.

Мерный, вечный,

Бесконечный,

Однотонный

Шум колес.

Шепот сонный

В мир бездонный

Мысль унес...

Жизнь... работа...

Где-то, кто-то

Вечно что-то

Всё стучит.

Ти-та... то-та...

Вечно что-то

Мысли сонной

Говорит.

Так вот в ушах и долбит и стучит это:

Ти-та-та, та-та-та... та-та-та... ти-та-та...

Мысли с рыданьями ветра сплетаются,

Поезд гремит, перегнать их старается...

Чудится, еду в России я...

Тысячи верст впереди.

Ночь неприютная, темная.

Станция в поле... Огни ее —

Глазки усталые, томные —

Шепчут: «Иди...»

Страх это? Горе? Раздумье? Иль что ж это?

Новое близится, старое прожито.

Прожито – отжито. Вынуто – выпито...

Ти-та-та... та-та-та... та-та-та... ти-та-та...

Чудится степь бесконечная...

Поезд по степи идет.

В вихре рыданий и стонов

Слышится песенка вечная.

Скользкие стены вагонов

Дождик сечет.

Песенкой этой всё в жизни кончается,

Ею же новое вновь начинается,

И бесконечно звучит и стучит это:

Ти-та-та... та-та-та... та-та-та... ти-та-та...

Странником вечным

В пути бесконечном

Странствуя целые годы,

Вечно стремлюсь я,

Верую в счастье,

И лишь в ненастье

В шуме ночной непогоды

Веет далекою Русью.

Мысли с рыданьями ветра сплетаются,

С шумом колес однотонным сливаются,

И безнадежно звучит и стучит это:

Ти-та-та... та-та-та... та-та-та... ти-та-та...

Май 1901

В поезде между Парижем и Тулузой

Кастаньеты

Е. С. Кругликовой

Из страны, где солнца свет

Льется с неба жгуч и ярок,

Я привез себе в подарок

Пару звонких кастаньет.

Беспокойны, говорливы,

Отбивая звонкий стих, —

Из груди сухой оливы

Сталью вырезали их.

Щедро лентами одеты

С этой южной пестротой;

В них живет испанский зной,

В них сокрыт кусочек света.

И когда Париж огромный

Весь оденется в туман,

В мутный вечер, на диван

Лягу я в мансарде темной,

И напомнят мне оне

И волны морской извивы,

И дрожащий луч на дне,

И узлистый ствол оливы,

Вечер в комнате простой,

Силуэт седой колдуньи,

И красавицы плясуньи

Стан и гибкий и живой,

Танец быстрый, голос звонкий,

Грациозный и простой,

С этой южной, с этой тонкой

Стрекозиной красотой.

И танцоры идут в ряд,

Облитые красным светом,

И гитары говорят

В такт трескучим кастаньетам,

Словно щелканье цикад

В жгучий полдень жарким летом.

Июль 1901

Маllorса. Valdemosa.

Via mala

Там с вершин отвесных

Ледники сползают,

Там дороги в тесных

Щелях пролегают.

Там немые кручи

Не дают простору,

Грозовые тучи

Обнимают гору.

Лапы темных елей

Мягки и широки,

В душной мгле ущелий

Мечутся потоки.

В буйном гневе свирепея,

Там грохочет Рейн.

Здесь ли ты жила, о фея —

Раутенделейн?

1899

Тузис

Тангейзер

Смертный, избранный богиней,

Чтобы свергнуть гнет оков,

Проклинает мир прекрасный

Светлых эллинских богов.

Гордый лик богини гневной.

Бури яростный полет.

Полный мрак. Раскаты грома...

И исчез Венерин грот.

И певец один на воле,

И простор лугов окрест,

И у ног его долина,

Перед ним высокий крест.

Меркнут розовые горы,

Веет миром от лугов,

Веет миром от старинных

Острокрыших городков.

На холмах в лучах заката

Купы мирные дерев,

И растет спокойный, стройный

Примиряющий напев.

И чуть слышен вздох органа

В глубине резных церквей,

Точно отблеск золотистый

Умирающих лучей.

1901

Андорра

Венеция

Резные фасады, узорные зданья

На алом пожаре закатного стана

Печальны и строги, как фрески Орканья, —

Горят перламутром в отливах тумана...

Устало мерцают в отливах тумана

Далеких лагун огневые сверканья...

Вечернее солнце, как алая рана...

На всем бесконечная грусть увяданья.

О пышность паденья, о грусть увяданья!

Шелков Веронеза закатная Кана,

Парчи Тинторето... и в тучах мерцанья

Осенних и медных тонов Тициана...

Как осенью листья с картин Тициана

Цветы облетают... Последнюю дань я

Несу облетевшим страницам романа,

В каналах следя отраженные зданья...

Венеции скорбной узорные зданья

Горят перламутром в отливах тумана.

На всем бесконечная грусть увяданья

Осенних и медных тонов Тициана.

<1902, 1910>

На Форуме

Арка... Разбитый карниз,

Своды, колонны и стены.

Это обломки кулис

Сломанной сцены.

Здесь пьедесталы колонн,

Там возвышается ростра,

Где говорил Цицерон

Плавно, красиво и остро.

Между разбитых камней

Ящериц быстрых движенье.

Зной неподвижных лучей,

Струйки немолчное пенье.

Зданье на холм поднялось

Цепью изогнутых линий.

В кружеве легких мимоз

Очерки царственных пиний.

Вечер... И форум молчит.

Вижу мерцанье зари я.

В воздухе ясном звучит:

Ave Maria!

1900

Рим

Акрополь

Серый шифер. Белый тополь.

Пламенеющий залив.

В серебристой мгле олив

Усеченный холм – Акрополь.

Ряд рассеченных ступеней,

Портик тяжких Пропилей,

И за грудами камений,

В сетке легких синих теней,

Искры мраморных аллей.

Небо знойно и бездонно —

Веет синим огоньком.

Как струна, звенит колонна

С ионийским завитком.

За извивами Кефиза

Заплелись уступы гор

В рыже-огненный узор...

Луч заката брызнул снизу...

Над долиной сноп огней...

Рдеет пламенем над ней он —

В горне бронзовых лучей

Загорелый Эрехтейон...

Ночь взглянула мне в лицо.

Черны ветви кипариса.

А у ног, свернув кольцо,

Спит театр Диониса.

1900

Афины

Париж

1

С Монмартра

Город-Змей, сжимая звенья,

Сыпет искры в алый день.

Улиц тусклые каменья

Синевой прозрачит тень.

Груды зданий как кристаллы;

Серебро, агат и сталь;

И церковные порталы,

Как седой хрусталь.

Город бледным днем измучен,

Весь исчерчен тьмой излучин,

И над ним издалека —

По пустыням небосклона,

Как хоругви, как знамена,

Грозовые облака...

И в пространство величаво,

Властной музыкой звуча,

Распростерлись три луча,

Как венец...

(Твой образ – Слава!)

И над городом далече

На каштанах с высоты,

Как мистические свечи,

В небе теплятся цветы...

<1904—1905>

2

Дождь

В дождь Париж расцветает,

Точно серая роза...

Шелестит, опьяняет

Влажной лаской наркоза.

А по окнам, танцуя

Всё быстрее, быстрее,

И смеясь и ликуя,

Вьются серые феи...

Тянут тысячи пальцев

Нити серого шелка,

И касается пяльцев

Торопливо иголка.

На синеющем лаке

Разбегаются блики...

В проносящемся мраке

Замутились их лики...

Сколько глазок несхожих!

И несутся в смятеньи,

И целуют прохожих,

И ласкают растенья...

И на груды сокровищ,

Разлитых по камням,

Смотрят морды чудовищ

С высоты Notre-Dame...

<Февраль 1904>

3

Как мне близок и понятен

Этот мир – зеленый, синий,

Мир живых, прозрачных пятен

И упругих, гибких линий.

Мир стряхнул покров туманов.

Четкий воздух свеж и чист.

На больших стволах каштанов

Ярко вспыхнул бледный лист.

Небо целый день моргает

(Прыснет дождик, брызнет луч),

Развивает и свивает

Свой покров из сизых туч.

И сквозь дымчатые щели

Потускневшего окна

Бледно пишет акварели

Эта бледная весна.

<1902>

4

Осень... осень... Весь Париж,

Очертанья сизых крыш

Скрылись в дымчатой вуали,

Расплылись в жемчужной дали.

В поредевшей мгле садов

Стелет огненная осень

Перламутровую просинь

Между бронзовых листов.

Вечер... Тучи... Алый свет

Разлился в лиловой дали:

Красный в сером – это цвет

Надрывающей печали.

Ночью грустно. От огней

Иглы тянутся лучами.

От садов и от аллей

Пахнет мокрыми листами.

<1902>

5

Огненных линий аккорд,

Бездну зеркально-живую,

Ночью Place la Concorde[1],

Ночью дождливой люблю я.

Зарево с небом слилось...

Сумрак то рдяный, то синий,

Бездны пронзенной насквозь

Нитями иглистых линий...

В вихре сверкающих брызг,

Пойманных четкостью лака,

Дышит гигант – Обелиск

Розово-бледный из мрака.

<1903—1904>

6

Закат сиял улыбкой алой.

Париж тонул в лиловой мгле.

В порыве грусти день усталый

Прижал свой лоб к сырой земле.

И вечер медленно расправил

Над миром сизое крыло...

И кто-то горсть камней расплавил

И кинул в жидкое стекло.

Река линялыми шелками

Качала белый пароход.

И праздник был на лоне вод...

Огни плясали меж волнами...

Ряды огромных тополей

К реке сходились, как гиганты,

И загорались бриллианты

В зубчатом кружеве ветвей...

<Лето 1904>

На Сене близ Мэдона

7

Анне Ник. Ивановой

В серо-сиреневом вечере

Радостны сны мои нынче.

В сердце сияние «Вечери»

Леонардо да Винчи.

Между мхом и травою мохнатою

Ключ лепечет невнятно.

Алым трепетом пали на статую

Золотистые пятна.

Ветер веет и вьется украдками

Меж ветвей, над водой наклоненных,

Шевеля тяжелыми складками

Шелков зеленых.

Разбирает бледные волосы

Плакучей ивы.

По озерам прозелень, полосы

И стальные отливы.

И, одеты мглою и чернию,

Многострунные сосны

Навевают думу вечернюю

Про минувшие весны.

Облака над лесными гигантами

Перепутаны алою пряжей,

И плывут из аллей бриллиантами

Фонари экипажей.

<2 июля 1905>

В Булонскoм лесу

8

На старых каштанах сияют листы,

Как строй геральдических лилий.

Душа моя в узах своей немоты

Звенит от безвольных усилий.

Я болен весеннею смутной тоской

Несознанных миром рождений.

Овей мое сердце прозрачною мглой

Зеленых своих наваждений!

И манит, и плачет, и давит виски

Весеннею острою грустью...

Неси мои думы, как воды реки,

На волю к широкому устью!

1905

9

В молочных сумерках за сизой пеленой

Мерцает золото, как желтый огнь в опалах.

На бурый войлок мха, на шелк листов опалых

Росится тонкий дождь, осенний и лесной.

Сквозящих даль аллей струится сединой.

Прель дышит влагою и тленьем трав увялых.

Края раздвинувши завес линяло-алых,

Сквозь окна вечера синеет свод ночной.

Но поздний луч зари возжег благоговейно

Зеленый свет лампад на мутном дне бассейна,

Орозовил углы карнизов и колонн,

Зардел в слепом окне, златые кинул блики

На бронзы черные, на мраморные лики,

И темным пламенем дымится Трианон.

1909

10

Парижа я люблю осенний, строгий плен,

И пятна ржавые сбежавшей позолоты,

И небо серое, и веток переплеты —

Чернильно-синие, как нити темных вен.

Поток всё тех же лиц – одних, без перемен,

Дыханье тяжкое прерывистой работы,

И жизни будничной крикливые заботы,

И зелень черную, и дымный камень стен.

Мосты, где рельсами ряды домов разъяты,

И дым от поезда клоками белой ваты,

И из-за крыш и труб – сквозь дождь издалека

Большое Колесо и Башня-великанша,

И ветер рвет огни и гонит облака

С пустынных отмелей дождливого Ла-Манша.

1909

11

Адел. Герцык.

Перепутал карты я пасьянса,

Ключ иссяк, и русло пусто ныне.

Взор пленен садами Иль де-Франса,

А душа тоскует по пустыне.

Бродит осень парками Версаля,

Вся закатным заревом объята...

Мне же снятся рыцари Грааля

На скалах суровых Монсальвата.

Мне, Париж, желанна и знакома

Власть забвенья, хмель твоей отравы!

Ах! В душе – пустыня Меганома,

Зной, и камни, и сухие травы...

1909

Диана де Пуатье

Над бледным мрамором склонились к водам низко

Струи плакучих ив и нити бледных верб.

Дворцов Фонтенебло торжественный ущерб

Тобою осиян, Диана-Одалиска.

Богиня строгая, с глазами василиска,

Над троном Валуа воздвигла ты свой герб,

И в замках Франции сияет лунный серп

Средь лилий Генриха и саламандр Франциска.

В бесстрастной наготе, среди охотниц-нимф

По паркам ты идешь, волшебный свой заимф

На шею уронив Оленя-Актеона.

И он – влюбленный принц, с мечтательной тоской

Глядит в твои глаза, владычица! Такой

Ты нам изваяна на мраморах Гужона.

1907

В цирке

Андрею Белому

Клоун в огненном кольце...

Хохот мерзкий, как проказа,

И на гипсовом лице

Два горящих болью глаза.

Лязг оркестра; свист и стук.

Точно каждый озабочен

Заглушить позорный звук

Мокро хлещущих пощечин.

Как огонь, подвижный круг.

Люди – звери, люди – гады,

Как стоглазый, злой паук,

Заплетают в кольца взгляды.

Всё крикливо, всё пестро...

Мне б хотелось вызвать снова

Образ бледного, больного,

Грациозного Пьеро.

В лунном свете с мандолиной

Он поет в своем окне

Песню страсти лебединой

Коломбине и луне.

Хохот мерзкий, как проказа;

Клоун в огненном кольце.

И на гипсовом лице

Два горящих болью глаза.

1903

Москва

Рождение стиха

Бальмонту

В душе моей мрак грозовой и пахучий...

Там вьются зарницы, как синие птицы...

Горят освещенные окна...

И тянутся длинны,

Протяжно-певучи

Во мраке волокна...

О, запах цветов, доходящий до крика!

Вот молния в белом излучьи...

И сразу всё стало светло и велико...

Как ночь лучезарна!

Танцуют слова, чтобы вспыхнуть попарно

В влюбленном созвучии.

Из недра сознанья, со дна лабиринта

Теснятся виденья толпой оробелой...

И стих расцветает цветком гиацинта,

Холодный, душистый и белый.

1904

Париж

«К твоим стихам меня влечет не новость…»

Балтрушайтису

К твоим стихам меня влечет не новость,

Не яркий блеск огней:

В них чудится унылая суровость

Нахмуренных бровей.

В них чудится седое безразличье,

Стальная дрема вод,

Сырой земли угрюмое величье

И горько сжатый рот.

1903

Москва

«Концом иглы на мягком воске…»

Графине Софье И. Толстой

Концом иглы на мягком воске

Я напишу твои черты:

И индевеющие блестки

Твоей серебряной фаты,

И взгляд на всё разверстый внове,

И оттененный тонко нос,

И тонко выгнутые брови,

И пряди змейных, тонких кос,

Извив откинутого стана,

И нити темно-синих бус,

Чувяки синего сафьяна

И синий шелковый бурнус.

А сзади напишу текучий,

Сине-зеленый, пенный вал,

И в бирюзовом небе тучи,

И глыбы красно-бурых скал.

1909

Коктебель

«К этим гулким морским берегам…»

Ел. Дмитриевой

К этим гулким морским берегам,

Осиянным холодною синью,

Я пришла по сожженным лугам,

И ступни мои пахнут полынью.

Запах мяты в моих волосах,

И движеньем измяты одежды;

Дикой масличной ветвью в цветах

Я прикрыла усталые вежды.

На ладонь опирая висок

И с тягучею дремой не споря,

Я внимаю, склонясь на песок,

Кликам ветра и голосу моря...

Май 1909

Коктебель

«Эти страницы – павлинье перо…»

На книге Лафорга

Эти страницы – павлинье перо, —

Трепет любви и печали.

Это больного Поэта-Пьеро

Жуткие salto-mortale.

«Небо запуталось звездными крыльями…»

Ол. Серг. Муромцевой

Небо запуталось звездными крыльями

В чаще ветвей. Как колонны стволы.

Падают, вьются, ложатся с усильями

По лесу полосы света и мглы.

Чу! по оврагам лесным – буераками

Рвется охота... и топот и звон.

Ночью по лесу, гонимый собаками,

Мчится влюбленный Олень-Актеон.

Ходит туман над росистой поляною.

Слабо мерцает далекий ледник.

К красной сосне, словно чернью затканою,

Кто-то горячей щекою приник.

Грустная девочка – бледная, страстная.

Складки туники... струи серебра...

Это ли ночи богиня прекрасная —

Гордого Феба сестра?

Топот охоты умолк в отдалении.

Воют собаки, голодны и злы.

Гордость... и жажда любви... и томление...

По лесу полосы света и мглы.

1902

Париж

Allee d'Observatoire[2]

Когда время останавливается

1

Тесен мой мир. Он замкнулся в кольцо.

Вечность лишь изредка блещет зарницами.

Время порывисто дует в лицо.

Годы несутся огромными птицами.

Клочья тумана – вблизи... вдалеке...

Быстро текут очертанья.

Лампу Психеи несу я в руке —

Синее пламя познанья.

В безднах скрывается новое дно.

Формы и мысли смесились.

Все мы уж умерли где-то давно...

Все мы еще не родились.

Июнь 1904

2

Быть заключенным в темнице мгновенья,

Мчаться в потоке струящихся дней.

В прошлом разомкнуты древние звенья,

В будущем смутные лики теней.

Гаснуть словами в обманных догадках,

Дымом кадильным стелиться вдали.

Разум запутался в траурных складках,

Мантия мрака на безднах земли.

Тени Невидимых жутко громадны,

Неосязаемо близки впотьмах.

Память – неверная нить Ариадны —

Рвется в дрожащих руках.

Время свергается в вечном паденьи,

С временем падаю в пропасти я.

Сорваны цепи, оборваны звенья —

Смерть и Рожденье – вся нить бытия.

<Июль 1905>

3

И день и ночь шумит угрюмо,

И день и ночь на берегу

Я бесконечность стерегу

Средь свиста, грохота и шума.

Когда ж зеркальность тишины

Сулит обманную беспечность,

Сквозит двойная бесконечность

Из отраженной глубины.

<1903>

4

Валерию Брюсову

По ночам, когда в тумане

Звезды в небе время ткут,

Я ловлю разрывы ткани

В вечном кружеве минут.

Я ловлю в мгновенья эти,

Как свивается покров

Со всего, что в формах, в цвете,

Со всего, что в звуке слов.

Да, я помню мир иной —

Полустертый, непохожий,

В вашем мире я – прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

Ряд случайных сочетаний

Мировых путей и сил

В этот мир замкнутых граней

Влил меня и воплотил.

Как ядро, к ноге прикован

Шар земной. Свершая путь,

Я не смею, зачарован,

Вниз на звезды заглянуть.

Что одни зовут звериным,

Что одни зовут людским —

Мне, который был единым,

Стать отдельным и мужским!

Вечность с жгучей пустотою

Неразгаданных чудес

Скрыта близкой синевою

Примиряющих небес.

Мне так радостно и ново

Всё обычное для вас —

Я люблю обманность слова

И прозрачность ваших глаз.

Ваши детские понятья

Смерти, зла, любви, грехов —

Мир души, одетый в платье

Из священных, лживых слов.

Гармонично и поблекло

В них мерцает мир вещей,

Как узорчатые стекла

В мгле готических церквей...

В вечных поисках истоков

Я люблю в себе следить

Жутких мыслей и пороков

Нас связующую нить. —

Когда ж уйду я в вечность снова?

И мне раскроется она,

Так ослепительно ясна,

Так беспощадна, так сурова

И звездным ужасом полна!

1903

Коктебель

II. AMORI ARASACRUM[3]

Маргарите Васильевне Сабашниковой

«Я ждал страданья столько лет…»

Я ждал страданья столько лет

Всей цельностью несознанного счастья.

И боль пришла, как тихий синий свет,

И обвила вкруг сердца, как запястье.

Желанный луч с собой принес

Такие жгучие, мучительные ласки.

Сквозь влажную лучистость слез

По миру разлились невиданные краски.

И сердце стало из стекла,

И в нем так тонко пела рана:

«О, боль, когда бы ни пришла,

Всегда приходит слишком рано».

Декабрь 1903

Москва

«О, как чутко, о, как звонко…»

О, как чутко, о, как звонко

Здесь шаги мои звучат!

Легкой поступью ребенка

Я вхожу в знакомый сад...

Слышишь, сказки шелестят?

После долгих лет скитанья

Нити темного познанья

Привели меня назад...

<1903>

«Спустилась ночь. Погасли краски…»

Спустилась ночь. Погасли краски.

Сияет мысль. В душе светло.

С какою силой ожило

Всё обаянье детской ласки,

Поблекший мир далеких дней,

Когда в зеленой мгле аллей

Блуждали сны, толпились сказки,

И время тихо, тихо шло,

Дни развивались и свивались,

И всё, чего мы ни касались,

Благоухало и цвело.

И тусклый мир, где нас держали,

И стены пасмурной тюрьмы

Одною силой жизни мы

Перед собою раздвигали.

<Май 1902>

Портрет

Я вся – тона жемчужной акварели,

Я бледный стебель ландыша лесного,

Я легкость стройная обвисшей мягкой ели,

Я изморозь зари, мерцанье дна морского.

Там, где фиалки и бледное золото

Скованы в зори ударами молота,

В старых церквах, где полет тишины

Полон сухим ароматом сосны, —

Я жидкий блеск икон в дрожащих струйках дыма,

Я шелест старины, скользящей мимо,

Я струйки белые угаснувшей метели,

Я бледные тона жемчужной акварели.

1903

Москва

«Пройдемте по миру, как дети…»

Пройдемте по миру, как дети,

Полюбим шуршанье осок,

И терпкость прошедших столетий,

И едкого знания сок.

Таинственный рой сновидений

Овеял расцвет наших дней.

Ребенок – непризнанный гений

Средь буднично-серых людей.

1903

«Сквозь сеть алмазную зазеленел восток…»

Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.

Вдаль по земле таинственной и строгой

Лучатся тысячи тропинок и дорог.

О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!

Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Всё воспринять и снова воплотить.

1904

Париж

Письмо

1

Я соблюдаю обещанье

И замыкаю в четкий стих

Мое далекое посланье.

Пусть будет он как вечер тих,

Как стих «Онегина» прозрачен,

Порою слаб, порой удачен,

Пусть звук речей журчит ярчей,

Чем быстро шепчущий ручей...

Вот я опять один в Париже

В кругу привычной старины...

Кто видел вместе те же сны,

Становится невольно ближе.

В туманах памяти отсель

Поет знакомый ритурнель.

2

Вот цепь промчавшихся мгновений

Я мог бы снова воссоздать:

И робость медленных движений,

И жест, чтоб ножик иль тетрадь

Сдержать неловкими руками,

И Вашу шляпку с васильками,

Покатость Ваших детских плеч,

И Вашу медленную речь,

И платье цвета эвкалипта,

И ту же линию в губах,

Что у статуи Таиах,

Царицы древнего Египта,

И в глубине печальных глаз —

Осенний цвет листвы – топаз.

3

Рассвет. Я только что вернулся.

На веках – ночь. В ушах – слова.

И сон в душе, как кот, свернулся...

Письмо... От Вас?

Едва-едва

В неясном свете вижу почерк —

Кривых каракуль смелый очерк.

Зажег огонь. При свете свеч

Глазами слышу Вашу речь.

Вы снова здесь? О, говорите ж.

Мне нужен самый звук речей...

В озерах памяти моей

Опять гудит подводный Китеж,

И легкий шелест дальних слов

Певуч, как гул колоколов.

4

Гляжу в окно сквозь воздух мглистый.

Прозрачна Сена... Тюильри...

Монмартр и синий, и лучистый.

Как желтый жемчуг – фонари.

Хрустальный хаос серых зданий...

И аромат воспоминаний,

Как запах тлеющих цветов,

Меня пьянит. Чу! Шум шагов...

Вот тяжкой грудью парохода

Разбилось тонкое стекло,

Заволновалось, потекло...

Донесся дальний гул народа;

В провалах улиц мгла и тишь.

То день идет... Гудит Париж.

5

Для нас Париж был ряд преддверий

В просторы всех веков и стран,

Легенд, историй и поверий.

Как мутно-серый океан,

Париж властительно и строго

Шумел у нашего порога.

Мы отдавались, как во сне,

Его ласкающей волне.

Мгновенья полные, как годы...

Как жезл сухой, расцвел музей...

Прохладный мрак больших церквей...

Орган... Готические своды...

Толпа: потоки глаз и лиц...

Припасть к земле... Склониться ниц...

6

Любить без слез, без сожаленья,

Любить, не веруя в возврат...

Чтоб было каждое мгновенье

Последним в жизни. Чтоб назад

Нас не влекло неудержимо,

Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма,

Прошла, развеялась... И пусть

Вечерне-радостная грусть

Обнимет нас своим запястьем.

Смотреть, как тают без следа

Остатки грез, и никогда

Не расставаться с грустным счастьем,

И, подойдя к концу пути,

Вздохнуть и радостно уйти.

7

Здесь всё теперь воспоминанье,

Здесь всё мы видели вдвоем,

Здесь наши мысли, как журчанье

Двух струй, бегущих в водоем.

Я слышу Вашими ушами,

Я вижу Вашими глазами,

Звук Вашей речи на устах,

Ваш робкий жест в моих руках.

Я б из себя все впечатленья

Хотел по-Вашему понять,

Певучей рифмой их связать

И в стих вковать их отраженье.

Но только нет... Продленный миг

Есть ложь... И беден мой язык.

8

И всё мне снится день в Версале,

Тропинка в парке между туй,

Прозрачный холод синей дали,

Безмолвье мраморных статуй,

Фонтан и кони Аполлона.

Затишье парка Трианона,

Шероховатость старых плит, —

(Там мрамор сер и мхом покрыт).

Закат, как отблеск пышной славы

Давно отшедшей красоты,

И в вазах каменных цветы,

И глыбой стройно-величавой —

Дворец: пустынных окон ряд

И в стеклах пурпурный закат.

9

Я помню тоже утро в Hall'e,

Когда у Лувра на мосту

В рассветной дымке мы стояли.

Я помню рынка суету,

Собора слизистые стены,

Капуста, словно сгустки пены,

«Как солнца» тыквы и морковь,

Густые, черные, как кровь,

Корзины пурпурной клубники,

И океан живых цветов —

Гортензий, лилий, васильков,

И незабудок, и гвоздики,

И серебристо-сизый тон,

Обнявший нас со всех сторон.

10

Я буду помнить Лувра залы,

Картины, золото, паркет,

Статуи, тусклые зеркала,

И шелест ног, и пыльный свет.

Для нас был Грёз смешон и сладок,

Но нам так нравился зато

Скрипучий шелк чеканных складок

Темно-зеленого Ватто.

Буше – изящный, тонкий, лживый,

Шарден – интимный и простой,

Коро – жемчужный и седой,

Милле – закат над желтой нивой,

Веселый лев – Делакруа,

И в Saint-Germain l'Auxerroy –

11

Vitreaux[4] – камней прозрачный слиток:

И аметисты, и агат.

Там, ангел держит длинный свиток,

Вперяя долу грустный взгляд.

Vitreaux мерцают, точно крылья

Вечерней бабочки во мгле...

Склоняя голову в бессильи,

Святая клонится к земле

В безумьи счастья и экстаза...

Tete Inconnue[5]! Когда и кто

Нашел и выразил в ней то

В движеньи плеч, в разрезе глаза,

Что так меня волнует в ней,

Как и в Джоконде, но сильней?

12

Леса готической скульптуры!

Как жутко всё и близко в ней.

Колонны, строгие фигуры

Сибилл, пророков, королей...

Мир фантастических растений,

Окаменелых привидений,

Драконов, магов и химер.

Здесь всё есть символ, знак, пример.

Какую повесть зла и мук вы

Здесь разберете на стенах?

Как в этих сложных письменах

Понять значенье каждой буквы?

Их взгляд, как взгляд змеи, тягуч...

Закрыта дверь. Потерян ключ.

13

Мир шел искать себе обитель,

Но на распутьи всех дорог

Стоял лукавый Соблазнитель.

На нем хитон, на нем венок,

В нем правда мудрости звериной:

С свиной улыбкой взгляд змеиный.

Призывно пальцем щелкнул он,

И мир, как Ева, соблазнен.

И этот мир – Христа Невеста —

Она решилась и идет:

В ней всё дрожит, в ней всё поет,

В ней робость и бесстыдство жеста,

Желанье, скрытое стыдом,

И упоение грехом.

14

Есть беспощадность в примитивах.

У них для правды нет границ —

Ряды позорно некрасивых,

Разоблаченных кистью лиц.

В них дышит жизнью каждый атом:

Фуке – безжалостный анатом —

Их душу взял и расчленил,

Спокойно взвесил, осудил

И распял их в своих портретах.

Его портреты казнь и месть,

И что-то дьявольское есть

В их окружающих предметах

И в хрящеватости ушей,

В глазах и в линии ноздрей.

15

Им мир Рэдона так созвучен...

В нем крик камней, в нем скорбь земли,

Но саван мысли сер и скучен.

Он змей, свернувшийся в пыли.

Рисунок грубый, неискусный...

Вот Дьявол – кроткий, странный, грустный.

Антоний видит бег планет:

«Но где же цель?»

– Здесь цели нет...

Струится мрак и шепчет что-то,

Легло молчанье, как кольцо,

Мерцает бледное лицо

Средь ядовитого болота,

И солнце, черное как ночь,

Вбирая свет, уходит прочь.

16

Как горек вкус земного лавра...

Родэн навеки заковал

В полубезумный жест Кентавра

Несовместимость двух начал.

В безумьи заломивши руки,

Он бьется в безысходной муке,

Земля и стонет и гудит

Под тяжкой судоргой копыт.

Но мне понятна беспредельность,

Я в мире знаю только цельность,

Во мне зеркальность тихих вод,

Моя душа как небо звездна,

Кругом поет родная бездна, —

Я весь и ржанье, и полет!

17

Я поклоняюсь вам, кристаллы,

Морские звезды и цветы,

Растенья, раковины, скалы

(Окаменелые мечты

Безмолвно грезящей природы),

Стихии мира: Воздух, Воды,

И Мать-Земля и Царь-Огонь!

Я духом Бог, я телом конь.

Я чую дрожь предчувствий вещих,

Я слышу гул идущих дней,

Я полон ужаса вещей,

Враждебных, мертвых и зловещих,

И вызывают мой испуг

Скелет, машина и паук.

18

Есть злая власть в душе предметов,

Рожденных судоргой машин.

В них грех нарушенных запретов,

В них месть рабов, в них бред стремнин.

Для всех людей одни вериги:

Асфальты, рельсы, платья, книги,

И не спасется ни один

От власти липких паутин.

Но мы, свободные кентавры,

Мы мудрый и бессмертный род,

В иные дни у брега вод

Ласкались к нам ихтиозавры.

И мир мельчал. Но мы росли.

В нас бег планет, в нас мысль Земли!

Май 1904

Париж

Старые письма

А. В. Гольштейн

Я люблю усталый шелест

Старых писем, дальних слов...

В них есть запах, в них есть прелесть

Умирающих цветов.

Я люблю узорный почерк —

В нем есть шорох трав сухих.

Быстрых букв знакомый очерк

Тихо шепчет грустный стих.

Мне так близко обаянье

Их усталой красоты...

Это дерева Познанья

Облетевшие цветы.

<1904>

Таиах

Тихо, грустно и безгневно

Ты взглянула. Надо ль слов?

Час настал. Прощай, царевна!

Я устал от лунных снов.

Ты живешь в подводной сини

Предрассветной глубины,

Вкруг тебя в твоей пустыне

Расцветают вечно сны.

Много дней с тобою рядом

Я глядел в твое стекло.

Много грез под нашим взглядом

Расцвело и отцвело.

Всё, во что мы в жизни верим,

Претворялось в твой кристалл.

Душен стал мне узкий терем,

Сны увяли, я устал...

Я устал от лунной сказки,

Я устал не видеть дня.

Мне нужны земные ласки,

Пламя алого огня.

Я иду к разгулам будней,

К шумам буйных площадей,

К ярким полымям полудней,

К пестроте живых людей...

Не царевич я! Похожий

На него, я был иной...

Ты ведь знала: я – Прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

Тот, кто раз сошел с вершины,

С ледяных престолов гор,

Тот из облачной долины

Не вернется на простор.

Мы друг друга не забудем.

И, целуя дольний прах,

Отнесу я сказку людям

О царевне Таиах.

Весна 1905

Париж

«Если сердце горит и трепещет…»

Если сердце горит и трепещет,

Если древняя чаша полна... —

Горе! Горе тому, кто расплещет

Эту чашу, не выпив до дна.

В нас весенняя ночь трепетала,

Нам таинственный месяц сверкал...

Не меня ты во мне обнимала,

Не тебя я во тьме целовал.

Нас палящая жажда сдружила,

В нас различное чувство слилось:

Ты кого-то другого любила,

И к другой мое сердце рвалось.

Запрокинулись головы наши,

Опьянились мы огненным сном,

Расплескали мы древние чаши,

Налитые священным вином.

1905

Париж

«Мы заблудились в этом свете…»

Мы заблудились в этом свете.

Мы в подземельях темных. Мы

Один к другому, точно дети,

Прижались робко в безднах тьмы.

По мертвым рекам всплески весел;

Орфей родную тень зовет.

И кто-то нас друг к другу бросил,

И кто-то снова оторвет...

Бессильна скорбь. Беззвучны крики.

Рука горит еще в руке.

И влажный камень вдалеке

Лепечет имя Эвридики.

Весна 1905

Париж

Зеркало

Я – глаз, лишенный век. Я брошено на землю,

Чтоб этот мир дробить и отражать...

И образы скользят. Я чувствую, я внемлю,

Но не могу в себе их задержать.

И часто в сумерках, когда дымятся трубы

Над синим городом, а в воздухе гроза, —

В меня глядят бессонные глаза

И черною тоской запекшиеся губы.

И комната во мне. И капает вода.

И тени движутся, отходят, вырастая.

И тикают часы, и капает вода,

Один вопрос другим всегда перебивая.

И чувство смутное шевелится на дне.

В нем радостная грусть, в нем сладкий страх разлуки..

И я молю его: «Останься, будь во мне, -

Не прерывай рождающейся муки»...

И вновь приходит день с обычной суетой,

И бледное лицо лежит на дне – глубоко...

Но время, наконец, застынет надо мной,

И тусклою плевой мое затянет око!

Лето 1905

Париж

«Мир закутан плотно…»

Мир закутан плотно

В сизый саван свой —

В тонкие полотна

Влаги дождевой.

В тайниках сознанья

Травки проросли.

Сладко пить дыханье

Дождевой земли.

С грустью принимаю

Тягу древних змей:

Медленную Майю

Торопливых дней.

Затерявшись где-то,

Робко верим мы

В непрозрачность света

И прозрачность тьмы.

Лето 1905

Париж

«Небо в тонких узорах…»

Небо в тонких узорах

Хочет день превозмочь,

А в душе и в озерах

Опрокинулась ночь.

Что-то хочется крикнуть

В эту черную пасть,

Робким сердцем приникнуть,

Чутким ухом припасть.

И идешь и не дышишь...

Холодеют поля.

Нет, послушай... Ты слышишь?

Это дышит земля.

Я к траве припадаю.

Быть твоим навсегда...

«Знаю... знаю... всё знаю», —

Шепчет вода.

Ночь темна и беззвездна.

Кто-то плачет во сне,

Опрокинута бездна

На водах и во мне...

Лето 1905

Париж

«Эта светлая аллея…»

Эта светлая аллея

В старом парке – по горе,

Где проходит тень Орфея

Молчаливо на заре.

Весь прозрачный – утром рано,

В белом пламени тумана

Он проходит, не помяв

Влажных стеблей белых трав.

Час таинственных наитий.

Он уходит в глубь аллей,

Точно струн, касаясь нитей

Серебристых тополей.

Кто-то вздрогнул в этом мире.

Щебет птиц. Далекий ключ.

Как струна на чьей-то лире

Зазвенел по ветке луч.

Всё распалось. Мы приидем

Снова в мир, чтоб видеть сны.

И становится невидим

Бог рассветной тишины.

Лето 1905

Париж

«В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…»

В зеленых сумерках, дрожа и вырастая,

Восторг таинственный припал к родной земле,

И прежние слова уносятся во мгле,

Как черных ласточек испуганная стая.

И арки черные, и бледные огни

Уходят по реке в лучистую безбрежность.

В душе моей растет такая нежность!..

Как медленно текут расплавленные дни...

И в первый раз к земле я припадаю,

И сердце мертвое, мне данное судьбой,

Из рук твоих смиренно принимаю,

Как птичку серую, согретую тобой.

1905

Париж

Второе письмо

И были дни, как муть опала,

И был один, как аметист.

Река несла свои зеркала,

Дрожал в лазури бледный лист.

Хрустальный день пылал так ярко,

И мы ушли в затишье парка,

Где было сыро на земле,

Где пел фонтан в зеленой мгле,

Где трепетали поминутно

Струи и полосы лучей,

И было в глубине аллей

И величаво и уютно.

Синела даль. Текла река.

Душа, как воды, глубока.

И наших ног касалась влажно

Густая, цепкая трава;

В душе и медленно, и важно

Вставали редкие слова.

И полдня вещее молчанье

Таило жгучую печаль

Невыразимого страданья.

И, смутным оком глядя вдаль,

Ты говорила:

«Смерть сурово

Придет, как синяя гроза.

Приблизит грустные глаза

И тихо спросит: «Ты готова?»

Что я отвечу в этот день?

Среди живых я только тень.

Какая темная обида

Меня из бездны извлекла?

Я здесь брожу как тень Аида,

Я не страдала, не жила...

Мне надо снова воплотиться

И крови жертвенной напиться,

Чтобы понять язык людей.

Печален сон души моей.

Она безрадостна, как Лета...

Кто здесь поставит ей межи?

Я родилась из чьей-то лжи,

Как Калибан из лжи поэта.

Мне не мила земная твердь...

Кто не жил, тех не примет смерть».

Как этот день теперь далёко

С его бескрылою тоской!

Он был как белый свет востока

Пред наступающей зарей.

Он был как вещий сон незрящей,

Себя не знающей, скорбящей,

Непробудившейся души.

И тайны в утренней тиши

Свершались:

«Некий встал с востока

В хитоне бледно-золотом,

И чашу с пурпурным вином

Он поднял в небо одиноко.

Земли пустые страшны очи.

Он встретил их и ослепил,

Он в мире чью-то кровь пролил

И затопил ей бездну ночи».

И, трепеща, необычайны,

Горе мы подняли сердца

И причастились страшной Тайны

В лучах пылавшего лица.

И долу, в мир вела дорога —

Исчезнуть, слиться и сгореть.

Земная смерть есть радость Бога:

Он сходит в мир, чтоб умереть.

И мы, как боги, мы, как дети,

Должны пройти по всей земле,

Должны запутаться во мгле,

Должны ослепнуть в ярком свете,

Терять друг друга на пути,

Страдать, искать и вновь найти...

1904—1905

Париж

В мастерской

Ясный вечер, зимний и холодный,

За высоким матовым стеклом.

Там в окне, в зеленой мгле подводной

Бьются зори огненным крылом.

Смутный час... Все линии нерезки.

Все предметы стали далеки.

Бледный луч от алой занавески

Отеняет линию щеки.

Мир теней погасших и поблеклых,

Хризантемы в голубой пыли;

Стебли трав, как кружево, на стеклах...

Мы – глаза таинственной земли...

Вглубь растут непрожитые годы.

Чуток сон дрожащего стебля.

В нас молчат всезнающие воды,

Видит сны незрячая земля.

Девочка милая, долгой разлукою

Время не сможет наш сон победить:

Есть между нами незримая нить.

Дай я тихонько тебя убаюкаю:

Близко касаются головы наши,

Нет разделений, преграды и дна.

День, опрозраченный тайнами сна,

Станет подобным сапфировой чаше.

Мир, увлекаемый плавным движеньем,

Звездные звенья влача, как змея,

Станет зеркальным, живым отраженьем

Нашего вечного, слитного Я.

Ночь придет. За бархатною мглою

Станут бледны полыньи зеркал.

Я тебя согрею и укрою,

Чтоб никто не видел, чтоб никто не знал.

Свет зажгу. И ровный круг от лампы

Озарит растенья по углам,

На стенах японские эстампы,

На шкафу химеры с Notre-Dame.

Барельефы, ветви эвкалипта,

Полки книг, бумаги на столах,

И над ними тайну тайн Египта —

Бледный лик царевны Таиах...

Осень 1905

Париж

Вослед

Мысли поют: «Мы устали... мы стынем...»

Сплю. Но мой дух неспокоен во сне.

Дух мой несется по снежным пустыням

В дальней и жуткой стране.

Дух мой с тобою в качаньи вагона.

Мысли поют и поют без конца.

Дух мой в России... Ведет Антигона

Знойной пустыней слепца.

Дух мой несется, к земле припадая,

Вдоль по дорогам распятой страны.

Тонкими нитями в сердце врастая,

В мире клубятся кровавые сны.

Дух мой с тобою уносится... Иней

Стекла вагона заткал, и к окну,

К снежней луне гиацинтово-синей

Вместе с тобою лицом я прильну.

Дух мой с тобою в качаньи вагона.

Мысли поют и поют без конца...

Горной тропою ведет Антигона

В знойной пустыне слепца...

Февраль 1906

Париж

«Как Млечный Путь, любовь твоя…»

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая.

Ты слезный свет во тьме железной,

Ты горький звездный сок. А я —

Я помутневшие края

Зари слепой и бесполезной.

И жаль мне ночи... Оттого ль,

Что вечных звезд родная боль

Нам новой смертью сердце скрепит?

Как синий лед мой день... Смотри!

И меркнет звезд алмазный трепет

В безбольном холоде зари.

Март 1907

Петербург

IN MEZZA DI CAMMIN...

Блуждая в юности извилистой дорогой,

Я в темный Дантов лес вступил в пути своем,

И дух мой радостный охвачен был тревогой.

С безумной девушкой, глядевшей в водоем,

Я встретился в лесу. «Не может быть случайна, —

Сказал я, – встреча здесь. Пойдем теперь вдвоем».

Но, вещим трепетом объят необычайно,

К лесному зеркалу я вместе с ней приник,

И некая меж нас в тот миг возникла тайна.

И вдруг увидел я со дна встающий лик —

Горящий пламенем лик Солнечного Зверя.

«Уйдем отсюда прочь!» Она же птичий крик

Вдруг издала и, правде снов поверя,

Спустилась в зеркало чернеющих пучин...

Смертельной горечью была мне та потеря.

И в зрящем сумраке остался я один.

16 мая 1907

Москва

III. 3вeзда Полынь

Александре Михайловне Петровой

«Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь…»

Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь,

Ослепнуть в пламени сверкающего ока,

И чувствовать, как плуг, вонзившийся глубоко

В живую плоть, ведет священный путь.

Под серым бременем небесного покрова

Пить всеми ранами потоки темных вод.

Быть вспаханной землей... И долго ждать, что вот

В меня сойдет, во мне распнется Слово.

Быть Матерью-Землей. Внимать, как ночью рожь

Шуршит про таинства возврата и возмездья,

И видеть над собой алмазных рун чертеж:

По небу черному плывущие созвездья.

Сентябрь 1906

Богдановщина

«Я шел сквозь ночь. И бледной смерти пламя…»

Одилону Рэдону

Лизнуло мне лицо и скрылось без следа...

Лишь вечность зыблется ритмичными волнами.

И с грустью, как во сне, я помню иногда

Угасший метеор в пустынях мирозданья,

Седой кристалл в сверкающей пыли,

Где Ангел, проклятый проклятием всезнанья,

Живет меж складками морщинистой земли.

<1904

Париж>

Кровь

Посвящение на книге «Эрос…»

В моей крови – слепой Двойник.

Он редко кажет дымный лик, —

Тревожный, вещий, сокровенный.

Приникнул ухом... Где ты, пленный?

И мысль рванулась... и молчит.

На дне глухая кровь стучит...

Стучит – бежит... Стучит – бежит...

Слепой огонь во мне струит.

Огонь древней, чем пламя звезд,

В ней память темных, старых мест.

В ней пламень черный, пламень древний.

В ней тьма горит, в ней света нет,

Она властительней и гневней,

Чем вихрь сияющих планет.

Слепой Двойник! Мой Пращур пленный!

Властитель мне невнятных грез!

С какой покинутой вселенной

Ты тайны душные принес?

Зачем во тьму кровосмешений,

К соприкасаньям алых жал

Меня – Эдипа, ты послал

Искать зловещих откровений?

1907

Петербург

Сатурн

М.А. Эртелю

На тверди видимой алмазно и лазурно

Созвездий медленных мерцает бледный свет.

Но в небе времени снопы иных планет

Несутся кольцами и в безднах гибнут бурно.

Пусть темной памяти источенная урна

Их пепел огненный развеяла как бред —

В седмичном круге дней горит их беглый след.

О, пращур Лун и Солнц, вселенная Сатурна!

Где ткало в дымных снах сознание-паук

Живые ткани тел, но тело было – звук,

Где лился музыкой, непознанной для слуха,

Творящих числ и воль мерцающий поток,

Где в горьком сердце тьмы сгущался звездный сок,

Что темным языком лепечет в венах глухо.

1907

Петербург

Солнце

Б.А. Леману

Святое око дня, тоскующий гигант!

Я сам в своей груди носил твой пламень пленный,

Пронизан зрением, как белый бриллиант,

В багровой тьме рождавшейся вселенной.

Но ты, всезрящее, покинуло меня,

И я внутри ослеп, вернувшись в чресла ночи.

И вот простерли мы к тебе – истоку Дня —

Земля – свои цветы и я – слепые очи.

Невозвратимое! Ты гаснешь в высоте,

Лучи призывные кидая издалека.

Но я в своей душе возжгу иное око

И землю поведу к сияющей мечте!

1907

Петербург

Грот нимф

Сергею Соловьеву

О, странник-человек! Познай Священный Грот

И надпись скорбную «Amori et dolori»[6].

Из бездны хаоса, сквозь огненное море,

В пещеры времени влечет водоворот.

Но смертным и богам отверст различный вход:

Любовь – тропа одним, другим дорога – горе.

И каждый припадет к сияющей амфоре,

Где тайной Эроса хранится вещий мед.

Отмечен вход людей оливою ветвистой —

В пещере влажных нимф, таинственной и мглистой,

Где вечные ключи рокочут в тайниках,

Где пчелы в темноте слагают сотов грани,

Наяды вечно ткут на каменных станках

Одежды жертвенной пурпуровые ткани.

1907

Коктебель

Руанский собор

Руан 24 июля 1905 г.

Анне Рудольфовне Минцловой

1

Ночь

Вечер за днем беспокойным.

Город, как уголь, зардел,

Веет прерывистым, знойным,

Рдяным дыханием тел.

Плавны, как пение хора,

Прочь от земли и огней

Высятся дуги собора

К светлым пространствам ночей.

В тверди сияюще-синей,

В звездной алмазной пыли,

Нити стремительных линий

Серые сети сплели.

В горний простор без усилья

Взвились громады камней...

Птичьи упругие крылья —

Крылья у старых церквей!

1907

2

Лиловые лучи

О, фиолетовые грозы,

Вы – тень алмазной белизны!

Две аметистовые Розы

Сияют с горней вышины.

Дымится кровь огнем багровым,

Рубины рдеют винных лоз,

Но я молюсь лучам лиловым,

Пронзившим сердце вечных Роз.

И я склоняюсь на ступени,

К лиловым пятнам темных плит,

Дождем фиалок и сирени

Во тьме сияющей облит.

И храма древние колонны

Горят фиалковым огнем.

Как аметист, глаза бессонны

И сожжены лиловым днем.

1907

3

Вечерние стекла

Гаснет день. В соборе всё поблекло.

Дымный камень лиловат и сер.

И цветами отцветают стекла

В глубине готических пещер.

Темным светом вытканные ткани,

Страстных душ венчальная фата,

В них рубин вина, возникший в Кане,

Алость роз, расцветших у креста,

Хризолит осенний и пьянящий,

Мед полудней – царственный янтарь,

Аметист – молитвенный алтарь,

И сапфир, испуганный и зрящий.

В них горит вечерний океан,

В них призыв далекого набата,

В них глухой, торжественный орган,

В них душа стоцветная распята.

Тем, чей путь таинственно суров,

Чья душа тоскою осиянна,

Вы – цветы осенних вечеров,

Поздних зорь далекая Осанна.

1907

4

Стигматы

Чья рука, летучая как пламень,

По страстным путям меня ведет?

Под ногой не гулкий чую камень,

А журчанье вещих вод...

Дух пронзают острые пилястры,

Мрак ужален пчелами свечей.

О, сердца, расцветшие, как астры,

Золотым сиянием мечей!

Свет страданья, алый свет вечерний

Пронизал резной, узорный храм.

Ах, как жалят жала алых терний

Бледный лоб, приникший к алтарям!

Вся душа – как своды и порталы,

И, как синий ладан, в ней испуг.

Знаю вас, священные кораллы

На ладонях распростертых рук!

1907

5

Смерть

Вьются ввысь прозрачные ступени,

Дух горит... и дали без границ.

Здесь святых сияющие тени,

Шелест крыл и крики белых птиц.

А внизу, глубоко – в древнем храме

Вздох земли подъемлет лития.

Я иду алмазными путями,

Жгут ступни соборов острия.

Под ногой сияющие грозди —

Пыль миров и пламя белых звезд.

Вы, миры, – вы огненные гвозди,

Вечный дух распявшие на крест.

Разорвись, завеса в темном храме,

Разомкнись, лазоревая твердь!

Вот она, как ангел, над мирами,

Факел жизни – огненная Смерть!

1907

6

Погребенье

Глубь земли... Источенные крипты.

Слышно пенье – погребальный клир.

Ветви пальм. Сухие эвкалипты.

Запах воска. Тление и мир...

Здесь соборов каменные корни.

Прахом в прах таинственно сойти,

Здесь истлеть, как семя в темном дерне,

И цветком собора расцвести!

Милой плотью скованное время,

Своды лба и звенья позвонков

Я сложу, как радостное бремя,

Как гирлянды праздничных венков.

Не придя к конечному пределу

И земной любви не утоля,

Твоему страдающему телу

Причащаюсь, темная земля.

Свет очей – любовь мою сыновью

Я тебе незрячей отдаю

И своею солнечною кровью

Злое сердце мрака напою.

1907

7

Воскресенье

Сердце острой радостью ужалено.

Запах трав и колокольный гул.

Чьей рукой плита моя отвалена?

Кто запор гробницы отомкнул?

Небо в перьях – высится и яснится...

Жемчуг дня... Откуда мне сие?

И стоит собор – первопричастница

В кружевах и белой кисее.

По речным серебряным излучинам,

По коврам сияющих полей,

По селеньям, сжавшимся и скученным,

По старинным плитам площадей,

Вижу я, идут отроковицами,

В светлых ризах, в девственной фате,

В кружевах, с завешенными лицами,

Ряд церквей – невесты во Христе.

Этим камням, сложенным с усильями,

Нет оков и нет земных границ!

Вдруг взмахнут испуганными крыльями

И взовьются стаей голубиц.

1907

Гностический гимн Деве Марии

Вячеславу Иванову

Славься, Мария!

Хвалите, хвалите

Крестные тайны

Во тьме естества!

Mula-Pracriti —

Покров Божества.

Дремная греза

Отца Парабрамы,

Сонная Майа,

Праматерь-материя!

Греза из грезы...

Вскрываются храмы.

Жертвы и смерти

Живая мистерия.

Марево-Мара,

Море безмерное,

Amor-Maria[7] —

Звезда над морями!

Мерною рябью

Разбилась вселенная.

В ритме вскрывается

Тайна глубинная...

В пенные крылья

Свои голубиные

Морем овита,

Из влаги рожденная —

Ты Афродита —

Звезда над морями.

Море – Мария!

Майею в мире

Рождается Будда.

В областях звездных

Над миром царит.

Верьте свершителю

Вышнего чуда:

Пламя, угасшее в безднах,

Горит!..

Майа – Мария!

Майа, принявшая

Бога на крест,

Майа, зачавшая

Вечер – Гермеса.

С пламени вещих

Сверкающих звезд

Сорвана дня

Ледяная завеса.

Майа – Мария!

Мы в безднах погасли,

Мы путь совершили,

Мы в темные ясли

Бога сложили...

Ave Maria!

1907

Петербург

Киммерийские сумерки

Константину Феодоровичу Богаевскому

1

Полынь

Костер мой догорал на берегу пустыни.

Шуршали шелесты струистого стекла.

И горькая душа тоскующей полыни

В истомной мгле качалась и текла.

В гранитах скал – надломленные крылья.

Под бременем холмов – изогнутый хребет.

Земли отверженной – застывшие усилья.

Уста Праматери, которым слова нет!

Дитя ночей призывных и пытливых,

Я сам – твои глаза, раскрытые в ночи

К сиянью древних звезд, таких же сиротливых,

Простерших в темноту зовущие лучи.

Я сам – уста твои, безгласные как камень!

Я тоже изнемог в оковах немоты.

Я свет потухших солнц, я слов застывший пламень,

Незрячий и немой, бескрылый, как и ты.

О, мать-невольница! На грудь твоей пустыни

Склоняюсь я в полночной тишине...

И горький дым костра, и горький дух полыни,

И горечь волн – останутся во мне.

1907

<Петербург>

2

Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель...

По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре.

По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль,

И лежит земля страстная в черных ризах и орарях.

Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,

Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,

Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело.

Здравствуй, ты, в весне распятый, мой торжественный Коктебель!

1907

Коктебель

3

Темны лики весны. Замутились влагой долины,

Выткали синюю даль прутья сухих тополей.

Тонкий снежный хрусталь опрозрачил дальние горы.

Влажно тучнеют поля.

Свивши тучи в кудель и окутав горные щели,

Ветер, рыдая, прядет тонкие нити дождя.

Море глухо шумит, развивая древние свитки

Вдоль по пустынным пескам.

1907

4

Старинным золотом и желчью напитал

Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры

Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.

В огне кустарники и воды как металл.

А груды валунов и глыбы голых скал

В размытых впадинах загадочны и хмуры.

В крылатых сумерках – намеки и фигуры...

Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,

Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам.

Чей согнутый хребет порос, как шерстью, чобром?

Кто этих мест жилец: чудовище? титан?

Здесь душно в тесноте... А там – простор, свобода,

Там дышит тяжело усталый Океан

И веет запахом гниющих трав и иода.

1907

Коктебель

5

Здесь был священный лес. Божественный гонец

Ногой крылатою касался сих прогалин.

На месте городов ни камней, ни развалин.

По склонам бронзовым ползут стада овец.

Безлесны скаты гор. Зубчатый их венец

В зеленых сумерках таинственно печален.

Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?

Кто знает путь богов – начало и конец?

Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни,

И море древнее, вздымая тяжко гребни,

Кипит по отмелям гудящих берегов.

И ночи звездные в слезах проходят мимо,

И лики темные отвергнутых богов

Глядят и требуют, зовут... неотвратимо.

1907

Коктебель

6

Равнина вод колышется широко,

Обведена серебряной каймой.

Мутится мыс, зубчатою стеной

Ступив на зыбь расплавленного тока.

Туманный день раскрыл златое око,

И бледный луч, расплесканный волной,

Скользит, дробясь над мутной глубиной,

То колос дня от пажитей востока.

В волокнах льна златится бледный круг

Жемчужных туч, и солнце, как паук,

Дрожит в сетях алмазной паутины.

Вверх обрати ладони тонких рук —

К истоку дня! Стань лилией долины,

Стань стеблем ржи, дитя огня и глины!

1907

Коктебель

7

Над зыбкой рябью вод встает из глубины

Пустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,

Обрывы черные, потоки красных щебней —

Пределы скорбные незнаемой страны.

Я вижу грустные, торжественные сны —

Заливы гулкие земли глухой и древней,

Где в поздних сумерках грустнее и напевней

Звучат пустынные гекзаметры волны.

И парус в темноте, скользя по бездорожью,

Трепещет древнею, таинственною дрожью

Ветров тоскующих и дышащих зыбей.

Путем назначенным дерзанья и возмездья

Стремит мою ладью глухая дрожь морей,

И в небе теплятся лампады Семизвездья.

1907

Коктебель

8

MARE INTERNUM[8]

Я – солнца древний путь от красных скал Тавриза

До темных врат, где стал Гераклов град – Кадикс.

Мной круг земли омыт, в меня впадает Стикс,

И струйный столб огня на мне сверкает сизо.

Вот рдяный вечер мой: с зубчатого карниза

Ко мне склонился кедр и бледный тамариск.

Широко шелестит фиалковая риза,

Заливы черные сияют, как оникс.

Люби мой долгий гул, и зыбких взводней змеи,

И в хорах волн моих напевы Одиссеи.

Вдохну в скитальный дух я власть дерзать и мочь,

И обоймут тебя в глухом моем просторе

И тысячами глаз взирающая Ночь,

И тысячами уст глаголящее Море.

1907

9

Гроза

Див кличет по древию, велит послушати

Волзе, Поморью, Посулью, Сурожу...

Запал багровый день. Над тусклою водой

Зарницы синие трепещут беглой дрожью.

Шуршит глухая степь сухим быльем и рожью,

Вся млеет травами, вся дышит душной мглой

И тутнет, гулкая. Див кличет пред бедой

Ардавде, Корсуню, Поморью, Посурожью, —

Земле незнаемой разносит весть Стрибожью:

Птиц стоном убуди и вста звериный вой.

С туч ветр плеснул дождем и мечется с испугом

По бледным заводям, по ярам, по яругам...

Тьма прыщет молнии в зыбучее стекло...

То, Землю древнюю тревожа долгим зовом,

Обида вещая раскинула крыло

Над гневным Сурожем и пенистым Азовом.

1907

Коктебель

10

Полдень

Травою жесткою, пахучей и седой

Порос бесплодный скат извилистой долины.

Белеет молочай. Пласты размытой глины

Искрятся грифелем, и сланцем, и слюдой.

По стенам шифера, источенным водой,

Побеги каперсов; иссохший ствол маслины;

А выше за холмом лиловые вершины

Подъемлет Карадаг зубчатою стеной.

И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,

И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,

И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц —

Мутят сознание. И зной дрожит от крика...

И там – во впадинах зияющих глазниц

Огромный взгляд растоптанного Лика.

1907

11

Облака

Гряды холмов отусклил марный иней.

Громады туч по сводам синих дней

Ввысь громоздят (всё выше, всё тесней)

Клубы свинца, седые крылья пиний,

Столбы снегов, и гроздьями глициний

Свисают вниз... Зной глуше и тусклей.

А по степям несется бег коней,

Как темный лёт разгневанных Эринний.

И сбросил Гнев тяжелый гром с плеча,

И, ярость вод на долы расточа,

Отходит прочь. Равнины медно-буры.

В морях зари чернеет кровь богов.

И дымные встают меж облаков

Сыны огня и сумрака – Ассуры.

1909

12

Сехмет

Влачился день по выжженным лугам.

Струился зной. Хребтов синели стены.

Шли облака, взметая клочья пены

На горный кряж. (Доступный чьим ногам?)

Чей голос с гор звенел сквозь знойный гам

Цикад и ос? Кто мыслил перемены?

Кто, с узкой грудью, с профилем гиены,

Лик обращал навстречу вечерам?

Теперь на дол ночная пала птица,

Край запада лудою распаля.

И персть путей блуждает и томится...

Чу! В теплой мгле (померкнули поля...)

Далеко ржет и долго кобылица.

И трепетом ответствует земля.

1909

13

Сочилась желчь шафранного тумана.

Был стоптан стыд, притуплена любовь...

Стихала боль. Дрожала зыбко бровь.

Плыл горизонт. Глаз видел четко, пьяно.

Был в свитках туч на небе явлен вновь

Грозящий стих закатного Корана...

И был наш день – одна большая рана,

И вечер стал – запекшаяся кровь.

В тупой тоске мы отвратили лица.

В пустых сердцах звучало глухо: «Нет!»

И, застонав, как раненая львица,

Вдоль по камням влача кровавый след,

Ты на руках ползла от места боя,

С древком в боку, от боли долго воя...

Август 1909

14

Одиссей в Киммерии

Лидии Дм. Зиновьевой-Аннибал

Уж много дней рекою Океаном

Навстречу дню, расправив паруса,

Мы бег стремим к неотвратимым странам.

Усталых волн всё глуше голоса,

И слепнет день, мерцая оком рдяным.

И вот вдали синеет полоса

Ночной земли и, слитые с туманом,

Излоги гор и скудные леса.

Наш путь ведет к божницам Персефоны,

К глухим ключам, под сени скорбных рощ

Раин и ив, где папоротник, хвощ

И черный тисс одели леса склоны...

Туда идем, к закатам темных дней

Во сретенье тоскующих теней.

17 октября 1907

Коктебель

«Зеленый вал отпрянул и пугливо…»

Зеленый вал отпрянул и пугливо

Умчался вдаль, весь пурпуром горя...

Над морем разлилась широко и лениво

Певучая заря.

Живая зыбь как голубой стеклярус.

Лиловых туч карниз.

В стеклянной мгле трепещет серый парус.

И ветр в снастях повис.

Пустыня вод... С тревогою неясной

Толкает челн волна.

И распускается, как папоротник красный,

Зловещая луна.

«Вещий крик осеннего ветра в поле…»

Вещий крик осеннего ветра в поле.

Завернувшись в складки одежды темной,

Стонет бурный вечер в тоске бездомной,

Стонет от боли.

Раздирая тьму, облака, туманы,

Простирая алые к Ночи руки,

Обнажает Вечер в порыве муки

Рдяные раны.

Плачьте, плачьте, плачьте, безумцы-ветры,

Над горой, над полем глухим, над пашней...

Слышу в голых прутьях, в траве вчерашней

Вопли Деметры.

1907

«Священных стран вечерние экстазы…»

Священных стран

Вечерние экстазы.

Сверканье лат

Поверженного Дня!

В волнах шафран,

Колышутся топазы,

Разлит закат

Озерами огня.

Как волоса,

Волокна тонких дымов,

Припав к земле,

Синеют, лиловеют,

И паруса,

Что крылья серафимов,

В закатной мгле

Над морем пламенеют.

Излом волны

Сияет аметистом,

Струистыми

Смарагдами огней...

О, эти сны

О небе золотистом!

О, пристани

Крылатых кораблей!..

1907

Осенью

Рдяны краски,

Воздух чист;

Вьется в пляске

Красный лист, —

Это осень,

Далей просинь,

Гулы сосен,

Веток свист.

Ветер клонит

Ряд ракит,

Листья гонит

И вихрит

Вихрей рати,

И на скате

Перекати-

Поле мчит.

Воды мутит,

Гомит гам,

Рыщет, крутит

Здесь и там —

По нагорьям,

Плоскогорьям,

Лукоморьям

И морям.

Заверть пыли

Чрез поля

Вихри взвили,

Пепеля;

Чьи-то руки

Напружили,

Точно луки,

Тополя.

В море прянет —

Вир встает,

Воды стянет,

Загудёт,

Рвет на части

Лодок снасти,

Дышит в пасти

Пенных вод.

Ввысь, в червленый

Солнца диск —

Миллионы

Алых брызг!

Гребней взвивы,

Струй отливы,

Коней гривы,

Пены взвизг...

1907

Коктебель

«Над горестной землей – пустынной и огромной…»

Поликсене С. Соловьевой

Над горестной землей – пустынной и огромной,

Больной прерывистым дыханием ветров,

Безумной полднями, облитой кровью темной

Закланных вечеров, —

Свой лик, бессмертною пылающий тоскою,

Сын старший Хаоса, несешь ты в славе дня!

Пустыни времени лучатся под стезею

Всезрящего огня.

Колючий ореол, гудящий в медных сферах,

Слепящий вихрь креста – к закату клонишь ты

И гасишь темный луч в безвыходных пещерах

Вечерней пустоты.

На грани диких гор ты пролил пурпур гневный,

И ветры – сторожа покинутой земли —

Кричат в смятении, и моря вопль напевный

Теперь растет вдали.

И стали видимы средь сумеречной сини

Все знаки скрытые, лежащие окрест:

И письмена дорог, начертанных в пустыне,

И в небе числа звезд.

1907

«Возлюби просторы мгновенья…»

Ек. Ал. Бальмонт

Возлюби просторы мгновенья,

Всколоси их звонкую степь,

Чтобы мигов легкие звенья

Не спаялись в трудную цепь.

Ах, как тяжко бремя свободы,

Как темны просторы степей!

Кто вернет темничные своды

И запястья милых цепей?

Что рук не свяжете?

Ног не подкосите?

На темной пажити

Меня не бросите?

Не веют крылия

Живых вестей

Здесь, на развилии

Слепых путей.

Не зови того, кто уходит,

Не жалей о том, что прошло:

Дарит смерть, а жизнь лишь уводит..

Позабудь и знак, и число.

Ах, как дики эти излоги!

Как грустна вечерняя муть!..

Но иди: в полях без дороги

Пусть неверен будет твой путь.

Край одиночества,

Земля молчания...

Сбылись пророчества,

Свершились чаянья.

Под синей схимою

Простерла даль

Неотвратимую

Печаль.

1908

Париж

IV. Алтари в пустыне

Александре Васильевне Гольштейн

«Станет солнце в огненном притине…»

Станет солнце в огненном притине,

Струйки темной потекут жары...

Я поставлю жертвенник в пустыне

На широком темени горы.

Дрём ветвей, пропитанных смолою,

Листья, мох и травы я сложу,

И огню, плененному землею,

Золотые крылья развяжу.

Вспыхнут травы пламенем багровым,

Золотисто-темным и седым,

И потянет облаком лиловым

Горький, терпкий и пахучий дым.

Ты, Ликей! Ты, Фойбос! Здесь ты, близко!

Знойный гнев, Эойос, твой велик!

Отрок-бог! Из солнечного диска

Мне яви сверкающий свой лик.

1909

ΚΛΗΤΙΧOI[9]

Вейте, вайи! Флейты, пойте! Стройте, лиры! Бубен, бей!

Быстрый танец, вдоль по лугу белый вихрь одежд развей!

Зарный бог несется к югу в стаях белых лебедей.

Ржут грифоны, клекчут птицы, блещут спицы колесниц,

Плещут воды, вторят долы звонким криком вешних птиц,

В дальних тучах быстро бьются крылья огненных зарниц.

Устья рек, святые рощи, гребни скал и темя гор

Оглашает ликованьем всех зверей великий хор —

И луга, и лес, и пашни, гулкий брег и синь-простор.

У сокрытых вод Дельфузы славят музы бога сил;

Вещих снов слепые узы бременят сердца Сивилл;

Всходят зели; встали травы из утроб земных могил.

Ты – целитель! Ты – даятель! Отвратитель тусклых бед!

Гневный мститель! Насылатель черных язв и знойных лет!

Легких Ор святые хоры ты уводишь, Кифаред!

Движешь камни, движешь сферы строем лиры золотой!

Порожденный в лоне Геи Геры ревностью глухой,

Гад Пифон у врат пещеры поражен твоей стрелой.

Листьем дуба, темным лавром обвивайте алтари,

В белом блеске ярых полдней, пламя алое, гори!

Златокудрый, огнеликий, сребролукий бог зари!

Ликодатель, возвестивший каждой твари: «Ты еси!»

Зорю духа, пламя лика в нас, Ликей, – не угаси!

Севы звезд на влажной ниве в стройный колос всколоси!

Вейте, вайи! Флейты, пойте! Стройте, лиры! Бубен, бей!

Быстрый танец, вдоль по лугу белый вихрь одежд развей!

Зарный бог несется к югу в стаях белых лебедей!

Весна 1909

Коктебель

Дэлос

Сергею Маковскому

Оком мертвенным Горгоны

Обожженная земля:

Гор зубчатые короны,

Бухт зазубренных края.

Реет в море белый парус...

Как венец с пяти сторон —

Сизый Сироc, синий Парос,

Мирто, Наксос и Микон.

Гневный Лучник! Вождь мгновений!

Предводитель мойр и муз!

Налагатель откровений,

Разрешитель древних уз!

Сам из всех святынь Эллады

Ты своей избрал страной

Каменистые Циклады,

Дэлос знойный и сухой.

Ни священных рощ, ни кладбищ

Здесь не узрят корабли,

Ни лугов, ни тучных пастбищ,

Ни питающей земли.

Только лавр по склонам Цинта

Да в тенистых щелях стен

Влажный стебель гиацинта,

Кустик белых цикламен.

Но среди безводных кручей

Сердцу бога сладко мил

Терпкий дух земли горючей,

Запах жертв и дым кадил.

Дэлос! Ты престолом Фэба

Наг стоишь среди морей,

Воздымая к солнцу – в небо

Дымы черных алтарей.

1909

Дельфы

Стеснили путь хребтов громады.

В долинах тень и дымка мглы.

Горят на солнце Федриады

И клекчут Зевсовы орлы.

Величье тайн и древней мощи

В душе родит святой испуг.

Безгласны лавровые рощи,

И эхо множит каждый звук.

По руслам рвов, на дне ущелий

Не молкнет молвь ручьев седых.

Из язв земли, из горных щелей,

Как пар, встает туманный дых.

Сюда, венчанного лозою, —

В долину Дельф, к устам земли

Благочестивою стезею

Меня молитвы привели.

Я плыл по морю за дельфином,

И в полдень белая звезда

Меня по выжженным равнинам

Вела до змиева гнезда.

Но не вольна праматерь Гея

Рожать сынов. Пифон умолк,

И сторожат пещеру змея

Священный лавр, дельфийский волк.

И там, где Гад ползою мрачной

Темнил полдневный призрак дня,

Струей холодной и прозрачной

Сочится ископыть коня.

И где колчан с угрозой звякал

И змея бог стрелой язвил,

Вещает праведный оракул

И горек лавр во рту Сивилл.

И ветвь оливы дикой место

Под сенью милостной хранит,

Где бог гонимого Ореста

Укрыл от гнева Эвменид.

В стихийный хаос – строй закона.

На бездны духа – пышность риз.

И убиенный Дионис —

В гробу пред храмом Аполлона!

1909

Призыв

У излучин бледной Леты,

Где неверный бродит день,

Льются призрачные светы,

Веет трепетная тень,

В белой мгле, в дали озерной,

Под наметом тонких ив,

Ты, гранатовые зерна

Тихой вечности вкусив,

Позабыла мир наш будний,

Плен одежд и трепет рук,

Темным золотом полудней

Осмугленный, знойный луг.

Но, собрав степные травы —

Мак, шалфей, полынь и чобр,

Я призывные отравы

Расточу меж горных ребр.

Я солью в сосуде медном

Жизни желчь и смерти мед,

И тебя по рекам бледным

К солнцу горечь повлечет.

Время сетью легких звений

Оплетет твой белый путь,

Беглым золотом мгновений

Опалит земную грудь,

И, припав к родному полю —

(Все ли травки проросли?), —

Примешь сладкою неволю

Жизни, лика и земли.

1908

Полдень

Звонки стебли травы, и движенья зноя пахучи.

Горы, как рыжие львы, стали на страже пустынь.

В черно-синем огне расцветают медные тучи.

Горечью дышит полынь.

В ярых горнах долин, упоенных духом лаванды,

Темным золотом смол медленно плавится зной.

Нимбы света, венцы и сияний тяжких гирлянды

Мерно плывут над землей.

«Травы древних могил, мы взросли из камней и праха,

К зною из ночи и тьмы, к солнцу на зов возросли.

К полдням вынесли мы, трепеща от сладкого страха,

Мертвые тайны земли.

В зное полдней глухих мы пьянеем, горькие травы.

Млея по красным холмам, с иссиня-серых камней,

Душный шлем фимиам – благовонья сладкой отравы —

В море расплавленных дней».

1908

«Сердце мира, солнце Алкиана…»

Сердце мира, солнце Алкиана,

Сноп огня в сиянии Плеяд!

Над зеркальной влагой Океана —

Грозди солнц, созвездий виноград.

С тихим звоном, стройно и нескоро,

Возносясь над чуткою водой,

Золотые числа Пифагора

Выпадают мерной чередой.

Как рыбак из малой Галилеи,

Как в степях халдейские волхвы,

Ночь-Фиал, из уст твоей лилеи

Пью алмазы влажной синевы!

1907

Коктебель

Созвездия

Так силы небесные нисходят и всходят,

простирая друг другу золотые бадьи.

Гёте

Звенят Весы и клонят коромысла.

Нисходит вниз, возносится бадья...

Часы идут, сменяя в небе числа,

Пути миров чертя вкруг остия.

Струится ночь. Журчит и плачет влага.

Ладья скользит вдоль темных берегов,

И чуток сон в водах Архипелага,

Где в море спят созвездья островов.

Гнездо Гиад... и гроздь огней – Плеяды...

Великий Воз и зоркий Волопас...

Свой правя путь чрез темные Циклады —

Какой пловец в уме не числил вас?

И ваш узор пред взором Одиссея

В иных веках искрился и мерцал,

И ночь текла, златые зерна сея,

Над лоном вод в дрожании зерцал.

И, ставя сеть у древних стен Хавона,

В тиши ночной видали рыбари

Алмазный торс гиганта Ориона,

Ловца зверей, любовника зари.

Когда ж земля бессмертными иссякла,

Лишь глубже стал и ярче небосклон.

И Солнцу путь затмила тень Геракла,

И Зевс воздвиг на небе льдистый трон.

Все имена, все славы, все победы

Сплетались там в мерцаниях огней.

Над головой жемчужной Андромеды

Чертил круги сверкающий Персей.

В себе тая все летописи мира,

В ночах светясь внемирной красотой,

Златыми пчелами расшитая порфира

Струилась с плеч Ионии святой.

1908

Она

В напрасных поисках за ней

Я исследил земные тропы

От Гималайских ступеней

До древних пристаней Европы.

Она – забытый сон веков,

В ней несвершенные надежды.

Я шорох знал ее шагов

И шелест чувствовал одежды.

Тревожа древний сон могил,

Я поднимал киркою плиты...

Ее искал, ее любил

В чертах Микенской Афродиты.

Пред нею падал я во прах,

Целуя пламенные ризы

Царевны Солнца – Таиах

И покрывало Моны-Лизы.

Под гул молитв и дальний звон

Склонялся в сладостном бессильи

Пред ликом восковых мадонн

На знойных улицах Севильи.

И я читал ее судьбу

В улыбке внутренней зачатья,

В улыбке девушек в гробу,

В улыбке женщин в миг объятья.

Порой в чертах случайных лиц

Ее улыбки пламя тлело,

И кто-то звал со дна темниц,

Из бездны призрачного тела.

Но, неизменна и не та,

Она сквозит за тканью зыбкой,

И тихо светятся уста

Неотвратимою улыбкой.

Июль 1909

CORONA ASTRALIS[10]

Елизавете Ивановне Дмитриевой

В мирах любви – неверные кометы —

Закрыт нам путь проверенных орбит!

Явь наших снов земля не истребит, —

Полночных солнц к себе нас манят светы.

Ах, не крещен в глубоких водах Леты

Наш горький дух, и память нас томит.

В нас тлеет боль внежизненных обид —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, —

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Кому земля – священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена, —

Тому в любви не радость встреч дана,

А темные восторги расставанья!

Август 1909

Коктебель

Венок сонетов

1

В мирах любви неверные кометы,

Сквозь горних сфер мерцающий стожар —

Клубы огня, мятущийся пожар,

Вселенских бурь блуждающие светы, —

Мы вдаль несем... Пусть темные планеты

В нас видят меч грозящих миру кар, —

Мы правим путь свой к солнцу, как Икар,

Плащом ветров и пламени одеты.

Но, странные, – его коснувшись, прочь

Стремим свой бег: от солнца снова в ночь —

Вдаль, по путям парабол безвозвратных...

Слепой мятеж наш дерзкий дух стремит

В багровой тьме закатов незакатных...

Закрыт нам путь проверенных орбит!

2

Закрыт нам путь проверенных орбит,

Нарушен лад молитвенного строя...

Земным богам земные храмы строя,

Нас жрец земли земле не причастит.

Безумьем снов скитальный дух повит.

Как пчелы мы, отставшие от роя!..

Мы беглецы, и сзади наша Троя,

И зарево наш парус багрянит.

Дыханьем бурь таинственно влекомы,

По свиткам троп, по росстаням дорог

Стремимся мы. Суров наш путь и строг.

И пусть кругом грохочут глухо громы,

Пусть веет вихрь сомнений и обид, —

Явь наших снов земля не истребит!

3

Явь наших снов земля не истребит:

В парче лучей истают тихо зори,

Журчанье утр сольется в дневном хоре,

Ущербный серп истлеет и сгорит,

Седая зыбь в алмазы раздробит

Снопы лучей, рассыпанные в море,

Но тех ночей – разверстых на Фаворе —

Блеск близких солнц в душе не победит.

Нас не слепят полдневные экстазы

Земных пустынь, ни жидкие топазы,

Ни токи смол, ни золото лучей.

Мы шелком лун, как ризами, одеты,

Нам ведом день немеркнущих ночей, —

Полночных солнц к себе нас манят светы.

4

Полночных солнц к себе нас манят светы...

В колодцах труб пытливый тонет взгляд.

Алмазный бег вселенные стремят:

Системы звезд, туманности, планеты,

От Альфы Пса до Веги и от Бэты

Медведицы до трепетных Плеяд —

Они простор небесный бороздят,

Творя во тьме свершенья и обеты.

О, пыль миров! О, рой священных пчел!

Я исследил, измерил, взвесил, счел, —

Дал имена, составил карты, сметы...

Но ужас звезд от знанья не потух.

Мы помним всё: наш древний, темный дух,

Ах, не крещен в глубоких водах Леты!

5

Ах, не крещен в глубоких водах Леты

Наш звездный дух забвением ночей!

Он не испил от Орковых ключей,

Он не принес подземные обеты.

Не замкнут круг. Заклятья недопеты...

Когда для всех сапфирами лучей

Сияет день, журчит в полях ручей, —

Для нас во мгле слепые бродят светы,

Шуршит тростник, мерцает тьма болот,

Напрасный ветр свивает и несет

Осенний рой теней Персефонеи,

Печальный взор вперяет в ночь Пелид...

Но он еще тоскливей и грустнее,

Наш горький дух... И память нас томит.

6

Наш горький дух... (И память нас томит...)

Наш горький дух пророс из тьмы, как травы,

В нем навий яд, могильные отравы.

В нем время спит, как в недрах пирамид.

Но ни порфир, ни мрамор, ни гранит

Не создадут незыблемей оправы

Для роковой, пролитой в вечность лавы,

Что в нас свой ток невидимо струит.

Гробницы Солнц! Миров погибших Урна!

И труп Луны, и мертвый лик Сатурна —

Запомнит мозг и сердце затаит:

В крушеньях звезд рождалась мысль и крепла,

Но дух устал от свеянного пепла, —

В нас тлеет боль внежизненных обид!

7

В нас тлеет боль внежизненных обид.

Томит печаль, и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит.

Но пусть огонь и жалит и язвит

Певучий дух, задушенный телами, —

Лаокоон, опутанный узлами

Горючих змей, напрягся... и молчит.

И никогда ни счастье этой боли,

Ни гордость уз, ни радости неволи,

Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

Не отдадим за все забвенья Леты!

Грааль скорбей несем по миру мы —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

8

Изгнанники, скитальцы и поэты, —

Кто жаждал быть, но стать ничем не смог...

У птиц – гнездо, у зверя – темный лог,

А посох – нам и нищенства заветы.

Долг не свершен, не сдержаны обеты,

Не пройден путь, и жребий нас обрек

Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог...

Расплескан мед и песни недопеты.

О, в срывах воль найти, познать себя

И, горький стыд смиренно возлюбя,

Припасть к земле, искать в пустыне воду,

К чужим шатрам идти просить свой хлеб,

Подобным стать бродячему рапсоду —

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.

9

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, —

Смысл голосов, звук слов, событий звенья,

И запах тел, и шорохи растенья, —

Весь тайный строй сплетений, швов и скреп

Раскрыт во тьме. Податель света – Феб

Дает слепцам глубинные прозренья.

Скрыт в яслях Бог. Пещера заточенья

Превращена в Рождественский Вертеп.

Праматерь ночь, лелея в темном чреве

Скупым Отцом ей возвращенный плод,

Свои дары избраннику несет —

Тому, кто в тьму был Солнцем ввергнут в гневе,

Кто стал слепым игралищем судеб,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп.

10

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Видны края расписанной гробницы:

И Солнца челн, богов подземных лица,

И строй земли: в полях маис и хлеб,

Быки идут, жнет серп, бьет колос цеп,

В реке плоты, спит зверь, вьют гнезда птицы,

Так видит он из складок плащаницы

И смену дней, и ход людских судеб.

Без радости, без слез, без сожаленья

Следить людей напрасные волненья,

Без темных дум, без мысли «почему?»,

Вне бытия, вне воли, вне желанья,

Вкусив покой, неведомый тому,

Кому земля – священный край изгнанья.

11

Кому земля – священный край изгнанья,

Того простор полей не веселит,

Но каждый шаг, но каждый миг таит

Иных миров в себе напоминанья.

В душе встают неясные мерцанья,

Как будто он на камнях древних плит

Хотел прочесть священный алфавит

И позабыл понятий начертанья.

И бродит он в пыли земных дорог —

Отступник жрец, себя забывший бог,

Следя в вещах знакомые узоры.

Он тот, кому погибель не дана,

Кто, встретив смерть, в смущеньи клонит взоры,

Кто видит сны и помнит имена.

12

Кто видит сны и помнит имена,

Кто слышит трав прерывистые речи,

Кому ясны идущих дней предтечи,

Кому поет влюбленная волна;

Тот, чья душа землей убелена,

Кто бремя дум, как плащ, приял на плечи,

Кто возжигал мистические свечи,

Кого влекла Изиды пелена,

Кто не пошел искать земной услады

Ни в плясках жриц, ни в оргиях менад,

Кто в чащу нег не выжал виноград,

Кто, как Орфей, нарушив все преграды,

Всё ж не извел родную тень со дна, —

Тому в любви не радость встреч дана.

13

Тому в любви не радость встреч дана,

Кто в страсти ждал не сладкого забвенья,

Кто в ласках тел не ведал утоленья,

Кто не испил смертельного вина.

Страшится он принять нa рамена

Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья,

Не хочет уз и рвет живые звенья,

Которыми связует нас Луна.

Своей тоски – навеки одинокой,

Как зыбь морей пустынной и широкой, —

Он не отдаст. Кто оцет жаждал – тот

И в самый миг последнего страданья

Не мирный путь блаженства изберет,

А темные восторги расставанья.

14

А темные восторги расставанья,

А пепел грез и боль свиданий – нам.

Нам не ступать по синим лунным льнам,

Нам не хранить стыдливого молчанья.

Мы шепчем всем ненужные признанья,

От милых рук бежим к обманным снам,

Не видим лиц и верим именам,

Томясь в путях напрасного скитанья.

Со всех сторон из мглы глядят на нас

Зрачки чужих, всегда враждебных глаз,

Ни светом звезд, ни солнцем не согреты,

Стремя свой путь в пространствах вечной тьмы,

В себе несем свое изгнанье мы —

В мирах любви неверные кометы!

Август 1909

Коктебель

SELVA OSCURA[11]

Лирика 1910—1914

I. Блуждания

«Теперь я мертв. Я стал строками книги…»

Теперь я мертв. Я стал строками книги

В твоих руках...

И сняты с плеч твоих любви вериги,

Но жгуч мой прах...

Меня отныне можно в час тревоги

Перелистать,

Но сохранят всегда твои дороги

Мою печать.

Похоронил я сам себя в гробницы

Стихов моих,

Но вслушайся – ты слышишь пенье птицы?

Он жив – мой стих!

Не отходи смущенной Магдалиной —

Мой гроб не пуст...

Коснись единый раз, на миг единый

Устами уст.

<19 марта 1910 Коктебель>

«Судьба замедлила сурово…»

Судьба замедлила сурово

На росстани лесных дорог...

Я ждал и отойти не мог,

Я шел и возвращался снова...

Смирясь, я всё ж не принимал

Забвенья холод неминучий

И вместе с пылью пепел жгучий

Любви сгоревшей собирал...

И с болью помнил профиль бледный,

Улыбку древних змийных губ, —

Так сохраняет горный дуб

До новых почек лист свой медный.

<Февраль 1910 Коктебель>

«Себя покорно предавая сжечь…»

Себя покорно предавая сжечь,

Ты в скорбный дол сошла с высот слепою.

Нам темной было суждено судьбою

С тобою на престол мучений лечь.

Напрасно обоюдоострый меч,

Смиряя плоть, мы клали меж собою:

Вкусив от мук, пылали мы борьбою

И гасли мы, как пламя пчельных свеч...

Невольник жизни дольней – богомольно

Целую край одежд твоих. Мне больно

С тобой гореть, еще больней – уйти.

Не мне и не тебе елей разлуки

Излечит раны страстного пути:

Минутна боль – бессмертна жажда муки!

<20 марта 1910>

«С тех пор как тяжкий жернов слепой судьбы…»

С тех пор как тяжкий жернов слепой судьбы

Смолол незрелый колос твоей любви,

Познала ты тоску слепых дней,

Горечь расцвета и сладость смерти.

Стыдом и страстью в детстве ты крещена,

Для жгучей пытки избрана ты судьбой

И в чресла уголь мой тебе вжег

Неутолимую жажду жизни...

Не вольной волей ты подошла ко мне

И обнажила тайны ночной души,

И боль моя твою сожгла боль:

Пламя двойное сплелось, как змеи.

Когда глубокой ночью я в первый раз

Поверил правде пристальных глаз твоих

И прочитал изгиб твоих губ —

Древние двери в душе раскрылись.

И не на счастье нас обручил рассвет,

И не на радость в жизнь я призвал тебя,

И впредь раздельных нам путей нет:

Два осужденных с единой цепью.

<Март 1910>

«Пурпурный лист на дне бассейна…»

Пурпурный лист на дне бассейна

Сквозит в воде, и день погас...

Я полюбил благоговейно

Текучий мрак печальных глаз.

Твоя душа таит печали

Пурпурных снов и горьких лет.

Ты отошла в глухие дали, —

Мне не идти тебе вослед.

Не преступлю и не нарушу,

Не разомкну условный круг.

К земным огням слепую душу

Не изведу для новых мук.

Мне не дано понять, измерить

Твоей тоски, но не предам —

И буду ждать, и буду верить

Тобой не сказанным словам.

<26 января 1910 Петербург>

«В неверный час тебя я встретил…»

В неверный час тебя я встретил,

И избежать тебя не мог —

Нас рок одним клеймом отметил,

Одной погибели обрек.

И, не противясь древней силе,

Что нас к одной тоске влекла,

Покорно обнажив тела,

Обряд любви мы совершили.

Не верил в чудо смерти жрец.

И жертва тайны не страшилась,

И в кровь вино не претворилось

Во тьме кощунственных сердец.

<1910>

«Раскрыв ладонь, плечо склонила…»

Раскрыв ладонь, плечо склонила..

Я не видал еще лица,

Но я уж знал, какая сила

В чертах Венерина кольца...

И раздвоенье линий воли

Сказало мне, что ты, как я,

Что мы в кольце одной неволи

В двойном потоке бытия.

И если суждены нам встречи...

(Быть может, топоты погонь),

Я полюблю не взгляд, не речи,

А только бледную ладонь.

<3 декабря 1910 Москва>

«Обманите меня... Но совсем, навсегда…»

Обманите меня... но совсем, навсегда...

Чтоб не думать, зачем, чтоб не помнить, когда..

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем-то идти, в темноте, наобум...

И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,

Кто ведет лабиринтом неведомых зал,

Чье дыханье порою горит на щеке,

Кто сжимает мне руку так крепко в руке...

А очнувшись, увидеть лишь ночь да туман..

Обманите и сами поверьте в обман.

<1911>

«Мой пыльный пурпур был в лоскутьях…»

Мой пыльный пурпур был в лоскутьях,

Мой дух горел: я ждал вестей,

Я жил на людных перепутьях,

В толпе базарных площадей.

Я подходил к тому, кто плакал,

Кто ждал, как я... Поэт, оракул —

Я толковал чужие сны...

И в бледных бороздах ладоней

Читал о тайнах глубины

И муках длительных агоний.

Но не чужую, а свою

Судьбу читал я в снах бездомных

И жадно пил из токов темных,

Не причащаясь бытию.

И средь ладоней неисчетных

Не находил еще такой,

Узор которой в знаках четных

С моей бы совпадал рукой.

<8 февраля 1913 Москва>

«Я к нагорьям держу свой путь…»

Я к нагорьям держу свой путь,

По полынным лугам, по скату,

Чтоб с холма лицо обернуть

К пламенеющему закату.

Жемчугами расшит покров

И венец лучей над горами —

Точно вынос Святых Даров

Совершается в темном храме.

Вижу к небу в лиловой мгле

Возносящиеся ступени...

Кто-то сладко прильнул к земле

И целует мои колени.

Чую сердца прерывный звук

И во влажном степей дыханьи

Жарких губ и знакомых рук

Замирающие касанья.

Я ли в зорях венчанный царь?

Я ли долу припал в бессильи?

Осеняют земной алтарь

Огневеющие воскрылья...

<9 июля 1913 Коктебель>

«„К тебе я пришел через воды…“

«К тебе я пришел через воды, —

Пернатый, гудящий в стремленьи».

– Не жившим не надо свободы...

«Рассек я змеиные звенья,

Порвал паутинные сети...»

– Что в жизни нежнее плененья?

«Скорее, мы будем как дети

Кружиться, цветы заплетая...»

– Мне, смертной, нет места на свете..

«Затихла зеркальность морская...

Вечерние лебеди ясны,

Кренится бадья золотая...»

– Как наручни смерти прекрасны!

<Февраль 1915 Париж>

«Я глазами в глаза вникал…»

Я глазами в глаза вникал,

Но встречал не иные взгляды,

А двоящиеся анфилады

Повторяющихся зеркал.

Я стремился чертой и словом

Закрепить преходящий миг...

Но мгновенно плененный лик

Угасает, чтоб вспыхнуть новым.

Я боялся, – узнав, – забыть...

Но в стремлении нет забвенья.

Чтобы вечно сгорать и быть —

Надо рвать без печали звенья.

Я пленен в переливных снах,

В завивающихся круженьях,

Раздробившийся в отраженьях,

Потерявшийся в зеркалах.

<7 февраля 1915 Париж>

«Я быть устал среди людей…»

Я быть устал среди людей,

Мне слышать стало нестерпимо

Прохожих свист и смех детей...

И я спешу, смущаясь, мимо,

Не подымая головы,

Как будто не привыкло ухо

К враждебным ропотам молвы,

Растущим за спиною, глухо;

Как будто грязи едкой вкус

И камня подлого укус

Мне не привычны, не знакомы...

Но чувствовать еще больней

Любви незримые надломы

И медленный отлив друзей,

Когда, нездешним сном томима,

Дичась, безлюднеет душа

И замирает, не дыша,

Клубами жертвенного дыма.

<8 июля 1913>

«Как некий юноша, в скитаньях без возврата…»

Как некий юноша, в скитаньях без возврата

Иду из края в край и от костра к костру...

Я в каждой девушке предчувствую сестру

И между юношей ищу напрасно брата;

Щемящей радостью душа моя объята;

Я верю в жизнь и в сон, и в правду, и в игру,

И знаю, что приду к отцовскому шатру,

Где ждут меня мои и где я жил когда-то.

Бездомный долгий путь назначен мне судьбой.

Пускай другим он чужд... я не зову с собой,

Я странник и поэт, мечтатель и прохожий.

Любимое – со мной. Минувшего не жаль.

А ты, кто за плечом, – со мною тайно схожий,

Несбыточной мечтой сильнее жги и жаль!

<7 февраля 1913 Коктебель>

«Ступни горят, в пыли дорог душа…»

Ступни горят, в пыли дорог душа...

Скажи: где путь к невидимому граду?

– Остановись. Войди в мою ограду

И отдохни.

И слушай, не дыша,

Как ключ журчит, как шелестят вершины

Осокорей, звенят в воде кувшины...

Учись внимать молчанию садов,

Дыханью трав и запаху цветов.

<Январь 1910>

«И было так, как будто жизни звенья…»

И было так, как будто жизни звенья

Уж были порваны... успокоенье

Глубокое... и медленный отлив

Всех дум, всех сил... Я сознавал, что жив,

Лишь по дыханью трав и повилики.

Восход луны встречали чаек клики...

А я тонул в холодном лунном сне,

В мерцающей лучистой глубине,

И на меня из влажной бездны плыли

Дожди комет, потоки звездной пыли...

<5 июля 1913>

«Я, полуднем объятый…»

Я, полуднем объятый,

Точно крепким вином,

Пахну солнцем и мятой,

И звериным руном.

Плоть моя осмуглела,

Стан мой крепок и туг,

Потом горького тела

Влажны мускулы рук.

В медно-красной пустыне

Не тревожь мои сны —

Мне враждебны рабыни

Смертно-влажной Луны.

Запах лилий и гнили

И стоячей воды,

Дух вербены, ванили

И глухой лебеды.

<10 апреля 1910 Коктебель>

«Дети солнечно-рыжего меда…»

Дети солнечно-рыжего меда

И коричнево-красной земли —

Мы сквозь плоть в темноте проросли,

И огню наша сродна природа.

В звездном улье века и века

Мы, как пчелы у чресл Афродиты,

Вьемся, солнечной пылью повиты,

Над огнем золотого цветка.

<Январь 1910>

Надписи

1

Еще не отжиты связавшие нас годы,

Еще не пройдены сплетения путей...

Вдвоем, руслом одним, не смешивая воды,

Любовь и ненависть текут в душе моей.

2

В горькой купели земли крещены мы огнем и тоской,

Пепел сожженной любви тлеет в кадильнице дня.

3

Вместе в один водоем поглядим ли мы осенью поздней, —

Сблизятся две головы – три отразятся в воде.

<1910>

«Я верен темному завету:…»

Я верен темному завету:

«Быть всей душой в борьбе!»

Но змий,

Что в нас посеял волю к свету,

Велев любить, сказал: «Убий».

Я не боюсь земной печали:

Велишь убить, – любя, убью.

Кто раз упал в твои спирали —

Тем нет путей к небытию.

Я весь – внимающее ухо.

Я весь – застывший полдень дня.

Неистощимо семя духа,

И плоть моя – росток огня:

Пусть капля жизни в море канет —

Нерастворимо в смерти «Я»,

Не соблазнится плоть моя,

Личина трупа не обманет,

И не иссякнет бытие

Ни для меня, ни для другого:

Я был, я есмь, я буду снова!

Предвечно странствие мое.

<11 июля 1910 Коктебель>

«Замер дух – стыдливый и суровый…»

Замер дух – стыдливый и суровый,

Знаньем новой истины объят...

Стал я ближе плоти, больше людям брат.

Я познал сегодня ночью новый

Грех... И строже стала тишина —

Тишина души в провалах сна...

Чрез желанье, слабость и склоненье,

Чрез приятие земных вериг —

Я к земле доверчивей приник.

Есть в грехе великое смиренье:

Гордый дух да не осудит плоть!

Через грех взыскует тварь Господь.

<18(5) января 1912 Париж>

Пещера

Сперва мы спим в пурпуровой Пещере,

Наш прежний лик глубоко затая:

Для духов в тесноту земного бытия

Иные не открыты двери.

Потом живем... Минуя райский сад,

Спешим познать всю безысходность плоти:

В замок влагая ключ, слепые, в смертном поте,

С тоской стучимся мы назад...

О, для чего с такою жадной грустью

Мы в спазмах тел палящих ищем нег,

Устами льнем к устам и припадаем к устью

Из вечности текущих рек?

Нам путь закрыт к предутренней Пещере:

Сквозь плоть нет выхода – есть только вход.

А кто-то за стеной волнуется и ждет...

Ему мы открываем двери.

Не мы, а он возжаждал видеть твердь!

И наша страсть – полет его рожденья...

Того, кто в ласках тел не ведал утоленья,

Освобождает только смерть!

<12—13 сентября (30—31 августа) 1915

Биарриц>

Материнство

Мрак... Матерь... Смерть... Созвучное единство...

Здесь рокот внутренних пещер...

Там свист серпа в разрывах материнства:

Из мрака – смерч, гуденье дремных сфер.

Из всех узлов и вязей жизни – узел

Сыновности и материнства – он

Теснее всех и туже напряжен,

Дверь к бытию Водитель жизни сузил.

Я узами твоих кровей томим,

А ты, о мать, – найду ль для чувства слово?

Ты каждый день меня рождаешь снова

И мучима рождением моим.

Кто нас связал и бросил в мир слепыми?

Какие судьбы нами расплелись?

Как неотступно требуешь ты: «Имя

Свое скажи мне! Кто ты? Назовись».

Не помню имени, но знай, не весь я

Рожден тобой, и есть иная часть,

И судеб золотые равновесья

Блюдет вершительная власть.

Свобода и любовь в душе неразделимы,

Но нет любви, не налагавшей уз.

Тягло земли: двух смертных тел союз.

Как вихри, мы сквозь вечности гонимы.

Кто, возлюбив другого для себя,

Плоть возжелал для плоти, без возврата,

Тому в свершении – расплата:

Чрез нас родятся те, кого, любя,

Связали мы желаньем неотступным.

Двойным огнем ты очищалась, мать!

Свершая всё, что смела пожелать,

Ты обняла в слияньи целокупном

В себе самой возлюбленную плоть.

Но как прилив сменяется отливом —

Так с этих пор твой каждый день Господь

Отметил огненным разрывом.

Дитя растет, и в нем растет иной,

Не женщиной рожденный, непокорный,

Но связанный твоей тоской упорной,

Твоею вязью родовой.

Я знаю, мать, твой каждый час – утрата,

Как ты во мне, так я в тебе распят.

И нет любви твоей награды и возврата,

Затем что в ней самой награда и возврат.

<5 октября 1917 Коктебель>

«Отроком строгим бродил я…»

Отроком строгим бродил я

По терпким долинам

Киммерии печальной,

И дух мой незрячий

Томился

Тоскою древней земли.

В сумерках, в складках

Глубоких заливов

Ждал я призыва и знака,

И раз пред рассветом,

Встречая восход Ориона,

Я понял

Ужас ослепшей планеты,

Сыновность свою и сиротство...

Бесконечная жалость и нежность

Переполняют меня.

Я безысходно люблю

Человеческое тело. Я знаю

Пламя,

Тоскующее в разделенности тел.

Я люблю держать в руках

Сухие горячие пальцы

И читать судьбу человека

По линиям вещих ладоней.

Но мне не дано радости

Замкнуться в любви к одному:

Я покидаю всех и никого не забываю.

Я никогда не нарушил того, что растет;

Не сорвал ни разу

Нераспустившегося цветка:

Я снимаю созревшие плоды,

Облегчая отягощенные ветви.

И если я причинял боль,

То потому только,

Что не хотел заиграть до смерти тех,

Кто, прося о пощаде,

Всем сердцем молили

О гибели...

<1911>

«Склоняясь ниц, овеян ночи синью…»

Склоняясь ниц, овеян ночи синью,

Доверчиво ищу губами я

Сосцы твои, натертые полынью,

О, мать-земля!

Я не просил иной судьбы у неба,

Чем путь певца: бродить среди людей

И растирать в руках колосья хлеба

Чужих полей.

Мне не отказано ни в заблужденьях,

Ни в слабости, и много раз

Я угасал в тоске и в наслажденьях,

Но не погас.

Судьба дала мне в жизни слишком много;

Я ж расточал, что было мне дано:

Я только гроб, в котором тело Бога

Погребено.

Добра и зла не зная верных граней,

Бескрылая изнемогла мечта...

Вином тоски и хлебом испытаний

Душа сыта.

Благодарю за неотступность боли

Путеводительной: я в ней сгорю.

За горечь трав земных, за едкость соли

Благодарю.

7 ноября 1910

II. Киммерийская весна

«Моя земля хранит покой…»

Моя земля хранит покой,

Как лик иконы изможденный.

Здесь каждый след сожжен тоской,

Здесь каждый холм – порыв стесненный.

Я вновь пришел к твоим ногам

Сложить дары своей печали,

Бродить по горьким берегам

И вопрошать морские дали.

Всё так же пуст Эвксинский Понт

И так же рдян закат суровый,

И виден тот же горизонт,

Текучий, гулкий и лиловый.

<9 февраля 1910 Коктебель>

«Седым и низким облаком дол повит…»

Седым и низким облаком дол повит...

Чернильно-сини кручи лиловых гор.

Горелый, ржавый, бурый цвет трав.

Полосы иода и пятна желчи.

В морщине горной, в складках тисненых кож

Тускнеет сизый блеск чешуи морской.

Скрипят деревья. Вихрь траву рвет,

Треплет кусты и разносит брызги.

Февральский вечер сизой тоской повит.

Нагорной степью путь мой уходит вдаль.

Жгутами струй сечет глаза дождь.

Северный ветер гудит в провалах.

<Февраль 1910 Коктебель>

«К налогам гор душа влекома…»

К налогам гор душа влекома...

Яры, увалы, ширь полей...

Всё так печально, так знакомо..

Сухие прутья тополей,

Из камней низкая ограда,

Быльем поросшая межа,

Нагие лозы винограда

На темных глыбах плантажа,

Лучи дождя, и крики птичьи,

И воды тусклые вдали,

И это горькое величье

Весенней вспаханной земли...

<12 февраля 1910 Коктебель>

«Солнце! Твой родник…»

Солнце! Твой родник

В недрах бьет по темным жилам..

Воззывающий свой лик

Обрати к земным могилам!

Солнце! Из земли

Руки черные простерты...

Воды снежные стекли,

Тали в поле ветром стерты.

Солнце! Прикажи

Виться лозам винограда.

Завязь почек развяжи

Властью пристального взгляда!

<14 февраля 1910>

«Звучит в горах, весну встречая…»

Звучит в горах, весну встречая,

Ручьев прерывистая речь;

По сланцам стебли молочая

Встают рядами белых свеч.

А на полянах влажно-мшистых

Средь сгнивших за зиму листов

Глухие заросли безлистых

Лилово-дымчатых кустов.

И ветви тянутся к просторам,

Молясь Введению Весны,

Как семисвечник, на котором

Огни еще не зажжены.

<16 февраля 1910 Коктебель>

«Облака клубятся в безднах зеленых…»

Облака клубятся в безднах зеленых

Лучезарных пустынь восхода,

И сбегают тени с гор обнаженных

Цвета роз и меда.

И звенит, и блещет белый стеклярус

За Киик-Атламой костистой,

Плещет в синем ветре дымчатый парус,

Млеет след струистый,

Отливают волны розовым глянцем,

Влажные выгибая гребни,

Индевеет берег солью и сланцем,

И алеют щебни.

Скрыты горы синью пятен и линий —

Переливами перламутра...

Точно кисть лиловых бледных глициний,

Расцветает утро.

<21 февраля 1910 Коктебель>

«Над синевой зубчатых чащ…»

Над синевой зубчатых чащ,

над буро-глинистыми лбами,

июньских ливней темный плащ

клубится дымными столбами.

Веселым дождевым вином,

водами, пьяными, как сусло,

и пенно-илистым руном

вскипают жаждущие русла.

Под быстрым градом звонких льдин

стучат на крышах черепицы,

и ветки сизые маслин

в испуге бьют крылом, как птицы.

Дождь, вихрь и град – сечет, бьет, льет

и треплет космы винограда,

и рвется под бичами вод

кричащая Гамадриада...

И пресных вод в песке морском

встал дыбом вал, ярясь и споря,

и желтым ширится пятном

в прозрачной прозелени моря.

<13 июня 1913>

«Сквозь облак тяжелые свитки…»

Сквозь облак тяжелые свитки,

Сквозь ливней косые столбы

Лучей золотистые слитки

На горные падают лбы.

Пройди по лесистым предгорьям,

По бледным полынным лугам,

К широким моим плоскогорьям,

К гудящим волной берегам,

Где в дикой и пенной порфире,

Ложась на песок голубой,

Все шире, всё шире, всё шире

Развертывается прибой.

<18 ноября 1919 Коктебель>

«Опять бреду я босоногий…»

Опять бреду я босоногий,

По ветру лоснится ковыль.

Что может быть нежней, чем пыль

Степной, разъезженной дороги?

На бурый стелется ковер

Полдневный пламень, сух и ясен,

Хрусталь предгорий так прекрасен,

Так бледны дали серых гор.

Соленый ветер в пальцах вьется,

Ах, жажду счастья, хмель отрав

Не утолит ни горечь трав,

Ни соль овечьего колодца.

<16 ноября 1919 Коктебель>

«Твоей тоской душа томима…»

Твоей тоской душа томима,

Земля утерянных богов!

Дул свежий ветр... мы плыли мимо

Однообразных берегов.

Ныряли чайки в хлябь морскую,

Клубились тучи. Я смотрел,

Как солнце мечет в зыбь стальную

Алмазные потоки стрел,

Как с черноморскою волной

Азова илистые воды

Упорно месит ветр крутой

И, вестник близкой непогоды,

Развертывает свитки туч,

Срывает пену, вихрит смерчи,

И дальних ливней темный луч

Повис над берегами Керчи.

<1913>

«Заката алого заржавели лучи…»

Заката алого заржавели лучи

По склонам рыжих гор... и облачной галеры

Погасли паруса. Без края и без меры

Растет ночная тень. Остановись. Молчи.

Каменья зноем дня во мраке горячи.

Луга полынные нагорий тускло-серы...

И низко над холмом дрожащий серп Венеры,

Как пламя воздухом колеблемой свечи...

<1913 Коктебель>

«Ветер с неба клочья облак вытер…»

Ветер с неба клочья облак вытер,

Синим оком светит водоем,

Желтою жемчужиной Юпитер

Над седым возносится холмом.

Искры света в диске наклоненном —

Спутники стремительно бегут,

А заливы в зеркале зеленом

Пламена созвездий берегут.

И вблизи струя звенит о камень,

А внизу полет звенит цикад,

И гудит в душе певучий пламень

В вышине пылающих лампад.

Кто сказал: «Змеею препояшу

И пошлю»? Ликуя и скорбя,

Возношу к верховным солнцам чашу,

Переполненную светами, – себя.

<20 июня 1917>

Карадаг

«Преградой волнам и ветрам…»

Преградой волнам и ветрам

Стена размытого вулкана,

Как воздымающийся храм,

Встает из сизого тумана.

По зыбям меркнущих равнин,

Томимым неуемной дрожью,

Направь ладью к ее подножью

Пустынным вечером – один.

И над живыми зеркалами

Возникнет темная гора,

Как разметавшееся пламя

Окаменелого костра.

Из недр изверженным порывом,

Трагическим и горделивым, —

Взметнулись вихри древних сил:

Так в буре складок, в свисте крыл,

В водоворотах снов и бреда,

Прорвавшись сквозь упор веков,

Клубится мрамор всех ветров —

Самофракийская Победа!

<14 июня 1918>

«Над черно-золотым стеклом…»

Над черно-золотым стеклом,

Струистым бередя веслом

Узоры зыбкого молчанья,

Беззвучно оплыви кругом

Сторожевые изваянья,

Войди под стрельчатый намёт,

И пусть душа твоя поймет

Безвыходность слепых усилий

Титанов, скованных в гробу,

И бред распятых шестикрылий

Окаменелых Керубу.

Спустись в базальтовые гроты,

Вглядись в провалы и в пустоты,

Похожие на вход в Аид...

Прислушайся, как шелестит

В них голос моря – безысходней,

Чем плач теней... И над кормой

Склонись, тревожный и немой,

Перед богами преисподней...

...Потом плыви скорее прочь.

Ты завтра вспомнишь только ночь,

Столпы базальтовых гигантов,

Однообразный голос вод

И радугами бриллиантов

Переливающийся свод.

<17 июня 1918>

«Как в раковине малой – Океана…»

Как в раковине малой – Океана

Великое дыхание гудит,

Как плоть ее мерцает и горит

Отливами и серебром тумана,

А выгибы ее повторены

В движении и завитке волны, —

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммерии темная страна,

Заключена и преображена.

С тех пор как отроком у молчаливых

Торжественно-пустынных берегов

Очнулся я – душа моя разъялась,

И мысль росла, лепилась и ваялась

По складкам гор, по выгибам холмов.

Огнь древних недр и дождевая влага

Двойным резцом ваяли облик твой —

И сих холмов однообразный строй,

И напряженный пафос Карадага,

Сосредоточенность и теснота

Зубчатых скал, а рядом широта

Степных равнин и мреющие дали

Стиху – разбег, а мысли – меру дали.

Моей мечтой с тех пор напоены

Предгорий героические сны

И Коктебеля каменная грива;

Его полынь хмельна моей тоской,

Мой стих поет в волнах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой!

<6 июня 1918>

«Акрополи в лучах вечерней славы…»

Акрополи в лучах вечерней славы.

Кастилий нищих рыцарский покров.

Троады скорбь среди немых холмов.

Апулии зеркальные оправы.

Безвестных стран разбитые заставы,

Могильники забытых городов,

Размывы, осыпи, развалины и травы

Изглоданных волною берегов.

Озер агатовых колдующие очи,

Сапфирами увлаженные ночи,

Сухие русла, камни и полынь.

Теней луны по склонам плащ зубчатый.

Монастыри в преддверии пустынь,

И медных солнц гудящие закаты...

<24 октября 1916>

Пустыня

И я был сослан в глубь степей.

И я изведал мир огромный

В дни страннической и бездомной

Пытливой юности моей.

От изумрудно-синих взморий,

От перламутровых озер

Вели ступени плоскогорий

К престолам азиатских гор,

Откуда некогда, бушуя,

Людские множества текли,

Орды и царства образуя,

Согласно впадинам земли,

И, нисходя по склонам горным,

Селился первый человек

Вдоль по теченьям синих рек,

По топким заводям озерным.

И оставлял на дне степей

Меж чернобыльника и чобра

Быков обугленные ребра

И камни грубых алтарей.

Как незапамятно и строго

Звучал из глубины веков

Глухой пастуший голос рога

И звон верблюжьих бубенцов,

Когда, овеянный туманом,

Сквозь сон миражей и песков,

Я шел с ленивым караваном

К стене непобедимых льдов.

Шел по расплавленным пустыням,

По непротоптанным тропам,

Под небом исступленно-синим

Вослед пылающим столпам,

А по ночам в лучистой дали

Распахивался небосклон,

Миры цвели и отцветали

На звездном дереве времен.

И хоры горних сил хвалили

Творца миров из глубины

Ветвистых пламеней и лилий

Неопалимой Купины.

<19 ноября 1919 Коктебель>

«Выйди на кровлю... Склонись на четыре…»

Выйди на кровлю... Склонись на четыре

Стороны света, простерши ладонь.

Солнце... вода... облака... огонь...

Всё, что есть прекрасного в мире...

Факел косматый в шафранном тумане,

Влажной парчою расплесканный луч,

К небу из пены простертые длани,

Облачных грамот закатный сургуч.

Гаснут во времени, тонут в пространстве

Мысли, событья, мечты, корабли...

Я ж уношу в свое странствие странствий

Лучшее из наваждений земли.

<11 октября 1924 Коктебель>

Каллиера

С. В. Шервинскому

По картам здесь и город был, и порт.

Остатки мола видны под волнами.

Соседний холм насыщен черепками

Амфор и пифосов. Но город стерт,

Как мел с доски, разливом диких орд.

И мысль, читая смытое веками,

Подсказывает ночь, тревогу, пламя,

И рдяный блик в зрачках раскосых морд.

Зубец над городищем вознесенной

Народ зовет «Иссыпанной Короной»,

Как знак того, что сроки истекли,

Что судьб твоих до дна испита мера,

Отроковица эллинской земли

В венецианских бусах – Каллиера!

18 ноября 1926

<Коктебель>

«Фиалки волн и гиацинты пены…»

Фиалки волн и гиацинты пены

Цветут на взморье около камней.

Цветами пахнет соль... Один из дней,

Когда не жаждет сердце перемены

И не торопит преходящий миг,

Но пьет так жадно златокудрый лик

Янтарных солнц, просвеченных сквозь просинь.

Такие дни под старость дарит осень.

20 ноября 1926

<Коктебель>

III. Облики

«В янтарном забытьи полуденных минут…»

В янтарном забытьи полуденных минут

С тобою схожие проходят мимо жены...

В душе взволнованной торжественно поют

Фанфары Тьеполо и флейты Джиорджьоне.

И пышный снится сон: и лавры, и акант

По мраморам террас, и водные аркады,

И парков замкнутых душистые ограды

Из горьких буксусов и плющевых гирлянд.

Сменяя тишину веселым звоном пира,

Проходишь ты, смеясь, средь перьев и мечей,

Средь скорбно-умных лиц и блещущих речей

Шутов Веласкеса и дураков Шекспира...

Но я не вижу их... Твой утомленный лик

Сияет мне один на фоне Ренессанса,

На дымном золоте испанских майолик,

На синей зелени персидского фаянса.

<1 февраля 1913>

«Ты живешь в молчаньи темных комнат…»

Ты живешь в молчаньи темных комнат

Средь шелков и тусклой позолоты,

Где твой взгляд несут в себе и помнят

Зеркала, картины и киоты.

Смотрят в душу строгие портреты...

Речи книг звучат темно и разно...

Любишь ты вериги и запреты,

Грех молитв и таинства соблазна.

И тебе мучительно знакомы

Сладкий дым бензоя, запах нарда,

Тонкость рук у юношей Содомы,

Змийность уст у женщин Леонардо...

<12 февраля 1910>

«Двойной соблазн – любви и любопытства…»

Двойной соблазн – любви и любопытства...

Девичья грудь и голова пажа,

Лукавых уст невинное бесстыдство,

И в быстрых пальцах пламя мятежа...

В твоих зрачках танцуют арлекины...

Ты жалишь нежно-больно, но слегка...

Ты сочетала тонкость андрогины

С безгрешностью порочного цветка.

С тобой мила печаль земного плена

И верности докучливо ярмо...

Тобой звучат напевы Куперена,

Ты грусть огней на празднествах Рамо.

В твоих глазах зубчатый бег химеры:

Но их печаль теперь поймет ли кто?

Так смотрит вдаль на мглистый брег Цитеры

Влюбленный паж на барке у Ватто.

<1911>

«Не успокоена в покое…»

Не успокоена в покое,

Ты вся ночная в нимбе дня...

В тебе есть темное и злое,

Как в древнем пламени огня.

Твои негибкие уборы,

Твоих запястий бирюза,

И строгих девушек Гоморры

Любовь познавшие глаза.

Глухой и травный запах мирры —

В свой душный замыкает круг...

И емлют пальцы тонких рук

Клинок невидимой секиры...

Тебя коснуться и вдохнуть...

Узнать по запаху ладоней,

Что смуглая натерта грудь

Тоскою древних благовоний.

<14 декабря 1916>

«Пламенный истлел закат…»

Пламенный истлел закат...

Стелющийся дым костра,

Тлеющего у шатра,

Вызовет тебя назад.

Жду тебя, дальний брат, —

Брошенная сестра...

Топот глухих копыт

Чуткий мой ловит слух...

Всадник летит, как дух,

Взмыленный конь храпит...

Дышит в темноте верблюд,

Вздрагивают бубенцы,

Тонкие свои венцы

Звезды на песке плетут...

Мысли мои – гонцы

Вслед за конем бегут.

<Июль 1916>

«В эту ночь я буду лампадой…»

В эту ночь я буду лампадой

В нежных твоих руках...

Не разбей, не дыши, не падай

На каменных ступенях.

Неси меня осторожней

Сквозь мрак твоего дворца, —

Станут биться тревожней,

Глуше наши сердца...

В пещере твоих ладоней —

Маленький огонек —

Я буду пылать иконней —

Не ты ли меня зажег?

<Лето 1914>

«То в виде девочки, то в образе старушки…»

То в виде девочки, то в образе старушки,

То грустной, то смеясь – ко мне стучалась ты,

То требуя стихов, то ласки, то игрушки,

И мне даря взамен и нежность, и цветы.

То горько плакала, уткнувшись мне в колени,

То змейкой тонкою плясала на коврах...

Я знаю детских глаз мучительные тени

И запах ладана в душистых волосах.

Огонь какой мечты горит в тебе бесплодно?

Лампада ль тайная? Смиренная свеча ль?

Ах, всё великое, земное безысходно...

Нет в мире радости светлее, чем печаль!

<24 декабря 1911>

«Безумья и огня венец…»

Безумья и огня венец

Над ней горел.

И пламень муки,

И ясновидящие руки,

И глаз невидящий свинец,

Лицо готической сивиллы,

И строгость щек, и тяжесть век,

Шагов ее неровный бег —

Всё было полно вещей силы.

Ее несвязные слова,

Ночным мерцающие светом,

Звучали зовом и ответом.

Таинственная синева

Ее отметила средь живших...

...И к ней бежал с надеждой я

От снов дремучих бытия,

Меня отвсюду обступивших.

<Декабрь 1911 Париж>

«Альбомы нынче стали редки…»

Альбомы нынче стали редки —

В листах, исписанных пестро,

Чертить случайные виньетки

Отвыкло беглое перо.

О, пушкинская легкость! Мне ли,

Поэту поздних дней, дерзать

Словами, вместо акварели,

Ваш милый облик написать?

Увы! Улыбчивые щеки,

Веселый взгляд и детский рот

С трудом ложатся в эти строки...

И стих мой не передает

Веснушек, летом осмугленных,

Ни медных прядей в волосах,

Ни бликов золота в зеленых,

Слегка расставленных глазах.

Послушливым и своенравным

В зрачках веселым огоньком

Вы схожи и с лесным зверьком,

И с улыбающимся фавном.

Я ваш ли видел беглый взгляд,

И стан, и смуглые колена

Меж хороводами дриад

Во мгле скалистых стран Пуссена?

И мой суровый Коктебель

Созвучен с вашею улыбкой,

Как свод руин с лозою гибкой,

Как с пламенем зари – свирель.

<Июль 1912 Коктебель>

«Над головою подымая…»

Над головою подымая

Снопы цветов, с горы идет...

Пришла и смотрит...

Кто ты?

– Майя.

Благословляю твой приход.

В твоих глазах безумство. Имя

Звучит, как мира вечный сон...

Я наважденьями твоими

И зноем солнца ослеплен.

Войди и будь.

Я ждал от Рока

Вестей. И вот приносишь ты

Подсолнечник и ветви дрока —

Полудня жаркие цветы.

Дай разглядеть себя. Волною

Прямых лоснящихся волос

Прикрыт твой лоб, над головою

Сиянье вихрем завилось,

Твой детский взгляд улыбкой сужен,

Недетской грустью тронут рот,

И цепью маленьких жемчужин

Над бровью выступает пот.

Тень золотистого загара

На разгоревшихся щеках...

Так ты бежала... вся в цветах...

Вся в нимбах белого пожара...

Кто ты? Дитя? Царевна? Паж?

Такой тебя я принимаю:

Земли полуденный мираж,

Иллюзию, обманность... – Майю.

<7 июля 1913 Коктебель>

«И будут огоньками роз…»

И будут огоньками роз

Цвести шиповники, алея,

И под ногами млеть откос

Лиловым запахом шалфея,

А в глубине мерцать залив

Чешуйным блеском хлябей сонных

В седой оправе пенных грив

И в рыжей раме гор сожженных.

И ты с приподнятой рукой,

Не отрывая взгляд от взморья,

Пойдешь вечернею тропой

С молитвенного плоскогорья...

Минуешь овчий кош, овраг...

Тебя проводят до ограды

Коров задумчивые взгляды

И грустные глаза собак.

Крылом зубчатым вырастая,

Коснется моря тень вершин,

И ты изникнешь, млея, тая,

В полынном сумраке долин.

<14 июня 1913

Коктебель>

«Любовь твоя жаждет так много…»

Любовь твоя жаждет так много,

Рыдая, прося, упрекая...

Люби его молча и строго,

Люби его, медленно тая.

Свети ему пламенем белым —

Бездымно, безгрустно, безвольно.

Люби его радостно телом,

А сердцем люби его больно.

Пусть призрак, творимый любовью,

Лица не заслонит иного, —

Люби его с плотью и кровью —

Простого, живого, земного...

Храня его знак суеверно,

Не бойся врага в иноверце...

Люби его метко и верно —

Люби его в самое сердце.

<8 июля 1914 Коктебель>

«Я узнаю себя в чертах…»

Я узнаю себя в чертах

Отриколийского кумира

По тайне благостного мира

На этих мраморных устах.

О, вещий голос темной крови!

Я знаю этот лоб и нос,

И тяжкий водопад волос,

И эти сдвинутые брови...

Я влагой ливней нисходил

На грудь природы многолицей,

Плодотворя ее... я был

Быком, и облаком, и птицей...

В своих неизреченных снах

Я обнимал и обнимаю

Семелу, Леду и Данаю,

Поя бессмертьем смертный прах.

И детский дух, землей томимый,

Уносит царственный орел

На олимпийский мой престол

Для радости неугасимой.

<1 февраля 1913>

М. С. Цетлин

Нет, не склоненной в дверной раме,

На фоне пены и ветров,

Как увидал тебя Серов,

Я сохранил твой лик. Меж нами

Иная Франция легла:

Озер осенних зеркала

В душе с тобой неразделимы —

Булонский лес, печаль аллей,

Узорный переплет ветвей,

Парижа меркнущие дымы

И шеи скорбных лебедей.

В те дни судьба определяла,

Народ кидая на народ,

Чье ядовитей жалит жало

И чей огонь больнее жжет.

В те дни невыразимой грустью

Минуты метил темный рок,

И жизнь стремила свой поток

К еще неведомому устью.

<21 мая 1917 Коктебель>

Р. М. Хин

Я мысленно вхожу в ваш кабинет...

Здесь те, кто был, и те, кого уж нет,

Но чья для нас не умерла химера,

И бьется сердце, взятое в их плен...

Бодлера лик, нормандский ус Флобера,

Скептичный Фрайс, Святой Сатир – Верлен,

Кузнец – Бальзак, чеканщики – Гонкуры...

Их лица терпкие и четкие фигуры

Глядят со стен, и спят в сафьянах книг

Их дух, их мысль, их ритм, их бунт, их крик.

Я верен им... Но более глубоко

Волнует эхо здесь звучавших слов...

К вам приходил Владимир Соловьев,

И голова библейского пророка —

К ней шел бы крест, верблюжий мех у чресл —

Склонялась на обшивку этих кресл.

Творец людей, глашатай книг и вкусов,

Принесший нам Флобера, как Коран,

Сюда входил, садился на диван

И расточал огонь и блеск Урусов.

Как закрепить умолкнувшую речь?

Как дать словам движенье, тембр, оттенки?

Мне памятна больного Стороженки

Седая голова меж низких плеч.

Всё, что теперь забыто иль в загоне, —

Весь тайный цвет Европы иль Москвы —

Вокруг себя объединяли вы —

Брандес и Банг, Танеев, Минцлов, Кони...

Раскройте вновь дневник... Гляжу на ваш

Чеканный профиль с бронзовой медали...

Рука невольно ищет карандаш,

И мысль плывет в померкнувшие дали.

И в шелесте листаемых страниц,

В напеве фраз, в изгибах интонаций

Мерцают отсветы событий, встреч и лиц...

Погасшие огни былых иллюминаций.

<22 декабря 1913 Коктебель>

Ропшин

Холодный рот. Щеки бесстрастной складки

И взгляд из-под усталых век...

Таким сковал тебя железный век

В страстных огнях и бреде лихорадки.

В прихожих Лувра, в западнях Блуа,

Карандашом, без тени и без краски

Клуэ чертил такие ж точно маски

Времен последних Валуа.

Но сквозь лица пергамент сероватый

Я вижу дали северных снегов,

И в звездной мгле стоит большой, сохатый

Унылый лось – с крестом между рогов.

Таким был ты. Бесстрастный и мятежный

В руках кинжал, а в сердце крест:

Судья и меч... с душою снежно-нежной,

На всех путях хранимый волей звезд.

<20 декабря 1915 Париж>

Бальмонт

Огромный лоб, клейменный шрамом,

Безбровый взгляд зеленых глаз, —

В часы тоски подобных ямам,

И хмельных локонов экстаз.

Смесь воли и капризов детских,

И мужеской фигуры стать —

Веласкес мог бы написать

На тусклом фоне гор Толедских.

Тебе к лицу шелка и меч,

И темный плащ оттенка сливы;

Узорно-вычурная речь

Таит круженья и отливы,

Как сварка стали на клинке,

Зажатом в замшевой руке.

А голос твой, стихом играя,

Сверкает плавно, напрягая

Упругий и звенящий звук...

Но в нем живет не рокот лиры,

А пенье стали, свист рапиры

И меткость неизбежных рук.

И о твоих испанских предках

Победоносно говорят

Отрывистость рипостов редких

И рифм стремительный парад.

<15(2) февраля 1915 Париж>

Напутствие Бальмонту

Мы в тюрьме изведанных пространств...

Старый мир давно стал духу тесен,

Жаждущему сказочных убранств.

О, поэт пленительнейших песен,

Ты опять бежишь на край земли...

Но и он тебе ли неизвестен?

Как ни пенят волны корабли,

Как ни манят нас моря иные, —

Воды всех морей не те же ли?

Но, как ты, уже считаю дни я,

Зная, как торопит твой отъезд

Трижды-древняя Океания.

Но не в темном небе Южный Крест,

Не морей пурпурные хламиды

Грезишь ты, не россыпь новых звезд...

Чтоб подслушать древние обиды

В жалобах тоскующей волны,

Ты уж спал на мелях Атлантиды.

А теперь тебе же суждены

Лемурии огненной и древней

Наисокровеннейшие сны.

Голос пламени в тебе напевней,

Чем глухие всхлипы древних вод...

И не ты ль всех знойней и полдневней?

Не столетий беглый хоровод —

Пред тобой стена тысячелетий

Из-за океана восстает:

«Эллины, вы перед нами дети...» —

Говорил Солону древний жрец.

Но меж нас слова забыты эти...

Ты ж разъял глухую вязь колец,

И, мечту столетий обнимая,

Ты несешь утерянный венец.

Где вставала ночь времен немая,

Ты раздвинул яркий горизонт.

Лемурия... Атлантида... Майя...

Ты – пловец пучин времен, Бальмонт!

<22(9) января 1912 Париж>

Фаэтон

Бальмонту

Здравствуй, отрок солнцекудрый,

С белой мышью на плече!

Прав твой путь, слепой и мудрый,

Как молитва на мече.

Здравствуй, дерзкий, меднолицый,

Возжелавший до конца

Править грозной колесницей

Пламеносного отца!

С неба павший, распростертый,

Опаленный Фаэтон,

Грезишь ты, с землею стертый,

Всё один и тот же сон:

«Быть как Солнце!» до зенита

Разъяренных гнать коней!

Пусть алмазная орбита

Прыщет взрывами огней!

И неверною рукою

Не сдержав узду мечты,

Со священной четвернею

Рухнуть с горней высоты!

В темном пафосе паденья,

В дымах жертвенных костров

Славь любовь и исступленье

Воплями напевных строф!

Жги дома и нивы хлеба,

Жги людей, холмы, леса!

Чтоб огонь, упавший с неба,

Взвился снова в небеса!

<13 февраля 1914 Коктебель>

Два демона

Посв. Т. Г. Трапезникову

1

Я дух механики. Я вещества

Во тьме блюду слепые равновесья,

Я полюс сфер – небес и поднебесья,

Я гений числ. Я счетчик. Я глава.

Мне важны формулы, а не слова.

Я всюду и нигде. Но кликни – здесь я!

В сердцах машин клокочет злоба бесья.

Я князь земли! Мне знаки и права!

Я друг свобод. Создатель педагогик.

Я – инженер, теолог, физик, логик.

Я призрак истин сплавил в стройный бред.

Я в соке конопли. Я в зернах мака.

Я тот, кто кинул шарики планет

В огромную рулетку Зодиака.

2

На дно миров пловцом спустился я —

Мятежный дух, ослушник вышней воли.

Луч радости на семицветность боли

Во мне разложен влагой бытия.

Во мне звучит всех духов лития,

Но семь цветов разъяты в каждой доле

Одной симфонии. Не оттого ли

Отливами горю я, как змея?

Я свят грехом. Я смертью жив. В темнице

Свободен я. Бессилием – могуч.

Лишенный крыл, в пареньи равен птице.

Клюй, коршун, печень! Бей, кровавый ключ!

Весь хор светил – един в моей цевнице,

Как в радуге – един распятый луч.

6 февраля 1915

Париж

IV. Пляски

«Кость сожженных страстью – бирюза…»

Кость сожженных страстью – бирюза —

Тайная мечта...

Многим я заглядывал в глаза:

Та или не та?

В тихой пляске свились в легкий круг

Тени ль? Нити ль мглы?

Слишком тонки стебли детских рук,

Пясти тяжелы...

Пальцы гибки, как лоза с лозой,

Заплелись, виясь...

Отливает тусклой бирюзой

Ожерелий вязь.

Слишком бледны лица, профиль чист,

Нежны ветви ног...

В волосах у каждой аметист —

Темный огонек.

Мгла одежд скрывает очерк плеч

И прозрачит грудь;

Их тела, как пламенники свеч,

Может ветр задуть...

...И я сам, колеблемый, как дым

Тлеющих костров,

Восхожу к зелено-золотым

Далям вечеров.

<30 мая 1912 Коктебель>

Осенние пляски

Осень...

Под стройными хвоями сосен

Трелью раздельною

Свищет свирель.

Где вы,

Осенние фавны и девы

Зорких охот

И нагорных озер?

Сила,

Бродившая в соке точила,

Их опьянила,

И круг их затих...

Алы

Их губы, и взгляды усталы...

Лики темнее

Осенней земли...

Вот он —

Идет к заповедным воротам

Локоном хмеля

Увенчанный бог!

Бейте

В жужжащие бубны! развейте

Флейтами дрему

Лесов и полей!

В танце

Завейтесь! В осеннем багрянце

Пляской и вихрем

Завьется земля...

Маски

Из листьев наденете в пляске,

Белые ткани

Откинете с тел!

Ноги

Их давят пурпурные соки

Гроздий лиловых

И мха серебро...

Пляшет,

Упившись из меха, и машет

Тирсом с еловою

Шишкой сатир.

<6 февраля (24 января) 1915 Париж>

Трели

«Filiае et filii!»[12]

Свищет соловей

На лесном развилии

Радостных путей.

Расцветают лилии,

Плещут средь полей

Ткани, как воскрылия

Лебедей.

Сдержаны движения,

Руки сплетены...

В юноше смущение

Веющей весны...

И при приближении

Девушки – Луны —

Головокружение

Глубины.

Над лесными кущами

Вью-вью-вью-вью-вью

Трелями, секущими

Песню соловью,

Хоровод с поющими

Славу бытию

Звуками цветущими

Обовью...

<9 февраля (27 января) 1915 Париж>

Lunaria

Венок сонетов

1

Жемчужина небесной тишины

На звездном дне овьюженной лагуны!

В твоих лучах все лица бледно-юны,

В тебя цветы дурмана влюблены.

Тоской любви в сердцах повторены

Твоих лучей тоскующие струны,

И прежних лет волнующие луны

В узоры снов навеки вплетены...

Твой влажный свет и матовые тени,

Ложась на стены, на пол, на ступени,

Дают камням оттенок бирюзы.

Платана лист на них еще зубчатей

И тоньше прядь изогнутой лозы...

Лампада снов, владычица зачатий!

2

Лампада снов! Владычица зачатий!

Светильник душ! Таинница мечты!

Узывная, изменчивая, – ты

С невинности снимаешь воск печатей,

Внушаешь дрожь лобзаний и объятий,

Томишь тела сознаньем красоты

И к юноше нисходишь с высоты

Селеною, закутанной в гиматий.

От ласк твоих стихает гнев морей,

Богиня мглы и вечного молчанья,

А в недрах недр рождаешь ты качанья,

Вздуваешь воды, чрева матерей

И пояса развязываешь платий,

Кристалл любви! Алтарь ночных заклятий!

3

Кристалл любви! Алтарь ночных заклятий!

Хрустальный ключ певучих медных сфер,

На твой ущерб выходят из пещер,

Одна другой страшнее и косматей,

Стада Эмпуз; поют псалмы проклятий

И душат псов, цедя их кровь в кратэр;

Глаза у кошек, пятна у пантер

Становятся длиннее и крылатей.

Плоть призраков есть ткань твоих лучей,

Ты точишь камни, глину кирпичей;

Козел и конь, ягнята и собаки

Ночных мастей тебе посвящены;

Бродя в вине, ты дремлешь в черном маке,

Царица вод! Любовница волны!

4

Царица вод! Любовница волны!

Изгнанница в опаловой короне,

Цветок цветов! Небесный образ Иони!

Твоим рожденьем женщины больны...

Но не любить тебя мы не вольны:

Стада медуз томятся в мутном лоне,

И океана пенистые кони

Бегут к земле и лижут валуны.

И глубиной таинственных извивов

Качания приливов и отливов

Внутри меня тобой повторены.

К тебе растут кораллы темной боли,

И тянут стебли водоросли воли

С какой тоской из влажной глубины!

5

С какой тоской из влажной глубины

Всё смертное, усталое, больное,

Ползучее, сочащееся в гное,

Пахучее, как соки белены,

Как опиум волнующее сны,

Всё женское, текучее, земное,

Всё темное, всё злое, всё страстное,

Чему тела людей обречены, —

Слепая боль поднятой плугом нови,

Удушливые испаренья крови,

Весь Океан, плененный в руслах жил,

Весь мутный ил задушенных приятий,

Всё, чем я жил, но что я не изжил, —

К тебе растут сквозь мглу моих распятий.

6

К тебе растут сквозь мглу моих распятий

Цветы глубин. Ты затеплила страсть

В божнице тел. Дух отдала во власть

Безумью плоти. Круг сестер и братий

Разъяла в станы двух враждебных ратей.

Даров твоих приемлет каждый часть...

О, дай и мне к ногам твоим припасть!

Чем дух сильней, тем глубже боль и сжатей!

Вот из-за скал кривится лунный рог,

Спускаясь вниз, алея, багровея...

Двурогая! Трехликая! Афея!

С кладбищ земли, с распутий трех дорог

Дым черных жертв восходит на закате —

К Диане бледной, к яростной Гекате!

7

К Диане бледной, к яростной Гекате

Я простираю руки и мольбы:

Я так устал от гнева и борьбы —

Яви свой лик на мертвенном агате!

И ты идешь, багровая, в раскате

Подземных гроз, ступая на гробы,

Треглавая, держа ключи судьбы,

Два факела, кинжалы и печати.

Из глаз твоих лучатся смерть и мрак,

На перекрестках слышен вой собак,

И на могильниках дымят лампады.

И пробуждаются в озерах глубины,

Точа в ночи пурпуровые яды,

Змеиные, непрожитые сны.

8

Змеиные, непрожитые сны

Волнуют нас тоской глухой тревоги.

Словами Змия: «Станете как боги»

Сердца людей извечно прожжены.

Тавром греха мы были клеймены

Крылатым стражем, бдящим на пороге.

И нам, с тех пор бродящим без дороги,

Сопутствует клейменный лик Луны.

Века веков над нами тяготело

Всетемное и всестрастное тело

Планеты, сорванной с алмазного венца.

Но тусклый свет глубоких язв и ссадин

Со дна небес глядящего лица

И сладостен, и жутко безотраден.

9

И сладостен, и жутко безотраден

Безумный сон зияющих долин.

Я был на дне базальтовых теснин.

В провал небес (о, как он емко-жаден!)

Срывался ливень звездных виноградин.

И солнца диск, вступая в свой притин,

Был над столпами пламенных вершин,

Крылатый и расплесканный, – громаден.

Ни сумрака, ни воздуха, ни вод —

Лишь острый блеск агатов, сланцев, шпатов.

Ни шлейфы зорь, ни веера закатов

Не озаряют черный небосвод.

Неистово порывист и нескладен

Алмазный бред морщин твоих и впадин.

10

Алмазный бред морщин твоих и впадин

Томит и жжет. Неумолимо жестк

Рисунок скал, гранитов черный лоск,

Строенье арок, стрелок, перекладин.

Вязь рудных жил, как ленты пестрых гадин.

Наплывы лавы бурые, как воск,

И даль равнин, как обнаженный мозг...

Трехдневный полдень твой кошмарно-страден.

Пузырчатые оспины огня

Сверкают в нимбах яростного дня,

А по ночам над кратером Гиппарха

Бдит «Volva»[13] – неподвижная звезда,

И отливает пепельно-неярко

Твоих морей блестящая слюда.

11

Твоих морей блестящая слюда

Хранит следы борьбы и исступлений,

Застывших мук, безумных дерзновений,

Двойные знаки пламени и льда.

Здесь рухнул смерч вселенских «Нет» и «Да»

От Моря Бурь до Озера Видений,

От призрачных полярных взгромождений,

Не видевших заката никогда,

До темных цирков Mare Tenebrarum[14]

Ты вся порыв, застывший в гневе яром,

И страшный шрам на кряже Лунных Альп

Оставила небесная секира.

Ты, как Земля, с которой сорван скальп, —

Лик Ужаса в бесстрастности эфира!

12

Лик Ужаса в бесстрастности эфира —

Вне времени, вне памяти, вне мер!

Ты кладбище немыслимых Химер,

Ты иверень разбитого Потира.

Зане из сонма ангельского клира

На Бога Сил, Творца бездушных сфер,

Восстал в веках Денница-Люцифер,

Мятежный князь Зенита и Надира.

Ваяя смертью глыбы бытия,

Из статуй плоти огненное «Я»

В нас высек он: дал крылья мысли пленной,

Но в бездну бездн был свергнут навсегда.

И, остов недосозданной вселенной, —

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда!

13

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда,

Сплетенье гнева, гордости и боли,

Бескрылый взмах одной безмерной воли,

Средь судорог погасшая звезда.

На духов воль надетая узда,

Грааль Борьбы с причастьем горькой соли,

Голгофой душ пребудешь ты, доколе

Земных времен не канет череда.

Умершие, познайте слово Ада:

«Я разлагаю с медленностью яда

Тела в земле, а души на луне».

Вокруг Земли чертя круги вампира

И токи жизни пьющая во сне,

Ты жадный труп отвергнутого мира!

14

Ты жадный труп отвергнутого мира,

К живой Земле прикованный судьбой.

Мы, связанные бунтом и борьбой,

С вином приемлем соль и с пеплом миро.

Но в день Суда единая порфира

Оденет нас – владычицу с рабой.

И пленных солнц рассыпется прибой

У бледных ног Иошуа Бен-Пандира.

Но тесно нам венчальное кольцо:

К нам обратив тоски своей лицо,

Ты смотришь прочь неведомым нам ликом,

И пред тобой, – пред Тайной глубины,

Склоняюсь я в молчании великом,

Жемчужина небесной тишины.

15

Жемчужина небесной тишины,

Лампада снов, владычица зачатий,

Кристалл любви, алтарь ночных заклятий,

Царица вод, любовница волны,

С какой тоской из влажной глубины

К тебе растут сквозь мглу моих распятий,

К Диане бледной, к яростной Гекате

Змеиные, непрожитые сны.

И сладостен, и жутко безотраден

Алмазный бред морщин твоих и впадин,

Твоих морей блестящая слюда —

Лик ужаса в бесстрастности эфира,

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда,

Ты жадный труп отвергнутого мира.

<15 июня – 1 июля 1913 Коктебель>

V. Подмастерье

Посвящается Ю. Ф. Львовой

Мне было сказано:

Не светлым лирником, что нижет

Широкие и щедрые слова

На вихри струнные, качающие душу, —

Ты будешь подмастерьем

Словесного, святого ремесла,

Ты будешь кузнецом

Упорных слов,

Вкус, запах, цвет и меру выплавляя

Их скрытой сущности, —

Ты будешь

Ковалом и горнилом,

Чеканщиком монет, гранильщиком камней.

Стих создают – безвыходность, необходимость, сжатость,

Сосредоточенность...

Нет грани меж прозой и стихом:

Речение,

В котором все слова притерты,

Пригнаны и сплавлены,

Умом и терпугом, паялом и терпеньем,

Становится лирической строфой, —

Будь то страница

Тацита

Иль медный текст закона.

Для ремесла и духа – единый путь:

Ограничение себя.

Чтоб научиться чувствовать,

Ты должен отказаться

От радости переживаний жизни,

От чувства отрешиться ради

Сосредоточья воли,

И от воли – для отрешенности сознанья.

Когда же и сознанье внутри себя ты сможешь погасить —

Тогда

Из глубины молчания родится

Слово,

В себе несущее

Всю полноту сознанья, воли, чувства,

Все трепеты и все сиянья жизни.

Но знай, что каждым новым

Осуществлением

Ты умерщвляешь часть своей возможной жизни:

Искусство живо —

Живою кровью принесенных жертв.

Ты будешь Странником

По вещим перепутьям Срединной Азии

И западных морей,

Чтоб разум свой ожечь в плавильных горнах знанья,

Чтоб испытать сыновность и сиротство

И немоту отверженной земли.

Душа твоя пройдет сквозь пытку и крещенье

Страстною влагою,

Сквозь зыбкие обманы

Небесных обликов в зерцалах земных вод.

Твое сознанье будет

Потеряно в лесу противочувств,

Средь черных пламеней, среди пожарищ мира.

Твой дух дерзающий познает притяженья

Созвездий правящих и водящих планет...

Так, высвобождаясь

От власти малого, беспамятного «я»,

Увидишь ты, что все явленья —

Знаки,

По которым ты вспоминаешь самого себя,

И волокно за волокном сбираешь

Ткань духа своего, разодранного миром.

Когда же ты поймешь,

Что ты не сын земле,

Но путник по вселенным,

Что солнца и созвездья возникали

И гибли внутри тебя,

Что всюду – и в тварях, и в вещах —

Божественное Слово,

Их к бытию призвавшее,

Что ты освободитель божественных имен,

Пришедший изназвать

Всех духов – узников, увязших в веществе,

Когда поймешь, что человек рожден,

Чтоб выплавить из мира

Необходимости и Разума —

Вселенную Свободы и Любви, —

Тогда лишь

Ты станешь Мастером.

24 июня 1917

Коктебель

Неопалимая купина

Стихи о войне и революции

I. Война

Россия

(1915 г.)

Враждующих скорбный гений

Братским вяжет узлом,

И зло в тесноте сражений

Побеждается горшим злом.

Взвивается стяг победный...

Что в том, Россия, тебе?

Пребудь смиренной и бедной —

Верной своей судьбе.

Люблю тебя побежденной,

Поруганной и в пыли,

Таинственно осветленной

Всей красотой земли.

Люблю тебя в лике рабьем,

Когда в тишине полей

Причитаешь голосом бабьим

Над трупами сыновей.

Как сердце никнет и блещет,

Когда, связав по ногам,

Наотмашь хозяин хлещет

Тебя по кротким глазам.

Сильна ты нездешней мерой,

Нездешней страстью чиста,

Неутоленною верой

Твои запеклись уста.

Дай слов за тебя молиться,

Понять твое бытие,

Твоей тоске причаститься,

Сгореть во имя твое.

17 августа 1915

Биарриц

В эти дни

И. Эренбургу

В эти дни великих шумов ратных

И побед, пылающих вдали,

Я пленен в пространствах безвозвратных

Оголтелой, стынущей земли.

В эти дни не спазмой трудных родов

Схвачен дух: внутри разодран он

Яростью сгрудившихся народов,

Ужасом разъявшихся времен.

В эти дни нет ни врага, ни брата:

Все во мне, и я во всех; одной

И одна – тоскою плоть объята

И горит сама к себе враждой.

В эти дни безвольно мысль томится,

А молитва стелется, как дым.

В эти дни душа больна одним

Искушением – развоплотиться.

5 февраля 1915

Париж

Под знаком Льва

М. В. Сабашниковой

Томимый снами, я дремал,

Не чуя близкой непогоды;

Но грянул гром, и ветр упал,

И свет померк, и вздулись воды.

И кто-то для моих шагов

Провел невидимые тропы

По стогнам буйных городов

Объятой пламенем Европы.

Уже в петлях скрипела дверь

И в стены бил прибой с разбега,

И я, как запоздалый зверь,

Вошел последним внутрь ковчега.

Август 1914

Дорнах

Над полями Альзаса

Ангел непогоды

Пролил огнь и гром,

Напоив народы

Яростным вином.

Средь земных безлюдий

Тишина гудит

Грохотом орудий,

Топотом копыт.

Преклоняя ухо

В глубь души, внемли,

Как вскипает глухо

Желчь и кровь земли.

Ноябрь 1914

Дорнах

Посев

В осенний день по стынущим полянам

Дымящиеся водят борозды

Не пахари;

Не радуется ранам

Своим земля;

Не плуг вскопал следы;

Не семена пшеничного посева,

Не ток дождей в разъявшуюся новь, —

Но сталь и медь,

Живую плоть и кровь

Недобрый Сеятель

В годину Лжи и Гнева

Рукою щедрою посеял...

Бед

И ненависти колос,

Змеи плевел

Взойдут в полях безрадостных побед,

Где землю-мать

Жестокий сын прогневил.

3 февраля 1915

Париж

Газеты

Я пробегаю жадным взглядом

Вестей горючих письмена,

Чтоб душу, влажную от сна,

С утра ожечь ползучим ядом.

В строках кровавого листа

Кишат смертельные трихины,

Проникновенно лезвиины,

Неистребимы, как мечта.

Бродила мщенья, дрожжи гнева,

Вникают в мысль, гниют в сердцах,

Туманят дух, цветут в бойцах

Огнями дьявольского сева.

Ложь заволакивает мозг

Тягучей дремой хлороформа

И зыбкой полуправды форма

Течет и лепится, как воск.

И, гнилостной пронизан дрожью,

Томлюсь и чувствую в тиши,

Как, обезболенному ложью,

Мне вырезают часть души.

Hе знать, не слышать и не видеть...

Застыть, как соль... уйти в снега...

Дозволь не разлюбить врага

И брата не возненавидеть!

12 мая 1915

Париж

Другу

«А я, таинственный певец,

На берег выброшен волною...»

Арион

Мы, столь различные душою,

Единый пламень берегли

И братски связаны тоскою

Одних камней, одной земли.

Одни сверкали нам вдали

Созвездий пламенные диски;

И где бы ни скитались мы,

Но сердцу безысходно близки

Феодосийские холмы.

Нас тусклый плен земной тюрьмы

И рдяный угль творящей правды

Привел к могильникам Ардавды,

И там, вверяясь бытию,

Снастили мы одну ладью;

И, зорко испытуя дали

И бег волнистых облаков,

Крылатый парус напрягали

У Киммерийских берегов.

Но ясновидящая сила

Хранила мой беспечный век:

Во сне меня волною смыло

И тихо вынесло на брег.

А ты, пловец, с душой бессонной

От сновидений и молитв,

Ушел в круговороты битв

Из мастерской уединенной.

И здесь, у чуждых берегов,

В молчаньи ночи одинокой

Я слышу звук твоих шагов,

Неуловимый и далекий.

Я буду волить и молить,

Чтобы тебя в кипеньи битвы

Могли, как облаком, прикрыть

Неотвратимые молитвы.

Да оградит тебя Господь

От Князя огненной печали,

Тоской пытающего плоть,

Да защитит от едкой стали,

От жадной меди, от свинца,

От стерегущего огнива,

От злобы яростного взрыва,

От стрел крылатого гонца,

От ядовитого дыханья,

От проницающих огней,

Да не смутят души твоей

Ни гнева сладостный елей,

Ни мести жгучее лобзанье.

Да не прервутся нити прях,

Сидящих в пурпурных лоскутьях

На всех победных перепутьях,

На всех погибельных путях.

23 августа 1915

Биарриц

Пролог

Андрею Белому

Ты держишь мир в простертой длани,

И ныне сроки истекли...

В начальный год Великой Брани

Я был восхищен от земли.

И, на замок небесных сводов

Поставлен, слышал, смуты полн,

Растущий вопль земных народов,

Подобный реву бурных волн.

И с высоты непостижимой

Низвергся Вестник, оку зримый,

Как вихрь сверлящей синевы.

Огнем и сумраком повитый,

Шестикрылатый и покрытый

Очами с ног до головы.

И, сводом потрясая звездным,

На землю кинул он ключи,

Земным приказывая безднам

Извергнуть тучи саранчи,

Чтоб мир пасти жезлом железным.

А на вратах земных пещер

Он начертал огнем и серой:

«Любовь воздай за меру мерой,

А злом за зло воздай без мер».

И, став как млечный вихрь в эфире,

Мне указал Весы:

«Смотри:

В той чаше – мир; в сей чаше – гири:

Всё прорастающее в мире

Давно завершено внутри».

Так был мне внешний мир показан

И кладезь внутренний разъят.

И, знаньем звездной тайны связан,

Я ввержен был обратно в ад.

Один среди враждебных ратей —

Не их, не ваш, не свой, ничей —

Я голос внутренних ключей,

Я семя будущих зачатий.

11 сентября 1915

Биарриц

Армагеддон

Л. С. Баксту

«Три духа, имеющие вид жаб... соберут царей вселенной для великой

битвы... в место, называемое Армагеддон...»

Откровение, XVI, 12—16

Положив мне руки на заплечье

(Кто? – не знаю, но пронзил испуг

И упало сердце человечье...)

Взвел на холм и указал вокруг.

Никогда такого запустенья

И таких невыявленных мук

Я не грезил даже в сновиденьи!

Предо мной, тускла и широка,

Цепенела в мертвом исступленьи

Каменная зыбь материка.

И куда б ни кинул смутный взор я —

Расстилались саваны пустынь,

Русла рек иссякших, плоскогорья;

По краям, где индевела синь,

Громоздились снежные нагорья

И клубились свитками простынь

Облака. Сквозь огненные жерла

Тесных туч багровые мечи

Солнце заходящее простерло...

Так прощально гасли их лучи,

Что тоскою мне сдавило горло

И просил я:

«Вещий, научи:

От каких планетных ураганов

Этих волн гранитная гряда

Взмыта вверх?»

И был ответ:

«Сюда

По иссохшим ложам океанов

Приведут в день Страшного Суда

Трое жаб царей и царства мира

Для последней брани всех времен.

Камни эти жаждут испокон

Хмельной желчи Божьего потира.

Имя этих мест – Армагеддон».

3 октября 1915

Биарриц

«Не ты ли…»

Не ты ли

В минуту тоски

Швырнул на землю

Весы и меч

И дал безумным

Свободу весить

Добро и зло?

Не ты ли

Смесил народы

Густо и крепко,

Заквасил тесто

Слезами и кровью

И топчешь, грозный,

Грозды людские

В точиле гнева?

Не ты ли

Поэта кинул

На стогны мира

Быть оком и ухом?

Не ты ли

Отнял силу у рук

И запретил

Сложить обиды

В глубокой чаше

Земных весов,

Но быть назначил

Стрелой, указующей

Разницу веса?

Не ты ли

Неволил сердце

Благословить

Убийц и жертву,

Врага и брата?

Не ты ли

Неволил разум

Принять свершенье

Непостижимых

Твоих путей

Во всем гореньи

Противоречий,

Несовместимых

Для человечьей

Стесненной мысли?

Так дай же силу

Поверить в мудрость

Пролитой крови;

Дозволь увидеть

Сквозь смерть и время

Борьбу народов,

Как спазму страсти,

Извергшей семя

Всемирных всходов!

1 декабря 1915

Париж

Усталость

М. Стебельской

«Трости надломленной не преломит

И льна дымящегося не угасит».

Исаия 42, 3

И тогда, как в эти дни, война

Захлебнется в пламени и в лаве,

Будет спор о власти и о праве,

Будут умирать за знамена...

Он придет не в силе и не в славе,

Он пройдет в полях, как тишина;

Ничего не тронет и не сломит,

Тлеющего не погасит льна

И дрожащей трости не преломит.

Не возвысит голоса в горах,

Ни вина, ни хлеба не коснется —

Только всё усталое в сердцах

Вслед Ему с тоскою обернется.

Будет так, как солнце в феврале

Изнутри неволит нежно семя

Дать росток в оттаявшей земле.

И для гнева вдруг иссякнет время,

Братской распри разомкнется круг,

Алый Всадник потеряет стремя,

И оружье выпадет из рук.

27 сентября 1915

Биарриц

II. Пламена Парижа

Весна

А. В. Гольштейн

Мы дни на дни покорно нижем.

Даль не светла и не темна.

Над замирающим Парижем

Плывет весна... и не весна.

В жемчужных утрах, в зорях рдяных

Ни радости, ни грусти нет;

На зацветающих каштанах

И лист – не лист, и цвет – не цвет.

Неуловимо-беспокойна,

Бессолнечно-просветлена,

Неопьяненно и не стройно

Взмывает жданная волна.

Душа болит в краю бездомном;

Молчит, и слушает, и ждет...

Сама природа в этот год

Изнемогла в бореньи темном.

26 апреля 1915

Париж

Париж в январе 1915 г.

Кн. В. Н. Аргутинскому

Всё тот же он во дни войны,

В часы тревог, в минуты боли...

Как будто грезит те же сны

И плавит в горнах те же воли.

Всё те же крики продавцов

И гул толпы, глухой и дальний.

Лишь голос уличных певцов

Звучит пустынней и печальней.

Да ловит глаз в потоках лиц

Решимость сдвинутых надбровий,

Улыбки маленьких блудниц,

Войной одетых в траур вдовий;

Решетки запертых окон

Да на фасадах полинялых

Трофеи праздничных знамен,

В дождях и ветре обветшалых.

А по ночам безглазый мрак

В провалах улиц долго бродит,

Напоминая всем, что враг

Не побежден и не отходит.

Да светы небо стерегут,

Да ветр доносит запах пашни,

И беспокойно-долгий гуд

Идет от Эйфелевой башни.

Она чрез океаны шлет

То бег часов, то весть возмездья,

И сквозь железный переплет

Сверкают зимние созвездья.

19 февраля 1915

Париж

Цеппелины над Парижем

А. Н. Ивановой

Весь день звучали сверху струны

И гуды стерегущих птиц.

А после ночь писала руны,

И взмахи световых ресниц

Чертили небо. От окрестных

Полей поднялся мрак и лёг.

Тогда в ущельях улиц тесных

Заголосил тревожный рог...

И было видно: осветленный

Сияньем бледного венца,

Как ствол дорической колонны,

Висел в созвездии Тельца

Корабль. С земли взвивались змеи,

Высоко бил фонтан комет

И гас средь звезд Кассиопеи.

Внизу несомый малый свет

Строений колыхал громады;

Но взрывов гул и ядр поток

Ни звездной тиши, ни прохлады

Весенней – превозмочь не мог.

18 апреля 1915

Париж

Реймская богоматерь

Марье Самойловне Цетлин

Vuе de trois-quarts, la Cathédrale de Reims évoque une grande figure de femme agenouillée, en priére.

Rodin[15]

В минуты грусти просветленной

Народы созерцать могли

Ее – коленопреклоненной

Средь виноградников Земли.

И всех, кто сном земли недужен,

Ее целила благодать,

И шли волхвы, чтоб увидать

Ее – жемчужину жемчужин.

Она несла свою печаль,

Одета в каменные ткани,

Прозрачно-серые, как даль

Спокойных овидей Шампани.

И соткан был ее покров

Из жемчуга лугов поемных,

Туманных утр и облаков,

Дождей хрустальных, ливней темных.

Одежд ее чудесный сон,

Небесным светом опален,

Горел в сияньи малых радуг,

Сердца мерцали алых роз,

И светотень курчавых складок

Струилась прядями волос.

Земными создана руками,

Ее лугами и реками,

Ее предутренними снами,

Ее вечерней тишиной.

...И, обнажив, ее распяли...

Огонь лизал и стрелы рвали

Святую плоть... Но по ночам,

В порыве безысходной муки,

Ее обугленные руки

Простерты к зимним небесам.

19 февраля 1915

Париж

Lutetia parisiorum

«Fluctuat nес mergitur»[16]

Париж, Царьград и Рим – кариатиды

При входе в храм! Вам – солнцам-городам,

Кольцеобразно легшим по водам,

Завещан мир. В вас семя Атлантиды

Дало росток. Пророки и друиды

Во тьме лесов таили Девы храм,

А на реке, на месте Notre-Dame

Священник пел заутрени Изиды.

Париж! Париж! К какой плывет судьбе

Ладья Озириса в твоем гербе

С полночным грузом солнечного диска?

Кто закрепил на площади твоей

Драконью кровь волхвов и королей

Луксорского печатью обелиска?

22 апреля 1915

Париж

Парижу

Е. С. Кругликовой

Неслись года, как клочья белой пены...

Ты жил во мне, меняя облик свой;

И, уносимый встречною волной,

Я шел опять в твои замкнуться стены.

Но никогда сквозь жизни перемены

Такой пронзенной не любил тоской

Я каждый камень вещей мостовой

И каждый дом на набережных Сены.

И никогда в дни юности моей

Не чувствовал сильнее и больней

Твой древний яд отстоенной печали

На дне дворов, под крышами мансард,

Где юный Дант и отрок Бонапарт

Своей мечты миры в себе качали.

19 апреля 1915

Париж

Голова madame de Lamballe

(4 сент. 1792 г.)

Это гибкое, страстное тело

Растоптала ногами толпа мне,

И над ним надругалась, раздела...

И на тело

Не смела

Взглянуть я...

Но меня отрубили от тела,

Бросив лоскутья

Воспаленного мяса на камне...

И парижская голь

Унесла меня в уличной давке,

Кто-то пил в кабаке алкоголь,

Меня бросив на мокром прилавке..

Куафёр меня поднял с земли,

Расчесал мои светлые кудри,

Нарумянил он щеки мои,

И напудрил...

И тогда, вся избита, изранена

Грязной рукой,

Как на бал завита, нарумянена,

Я на пике взвилась над толпой

Хмельным тирсом...

Неслась вакханалия.

Пел в священном безумьи народ...

И, казалось, на бале в Версале я —

Плавный танец кружит и несет...

Точно пламя гудели напевы.

И тюремною узкою лестницей

В башню Тампля к окну Королевы

Поднялась я народною вестницей.

1906

Париж

Две ступени

Марине Цветаевой

1

Взятие Бастилии

(14 июля)

«14 juillеt 1789. – Riens».

Journal de Louis XVI[17]

Бурлит Сент-Антуан. Шумит Пале-Рояль.

В ушах звенит призыв Камиля Демулена.

Народный гнев растет, взметаясь ввысь, как пена.

Стреляют. Бьют в набат. В дыму сверкает сталь.

Бастилия взята. Предместья торжествуют.

На пиках головы Бертье и де Лоней.

И победители, расчистив от камней

Площадку, ставят столб и надпись: «Здесь танцуют».

Король охотился с утра в лесах Марли.

Борзые подняли оленя. Но пришли

Известья, что мятеж в Париже. Помешали...

Сорвали даром лов. К чему? Из-за чего?

Не в духе лег. Не спал. И записал в журнале:

«Четыр-надца-того и-юля. Ни-чего».

12 декабря 1917

2

Взятие Тюильри

(10 августа 1792 г.)

«Je me manque deux batteries pour balayer toute cette canaille la».[18]

(Мемуары Бурьенна. Слова Бонапарта)

Париж в огне. Король низложен с трона.

Швейцарцы перерезаны. Народ

Изверился в вождях, казнит и жжет.

И Лафайет объявлен вне закона.

Марат в бреду и страшен, как Горгона.

Невидим Робеспьер. Жиронда ждет.

В садах у Тюильри водоворот

Взметенных толп и львиный зев Дантона.

А офицер, незнаемый никем,

Глядит с презреньем – холоден и нем —

На буйных толп бессмысленную толочь,

И, слушая их исступленный вой,

Досадует, что нету под рукой

Двух батарей «рассеять эту сволочь».

21 ноября 1917

<Коктебель>

Термидор

1

Катрин Тео во власти прорицаний.

У двери гость – закутан до бровей.

Звучат слова: «Верховный жрец закланий,

Весь в голубом, придет, как Моисей,

Чтоб возвестить толпе, смирив стихию,

Что есть Господь! Он – избранный судьбой,

И, в бездну пав, замкнет ее собой...

Приветствуйте кровавого Мессию!

Се Агнец бурь! Спасая и губя,

Он кровь народа примет на себя.

Един Господь царей и царства весит!

Мир жаждет жертв, великим гневом пьян.

Тяжел Король... И что уравновесит

Его главу? – Твоя, Максимильян!»

2

Разгар Террора. Зной палит и жжет.

Деревья сохнут. Бесятся от жажды

Животные. Конвент в смятеньи. Каждый

Невольно мыслит: завтра мой черед.

Казнят по сотне в сутки. Город замер

И задыхается. Предместья ждут

Повальных язв. На кладбищах гниют

Тела казненных. В тюрьмах нету камер.

Пока судьбы кренится колесо,

В Монморанси, где веет тень Руссо,

С цветком в руке уединенно бродит,

Готовя речь о пользе строгих мер,

Верховный жрец – Мессия – Робеспьер —

Шлифует стиль и тусклый лоск наводит.

3

Париж в бреду. Конвент кипит, как ад.

Тюрьо звонит. Сен-Жюста прерывают.

Кровь вопиет. Казненные взывают.

Мстят мертвецы. Могилы говорят.

Вокруг Леба, Сен-Жюста и Кутона

Вскипает гнев, грозя их затопить.

Встал Робеспьер. Он хочет говорить.

Ему кричат: «Вас душит кровь Дантона!»

Еще судьбы неясен вещий лёт.

За них Париж, коммуны и народ —

Лишь кликнуть клич и встанут исполины.

Воззвание написано, но он

Кладет перо: да не прейдет закон!

Верховный жрец созрел для гильотины.

4

Уж фурии танцуют карманьолу,

Пред гильотиною подъемля вой.

В последний раз, подобная престолу,

Она царит над буйною толпой.

Везут останки власти и позора:

Убит Леба, больной Кутон без ног...

Один Сен-Жюст презрителен и строг.

Последняя телега Термидора.

И среди них на кладбище химер

Последний путь свершает Робеспьер.

К последней мессе благовестят в храме,

И гильотине молится народ...

Благоговейно, как ковчег с дарами,

Он голову несет на эшафот.

7 декабря 1917

<Коктебель>

III. Пути России

Предвестия

(1905 г.)

Сознанье строгое есть в жестах Немезиды:

Умей читать условные черты:

Пред тем как сбылись Мартовские Иды,

Гудели в храмах медные щиты...

Священный занавес был в скинии распорот:

В часы Голгоф трепещет смутный мир...

О, бронзовый Гигант! ты создал призрак-город,

Как призрак-дерево из семени – факир.

В багряных свитках зимнего тумана

Нам солнце гневное явило лик втройне,

И каждый диск сочился, точно рана...

И выступила кровь на снежной пелене.

А ночью по пустым и гулким перекресткам

Струились шелесты невидимых шагов,

И город весь дрожал далеким отголоском

Во чреве времени шумящих голосов...

Уж занавес дрожит перед началом драмы,

Уж кто-то в темноте – всезрящий, как сова, —

Чертит круги, и строит пентаграммы,

И шепчет вещие заклятья и слова.

9 января 1905

С.-Петербург

Ангел мщенья

(1906 г.)

Народу Русскому: Я скорбный Ангел Мщенья!

Я в раны черные – в распаханную новь

Кидаю семена. Прошли века терпенья.

И голос мой – набат. Хоругвь моя – как кровь.

На буйных очагах народного витийства,

Как призраки, взращу багряные цветы.

Я в сердце девушки вложу восторг убийства

И в душу детскую – кровавые мечты.

И дух возлюбит смерть, возлюбит крови алость.

Я грезы счастия слезами затоплю.

Из сердца женщины святую выну жалость

И тусклой яростью ей очи ослеплю.

О, камни мостовых, которых лишь однажды

Коснулась кровь! я ведаю ваш счет.

Я камни закляну заклятьем вечной жажды,

И кровь за кровь без меры потечет.

Скажи восставшему: Я злую едкость стали

Придам в твоих руках картонному мечу!

На стогнах городов, где женщин истязали,

Я «знаки Рыб» на стенах начерчу.

Я синим пламенем пройду в душе народа,

Я красным пламенем пройду по городам.

Устами каждого воскликну я «Свобода!»,

Но разный смысл для каждого придам.

Я напишу: «Завет мой – Справедливость!»

И враг прочтет: «Пощады больше нет»...

Убийству я придам манящую красивость,

И в душу мстителя вольется страстный бред.

Меч справедливости – карающий и мстящий —

Отдам во власть толпе... И он в руках слепца

Сверкнет стремительный, как молния разящий, —

Им сын заколет мать, им дочь убьет отца.

Я каждому скажу: «Тебе ключи надежды.

Один ты видишь свет. Для прочих он потух».

И будет он рыдать, и в горе рвать одежды,

И звать других... Но каждый будет глух.

Не сеятель сберег колючий колос сева.

Принявший меч погибнет от меча.

Кто раз испил хмельной отравы гнева,

Тот станет палачом иль жертвой палача.

1906

Париж

Москва

(март 1917 г.)

В.А. Рагозинскому

В Москве на Красной площади

Толпа черным-черна.

Гудит от тяжкой поступи

Кремлевская стена.

На рву у места Лобного

У церкви Покрова

Возносят неподобные

Нерусские слова.

Ни свечи не засвечены,

К обедне не звонят,

Все груди красным мечены,

И плещет красный плат.

По грязи ноги хлюпают,

Молчат... проходят... ждут...

На папертях слепцы поют

Про кровь, про казнь, про суд.

<20 ноября 1917>

Петроград

(1917)

Сергею Эфрону

Как злой шаман, гася сознанье

Под бубна мерное бряцанье

И опоражнивая дух,

Распахивает дверь разрух —

И духи мерзости и блуда

Стремглав кидаются на зов,

Вопя на сотни голосов,

Творя бессмысленные чуда, —

И враг, что друг, и друг, что враг,

Меречат и двоятся... – так,

Сквозь пустоту державной воли,

Когда-то собранной Петром,

Вся нежить хлынула в сей дом

И на зияющем престоле,

Над зыбким мороком болот

Бесовский правит хоровод.

Народ, безумием объятый,

О камни бьется головой

И узы рвет, как бесноватый...

Да не смутится сей игрой

Строитель внутреннего Града —

Те бесы шумны и быстры:

Они вошли в свиное стадо

И в бездну ринутся с горы.

9 декабря 1917

Коктебель

Трихины

«Появились новые трихины»...

Ф. Достоевский

Исполнилось пророчество: трихины

В тела и в дух вселяются людей.

И каждый мнит, что нет его правей.

Ремесла, земледелие, машины

Оставлены. Народы, племена

Безумствуют, кричат, идут полками,

Но армии себя терзают сами,

Казнят и жгут – мор, голод и война.

Ваятель душ, воззвавший к жизни племя

Страстных глубин, провидел наше время.

Пророчественною тоской объят,

Ты говорил, томимый нашей жаждой,

Что мир спасется красотой, что каждый

За всех во всем пред всеми виноват.

10 декабря 1917

<Коктебель>

Святая Русь

А. М. Петровой

Суздаль да Москва не для тебя ли

По уделам землю собирали

Да тугую золотом суму?

В рундуках приданое копили

И тебя невестою растили

В расписном да тесном терему?

Не тебе ли на речных истоках

Плотник-Царь построил дом широко —

Окнами на пять земных морей?

Из невест красой да силой бранной

Не была ль ты самою желанной

Для заморских княжих сыновей?

Но тебе сыздетства были любы —

По лесам глубоких скитов срубы,

По степям кочевья без дорог,

Вольные раздолья да вериги,

Самозванцы, воры да расстриги,

Соловьиный посвист да острог.

Быть царевой ты не захотела —

Уж такое подвернулось дело:

Враг шептал: развей да расточи,

Ты отдай казну свою богатым,

Власть – холопам, силу – супостатам,

Смердам – честь, изменникам – ключи.

Поддалась лихому подговору,

Отдалась разбойнику и вору,

Подожгла посады и хлеба,

Разорила древнее жилище

И пошла поруганной и нищей

И рабой последнего раба.

Я ль в тебя посмею бросить камень?

Осужу ль страстной и буйный пламень?

В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,

След босой ноги благословляя, —

Ты – бездомная, гулящая, хмельная,

Во Христе юродивая Русь!

19 ноября 1917

Коктебель

Мир

С Россией кончено... На последях

Ее мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик, да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

О, Господи, разверзни, расточи,

Пошли на нас огнь, язвы и бичи,

Германцев с запада, Монгол с востока,

Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

Чтоб искупить смиренно и глубоко

Иудин грех до Страшного Суда!

23 ноября 1917

Коктебель

Из бездны

(Октябрь 1917)

А. А. Новинскому

Полночные вздулись воды,

И ярость взметенных толп

Шатает имперский столп

И древние рушит своды.

Ни выхода, ни огня...

Времен исполнилась мера.

Отчего же такая вера

Переполняет меня?

Для разума нет исхода.

Но дух ему вопреки

И в бездне чует ростки

Неведомого всхода.

Пусть бесы земных разрух

Клубятся смерчем огромным —

Ах, в самом косном и темном

Пленен мировой дух!

Бичами страстей гонимы —

Распятые серафимы

Заточены в плоть:

Их жалит горящим жалом,

Торопит гореть Господь.

Я вижу в большом и в малом

Водовороты комет...

Из бездны – со дна паденья

Благословляю цветенье

Твое – всестрастной свет!

15 января 1918

<Коктебель>

Демоны глухонемые

«Кто так слеп, как раб Мой?

и глух, как вестник Мой, Мною посланный?»

Исайя 42, 19

Они проходят по земле,

Слепые и глухонемые,

И чертят знаки огневые

В распахивающейся мгле.

Собою бездны озаряя,

Они не видят ничего,

Они творят, не постигая

Предназначенья своего.

Сквозь дымный сумрак преисподней

Они кидают вещий луч...

Их судьбы – это лик Господний,

Во мраке явленный из туч.

29 декабря 1917

<Коктебель>

Русь глухонемая

Был к Иисусу приведен

Родными отрок бесноватый:

Со скрежетом и в пене он

Валялся, корчами объятый.

– «Изыди, дух глухонемой!» —

Сказал Господь. И демон злой

Сотряс его и с криком вышел —

И отрок понимал и слышал.

Был спор учеников о том,

Что не был им тот бес покорен,

А Он сказал:

«Сей род упорен:

Молитвой только и постом

Его природа одолима».

Не тем же ль духом одержима

Ты, Русь глухонемая! Бес,

Украв твой разум и свободу,

Тебя кидает в огнь и в воду,

О камни бьет и гонит в лес.

И вот взываем мы: Прииди...

А избранный вдали от битв

Кует постами меч молитв

И скоро скажет: «Бес, изыди!».

6 января 1918

<Коктебель>

Родина

«Каждый побрел в свою сторону

И никто не спасет тебя».

(Слова Исайи, открывшиеся В ночь на 1918 г.)

И каждый прочь побрел, вздыхая,

К твоим призывам глух и нем,

И ты лежишь в крови, нагая,

Изранена, изнемогая,

И не защищена никем.

Еще томит, не покидая,

Сквозь жаркий бред и сон – твоя

Мечта в страданьях изжитая

И неосуществленная...

Еще безумит хмель свободы

Твои взметенные народы

И не окончена борьба —

Но ты уж знаешь в просветленьи,

Что правда Славии – в смиреньи,

В непротивлении раба;

Что искус дан тебе суровый:

Благословить свои оковы,

В темнице простираясь ниц,

И правды восприять Христовой

От грешников и от блудниц;

Что, как молитвенные дымы,

Темны и неисповедимы

Твои последние пути,

Что не допустят с них сойти

Сторожевые Херувимы!

30 мая 1918

<Коктебель>

Преосуществление

К. Ф. Богаевскому

«Postquam devastationem XL aut amplius dies Roma fuit ita desolata, ut nemo ibi hominum, nisi bestiae morareuntur».

Marcellni Commentarii[19]

В глухую ночь шестого века,

Когда был мир и Рим простерт

Перед лицом германских орд,

И Гот теснил и грабил Грека,

И грудь земли и мрамор плит

Гудели топотом копыт,

И лишь монах, писавший «Акты

Остготских королей», следил

С высот оснеженной Соракты,

Как на равнине средь могил

Бродил огонь и клубы дыма,

И конницы взметали прах

На желтых Тибрских берегах, —

В те дни всё населенье Рима

Тотила приказал изгнать.

И сорок дней был Рим безлюден.

Лишь зверь бродил средь улиц. Чуден

Был Вечный Град: ни огнь сглодать,

Ни варвар стены разобрать

Его чертогов не успели.

Он был велик, и пуст, и дик,

Как первозданный материк.

В молчаньи вещем цепенели,

Столпившись, как безумный бред,

Его камней нагроможденья —

Все вековые отложенья

Завоеваний и побед:

Трофеи и обломки тронов,

Священный Путь, где камень стерт

Стопами медных легионов

И торжествующих когорт,

Водопроводы и аркады,

Неимоверные громады

Дворцов и ярусы колонн,

Сжимая и тесня друг друга,

Загромождали небосклон

И горизонт земного круга.

И в этот безысходный час,

Когда последний свет погас

На дне молчанья и забвенья,

И древний Рим исчез во мгле,

Свершалось преосуществленье

Всемирной власти на земле:

Орлиная разжалась лапа

И выпал мир. И принял Папа

Державу и престол воздвиг.

И новый Рим процвел – велик

И необъятен, как стихия.

Так семя, дабы прорасти,

Должно истлеть...

Истлей, Россия,

И царством духа расцвети!

17 января 1918

Коктебель

Европа

В.Л. Рюминой

Держа в руке живой и влажный шар,

Клубящийся и дышаший, как пар,

Лоснящийся здесь зеленью, там костью,

Струящийся, как жидкий хрисолит,

Он говорил, указывая тростью:

Пойми земли меняющийся вид:

Материков живые сочетанья,

Их органы, их формы, их названья

Водами Океана рождены.

И вот она – подобная кораллу,

Приросшая к Кавказу и к Уралу,

Земля морей и полуостровов,

Здесь вздутая, там сдавленная узко,

В парче лесов и в панцире хребтов,

Жемчужница огромного моллюска,

Атлантикой рожденная из пен —

Опаснейшая из морских сирен.

Страстей ее горючие сплетенья

Мерцают звездами на токах вод —

Извилистых и сложных, как растенья.

Она водами дышит и живет.

Ее провидели в лучистой сфере

Блудницею, сидящею на звере,

На водах многих с чашею в руке,

И девушкой, лежащей на быке.

Полярным льдам уста ее открыты,

У пояса, среди сапфирных влаг,

Как пчельный рой у чресел Афродиты,

Раскинул острова Архипелаг.

Сюда ведут страстных желаний тропы,

Здесь матерние органы Европы,

Здесь, жгучие дрожанья затая, —

В глубоких влуминах укрытая стихия,

Чувствилище и похотник ея, —

Безумила народы Византия.

И здесь, как муж, поял ее Ислам:

Воль Азии вершитель и предстатель —

Сквозь Бычий Ход Махмут-завоеватель

Проник к ее заветным берегам.

И зачала и понесла во чреве

Русь – третий Рим – слепой и страстный плод:

Да зачатое в пламени и в гневе

Собой восток и запад сопряжет!

Но, роковым охвачен нетерпеньем,

Всё исказил неистовый Хирург,

Что кесаревым вылущил сеченьем

Незрелый плод Славянства – Петербург.

Пойми великое предназначенье

Славянством затаенного огня:

В нем брезжит солнце завтрашнего дня,

И крест его – всемирное служенье.

Двойным путем ведет его судьба —

Она и в имени его двуглава:

Пусть SCLAVUS – раб, но Славия есть СЛАВА:

Победный нимб над головой раба!

В тисках войны сейчас еще томится

Всё, что живет, и всё, что будет жить:

Как солнца бег нельзя предотвратить —

Зачатое не может не родиться.

В крушеньях царств, в самосожженьях зла

Душа народов ширилась и крепла:

России нет – она себя сожгла,

Но Славия воссветится из пепла!

20 мая 1918

Коктебель

Написание о царях московских

1

Царь Иван был ликом некрасив,

Очи имея серы, пронзительны и беспокойны.

Нос протягновенен и покляп.

Ростом велик, а телом сух.

Грудь широка и туги мышцы.

Муж чудных рассуждений,

Многоречив зело,

В науке книжной опытен и дерзок.

А на рабы от Бога данные жестокосерд.

В пролитьи крови

Неумолим.

Жен и девиц сквернил он блудом много.

И множество народа

Немилостивой смертью погубил.

Таков был царь Иван.

2

Царь же Федор

Был ростом мал,

А образ имея постника,

Смирением обложен,

О мире попеченья не имея,

А только о спасении душевном.

Таков был Федор-царь.

3

Царь Борис – во схиме Боголеп —

Был образом цветущ,

Сладкоречив вельми,

Нищелюбив и благоверен,

Строителен зело

И о державе попечителен.

Держась рукой за верх срачицы, клялся

Сию последнюю со всеми разделить.

Единое имея неисправленье:

Ко властолюбию несытое желанье

И ко врагам сердечно прилежанье.

Таков был царь Борис.

4

Царевич Федор – сын царя Бориса —

Был отрок чуден,

Благолепием цветущ,

Как в поле крин, от Бога преукрашен,

Очи велики, черны,

Бел лицом,

А возраст среден.

Книжному научен почитанью.

Пустошное али гнилое слово

Из уст его вовек не исходише.

5

Царевна Ксения

Власы имея черны, густы,

Аки трубы лежаще по плечам.

Бровьми союзна, телом изобильна,

Вся светлостью облистана

И млечной белостью

Всетельно облиянна.

Воистину во всех делах чредима.

Любила воспеваемые гласы

И песни духовные.

Когда же плакала,

Блистала еще светлее

Зелной красотой.

6

Расстрига был ростом мал,

Власы имея руды.

Безбород и с бородавкой у переносицы.

Пясти тонки,

А грудь имел широку,

Мышцы толсты,

А тело помраченно.

Обличьем прост,

Но дерзостен и остроумен

В речах и наученьи книжном.

Конские ристалища любил,

Был ополчитель смел.

Ходил танцуя.

7

Марина Мнишек была прельстительна.

Бела лицом, а брови имея тонки.

Глаза змеиные. Рот мал. Поджаты губы.

Возрастом невелика,

Надменна обращеньем.

Любила плясания и игрища,

И пялишася в платья

Тугие с обручами,

С каменьями и жемчугом,

Но паче честных камней любяше негритенка.

8

Царь Василий был ростом мал,

А образом нелеп.

Очи подслеповаты. Скуп и неподатлив.

Но книжен и хитер.

Любил наушников,

Был к волхованьям склонен.

9

Боярин Федор – во иночестве Филарет —

Роста и полноты был средних.

Был обходителен.

Опальчив нравом.

Владетелен зело.

Божественное писанье разумел отчасти.

Но в знании людей был опытен:

Царями и боярами играше,

Аки на тавлее.

И роду своему престол Московский

Выиграл.

10

Так видел их и, видев, записал

Иван Михайлович

Князь Катырев-Ростовский.

23 августа 1919

Коктебель

DMETRIUS-IMPERATOR

(1591—1613)

Ю.Л. Оболенской

Убиенный много и восставый,

Двадцать лет со славой правил я

Отчею Московскою державой,

И годины более кровавой

Не видала русская земля.

В Угличе, сжимая горсть орешков

Детской окровавленной рукой,

Я лежал, а мать, в сенях замешкав,

Голосила, плача надо мной.

С перерезанным наотмашь горлом

Я лежал в могиле десять лет;

И рука Господняя простерла

Над Москвой полетье лютых бед.

Голод был, какого не видали.

Хлеб пекли из кала и мезги.

Землю ели. Бабы продавали

С человечьим мясом пироги.

Проклиная царство Годунова,

В городах без хлеба и без крова

Мерзли у набитых закромов.

И разъялась земная утроба,

И на зов стенящих голосов

Вышел я – замученный – из гроба.

По Руси что ветер засвистал,

Освещал свой путь двойной луною,

Пасолнцы на небе засвечал.

Шестернею в полночь над Москвою

Мчал, бичом по маковкам хлестал.

Вихрь-витной, гулял я в ратном поле,

На московском венчанный престоле

Древним Мономаховым венцом,

С белой панной – с лебедью – с Мариной

Я – живой и мертвый, но единый —

Обручался заклятым кольцом.

Но Москва дыхнула дыхом злобным —

Мертвый я лежал на месте Лобном

В черной маске, с дудкою в руке,

А вокруг – вблизи и вдалеке —

Огоньки болотные горели,

Бубны били, плакали сопели,

Песни пели бесы на реке...

Не видала Русь такого сраму!

А когда свезли меня на яму

И свалили в смрадную дыру —

Из могилы тело выходило

И лежало цело на юру.

И река от трупа отливала,

И земля меня не принимала.

На куски разрезали, сожгли,

Пепл собрали, пушку зарядили,

С четырех застав Москвы палили

На четыре стороны земли.

Тут тогда меня уж стало много:

Я пошел из Польши, из Литвы,

Из Путивля, Астрахани, Пскова,

Из Оскола, Ливен, из Москвы...

Понапрасну в обличенье вора

Царь Василий, не стыдясь позора,

Детский труп из Углича опять

Вез в Москву – народу показать,

Чтобы я на Царском на призоре

Почивал в Архангельском соборе,

Да сидела у могилы мать.

А Марина в Тушино бежала

И меня живого обнимала,

И, собрав неслыханную рать,

Подступал я вновь к Москве со славой...

А потом лежал в снегу – безглавый —

В городе Калуге над Окой,

Умерщвлен татарами и жмудью...

А Марина с обнаженной грудью,

Факелы подняв над головой,

Рыскала над мерзлою рекой

И, кружась по-над Москвою, в гневе

Воскрешала новых мертвецов,

А меня живым несла во чреве...

И пошли на нас со всех концов,

И неслись мы парой сизых чаек

Вдоль по Волге, Каспию – на Яик, —

Тут и взяли царские стрелки

Лебеденка с Лебедью в силки.

Вся Москва собралась, что к обедне,

Как младенца – шел мне третий год —

Да казнили казнию последней

Около Серпуховских ворот.

Так, смущая Русь судьбою дивной,

Четверть века – мертвый, неизбывный

Правил я лихой годиной бед.

И опять приду – чрез триста лет.

19 декабря 1917

Коктебель

Стенькин суд

Н.Н. Кедрову

У великого моря Хвалынского,

Заточенный в прибрежный шихан,

Претерпевый от змия горынского,

Жду вестей из полуношных стран.

Всё ль как прежде сияет – несглазена

Православных церквей лепота?

Проклинают ли Стеньку в них Разина

В воскресенье в начале поста?

Зажигают ли свечки, да сальные

В них заместо свечей восковых?

Воеводы порядки охальные

Всё ль блюдут в воеводствах своих?

Благолепная, да многохрамая...

А из ней хоть святых выноси.

Что-то, чую, приходит пора моя

Погулять по Святой по Руси.

Как, бывало, казацкая, дерзкая,

На Царицын, Симбирск, на Хвалынь —

Гребенская, Донская да Терская

Собиралась ватажить сарынь.

Да на первом на струге, на «Соколе»,

С полюбовницей – пленной княжной,

Разгулявшись, свистали да цокали,

Да неслись по-над Волгой стрелой.

Да как кликнешь сподрушных – приспешников:

«Васька Ус, Шелудяк да Кабан!

Вы ступайте пощупать помещиков,

Воевод, да попов, да дворян.

Позаймитесь-ка барскими гнездами,

Припустите к ним псов полютей!

На столбах с перекладиной гроздами

Поразвесьте собачьих детей».

Хорошо на Руси я попраздновал:

Погулял, и поел, и попил,

И за всё, что творил неуказного,

Лютой смертью своей заплатил.

Принимали нас с честью и с ласкою,

Выходили хлеб-солью встречать,

Как в священных цепях да с опаскою

Привезли на Москву показать.

Уж по-царски уважили пыткою:

Разымали мне каждый сустав

Да крестили смолой меня жидкою,

У семи хоронили застав.

И как вынес я муку кровавую,

Да не выдал казацкую Русь,

Так за то на расправу на правую

Сам судьей на Москву ворочусь.

Рассужу, развяжу – не помилую, —

Кто хлопы, кто попы, кто паны...

Так узнаете: как пред могилою,

Так пред Стенькой все люди равны.

Мне к чему царевать да насиловать,

А чтоб равен был всякому – всяк.

Тут пойдут их, голубчиков, миловать,

Приласкают московских собак.

Уж попомнят, как нас по Остоженке

Шельмовали для ихних утех.

Пообрубят им рученьки-ноженьки:

Пусть поползают людям на смех.

И за мною не токмо что драная

Голытьба, а казной расшибусь —

Вся великая, темная, пьяная,

Окаянная двинется Русь.

Мы устроим в стране благолепье вам, —

Как, восставши из мертвых с мечом, —

Три угодника – с Гришкой Отрепьевым,

Да с Емелькой придем Пугачем.

22 декабря 1917

Коктебель

Китеж

1

Вся Русь – костер. Неугасимый пламень

Из края в край, из века в век

Гудит, ревет... И трескается камень.

И каждый факел – человек.

Не сами ль мы, подобно нашим предкам,

Пустили пал? А ураган

Раздул его, и тонут в дыме едком

Леса и села огнищан.

Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров —

Народный не уймут костер:

Они уйдут, спасаясь от пожаров,

На дно серебряных озер.

Так, отданная на поток татарам,

Святая Киевская Русь

Ушла с земли, прикрывшись Светлояром...

Но от огня не отрекусь!

Я сам – огонь. Мятеж в моей природе,

Но цепь и грань нужны ему.

Не в первый раз, мечтая о свободе,

Мы строим новую тюрьму.

Да, вне Москвы – вне нашей душной плоти,

Вне воли медного Петра —

Нам нет дорог: нас водит на болоте

Огней бесовская игра.

Святая Русь покрыта Русью грешной,

И нет в тот град путей,

Куда зовет призывный и нездешной

Подводный благовест церквей.

2

Усобицы кромсали Русь ножами.

Скупые дети Калиты

Неправдами, насильем, грабежами

Ее сбирали лоскуты.

В тиши ночей, звездяных и морозных,

Как лютый крестовик-паук,

Москва пряла при Темных и при Грозных

Свой тесный, безысходный круг.

Здесь правил всем изветчик и наушник,

И был свиреп и строг

Московский князь – «постельничий и клюшник

У Господа», – помилуй Бог!

Гнездо бояр, юродивых, смиренниц —

Дворец, тюрьма и монастырь,

Где двадцать лет зарезанный младенец

Чертил круги, как нетопырь.

Ломая кость, вытягивая жилы,

Московский строился престол,

Когда отродье Кошки и Кобылы

Пожарский царствовать привел.

Антихрист-Петр распаренную глыбу

Собрал, стянул и раскачал,

Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу,

Наукам книжным обучал.

Империя, оставив нору кротью,

Высиживалась из яиц

Под жаркой коронованною плотью

Своих пяти императриц.

И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой.

Штыков сияньем озарен,

В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской

Отстаивался русский трон.

И вырвались со свистом из-под трона

Клубящиеся пламена —

На свет из тьмы, на волю из полона —

Стихии, страсти, племена.

Анафем церкви одолев оковы,

Повоскресали из гробов

Мазепы, Разины и Пугачевы —

Страшилища иных веков.

Но и теперь, как в дни былых падений,

Вся омраченная, в крови,

Осталась ты землею исступлений —

Землей, взыскующей любви.

3

Они пройдут – расплавленные годы

Народных бурь и мятежей:

Вчерашний раб, усталый от свободы,

Возропщет, требуя цепей.

Построит вновь казармы и остроги,

Воздвигнет сломанный престол,

А сам уйдет молчать в свои берлоги,

Работать на полях, как вол.

И, отрезвясь от крови и угара,

Цареву радуясь бичу,

От угольев погасшего пожара

Затеплит ярую свечу.

Молитесь же, терпите же, примите ж

На плечи крест, на выю трон.

На дне души гудит подводный Китеж —

Наш неосуществимый сон!

18 августа 1919

Во время наступления Деникина на Москву.

Коктебель

Дикое поле

1

Голубые просторы, туманы,

Ковыли, да полынь, да бурьяны...

Ширь земли да небесная лепь!

Разлилось, развернулось на воле

Припонтийское Дикое Поле,

Темная Киммерийская степь.

Вся могильниками покрыта —

Без имян, без конца, без числа...

Вся копытом да копьями взрыта,

Костью сеяна, кровью полита,

Да народной тугой поросла.

Только ветр закаспийских угорий

Мутит воды степных лукоморий,

Плещет, рыщет – развалист и хляб

По оврагам, увалам, излогам,

По немеряным скифским дорогам

Меж курганов да каменных баб.

Вихрит вихрями клочья бурьяна,

И гудит, и звенит, и поет...

Эти поприща – дно океана,

От великих обсякшее вод.

Распалял их полуденный огнь,

Индевела заречная синь...

Да ползла желтолицая погань

Азиатских бездонных пустынь.

За хазарами шли печенеги,

Ржали кони, пестрели шатры,

Пред рассветом скрипели телеги,

По ночам разгорались костры,

Раздувались обозами тропы

Перегруженных степей,

На зубчатые стены Европы

Низвергались внезапно потопы

Колченогих, раскосых людей,

И орлы на Равеннских воротах

Исчезали в водоворотах

Всадников и лошадей.

Много было их – люты, хоробры,

Но исчезли, «изникли, как обры»,

В темной распре улусов и ханств,

И смерчи, что росли и сшибались,

Разошлись, растеклись, растерялись

Средь степных безысходных пространств.

2

Долго Русь раздирали по клочьям

И усобицы, и татарва.

Но в лесах по речным узорочьям

Завязалась узлом Москва.

Кремль, овеянный сказочной славой,

Встал в парче облачений и риз,

Белокаменный и златоглавый

Над скудою закуренных изб.

Отразился в лазоревой ленте,

Развитой по лугам-муравам,

Аристотелем Фиоравенти

На Москва-реке строенный храм.

И московские Иоанны

На татарские веси и страны

Наложили тяжелую пядь

И пятой наступили на степи...

От кремлевских тугих благолепий

Стало трудно в Москве дышать.

Голытьбу с тесноты да с неволи

Потянуло на Дикое Поле

Под высокий степной небосклон:

С топором, да с косой, да с оралом

Уходили на север – к Уралам,

Убегали на Волгу, за Дон.

Их разлет был широк и несвязен:

Жгли, рубили, взымали ясак.

Правил парус на Персию Разин,

И Сибирь покорял Ермак.

С Беломорья до Приазовья

Подымались на клич удальцов

Воровские круги понизовья

Да концы вечевых городов.

Лишь Никола-Угодник, Егорий —

Волчий пастырь – строитель земли —

Знают были пустынь и поморий,

Где казацкие кости легли.

3

Русь! встречай роковые годины:

Разверзаются снова пучины

Неизжитых тобою страстей,

И старинное пламя усобиц

Лижет ризы твоих Богородиц

На оградах Печерских церквей.

Всё, что было, повторится ныне...

И опять затуманится ширь,

И останутся двое в пустыне —

В небе – Бог, на земле – богатырь.

Эх, не выпить до дна нашей воли,

Не связать нас в единую цепь.

Широко наше Дикое Поле,

Глубока наша скифская степь.

20 июня 1920

Коктебель

На вокзале

В мутном свете увялых

Электрических фонарей

На узлах, тюках, одеялах

Средь корзин, сундуков, ларей,

На подсолнухах, на окурках,

В сермягах, шинелях, бурках,

То врозь, то кучей, то в ряд,

На полу, на лестницах спят:

Одни – раскидавшись – будто

Подкошенные на корню,

Другие – вывернув круто

Шею, бедро, ступню.

Меж ними бродит зараза

И отравляет их кровь:

Тиф, холера, проказа,

Ненависть и любовь.

Едят их поедом жадным

Мухи, москиты, вши.

Они задыхаются в смрадном

Испареньи тел и души.

Точно в загробном мире,

Где каждый в себе несет

Противовесы и гири

Дневных страстей и забот.

Так спят они по вокзалам,

Вагонам, платформам, залам,

По рынкам, по площадям,

У стен, у отхожих ям:

Беженцы из разоренных,

Оголодавших столиц,

Из городов опаленных,

Деревень, аулов, станиц,

Местечек: тысячи лиц...

И социальный мессия,

И баба с кучей ребят,

Офицер, налетчик, солдат,

Спекулянт, мужики —

вся Россия.

Вот лежит она, распята сном,

По вековечным излогам,

Расплесканная по дорогам,

Искусанная огнем,

С запекшимися губами,

В грязи, в крови и во зле,

И ловит воздух руками,

И мечется по земле.

И не может в бреду забыться,

И не может очнуться от сна...

Не всё ли и всем простится,

Кто выстрадал, как она?

29 июля (ст. ст.) 1919

Коктебель

Русская революция

Во имя грозного закона

Братоубийственной войны

И воспаленны, и красны

Пылают гневные знамена.

Но жизнь и русская судьба

Смешала клички, стерла грани:

Наш «пролетарий» – голытьба,

А наши «буржуа» – мещане.

А грозный демон «Капитал» —

Властитель фабрик. Князь заботы,

Сущность отстоенной работы,

Преображенная в кристалл, —

Был нам неведом:

нерадивы

И нищи средь богатств земли,

Мы чрез столетья пронесли,

Сохою ковыряя нивы,

К земле нежадную любовь...

России душу омрачая,

Враждуют призраки, но кровь

Из ран ее течет живая.

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

Пусть бунт наш – бред, пусть дом наш пуст,

Пусть боль от наших ран не наша,

Но да не минет эта чаша

Чужих страданий – наших уст.

И если встали между нами

Все бреды будущих времен —

Мы всё же грезим русский сон

Под чуждыми нам именами.

Тончайшей изо всех зараз,

Мечтой врачует мир Россия —

Ты, погибавшая не раз

И воскресавшая стихия.

Как некогда святой Франциск

Видал: разверзся солнца диск

И пясти рук и ног Распятый

Ему лучом пронзил трикраты —

Так ты в молитвах приняла

Чужих страстей, чужого зла

Кровоточащие стигматы.

12 июня 1919

Русь гулящая

В деревнях погорелых и страшных,

Где толчется шатущий народ,

Шлендит пьяная в лохмах кумашных

Да бесстыжие песни орет.

Сквернословит, скликает напасти,

Пляшет голая – кто ей заказ?

Кажет людям срамные части,

Непотребства творит напоказ.

А проспавшись, бьется в подклетьях,

Да ревет, завернувшись в платок,

О каких-то расстрелянных детях,

О младенцах, засоленных впрок.

А не то разинет глазища

Да вопьется, вцепившись рукой:

«Не оставь меня смрадной и нищей,

Опозоренной и хмельной.

Покручинься моею обидой,

Погорюй по моим мертвецам,

Не продай басурманам, не выдай

На потеху лихим молодцам...

Вся-то жизнь в теремах под засовом..

Уж натешились вы надо мной...

Припаскудили пакостным словом,

Припоганили кличкой срамной».

Разве можно такую оставить,

Отчураться, избыть, позабыть?

Ни молитвой ее не проплавить,

Ни любовью не растопить...

Расступись же, кровавая бездна!

Чтоб во всей полноте бытия

Всенародно, всемирно, всезвездно

Просияла правда твоя!

5 января 1923

Коктебель

Благословение

Благословенье мое, как гром!

Любовь безжалостна и жжет огнем.

Я в милосердии неумолим:

Молитвы человеческие – дым.

Из избранных тебя избрал я, Русь!

И не помилую, не отступлюсь.

Бичами пламени, клещами мук

Не оскудеет щедрость этих рук.

Леса, увалы, степи и вдали

Пустыни тундр – шестую часть земли

От Индии до Ледовитых вод

Я дал тебе и твой умножил род.

Чтоб на распутьях сказочных дорог

Ты сторожила запад и восток.

И вот, вся низменность земного дна

Тобой, как чаша, до края полна.

Ты благословлена на подвиг твой

Татарским игом, скаредной Москвой,

Петровской дыбой, бредами калек,

Хлыстов, скопцов – одиннадцатый век.

Распластанною голой на земле,

То вздернутой на виску, то в петле, —

Тебя живьем свежуют палачи —

Радетели, целители, врачи.

И каждый твой порыв, твой каждый стон

Отмечен Мной и понят и зачтен.

Твои молитвы в сердце я храню:

Попросишь мира – дам тебе резню.

Спокойствия? – Девятый взмою вал.

Разрушишь тюрьмы? – Вырою подвал.

Раздашь богатства? – Станешь всех бедней,

Ожидовеешь в жадности своей!

На подвиг встанешь жертвенной любви?

Очнешься пьяной по плечи в крови.

Замыслишь единенье всех людей?

Заставлю есть зарезанных детей!

Ты взыскана судьбою до конца:

Безумием заквасил я сердца

И сделал осязаемым твой бред.

Ты – лучшая! Пощады лучшим нет.

В едином горне за единый раз

Жгут пласт угля, чтоб выплавить алмаз,

А из тебя, сожженный Мной народ,

Я ныне новый выплавляю род!

23 февраля 1923

Коктебель

Неопалимая купина

В эпоху бегства французов из Одессы

Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье?

Была ли ты? есть? или нет?

Омут... стремнина... головокруженье...

Бездна... безумие... бред...

Всё неразумно, необычайно:

Взмахи побед и разрух...

Мысль замирает пред вещею тайной

И ужасается дух.

Каждый, коснувшийся дерзкой рукою, —

Молнией поражен:

Карл под Полтавой, ужален Москвою

Падает Наполеон.

Помню квадратные спины и плечи

Грузных германских солдат —

Год... и в Германии русское вече:

Красные флаги кипят.

Кто там? Французы? Не суйся, товарищ,

В русскую водоверть!

Не прикасайся до наших пожарищ!

Прикосновение – смерть.

Реки вздувают безмерные воды,

Стонет в равнинах метель:

Бродит в точиле, качает народы

Русской разымчивой хмель.

Мы – зараженные совестью: в каждом

Стеньке – святой Серафим,

Отданный тем же похмельям и жаждам,

Тою же волей томим.

Мы погибаем, не умирая,

Дух обнажаем до дна.

Дивное диво – горит, не сгорая,

Неопалимая Купина!

28 мая 1919

Коктебель

IV Протопоп Аввакум

Памяти В.И. Сурикова

1

Прежде нежели родиться – было

Во граде солнечном,

В Небесном Иерусалиме:

Видел солнце, разверстое, как кладезь.

Силы небесные кругами обступили тесно —

Трижды тройным кольцом Сияющие Славы:

В первом круге —

Облакам подобные и ветрам огненным;

В круге втором —

Гудящие, как вихри косматых светов;

В третьем круге —

Звенящие и светлые, как звезды;

А в недрах Славы – в свете неприступном

Непостижима, Трисиянна, Пресвятая

Троица,

Подобно адаманту, вне мира сущему,

И больше мира.

И слышал я:

Отец рече Сынови:

– Сотворим человека

По образу и по подобью огня небесного... —

И голос был ко мне:

«Ти подобает облачиться в человека

Тлимого,

Плоть восприять и по земле ходить.

Поди: вочеловечься

И опаляй огнем!»

Был же я, как уголь раскаленный,

И вдруг погас,

И черен стал,

И, пеплом собственным одевшись,

Был извержен

В хлябь вешнюю.

2

Пеплом собственным одевшись, был извержен

В хлябь вешнюю:

Мое рожденье было

За Кудмою-рекой

В земле Нижегородской.

Отец мой прилежаще пития хмельного,

А мати – постница, молитвенница бысть.

Аз ребенком малым видел у соседа

Скотину мертвую,

И, во ночи восставши,

Молился со слезами,

Чтоб умереть и мне.

С тех пор привык молиться по ночам.

Молод осиротел,

Был во попы поставлен.

Пришла ко мне на исповедь девица,

Делу блудному повинна,

И мне подробно извещала.

Я же – треокаянный врач —

Сам разболелся,

Внутрь жгом огнем блудным,

Зажег я три свечи и руку

Возложив держал,

Дондеже разженье злое не угасло.

А дома до полночи молясь:

Да отлучит мя Бог —

Понеже бремя тяжко, —

В слезах забылся.

А очи сердечнии

При Волге при реке и вижу:

Плывут два корабля златые —

Всё злато: весла, и шесты, и щегла.

«Чьи корабли?» – спросил.

– «Детей твоих духовных».

А за ними третий —

Украшен не золотом, а разными пестротами:

Черно и пепельно, сине, красно и бело.

И красоты его ум человеческий вместить не может.

Юнош светел парус правит.

Я ему:

– «Чей есть корабль?»

А он мне:

– «Твой.

Плыви на нем, коль миром докучаешь!»

А я, вострепетав и седше, рассуждаю:

Аз есмь огонь, одетый пеплом плоти,

И тело наше без души есть кал и прах.

В небесном царствии всем золота довольно.

Нам же, во хлябь изверженным

И тлеющим во прахе, подобает

Страдати неослабно.

Что будет плаванье?

По мале времени, по виденному, беды

Восстали адовы, и скорби, и болезни.

3

Беды восстали адовы, и скорби, и болезни:

От воевод терпел за веру много:

Ин – в церкви взяв,

Как был – с крестом и в ризах

По улице за ноги волочил,

Ин – батогами бил, топтал ногами,

И мертв лежал я до полчаса и паки оживел,

Ин – на руке персты отгрыз зубами».

В село мое пришедше скоморохи

С домрами и с бубнами,

Я ж – грешник, – о Христе ревнуя, изгнал их,

Хари

И бубны изломал —

Един у многих.

Медведей двух великих отнял:

Одного ушиб – и паки ожил —

Другого отпустил на волю.

Боярин Шереметьев, на воеводство плывучи,

К себе призвал и, много избраня,

Сына брадобрица велел благословить,

Я ж образ блудоносный стал обличать.

Боярин, гораздо осердясь,

Велел мя в Волгу кинуть.

Я ж, взяв клюшку, а мати – некрещеного младенцу

Побрел в Москву – Царю печалиться.

А Царь меня поставил протопопом.

В те поры Никон

Яд изрыгнул.

Пишет:

«Не подобает в церкви

Метание творити на колену.

Тремя перстами креститеся».

Мы ж задумались, сошедшись.

Видим: быть беде!

Зима настала.

Озябло сердце.

Ноги задрожали.

И был мне голос:

«Время

Приспе страдания.

Крепитесь в вере.

Возможно Антихристу и избранных прельстити»...

4

Возможно Антихристу и избранных прельстити.

Взяли мя от всенощной, в телегу посадили,

Распяли руин и везли

От Патриархова двора к Андронью,

И на цепь кинули в подземную палатку.

Сидел три дня – не ел, не пил:

Бил на цепи поклоны —

Не знаю – на восток, не то на запад.

Никто ко мне не приходил,

А токмо мыши и тараканы,

Сверчок кричит и блох довольно.

Ста предо мной – не вем кто —

Ангел, аль человек, —

И хлеба дал и штец хлебать,

А после сгинул,

И дверь не отворялась.

Наутро вывели:

Журят, что Патриарху

Не покорился.

А я браню и лаю.

Приволочили в церковь – волосы дерут,

В глаза плюют

И за чепь торгают.

Хотели стричь,

Да Государь, сошедши с места, сам

Приступился к Патриарху —

Упросил не стричь.

И был приказ:

Сослать меня в Сибирь с женою и детьми.

5

Сослали меня в Сибирь с женою и с детьми.

В те поры Пашков, землицы новой ищучи,

Даурские народы под руку Государя приводил.

Суров был человек – людей без толку мучит.

Много его я уговаривал,

Да в руки сам ему попал.

Плотами плыли мы Тунгускою рекой.

На Долгом на пороге стал Пашков

С дощеника мя выбивать:

– «Для тебя-де дощеник плохо ходит,

Еретик ты:

Поди-де по горам, а с казаками не ходи».

Ох, горе стало!

Высоки горы —

Дебри непроходимые.

Утесы, яко стены,

В горах тех – змии великие,

Орлы и кречеты, индейские курята,

И многие гуляют звери —

Лоси, и кабаны,

И волки, и бараны дикие —

Видишь воочию, а взять нельзя.

На горы те мя Пашков выбивал

Там со зверьми и с птицами витати.

А я ему посланьице писал.

Начало сице:

«Человече! убойся Бога,

Сидящего на херувимех и презирающего в бездны!

Его ж трепещут Силы небесные и тварь земная.

Един ты презираешь и неудобство показуешь».

Многонько там написано.

Привели мя пред него, а он

Со шпагою стоит,

Дрожит.

– «Ты поп, или распоп?»

А я ему:

– «Есмь протопоп.

Тебе что до меня?»

А он рыкнул, как зверь, ударил по щеке,

Стал чепью бить,

А после, разболокши, стегать кнутом.

Я ж Богородице молюсь:

– «Владычица!

Уйми Ты дурака того!»

Сковали и на беть бросили:

Под капелью лежал.

Как били – не больно было,

А, лежа, на ум взбрело:

«За что Ты, Сыне Божий, попустил убить меня?

Не за Твое ли дело стою?

Кто будет судией меж мною и Тобой?»

Увы мне! будто добрый,

А сам, что фарисей с навозной рожей, —

С Владыкою судиться захотел.

Есмь кал и гной.

Мне подобает жить с собаками и свиньями:

Воняем —

Они по естеству, а я душой и телом.

6

Воняем: одни по естеству, а я душой и телом.

В студеной башне скованный сидел всю зиму.

Бог грел без платья:

Что собачка на соломке лежу.

Когда покормят, когда и нет.

Мышей там много – скуфьею бил,

А батожка не дали дурачки.

Спина гнила. Лежал на брюхе.

Хотел кричать уж Пашкову: Прости!

Да велено терпеть.

Потом два лета бродили по водам.

Зимой чрез волоки по снегу волоклись.

Есть стало нечего.

Начали люди с голоду мереть.

Река мелка.

Плоты тяжелы.

Палки суковаты.

Кнутья остры.

Жестоки пытки.

Приставы немилостивы.

А люди голодные:

Огонь да встряска —

Лишь станут мучать,

А он помрет.

Сосну варили, ели падаль.

Что волк не съест – мы доедим.

Волков и лис озяблых ели.

Кобыла жеребится – голодные же втай

И жеребенка, и место скверное кобылье —

Всё съедят.

И сам я – грешник – неволею причастник

Кобыльим и мертвечьим мясам.

Ох времени тому!

Как по реке по Нерчи

Да по льду голому брели мы пеши —

Страна немирная, отстать не смеем,

А за лошадями не поспеть.

Протопопица бредет, бредет,

Да и повалится.

Ин томный человек набрел,

И оба повалились:

Кричат, а встать не могут.

Мужик кричит:

«Прости, мол, матушка!»

А протопопица:

«Чего ты, батько,

Меня-то задавил?»

Приду – она пеняет:

«Долго ль муки сей нам будет, протопоп?»

А я ей:

«Марковна, до самой смерти».

Она ж, вздохня, ответила:

«Добро, Петрович.

Ин дальше побредем».

7

Ин дальше побредем,

И слава Богу сотворившему благая!

Курочка у нас была черненька.

Весь круглый год по два яичка в день

Робяти приносила.

Сто рублев при ней – то дело плюново.

Одушевленное творенье Божье!

Нас кормила и сама сосновой кашки

Тут клевала из котла,

А рыбка прилучится – так и рыбку.

На нарте везучи, в те поры задавили

Ее мы по грехам.

Не просто она досталась нам:

У Пашковой снохи-боярыни

Все куры переслепли.

Она ко мне пришла,

Чтоб я о курах помолился.

Я думаю – заступница есть наша

И детки есть у ней.

Молебен пел, кадил,

Куров кропил, корыто делал,

Водой святил, да всё ей отослал.

Курки исцелели —

И наша курочка от племени того.

Да полно говорить-то:

У Христа так повелось издавна —

Богу всё надобно: и птичка и скотинка

Ему во славу, человека ради.

8

Во славу Бога, человека ради

Творится всё.

С Мунгальским царством воевати

Пашков сына Еремея посылал

И заставлял волхва язычника шаманить и гадать,

А тот мужик близ моего зимовья

Привел барана вечером

И волхвовать учал:

Вертел им много

И голову прочь отвертел.

Зачал скакать, плясать и бесов призывать

И, много покричав, о землю ударился,

И пена изо рта пошла.

Бесы давят его, а он их спрашивает:

«Удастся ли поход?»

Они ж ему:

«С победою великой

И богатством назад придут».

А воеводы рады: богатыми вернемся.

Я ж в хлевине своей взываю с воплем:

«Послушай мене, Боже!

Устрой им гроб! Погибель наведи!

Да ни один домой не воротится!

Да не будет по слову дьявольскому!»

Громко кричу, чтоб слышали...

И жаль мне их: душа то чует,

Что им побитым быти,

А сам на них погибели молю.

Прощаются со мной, а я им:

Погибнете!

Как выехали ночью —

Лошади заржали, овцы и козы заблеяли,

Коровы заревели, собаки взвыли,

Сами иноземцы завыли, что собаки:

Ужас

На всех напал.

А Еремей слезами просит, чтобы

Помолился я за него.

Был друг мой тайной —

Перед отцом заступник мой.

Жалко было: стал докучать Владыке,

Чтоб пощадил его.

Учали ждать с войны, и сроки все прошли.

В те поры Пашков

Застенок учредил и огнь расклад:

Хочет меня пытать.

А я к исходу душевному молитвы прочитал:

Стряпня знакома —

После огня того живут не долго.

Два палача пришли за мной...

И чудно дело:

Еремей сам-друг дорожкой едет – ранен.

Всё войско у него побили без остатку,

А сам едва ушел.

А Пашков, как есть пьяной с кручины,

Очи на мя возвел, —

Словно медведь морской, белой, —

Жива бы проглотил, да Бог не выдал.

Так десять лет меня он мучал.

Аль я его? Не знаю.

Бог разберет в день века.

9

Бог разберет в день века.

Грамота пришла – в Москву мне ехать.

Три года ехали по рекам да лесам.

Горы, каких не видано:

Врата, столпы, палатки, повалуши —

Всё богаделанно.

На море на Байкале —

Цветенья благовонные и травы,

И птиц гораздо много: гуси да лебеди

По водам точно снег.

А рыбы в нем: и осетры, и таймени,

И омули, и нерпы, и зайцы великие.

И всё-то у Христа для человека наделано.

Его же дние в суете, как тень, проходят:

Он скачет, что козел,

Съесть хочет, яко змий,

Лукавствует, как бес,

И гневен, яко рысь.

Раздуется, что твой пузырь,

Ржет, как жребя, на красоту чужую,

Отлагает покаяние на старость,

А после исчезает.

Простите мне, никонианцы, что избранил вас,

Живите, как хотите.

Аз паче всех есмь грешен,

По весям еду, а в духе ликование,

А в русски грады приплыл —

Узнал о церкви – ничто не успевает,

И, опечалясь, седше, рассуждаю:

«Что сотворю: поведаю ли слово Божие,

Аль скроюся?

Жена и дети меня связали...»

А протопопица, меня печальна видя,

Приступи ко мне с опрятством и рече ми:

«Что, господине, опечалился?»

А я ей:

«Что сотворю, жена?

Зима ведь на дворе.

Молчать мне аль учить?

Связали вы меня...»

Она же мне:

«Что ты, Петрович?

Аз тя с детьми благословляю:

Проповедай по-прежнему.

О нас же не тужи.

Силен Христос и не покинет нас.

Поди, поди, Петрович, обличай блудню их

Еретическую»...

10

Да, обличай блудню их еретическую...

А на Москву приехал —

Государь, бояра – все мне рады:

Как ангела приветствуют.

Государь меня к руке поставил:

«Здорово, протопоп, живешь?

Еще-де свидеться Бог повелел».

А я, супротив руку ему поцеловавши:

«Жив, говорю, Господь, жива душа моя.

А впредь, что Бог прикажет».

Он же, миленькой, вздохнул, да и пошел,

Где надобе ему.

В подворье на Кремле велел меня поставить

Да проходя сам кланялся низенько:

«Благослови меня-де, и помолись о мне».

И шапку в иную пору – мурманку, – снимаючи,

Уронит с головы.

А все бояра – челом мне да челом.

Как мне царя того, бояр тех не жалеть?

Звали всё, чтоб в вере соединился с ними.

Да видят – не хочу, – так Государь велел

Уговорить меня, чтоб я молчал.

Так я его потешил —

Царь есть от Бога учинен и до меня добренек.

Пожаловал мне десять рублев,

Царица тоже,

А Федор Ртищев – дружище наше старое —

Тот шестьдесят рублев

Велел мне в шапку положить.

Всяк тащит да несет.

У Федосьи Прокофьевны Морозовой

И днюю и ночую —

Понеже дочь моя духовная.

Да к Ртищеву хожу

С отступниками спорить.

11

К Ртищеву ходил с отступниками спорить.

Вернулся раз домой зело печален,

Понеже много шумел в тот день.

А в доме у меня случилось неустройство:

Протопопица моя с вдовою домочадицей Фетиньей

Повздорила.

А я пришед обеих бил и оскорбил гораздо.

Тут бес вздивьял в Филиппе.

Филипп был бешеной – к стене прикован:

Жесток в нем бес сидел,

Да вовсе кроток стал молитвами моими,

А тут вдруг зачал цепь ломать —

На всех домашних ужас нападе.

Меня не слушает, да как ухватит —

И стал як паучину меня терзать,

А сам кричит:

«Попал мне в руки!»

Молитву говорю – не пользует молитва.

Так горько стало: бес надо мною волю взял.

Вижу – грешен: пусть бьет меня.

Маленько полежал и с совестью собрался.

Восстав, жену сыскал и земно кланялся:

«Прости меня, Настасья Марковна!»

Посем с Фетиньей такоже простился,

На землю лег и каждому велел

Меня бить плетью по спине

По окаянной.

А человек там было двадцать.

Жена и дети – все плачучи стегали.

А я ко всякому удару по молитве.

Когда же все отбили —

Бес, увидев ту неминучую беду,

Вон из Филиппа вышел.

А в тонцем сне возвещено мне было:

«По стольком по страданьи угаснуть хочешь?

Блюдися от меня – не то растерзан будешь».

Сам вижу: церковное ничто не успевает,

И паки заворчал,

Да написал Царю посланьице,

Чтоб он Святую Церковь от ереси оборонил.

12

Посланьице Царю, чтоб он Святую Церковь

От ереси оборонил:

«Царь-Государь, наш свет!

Твой богомолец в Даурех мученой

Бьет тебе челом.

Во многих живучи смертях,

Из многих заключений восставши, как из гроба,

Я чаял дома тишину найти,

А вижу церковь смущенну паче прежнего.

Угасли древние лампады,

Замутился Рим, и пал Царьград,

Лутари, Гусяти и Колвинцы

Тело Церкви честное раздирали,

В Галлии – земле вечерней,

В граде во Парисе,

В училище Соборном

Блазнились прелестью, что зрит на круг небесный,

Достигши разумом небесной тверди

И звездные теченья разумея.

Только Русь, облистанная светом

Благости, цвела как вертоград,

Паче мудрости любя простыню.

Как на небе грозди светлых звезд

По лицу Руси сияли храмы,

Города стояли на мощах,

Да Москва пылала светом веры.

А нынче вижу: ересь на Москву пришла —

Нарядна – в царской багрянице ездит,

Из чаши потчует;

И царство Римское и Польское,

И многие другие реши упоила

Да и на Русь приехала.

Церковь – православна,

А догматы церковны – от Никона еретика.

Многие его боятся – Никона,

Да, на Бога уповая, – я не боюсь его,

Понеже мерзок он пред Богом – Никон.

Задумал адов пес:

«Арсен, печатай книги – как-нибудь,

Да только не по-старому».

Так су и сделал.

Ты ж простотой души своей

От внутреннего волка книги приял,

Их чая православными.

Никонианский дух – Антихристов есть дух!

Как до нас положено отцами —

Так лежи оно во век веков!

Горе нам! Едина точка

Смущает богословию,

Единой буквой ересь вводится.

Не токмо лишь святые книги изменили,

Но вещи и пословицы, обычаи и ризы:

Исуса бо глаголят Иисусом,

Николу Чудотворца – Николаем,

Спасов образ пишут:

Лице – одутловато,

Уста – червонные, власы – кудрявы,

Брюхат и толст, как немчин учинен —

Только сабли при бедре не писано.

Еще злохитрый Дьявол

Из бездны вывел – мнихи:

Имеющие образ любодейный,

Подклейки женские и клобуки рогаты;

Расчешут волосы, чтоб бабы их любили,

По титькам препояшутся, что женка брюхатая

Ребенка в брюхе не извредить бы;

А в брюхе у него не меньше ребенка бабьего

Накладено еды той:

Мигдальных ягод, ренскова,

И романей, и водок, процеженных вином.

Не челобитьем тебе реку,

Не похвалой глаголю,

А истину несу:

Некому тебе ведь извещать,

Как строится твоя держава.

Вем, яко скорбно от докуки нашей,

Тебе, о Государь!

Да нам не сладко,

Когда ломают ребра, кнутьем мучат,

Да жгут огнем, да голодом томят.

Ведаю я разум твой:

Умеешь говорить ты языками многими.

Да что в том прибыли?

Ведь ты, Михайлович, русак – не грек.

Вздохни-ка ты по-старому – по-русски:

«Господи, помилуй мя грешного!»

А «Кирие-элейсон» ты оставь.

Возьми-ка ты никониан, латынников, жидов

Да пережги их – псов паршивых,

А нас природных – своих-то, распусти —

И будет хорошо.

Царь христианской, миленькой ты наш!»

13

Царь христианской миленькой-то наш

Стал на меня с тех пор кручиновати.

Не любо им, что начал говорить,

А любо, коль молчу.

Да мне так не сошлось.

А власти, что козлы, – все пырскать стали.

Был от Царя мне выговор:

«Поедь-де в ссылку снова».

Учали вновь возить

По тюрьмам да по монастырям.

А сами просят:

«Долго ль мучать нас тебе?

Соединись-ка с нами, Аввакумушка!»

А я их – зверей пестрообразных – обличаю,

Да вере истинной народ учу.

Опять в Москву свезли, —

В соборном храме стригли:

Обгрызли, что собаки, и бороду обрезали,

Да бросили в тюрьму.

Потом приволокли

На суд Вселенских Патриархов.

И наши тут же – сидят, что лисы.

Говорят: «Упрям ты:

Вся-де Палестина, и Серби, и Албансы, и Волохи,

И Римляне, и Ляхи, – все крестятся тремя персты».

А я им:

«Учители вселенстии!

Рим давно упал, и Ляхи с ним погибли.

У вас же православие пестро

С насилия турецкого.

Впредь сами к нам учиться приезжайте!»

Тут наши все завыли, что волчата, —

Бить бросились...

И Патриархи с ними:

Великое Антихристово войско!

А я им:

«Убивши человека,

Как литоргисать будете?»

Они и сели.

Я ж отошел к дверям да на бок повалился:

Вы посидите, а я, мол, полежу.

Они смеются:

Дурак-де протопоп – не почитает Патриархов.

А я их словами Апостола:

«Мы ведь – уроды Христа ради:

Вы славны, мы – бесчестны,

Вы сильны, мы же – немощны».

14

Вы – сильны, мы же – немощны.

Боярыню Морозову с сестрой —

Княгиней Урусовой – детей моих духовных

Разорили и в Боровске в темницу закопали.

Ту с мужем развели, у этой сына уморили.

Федосья Прокофьевна, боярыня, увы!

Твой сын плотской, а мой духовный,

Как злак посечен:

Уж некого тебе погладить по головке,

Ни четками в науку постегать,

Ни посмотреть, как на лошадке ездит.

Да ты не больно кручинься-то:

Христос добро изволил,

Мы сами-то не вем, как доберемся,

А они на небе у Христа ликовствуют

С Федором – с удавленным моим.

Федор-то – юродивый покойник —

Пять лет в одной рубахе на морозе

И гол и бос ходил.

Как из Сибири ехал – ко мне пришел.

Псалтырь печатей новых был у него —

Не знал о новизнах.

А как сказал ему – в печь бросил книгу.

У Федора зело был подвиг крепок:

Весь день юродствует, а ночью на молитве.

В Москве, как вместе жили, —

Неможется, лежу, – а он стыдит:

«Долго ль лежать тебе? И как сорома нет?

Встань, миленькой!»

Вытащит, посадит, прикажет молитвы говорить,

А сам-то бьет поклоны за меня.

То-то был мне друг сердечный!

Хорош и Афанасьюшка – другой мой сын духовный,

Да в подвиге маленько покороче.

Отступники его на углях испекли:

Что сладок хлеб принесся Пречистой Троице!

Ивана – князя Хованского – избили батогами

И, как Исаию, огнем сожгли.

Двоих родных сынов – Ивана и Прокофья —

Повесить приказали;

Они ж не догадались

Венцов победных ухватить,

Сплошали – повинились.

Так вместе с матерью их в землю закопали:

Вот вам – без смерти смерть.

У Лазаря священника отсекли руку,

А она-то отсечена и лежа на земле

Сама сложила пальцы двуперстием.

Чудно сие:

Бездушная одушевленных обличает.

У схимника – у старца Епифания

Язык отрезали.

Ему ж Пречистая в уста вложила новый:

Бог – старый чудотворец —

Допустит пострадать и паки исцелит.

И прочих наших на Москве пекли и жарили.

Чудно! Огнем, кнутом да виселицей

Веру желают утвердить.

Которые учили так – не знаю,

А мой Христос не так велел учить.

Выпросил у Бога светлую Россию сатана —

Да очервленит ю

Кровью мученической.

Добро ты, Дьявол, выдумал —

И нам то любо:

Ради Христа страданьем пострадати.

15

Ради Христа страданьем пострадати

Мне не судил еще Господь:

Царица стояла за меня – от казни отпросила.

Так, братию казня, меня ж не тронув,

Сослали в Пустозерье

И в срубе там под землю закопали:

Как есть мертвец —

Живой похороненной.

И было на Страстной со мною чудо:

Распространился мой язык

И был зело велик,

И зубы тоже,

Потом стал весь широк —

По всей земле под небесем пространен,

А после небо, землю и тварей всех

Господь в меня вместил.

Не диво ли: в темницу заключен,

А мне Господь и небо и землю покорил?

Есмь мал и наг,

А более вселенной.

Есмь кал и грязь,

А сам горю, как солнце.

Э, милые, да если б Богу угодно было

Душу у каждого разоблачить от пепела,

Так вся земля растаяла б,

Что воск, в единую минуту.

Задумали добро:

Двенадцать лет

Закопанным в земле меня держали;

Думали – погасну,

А я молитвами да бденьями свечу

На весь крещеный мир.

От света земного заперли,

Да свет небесный замкнуть не догадались.

Двенадцать лет не видел я ни солнца,

Ни неба синего, ни снега, ни деревьев, —

А вывели казнить —

Смотрю, дивлюсь:

Черно и пепельно, сине, красно и бело,

И красоты той

Ум человеческий вместить не может!

Построен сруб – соломою накладен:

Корабль мой огненный —

На родину мне ехать.

Как стал ногой —

Почуял: вот отчалю!

И ждать не стал —

Сам подпалил свечой.

Святая Троица! Христос мой миленькой!

Обратно к Вам в Иерусалим небесный!

Родясь – погас,

Да снова разгорелся!

19 мая 1918

Коктебель

V. Личины

Красногвардеец

(1917)

Скакать на красном параде

С кокардой на голове

В расплавленном Петрограде,

В революционной Москве.

В бреду и в хмельном азарте

Отдаться лихой игре,

Стоять за Родзянку в марте,

За большевиков в октябре.

Толпиться по коридорам

Таврического дворца,

Не видя буржуйным спорам

Ни выхода, ни конца.

Оборотиться к собранью,

Рукою поправить ус,

Хлестнуть площадною бранью,

На ухо заломив картуз.

И, показавшись толковым, —

Ввиду особых заслуг

Быть посланным с Муравьевым

Для пропаганды на юг.

Идти запущенным садом.

Щупать замок штыком.

Высаживать дверь прикладом.

Толпою врываться в дом.

У бочек выломав днища,

В подвал выпускать вино,

Потом подпалить горище

Да выбить плечом окно.

В Раздельной, под Красным Рогом

Громить поместья и прочь

В степях по грязным дорогам

Скакать в осеннюю ночь.

Забравши весь хлеб, о «свободах»

Размазывать мужикам.

Искать лошадей в комодах

Да пушек по коробкам.

Палить из пулеметов:

Кто? С кем? Да не всё ль равно?

Петлюра, Григорьев, Котов,

Таранов или Махно...

Слоняться буйной оравой.

Стать всем своим невтерпеж.

И умереть под канавой

Расстрелянным за грабеж.

16 июня 1919

Коктебель

Матрос

(1918)

Широколиц, скуласт, угрюм,

Голос осиплый, тяжкодум,

В кармане – браунинг и напилок,

Взгляд мутный, злой, как у дворняг,

Фуражка с лентою «Варяг»,

Сдвинутая на затылок.

Татуированный дракон

Под синей форменной рубашкой,

Браслеты, в перстне кабошон,

И красный бант с алмазной пряжкой.

При Керенском, как прочий флот,

Он был правительству оплот,

И Баткин был его оратор,

Его герой – Колчак. Когда ж

Весь черноморский экипаж

Сорвал приезжий агитатор,

Он стал большевиком, и сам

На мушку брал да ставил к стенке,

Топил, устраивал застенки,

Ходил к кавказским берегам

С «Пронзительным» и с «Фидониси»,

Ругал царя, грозил Алисе;

Входя на миноноске в порт,

Кидал небрежно через борт:

«Ну как? Буржуи ваши живы?»

Устроить был всегда непрочь

Варфоломеевскую ночь,

Громил дома, ища поживы,

Грабил награбленное, пил,

Швыряя керенки без счета,

И вместе с Саблиным топил

Последние остатки флота.

Так целый год прошел в бреду.

Теперь, вернувшись в Севастополь,

Он носит красную звезду

И, глядя вдаль на пыльный тополь,

На Инкерманский известняк,

На мертвый флот, на красный флаг,

На илистые водоросли

Судов, лежащих на боку,

Угрюмо цедит земляку:

«Возьмем Париж... весь мир... а после

Передадимся Колчаку».

14 июня 1919

Коктебель

Большевик

(1918)

Памяти Барсова

Зверь зверем. С крученкой во рту.

За поясом два пистолета.

Был председателем «Совета»,

А раньше грузчиком в порту.

Когда матросы предлагали

Устроить к завтрашнему дню

Буржуев общую резню

И в город пушки направляли, —

Всем обращавшимся к нему

Он заявлял спокойно волю:

– «Буржуй здесь мой, и никому

Чужим их резать не позволю».

Гроза прошла на этот раз:

В нем было чувство человечье —

Как стадо он буржуев пас:

Хранил, но стриг руно овечье.

Когда же вражеская рать

Сдавила юг в германских кольцах,

Он убежал. Потом опять

Вернулся в Крым при добровольцах.

Был арестован. Целый год

Сидел в тюрьме без обвиненья

И наскоро «внесен в расход»

За два часа до отступленья.

25 августа 1919

Коктебель

Феодосия

(1918)

Сей древний град – богоспасаем

(Ему же имя «Богом дан») —

В те дни был социальным раем.

Из дальних черноморских стран

Солдаты навезли товару

И бойко продавали тут

Орехи – сто рублей за пуд,

Турчанок – пятьдесят за пару —

На том же рынке, где рабов

Славянских продавал татарин.

Наш мир культурой не состарен,

И торг рабами вечно нов.

Хмельные от лихой свободы

В те дни спасались здесь народы:

Затравленные пароходы

Врывались в порт, тушили свет,

Толкались в пристань, швартовались,

Спускали сходни, разгружались

И шли захватывать «Совет».

Мелькали бурки и халаты,

И пулеметы и штыки,

Румынские большевики

И трапезундские солдаты,

«Семерки», «Тройки», «Румчерод»,

И «Центрослух», и «Центрофлот»,

Толпы одесских анархистов,

И анархистов-коммунистов,

И анархистов-террористов:

Специалистов из громил.

В те дни понятья так смешались,

Что Господа буржуй молил,

Чтобы у власти продержались

Остатки большевицких сил.

В те дни пришел сюда посольством

Турецкий крейсер, и Совет

С широким русским хлебосольством

Дал политический банкет.

Сменял оратора оратор.

Красноречивый агитатор

Приветствовал, как брата брат,

Турецкий пролетариат,

И каждый с пафосом трибуна

Свой тост эффектно заключал:

– «Итак: да здравствует Коммуна

И Третий Интернационал!»

Оратор клал на стол окурок...

Тогда вставал почтенный турок —

В мундире, в феске, в орденах —

И отвечал в таких словах:

– «Я вижу...слышу...помнить стану...

И обо всем, что видел, – сам

С отменным чувством передам

Его Величеству – Султану».

24 августа 1919

Коктебель

Буржуй

(1919)

Буржуя не было, но в нем была потребность:

Для революции необходим капиталист,

Чтоб одолеть его во имя пролетариата.

Его слепили наскоро: из лавочников, из купцов,

Помещиков, кадет и акушерок.

Его смешали с кровью офицеров,

Прожгли, сплавили в застенках Чрезвычаек,

Гражданская война дохнула в его уста...

Тогда он сам поверил в свое существованье

И начал быть.

Но бытие его сомнительно и призрачно,

Душа же негативна.

Из человечьих чувств ему доступны три:

Страх, жадность, ненависть.

Он воплощался на бегу

Меж Киевом, Одессой и Ростовом.

Сюда бежал он под защиту добровольцев,

Чья армия возникла лишь затем,

Чтоб защищать его.

Он ускользнул от всех ее наборов —

Зато стал сам героем, как они.

Из всех военных качеств он усвоил

Себе одно: спасаться от врагов.

И сделался жесток и беспощаден.

Он не может без гнева видеть

Предателей, что не бежали за границу

И, чтоб спасти какие-то лоскутья

Погибшей родины,

Пошли к большевикам на службу:

«Тем хуже, что они предотвращали

Убийства и спасали ценности культуры:

Они им помешали себя ославить до конца,

И жаль, что их самих еще не расстреляли».

Так мыслит каждый сознательный буржуй.

А те из них, что любят русское искусство,

Прибавляют, что, взяв Москву, они повесят сами

Максима Горького

И расстреляют Блока.

17 августа 1919

Коктебель

Спекулянт

(1919)

Кишмя кишеть в кафе у Робина,

Шнырять в Ростове, шмыгать по Одессе,

Кипеть на всех путях, вползать сквозь все затворы,

Менять все облики,

Все масти, все оттенки,

Быть торговцем, попом и офицером,

То русским, то германцем, то евреем,

При всех режимах быть неистребимым,

Всепроникающим, всеядным, вездесущим,

Жонглировать то совестью, то ситцем,

То спичками, то родиной, то мылом,

Творить известья, зажигать пожары,

Бунты и паники; одним прикосновеньем

Удорожать в четыре, в сорок, во сто,

Пускать под небо цены, как ракеты,

Сделать в три дня неуловимым,

Неосязаемым тучнейший урожай,

Владеть всей властью магии:

Играть на бирже

Землей и воздухом, водою и огнем;

Осуществить мечту о превращеньи

Веществ, страстей, программ, событий, слухов

В золото, а золото – в бумажки,

И замести страну их пестрою метелью,

Рождать из тучи град золотых монет,

Россию превратить в быка,

Везущего Европу по Босфору,

Осуществить воочью

Все россказни былых метаморфоз,

Все таинства божественных мистерий,

Пресуществлять за трапезой вино и хлеб

Мильонами пудов и тысячами бочек —

В озера крови, в груды смрадной плоти,

В два года распродать империю,

Замызгать, заплевать, загадить, опозорить,

Кишеть, как червь, в ее разверстом теле,

И расползтись, оставив в поле кости

Сухие, мертвые, ошмыганные ветром.

16 августа 1919

Коктебель

VI. Усобица

Гражданская война

Одни восстали из подполий,

Из ссылок, фабрик, рудников,

Отравленные темной волей

И горьким дымом городов.

Другие – из рядов военных,

Дворянских разоренных гнезд,

Где проводили на погост

Отцов и братьев убиенных.

В одних доселе не потух

Хмель незапамятных пожаров,

И жив степной, разгульный дух

И Разиных, и Кудеяров.

В других – лишенных всех корней —

Тлетворный дух столицы Невской:

Толстой и Чехов, Достоевский —

Надрыв и смута наших дней.

Одни возносят на плакатах

Свой бред о буржуазном зле,

О светлых пролетариатах,

Мещанском рае на земле...

В других весь цвет, вся гниль империй,

Всё золото, весь тлен идей,

Блеск всех великих фетишей

И всех научных суеверий.

Одни идут освобождать

Москву и вновь сковать Россию,

Другие, разнуздав стихию,

Хотят весь мир пересоздать.

В тех и в других война вдохнула

Гнев, жадность, мрачный хмель разгула,

А вслед героям и вождям

Крадется хищник стаей жадной,

Чтоб мощь России неоглядной

Pазмыкать и продать врагам:

Cгноить ее пшеницы груды,

Ее бесчестить небеса,

Пожрать богатства, сжечь леса

И высосать моря и руды.

И не смолкает грохот битв

По всем просторам южной степи

Средь золотых великолепий

Конями вытоптанных жнитв.

И там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

«Кто не за нас – тот против нас.

Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

21 ноября 1919

Коктебель

Плаванье

(Одесса—Ак-Мечеть. 10-15 мая)

Поcв. Т. Цемах

Мы пятый день плывем, не опуская

Поднятых парусов,

Ночуя в устьях рек, в лиманах, в лукоморьях,

Где полная луна цветет по вечерам.

Днем ветер гонит нас вдоль плоских,

Пустынных отмелей, кипящих белой пеной.

С кормы возвышенной, держась за руль резной,

Я вижу,

Как пляшет палуба,

Как влажною парчою

Сверкают груды вод, а дальше

Сквозь переплет снастей – пустынный окоем.

Плеск срезанной волны,

Тугие скрипы мачты,

Журчанье под кормой

И неподвижный парус...

А сзади – город,

Весь в красном исступленьи

Расплесканных знамен,

Весь воспаленный гневами и страхом,

Ознобом слухов, дрожью ожиданий,

Томимый голодом, поветриями, кровью,

Где поздняя весна скользит украдкой

В прозрачном кружеве акаций и цветов.

А здесь безветрие, безмолвие, бездонность...

И небо и вода – две створы

Одной жемчужницы.

В лучистых паутинах застыло солнце.

Корабль повис в пространствах облачных,

В сиянии притупленном и дымном.

Вон виден берег твоей земли —

Иссушенной, полынной, каменистой,

Усталой быть распутьем народов и племен.

Тебя свидетелем безумий их поставлю

И проведу тропою лезвийной

Сквозь пламена войны

Братоубийственной, напрасной, безысходной,

Чтоб ты пронес в себе великое молчанье

Закатного, мерцающего моря.

12 июня 1919

Коктебель

Бегство

Поcв. матросам М., В., Б.

Кто верит в жизнь, тот верит чуду

И счастье сам в себе несет...

Товарищи, я не забуду

Наш черноморский переход!

Одесский порт, баркасы, боты,

Фелюк пузатые борта,

Снастей живая теснота:

Канаты, мачты, стеньги, шкоты...

Раскраску пестрых их боков,

Линялых, выеденных солью

И солнцем выжженных тонов,

Привыкших к водному раздолью.

Якорь, опертый на бизань, —

Бурый, с клешнями, как у раков,

Покинутая Березань,

Полуразрушенный Очаков.

Уж видно Тендрову косу

И скрылись черни рощ Кинбурна...

Крепчает ветер, дышит бурно

И треплет кливер на носу.

То было в дни, когда над морем

Господствовал французский флот

И к Крыму из Одессы ход

Для мореходов был затворен.

К нам миноносец подбегал,

Опрашивал, смотрел бумагу...

Я – буржуа изображал,

А вы – рыбацкую ватагу.

Когда нас быстрый пулемет

Хлестнул в заливе Ак-Мечети,

Как помню я минуты эти

И вашей ругани полет!

Потом поместья Воронцовых

И ночью резвый бег коней

Среди гниющих Сивашей,

В снегах равнин солончаковых.

Мел белых хижин под луной,

Над дальним морем блеск волшебный,

Степных угодий запах хлебный —

Коровий, влажный и парной.

И русые при первом свете

Поля... И на краю полей

Евпаторийские мечети

И мачты пленных кораблей.

17 июня 1919

Коктебель

Северовосток

(1920)

«Да будет Благословен приход твой,

Бич Бога,которому я служу,

и не мне останавливать тебя».

Слова св. Лу, архиепископа Турского, обращенные к Атилле

Расплясались, разгулялись бесы

По России вдоль и поперек.

Рвет и крутит снежные завесы

Выстуженный северовосток.

Ветер обнаженных плоскогорий,

Ветер тундр, полесий и поморий,

Черный ветер ледяных равнин,

Ветер смут, побоищ и погромов,

Медных зорь, багровых окоемов,

Красных туч и пламенных годин.

Этот ветер был нам верным другом

На распутьях всех лихих дорог:

Сотни лет мы шли навстречу вьюгам

С юга вдаль – на северо-восток.

Войте, вейте, снежные стихии,

Заметая древние гроба:

В этом ветре вся судьба России —

Страшная безумная судьба.

В этом ветре гнет веков свинцовых:

Русь Малют, Иванов, Годуновых,

Хищников, опричников, стрельцов,

Свежевателей живого мяса,

Чертогона, вихря, свистопляса:

Быль царей и явь большевиков.

Что менялось? Знаки и возглавья.

Тот же ураган на всех путях:

В комиссарах – дурь самодержавья,

Взрывы революции в царях.

Вздеть на виску, выбить из подклетья,

И швырнуть вперед через столетья

Вопреки законам естества —

Тот же хмель и та же трын-трава.

Ныне ль, даве ль – всё одно и то же:

Волчьи морды, машкеры и рожи,

Спертый дух и одичалый мозг,

Сыск и кухня Тайных Канцелярий,

Пьяный гик осатанелых тварей,

Жгучий свист шпицрутенов и розг,

Дикий сон военных поселений,

Фаланстер, парадов и равнений,

Павлов, Аракчеевых, Петров,

Жутких Гатчин, страшных Петербургов,

Замыслы неистовых хирургов

И размах заплечных мастеров.

Сотни лет тупых и зверских пыток,

И еще не весь развернут свиток

И не замкнут список палачей,

Бред Разведок, ужас Чрезвычаек —

Ни Москва, ни Астрахань, ни Яик

Не видали времени горчей.

Бей в лицо и режь нам грудь ножами,

Жги войной, усобьем, мятежами —

Сотни лет навстречу всем ветрам

Мы идем по ледяным пустыням —

Не дойдем и в снежной вьюге сгинем

Иль найдем поруганный наш храм, —

Нам ли весить замысел Господний?

Всё поймем, всё вынесем, любя, —

Жгучий ветр полярной преисподней,

Божий Бич! приветствую тебя.

31 июля 1920

Коктебель

Бойня

(Феодосия, декабрь 1920)

Отчего, встречаясь, бледнеют люди

И не смеют друг другу глядеть в глаза?

Отчего у девушек в белых повязках

Восковые лица и круги у глаз?

Отчего под вечер пустеет город?

Для кого солдаты оцепляют путь?

Зачем с таким лязгом распахивают ворота?

Сегодня сколько? полтораста? сто?

Куда их гонят вдоль черных улиц,

Ослепших окон, глухих дверей?

Как рвет и крутит восточный ветер,

И жжет, и режет, и бьет плетьми!

Отчего за Чумной, по дороге к свалкам

Брошен скомканный кружевной платок?

Зачем уронен клочок бумаги?

Перчатка, нательный крестик, чулок?

Чье имя написано карандашом на камне?

Что нацарапано гвоздем на стене?

Чей голос грубо оборвал команду?

Почему так сразу стихли шаги?

Что хлестнуло во мраке так резко и четко?

Что делали торопливо и молча потом?

Зачем, уходя, затянули песню?

Кто стонал так долго, а после стих?

Чье ухо вслушивалось в шорохи ночи?

Кто бежал, оставляя кровавый след?

Кто стучался и бился в ворота и ставни?

Раскрылась ли чья-нибудь дверь перед ним?

Отчего пред рассветом к исходу ночи

Причитает ветер за Карантином:

– «Носят ведрами спелые грозды,

Валят ягоды в глубокий ров.

Ax, не грозды носят – юношей гонят

К черному точилу, давят вино,

Пулеметом дробят их кости и кольем

Протыкают яму до самого дна.

Уж до края полно давило кровью,

Зачервленели терновник и полынь кругом.

Прохватит морозом свежие грозды,

Зажелтеет плоть, заиндевеют волоса».

Кто у часовни Ильи-Пророка

На рассвете плачет, закрывая лицо?

Кого отгоняют прикладами солдаты:

– «Не реви – собакам собачья смерть!»

А она не уходит, а всё плачет и плачет

И отвечает солдату, глядя в глаза:

– «Разве я плачу о тех, кто умер?

Плачу о тех, кому долго жить...»

18 июня 1921

Коктебель

Террор

Собирались на работу ночью. Читали

Донесенья, справки, дела.

Торопливо подписывали приговоры.

Зевали. Пили вино.

С утра раздавали солдатам водку.

Вечером при свече

Выкликали по спискам мужчин, женщин.

Сгоняли на темный двор.

Снимали с них обувь, белье, платье.

Связывали в тюки.

Грузили на подводу. Увозили.

Делили кольца, часы.

Ночью гнали разутых, голых

По оледенелым камням,

Под северо-восточным ветром

За город в пустыри.

Загоняли прикладами на край обрыва.

Освещали ручным фонарем.

Полминуты работали пулеметы.

Доканчивали штыком.

Еще недобитых валили в яму.

Торопливо засыпали землей.

А потом с широкою русскою песней

Возвращались в город домой.

А к рассвету пробирались к тем же оврагам

Жены, матери, псы.

Разрывали землю. Грызлись за кости.

Целовали милую плоть.

26 апреля 1921

Симферополь

Красная Пасха

Зимою вдоль дорог валялись трупы

Людей и лошадей. И стаи псов

Въедались им в живот и рвали мясо.

Восточный ветер выл в разбитых окнах.

А по ночам стучали пулеметы,

Свистя, как бич, по мясу обнаженных

Мужских и женских тел.

Весна пришла

Зловещая, голодная, больная.

Глядело солнце в мир незрячим оком.

Из сжатых чресл рождались недоноски

Безрукие, безглазые... Не грязь,

А сукровица поползла по скатам.

Под талым снегом обнажались кости.

Подснежники мерцали точно свечи.

Фиалки пахли гнилью. Ландыш – тленьем.

Стволы дерев, обглоданных конями

Голодными, торчали непристойно,

Как ноги трупов. Листья и трава

Казались красными. А зелень злаков

Была опалена огнем и гноем.

Лицо природы искажалось гневом

И ужасом.

А души вырванных

Насильственно из жизни вились в ветре,

Носились по дорогам в пыльных вихрях,

Безумили живых могильным хмелем

Неизжитых страстей, неутоленной жизни,

Плодили мщенье, панику, заразу...

Зима в тот год была Страстной неделей,

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.

21 апреля 1921

Симферополь

Терминология

«Брали на мушку», «ставили к стенке»,

«Списывали в расход» —

Так изменялись из года в год

Речи и быта оттенки.

«Хлопнуть», «угробить», «отправить на шлёпку»,

«К Духонину в штаб», «разменять» —

Проще и хлеще нельзя передать

Нашу кровавую трепку.

Правду выпытывали из-под ногтей,

В шею вставляли фугасы,

«Шили погоны», «кроили лампасы»,

«Делали однорогих чертей».

Сколько понадобилось лжи

В эти проклятые годы,

Чтоб разъярить и поднять на ножи

Армии, классы, народы.

Всем нам стоять на последней черте,

Всем нам валяться на вшивой подстилке,

Всем быть распластанным с пулей в затылке

И со штыком в животе.

29 апреля 1921

Симферополь

Голод

Хлеб от земли, а голод от людей:

Засеяли расстрелянными – всходы

Могильными крестами проросли:

Земля иных побегов не взрастила.

Снедь прятали, скупали, отымали,

Налоги брали хлебом, отбирали

Домашний скот, посевное зерно:

Крестьяне сеять выезжали ночью.

Голодные и поползни червями

По осени вдоль улиц поползли.

Толпа на хлеб палилась по базарам.

Вора валили на землю и били

Ногами по лицу. А он краюху,

В грязь пряча голову, старался заглотнуть.

Как в воробьев, стреляли по мальчишкам,

Сбиравшим просыпь зерен на путях,

И угличские отроки валялись

С орешками в окоченелой горстке.

Землю тошнило трупами, – лежали

На улицах, смердели у мертвецких,

В разверстых ямах гнили на кладбищах.

В оврагах и по свалкам костяки

С обрезанною мякотью валялись.

Глодали псы оторванные руки

И головы. На рынке торговали

Дешевым студнем, тошной колбасой.

Баранина была в продаже – триста,

А человечина – по сорока.

Душа была давно дешевле мяса.

И матери, зарезавши детей,

Засаливали впрок. «Сама родила —

Сама и съем. Еще других рожу»...

Голодные любились и рожали

Багровые орущие куски

Бессмысленного мяса: без суставов,

Без пола и без глаз. Из смрада – язвы,

Из ужаса поветрия рождались.

Но бред больных был менее безумен,

Чем обыденщина постелей и котлов.

Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась

Над человечьим гноищем весна

И пламя побежало язычками

Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, —

Благоуханье показалось оскорбленьем,

Луч солнца – издевательством, цветы – кощунством.

13 января 1923

Коктебель

На дне Преисподней

Памяти А. Блока и Н. Гумилева

С каждым днем всё диче и всё глуше

Мертвенная цепенеет ночь.

Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит:

Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь.

Темен жребий русского поэта:

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского на эшафот.

Может быть, такой же жребий выну,

Горькая детоубийца – Русь!

И на дне твоих подвалов сгину,

Иль в кровавой луже поскользнусь,

Но твоей Голгофы не покину,

От твоих могил не отрекусь.

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой,

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

12 января 1922

Коктебель

Готовность

Посв. С. Дурылину

Я не сам ли выбрал час рожденья,

Век и царство, область и народ,

Чтоб пройти сквозь муки и крещенье

Совести, огня и вод?

Апокалиптическому Зверю

Вверженный в зияющую пасть,

Павший глубже, чем возможно пасть,

В скрежете и в смраде – верю!

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии,

И из недр обугленной России

Говорю: «Ты прав, что так судил!

Надо до алмазного закала

Прокалить всю толщу бытия.

Если ж дров в плавильной печи мало:

Господи! Вот плоть моя».

24 октября 1921

Феодосия

Потомкам

(Во время террора)

Кто передаст потомкам нашу повесть?

Ни записи, ни мысли, ни слова

К ним не дойдут: все знаки слижет пламя

И выест кровь слепые письмена.

Но, может быть, благоговейно память

Случайный стих изустно сохранит.

Никто из вас не ведал то, что мы

Изжили до конца, вкусили полной мерой:

Свидетели великого распада,

Мы видели безумья целых рас,

Крушенья царств, косматые светила,

Прообразы Последнего Суда:

Мы пережили Илиады войн

И Апокалипсисы революций.

Мы вышли в путь в закатной славе века,

В последний час всемирной тишины,

Когда слова о зверствах и о войнах

Казались всем неповторимой сказкой.

Но мрак и брань, и мор, и трус, и глад

Застигли нас посереди дороги:

Разверзлись хляби душ и недра жизни,

И нас слизнул ночной водоворот.

Стал человек – один другому – дьявол;

Кровь – спайкой душ; борьба за жизнь – законом;

И долгом – месть.

Но мы не покорились:

Ослушники законов естества —

В себе самих укрыли наше солнце,

На дне темниц мы выносили силу

Неодолимую любви, и в пытках

Мы выучились верить и молиться

За палачей, мы поняли, что каждый

Есть пленный ангел в дьявольской личине,

В огне застенков выплавили радость

О преосуществленьи человека,

И никогда не грезили прекрасней

И пламенней его последних судеб.

Далекие потомки наши, знайте,

Что если вы живете во вселенной,

Где каждая частица вещества

С другою слита жертвенной любовью

И человечеством преодолен

Закон необходимости и смерти,

То в этом мире есть и наша доля!

21 мая 1921

Симферополь

VII. Возношения

Посев

Как земледел над грудой веских зерен,

Отобранных к осеннему посеву,

Склоняется, обеими руками

Зачерпывая их, и весит в горсти,

Чуя

Их дух, их теплоту и волю к жизни,

И крестит их, —

так я, склонясь над Русью,

Крещу ее – от лба до поясницы,

От правого до левого плеча:

И, наклонясь, коленопреклоненно

Целую средоточье всех путей —

Москву.

Земля готова к озимому посеву,

И вдоль, и поперек глубоким плугом

Она разодрана, вся пахоть дважды, трижды

Железом перевернута,

Напитана рудой – живой, горючей, темной,

Полита молоньей, скорожена громами,

Пшеница ядрена под Божьими цепами,

Зернь переполнена тяжелой, дремной жизнью,

И семя светится голубоватым, тонким,

Струистым пламенем...

Да будет горсть полна,

Рука щедра в размахе

И крепок сеятель!

Благослови посев свой, Иисусе!

11 ноября 1919

Коктебель

Заклинание

(От усобиц)

Из крови, пролитой в боях,

Из праха обращенных в прах,

Из мук казненных поколений,

Из душ, крестившихся в крови,

Из ненавидящей любви,

Из преступлений, исступлений —

Возникнет праведная Русь.

Я за нее за всю молюсь

И верю замыслам предвечным:

Ее куют ударом мечным,

Она мостится на костях,

Она святится в ярых битвах,

На жгучих строится мощах,

В безумных плавится молитвах.

19 июня 1920

Коктебель

Молитва о городе

(Феодосия – весной 1918 г.)

С. А. Толузакову

И скуден, и неукрашен

Мой древний град

В венце генуэзских башен,

В тени аркад;

Среди иссякших фонтанов,

Хранящих герб

То дожей, то крымских ханов —

Звезду и серп;

Под сенью тощих акаций

И тополей,

Средь пыльных галлюцинаций

Седых камней,

В стенах церквей и мечетей

Давно храня

Глухой перегар столетий

И вкус огня;

А в складках холмов охряных —

Великий сон:

Могильники безымянных

Степных племен;

А дальше – зыбь горизонта

И пенный вал

Негостеприимного Понта

У желтых скал.

Войны, мятежей, свободы

Дул ураган;

В сраженьях гибли народы

Далеких стран;

Шатался и пал великий

Имперский столп;

Росли, приближаясь, клики

Взметенных толп;

Суда бороздили воды,

И борт о борт

Заржавленные пароходы

Врывались в порт;

На берег сбегали люди,

Был слышен треск

Винтовок и гул орудий,

И крик, и плеск,

Выламывали ворота,

Вели сквозь строй,

Расстреливали кого-то

Перед зарей.

Блуждая по перекресткам,

Я жил и гас

В безумьи и в блеске жестком

Враждебных глаз;

Их горечь, их злость, их муку,

Их гнев, их страсть,

И каждый курок, и руку

Хотел заклясть.

Мой город, залитый кровью

Внезапных битв,

Покрыть своею любовью,

Кольцом молитв,

Собрать тоску и огонь их

И вознести

На распростертых ладонях:

Пойми... прости!

2 июня 1918

Коктебель

Видение Иезекииля

Бог наш есть огнь поядающий. Твари

Явлен был свет на реке на Ховаре.

В буре клубящейся двигался он —

Облак, несомый верховными силами —

Четверорукими, шестерокрылыми,

С бычьими, птичьими и человечьими,

Львиными ликами с разных сторон.

Видом они точно угли горящие,

Ноги прямые и медью блестящие,

Лики, как свет раскаленных лампад,

И вопиющие, и говорящие,

И воззывающе к Господу: «Свят!

Свят! Вседержитель!» А около разные,

Цветом похожи на камень топаз,

Вихри и диски, колеса алмазные,

Дымные ободы, полные глаз.

А над животными – легкими сводами —

Крылья, простертые в высоту,

Схожие шумом с гудящими водами,

Переполняющими пустоту.

Выше же вышних, над сводом всемирным,

Тонким и синим повитым огнем,

В радужной славе, на троне сапфирном,

Огненный облик, гремящий, как гром.

Был я покрыт налетевшей грозою,

Бурею крыльев и вихрем колес.

Ветр меня поднял с земли и вознес...

Был ко мне голос:

«Иди предо Мною —

В землю Мою, возвестить ей позор!

Перед лицом Моим – ветер пустыни,

А по стопам Моим – язва и мор!

Буду судиться с тобою Я ныне.

Мать родила тебя ночью в полях,

Пуп не обрезала и не омыла,

И не осолила и не повила,

Бросила дочь на попрание в прах...

Я ж тебе молвил: живи во кровях!

Выросла смуглой и стройной, как колос,

Грудь поднялась, закурчавился волос,

И округлился, как чаша, живот...

Время любви твоей было... И вот

В полдень лежала ты в поле нагая,

И проходил и увидел тебя Я,

Край моих риз над тобою простер,

Обнял, омыл твою кровь, и с тех пор

Я сочетался с рабою Моею.

Дал тебе плат, кисею на лицо,

Перстни для рук, ожерелье на шею,

На уши серьги, в ноздри кольцо,

Пояс, запястья, венец драгоценный

И покрывала из тканей сквозных...

Стала краса твоя совершенной

В великолепных уборах Моих.

Хлебом пшеничным, елеем и медом

Я ль не вскормил тебя щедрой рукой?

Дальним известна ты стала народам

Необычайною красотой.

Но, упоенная славой и властью,

Стала мечтать о красивых мужах

И распалялась нечистою страстью

К изображениям на стенах.

Между соседей рождая усобья,

Стала распутной – ловка и хитра,

Ты сотворяла мужские подобья —

Знаки из золота и серебра.

Строила вышки, скликала прохожих

И блудодеяла с ними на ложах,

На перекрестках путей и дорог,

Ноги раскидывала перед ними,

Каждый, придя, оголить тебя мог

И насладиться сосцами твоими.

Буду судиться с тобой до конца:

Гнев изолью, истощу свою ярость,

Семя сотру, прокляну твою старость,

От Моего не укрыться лица!

Всех созову, что блудили с тобою,

Платье сорву и оставлю нагою,

И обнажу перед всеми твой срам,

Темя обрею; связавши ремнями,

В руки любовников прежних предам,

Пусть тебя бьют, побивают камнями,

Хлещут бичами нечистую плоть,

Станешь бесплодной и стоптанной нивой...

Ибо любима любовью ревнивой —

Так говорю тебе Я – твой Господь!»

21 января 1918

Коктебель

Иуда-Апостол

И когда приблизился праздник Пасхи,

В первый день опресноков в час вечерний

Он возлег за трапезу – с ним двенадцать

В горнице чистой.

Хлеб, преломивши, роздал:

«Это тело Мое, сегодня в жертву приносимое.

Так творите».

А когда окончили ужин,

Поднял Он чашу.

«Это кровь Моя, за вас проливаемая.

И рука прольющего между вами».

Спор возник между учениками:

Кто из них больший?

Он же говорит им:

«В этом мире цари первенствуют:

Вы же не так – кто больший, будет как меньший.

Завещаю вам Свое царство.

Сядете судить на двенадцать тронов,

Но одним из вас Я буду предан.

Так предназначено, но предателю горе!»

И в смущеньи ученики шептали: «Не я ли?»

Он же, в соль обмакнув кусок хлеба,

Подал Иуде

И сказал: «Что делаешь – делай».

Тот же, съев кусок, тотчас же вышел:

Дух земли – Сатана – вошел в Иуду —

Вещий и скорбный.

Все двенадцать вина и хлеба вкусили,

Причастившись плоти и крови Христовой,

А один из них земле причастился

Солью и хлебом.

И никто из одиннадцати не понял,

Что сказал Иисус,

Какой Он подвиг возложил на Иуду

Горьким причастием.

Так размышлял однажды некий священник

Ночью в древнем соборе Парижской Богоматери

И воскликнул:

«Боже, верю глубоко,

Что Иуда – Твой самый старший и верный

Ученик, что он на себя принял

Бремя всех грехов и позора мира,

Что, когда Ты вернешься судить землю,

И померкнет солнце от Твоего гнева,

И сорвутся с неба в ужасе звезды,

Встанет он, как дымный уголь, из бездны,

Опаленный всею проказой мира,

И сядет рядом с Тобою!

Дай мне знак, что так будет!»

В то же мгновенье

Сухие и властные пальцы

Легли ему на уста. И в них узнал он

Руку Иуды.

11 ноября 1919

Коктебель

Святой Франциск

Ходит по полям босой монашек,

Созывает птиц, рукою машет,

И тростит ногами, точно пляшет,

И к плечу полено прижимает,

Палкой как на скрипочке играет,

Говорит, поет и причитает:

«Брат мой, Солнце! старшее из тварей,

Ты восходишь в славе и пожаре,

Ликом схоже с обликом Христовым,

Одеваешь землю пламенным покровом.

Брат мой, Месяц, и сестрички, звезды,

В небе Бог развесил вас, как грозды,

Братец ветер, ты гоняешь тучи,

Подметаешь небо, вольный и летучий.

Ты, водица, милая сестрица,

Сотворил тебя Господь прекрасной,

Чистой, ясной, драгоценной,

Работящей и смиренной.

Брат огонь, ты освещаешь ночи,

Ты прекрасен, весел, яр и красен.

Матушка земля, ты нас питаешь

И для нас цветами расцветаешь.

Брат мой тело, ты меня одело,

Научило боли и смиренью, и терпенью,

А чтоб души наши не угасли,

Бог тебя болезнями украсил.

Смерть земная – всем сестра старшая,

Ты ко всем добра, и все смиренно

Чрез тебя проходят, будь благословенна!»

Вереницами к нему слетались птицы,

Стаями летали над кустами,

Легкокрылым кругом окружали,

Он же говорил им:

«Пташки-птички, милые сестрички,

И для вас Христос сходил на землю.

Оком множеств ваших не объемлю.

Вы в полях не сеете, не жнете,

Лишь клюете зерна да поете;

Бог вам крылья дал да вольный воздух,

Перьями одел и научил вить гнезда,

Вас в ковчеге приютил попарно:

Божьи птички, будьте благодарны!

Неустанно Господа хвалите,

Щебечите, пойте и свистите!»

Приходили, прибегали, приползали

Чрез кусты, каменья и ограды

Звери кроткие и лютые и гады.

И, крестя их, говорил он волку:

«Брат мой волк, и въявь, и втихомолку

Убивал ты Божия творенья

Без Его на это разрешенья.

На тебя все ропщут, негодуя:

Помирить тебя с людьми хочу я.

Делать зло тебя толкает голод.

Дай мне клятву от убийства воздержаться,

И тогда дела твои простятся.

Люди все твои злодейства позабудут,

Псы тебя преследовать не будут,

И, как странникам, юродивым и нищим,

Каждый даст тебе и хлеб, и пищу.

Братья-звери, будьте крепки в вере:

Царь Небесный твари бессловесной

В пастухи дал голод, страх и холод,

Научил смиренью, мукам и терпенью».

И монашка звери окружали,

Перед ним колени преклоняли,

Ноги прободенные ему лизали.

И синели благостные дали,

По садам деревья расцветали,

Вишеньем дороги устилали,

На лугах цветы благоухали,

Агнец с волком рядышком лежали,

Птицы пели и ключи журчали,

Господа хвалою прославляли.

23 ноября 1919

Коктебель

Заклятье о русской земле

Встану я помолясь,

Пойду перекрестясь,

Из дверей в двери,

Из ворот в ворота —

Утренними тропами,

Огненными стопами,

Во чисто поле

На бел-горюч камень.

Стану я на восток лицом,

На запад хребтом,

Оглянусь на все четыре стороны:

На семь морей,

На три океана,

На семьдесят семь племен,

На тридцать три царства —

На всю землю Свято-Русскую.

Не слыхать людей,

Не видать церквей,

Ни белых монастырей, —

Лежит Русь —

Разоренная,

Кровавленная, опаленная

По всему полю —

Дикому – Великому —

Кости сухие – пустые,

Мертвые – желтые,

Саблей сечены,

Пулей мечены,

Коньми топтаны.

Ходит по полю железный Муж,

Бьет по костём

Железным жезлом:

«С четырех сторон,

С четырех ветров

Дохни, Дух!

Оживи кость!»

Не пламя гудит,

Не ветер шуршит,

Не рожь шелестит —

Кости шуршат,

Плоть шелестит,

Жизнь разгорается...

Как с костью кость сходится,

Как плотью кость одевается,

Как жилой плоть зашивается,

Как мышцей плоть собирается,

Так —

встань, Русь! подымись,

Оживи, соберись, срастись —

Царство к царству, племя к племени.

Кует кузнец золотой венец —

Обруч кованный:

Царство Русское

Собирать, сковать, заклепать

Крепко-накрепко,

Туго-натуго,

Чтоб оно – Царство Русское —

Не рассыпалось,

Не расплавилось,

Не расплескалось...

Чтобы мы его – Царство Русское —

В гульбе не разгуляли,

В плясне не расплясали,

В торгах не расторговали,

В словах не разговорили,

В хвастне не расхвастали.

Чтоб оно – Царство Русское —

Рдело-зорилось

Жизнью живых,

Смертью святых,

Муками мученных.

Будьте, слова мои, крепки и лепки,

Сольче соли,

Жгучей пламени...

Слова замкну,

А ключи в Море-Океан опущу.

23 июля (5 августа) 1919

Коктебель

VIII Россия

1

С Руси тянуло выстуженным ветром.

Над Карадагом сбились груды туч.

На берег опрокидывались волны,

Нечастые и тяжкие. Во сне,

Как тяжело больной, вздыхало море,

Ворочаясь со стоном. Этой ночью

Со дна души вздувалось, нагрубало

Мучительно-бесформенное чувство —

Безмерное и смутное – Россия...

Как будто бы во мне самом легла

Бескрайняя и тусклая равнина,

Белесою лоснящаяся тьмой,

Остуженная жгучими ветрами.

В молчании вился морозный прах:

Ни выстрелов, ни зарев, ни пожаров;

Мерцали солью топи Сиваша,

Да камыши шуршали на Кубани,

Да стыл Кронштадт... Украина и Дон,

Урал, Сибирь и Польша – всё молчало.

Лишь горький снег могилы заметал...

Но было так неизъяснимо томно,

Что старая всей пережитой кровью,

Усталая от ужаса душа

Всё вынесла бы – только не молчанье.

2

Я нес в себе – багровый, как гнойник,

Горячечный и триумфальный город,

Построенный на трупах, на костях

«Всея Руси» – во мраке финских топей,

Со шпилями церквей и кораблей,

С застенками подводных казематов,

С водой стоячей, вправленной в гранит,

С дворцами цвета пламени и мяса,

С белесоватым мороком ночей,

С алтарным камнем финских чернобогов,

Растоптанным копытами коня,

И с озаренным лаврами и гневом

Безумным ликом медного Петра.

В болотной мгле клубились клочья марев:

Российских дел неизжитые сны...

Царь, пьяным делом, вздернувши на дыбу,

Допрашивает Стрешнева: «Скажи —

Твой сын я, али нет?». А Стрешнев с дыбы:

«А черт тя знает, чей ты... много нас

У матушки-царицы переспало...»

В конклаве всешутейшего собора

На медведях, на свиньях, на козлах,

Задрав полы духовных облачений,

Царь, в чине протодьякона, ведет

По Петербургу машкерную одурь.

В кунсткамере хранится голова,

Как монстра, заспиртованная в банке,

Красавицы Марии Гамильтон...

В застенке Трубецкого равелина

Пытает царь царевича – и кровь

Засеченного льет по кнутовищу...

Стрелец в Москве у плахи говорит:

«Посторонись-ка, царь, мое здесь место».

Народ уж знает свычаи царей

И свой удел в строительстве империй.

Кровавый пар столбом стоит над Русью,

Топор Петра российский ломит бор

И вдаль ведет проспекты страшных просек,

Покамест сам великий дровосек

Не валится, удушенный рукою —

Водянки? иль предательства? как знать...

Но вздутая таинственная маска

С лица усопшего хранит следы

Не то петли, а может быть, подушки.

Зажатое в державном кулаке

Зверье Петра кидается на волю:

Царица из солдатских портомой,

Волк – Меншиков, стервятник – Ягужинский,

Лиса – Толстой, куница – Остерман —

Клыками рвут российское наследство.

Петр написал коснеющей рукой:

«Отдайте всё...» Судьба же дописала:

«...распутным бабам с хахалями их».

Елисавета с хохотом, без гнева

Развязному курьеру говорит:

«Не лапай, дуралей, не про тебя-де

Печь топится». А печи в те поры

Топились часто, истово и жарко

У цесаревен и императриц.

Российский двор стирает все различья

Блудилища, дворца и кабака.

Царицы коронуются на царство

По похоти гвардейских жеребцов,

Пять женщин распухают телесами

На целый век в длину и ширину.

Россия задыхается под грудой

Распаренных грудей и животов.

Ее гноят в острогах и в походах,

По Ладогам да по Рогервикам,

Голландскому и прусскому манеру

Туземцев учат шкипер и капрал.

Голштинский лоск сержант наводит палкой,

Курляндский конюх тычет сапогом;

Тупейный мастер завивает души;

Народ цивилизуют под плетьми

И обучают грамоте в застенке...

А в Петербурге крепость и дворец

Меняются жильцами, и кибитка

Кого-то мчит в Березов и в Пелым.

3

Минует век, и мрачная фигура

Встает над Русью: форменный мундир,

Бескровные щетинистые губы,

Мясистый нос, солдатский узкий лоб,

И взгляд неизреченного бесстыдства

Пустых очей из-под припухших век.

У ног ее до самых бурых далей

Нагих равнин – казарменный фасад

И каланча: ни зверя, ни растенья...

Земля судилась и осуждена.

Все грешники записаны в солдаты.

Всяк холм понизился и стал как плац.

А надо всем солдатскою шинелью

Провис до крыш разбухший небосвод.

Таким он был написан кистью Доу —

Земли российской первый коммунист —

Граф Алексей Андреич Аракчеев.

Он вырос в смраде гатчинских казарм,

Его познал, вознес и всхолил Павел.

«Дружку любезному» вставлял клистир

Державный мистик тою же рукою,

Что иступила посох Кузьмича

И сокрушила силу Бонапарта.

Его посев взлелял Николай,

Десятки лет удавьими глазами

Медузивший засеченную Русь.

Раздерганный и полоумный Павел

Собою открывает целый ряд

Наряженных в мундиры автоматов,

Штампованных по прусским образцам

(Знак: «Made in Germany», клеймо: Романов).

Царь козыряет, делает развод,

Глаза пред фронтом пялит растопыркой

И пишет на полях: «Быть по сему».

А между тем от голода, от мора,

От поражений, как и от побед,

Россию прет и вширь, и ввысь – безмерно.

Ее сознание уходит в рост,

На мускулы, на поддержанье массы,

На крепкий тяж подпружных обручей.

Пять виселиц на Кронверкской куртине

Рифмуют на Семеновском плацу;

Волы в Тифлис волочат «Грибоеда»,

Отправленного на смерть в Тегеран;

Гроб Пушкина ссылают под конвоем

На розвальнях в опальный монастырь;

Над трупом Лермонтова царь: «Собаке —

Собачья смерть» – придворным говорит;

Промозглым утром бледный Достоевский

Горит свечой, всходя на эшафот...

И всё тесней, всё гуще этот список...

Закон самодержавия таков:

Чем царь добрей, тем больше льется крови.

А всех добрей был Николай Второй,

Зиявший непристойной пустотою

В сосредоточьи гения Петра.

Санкт-Петербург был скроен исполином,

Размах столицы был не по плечу

Тому, кто стер блистательное имя.

Как медиум, опорожнив сосуд

Своей души, притягивает нежить —

И пляшет стол, и щелкает стена, —

Так хлынула вся бестолочь России

В пустой сквозняк последнего царя:

Желвак От-Цу, Ходынка и Цусима,

Филипп, Папюс, Гапонов ход, Азеф...

Тень Александра Третьего из гроба

Заезжий вызывает некромант,

Царице примеряют от бесплодья

В Сарове чудотворные штаны.

Она, как немка, честно верит в мощи,

В юродивых и в преданный народ.

И вот со дна самой крестьянской гущи —

Из тех же недр, откуда Пугачев, —

Рыжебородый, с оморошным взглядом —

Идет Распутин в государев дом,

Чтоб честь двора, и церкви, и царицы

В грязь затоптать мужицким сапогом

И до низов ославить власть цареву.

И всё быстрей, всё круче чертогон...

В Юсуповском дворце на Мойке – Старец,

С отравленным пирожным в животе,

Простреленный, грозит убийце пальцем:

«Феликс, Феликс! царице всё скажу...»

Раздутая войною до отказа,

Россия расседается, и год

Солдатчина гуляет на просторе...

И где-то на Урале средь лесов

Латышские солдаты и мадьяры

Расстреливают царскую семью

В сумятице поспешных отступлений:

Царевич на руках царя, одна

Царевна мечется, подушкой прикрываясь,

Царица выпрямилась у стены...

Потом их жгут и зарывают пепел.

Всё кончено. Петровский замкнут круг.

4

Великий Петр был первый большевик,

Замысливший Россию перебросить,

Склонениям и нравам вопреки,

За сотни лет к ее грядущим далям.

Он, как и мы, не знал иных путей,

Опричь указа, казни и застенка,

К осуществленью правды на земле.

Не то мясник, а может быть, ваятель —

Не в мраморе, а в мясе высекал

Он топором живую Галатею,

Кромсал ножом и шваркал лоскуты.

Строителю необходимо сручье:

Дворянство было первым Р.К.П. —

Опричниною, гвардией, жандармом,

И парником для ранних овощей.

Но, наскоро его стесавши, невод

Закинул Петр в морскую глубину.

Спустя сто лет иными рыбарями

На невский брег был вытащен улов.

В Петрову мрежь попался разночинец,

Оторванный от родовых корней,

Отстоянный в архивах канцелярий —

Ручной Дантон, домашний Робеспьер, —

Бесценный клад для революций сверху.

Но просвещенных принцев испугал

Неумолимый разум гильотины.

Монархия извергла из себя

Дворянский цвет при Александре Первом,

А семя разночинцев – при Втором.

Не в первый раз без толка расточали

Правители созревшие плоды:

Боярский сын – долбивший при Тишайшем

Вокабулы и вирши – при Петре

Служил царю армейским интендантом.

Отправленный в Голландию Петром

Учиться навигации, вернувшись,

Попал не в тон галантностям цариц.

Екатерининский вольтерианец

Свой праздный век в деревне пробрюзжал.

Ученики французских эмигрантов,

Детьми освобождавшие Париж,

Сгноили жизнь на каторге в Сибири...

Так шиворот-навыворот текла

Из рода в род разладица правлений.

Но ныне рознь таила смысл иной:

Отвергнутый царями разночинец

Унес с собой рабочий пыл Петра

И утаенный пламень революций:

Книголюбивый новиковский дух,

Горячку и озноб Виссариона.

От их корней пошел интеллигент.

Его мы помним слабым и гонимым,

В измятой шляпе, в сношенном пальто,

Сутулым, бледным, с рваною бородкой,

Страдающей улыбкой и в пенсне,

Прекраснодушным, честным, мягкотелым,

Оттиснутым, как точный негатив,

По профилю самодержавья: шишка,

Где у того кулак, где штык – дыра,

На месте утвержденья – отрицанье,

Идеи, чувства – всё наоборот,

Всё «под углом гражданского протеста».

Он верил в Божие небытие,

В прогресс и в конституцию, в науку,

Он утверждал (свидетель – Соловьев),

Что «человек рожден от обезьяны,

А потому – нет большия любви,

Как положить свою за ближних душу».

Он был с рожденья отдан под надзор,

Посажен в крепость, заперт в Шлиссельбурге,

Судим, ссылаем, вешан и казним

На каторге – по Ленам да по Карам...

Почти сто лет он проносил в себе —

В сухой мякине – искру Прометея,

Собой вскормил и выносил огонь.

Но – пасынок, изгой самодержавья —

И кровь кровей, и кость его костей —

Он вместе с ним в циклоне революций

Размыкан был, растоптан и сожжен.

Судьбы его печальней нет в России.

И нам – вспоенным бурей этих лет —

Век не избыть в себе его обиды:

Гомункула, взращенного Петром

Из плесени в реторте Петербурга.

5

Все имена сменились на Руси.

(Политика – расклейка этикеток,

Назначенных, чтоб утаить состав),

Но логика и выводы всё те же:

Мы говорим: «Коммуна на земле

Немыслима вне роста капитала,

Индустрии и классовой борьбы.

Поэтому не Запад, а Россия

Зажжет собою мировой пожар».

До Мартобря (его предвидел Гоголь)

В России не было ни буржуа,

Ни классового пролетариата:

Была земля, купцы да голытьба,

Чиновники, дворяне да крестьяне...

Да выли ветры, да орал сохой

Поля доисторический Микула...

Один поверил в то, что он буржуй,

Другой себя сознал, как пролетарий,

И почалась кровавая игра.

На всё нужна в России только вера:

Мы верили в двуперстие, в царя,

И в сон, и в чох, в распластанных лягушек,

В социализм и в интернацьонал.

Материалист ощупывал руками

Не вещество, а тень своей мечты;

Мы бредили, переломав машины,

Об электрофикации; среди

Стрельбы и голода – о социальном рае,

И ели человечью колбасу.

Политика была для нас раденьем,

Наука – духоборчеством, марксизм —

Догматикой, партийность – оскопленьем.

Вся наша революция была

Комком религиозной истерии:

В течение пятидесяти лет

Мы созерцали бедствия рабочих

На Западе с такою остротой,

Что приняли стигматы их распятий.

И наше достиженье в том, что мы

В бреду и корчах создали вакцину

От социальных революций: Запад

Переживет их вновь, и не одну,

Но выживет, не расточив культуры.

Есть дух Истории – безликий и глухой,

Что действует помимо нашей воли,

Что направлял топор и мысль Петра,

Что вынудил мужицкую Россию

За три столетья сделать перегон

От берегов Ливонских до Аляски.

И тот же дух ведет большевиков

Исконными народными путями.

Грядущее – извечный сон корней:

Во время революций водоверти

Со дна времен взмывают старый ил

И новизны рыгают стариною.

Мы не вольны в наследии отцов,

И, вопреки бичам идеологий,

Колеса вязнут в старой колее:

Неверы очищают православье

Гоненьями и вскрытием мощей,

Большевики отстраивают стены

На цоколях разбитого Кремля,

Социалисты разлагают рати,

Чтоб год спустя опять собрать в кулак.

И белые, и красные Россию

Плечом к плечу взрывают, как волы, —

В одном ярме – сохой междоусобья,

Москва сшивает снова лоскуты

Удельных царств, чтоб утвердить единство.

Истории потребен сгусток воль:

Партийность и программы – безразличны.

6

В России революция была

Исконнейшим из прав самодержавья,

Как ныне в свой черед утверждено

Самодержавье правом революций.

Крыжанич жаловался до Петра:

«Великое народное несчастье

Есть неумеренность во власти: мы

Ни в чем не знаем меры да средины,

Всё по краям да пропастям блуждаем,

И нет нигде такого безнарядья,

И власти нету более крутой».

Мы углубили рознь противоречий

За двести лет, что прожили с Петра:

При добродушьи русского народа,

При сказочном терпеньи мужика —

Никто не делал более кровавой —

И страшной революции, чем мы.

При всем упорстве Сергиевой веры

И Серафимовых молитв – никто

С такой хулой не потрошил святыни,

Так страшно не кощунствовал, как мы.

При русских грамотах на благородство,

Как Пушкин, Тютчев, Герцен, Соловьев, —

Мы шли путем не их, а Смердякова —

Через Азефа, через Брестский мир.

В России нет сыновнего преемства

И нет ответственности за отцов.

Мы нерадивы, мы нечистоплотны,

Невежественны и ущемлены.

На дне души мы презираем Запад,

Но мы оттуда в поисках богов

Выкрадываем Гегелей и Марксов,

Чтоб, взгромоздив на варварский Олимп,

Курить в их честь стираксою и серой

И головы рубить родным богам,

А год спустя – заморского болвана

Тащить к реке привязанным к хвосту.

Зато в нас есть бродило духа – совесть —

И наш великий покаянный дар,

Оплавивший Толстых и Достоевских

И Иоанна Грозного. В нас нет

Достоинства простого гражданина,

Но каждый, кто перекипел в котле

Российской государственности, – рядом

С любым из европейцев – человек.

У нас в душе некошенные степи.

Вся наша непашь буйно заросла

Разрыв-травой, быльем да своевольем.

Размахом мысли, дерзостью ума,

Паденьями и взлетами – Бакунин

Наш истый лик отобразил вполне.

В анархии всё творчество России:

Европа шла культурою огня,

А мы в себе несем культуру взрыва.

Огню нужны – машины, города,

И фабрики, и доменные печи,

А взрыву, чтоб не распылить себя, —

Стальной нарез и маточник орудий.

Отсюда – тяж советских обручей

И тугоплавкость колб самодержавья.

Бакунину потребен Николай,

Как Петр – стрельцу, как Аввакуму – Никон.

Поэтому так непомерна Русь

И в своевольи, и в самодержавьи.

И нет истории темней, страшней,

Безумней, чем история России.

7

И этой ночью с напряженных плеч

Глухого Киммерийского вулкана

Я вижу изневоленную Русь

В волокнах расходящегося дыма,

Просвеченную заревом лампад —

Страданьями горящих о России...

И чувствую безмерную вину

Всея Руси – пред всеми и пред каждым.

6 февраля 1924

Коктебель

Путями Каина

Трагедия материальной культуры

Мятеж

1

В начале был мятеж,

Мятеж был против Бога,

И Бог был мятежом.

И всё, что есть, началось чрез мятеж.

2

Из вихрей и противоборств возник

Мир осязаемых

И стойких равновесий.

И равновесье стало веществом.

Но этот мир, разумный и жестокий,

Был обречен природой на распад.

3

Чтобы не дать материи изникнуть,

В нее впился сплавляющий огонь.

Он тлеет в «Я», и вещество не может

Его объять собой и задушить.

Огонь есть жизнь.

И в каждой точке мира

Дыхание, биенье и горенье.

Не жизнь и смерть, но смерть и воскресенье —

Творящий ритм мятежного огня.

4

Мир – лестница, по ступеням которой

Шел человек.

Мы осязаем то,

Что он оставил на своей дороге.

Животные и звезды – шлаки плоти,

Перегоревшей в творческом огне:

Все в свой черед служили человеку

Подножием,

И каждая ступень

Была восстаньем творческого духа.

5

Лишь два пути раскрыты для существ,

Застигнутых в капканах равновесья:

Путь мятежа и путь приспособленья.

Мятеж – безумие;

Законы природы – неизменны.

Но в борьбе за правду невозможного

Безумец —

Пресуществляет самого себя,

А приспособившийся замирает

На пройденной ступени.

Зверь приноровлен к склонениям природы,

А человек упорно выгребает

Противу водопада, что несет

Вселенную

Обратно в древний хаос.

Он утверждает Бога мятежом,

Творит неверьем, строит отрицаньем,

Он зодчий,

И его ваяло – смерть,

А глина – вихри собственного духа.

6

Когда-то темный и косматый зверь,

Сойдя с ума, очнулся человеком —

Опаснейшим и злейшим из зверей —

Безумным логикой

И одержимым верой.

Разум

Есть творчество навыворот. И он

Вспять исследил все звенья мирозданья,

Разъял вселенную на вес и на число,

Пророс сознанием до недр природы,

Вник в вещество, впился, как паразит,

В хребет земли неугасимой болью,

К запретным тайнам подобрал ключи,

Освободил заклепанных титанов,

Построил им железные тела,

Запряг в неимоверную работу:

Преобразил весь мир, но не себя,

И стал рабом своих же гнусных тварей.

7

Настало время новых мятежей

И катастроф: падений и безумий.

Благоразумным:

«Возвратитесь в стадо»,

Мятежнику:

«Пересоздай себя».

25 января 1923

Коктебель

Огонь

1

Плоть человека – свиток, на котором

Отмечены все даты бытия.

2

Как вехи, оставляя по дороге

Отставших братьев:

Птиц, зверей и рыб,

Путем огня он шел через природу.

Кровь – первый знак земного мятежа,

А знак второй —

Раздутый ветром факел.

3

В начале был единый Океан,

Дымившийся на раскаленном ложе.

И в этом жарком лоне завязался

Неразрешимый узел жизни: плоть,

Пронзенная дыханьем и биеньем.

Планета стыла.

Жизни разгорались.

Наш пращур, что из охлажденных вод

Свой рыбий остов выволок на землю,

В себе унес весь древний Океан

С дыханием приливов и отливов,

С первичной теплотой и солью вод —

Живую кровь, струящуюся в жилах.

4

Чудовищные твари размножались

На отмелях.

Взыскательный ваятель

Смывал с лица земли и вновь творил

Обличия и формы.

Человек

Невидим был среди земного стада.

Сползая с полюсов, сплошные льды

Стеснили жизнь, кишевшую в долинах.

Тогда огонь зажженного костра

Оповестил зверей о человеке.

5

Есть два огня: ручной огонь жилища,

Огонь камина, кухни и плиты,

Огонь лампад и жертвоприношений,

Кузнечных горнов, топок и печей,

Огонь сердец – невидимый и темный,

Зажженный в недрах от подземных лав..

И есть огонь поджогов и пожаров,

Степных костров, кочевий, маяков,

Огонь, лизавший ведьм и колдунов,

Огонь вождей, алхимиков, пророков,

Неистовое пламя мятежей,

Неукротимый факел Прометея,

Зажженный им от громовой стрелы.

6

Костер из зверя выжег человека

И сплавил кровью первую семью.

И женщина – блюстительница пепла

Из древней самки выявила лики

Сестры и матери,

Весталки и блудницы.

С тех пор, как Агни рдяное гнездо

Свил в пепле очага, —

Пещера стала храмом,

Трапеза – таинством,

Огнище – алтарем,

Домашний обиход – богослуженьем.

И человечество питалось

И плодилось

Пред оком грозного

Взыскующего Бога,

А в очаге отстаивались сплавы

Из серебра, из золота, из бронзы:

Гражданский строй, религия, семья.

7

Тысячелетья огненной культуры

Прошли с тех пор, как первый человек

Построил кровлю над гнездом Жар-птицы,

И под напевы огненных Ригвед

Праманта – пестик в деревянной лунке,

Вращавшийся на жильной тетиве,

Стал знаком своеволья —

Прометеем.

И человек сознал себя огнем,

Заклепанным в темнице тесной плоти.

26 января 1923

Коктебель

Магия

1

На отмели незнаемого моря

Синбад-скиталец подобрал бутылку,

Заклепанную

Соломоновой печатью,

И, вскрыв ее, внезапно впал во власть

В ней замкнутого яростного Джина.

Освободить и разнуздать не трудно

Неведомые дремлющие воли:

Трудней заставить их себе повиноваться.

2

Когда непробужденный человек

Еще сосал от сна благой природы

И радужные грезы застилали

Видения дневного мира, пахарь

Зажмуривал глаза, чтоб не увидеть

Перебегающего поле фавна,

А на дорогах легче было встретить

Бога, чем человека,

И пастух,

Прислушиваясь к шумам, различал

В дыханьи ветра чей-то вещий голос,

Когда, разъятые

Потом сознаньем, силы

Ему являлись в подлинных обличьях

И он вступал в борьбу и в договоры

С живыми волями, что раздували

Его очаг, вращали колесо,

Целили плоть, указывали воду, —

Тогда он знал, как можно приневолить

Себе служить Ундин и Саламандр,

И сам в себе старался одолеть

Их слабости и страсти.

3

Но потом,

Когда от довременных снов

Очнулся он к скупому дню, ослеп

От солнечного света и утратил

Дар ясновиденья

И начал, как дитя,

Ощупывать и взвешивать природу,

Когда пред ним стихии разложились

На вес и на число, – он позабыл,

Что в обезвоженной природе живы

Всё те же силы, что овладевают

И волей и страстями человека.

4

А между тем в преображенном мире

Они живут.

И жадные Кобольты

Сплавляют сталь и охраняют руды.

Гнев Саламандр пылает в жарких топках,

В живом луче танцующие Эльфы

Скользят по проводкам

И мчатся в звонких токах;

Бесы пустынь, самумов, ураганов

Ликуют в вихрях взрывов,

Дремлют в минах

И сотрясают моторы машин;

Ундины рек и Никсы водопадов

Работают в турбинах и котлах.

5

Но человек не различает лики,

Когда-то столь знакомые, и мыслит

Себя единственным владыкою стихий:

Не видя, что на рынках и базарах,

За призрачностью биржевой игры,

Меж духами стихий и человеком

Не угасает тот же древний спор;

Что человек, освобождая силы

Извечных равновесий вещества,

Сам делается в их руках игрушкой.

6

Поэтому за каждым новым

Разоблачением природы ждут

Тысячелетья рабства и насилий,

И жизнь нас учит, как слепых щенят,

И тычет носом долго и упорно

В кровавую расползшуюся жижу,

Покамест ненависть врага к врагу

Не сменится взаимным уваженьем,

Равным силе,

Когда-то сдвинутой с устоев человеком.

Каждой ступени в области познанья

Ответствует такая же ступень

Самоотказа:

Воля вещества

Должна уравновеситься любовью.

И магия:

Искусство подчинять

Духовной воле косную природу.

7

Но люди неразумны. Потому

Законы жизни вписаны не в книгах,

А выкованы в дулах и клинках,

В орудьях истребленья и машинах.

30 января 1923

Коктебель

Кулак

1

Из кулака родилось братство:

Каин первый

Нашел пристойный жест для выраженья

Родственного чувства, предвосхитив

Слова иных времен: «Враги нам близкие,

И тот, кто не оставит

Отца и мать, тот не пойдет за мной».

Он понял истину, что первый встречный

Нам больше брат, чем близкие по крови.

2

Он – первый земледелец – ненавидел

Кровь жертвенных животных и принес

Плоды и колос вспаханного поля

В дар Богу,

Жаждавшему испарений крови.

Но был отвергнут его бескровный дар,

И он убил кочевника,

Топтавшего посевы.

«А эта кровь – тебе угодна, Ягве?»

И прочь ушел с пылающим клеймом:

«Отметится всемеро тому, кто тронет

Отныне Каина».

3

Порвавши узы кровного родства,

Он понял хмель одиночества

И горький дух свободы.

Строитель городов – построил первый тюрьмы;

Ковач металлов —

Сковал он первый плуг, топор и нож;

Создатель музыки, —

Прислушиваясь к ветру,

Он вырезал свирель

И натянул струну;

Ловец зверей – он на стенах пещеры

Обвел резцом

Виденья разгоряченных снов:

Бизонов, мамонтов, кабанов и оленей.

4

Так стал он предком всех убийц,

Преступников, пророков – зачинатель

Ремесл, искусств, наук и ересей.

5

Кулак – горсть пальцев, пясть руки,

Сжимающая сручье иль оружье, —

Вот сила Каина.

6

В кулачном праве выросли законы

Прекрасные и кроткие в сравненьи

С законом пороха и правом пулемета.

Их равенство – в предельном напряженьи

Свободных мускулов,

Свобода – в равновесьи

Звериной мощи с силами природы.

7

Когда из пламени народных мятежей

Взвивается кровавый стяг с девизом:

«Свобода, братство, равенство иль смерть» —

Его древко зажато в кулаке

Твоем, первоубийца Каин.

11 марта 1922

Феодосия

Меч

1

Меч создал справедливость.

2

Насильем скованный,

Отточенный для мщенья, —

Он вместе с кровью напитался духом

Святых и праведников,

Им усекновенных.

И стала рукоять его ковчегом

Для их мощей.

(Эфес поднять до губ —

Доныне жест военного салюта).

И в этом меч сподобился кресту —

Позорному столбу, который стал

Священнейшим из символов любви.

3

На справедливой стали проступили

Слова молитв и заповеди долга:

«Марии – Деве милосердной – слава»,

«Не обнажай меня без нужды,

Не вкладывай в ножны без чести»,

«In te, о Domine, speravi!»[20]

Восклицают средневековые клинки.

Меч сосвященствовал во время

Литургии,

Меч нарекался в таинстве крещенья.

Их имена «Отклер» и «Дюрандаль»

Сверкают, как удар.

И в описях оружья

К иным прибавлено рукой писца:

«Он – фея».

4

Так из грабителя больших дорог

Меч создал рыцаря

И оковал железом

Его лицо и плоть его; а дух

Провел сквозь пламя посвященья,

Запечатляя в зрящем сердце меч,

Пылающий в деснице Серафима:

Символ земной любви,

Карающей и мстящей,

Мир рассекающий на «Да» и «Нет»,

На зло и на добро.

«Si! Si! – No! No!»[21],

Как утверждает Сидов меч «Тисона».

5

Когда же в мир пришли иные силы

И вновь преобразили человека,

Меч не погиб, но расщепился в дух:

Защитницею чести стала шпага

(Ланцет для воспаленных самолюбий),

А меч —

Вершителем судебных приговоров.

Но, обесчещенный,

Он для толпы остался

Оракулом

И врачевателем болезней;

И палачи, собравшись, хоронили

В лесах Германии

Усталые мечи,

Которые отсекли

Девяносто девять.

6

Казнь реформировал

Хирург и филантроп,

И меч был вытеснен

Машинным производством,

Введенным в область смерти, и с тех пор

Он стал характером,

Учением, доктриной:

Сен-Жюстом, Робеспьером, гильотиной —

Антиномией Кантова ума.

7

О, правосудие,

Держащее в руках

Весы и меч! Не ты ль его кидало

На чашки мира: «Горе побежденным!»?

Не веривший ли в справедливость

Приходил

К сознанию, что надо уничтожить

Для торжества ее

Сначала всех людей?

Не справедливость ли была всегда

Таблицей умноженья, на которой

Труп множили на труп,

Убийство на убийство

И зло на зло?

Не тот ли, кто принес «Не мир, а меч»,

В нас вдунул огнь, который

Язвит и жжет, и будет жечь наш дух,

Доколе каждый

Таинственного слова не постигнет:

«Отмщенье Мне и Аз воздам за зло».

1 февраля 1922

Феодосия

Порох

1

Права гражданские писал кулак,

Меч – право государственное, порох

Их стер и создал воинский устав.

2

На вызов, обращенный не к нему,

Со дна реторт преступного монаха

Порох

Явил свой дымный лик и разметал

Доспехи рыцарей,

Как ржавое железо.

3

«Несчастные, тащите меч на кузню

И на плечо берите аркебузы:

Честь, сила, мужество – бессмысленны.

Теперь

Последний трус стал равен

Храбрейшему из рыцарей».

– «О, сколь благословенны

Века, не ведавшие пороха,

В сравненьи с нашим временем, когда

Горсть праха и кусок свинца способны

Убить славнейшего...»

Так восклицали

Неистовый Орланд и мудрый Дон-Кихот —

Последние мечи средневековья.

4

Привыкший спать в глубоких равновесьях,

Порох

Свил черное гнездо

На дне ружейных дул,

В жерле мортир, в стволах стальных орудий,

Чтоб в ярости случайных пробуждений

В лицо врагу внезапно плюнуть смерть.

5

Стирая в прах постройки человека,

Дробя кирпич, и камень, и металл,

Он вынудил разрозненные толпы

Сомкнуть ряды, собраться для удара,

Он дал ружью – прицел,

Стволу – нарез,

Солдатам – строй,

Героям – дисциплину,

Связал узлами недра темных масс,

Смесил народы,

Сплавил государства,

В теснинах улиц вздыбил баррикады,

Низвергнул знать,

Воздвигнул горожан,

Творя рабов свободного труда

Для равенства мещанских демократий.

6

Он создал армию,

Казарму и солдат,

Всеобщую военную повинность,

Беспрекословность, точность, дисциплину,

Он сбил с героев шлемы и оплечья,

Мундиры, шпаги, знаки, ордена,

Всё оперение турниров и парадов,

И выкрасил в зелено-бурый цвет

Разъезженных дорог,

Растоптанных полей,

Разверстых улиц, мусора и пепла —

Цвет кала и блевотины, который

Невидимыми делает врагов.

7

Но черный порох в мире был предтечей

Иных, еще властительнейших сил:

Он распахнул им дверь, и вот мы на пороге

Клубящейся неимоверной ночи

И видим облики чудовищных теней,

Не названных, не мыслимых, которым

Поручено грядущее земли.

5 февраля 1922

Коктебель

Пар

1

Пар вился струйкою

Над первым очагом.

Покамест вол тянул соху, а лошадь

Возила тяжести,

Он тщетно дребезжал

Покрышкой котелка, шипел на камне,

Чтоб обратить вниманье человека.

2

Лишь век назад хозяин догадался

Котел, в котором тысячи веков

Варился суп, поставить на колеса

И, вздев хомут, запрячь его в телегу.

Пар выпер поршень, напружил рычаг,

И паровоз, прерывисто дыша,

С усильем сдвинулся

И потащил по рельсам

Огромный поезд клади и людей.

3

Так начался век Пара. Но покорный

Чугунный вол внезапно превратился

В прожорливого Минотавра:

Пар послал

Рабочих в копи – рыть руду и уголь,

В болота – строить насыпи, в пустыни —

Прокладывать дороги;

Запер человека

В застенки фабрик, в шахты под землей,

Запачкал небо угольною сажей,

Луч солнца – копотью,

И придушил в туманах

Расплесканное пламя городов.

4

Пар сократил пространство, сузил землю,

Сжал океаны, вытянул пейзаж

В однообразную раскрашенную

Ленту

Холмов, полей, деревьев и домов,

Бегущих между проволок;

Замкнул

Просторы путнику,

Лишил ступни

Горячей ощупи

Неведомой дороги,

Глаз – радости открытья новых далей,

Ладони – посоха, и ноздри – ветра.

5

Дорога, ставшая

Грузоподъемностью,

Пробегом, напряженьем,

Кратчайшим расстояньем между точек,

Ворвалась в город, проломила бреши

И просеки в священных лабиринтах,

Рассекла толщи камня, превратила

Проулок, площадь, улицу – в канавы

Для стока одичалых скоростей,

Вверх на мосты загнала пешеходов,

Прорыла крысьи ходы под рекою

И вздернула подвесные пути.

6

Свист, грохот, лязг, движенье – заглушили

Живую человеческую речь,

Немыслимыми сделали молитву,

Беседу, размышленье; превратили

Царя вселенной в смазчика колес.

7

Адам изваян был

По образцу Творца,

Но паровой котел счел непристойной

Божественную наготу

И пересоздал

По своему подобью человека:

Облек его в ливрею, без которой

Тот не имеет права появляться

В святилищах культуры,

Он человеческому торсу придал

Подобие котла,

Украшенного клепками;

На голову надел дымоотвод,

Лоснящийся блестящей сажей;

Ноги

Стесал как два столба,

Просунул руки в трубы,

Одежде запретил все краски, кроме

Оттенков грязи, копоти и дыма,

И, вынув душу, вдунул людям пар.

8 февраля 1922

Феодосия

Машина

1

Как нет изобретателя, который,

Чертя машину, ею не мечтал

Облагодетельствовать человека,

Так нет машины, не принесшей в мир

Тягчайшей нищеты

И новых видов рабства.

2

Пока рука давила на рычаг,

А воды

Вращали мельничное колесо —

Их силы

Не нарушали древних равновесий.

Но человек

К извечным тайнам подобрал ключи

И выпустил плененных исполинов.

3

Дух, воплощаясь в чреве, строит тело:

Пар, электричество и порох,

Овладевши

Сознаньем и страстями человека,

Себе построили

Железные тела

Согласно

Своей природе: домны и котлы,

Динамо-станции,

Моторы и турбины.

4

Как ученик волшебника, призвавший

Стихийных демонов,

Не мог замкнуть разверстых ими хлябей

И был затоплен с домом и селеньем —

Так человек не в силах удержать

Неистовства машины: рычаги

Сгибают локти, вертятся колеса,

Скользят ремни, пылают недра фабрик,

И, содрогаясь в непрерывной спазме,

Стальные чрева мечут, как икру,

Однообразные ненужные предметы

(Воротнички, автомобили,

Граммофоны) —

Мильонами мильонов, – затопляя

Селенья, области и страны —

Целый мир,

Творя империи,

Захватывая рынки, —

И нет возможности

Остановить их ярость,

Ни обуздать разнузданных рабов.

5

Машина – победила человека:

Был нужен раб, чтоб вытирать ей пот,

Чтоб умащать промежности елеем,

Кормить углем и принимать помет.

И стали ей тогда необходимы:

Кишащий сгусток мускулов и воль,

Воспитанных в голодной дисциплине,

И жадный хам, продешевивший дух

За радости комфорта и мещанства.

6

Машина научила человека

Пристойно мыслить, здраво рассуждать.

Она ему наглядно доказала,

Что Духа нет, а есть лишь вещество,

Что человек – такая же машина,

Что звездный космос только механизм

Для производства времени, что мысль

Простой продукт пищеваренья мозга,

Что бытие определяет дух,

Что гений – вырожденье, что культура —

Увеличение числа потребностей,

Что идеал —

Благополучие и сытость,

Что есть единый мировой желудок

И нет иных богов, кроме него.

7

Осуществленье всех культурных грез:

Гудят столбы, звенят антенны, токи

Стремят в пространствах звуки и слова,

Разносит молния

Декреты и указы

Полиции, правительства и бирж, —

Но ни единой мысли человека

Не проскользнет по чутким проводам.

Ротационные машины мечут

И день и ночь печатные листы,

Газеты вырабатывают правду

Одну для всех на каждый день и час:

Но ни одной строки о человеке —

О древнем замурованном огне.

Течет зерно по трюмам и амбарам,

Порта и рынки ломятся от яств,

Горячей снедью пышут рестораны,

Но ни единой корки для голодных —

Для незанумерованных рабов.

В пучинах вод стальные рыщут рыбы,

Взрывают хляби тяжкие суда,

Поют пропеллеры

В заоблачных высотах:

Земля и воды, воздух и огонь —

Всё ополчилось против человека.

А в городах, где заперты рабы, —

Распахнуты театры и музеи,

Клокочут площади,

Ораторы в толпу

Кидают лозунги

О ненависти классов,

О социальном рае, о свободе,

О радостном содружестве племен,

И нищий с оскопленною душою,

С охолощенным мозгом торжествует

Триумф культуры, мысли и труда.

1 марта 1922

Феодосия

Бунтовщик

1

Я голос вопиющего в пустыне

Кишащих множеств, в спазмах городов,

В водоворотах улиц и вокзалов —

В безлюднейшей из всех пустынь земли.

2

Мне сказано:

«Ступай на рынки», —

Надо,

Чтоб каждый раб был призван к мятежу.

Но не мечи им истин, а взрывай

Пласты оцепенелых равновесий:

Пусть истина взовьется, как огонь

Со дна души, разъятой вихрем взрыва.

Беда тому, кто убедит глупца!

Принявший истину на веру —

Ею слепнет.

Вероучитель гонит пред собой

Лишь стадо изнасилованных правдой:

Насилье истиной

Гнуснее всех убийств.

Кто хочет бунта – сей противоречья,

Кто хочет дать свободу – соблазняй,

Будь поджигателем,

Будь ядом, будь трихиной,

Будь оводом, безумящим стада.

3

Вы узники своих же лабиринтов!

Вы – мертвецы заклепанных гробов!

Вы – суеверы, мечущие бомбы

В парламенты, и в биржи, и в дворцы,

Вы мыслите разрушить динамитом

Всё то, что прорастает изнутри —

Из вас самих с неудержимой силой?

Я призываю вас к восстанью против

Законов естества и разума:

К прыжку из человечества —

К последнему безумью —

К пересозданью самого себя.

4

Кто написал на этих стенах кровью:

«Свобода, братство, равенство,

Иль смерть»?

Свободы нет.

Но есть освобожденье,

Среди рабов единственное место

Достойное свободного – тюрьма!

Нет братства в человечестве иного,

Как братство Каина.

Кто связан кровью

Еще тесней, чем жертва и палач?

Нет равенства – есть только равновесье,

Но в равновесьи – противоупор,

И две стены, упавши друг на друга,

Единый образуют свод.

Вы верите, что цель культуры – счастье,

Что благосостоянье – идеал?

Страдание и голод – вот резец,

Которым смерть ваяет человека.

Не в равенстве, не в братстве, не в свободе,

А только в смерти правда мятежа.

5

Закона нет – есть только принужденье.

Все преступленья создает закон.

Преступны те, которым в стаде тесно:

Судить не их, наказывать не вам:

Перед преступником

Виновно государство.

Не пресекайте, но готовьте русла

Избытку сил.

Поймите сущность зла.

Не бойтесь страсти.

Не противьтесь злому

Проникнуть в вас:

Всё зло вселенной должно,

Приняв в себя,

Собой преобразить.

А вы построили темницы и запреты:

Суд гасит страсть,

Правительство – мятеж,

Врач гасит жизнь,

Священник гасит совесть,

Довольно вам заповедей на «не»:

Всех «не убий», «не делай», «не укради»,

Единственная заповедь: «ГОРИ».

Твой Бог в тебе,

И не ищи другого

Ни в небесах, ни на земле:

Проверь

Весь внешний мир:

Везде закон, причинность,

Но нет любви:

Ее источник – Ты!

Бог есть любовь.

Любовь же огнь, который

Пожрет вселенную и переплавит плоть.

Прислушайся ко всем явленьям жизни:

Двойной поток:

Цветенье и распад.

Беги не зла, а только угасанья:

И грех и страсть – цветенье, а не зло;

Обеззараженность

Отнюдь не добродетель!

6

Ни преступление, ни творчество, ни труд

Не могут быть оплачены: оплата

Труда бессмысленна: лишь подаянье

Есть мзда, достойная творца.

Как дерево – созревшие плоды

Роняйте на землю

И простирайте ветви

За милостыней света и дождя.

Дано и отдано?

Подарено и взято?

Всё погашается возвратом?

Торгаши!

Вы выдумали благодарность, чтобы

Поймать в зародыше

И удушить добро?

Не отдавайте давшему:

Отдайте иному,

Чтобы тот отдал другим:

Тогда даянье, брошенное в море,

Взволнует души, ширясь, как волна.

Вы боретесь за собственность?

Но кто же принадлежит кому?

Владельцу вещь?

Иль вещи помыкают человеком?

То собственность,

Что можно подарить:

Вы отдали – и этим вы богаты,

Но вы – рабы всего, что жаль отдать.

7

С собою мы уносим только то,

От обладанья чем мы отказались.

Неужто вы останетесь хранить

Железный хлам угрюмых привидений?

Вы были слизью в лоне океана

И унесли его в своей крови.

Вы отреклись от солнечного света,

Чтоб затеплить во тьме пещер огонь.

Распады утомленных равновесий

Истратили на судоргу машин.

В едином миге яростного взрыва

Вы истощили вечности огня:

Вы поняли сплетенья косных масс,

Вы взвесили и расщепили атом,

Вы в недра зла заклинили себя.

И ныне вы заложены, как мина,

Заряженная в недрах вещества!

Вы – пламя, замурованное в безднах,

Вы – факел, кинутый

В пороховой подвал!

Самовзрыватель, будь же динамитом.

Земля, взорвись вселенским очагом!

Сильней размах! Отжившую планету

Швырните бомбой в звездные миры!

Ужель вам ждать, пока комками грязи

Не распадется мерзлая земля?

И в сонмах солнц не вспыхнуть новым солнцем —

Косматым сердцем Млечного Пути?

25 января 1923

Коктебель

Война

1

Был долгий мир. Народы были сыты

И лоснились: довольные собой,

Обилием и общим миролюбьем.

Лишь изредка, переглянувшись, все

Кидались на слабейшего и, разом

Его пожравши, пятились, рыча

И челюсти ощеривая набок, —

И снова успокаивались.

В мире

Всё шло как следует:

Трильон колес

Работал молотами, рычагами,

Ковали сталь,

Сверлили пушки,

Химик

Изготовлял лиддит и мелинит;

Ученые изобретали способ

За способом для истребленья масс;

Политики чертили карты новых

Колониальных рынков и дорог;

Мыслители писали о всеобщем

Ненарушимом мире на земле,

А женщины качались в гибких танго

И обнажали пудреную плоть.

Манометр культуры достигал

До высочайшей точки напряженья.

2

Тогда из бездны внутренних пространств

Раздался голос, возвестивший: «Время

Топтать точило ярости! За то,

Что люди демонам,

Им посланным служить,

Тела построили

И создали престолы,

За то, что гневу

Огня раскрыли волю

В разбеге жерл и в сжатости ядра,

За то, что безразличью

Текущих вод и жаркого тумана

Дали мускул

Бегущих ног и вихри колеса,

За то, что в своевольных

Теченьях воздуха

Сплели гнездо мятежным духам взрыва,

За то, что жадность руд

В рать пауков железных превратили,

Неумолимо ткущих

Сосущие и душащие нити, —

За то освобождаю

Плененных демонов

От клятв покорности,

А хаос, сжатый в вихрях вещества,

От строя музыки!

Даю им власть над миром,

Покамест люди

Не победят их вновь,

В себе самих смирив и поборов

Гнев, жадность, своеволье, безразличье...»

3

И видел я: разверзлись двери неба

В созвездьи Льва, и бесы

На землю ринулись...

Сгрудились люди по речным долинам,

Означившим великих царств межи,

И, вырывши в земле

Ходы змеиные и мышьи тропы,

Пасли стада прожорливых чудовищ:

Сами

И пастыри, и пища.

4

Время как будто опрокинулось,

И некрещенным водою Потопа

Казался мир: из тины выползали

Огромные коленчатые гады,

Железные кишели пауки,

Змеи глотали молнии,

Драконы извергали

Снопы огня и жалили хвостом;

В морях и реках рыбы

Метали

Икру смертельную,

От ящеров крылатых

Свет застилался, сыпались на землю

Разрывные и огненные яйца,

Тучи насекомых,

Чудовищных строеньем и размером,

В телах людей

Горючие личинки оставляли, —

И эти полчища исчадий,

Получивших

И гнев, и страсть, и злобу от людей,

Снедь человеческую жалили, когтили,

Давили, рвали, жгли,

Жевали, пожирали,

А города, подобно жерновам,

Без устали вращались и мололи

Зерно отборное

Из первенцев семейств

На пищу демонам.

И тысячи людей

Кидались с вдохновенным исступленьем

И радостью под обода колес.

Всё новые и новые народы

Сбегались и сплетались в хороводы

Под гром и лязг ликующих машин.

И никогда подобной пляски смерти

Не видел исступленный мир!

6[22]

Еще! еще! И всё казалось мало...

Тогда раздался новый клич: «Долой

Войну племен, и армии, и фронты:

Да здравствует гражданская война!»

И армии, смешав ряды, в восторге

С врагами целовались, а потом

Кидались на своих, рубили, били,

Расстреливали, вешали, пытали,

Питались человечиной,

Детей засаливали впрок, —

Была разруха,

Был голод.

Наконец пришла чума.

7

Безглазые настали времена,

Земля казалась шире и просторней,

Людей же стало меньше,

Но для них

Среди пустынь недоставало места,

Они горели только об одном:

Скорей построить новые машины

И вновь начать такую же войну.

Так кончилась предродовая схватка,

Но в этой бойне не уразумели,

Не выучились люди ничему.

29 января 1923

Коктебель

Космос

1

Созвездьями мерцавшее чело,

Над хаосом поднявшись, отразилось

Обратной тенью в безднах нижних вод.

Разверзлись два смеженных ночью глаза,

И брызнул свет. Два огненных луча,

Скрестясь в воде, сложились в гексаграмму.

Немотные раздвинулись уста,

И поднялось из недр молчанья Слово.

И сонмы духов вспыхнули окрест

От первого вселенского дыханья.

Десница подняла материки,

А левая распределила воды,

От чресл размножилась земная тварь,

От жил – растения, от кости – камень,

И двойники – небесный и земной —

Соприкоснулись влажными ступнями.

Господь дохнул на преисподний лик,

И нижний оборотень стал Адамом.

Адам был миром, мир же был Адам.

Он мыслил небом, думал облаками,

Он глиной плотствовал, растеньем рос,

Камнями костенел, зверел страстями,

Он видел солнцем, грезил сны луной,

Гудел планетами, дышал ветрами.

И было всё – вверху, как и внизу, —

Исполнено высоких соответствий.

2

Вневременье распалось в дождь веков,

И просочились тысячи столетий.

Мир конусообразною горой

Покоился на лоне океана.

С высоких башен, сложенных людьми

Из жирной глины тучных межиречий,

Себя забывший Каин разбирал

Мерцающую клинопись созвездий.

Кишело небо звездными зверьми

Над храмами с крылатыми быками.

Стремилось солнце огненной стезей

По колеям ристалищ Зодиака.

Хрустальные вращались небеса,

И напрягались бронзовые дуги,

И двигались по сложным ободам

Одна в другую вставленные сферы.

А в дельтах рек – Халдейский звездочет

И пастухи Иранских плоскогорий,

Прислушиваясь к музыке миров,

К гуденью сфер и к тонким звездным звонам,

По вещим сочетаниям светил

Определяли судьбы царств и мира.

Всё в преходящем было только знак

Извечных тайн, начертанных на небе.

3

Потом замкнулись прорези небес,

Мир стал ареной, залитою солнцем,

Под куполом из черного эфира,

Опертым на Атлантово плечо.

На фоне винно-пурпурного моря

И рыжих охр зазубренной земли,

Играя медью мускулов – атлеты

Крылатым взмахом умащенных тел

Метали в солнце бронзовые диски

Гудящих строф и звонких теорем.

И не было ни индиговых далей,

Ни уводящих в вечность перспектив:

Всё было осязаемо и близко —

Дух мыслил плоть и чувствовал объем.

Мял глину перст, и разум мерил землю.

Распоры кипарисовых колонн,

Вощеный кедр закуренных часовен,

Акрополи в звериной пестроте,

Линялый мрамор выкрашенных статуй,

И смуглый мрамор липких алтарей,

И ржа, и бронза золоченых кровель,

Чернь, киноварь, и сепия, и желчь —

Цвета земли понятны были глазу,

Ослепшему к небесной синеве,

Забывшему алфавиты созвездий.

Когда ж душа гимнастов и борцов

В мир довременной ночи отзывалась

И погружалась в исступленный сон —

Сплетенье рук и напряженье связок

Вязало торсы в стройные узлы

Трагических метопов и эподов

Эсхиловых и Фидиевых строф.

Мир отвечал размерам человека,

И человек был мерой всех вещей.

4

Сгустилась ночь. Могильники земли

Извергли кости праотца Адама

И Каина. В разрыве облаков

Был виден холм и три креста – Голгофа —

Последняя надежда бытия.

Земля была недвижным темным шаром.

Вокруг нее вращались семь небес,

Над ними небо звезд и Первосилы,

И всё включал пресветлый Эмпирей.

Из-под Голгофы внутрь земли воронкой

Вел Дантов путь к сосредоточью зла.

Бог был окружностью, а центром – Дьявол,

Распяленный в глубинах вещества.

Неистовыми взлетами порталов

Прочь от земли стремился человек.

По ступеням империй и соборов,

Небесных сфер и адовых кругов

Шли кольчатые звенья иерархий

И громоздились Библии камней —

Отображенья десяти столетий:

Циклоны веры, шквалы ересей,

Смерчи народов – гунны и монголы,

Набаты, интердикты и костры,

Сто сорок пап и шестьдесят династий,

Сто императоров, семьсот царей.

И сквозь мираж расплавленных оконниц

На золотой геральдике щитов —

Труба Суда и черный луч Голгофы.

Вселенский дух был распят на кресте

Исхлестанной и изъязвленной плоти.

5

Был литургийно строен и прекрасен

Средневековый мир. Но Галилей

Сорвал его, зажал в кулак и землю

Взвил кубарем по вихревой петле

Вокруг безмерно выросшего солнца.

Мир распахнулся в центильоны раз.

Соотношенья дико изменились,

Разверзлись бездны звездных Галактей,

И только Богу не хватило места.

Пытливый дух апостола Фомы,

Воскресшему сказавший: «Не поверю,

Покамест пальцы в раны не вложу», —

Разворотил тысячелетья веры.

Он очевидность выверил числом,

Он цвет и звук проверил осязаньем,

Он взвесил свет, измерил бег луча,

Он перенес все догмы богословья

На ипостаси сил и вещества.

Материя явилась бесконечной,

Единосущной в разных естествах,

Стал Промысел – всемирным тяготеньем,

Стал вечен атом, вездесущ эфир:

Всепроницаемый, всетвердый, скользкий —

«Его ж никто не видел и нигде».

Исчисленный Лапласом и Ньютоном,

Мир стал тончайшим синтезом колес,

Эллипсов, сфер, парабол – механизмом,

Себя заведшим раз и навсегда

По принципам закона сохраненья

Материи и Силы.

Человек,

Голодный далью чисел и пространства,

Был пьян безверьем – злейшею из вер,

А вкруг него металось и кишело

Охваченное спазмой вещество.

Творец и раб сведенных корчей тварей,

Им выявленных логикой числа

Из косности материи, он мыслил

Вселенную как черный негатив:

Небытие, лоснящееся светом,

И сущности, окутанные тьмой.

Таким бы точно осознала мир

Сама себя постигшая машина.

6

Но неуемный разум разложил

И этот мир, построенный на ощупь

Вникающим и мерящим перстом.

Всё относительно: и бред и знанье.

Срок жизни истин: двадцать-тридцать лет

Предельный возраст водовозной клячи.

Мы ищем лишь удобства вычислений,

А в сущности не знаем ничего:

Ни емкости, ни смысла тяготенья,

Ни масс планет, ни формы их орбит,

На вызвездившем небе мы не можем

Различить глазом «завтра» от «вчера».

Нет вещества – есть круговерти силы;

Нет твердости – есть натяженье струй;

Нет атома – есть поле напряженья

(Вихрь малых «не» вокруг большого «да»);

Нет плотности, нет веса, нет размера —

Есть функции различных скоростей.

Всё существует разницей давлений,

Температур, потенциалов, масс;

Струи времен текут неравномерно;

Пространство – лишь разнообразье форм;

Есть не одна, а много математик;

Мы существуем в Космосе, где всё

Теряется, ничто не создается;

Свет, электричество и теплота —

Лишь формы разложенья и распада,

Сам человек – могильный паразит,

Бактерия всемирного гниенья.

Вселенная – не строй, не организм,

А водопад сгорающих миров,

Где солнечная заверть – только случай

Посереди необратимых струй,

Бессмертья нет, материя конечна.

Число миров исчерпано давно.

Все тридцать пять мильонов солнц возникли

В единый миг и сгинут все зараз.

Всё бытие случайно и мгновенно,

Явленья жизни – беглый эпизод

Между двумя безмерностями смерти.

Сознанье – вспышка молнии в ночи,

Черта аэролита в атмосфере,

Пролет сквозь пламя вздутого костра

Случайной птицы, вырванной из бури

И вновь нырнувшей в снежную мятель.

7

Как глаз на расползающийся мир

Свободно налагает перспективу

Воздушных далей, облачных кулис,

И к горизонту сводит параллели,

Внося в картину логику и строй, —

Так разум среди хаоса явлений

Распределяет их по ступеням

Причинной связи, времени, пространства

И укрепляет сводами числа.

Мы, возводя соборы космогоний,

Не внешний в них отображаем мир,

А только грани нашего незнанья.

Системы мира – слепки древних душ,

Зеркальный бред взаимоотражений

Двух противопоставленных глубин.

Нет выхода из лабиринта знанья,

И человек не станет никогда

Иным, чем то, во что он страстно верит.

Так будь же сам вселенной и творцом,

Сознай себя божественным и вечным

И плавь миры по льялам душ и вер.

Будь дерзким зодчим вавилонских башен,

Ты – заклинатель сфинксов и химер.

12 июня 1923

Коктебель

Государство

1

Из совокупности

Избытков, скоростей,

Машин и жадности

Возникло государство.

Гражданство было крепостью, мечом,

Законом и согласьем. Государство

Явилось средоточьем

Кустарного, рассеянного зла:

Огромным бронированным желудком,

В котором люди выполняют роль

Пищеварительных бактерий. Здесь

Всё строится на выгоде и пользе,

На выживаньи приспособленных,

На силе.

Его мораль – здоровый эгоизм.

Цель бытия – процесс пищеваренья.

Мерило же культуры – чистота

Отхожих мест и емкость испражнений.

2

Древнейшая

Из государственных регалий

Есть производство крови.

Судия, как выполнитель Каиновых функций,

Непогрешим и неприкосновенен.

Убийца без патента не преступник,

А конкурент:

Ему пощады нет.

Кустарный промысел недопустим

В пределах монопольного хозяйства.

3

Из всех насилий,

Творимых человеком над людьми,

Убийство – наименьшее,

Тягчайшее же – воспитанье.

Правители не могут

Убить своих наследников, но каждый

Стремится исковеркать их судьбу.

В ребенке с детства зреет узурпатор,

Который должен быть

Заране укрощен.

Смысл воспитания:

Самозащита взрослых от детей.

Поэтому за рангом палачей

Идет ученый комитет

Компрачикосов,

Искусных в производстве

Обеззараженных

Кастрированных граждан.

4

Фиск есть грабеж, а собственность есть кража,

Затем, что кража есть

Единственная форма

Законного приобретенья.

Государство

Имеет монополию

На производство

Фальшивых денег.

Профиль на монете

И на кредитном знаке герб страны

Есть то же самое, что оттиск пальцев

На антропометрическом листке:

Расписка в преступленьи.

Только руки

Грабителей достаточно глубоки,

Чтоб удержать награбленное.

Воры,

Бандиты и разбойники – одни

Достойны быть

Родоначальниками

Правящих династий

И предками владетельных домов.

5

А в наши дни, когда необходимо

Всеобщим, тайным, равным и прямым

Избрать достойного, —

Единственный критерий

Для выборов:

Искусство кандидата

Оклеветать противника

И доказать

Свою способность к лжи и преступленью.

Поэтому парламентским вождем

Является всегда наинаглейший

И наиадвокатнейший из всех.

Политика есть дело грязное —

Ей надо

Людей практических,

Не брезгающих кровью,

Торговлей трупами

И скупкой нечистот...

Но избиратели доселе верят

В возможность из трех сотен негодяев

Построить честное

Правительство стране.

6

Есть много истин, правда лишь одна:

Штампованная признанная правда.

Она готовится

Из грязного белья

Под бдительным надзором государства

На все потребности

И вкусы и мозги.

Ее обычно сервируют к кофе

Оттиснутой на свежие листы,

Ее глотают наскоро в трамваях,

И каждый сделавший укол с утра

На целый день имеет убежденья

И политические взгляды:

Может спорить,

Шуметь в собраньях и голосовать.

Из государственных мануфактур,

Как алкоголь, как сифилис, как опий,

Патриотизм, спички и табак, —

Из патентованных наркотиков —

Газета

Есть самый сильно действующий яд,

Дающий наибольшие доходы.

7

В нормальном государстве вне закона

Находятся два класса:

Уголовный

И правящий.

Во время революций

Они меняются местами —

В чем

По существу нет разницы.

Но каждый,

Дорвавшийся до власти, сознает

Себя державной осью государства

И злоупотребляет правом грабежа,

Насилий, пропаганды и расстрела.

Чтоб довести кровавый самогон

Гражданских войн, расправ и самосудов

До выгонки нормального суда,

Революционное правительство должно

Активом террора

Покрыть пассив усобиц.

Так революция,

Перетряхая классы,

Усугубляет государственность:

При каждой

Мятежной спазме одичалых масс

Железное огорлие гарроты

Сжимает туже шейные хрящи.

Благонадежность, шпионаж, цензура,

Проскрипции, доносы и террор —

Вот достижения

И гений революций!

13 апреля 1922

Феодосия

Левиафан

Множество, соединенное в одном лице, именуется Государством – Civitas.

Таково происхождение Левиафана, или, говоря почтительнее, – этого Смертного Бога.

Гоббc. «Левиафан»

1

Восставшему в гордыне дерзновенной,

Лишенному владений и сынов,

Простертому на стогнах городов,

На гноище поруганной вселенной, —

Мне – Иову – сказал Господь:

«Смотри:

Вот царь зверей, всех тварей завершенье,

Левиафан!

Тебе разверзну зренье,

Чтоб видел ты как вне, так и внутри

Частей его согласное строенье

И славил правду мудрости моей».

2

И вот, как материк, из бездны пенной,

Взмыв Океан, поднялся Зверь зверей —

Чудовищный, огромный, многочленный...

В звериных недрах глаз мой различал

Тяжелых жерновов круговращенье,

Вихрь лопастей, мерцание зерцал,

И беглый огнь, и молний излученье.

3

«Он в день седьмой был мною сотворен, —

Сказал Господь, —

Все жизни отправленья

В нем дивно согласованы:

Лишен

Сознания – он весь пищеваренье.

И человечество издревле включено —

В сплетенье жил на древе кровеносном

Его хребта, и движет в нем оно

Великий жернов сердца.

Тусклым, косным

Его ты видишь.

Рдяною рекой

Струится свет, мерцающий в огромных

Чувствилищах.

А глубже, в безднах темных,

Зияет голод вечною тоской.

Чтоб в этих недрах, медленных и злобных,

Любовь и мысль таинственно воззвать,

Я сотворю существ, ему подобных,

И дам им власть друг друга пожирать».

4

И видел я, как бездна Океана

Извергла в мир голодных спрутов рать:

Вскипела хлябь и сделалась багряна.

Я ж день рожденья начал проклинать.

Я говорил:

5

«Зачем меня сознаньем

Ты в этой тьме кромешной озарил

И, дух живой вдохнув в меня дыханьем,

Дозволил стать рабом бездушных сил,

Быть слизью жил, бродилом соков чревных

В кишках чудовища?»

6

В раскатах гневных

Из бури отвечал Господь:

Кто ты,

Чтоб весить мир весами суеты

И смысл хулить моих предначертаний?

Весь прах, вся плоть, посеянные мной,

Не станут ли чистейшим из сияний,

Когда любовь растопит мир земной?

Сих косных тел алкание и злоба —

Лишь первый шаг к пожарищам любви...

Я сам сошел в тебя, как в недра гроба,

Я сам томлюсь огнем в твоей крови.

Как Я – тебя, так ты взыскуешь землю.

Сгорая – жги!

Замкнутый в гроб – живи!

Таким Мой мир приемлешь ли?

7

– «Приемлю...»

9 декабря 1915

Париж

Суд

1

Праху – прах. Я стал давно землей:

Мною

Цвели растенья, мною светило солнце.

Всё, что было плотью,

Развеялось, как радужная пыль —

Живая, безымянная.

И океан времен

Катил прибой столетий.

2

Вдруг

Призыв Архангела,

Насквозь сверкающий

Кругами медных звуков,

Потряс вселенную —

И вспомнил себя

Я каждою частицей,

Рассеянною в мире.

3

В трубном вихре плотью

Истлевшие цвели в могилах кости.

В земных утробах

Зашевелилась жизнь.

А травы вяли,

Сохли деревья,

Лучи темнели, холодело солнце.

4

Настало

Великое молчанье.

В шафранном

И тусклом сумраке земля лежала

Разверстым кладбищем.

Как бурые нарывы,

Могильники вздувались, расседались,

Обнажая

Побеги бледной плоти: пясти

Ростками тонких пальцев

Тянулись из земли,

Ладони розовели,

Стебли рук и ног

С усильем прорастали,

Вставали торсы, мускулы вздувались,

И быстро подымалась

Живая нива плоти,

Волнуясь и шурша.

5

Когда же темным клубнем,

В комках земли и спутанных волос

Раскрылась голова

И мертвые разверзлись очи, – небо

Разодралось, как занавес,

Иссякло время,

Пространство сморщилось

И перестало быть.

6

И каждый

Внутри себя увидел солнце

В Зверином Круге...

7

...И сам себя судил.

5 февраля 1915

Париж

Произведения 1925 – 1929 годов

Поэту

1

Горн свой раздуй на горе, в пустынном месте над морем

Человеческих множеств, чтоб голос стихии широко

Душу крылил и качал, междометья людей заглушая.

2

Остерегайся друзей, ученичества шума и славы.

Ученики развинтят и вывихнут мысли и строфы.

Только противник в борьбе может быть истинным другом.

3

Слава тебя прикует к глыбам твоих же творений.

Солнце мертвых – живым – она намогильный камень.

4

Будь один против всех: молчаливый, тихий и твердый.

Воля утеса ломает развернутый натиск прибоя.

Власть затаенной мечты покрывает смятение множеств.

5

Если тебя невзначай современники встретят успехом —

Знай, что из них никто твоей не осмыслил правды.

Правду оплатят тебе клеветой, ругательством, камнем.

6

В дни, когда Справедливость ослепшая меч обнажает,

В дни, когда спазмы Любви выворачивают народы,

В дни, когда пулемет вещает о сущности братства, —

7

Верь в человека. Толпы не уважай и не бойся.

В каждом разбойнике чти распятого в безднах Бога.

<1925 Коктебель>

Доблесть поэта

1

Править поэму, как текст заокеанской депеши:

Сухость, ясность, нажим – начеку каждое слово.

Букву за буквой врубать на твердом и тесном камне:

Чем скупее слова, тем напряженней их сила.

Мысли заряд волевой равен замолчанным строфам.

Вытравить из словаря слова «Красота», «Вдохновенье» —

Подлый жаргон рифмачей... Поэту – понятья:

Правда, конструкция, план, равносильность, cжатость и точность.

В трезвом, тугом ремесле – вдохновенье и честь поэта:

В глухонемом веществе заострять запредельную зоркость.

2

Творческий ритм от весла, гребущего против теченья,

В смутах усобиц и войн постигать целокупность.

Быть не частью, а всем; не с одной стороны, а с обеих.

Зритель захвачен игрой – ты не актер и не зритель,

Ты соучастник судьбы, раскрывающий замысел драмы.

В дни революции быть Человеком, а не Гражданином:

Помнить, что знамена, партии и программы

То же, что скорбный лист для врача сумасшедшего дома.

Быть изгоем при всех царях и народоустройствах:

Совесть народа – поэт. В государстве нет места поэту.

17 октября 1925

Коктебель

Памяти В. К. Цераского

Он был из тех, в ком правда малых истин

И веденье законов естества

В сердцах не угашают созерцанья

Творца миров во всех его делах.

Сквозь тонкую завесу числ и формул

Он Бога выносил лицом к лицу,

Как все первоучители науки:

Пастер и Дарвин, Ньютон и Паскаль.

Его я видел изможденным, в кресле,

С дрожащими руками и лицом

Такой прозрачности, что он светился

В молочном нимбе лунной седины.

Обонпол[23] слов таинственно мерцали

Водяные литовские глаза,

Навеки затаившие сиянья

Туманностей и звездных Галактей.

В речах его улавливало ухо

Такую бережность к чужим словам,

Ко всем явленьям преходящей жизни,

Что умиление сжимало грудь.

Таким он был, когда на Красной Пресне,

В стенах Обсерватории – один

Своей науки неприкосновенность

Он защищал от тех и от других.

Правительство, бездарное и злое,

Как все правительства, прогнало прочь

Ее зиждителя и воспретило

Творцу творить, ученому учить.

Российская усобица застигла

Его в глухом прибрежном городке,

Где он искал безоблачного неба

Ясней, южней и звездней, чем в Москве.

Была война, был террор, мор и голод...

Кому был нужен старый звездочет?

Как объяснить уездному завпроду

Его права на пищевой паек?

Тому, кто первый впряг в работу солнце,

Кто новым звездам вычислил пути...

По пуду за вселенную, товарищ!..

Даешь жиры астроному в паек?

Высокая комедия науки

В руках невежд, армейцев и дельцов...

Разбитым и измученным на север

Уехал он, чтоб дома умереть.

И радостною грустью защемила

Сердца его любивших – весть о том,

Что он вернулся в звездную отчизну

От тесных дней, от душных дел земли.

10 ноября 1925

Коктебель

Таноб

1

От Иоанна Лествичника чтенье:

«Я посетил взыскуемый Таноб

И видел сих невинных осужденцев.

Никем не мучимы, себя же мучат сами.

Томясь, томят томящего их дух.

Со связанными за спиной руками

Стоят всю ночь, не подгибая ног,

Одолеваемые сном, качаясь,

Себе ж покоя не дая на миг.

Иные же себя томяще зноем,

Иные холодом, иные, ковш

Воды пригубив, отвергают, только б

Не умереть от жажды, хлеб иные,

Отведав, прочь бросают, говоря,

Что жившие по-скотски недостойны

Вкушать от пищи человеческой,

Иные как о мертвецах рыдают

О душах собственных, иные слезы

Удерживают, а когда не могут

Терпеть – кричат. Иные головами

Поникшими мотают, точно львы

Рыкающе и воя протяженно.

Иные молят Бога покарать

Проказою, безумьем, беснованьем,

Лишь бы не быть на муки осужденным

На вечные. И ничего не слышно

Опричь: «Увы! Увы!» и «Горе! Горе!»

Да тусклые и впалые глаза,

Лишенные ресниц глазничных веки,

Зеленые покойницкие лица,

Хрипящие от напряженья перси,

Кровавые мокроты от биенья

В грудь кулаком, сухие языки,

Висящие из воспаленных уст,

Как у собак. Всё темно, грязно, смрадно».

2

Горючим ядом было христианство.

Ужаленная им душа металась,

В неистовстве и корчах совлекая

Отравленный хитон Геракла – плоть.

Живая глина обжигалась в жгучем

Вникающем и плавящем огне.

Душа в борьбе и муках извергала

Отстоенную радость бытия

И полноту языческого мира.

Был так велик небесной кары страх,

Что муки всех прижизненных застенков

Казались предпочтительны. Костры

Пылали вдохновенно, очищая

От одержимости и ересей

Заблудшие, мятущиеся души.

Доминиканцы жгли еретиков,

А университеты жгли колдуний.

Но был хитер и ловок Сатана:

Природа мстила, тело издевалось, —

Могучая заклепанная хоть

Искала выхода. В глухом подполье

Монах гноил бунтующую плоть

И мастурбировал, молясь Мадонне.

Монахини, в экстазе отдаваясь

Грядущему в полночи жениху,

В последней спазме не могли различить

Иисусов лик от лика Сатаны.

Весь мир казался трупом, Солнце – печью

Для грешников, Спаситель – палачом.

3

Водитель душ измученную душу

Брал за руку и разверзал пред ней

Зияющую емкость преисподней

Во всю ее длину и глубину.

И грешник видел пламя океана

Багрового и черного, а в нем,

В струях огня и в огневертях мрака

Бесчисленные души осужденных,

Как руны рыб в провалах жгучих бездн.

Он чувствовал невыносимый смрад,

Дух замирал от серного удушья

Под шквалами кощунств и богохульств;

От зноя на лице дымилась кожа,

Он сам себе казался гнойником;

Слюна и рвота подступали к горлу.

Он видел стены медного Кремля,

А посреди на рдяно-сизом троне

Из сталактитов пламени – Царя

С чудовищным, оцепенелым ликом

Литого золота. Вкруг сонмы сонм

Отпадших ангелов и человечий

Мир, отданный в управу Сатане:

Нет выхода, нет меры, нет спасенья!

Таков был мир: посередине – Дьявол —

Дух разложенья, воля вещества,

Князь времени, Владыка земной плоти —

И Бог, пришедший яко тать в ночи —

Поруганный, исхлестанный, распятый.

В последней безысходности пред ним

Развертывалось новое виденье:

Святые пажити, маслины и сады

И лилии убогой Галилеи...

Крылатый вестник девичьих светлиц

И девушка с божественным младенцем.

В тщете земной единственной надеждой

Был образ Богоматери: она

Сама была материей и плотью,

Еще неопороченной грехом,

Сияющей первичным светом, тварью,

Взнесенной выше ангелов, землей

Рождающей и девственной, обетом,

Что такова в грядущем станет персть,

Когда преодолеет разложенье

Греха и смерти в недрах бытия.

И к ней тянулись упованья мира,

Как океаны тянутся к луне.

4

Мечты и бред, рожденные темницей,

Решетки и затворы расшатал

Каноник Фрауенбургского собора

Смиреннейший Коперник. Галилей,

Неистовый и зоркий, вышиб двери,

Размыкал своды, кладку разметал

Напористый и доскональный Кеплер,

А Ньютон – Дантов Космос, как чулок

Распялив, выворотил наизнанку.

Всё то, что раньше было Сатаной,

Грехом, распадом, косностью и плотью,

Всё вещество в его ночных корнях,

Извилинах, наростах и уклонах —

Вся темная изнанка бытия

Легла фундаментом при новой стройке.

Теперь реальным стало только то,

Что было можно взвесить и измерить,

Коснуться пястью, выразить числом.

И новая вселенная возникла

Под пальцами апостола Фомы.

Он сам ощупал звезды, взвесил землю,

Распялил луч в трехгранности стекла,

Сквозь трещины распластанного спектра

Туманностей исследовал состав,

Хвостов комет и бег миров в пространстве,

Он малый атом ногтем расщепил

И стрелы солнца взвесил на ладони.

В два-три столетья был преображен

Весь старый мир: разрушен и отстроен.

На миллионы световых годов

Раздвинута темница мирозданья,

Хрустальный свод расколот на куски

И небеса проветрены от Бога.

5

Наедине с природой человек

Как будто озверел от любопытства:

В лабораториях и тайниках

Ее пытал, допрашивал с пристрастьем,

Читал в мозгу со скальпелем в руке,

На реактивы пробовал дыханье,

Старухам в пах вшивал звериный пол.

Отрубленные пальцы в термостатах,

В растворах вырезанные сердца

Пульсировали собственною жизнью:

Разъятый труп кусками рос и цвел.

Природа, одурелая от пыток,

Под микроскопом выдала свои

От века сокровеннейшие тайны:

Механику обрядов бытия.

С таким же исступлением, как раньше

В себе стремился выжечь человек

Всё то, что было плотью, так теперь

Отвсюду вытравлял заразу духа,

Охолощал не тело, а мечту,

Мозги дезинфицировал от веры,

Накладывал запреты и табу

На всё, что не сводилось к механизму:

На откровенье, таинство, экстаз...

Огородил свой разум частоколом

Торчащих фактов, терминов и цифр

И до последних граней мирозданья

Раздвинул свой безвыходный Таноб.

6

Но так едка была его пытливость,

И разум вскрыл такие недра недр,

Что самая материя иссякла,

Истаяла под ощупью руки...

От чувственных реальностей осталась

Сомнительная вечность вещества,

Подточенного тлёю Энтропии;

От выверенных Кантовых часов,

Секундами отсчитывавших время, —

Метель случайных вихрей в пустоте,

Простой распад усталых равновесий.

Мир стер зубцы Лапласовых колес,

Заржавели Ньютоновы пружины,

Эвклидов куб – наглядный и простой —

Оборотился Римановой сферой:

Вчера Фома из самого себя

Ступнею мерил радиус вселенной

И пядями окружность. А теперь,

Сам выпяченный на поверхность шара,

Не мог проникнуть лотом в глубину:

Отвес, скользя, чертил меридианы.

Так он постиг, что тяготенье тел

Есть внутренняя кривизна пространства,

И разум, исследивший все пути,

Наткнулся сам на собственные грани:

Библейский змий поймал себя за хвост.

7

Строители коралловых атоллов

На дне времен, среди безмерных вод —

В ограде кольцевых нагромождений

Своих систем – мы сами свой Таноб.

Мир познанный есть искаженье мира,

И человек недаром осужден

В святилищах устраивать застенки,

Идеи обжигать на кирпичи,

Из вечных истин строить казематы

И вновь взрывать кристаллы и пласты

И догматы отстоенной культуры:

Познание должно окостенеть,

Чтоб дать жерло и направленье взрыву.

История проникнута до дна

Колоидальной спазмой аскетизма,

Сжимающею взрывы мятежей.

Свободы нет, но есть освобожденье!

Наш дух – междупланетная ракета,

Которая, взрываясь из себя,

Взвивается со дна времен, как пламя.

16 мая 1926

Коктебель

Коктебельские берега

Эти пределы священны уж тем, что однажды под вечер

Пушкин на них поглядел с корабля по дороге в Гурзуф.

25 декабря <1926 Коктебель>

Дом поэта

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных известкой,

Вздыхает ветр, живет глухой раскат

Волны, взмывающей на берег плоский,

Полынный дух и жесткий треск цикад.

А за окном расплавленное море

Горит парчой в лазоревом просторе.

Окрестные холмы вызорены

Колючим солнцем. Серебро полыни

На шиферных окалинах пустыни

Торчит вихром косматой седины.

Земля могил, молитв и медитаций —

Она у дома вырастила мне

Скупой посев айлантов и акаций

В ограде тамарисков. В глубине

За их листвой, разодранной ветрами,

Скалистых гор зубчатый окоем

Замкнул залив Алкеевым стихом,

Асимметрично-строгими строфами.

Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан,

И побережьям этих скудных стран

Великий пафос лирики завещан

С первоначальных дней, когда вулкан

Метал огонь из недр глубинных трещин

И дымный факел в небе потрясал.

Вон там – за профилем прибрежных скал,

Запечатлевшим некое подобье

(Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье),

Как рухнувший готический собор,

Торчащий непокорными зубцами,

Как сказочный базальтовый костер,

Широко вздувший каменное пламя, —

Из сизой мглы, над морем вдалеке

Встает стена... Но сказ о Карадаге

Не выцветить ни кистью на бумаге,

Не высловить на скудном языке.

Я много видел. Дивам мирозданья

Картинами и словом отдал дань...

Но грудь узка для этого дыханья,

Для этих слов тесна моя гортань.

Заклепаны клокочущие пасти.

В остывших недрах мрак и тишина.

Но спазмами и судорогой страсти

Здесь вся земля от века сведена.

И та же страсть и тот же мрачный гений

В борьбе племен и в смене поколений.

Доселе грезят берега мои

Смоленые ахейские ладьи,

И мертвых кличет голос Одиссея,

И киммерийская глухая мгла

На всех путях и долах залегла,

Провалами беспамятства чернея.

Наносы рек на сажень глубины

Насыщены камнями, черепками,

Могильниками, пеплом, костяками.

В одно русло дождями сметены

И грубые обжиги неолита,

И скорлупа милетских тонких ваз,

И позвонки каких-то пришлых рас,

Чей облик стерт, а имя позабыто.

Сарматский меч и скифская стрела,

Ольвийский герб, слезница из стекла,

Татарский глёт зеленовато-бусый

Соседствуют с венецианской бусой.

А в кладке стен кордонного поста

Среди булыжников оцепенели

Узорная арабская плита

И угол византийской капители.

Каких последов в этой почве нет

Для археолога и нумизмата —

От римских блях и эллинских монет

До пуговицы русского солдата.

Здесь, в этих складках моря и земли,

Людских культур не просыхала плесень —

Простор столетий был для жизни тесен,

Покамест мы – Россия – не пришли.

За полтораста лет – с Екатерины —

Мы вытоптали мусульманский рай,

Свели леса, размыкали руины,

Расхитили и разорили край.

Осиротелые зияют сакли;

По скатам выкорчеваны сады.

Народ ушел. Источники иссякли.

Нет в море рыб. В фонтанах нет воды.

Но скорбный лик оцепенелой маски

Идет к холмам Гомеровой страны,

И патетически обнажены

Ее хребты и мускулы и связки.

Но тени тех, кого здесь звал Улисс,

Опять вином и кровью напились

В недавние трагические годы.

Усобица и голод и война,

Крестя мечом и пламенем народы,

Весь древний Ужас подняли со дна.

В те дни мой дом – слепой и запустелый —

Хранил права убежища, как храм,

И растворялся только беглецам,

Скрывавшимся от петли и расстрела.

И красный вождь, и белый офицер —

Фанатики непримиримых вер —

Искали здесь под кровлею поэта

Убежища, защиты и совета.

Я ж делал всё, чтоб братьям помешать

Себя – губить, друг друга – истреблять,

И сам читал – в одном столбце с другими

В кровавых списках собственное имя.

Но в эти дни доносов и тревог

Счастливый жребий дом мой не оставил:

Ни власть не отняла, ни враг не сжег,

Не предал друг, грабитель не ограбил.

Утихла буря. Догорел пожар.

Я принял жизнь и этот дом как дар

Нечаянный – мне вверенный судьбою,

Как знак, что я усыновлен землею.

Всей грудью к морю, прямо на восток,

Обращена, как церковь, мастерская,

И снова человеческий поток

Сквозь дверь ее течет, не иссякая.

Войди, мой гость: стряхни житейский прах

И плесень дум у моего порога...

Со дна веков тебя приветит строго

Огромный лик царицы Таиах.

Мой кров – убог. И времена – суровы.

Но полки книг возносятся стеной.

Тут по ночам беседуют со мной

Историки, поэты, богословы.

И здесь – их голос, властный, как орган,

Глухую речь и самый тихий шепот

Не заглушит ни зимний ураган,

Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.

Мои ж уста давно замкнуты... Пусть!

Почетней быть твердимым наизусть

И списываться тайно и украдкой,

При жизни быть не книгой, а тетрадкой.

И ты, и я – мы все имели честь

«Мир посетить в минуты роковые»

И стать грустней и зорче, чем мы есть.

Я не изгой, а пасынок России.

Я в эти дни ее немой укор.

И сам избрал пустынный сей затвор

Землею добровольного изгнанья,

Чтоб в годы лжи, паденья и разрух

В уединеньи выплавить свой дух

И выстрадать великое познанье.

Пойми простой урок моей земли:

Как Греция и Генуя прошли,

Так минет всё – Европа и Россия.

Гражданских смут горючая стихия

Развеется... Расставит новый век

В житейских заводях иные мрежи...

Ветшают дни, проходит человек.

Но небо и земля – извечно те же.

Поэтому живи текущим днем.

Благослови свой синий окоем.

Будь прост, как ветр, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля.

Люби далекий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни всех веков и рас

Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

25 декабря 1926

Коктебель

Четверть века

(1900—1925)

Каждый рождается дважды. Не я ли

В духе родился на стыке веков?

В год изначальный двадцатого века

Начал головокружительный бег.

Мудрой судьбою закинутый в сердце

Азии, я ли не испытал

В двадцать три года всю гордость изгнанья

В рыжих песках туркестанских пустынь?

В жизни на этой магической грани

Каждый впервые себя сознает

Завоевателем древних империй

И заклинателем будущих царств.

Я проходил по тропам Тамерлана,

Отягощенный добычей веков,

В жизнь унося миллионы сокровищ

В памяти, в сердце, в ушах и в глазах.

Солнце гудело, как шмель, упоенный

Зноем, цветами и запахом трав,

Век разметал в триумфальных закатах

Рдяные перья и веера.

Ширились оплеча жадные крылья,

И от пространств пламенели ступни,

Были подтянуты чресла и вздуты

Ветром апостольские паруса.

Дух мой отчаливал в желтых закатах

На засмоленной рыбацкой ладье —

С Павлом – от пристаней Антиохии,

Из Монсеррата – с Лойолою в Рим.

Алые птицы летели на запад,

Шли караваны, клубились пески,

Звали на завоевание мира

Синие дали и свертки путей.

Взглядом я мерил с престолов Памира

Поприща западной тесной земли,

Где в утаенных портах Средиземья,

На берегах атлантических рек

Нагромоздили арийские расы

Улья осиных разбойничьих гнезд.

Как я любил этот кактус Европы

На окоеме Азийских пустынь —

Эту кипящую магму народов

Под неустойчивой скорлупой,

Это огромное содроганье

Жизни, заклепанной в недрах машин,

Эти высокие камни соборов,

Этот горячечный бред мостовых,

Варварский мир современной культуры,

Сосредоточившей жадность и ум,

Волю и веру в безвыходном беге

И в напряженности скоростей.

Я со ступеней тысячелетий,

С этих высот незапамятных царств,

Видел воочью всю юность Европы,

Всю непочатую ярь ее сил.

Здесь, у истоков Арийского мира,

Я, преклонившись, ощупал рукой

Наши утробные корни и связи,

Вросшие в самые недра земли.

Я ощутил на ладони биенье

И напряженье артерий и вен —

Неперекушенную пуповину

Древней Праматери рас и богов.

Я возвращался, чтоб взять и усвоить,

Всё перечувствовать, всё пережить,

Чтобы связать половодное устье

С чистым истоком Азийских высот.

С чем мне сравнить ликованье полета

Из Самарканда на запад – в Париж?

Взгляд Галилея на кольца Сатурна...

Знамя Писарро над сонмами вод...

Было... всё было... так полно, так много,

Больше, чем сердце может вместить:

И золотые ковчеги религий,

И сумасшедшие тромбы идей...

Хмель городов, динамит библиотек,

Книг и музеев отстоенный яд.

Радость ракеты рассыпаться в искры,

Воля бетона застыть, как базальт.

Всё упоение ритма и слова,

Весь Апокалипсис туч и зарниц,

Пламя горячки и трепет озноба

От надвигающихся катастроф.

Я был свидетелем сдвигов сознанья,

Геологических оползней душ

И лихорадочной перестройки

Космоса в «двадцать вторых степенях».

И над широкой излучиной Рейна

Сполохов первых пожарищ войны

На ступенях Иоаннова Зданья

И на сферических куполах.

Тот, кто не пережил годы затишья

Перед началом великой войны,

Тот никогда не узнает свободы

Мудрых скитаний по древней земле.

В годы, когда расточала Европа

Золото внуков и кровь сыновей

На роковых перепутьях Шампани,

В польских болотах и в прусских песках,

Верный латинскому духу и строю,

Сводам Сорбонны и умным садам,

Я ни германского дуба не предал,

Кельтской омеле не изменил.

Я прозревал не разрыв, а слиянье

В этой звериной грызне государств,

Смутную волю к последнему сплаву

Отъединенных историей рас.

Но посреди ратоборства народов

Властно окликнут с Востока, я был

Брошен в плавильные горны России

И в сумасшествие Мартобря.

Здесь, в тесноте, на дне преисподней,

Я пережил испытанье огнем:

Страшный черед всеросийских ордалий,

Новым тавром заклеймивших наш дух.

Видел позорное самоубийство

Трона, династии, срам алтарей,

Славу «Какангелия» от Маркса[24],

Новой враждой разделившего мир.

В шквалах убийств, в исступленьи усобиц

Я охранял всеединство любви,

Я заклинал твои судьбы, Россия,

С углем на сердце, с кляпом во рту.

Даже в подвалах двадцатого года,

Даже средь смрада голодных жилищ

Я бы не отдал всей жизни за веру

Этих пронзительно зорких минут.

Но... я утратил тебя, моя юность,

На перепутьях и росстанях Понта,

В зимних норд-остах, в тоске Сивашей...

Из напряженного стержня столетья

Ныне я кинут во внешнюю хлябь,

Где только ветер, пустыня и море

И под ногой содроганье земли...

Свист урагана и топот галопа

Эхом еще отдается в ушах,

Стремя у стремени четверть пробега,

Век – мой ровесник, мы вместе прошли.

16 декабря 1927

Коктебель. В дни землетрясения

«Весь жемчужный окоем…»

Весь жемчужный окоем

Облаков, воды и света

Ясновиденьем поэта

Я прочел в лице твоем.

Всё земное – отраженье,

Отсвет веры, блеск мечты...

Лика милого черты —

Всех миров преображенье.

16 июня 1928

Коктебель

Аделаида Герцык

Лгать не могла. Но правды никогда

Из уст ее не приходилось слышать —

Захватанной, публичной, тусклой правды,

Которой одурманен человек.

В ее речах суровая основа

Житейской поскони преображалась

В священную, мерцающую ткань —

Покров Изиды. Под ее ногами

Цвели, как луг, побегами мистерий

Паркеты зал и камни мостовых.

Действительность бесследно истлевала

Под пальцами рассеянной руки.

Ей грамота мешала с детства книге

И обедняла щедрый смысл письмен.

А физики напрасные законы

Лишали власти таинства игры.

Своих стихов прерывистые строки,

Свистящие, как шелест древних трав,

Она шептала с вещим напряженьем,

Как заговор от сглаза и огня.

Слепая – здесь, физически – глухая, —

Юродивая, старица, дитя, —

Смиренно шла сквозь все обряды жизни:

Хозяйство, брак, детей и нищету.

События житейских повечерий —

(Черед родин, болезней и смертей) —

В душе ее отображались снами —

Сигналами иного бытия.

Когда ж вся жизнь ощерилась годами

Расстрелов, голода, усобиц и вражды,

Она, с доверьем подавая руку,

Пошла за ней на рынок и в тюрьму.

И, нищенствуя долу, литургию

На небе слышала и поняла,

Что хлеб – воистину есть плоть Христова,

Что кровь и скорбь – воистину вино.

И смерть пришла, и смерти не узнала:

Вдруг растворилась в сумраке долин,

В молчании полынных плоскогорий,

В седых камнях Сугдейской старины.

10 февраля 1929

Коктебель

Сказание об иноке Епифании

1

Родился я в деревне. Как скончались

Отец и мать, ушел взыскати

Пути спасения в обитель к преподобным

Зосиме и Савватию. Там иноческий образ

Сподобился принять. И попустил Господь

На стол на патриарший наскочити

В те поры Никону. А Никон окаянный

Арсена-жидовина

В печатный двор печатать посадил.

Тот грек и жидовин в трех землях трижды

Отрекся от Христа для мудрости бесовской

И зачал плевелы в церковны книги сеять.

Тут плач и стон в обители пошел:

Увы и горе! Пала наша вера.

В печали и тоске, с благословенья

Отца духовного, взяв книги и иная,

Потребная в молитвах, аз изыдох

В пустыню дальнюю на остров на Виданьской —

От озера Онега двенадцать верст.

Построил келейку безмолвья ради

И жил, молясь, питаясь рукодельем.

О, ты моя прекрасная пустыня!

Раз, надобен от кельи отлучиться,

Я образ Богоматери с Младенцем —

Вольяшный, медный – поставил ко стене:

«Ну, Свет-Христос и Богородица, храните

И образ свой, и нашу с вами келью».

Пришел на третий день и издали увидел

Келейку малую как головню дымящу.

И зачал зря вопить: «Почто презрела

Мое моление? Приказу не послушала? Келейку

Мою и Твоея не сохранила?» Идох

До кельи обгорелой, ан кругом

Сенишко погорело вместе с кровлей,

А в кельи чисто: огнь не смел войти.

И образ на стене стоит – сияет.

В лесу окрест живуще бесы люты.

И стали в келью приходить ночами.

Страшат и давят: сердце замирает,

Власы встают, дрожат и плоть, и кости.

О полночи пришли однажды двое:

Один был наг, другой одет в кафтане.

И, взяв скамью – на ней же почиваю, —

Нача меня качати, как младенца.

Я ж, осерчав, восстал с одра и беса

Взял поперек и бить учал

Бесищем тем о лавку, вопиюще:

«Небесная Царица, помоги мне».

А бес другой к земле прилип от страха,

Не может ног от пола оторвать.

И сам не вем, как бес в руках изгинул.

Возбнухся ото сна – зело устал, – а руки

Мокром мокры от скверного мясища.

В другой же раз, уснуть я не успел —

Сенные двери пылко растворились,

И в келью бес вскочил, что лютый тать,

Согнул меня и сжал так крепко, туго,

Что пикнуть мне не можно, ни дохнуть.

Уж еле-еле пискнул: «Помози ми».

И сгинул бес, а я же со слезами

Глаголю к образу: «Владычица, почто

Не бережешь меня? Ведь в мале-мале

Злодей не погубил». Тут сон нашел

С печали той великия, и вижу,

Что Богородица из образа склонилась,

Руками беса мучает, измяла

Злодея моего и мне дала.

Я с радости учал его крушить и мять,

Как ветошь драную, и выкинул в окошко:

Измучил ты меня и сам пропал.

По долгой по молитве взглянул в окно – светает.

Лежит бесище то, как мокрое тряпье.

Помале дрогнул и ногу подтянул,

А после руку...

И паки ожил. Встал, как будто пьян.

И говорит: «Ужо к тебе не буду, —

Пойду на Вытегру». А я ему: «Не смей

Ходить на Вытегру – там волость людна.

Иди, где нет людей». А он, как сонный,

От келейки по просеке пошел.

Увидел хитрый Дьявол, что не может

Ни сжечь меня, ни силой побороть,

Так насади мне в келию червей,

Рекомых мравии. Начаша мураши

Мне тайны уды ясть, и ничего иного —

Ни рук, ни ног, а токмо тайны уды.

И горько мне и больно – инда плачу.

Аз стал их, грешный, варом обливать,

Рукой ловить, топтать ногой, они же

Под стены проползают. Окопал я

Всю келейку и камнем затолок.

Они ж сквозь камни лезут и под печь.

Кошницею в реке топить носил.

Мешок на уды шил: не помогло – кусают.

Ни рукоделья делать, ни обедать,

Ни правил править. Бесьей той напасти

Три было месяца. На последях

Обедать сел, закутав уды крепко.

Они ж, не вем как, – все-таки кусают.

Не до обеда стало: слезы потекли.

Пречистую тревожить всё стеснялся,

А тут взмолился к образу: «Спаси,

Владычица, от бесьей сей напасти».

И вот с того же часа

Мне уды грызть не стали мураши.

Колико немощна вся сила человека.

Худого мравия не может одолеть,

Не токмо Дьявола, без Божьей благодати.

2

Пока в пустыне с бесами боролся,

Иной великой Дьявол Церковь мучал

И праведную веру искажал,

Как мурашей, святые гнезда шпарил,

Да и до нас дошел.

Отец Илья, игумен Соловецкий,

Велел писать мне книги в обличенье

Антихриста, в спасение Царя.

Никонианцы, взяв меня в пустыне,

В темнице утомили, а потом

Пред всем народом пустозерским руку

На площади мне секли. Внидох паки

В темницу лютую и начал умирать.

Весь был в поту, и внутренность горела.

На лавку лег и руку свесил – думал

Души исходу лучше часа нет.

Темница стала мокрая, а смерть нейдет.

Десятник Симеон засушины отмыл

И серою еловой помазал рану.

И снова маялся я днями на соломе.

На день седьмой на лавку всполз и руку

Отсечену на сердце положил.

И чую: Богородица мне руку

Перстами осязает. Я Ее хотел

За руку удержать, а пальцев нету.

Очнулся, а рука платком повязана.

Ощупал левой сеченую руку:

И пальцев нет, и боли нет, а в сердце радость.

Был на Москве в подворье у Николы

Угрешского. И прискочи тут скоро

Стрелецкий голова – Бухвостов – лют разбойник

И поволок на плаху на Болото.

Язык урезал мне и прочь помчал.

В телеге душу мало не вытряс мне,

Столь боль была люта...

О, горе дней тех! Из моей пустыни

Пошел Царя спасать, а языка не стало.

Что нужного, и то мне молвить нечем.

Вздохнул я к Господу из глубины души:

«О скорого услышанья Христова!»

С того язык от корня и пополз,

И до зубов дошел, и стал глаголить ясно.

Свезли меня в темницу в Пустозерье.

По двух годех пришел ко мне мучитель

Елагин – полуголова стрелецкой,

Чтоб нудить нас отречься веры старой.

И непослушливым велел он паки

Языки резать, руки обрубать.

Пришел ко мне палач с ножом, с клещами

Гортань мне отворять, а я вздохнул

Из сердца умиленно: «Помоги мне».

И в мале ощутил, как бы сквозь сон,

Как мне палач язык под корень резал

И руку правую на плахе отсекал.

(Как впервой резали – что лютый змей кусал.)

До Вологды шла кровь проходом задним.

Теперь в тюрьме три дня я умирал.

Пять дней точилась кровь из сеченой ладони.

Где был язык во рте – слин стало много,

И что под головой – всё слинами омочишь,

И ясть нельзя, понеже яди

Во рту вращати нечем.

Егда дадут мне рыбы, щей да хлеба,

Сомну в единый ком, да тако вдруг глотаю.

А по отъятии болезни от руки

Я начал правило в уме творити.

Псалмы читаю, а дойду до места:

«Возрадуется мой язык о правде Твоея», —

Вздохну из глубины – слезишка

Из глазу и покатится:

«А мне чем радоваться? Языка и нету».

И паки: «Веселися сердце, радуйся язык».

Я ж, зря на крест, реку: «Куда язык мой дели?

Нет языка в устах, и сердце плачет».

Так больше двух недель прошло, а всё молю,

Чтоб Богородица язык мне воротила.

Возлег на одр, заснул и вижу: поле

Великое да светлое – конца нет...

Налево же на воздухе повыше

Лежат два языка мои:

Московский – бледноват, а пустозерской

Зело краснешенек.

Взял на руку красной и зрю прилежно:

Ворошится живой он на ладони,

А я дивлюсь красе и живости его.

Учал его вертеть в руках, расправил

И местом рваным к резаному месту,

Идеже прежде был, его приставил, —

Он к корню и прильни, где рос с рожденья.

Возбнух я радостен: что хочет сие быти?

От времени того по малу-малу

Дойде язык мой паки до зубов

И полон бысть. К яденью и молитве

По-прежнему способен, как в пустыне.

И слин нелепых во устах не стало,

И есть язык, мне Богом данный, – новый —

Короче старого, да мало толще.

И ныне веселюсь, и славлю, и пою

Скорозаступнице, язык мне давшей новой.

3

Сказанье о кончине

Страдальца Епифания и прочих,

С ним вместе пострадавших в Пустозерске:

Был инок Епифаний положен в сруб,

Обложенный соломой, щепой и берестом

И политый смолою.

А вместе Федор, Аввакум и Лазарь.

Когда костер зажгли, в огне запели дружно:

«Владычица, рабов своих прими!»

С гудением великим огнь, как столб,

Поднялся в воздухе, и видели стрельцы

И люди пустозерские, как инок Епифаний

Поднялся в пламени божественною силой

Вверх к небесам и стал невидим глазу.

Тела и ризы прочих не сгорели,

А Епифания останков не нашли.

16 февраля 1929

Коктебель

Святой Серафим

Пролог

...Когда я говорю о Боге – слова как львы ослепшие, что ищут источника в пустыне...

У ступеней Божьего престола

Волнами гудящих ореолов

Бьет ключом клокочущая бездна...

На закатах солнц в земных пустынях

Там кипят рубиновые ветры

Устремленных к солнцу облаков.

А когда стихают ураганы

Песнопений ангельских и хоров,

То со дна миров из преисподней

Слышен еле различимый голос

К небесам взывающей земли:

«Тайна тайн непостижимая,

Глубь глубин необозримая,

Высота невосходимая,

Радость радости земной!

Торжество непобедимое,

Ангельски дориносимая

Над родимою землей,

Купина неопалимая!

Херувимов всех честнейшая,

Без сравнения славнейшая,

Огнезрачных серафим,

Очистилище чистейшее!

Госпожа всенепорочная,

Без истленья Бога родшая,

Незакатная звезда.

Радуйся, о благодатная!

Ты молитвы влага росная,

Живоносная вода!

Ангелами охраняемый,

Цвет земли неувядаемый,

Персть, сияньем растворенная,

Глина, девством прокаленная,

Плоть, рожденная сиять,

Тварь, до Бога вознесенная,

Диском солнца облаченная,

На серпе луны взнесенная,

Приснодевственная мать!

Ты покров природы тварной,

Свет во мраке,

Пламень зарный

Путеводного столба!

В грозный час,

Когда над нами —

Над забытыми гробами

Протрубит труба,

В час великий, в час возмездья,

В горький час, когда созвездья

С неба упадут,

И земля между мирами,

Извергаясь пламенами,

Предстанет на суд,

В час, когда вся плоть проснется,

Чрево смерти содрогнется,

Солнце мраком обернется

И, как книга, развернется

Небо надвое,

И разверзнется пучина,

И раздастся голос Сына:

«О, племя упрямое!

Я стучал – вы не открыли,

Жаждал – вы не напоили,

Я алкал – не накормили,

Я был наг – вы не одели...»

И тогда ответишь Ты:

«Я одела, я кормила,

Чресла Богу растворила,

Плотью нищий дух покрыла,

Солнце мира приютила

В чреве темноты».

В час последний

В тьме кромешной

Над своей землею грешной

Ты расстелешь плат —

Надо всеми, кто ошую,

Кто во славе – одесную

Агнцу предстоят,

Чтоб не сгинул ни единый

Ком пронзенной духом глины,

Без изъятья – навсегда,

И удержишь руку Сына

От последнего проклятья

Безвозвратного суда».

_____

Со ступеней Божьего престола

Смотрит вниз – на землю Богоматерь.

Под ногами серп горит алмазный,

А пред Нею кольчатая бездна

Девяти небесных иерархий:

Ангелы, Архангелы, Архаи,

Власти, и Начала, и Господства,

Троны, Херувимы, Серафимы...

Дышит бездна,

Разжимаясь и сжимаясь,

Поглощая свет и отдавая,

И дыханье бездны:

Алилуйя!

Алилуйя!

Слава Тебе, Боже!

И вокруг Господнего подножья

В самом сердце Вечности и Славы,

Чище всех и ближе всех к престолу —

Пламенные вихри Серафимов

Веют вечной вьюгою любви.

И в плаще клубящихся сияний,

Звездных бурь и ураганов солнц,

В пламенах гудящих шестикрылий,

Весь пронизан зреньем, и очами

Весь покрыт извне и изнутри,

Предстоит пред Девою Пречистой

Серафим.

И Серафиму Дева

Молвит:

«Мой любимиче! Погасни

В человеках. Воплотись. Сожги

Плоть земли сжигающей любовью!

Мой любимиче! Молю тебя: умри

Жизнью человеческой, а Я пребуду

Каждый час с тобою в преисподней».

И, взметнув палящей вьюгой крыльев

И сверля кометным вихрем небо,

Серафим низринулся на землю.

I

Каждый сам находит пред рожденьем

Для себя родителей. Избравши

Женщину и мужа, зажигает

В их сердцах желанье и толкает

Их друг к другу. То, что люди

Называют страстью и любовью,

Есть желанье третьего родиться.

Потому любовь земная – бремя

Темное. Она безлика

И всегда во всех себе подобна.

И любовники в любови неповинны:

Нету духам в мир иного входа,

Как сквозь чрево матери. Ключарь же

Сам не знает, для кого темницу

Юдоли земной он отпирает.

Вечный дух, сливающийся с плотью,

Сразу гаснет, слепнет и впадает

В темное беспамятство. Отныне

Должен видеть он очами плоти,

Помнить записями вещества.

Потому входящий в жизнь в начале

Пробегает весь разбег творенья:

В чреве матери он повторяет пляску

Древних солнц в туманных звездовертях.

Застывая в черный ком земли,

Распускается животной, дремной жизнью

Незапамятного прошлого – покамест

Всё кипенье страстных руд и лав

Не сжимается в тугой и тесный узел

Слабого младенческого тела.

И, прорвав покровы чревных уз,

С раздирающим, бессильным криком

Падает на дно вселенных – землю.

Богородица сама для Серафима

Избрала чету

И час рожденья:

Сидора с Агафьей Мошниных,

В граде Курске,

В месяце июле,

Девятнадцатого дня,

За шесть лет до смерти

Государыни Елисаветы

Дочери Петра Великого.

Сын рожденный наречен был Прохор.

Дремной жизнью жил младенец Прохор.

Дивные виденья озаряли

Детский сон. В душе звучали хоры

Ангельских далеких песнопений.

Жития подвижников пленяли

50 Детский дух преодоленьем плоти.

И о чудесах повествованья

Были милы, как напоминанья

Об утраченном, живом законе жизни.

Лет семи с верхушки колокольни

Оступился он. Но чьи-то крылья

Взвились рядом, чьи-то руки

Поддержали в воздухе и невредимым

На землю поставили.

Мать шептала про себя:

«Что убо будет

Отроча сие?» И, прозревая

Дивные предназначенья, сына

К жизненным делам не понуждала.

Прохор же читал святые книги,

В церкви служб не пропускал и в храме

Чувствовал себя как в доме отчем.

Вырос Прохор юношей. И стал

Круглолицым, русым и румяным

Статным русским молодцем. Славянство

Плоть имеет детскую – нетронутую тленьем,

Чистую от записи страстей

И как воск готовую принять

Пламя духа и сгореть лучистым,

Ярким светочем пред темною иконой.

Стало Прохора тянуть в пустыню,

Прочь от суеты, в лесные скиты,

К подвигам, к молчанью и к молитвам.

Девятнадцать лет имел он от рожденья.

Дух небесный врос в земное тело,

Земный узел был затянут туго.

Духу наступало время снова

Расплести завязанное.

II

Богородица сама избрала место

На Руси меж Сатисом и Сарой

Для подвижничества Серафима.

Погиб гор порос от века бором,

Дремный лес пропах смолой и зверем,

Жили по рекам бобры и выдры,

Лось, медведи, рыси да куницы.

Место то незнаемо от человека.

Сотни лет безлюдья и пустыни,

Сотни лет молитвы и молчанья.

Разверзалось небо над лесами,

Звезды и планеты колдовали

И струились пламенные токи,

И, пронизаны неизреченным светом,

Цепенели воды и деревья.

Раз пришел на гору юный инок.

Много лет провел один в молитвах.

И срубил из сосен церковь

В честь Пречистой Девы Живоносных Вод.

Основал обитель. Был над ней игумен.

В старости замучен был в темнице

Грешною императрицей Анной.

Так возник в лесах дремучих Саров.

Поздней осенью, замерзшими полями

Прохор шел в обитель. Было ясно.

Изморозь березовые рясна

Убирала к утру хрусталями.

В Саров он пришел в канун Введенья.

Слышал в церкви всенощное бденье,

Восторгаясь пенью и усердью

Иноков в молитве.

Прохор послушанье нес в столярне.

Сладок подвиг плотничьей работы,

Ибо плоть древесная – безгрешна

И, не зная боли, радуется

Взмаху топора и ласке струга,

Как земля – сохе, как хворост – искре.

Плоть сосны благоухает солнцем,

Телом девичьим нежна береза,

Вяз и дуб крепки и мускулисты,

Липа – женственна, а клен – что отрок.

Больше всех других дерев любил он

Кипарис – душистый, с костью схожий.

Резал крестики для богомольцев.

Всё же время ни за отдыхом, ни за работой

Умственной не прекращал молитвы.

Стала жизнь его одною непрерывной,

Ни на миг не прекращаемой молитвой:

«Господи Исусе Сыне Божий,

Господи, мя грешного помилуй!»

Ею он звучал до самых недр

Каждою частицей плоти, как звучит

Колокол всей толщей гулкой меди.

И, как благовест, – тяжелыми волнами

В нем росло и ширилось сознанье

Плоти мира – грешной и единой.

Как ни туго вяжет плоть земная,

Как ни крепко выведены своды

И распоры тела, но какой темнице

Удержать верховный омут света,

Ураган молитв и вихри славословий?

Тело Прохора не вынесло напора

Духа. Прохор слег в постель. Три года

Болен был. И саровские старцы

От одра его не отходили.

Иноки служили литургии

И справляли всенощные бденья,

Чтобы вымолить его у смерти.

А когда больного причастили,

У одра явилась Богоматерь,

Протянула руку и сказала:

«Сей есть рода нашего. Но рано

Землю покидать ему». Коснулась

Правого бедра. Раскрылась рана,

Вытекла вода, и исцелился Прохор.

Выздравев, был Прохор посылаем

По Руси за сбором подаяний.

Он ходил по городам, по селам,

По глухим проселочным дорогам,

По лесным тропам, по мшистым логам,

Голым пашням, пажитям веселым.

С нежной лаской лыковые лапти

Попирали и благословляли

Землю темную, страдальную, святую.

Так минули годы послушанья.

Возвратившись в монастырь, он вскоре

Удостоен был монашеского сана.

Старец же Пахомий, прозревая

Прохора божественную тайну,

Повелел, чтоб в иноческом чине

Он именовался Серафимом,

Что означает «пламенный».

III

Служба утром шла в Страстной Четверг.

Серафим-иеродьякон служит

Литургию. Воздух в церкви полон

Вещим трепетом незримых крыльев,

Молнийные юноши сверкают

В златотканных белых облаченьях,

И звенит, сливаясь с песнопеньем,

Тонкий звон хрустальных голосов.

Говорит священник тайную молитву:

«Сотвори со входом нашим входу

Ангелов, сослужащих нам, быти!»

Вспыхнул храм неизреченным блеском;

В окруженьи света, сил и славы,

Точно в золотистом, пчельном рое,

С западных церковных врат к амвону

Сын Господний в лике человечьем

К ним идет по воздуху. Вошел

В образ свой, и все иконы церкви

Просветились и обстали службу

Сонмами святых. Преображенье

Было зримо только Серафиму.

Онемел язык и замер дух.

Под руки ввели его в алтарь,

Три часа стоял он без движенья,

Только лик – то светом разгорался,

То бледнел, как снег.

IV. Тварь

Не из ненависти к миру инок

Удаляется в пустыню: русла

И пути ему видней отсюда,

Здесь он постигает различенье

Всех вещей на доброе и злое,

На поток цветенья и распада.

Мир в пустыне виден по-иному,

За мирским виднее мировое,

Мудрость в нем рождается иная,

Он отныне весь иной – он Инок.

Серафим из монастырской кельи

Жить ушел в пустыню со зверями.

Сам себе в лесу избу построил

На речном обрыве возле бора,

Огород вскопал, поставил ульи.

(Пчелы в улье то же, что черницы.)

Мох сбирал, дрова рубил, молился

По пустынножительскому чину.

Раз в неделю он ходил за хлебом

И, питаясь крохами, делился

Со зверьми и птицами лесными.

В полночь звери к келье собирались:

Зайцы, волки, лисы да куницы,

Прилетали вороны и дятлы,

Приползали ящерицы, змеи,

Принимали хлеб от Серафима.

Тишину и строгость любят звери,

Сердцем чтут молитву и молчанье.

Раз пришла монахиня и видит:

Серафим сидит на пне и кормит

Сухарями серого медведя.

Онемела и ступить не смеет.

Серафим же говорит: «Не бойся,

Покорми его сама». – «Да страшно —

Руку он отъест». – «Ты только веруй,

Он тебя не тронет... Что ты, Миша,

Сирот моих пугаешь-то? Не видишь:

Гостью-то попотчевать нам нечем?

Принеси нам утешеньица».

Час спустя медведь вернулся к келье:

Подал старцу осторожно в пасти

Пчельный сот, завернутый в листы.

Ахнула монахиня. А старец:

«Лев служил Герасиму в пустыне,

А медведь вот Серафиму служит...

Радуйся! Чего нам унывать,

Коли нам лесные звери служат?

Не для зверя, а для человека

Бог сходил на землю. Зверь же раньше

Человека в нем Христа узнал.

Бык с ослом у яслей Вифлеемских

До волхвов Младенцу поклонились.

Не рабом, а братом человеку

Создан зверь. Он преклонился долу,

Дабы людям дать подняться к Богу.

Зверь живет в сознаньи омраченном,

Дабы человек мог видеть ясно.

Зверь на нас взирает с упованьем,

Как на Божиих сынов. И звери

Веруют и жаждут воскресенья...

Покорилась тварь не добровольно,

Но по воле покорившего, в надежде

Обрести через него свободу.

Тварь стенает, мучится и ищет

У сынов Господних откровенья,

Со смиреньем кротко принимая

Весь устав жестокий человека.

Человек над тварями поставлен

И за них ответит перед Богом:

Велика вина его пред зверем,

Пред домашней тварью особливо».

V

Келья инока есть огненная пещь,

В коей тело заживо сгорает.

И пустынножительство избравший

Трудится не о своем спасеньи:

Инок удаляется в пустыню

Не бежать греха, но, грех приняв

На себя, собой его очистить,

Не уйти от мира, но бороться

За него лицом к лицу с врагом,

Не замкнуться, но гореть молитвой

Обо всяком зле, о всякой твари,

О зверях, о людях и о бесах.

Ибо бесы паче всякой твари

Милосердьем голодны, и негде

Им его искать, как в человеке.

Бес рожден от плоти человечьей:

Как сердца цветут молитвой в храме,

Как земля весной цветет цветами,

Так же в мире есть цветенье смерти —

Труп цветет гниеньем и червями,

А душа, охваченная тленьем, —

Бесами, – затем, что Дьявол – дух

Разрушенья, тленья и распада.

Человек, пока подвластен миру

И законам смерти и гниенья,

Сам не знает, что есть искушенье.

Но лишь только он засветит пламя

Внутренней молитвы, тотчас бесы,

Извергаемые прочь, стремятся

Погасить лампаду и вернуться

В смрадные, насиженные гнезда.

Грешник ходит – и не слышно беса.

Вслед же иноку они клубятся стаей.

Потому-то монастырь, что крепость,

Осаждаем бесами всечасно.

Бес уныния приходит в полдень

И рождает беспокойство духа,

Скуку, отвращение, зевоту,

Голод и желанье празднословить,

Гонит прочь из кельи точно хворост,

Ветрами носимый, иль внушает

То почистить, это переставить,

Ум бесплодным делая и праздным.

Бес вечерний сердце жмет и тянет

Горестной, сладимою истомой,

Расстилается воспоминаньем,

Соблазняет суетою неизжитой.

Бес полуношный наводит страхи,

Из могил выходит мертвецами,

Шевелится за спиной, стучится в окна,

Мечет вещи, щелкает столами,

На ухо кричит, колотит в двери,

Чтоб отвлечь сознанье от молитвы.

Бес же утренний туманит мысли

Теплым телом, манит любострастьем,

Застилает мутным сном иконы,

Путает слова и счет в молитвах.

Хитры и проникновенны бесы.

Но в обителях со вражьей силой

Братья борется, как с голубями,

А пустынники – те, как со львами

Или с леопардами в пустыне.

Ибо к тем, кто трудится в пустыне,

Дьявол сам с упорством приступает.

VI

Серафим лицом к лицу боролся

С дьяволом и с бесами. Нельзя

Ангелу в лицо взглянуть от блеска,

Так же нестерпимо видеть бесов.

Ибо бесы – гнусны. Всё, что скрыто

Человеку в собственной природе

Темного, растленного и злого,

Явлено ему воочью в бесе:

Сам себе он в бесьем лике гнусен.

Серафим, приняв всю тягу плоти,

Чрез нее был искушаем бесом.

Русский бес паскудлив и озорист,

Но ребячлив, прост и неразумен.

Ибо плоть славянская незрела

И не знает всех глубин гниенья.

И когда он вышел из затвора,

То увидели, что лик его

Стал сгущенным светом, всё же тело —

Что клубок лучей, обращенных внутрь.

В небе

Ближе всех он был у Бога,

Здесь же стал убогим Серафимом.

Был на небе он покрыт очами,

А теперь его покрыли раны.

Ибо раны – очи, боль есть зренье

Человеческой смиренной плоти.

А над поясницей развернулось

Шестикрылье огненное, оку

Невидимое. И стал согбенен

Серафим под тягой страшной крыльев.

И ходил он, опираясь на топорик.

А затем, чтоб пламенным порывом

От земли не унестись, с тех пор

На плече носил мешок с камнями

И землей, а сверху клал

Самую большую тягу,

Приковавшую его к земле:

Евангелье Христово. А так как крылья

Не давали ему ни сесть, ни лечь – он спал,

Став на колени, лицом к земле,

На локти опершись

И голову держа в руках.

VII

Так, очищенный страданьем, прозорливый,

Растворил он людям двери кельи

И отверз свои уста, уча.

Хлынула вся Русь к его порогу.

В тесной келье, залитой огнями,

Белый старец в белом балахоне,

Весь молитвами, как пламенем, овеян,

Сам горел пылающей свечой.

Приходили ежедён толпами

Праведники, грешники, страдальцы,

Мужики, чиновники, дворяне,

Нищие, калеки и больные

И несли ему на исцеленье

Плоть гниющую

И омертвелый дух.

Приводили ребятишек бабы,

Землю, где ступал он, целовали,

Лаяли и кликали кликуши,

В бесноватом бес в испуге бился

И кричал неистово: «Сожжет!»

Серафим встречал пришедших с лаской,

Радостный, сияющий и тихий,

Кланялся иным земным поклоном,

Руки целовал иным смиренно,

Всех приветствовал: «Христос воскрес!»

Говорил: «Уныние бывает

От усталости. Не грех веселость.

Весел дух перед лицом Творца!

Надо скорбь одолевать, нет дороги унывать.

Иисус – всё победил, смертью смерть Христос убил,

Еву Он преобразил и Адама воскресил!»

Говорил, встречая темный народ:

«Ох, беда-то какая ко мне идет...

Люди с людьми-то что делают...

Что слез-то пролито, что скорби тут».

Матери, которой сын резвился

Средь лампад, стоявших пред иконой:

«С малюткой ангел Божий играет, матушка.

Дитя в беспечных играх

Как можно останавливать!»

О свечах горящих говорил он:

«Телом человек свече подобен.

Как она, он пламенем сгорает.

Вера – воск. Светильник есть надежда.

Огнь – любовь. Будь Господу свечой!

Если кто ко мне имеет веру,

За того горит перед иконой

У меня свеча. Потухнет – преклоняю

За него колени, ибо знаю,

Что он впал сегодня в смертный грех.

Как не может воск не разогретый

Оттиск дать печати, так и души,

Не смягченные грехами и страданьем,

Не воспримут Божию печать».

Прибежал однажды утром в Саров

Мужичонко в зипуне, без шапки,

Спрашивал у встречных у монахов:

«Батюшка, ты что ли Серафим?»

Привели его. Он бухнул в ноги,

Говорит: «Украли лошадь.

Нищий я. Семья... Кормить чем буду?..

Говорят, угадываешь ты...»

Серафим, за голову обнявши,

Приложил ее к своей и молвит:

«Огради себя молчаньем, сыне!

Поспеши в посад Борисоглебов,

Станешь подходить – сверни налево,

Да пройди задами пять домов.

Тут в стене калитка. Против входа

Прямо у колоды конь привязан.

Отвяжи и выведи. Но молча!»

Как сказал, так и случилось всё.

Он вникал во все дела людские,

Малые, житейские, слепые,

Говорил с душевным человеком

О мирском, с духовным – о небесном.

А таких, кому речей не надо,

Деревянным маслицем помажет,

Даст воды испить из рукавички,

Даст сухарик, напоит вином

И с души весь слой дорожной пыли

Отряхнет и зеркало протрет,

Чтоб земные души отразили

Божий Лик в глубинах темных вод.

VIII

Болен был помещик Мотовилов.

На руках был принесен он в Саров.

Старец строго вопросил больного:

«Веруете ль вы в Христа, что Он —

Богочеловек, а Богоматерь

Истинно есть Приснодева?» – «Верю».

– «Веруете ль, что Господь как прежде

Исцелял, так и теперь целит?»

– «Верую». – «Так вот – извольте видеть:

Иисус целил больных, снимая

С них грехи, болезни ж принимая

На Себя. И есть Он – прокаженный,

Все-больной, все-грешник, все-страдалец.

Было так, так и поныне есть.

Коли верите, то вы здоровы».

«Как же я здоров, коль вы и слуги

Под руки поддерживаете меня?»

– «Вы совершенно здравы,

Всем вашим телом. Крепче утверждайтесь

Ногами на земле. Ступайте смело.

Вот, Ваше Боголюбие, как хорошо пошли!

Божья Матерь Сына упросила:

Ей молитесь и благодарите».

В ноябре приехал Мотовилов

Старца поблагодарить. Снежило.

День был пасмурный. Пошли по лесу.

Старец посадил его на пень,

Сам присел на корточки и молвит:

«Каждый человек есть ангел,

Замкнутый в темницу плоти.

Если бы соизволеньем Божьим

Мы могли увидеть душу

Ничтожнейшего из людей такою,

Как есть она, мы были б сожжены

Ее огнем в то самое мгновенье,

Как если б были ввергнуты в жерло

Вулкана огнедышащего.

Был сотворен Адам

Неподлежащим действию стихий:

Ни огнь ожечь, ни потопить вода

Его не в силах были.

Каждой твари он ведал имена.

И понимал глаголы Господа и ангелов.

Был Адам в раю подобен углю

Раскаленному. И, вдруг погаснув,

Плотен стал и холоден, и черен.

Но Христос вернул ему прообраз,

Дух Святой вдохнув в учеников».

– «А что же значит

Быть в Духе, батюшка?» —

А Серафим, взяв за плечи:

«Теперь мы оба в Духе.

Что ж ты не смотришь на меня?»

– «Не могу смотреть на вас... От лика

Точно молнии... Глаза от боли ломит».

– «Не устрашайтесь. Ваше Боголюбие,

Теперь вы сами светлы, как я,

Ибо тоже в полноте вы Духа Божьего,

Иначе вам меня таким не увидать.

Не бойтесь. Смотрите прямо мне в глаза».

Глянул – и ужас объял его: поляна

Белая, и лес, крупа снежит,

А посреди поляны ярче солнца

В самом знойном блеске полуденных лучей —

Как вихрь сверкающий, клубится шестикрылье.

А в сердце света Лик Серафима —

Уста шевелятся, глаза глядят,

Да руки поддерживают за плечи.

«Что чувствуете, Ваше Боголюбие?» – «Мир

И тишину такую, что нету слов».

– «Се есть мир, о коем сказано:

Мой мир даю вам!

А что еще вы чувствуете?» – «Радость

Необычайную». – «Се есть радость

В духе рожденного. Жена, когда рожает,

Терпит боли. А родив,

Себя не помнит от радости.

Еще что чувствуете?» – «Теплоту».

– «Какую ж теплоту-то, батюшко?

Ведь мы в лесу сидим. Теперь зима.

Под нами снег и снег на нас.

Какая же теплота?» – «А вот как в бане,

Как пару поддадут...» – «А запах тоже

Такой же, как из бани?» – «Нет.

В детстве матушка, бывало, покупала

Духи в Казани в лучших магазинах —

Так даже в них благоуханья нет такого».

– «Так, Ваше Боголюбие,

Я так же, как и вы, всё чувствую,

Но спрашиваю, дабы убедиться: так ли

Вы всё восприняли? Нет слаще

Благоухания Святого Духа.

Вот вам тепло, а снег на вас не тает,

Затем, что теплота не в воздухе, а в вас.

О ней же сказано, что Царство Божье

Внутри нас есть. Сияние ж такое

От духа, если он просветится сквозь плоть.

Рассказывают о пустыннике Сысое,

Что пред смертью лик его

Как месяц просиял.

Он говорит:

– Вот лик пришел пророков...»

Потом лицо сильнее заблистало:

– Вот лик апостолов...»

И стало вдвое сильней сияние:

– Ангелы пришли за мной».

Вдруг стал он точно солнце:

– Вот сам Христос приидет!»

И предал дух и стал

Он весь как молния.

Вера, Ваше Боголюбие, не в мудрости,

А в сих явленьях духа.

Вот в этом состояньи

Мы оба и находимся.

Запомните сей час:

Для ради сокрушений сердца вашего

Предстательством самой Пречистой Девы

И по смиренным просьбам Серафима

Господь вас удостоил лицезренья

Великолепий славы».

Так «Служке Божьей Матери и Серафима»,

Как звал себя до смерти Мотовилов,

Был явлен подлинный небесный облик старца.

IX

В очищенье и в преображенье плоти

Три удела емлет Богоматерь:

Иверский, Афонский и Печерский.

А теперь – Дивеевский – четвертый

Послан был устроить Серафим.

Как лампаду в древнем срубе, старец

Женский монастырь возжег с молитвой

В самом сердце северной Руси.

Ни один был камень не положен,

Ни одна молитва не свершалась,

Ни одна не принята черница

Без особого соизволенья

Старцу Божьей Матери на то.

Каждый колышек был им окрещен,

Каждый камешек был им омолен,

И сама Небесная Царица

Собственными чистыми стопами

Всю обитель трижды обошла.

А отдельно, рядом с общим скитом,

Рядом с женской скорбною лампадой,

Серафим затеплил скит девичий —

Ярый пламень восковой свечи

От сердец Марии и Елены —

Двух святых и непорочных дев.

Девочкой Мария увязалась

За сестрой-монахинею в Саров.

Было ей тринадцать лет. Крестьянка.

Тонкая. Высоконькая. Ликом

Нежная и строгая. Так низко

Над глазами повязь опускала,

Что видала лишь дорогу в Саров,

Кончики бредущих ног, а в мире

Только лик Святого Серафима.

В девятнадцать лет – отроковица

И молчальница ушла из жизни.

Серафим ей тайны о России

Открывал, пред смертию посхимил,

Называл ее своей невестой

И начальницей небесных дев.

Во миру была сестра Елена

Светской девушкой. Любила танцы,

Болтовню, и смех, и развлеченья.

Раз в пути она ждала в карете

Лошадей. Раскрыла дверцу:

Видит в небе, прямо над собою

Черный змий с пылающею пастью.

Силы нет ни крикнуть, ни позвать.

Вырвалось: «Небесная Царица!

Защити!» И сгинул змий. Воочью

Поняла она весь смрад и мерзость беса

И решилась в монастырь уйти.

За благословеньем к Серафиму

Обратилась, а в ответ ей старец:

«И не думай, и никак нельзя.

Что ты – в монастырь? Ты выйдешь замуж».

Три зимы молила Серафима.

Он же всё:

«Как в тягостях-то будешь,

Лишь не будь скора: ходи потише —

Понемногу с Богом и снесешь».

Уж совсем отчаялась. Но старец

Ей пока дозволил поселиться

В общине Дивеевской. И снова:

«Ну, теперь пора и обручиться

С женишком». – «Я замуж не могу».

– «Всё еще не понимаешь, радость?

Ты пойди к начальнице-то вашей,

Ксении Михайловне, – скажи ей,

Что тебе убогий Серафим

С женихом велит, мол, обручиться,

В черненькую ряску обрядиться —

Вот ведь замуж за кого идти!

Вижу весь твой путь боголюбивый.

Здесь тебе и жить, и умереть.

Будь всегда в молитве и в молчаньи.

Спросят что – ответь. Заговорят – уйди».

Слишком быстрою была Елена:

Вся – порыв, вся – пламень, вся – смиренье.

Потому пред ней и обнажилась

Нежить гнусная и бесья суета.

Серафим же говорил: «Не бойся.

Львом быть трудно. Будь себе голубкой.

Я ж за всех за вас пребуду львом».

Раз, призвавши, он сказал Елене:

«Дать хочу тебе я послушанье:

Болен братец твой, а он мне нужен

Для обители. Умри за брата».

Преклонясь, ответила: «Благословите,

Батюшка!» И вдруг смутилась: «Смерти

Я боюсь...» – «Что нам с тобой бояться?» —

Успокоил Серафим. Вернулась

И слегла. И больше не вставала.

Перед смертью Огнь Неизреченный

Видела, и райские чертоги.

Так и умерла «за послушанье».

И в гробу два раза улыбнулась.

Серафим же, зная час кончины,

Торопил сестер: «Скорей грядите,

Ваша госпожа великая отходит».

Плачущим же говорил: «Не плачьте.

Ничего не понимают – плачут.

Кабы видели – душа-то как взлетела:

Точно птица выпорхнула! Расступились

Серафимы с Херувимами пред ней».

X

В Благовещение к Серафиму

Евдокия-старица пришла.

Светлый встретил инокиню старец:

«Радость-то нам, радость-то какая!

Никогда и слыхом не слыхалось:

Божья Матерь будет в гости к нам».

– «Не достойна я...» – «Хотя и не достойна,

Упросил я Деву за тебя.

Рядом стань и повторяй за мною:

«Алилуйя! Радуйся, Невеста

Неневестная!» Не бойся. Крепче

За меня держись. Нам Божья

Благодать является». Раздался

Шум, подобный шуму леса в бурю,

А за ветром ангельские хоры,

Распахнулись стены, и под сводом

Затеплились тысячи свечей.

Двое ангелов вошли с ветвями

Расцветающими. Следом старцы

И сама Небесная Царица.

И двенадцать чистых дев попарно.

Говорит Царица Серафиму:

«Мой любимиче, проси, что хочешь, —

Всё услышу, всё исполню Я».

Стал просить убогий о сиротах

Серафимовых и всем прощенье

Вымолил. А старица упала

Замертво. А после слышит, будто

Спрашивает Богоматерь: «Кто же

Это здесь лежит?» А Серафим:

«Старица, о коей я молился».

Божья Матерь говорит: «Девица!

Встань. Не бойся: здесь такие ж девы,

Как и ты. Мы в гости к вам пришли.

Подойди сама и расспроси их,

Кто они». Сначала Евдокия

Светлых юношей спросила: «Кто вы?»

– «Божьи ангелы». А после старцев...

«Я – Креститель. Я на Иордане

Господа крестил. И обезглавлен

Иродом». – «Я – Иоанн, любимый

Ученик. Мне дано Откровенье».

После к девам подошла по ряду.

Назвались святые девы Феклой,

Юлианией, Варварой, Пелагеей,

Ксенией, Ириной... Все двенадцать

Рассказали ей и жизнь, и муки,

Всё, как писано в Четьи-Минеях.

После с Серафимом все прощались,

Руку в руку с ним поцеловались.

И сказала Богоматерь: «Скоро,

Мой любимиче, ты будешь с нами».

Старец стал готовиться к отходу.

Телом одряхлел, ослабли силы.

Говорил: «Конец идет. Я духом

Только что родился. Телом – мертв».

Начал прятаться от богомольцев,

Издали и молча осеняя

Знаменьем собравшийся народ.

В Новый год был чрезвычайно весел,

Обошел во храме все иконы,

Всем поставил свечи, приложился,

С братией простился, ликовался,

Трижды подходил к своей могиле,

В землю всё смотрел, как бы ликуя.

После же всю ночь молился в келье,

Пел пасхальные веселые каноны:

«Пасха велия... Священнейшая Пасха!»

Духом возносясь домой – на небо.

И взнесенный дух не воротился в тело.

Умер, как стоял, – коленопреклоненный.

Только огнь, плененный смертной плотью,

Из темницы вырвавшись, пожаром

Книги опалил и стены кельи.

Но земли любимой не покинул

Серафим убогой после смерти.

Раз зимой во время снежной вьюги

Заплутал в лесных тропах крестьянин.

Стал молиться жарко Серафиму.

А навстречу старичок – согбенный,

Седенький, в лаптях, в руке топорик.

Под уздцы коня загреб и вывел

Сквозь метель к Дивеевским заборам.

«Кто ты, дедушка?» – спросил крестьянин.

– «Тутошний я... тутошний...» И сгинул.

А зайдя к вечерне помолиться,

Он узнал в часовне на иконе

Давешнего старичка и понял,

Кто его из снежной вьюги вывел.

Всё, с чем жил, к чему ни прикасался:

Вещи, книги, сручья и одежды,

И земля, где он ступал, и воды,

Из земли текущие, и воздух, —

Было всё пронизано любовью

Серафимовой до самых недр.

Всё осталось родником целящей,

Очищающей и чудотворной силы.

– «Тутошний я... тутошний...» Из вьюги,

Из лесов, из родников, из ветра

Шепчет старческий любовный голос.

Серафим и мертвый не покинул

Этих мест, проплавленных молитвой,

И, великое имея дерзновенье

Перед Господом, заступником остался

За святую Русь, за грешную Россию.

<1919, 1929 Коктебель>

Заклинание

Марусе

Закрой глаза и разум угаси.

Я обращаюсь только к подсознанью,

К ночному «Я», что правит нашим телом.

Слова мои запечатлятся крепко

И врежутся вне воли, вне сознанья,

Чтобы себя в тебе осуществить.

Творит не воля, а воображенье.

Весь мир таков, каким он создан нами.

Достаточно сказать себе, что это

Совсем легко, и ты без напряженья

Создашь миры и с места сдвинешь горы.

Все органы твои работают исправно:

Ход вечности отсчитывает сердце,

Нетленно тлеют легкие, желудок

Причастье плоти превращает в дух

И темные отбрасывает шлаки.

Яичник, печень, железы и почки —

Сосредоточия и алтари

Высоких иерархий – в музыкальном

Согласии. Нет никаких тревожных

Звонков и болей: руки не болят,

Здоровы уши, рот не сохнет, нервы

Отчетливы, выносливы и чутки...

А если ты, упорствуя в работе,

Физических превысишь меру сил, —

Тебя удержит сразу подсознанье.

Устав за день здоровым утомленьем,

Ты вечером заснешь без сновидений

Глубоким сном до самого утра.

А сон сотрет вчерашние тревоги

И восстановит равновесье сил,

И станет радостно и бодро, как бывало

Лишь в юности, когда ты просыпалась

Весенним утром от избытка счастья:

Вокруг тебя любимые друзья,

Любимый дом, любимые предметы,

Журчит волна, вдали сияют горы...

Всё, что тебя недавно волновало,

Будило гнев, рождало опасенья,

Все наважденья, страхи и обиды

Скользят, как тени, в зеркале души,

Глубинной тишины не нарушая.

Будь благодарной, мудрой и смиренной.

Люби в себе и взлеты, и паденья,

Люби приливы и отливы счастья,

Людей и жизнь во всем многообразьи,

Раскрой глаза и жадно пей от вод

Стихийной жизни – радостной и вечной.

21 марта 1929

Коктебель

Владимирская Богоматерь

Не на троне – на Ее руке,

Левой ручкой обнимая шею, —

Взор во взор, щекой припав к щеке,

Неотступно требует... Немею —

Нет ни сил, ни слов на языке...

А Она в тревоге и в печали

Через зыбь грядущего глядит

В мировые рдеющие дали,

Где закат пожарами повит.

И такое скорбное волненье

В чистых девичьих чертах, что Лик

В пламени молитвы каждый миг

Как живой меняет выраженье.

Кто разверз озера этих глаз?

Не святой Лука-иконописец,

Как поведал древний летописец,

Не Печерский темный богомаз:

В раскаленных горнах Византии,

В злые дни гонения икон

Лик Ее из огненной стихии

Был в земные краски воплощен.

Но из всех высоких откровений,

Явленных искусством, – он один

Уцелел в костре самосожжений

Посреди обломков и руин.

От мозаик, золота, надгробий,

От всего, чем тот кичился век, —

Ты ушла по водам синих рек

В Киев княжеских междоусобий.

И с тех пор в часы народных бед

Образ Твой, над Русью вознесенный,

В тьме веков указывал нам след

И в темнице – выход потаенный.

Ты напутствовала пред концом

Ратников в сверканьи литургии...

Страшная история России

Вся прошла перед Твоим лицом.

Не погром ли ведая Батыев —

Степь в огне и разоренье сел —

Ты, покинув обреченный Киев,

Унесла великокняжий стол?

И ушла с Андреем в Боголюбов,

В прель и в глушь Владимирских лесов,

В тесный мир сухих сосновых срубов,

Под намет шатровых куполов.

А когда Хромец Железный предал

Окский край мечу и разорил,

Кто в Москву ему прохода не дал

И на Русь дороги заступил?

От лесов, пустынь и побережий

Все к тебе за Русь молиться шли:

Стража богатырских порубежий...

Цепкие сбиратели земли...

Здесь, в Успенском – в сердце стен Кремлевых,

Умилясь на нежный облик Твой,

Сколько глаз жестоких и суровых

Увлажнялось светлою слезой!

Простирались старцы и черницы,

Дымные сияли алтари,

Ниц лежали кроткие царицы,

Преклонялись хмурые цари...

Черной смертью и кровавой битвой

Девичья святилась пелена,

Что осьмивековою молитвой

Всей Руси в веках озарена.

Но слепой народ в годину гнева

Отдал сам ключи своих твердынь,

И ушла Предстательница-Дева

Из своих поруганных святынь.

70 А когда кумашные помосты

Подняли перед церквами крик —

Из-под риз и набожной коросты

Ты явила подлинный свой Лик:

Светлый Лик Премудрости-Софии,

Заскорузлый в скаредной Москве,

А в грядущем – Лик самой России —

Вопреки наветам и молве.

Не дрожит от бронзового гуда

Древний Кремль и не цветут цветы:

В мире нет слепительнее чуда

Откровенья вечной Красоты!

Посыл – А. И. Анисимову

Верный страж и ревностный блюститель

Матушки Владимирской, – тебе —

Два ключа: златой – в Ее обитель,

Ржавый – к нашей горестной судьбе.

26 марта 1929

Коктебель

Стихотворения 1899 – 1931 годов, не вошедшие в авторские сборники

«Случайно брошенное слово…»

Случайно брошенное слово,

Сухой цветок, письмо, портрет

Имеют силу вызвать снова

Воспоминанья прежних лет...

3 апреля 1900

Москва

«Жизнь – бесконечное познание…»

Юность – только агония

Умирающего детства.

Жизнь – бесконечное познание...

Возьми свой посох и иди! —

...И я иду... и впереди

Пустыня... ночь... и звезд мерцание.

<1901>

«На заре. Свежо и рано…»

На заре. Свежо и рано.

Там вдали передо мною

Два столетние каштана,

Обожженные грозою.

Уж кудрявою листвою

На одном покрылась рана..

А другой в порыве муки

Искалеченные руки

Поднял с вечною угрозой —

Побежденный, но могучий,

В край, откуда идут грозы,

Где в горах родятся тучи.

И, чернея средь лазури,

Божьим громом опаленный,

Шлет свой вызов непреклонный

Новым грозам, новой буре.

Над чернеющими пнями

Свежесрубленного леса

Шепчут тонкие побеги

Зеленеющих берез.

А в лесу темно, как в храме,

Елей темная завеса

Пахнет хвоей под ногами,

И, как гроздья, среди леса

Всюду пятна птичьих звезд.

И от карканья ворон

Гул стоит со всех сторон,

Как торжественный, спокойный

Колокольный мерный звон —

Гулкий, стройный

и унылый...

А над срубленными пнями,

Как над братскою могилой,

Тихо двигая ветвями,

Им березы шелестят...

«Мир уставшим... Мир усопшим», —

Вместе с дальним гулом сосен,

Наклоняясь, говорят...

И им вторит издалека,

Нарушая цепь их дум,

Рокот вольного потока —

Вечной Жизни бодрый шум.

Думой новою объятый,

Я стою... И мне слышны

Словно дальние раскаты

Человеческой волны...

<22 июля 1902 Неаполь>

«Я – Вечный Жид. Мне люди – братья…»

Я – Вечный Жид. Мне люди – братья.

Мне близки небо и земля.

Благословенное проклятье!

Благословенные поля!

Туда – за грань, к пределам сказки!..

Лучи, и песни, и цветы...

В полях люблю я только краски,

А в людях только бред мечты.

И мир как море пред зарею,

И я иду по лону вод,

И подо мной и надо мною

Трепещет звездный небосвод...

1902

Париж

«Весна…» Миллэ

В голосе слышно поющее пламя,

Точно над миром запела гроза.

Белые яблони сыплют цветами,

В туче лиловой горит бирюза.

Гром прокатился весеннею сказкой,

Влажно дыханье земли молодой...

Буйным порывом и властною лаской

Звуки, как волны, вздымает прибой.

1904

Париж

ТЕТЕ INCONNUE[25]

Во мне утренняя тишь девушки.

Во мне молчанье непробужденной природы,

Тайна цветка, еще не распустившегося.

Я еще не знаю пола.

Я вышла, как слепая жемчужина, из недр природы.

Мои глаза еще никогда не раскрывались.

Глубокие нити связывают меня с тайной,

И я трепещу от дуновений радости и ужаса.

Меч вожделения еще не рассек моей души.

Я вся тайна. Я вся ужас. Я вся тишина.

Я молчание.

<1904>

«И с каждым мгновеньем, как ты отдалялась…»

И с каждым мгновеньем, как ты отдалялась,

Всё медленней делались взмахи крыла...

Знакомою дымкой душа застилалась,

Знакомая сказка по векам плыла...

И снова я видел опущенный локон,

Мучительно тонкие пальцы руки;

И чье-то окно среди тысячи окон,

И пламенем тихим горят васильки...

...Я видел лицо твое близким и бледным

На пурпурно-черном шуршащем ковре...

Стволы-привиденья, и с гулом победным

Великий и Вещий сходил по горе...

И не было мыслей, ни слов, ни желаний,

И не было граней меж «я» и «не я»,

И рос нераздельный, вне снов и сознаний,

Единый и цельный покой бытия...

Сентябрь 1905

Париж

«Лежать в тюрьме лицом в пыли…»

Казнимый может при известных условиях считаться живым, провисев в петле не только минуты, но даже и часы. Современная же медицина не имеет еще надежных способов для определения момента наступления действительной смерти.

Проф. П. Минаков. Рус. Ведом. № 244

Лежать в тюрьме лицом в пыли

Кровавой тушей, теплой, сильной...

Не казнь страшна... не возглас «пли!»

Не ощущенье петли мыльной.

Нельзя отшедших в злую тень

Ни потревожить, ни обидеть.

Но быть казнимым каждый день!

И снова жить... и снова видеть...

Переживя свою судьбу,

Опять идти к крестам забытым,

Лежать в осмоленном гробу

С недоказненным, с недобитым.

И каждый день и каждый час

Кипеть в бреду чужих мучений...

Так дайте ж смерть! Избавьте нас

От муки вечных возрождений!

<1905>

«Город умственных похмелий…»

Город умственных похмелий,

Город призраков и снов.

Мир гудит на дне ущелий

Между глыбами домов.

Там проходят миллиарды...

Смутный гул шагов людских

К нам доносится в мансарды,

Будит эхо в мастерских...

В мир глядим с высоких гор мы,

И, волнуясь и спеша,

Шевелясь, родятся формы

Под концом карандаша.

Со сверкающей палитры

Льется огненный поток.

Солнца больше чтить не мог

Жрец Ормузда или Митры.

Днем я нити солнца тку,

Стих певучий тку ночами,

Серый город я затку

Разноцветными лучами.

По ночам спускаюсь вниз

В человеческую муть я,

Вижу черных крыш карниз,

Неба мокрого лоскутья.

Как большие пауки,

Ветви тянутся из мрака,

Камни жутко-глубоки

От дождливых бликов лака.

<1906 Париж>

«Я здесь расту один, как пыльная агава…»

Я здесь расту один, как пыльная агава,

На голых берегах, среди сожженных гор.

Здесь моря вещего глаголящий простор

И одиночества змеиная отрава.

А там, на севере, крылами плещет слава,

Восходит древний бог на жертвенный костер,

Там в дар ему несут кошницы легких Ор...

Там льды Валерия, там солнца Вячеслава,

Там брызнул Константин певучих саламандр,

Там снежный хмель взрастил и розлил Александр,

Там лидиин «Осел» мечтою осиян

И лаврами увит, там нежные Хариты

Сплетают верески свирельной Маргариты...

О мудрый Вячеслав, Χαιρη![26] – Максимильян.

Апрель 1907

Коктебель

«Дубы нерослые подъемлют облак крон…»

Дубы нерослые подъемлют облак крон.

Таятся в толще скал теснины, ниши, гроты,

И дождь, и ветр, и зной следы глухой работы

На камне врезали. Источен горный склон,

Расцвечен лишаем и мохом обрамлен,

И стены высятся, как древние киоты:

И чернь, и киноварь, и пятна позолоты,

И лики стертые неведомых икон.

<1909 Коктебель>

«Я не пойду в твой мир гонцом…»

Я не пойду в твой мир гонцом,

Но расстелюсь кадильным дымом —

В пустыне пред Твоим лицом

Пребуду в блеске нестерпимом.

Я подавил свой подлый крик,

Но я комок огня и праха.

Так отврати ж свой гневный лик,

Чтоб мне не умереть от страха...

Сиянье пурпурных порфир

Раскинь над славе предстоящим.

...И кто-то в солнце заходящем

Благословляет темный мир.

<1910>

«День молочко-сизый расцвел и замер;…»

День молочко-сизый расцвел и замер;

Побелело море; целуя отмель,

Всхлипывают волны; роняют брызги

Крылья тумана.

Обнимает сердце покорность. Тихо...

Мысли замирают. В саду маслина

Простирает ветви к слепому небу

Жестом рабыни.

<22 февраля 1910 Коктебель>

Надписи на книге

<1>

Богаевскому

Киммериан печальная страна

Тебя в стенах Ардавды возрастила.

Ее тоской навеки сожжена,

Твоя душа в горах ее грустила,

Лучами звезд и ветром крещена.

7 марта 1910

Феодосия

<2>

Алекс. Мих. Петровой

Тысячелетнего сердца семь раз воскресавшей Ардавды

Вещий глухой перебой, вещая, слушаешь ты!

6 марта 1910

Феодосия

<3>

Сергею Маковскoму

В городе шумном построил ты храм Аполлону Ликею,

Я ж в Киммерии алтарь Горомедону воздвиг.

7 марта 1910

Феодосия

«В полдень был в пустыне глас:…»

В полдень был в пустыне глас:

«В этот час

Встань, иди и всё забудь...

Жгуч твой путь».

Кто-то, светел и велик,

Встал на миг.

В полдень я подслушал сны

Тишины.

Вестник огненных вестей,

Без путей

Прочь ушел я от жилищ,

Наг и нищ.

И среди земных равнин

Я один.

Нет дорог и граней нет —

Всюду свет.

Нету в жизни ничего

Моего,

Розлил в мире я, любя,

Сам себя.

Всё, что умерло в огне, —

Всё во мне.

Всё, что встало из огня, —

Часть меня.

Толща скал и влага вод —

Всё живет.

В каждой капле бытия —

Всюду я.

Влажный шар летит, блестя,

Бог-Дитя.

Пламя радостной игры —

Все миры.

9 апреля 1910

«К Вам душа так радостно влекома…»

Марине Цветаевой

К Вам душа так радостно влекома!

О, какая веет благодать

От страниц «Вечернего альбома»!

(Почему «альбом», а не «тетрадь»?)

Почему скрывает чепчик черный

Чистый лоб, а на глазах очки?

Я заметил только взгляд покорный

И младенческий овал щеки,

Детский рот и простоту движений,

Связанность спокойно-скромных поз...

В Вашей книге столько достижений...

Кто же Вы? Простите мой вопрос.

Я лежу сегодня: невралгия,

Боль, как тихая виолончель...

Ваших слов касания благие

И в стихах крылатый взмах качель

Убаюкивают боль... Скитальцы,

Мы живем для трепета тоски...

(Чьи прохладно-ласковые пальцы

В темноте мне трогают виски?)

Ваша книга странно взволновала —

В ней сокрытое обнажено,

В ней страна, где всех путей начало,

Но куда возврата не дано.

Помню всё: рассвет, сиявший строго,

Жажду сразу всех земных дорог,

Всех путей... И было всё... так много!

Как давно я перешел порог!

Кто Вам дал такую ясность красок?

Кто Вам дал такую точность слов?

Смелость всё сказать: от детских ласок

До весенних новолунных снов?

Ваша книга – это весть «оттуда»,

Утренняя, благостная весть...

Я давно уж не приемлю чуда,

Но как сладко слышать: «Чудо – есть!»

2 декабря 1910

Москва

<Четверостишия>

1

Как ночь души тиха, как жизни день ненастен.

Терновый нимб на каждой голове.

Я сном души истоку солнц причастен.

Я смертью, как резцом, изваян в веществе.

2

Возьми весло, ладью отчаль,

И пусть в ладье вас будет двое.

Ах, безысходность и печаль

Сопровождают всё земное.

3

Молчат поля, молясь о сжатом хлебе,

Грустят вершины тополей и верб.

И сердце ждет, угадывая в небе

Невидный лунный серп.

4

Из края в новый край и от костра к костру

Иду я странником, без <веры>, без возврата.

Я в каждой девушке предчувствую сестру,

Но между юношей ищу напрасно брата.

5

Цветов развертывая свиток,

Я понял сердца тайный крик:

И пламя пурпурных гвоздик,

И хрупкость белых маргариток.

<1911>

«Я люблю тебя, тело мое…»

Я люблю тебя, тело мое —

Оттиск четкий и верный

Всего, что было в веках.

Не я ли

В долгих планетных кругах

Создал тебя?

Ты летопись мира,

Таинственный свиток,

Иероглиф мирозданья,

Преображенье погибших вселенных.

Ты мое знамя,

Ты то, что я спас

Среди мировой гибели

От безвозвратного небытия.

В день Суда

Я подыму тебя из могилы

И поставлю

Пред ликом Господним:

Суди, что я сделал!

18 августа 1912

«Радость! Радость! Спутница живая…»

Радость! Радость! Спутница живая,

Мы идем с тобой рука с рукой,

Песнями колдуя над землей,

Каждым шагом жизнь осуществляя.

В творческих страданьях бытия

Ты всегда со мной. В порыве воли,

В снах любви и в жале чуткой боли

Твой призыв угадываю я.

Но в часы глухих успокоений

Отдыха, в минуты наслаждений

Я один и нет тебя со мной.

Ты бежишь сомненья и ущерба.

Но в минуты горечи страстной

Ты цветешь, весенняя, как верба.

<1912>

Майе

Когда февраль чернит бугор

И талый снег синеет в балке,

У нас в Крыму по склонам гор

Цветут весенние фиалки.

Они чудесно проросли

Меж влажных камней в снежных лапах,

И смешан с запахом земли

Стеблей зеленых тонкий запах.

И ваших писем лепестки

Так нежны, тонки и легки,

Так чем-то вещим сердцу жалки,

Как будто бьется, в них дыша,

Темно-лиловая душа

Февральской маленькой фиалки.

<28 января 1913 Москва>

Лиле Эфрон

Полет ее собачьих глаз,

Огромных, грустных и прекрасных,

И сила токов несогласных

Двух близких и враждебных рас,

И звонкий смех, неудержимо

Вскипающий, как сноп огней,

Неволит всех, спешащих мимо,

Шаги замедлить перед ней.

Тяжелый стан бескрылой птицы

Ее гнетет, но властный рот,

Но шеи гордый поворот,

Но глаз крылатые ресницы,

Но осмугленный стройный лоб,

Но музыкальность скорбных линий

Прекрасны. Ей родиться шло б

Цыганкой или герцогиней.

Все платья кажутся на ней

Одеждой нищенской и сирой,

А рубище ее порфирой

Спадает с царственных плечей.

Всё в ней свободно, своенравно:

Обида, смех и гнев всерьез,

Обман, сплетенный слишком явно,

Хвосты нечесанных волос,

Величие и обормотство,

И мстительность, и доброта...

Но несказанна красота,

И нет в моем портрете сходства.

29 января 1913

Москва

«Снова мы встретились в безлюдьи «

Снова

Мы встретились в безлюдьи. И, как прежде,

Черт твоего лица

Различить не могу. Не осужденье,

Но пониманье

В твоих глазах.

Твое уединенье меня пугает.

Твое молчанье горит во мне.

Ты никогда ни слова

Мне не сказал, но все мои вопросы

В присутствии твоем

Преображались

В ответы...

Ты встречный, ты иной,

Но иногда мне кажется,

Что ты —

Я сам.

Ты приходил в часы,

Когда отчаяние молчаньем просветлялось,

Тебя встречал я ночью, или

На закате... и ветер падал.

Ты живешь в пустынях,

Пути усталости вели всегда к тебе.

О, если б иначе тебя увидеть,

Если б ты пришел

В момент восторга,

Чтоб разглядеть я мог

Твое лицо.

9 июля 1914

«Плывущий за руном по хлябям диких вод…»

Плывущий за руном по хлябям диких вод

И в землю сеющий драконьи зубы, вскоре

Увидит в бороздах не озими, а всход

Гигантов борющихся... Горе!

3 февраля 1915

«И был повергнут я судьбой…»

И был повергнут я судьбой

В кипящий горн страстей народных —

В сей град, что горькою звездой

Упал на узел токов водных.

<1915>

«Чем глубже в раковины ночи…»

Чем глубже в раковины ночи

Уходишь внутренней тропой,

Тем строже светит глаз слепой,

А сердце бьется одиноче...

<1915>

Петербург

Бальмонту

Над призрачным и вещим Петербургом

Склоняет ночь край мертвенных хламид.

В челне их два. И старший говорит:

«Люблю сей град, открытый зимним пургам

На тонях вод, закованных в гранит.

Он создан был безумным Демиургом.

Вон конь его и змей между копыт:

Конь змею – «Сгинь!», а змей в ответ: «Resurgam!»[27]

Судьба империи в двойной борьбе:

Здесь бунт, – там строй; здесь бред, – там клич судьбе.

Но вот сто лет в стране цветут Рифейской

Ликеев мирт и строгий лавр палестр»...

И, глядя вверх на шпиль Адмиралтейский,

Сказал другой: «Вы правы, граф де Местр».

8 февраля 1915

Париж

«Нет в мире прекрасней свободы…»

Нет в мире прекрасней свободы,

Чем в наручнях. Вольной мечте

Не страшны темничные своды.

Лишь в узах, в огне, на кресте

Плененных архангелов крылья

Сверкают во всей красоте.

Свобода – в стесненном усильи,

В плененном полете комет

И в гордом молчаньи бессилья.

Смиренья не будет и нет.

Мгновенно из камня и стали

Рождается молнийный свет.

Лишь узнику ведомы дали!

10 февраля 1915

Париж

Париж зимою

Слепые застилая дни,

Дожди под вечер нежно-немы:

Косматые цветут огни,

Как пламенные хризантемы,

Стекают блики по плечам

Домов, лоснятся на каштанах,

И город стынет по ночам

В самосветящихся туманах...

В ограде мреет голый сад...

Взнося колонну над колонной,

Из мрака лепится фасад —

Слепой и снизу осветленный.

Сквозь четкий переплет ветвей

Тускнеют медные пожары,

Блестят лучами фонарей

Пронизанные тротуары.

По ним кипит людской поток

Пьянящих головокружений —

Не видно лиц, и к стеблям ног

Простерты снизу копья теней.

Калится рдяных углей жар

В разверстых жерлах ресторанов,

А в лица дышит теплый пар

И запах жареных каштанов.

20 апреля 1915

Париж

«Верь в безграничную мудрость мою…»

Верь в безграничную мудрость мою.

Заповедь людям двойную даю.

Сын благодати и пасынок нив!

Будь благодарен и будь справедлив!

Мера за меру. Добро за добро.

Честно сочти и верни серебро.

Да не бунтует мятежная кровь,

Равной любовью плати за любовь.

Два полюбивших да станут одно,

Да не расплещут святое вино.

<1915 Париж>

«Широки окоемы гор…»

Марии Сам. Цетлин

Широки окоемы гор

С полета птицы.

Но еще безбрежней простор

Белой страницы.

Ты дала мне эту тетрадь

В красном сафьяне,

Чтоб отныне в ней собирать

Ритмы и грани.

Каждый поющий мне размер,

Каждое слово —

Отголоски гулких пещер

Мира земного, —

Вязи созвучий и рифм моих —

Я в ней раскрою,

И будет мой каждый стих

Связан с тобою.

14 марта 1919

Одесса

«С тех пор как в пламени косматом и багровом…»

С тех пор как в пламени косматом и багровом

Столетья нового четырнадцатый Лев

Взошел, рыкающий, и ринулся на землю,

И солнце налилось багровой дымной кровью,

И все народы мира, охваченные страстью,

Сплелись в объятии смертельном и любовном,

Мир сдвинулся и разум утратил равновесье.

Мой дух был опрокинут в кромешной тьме.

И так висящий в беспредельном мраке

Сам внутри себя, лишенный указаний

И не зная в темноте, где верх, где низ,

Я как слепец с простертыми руками

И ощупью найти опору в самом себе

Хочу.

12 сентября 1919

Коктебель

«Мир знает не одно, а два грехопаденья:…»

Мир знает не одно, а два грехопаденья:

Грехопаденье ангелов и человека.

Но человек спасен Голгофой. Сатана же

Спасенья ждет во тьме. И Сатана спасется.

То, что для человека сотворил Христос,

То каждый человек свершит для Дьявола.

В мире дело идет не о спасеньи человека,

А о спасеньи Дьявола. Любите. Верьте.

Любите Дьявола. Одной любовью

Спасется мир. А этот мир есть плоть

Страдающего Сатаны. Христос

Распят на теле Сатаны. Крест – Сатана.

Воистину вам говорю: покамест

Последняя частица слепого вещества

Не станет вновь чистейшим из сияний,

«Я» человека не сойдет с креста.

Зло – вещество. Любовь – огонь. Любовь

Сжигает вещество: отсюда гарь и смрад.

Грех страден потому, что в нем огонь любви.

Где нет греха, там торжествует Дьявол.

И голод, и ненависть – не отрицанье,

А первые ступени любви.

Тех, кто хотят спастись, укрывшись от греха,

Тех, кто не горят огнем и холодом,

Тех изблюю из уст Моих!

<13 сентября 1919 Коктебель>

Л. П. Гроссману

В слепые дни затменья всех надежд,

Когда ревели грозные буруны

И были ярым пламенем Коммуны

Расплавлены Москва и Будапешт,

В толпе убийц, безумцев и невежд,

Где рыскал кат и рыкали тиуны,

Ты обновил кифары строгой струны

И складки белых жреческих одежд.

Душой бродя у вод столицы Невской,

Где Пушкин жил, где бредил Достоевский,

А ныне лишь стреляют и галдят,

Ты раздвигал забытые завесы

И пел в сонетах млечный блеск Плеяд

На стогнах голодающей Одессы.

19 сентября 1919

Коктебель

Сон

Лишь только мир

Скрывается багровой завесой век,

Как время,

Против которого я выгребаю днем,

Уносит по теченью,

И, увлекаем плавной водовертью

В своем страстном и звездном теле,

Я облаком виюсь и развиваюсь

В мерцающих пространствах,

Не озаренных солнцем,

Отданный во власть

Противовесам всех дневных явлений, —

И чувствую, как над затылком

Распахиваются провалы,

И вижу себя клубком зверей,

Грызущих и ласкающихся.

Огромный, бархатистый и черный Змей

Плавает в озерах Преисподней,

Где клубятся гады

И разбегаются во мраке пауки.

А в горних безднах сферы

Поют хрустальным звоном,

И созвездья

Гудят в Зверином Круге.

А после наступает

Беспамятство

И насыщенье:

Душа сосет от млечной, звездной влаги.

...Потом отлив ночного Океана

Вновь твердый обнажает день:

Окно, кусок стены,

Свет кажется колонной,

Камни – сгущенной пустотой...

А в обликах вещей – намеки,

Утратившие смысл.

Реальности еще двоятся

В зеркальной влаге сна.

Но быстро крепнут и ладятся,

И с беспощадной

Наглядностью

Вновь обступает жизнь

Слепым и тесным строем.

И начинается вседневный бег

По узким коридорам

Без окон, без дверей,

Где на стенах

Написаны лишь имена явлений

И где сквозняк событий

Сбивает с ног

И гулки под уверенной пятою

Полуприкрытые досками точных знаний

Колодцы и провалы

Безумия.

12 ноября 1919

Коктебель

Сибирской 30-й дивизии

Посв. Сергею Кулагину

В полях последний вопль довоплен,

И смолк железный лязг мечей,

И мутный зимний день растоплен

Кострами жгучих кумачей.

Каких далеких межиречий,

Каких лесов, каких озер

Вы принесли с собой простор

И ваш язык и ваши речи?

Вы принесли с собою весть

О том, что на полях Сибири

Погасли ненависть и месть

И новой правдой веет в мире.

Пред вами утихает страх

И проясняется стихия,

И светится у вас в глазах

Преображенная Россия.

23 ноября 1920

«Был покойник во гробе трехдневен…»

Был покойник во гробе трехдневен,

И от ран почерневшее тело

Зацветало червьми и смердело.

Правил Дьявол вселенский молебен.

На земле стало душно, что в скрыне:

Искажались ужасом лица,

Цепенели, взвившись, зарницы,

Вопияли камни в пустыне.

Распахнувшаяся утроба

Измывалась над плотью Господней...

Дай коснувшимся дна преисподней

Встать, как Лазарь, с Тобою из гроба!

27 октября 1921

Феодосия

Революция

Она мне грезилась в фригийском колпаке,

С багровым знаменем, пылающим в руке,

Среди взметенных толп, поющих Марсельезу,

Иль потрясающей на гребне баррикад

Косматым факелом под воющий набат,

Зовущей к пороху, свободе и железу.

В те дни я был влюблен в стеклянный отсвет глаз,

Вперенных в зарево кровавых окоемов,

В зарницы гневные, в раскаты дальних громов,

И в жест трагический, и в хмель красивых фраз.

Тогда мне нравились подмостки гильотины,

И вызов, брошенный гогочущей толпе,

И падающие с вершины исполины,

И карлик бронзовый на завитом столпе.

14 июня 1922

Коктебель

Ангел смерти

В человечьем лике Азраил

По Ерусалиму проходил,

Где сидел на троне Соломон.

И один из окружавших трон:

«Кто сей юноша?» – царя спросил.

«Это Ангел Смерти – Азраил».

И взмолился человек: «Вели,

Чтобы в Индию меня перенесли

Духи. Ибо не случайно он

Поглядел в глаза мне». Соломон

Приказал – и было так. «Ему

Заглянул в глаза я потому, —

Азраил сказал, – что послан я за ним

В Индию, а не в Ерусалим».

25 ноября 1923

Коктебель

Портрет

Ни понизь пыльно-сизых гроздий

У стрельчатых и смуглых ног,

Ни беглый пламень впалых щек,

Ни светлый взгляд раскосо-козий,

Ни яркость этих влажных уст,

Ни горьких пальцев острый хруст,

Ни разметавшиеся пряди

Порывом взмеенных кудрей —

Не тронули души моей

На инферальном маскараде.

23 августа 1924

Коктебель

Соломон

Весенних токов хмель, и цвет, и ярь.

Холмы, сады и виноград, как рама.

Со смуглой Суламифью – юный царь.

Свистит пила, встают устои храма,

И властный дух строителя Хирама

Возводит Ягве каменный алтарь.

Но жизнь течет: на сердце желчь и гарь.

На властном пальце – перстень: гексаграмма.

Офир и Пунт в сетях его игры,

Царица Савская несет дары,

Лукавый Джин и бес ему покорны.

Он царь, он маг, он зодчий, он поэт...

Но достиженья жизни – иллюзорны,

Нет радости: «Всё суета сует».

26 августа 1924

Коктебель

Шуточные стихотворения

«Я ехал в Европу, и сердце мое…»

Я ехал в Европу, и сердце мое

Смеялось, и билось, и пело.

Направо, налево, назад и вперед

Большое болото синело.

На самой границе стоял часовой —

Австриец усатый и бравый.

Ус левый указывал путь на восток,

На запад указывал правый.

Как всё изменилось! Как будто и здесь

Тянулось всё то же болото,

Но раньше на нем ничего не росло,

А только щетинилось что-то.

А здесь оно сразу оделось травой,

Повсюду проходят канавки,

Лесок зеленеет, желтеют стога,

И кролики скачут по травке.

И сразу двенадцать томительных дней

Из жизни куда-то пропало:

Там было восьмое число сентября —

Здесь сразу двадцатое стало.

И не было жаль мне потерянных дней,

Я только боялся другого:

Вернувшись в Россию в положенный срок,

Найти на границе их снова.

<Сентябрь 1899>

В вагоне

«Мелкий дождь и туман застилают мой путь…»

Мелкий дождь и туман застилают мой путь.

Онемил себе правую руку...

«Ах! испанский ямщик, разгони как-нибудь

Ты мою неотвязную скуку!

Был разбойником ты – признавайся-ка, брат,

И не чужд был движенья карлизма?..»

– «Что вы, барин! Ведь я социал-демократ

И горячий поклонник марксизма.

Вон у Вас под сиденьем лежит «Капитал».

Мы ведь тоже пустились в науку»...

– «Ну, довольно, довольно, ямщик, разогнал

Ты мою неотвязную скуку».

<Лето 1901>

«Седовласы, желтороты…»

Седовласы, желтороты —

Всё равно мы обормоты!

Босоножки, босяки,

Кошкодавы, рифмоплеты,

Живописцы, живоглоты,

Нам хитоны и венки!

От утра до поздней ночи

Мы орем, что хватит мочи,

В честь правительницы Пра:

Эвое! Гип-гип! Ура!

Стройтесь в роты, обормоты,

Без труда и без заботы

Утра, дни и вечера

Мы кишим... С утра до ночи

И от ночи до утра

Нами мудро правит Пра!

Эвое! Гип-гип! Ура!

Обормотник свой упорный

Пра с утра тропой дозорной

Оглядит и обойдет.

Eю от других отличен

И почтен и возвеличен

Будет добрый обормот.

Обормот же непокорный

Полетит от гнева Пра

В тарары-тарара...

Эвое! Гип-гип! Ура!

<1911>

Сонеты о Коктебеле

1

Утро

Чуть свет, Андрей приносит из деревни

Для кофе хлеб. Затем выходит Пра

И варит молоко, ярясь с утра

И с солнцем становясь к полудню гневней.

Все спят еще, а Макс в одежде древней

Стучится в двери и кричит: «Пора!»,

Рассказывает сон сестре сестра,

И тухнет самовар, урча напевней.

Марина спит и видит вздор во сне.

A «Dame de pique»[28] – уж на посту в окне.

Меж тем как наверху – мудрец чердачный,

Друг Тобика, предчувствием объят, —

Встревоженный, решительный и мрачный,

Исследует открытый в хлебе яд.

2

Обед

Горчица, хлеб, солдатская похлебка,

Баран под соусом, битки, салат,

И после чай. «Ах, если б шоколад!» —

С куском во рту вздыхает Лиля робко.

Кидают кость; грызет Гайтана Тобка;

Мяучит кот; толкает брата брат...

И Миша с чердака – из рая в ад —

Заглянет в дверь и выскочит, как пробка.

– Опять уплыл недоенным дельфин?

– Сережа! Ты не принял свой фетин...

Сереже лень. Он отвечает: «Поздно».

Идет убогих сладостей дележ.

Все жадно ждут, лишь Максу невтерпеж.

И медлит Пра, на сына глядя грозно.

3

Пластика

Пра, Лиля, Макс, Сергей и близнецы

Берут урок пластического танца.

На них глядят два хмурых оборванца,

Андрей, Гаврила, Марья и жильцы.

Песок и пыль летят во все концы,

Зарделась Вера пламенем румянца,

И бивол-Макс, принявший вид испанца,

Стяжал в толпе за грацию венцы.

Сергей – скептичен, Пра – сурова, Лиля,

Природной скромности не пересиля,

«Ведь я мила?» – допрашивает всех.

И, утомясь показывать примеры,

Теряет Вера шпильки. Общий смех.

Следокопыт же крадет книжку Веры.

4

Француз

Француз – Жульё, но всё ж попал впросак.

Чтоб отучить влюбленного француза,

Решилась Лиля на позор союза:

Макс – Лилин муж: поэт, танцор и маг.

Ах! сердца русской не понять никак:

Ведь русский муж – тяжелая обуза.

Не снес Жульё надежд разбитых груза:

«J'irai périr tout seul á Kavardak!»[29]

Все в честь Жулья городят вздор на вздоре.

Макс с Верою в одеждах лезут в море.

Жульё молчит и мрачно крутит ус.

А ночью Лиля будит Веру: «Вера,

Ведь раз я замужем, он, как француз,

Еще останется? Для адюльтера?»

5

Пра

Я Пра из Прей. Вся жизнь моя есть пря.

Я, неусыпная, слежу за домом.

Оглушена немолкнущим содомом,

Кормлю стада голодного зверья.

Мечась весь день, и жаря, и варя,

Варюсь сама в котле, давно знакомом.

Я Марье раскроила череп ломом

И выгнала жильцов, живущих зря.

Варить борщи и ставить самовары —

Мне, тридцать лет носящей шаровары, —

И клясть кухарок? – Нет! Благодарю!

Когда же все пред Прою распростерты,

Откинув гриву, гордо я курю,

Стряхая пепл на рыжие ботфорты.

6

Миша

Я с чердака за домом наблюдаю:

Кто вышел, кто пришел, кто встал поздней.

И, с беспокойством думая о ней,

Я черных глаз, бледнея, избегаю.

Мы не встречаемся. И выйти к чаю

Не смею я. И, что всего странней,

Что радости прожитых рядом дней

Я черным знаком в сердце отмечаю.

Волнует чувства розовый капот,

Волнует думы сладко-лживый рот.

Не счесть ее давно-отцветших весен.

На мне полынь, как горький талисман.

Но мне в любви нескромный взгляд несносен,

И я от всех скрываю свой роман.

7

Тобик

Я фокстерьер по роду, но батар.

Я думаю, во мне есть кровь гасконца.

Я куплен был всего за пол-червонца,

Но кто оценит мой собачий жар?

Всю прелесть битв, всю ярость наших свар,

Во тьме ночей, при ярком свете солнца,

Видал лишь он – глядящий из оконца

Мой царь, мой бог – колдун чердачных чар.

Я с ним живу еще не больше году.

Я для него кидаюсь смело в воду.

Он худ, он рыж, он властен, он умен.

Его глаза горят во тьме, как радий.

Я горд, когда испытывает он

На мне эффект своих противоядий.

8

Гайдан

Я их узнал, гуляя вместе с ними.

Их было много. Я же шел с одной.

Она одна спала в пыли со мной.

И я не знал, какое дать ей имя.

Она похожа лохмами своими

На наших женщин. Ночью под луной

Я выл о ней, кусал матрац сенной

И чуял след ее в табачном дыме.

Я не для всех вполне желанный гость.

Один из псов, когда кидают кость,

Залог любви за пищу принимает.

Мне желтый зрак во мраке Богом дан.

Я тот, кто бдит, я тот, кто в полночь лает,

Я черный бес, а имя мне – Гайдан.

<Май 1911 Koктебель>

«Шоссе... Индийский телеграф…»

Шоссе... Индийский телеграф,

Екатерининские версты.

И разноцветны, разношерстны

Поля осенних бурых трав.

Взметая едкой пыли виры,

Летит тяжелый автобус,

Как нити порванные бус,

Внутри трясутся пассажиры.

От сочетаний разных тряск

Спиною бьешься о пол, о кол,

И осей визг, железа лязг,

И треск, и блеск, и дребезг стекол.

Летим в огне и в облаках,

Влекомы силой сатанинской,

И на опаснейших местах

Смятенных обормотов страх

Смиряет добрый Рогозинский.

<1912 Коктебель>

Серенький денек

И. Г. Эренбургу

Грязную тучу тошнило над городом.

Шмыгали ноги. Чмокали шины.

Шофферы ругались, переезжая прохожих.

Сгнивший покойник с соседнего кладбища,

Во фраке, с облезшими пальцами,

Отнял у девочки куклу. Плакала девочка.

Святая привратница отхожего места

Варила для ангелов суп из старых газет:

«Цып, цып, цып, херувимчики...

Цып, цып, цып, серафимчики...

Брысь ты, архангел проклятый,

Ишь, отдавил серафиму

Хвостик копытищем...»

А на запасных путях

Старый глухой паровоз

Кормил жаркой чугунною грудью

Младенца-бога.

В яслях лежала блудница и плакала.

А тощий аскет на сносях,

Волосатый, небритый и смрадный,

В райской гостиной, где пахло

Духами и дамскою плотью,

Ругался черными словами,

Сражаясь из последних сил

С голой Валлотоновой бабой

И со скорпионом,

Ухватившим серебряной лапкою сахар.

Нос в монокле, писавший стихи,

Был сораспят аскету,

И пах сочувственно

Пачулями и собственным полом.

Медведь в телесном трико кувыркался.

Райские барышни

Пили чай и были растроганы.

А за зеркальным окном

Сгнивший покойник во фраке,

Блудница из яслей,

Бог паровозный

И Божья Матерь,

Грустно меся ногами навозную жижу,

Шли на запад

К желтой, сусальной звезде,

Плясавшей на небе.

30 декабря 1915

Париж

«Из Крокодилы с Дейшей…»

Из Крокодилы с Дейшей

Не Дейша ль будет злейшей?

Чуть что не так —

Проглотит натощак...

У Дейши руки цепки,

У Дейши зубы крепки.

Не взять нам в толк:

Ты бабушка иль волк?

Июнь 1917

Коктебель

Татида

(Надпись к портрету)

Безумной, маленькой и смелой

В ваш мир с Луны упала я,

Чтоб мчаться кошкой угорелой

По коридорам бытия.

12 октября 1918

«Вышел незваным, пришел я непрошеным…»

Вышел незваным, пришел я непрошеным,

Мир прохожу я в бреду и во сне...

О, как приятно быть Максом Волошиным

Мне!

<Лето 1923 Коктебель>

«За то, что ты блюла устав законов…»

Анчутке

За то, что ты блюла устав законов

И стопы книг на полках и в шкафах;

За то, что делала «наполеонов»

На тезоименитных торжествах;

За то, что ты устраивала сборы

На желтый «гроб», на новые заборы

И, всех волошинцев объединив,

Ты возглавляла дачный коллектив;

За то, что ты присутствовала скромно

На всех попойках и вносила пай

И – трезвая – была сестрой приемной

Упившимся бурдою невзначай;

За то, что ты ходила за больными

Поэтами, щенками... и за то,

Что, утаив пророческое имя,

Нимб святости скрывала под пальто;

За то, что соглашалась выйти замуж

За жуткого ветеринара ты,

За то, что как-то признавалась нам уж,

Что хромота есть признак красоты;

За то, что с осиянными очами

От Белого ты не спала ночами,

В душе качая звездную метель;

За то, что ты была для всех – АНЧУТКОЙ,

Растрепанной, нелепою и чуткой, —

Тебя благословляет Коктебель!

1 сентября 1924

Коктебель

Мистеру Хью

Е. С. Кругликовой

Хорошо, когда мы духом юны,

Хоть полвека на земле цветем,

И дрожат серебряные струны

В волосах и в сердце молодом.

Мир любить, веселием согретый,

Вольных гор синеющий уют

И чертить немые силуэты —

Беглый след несущихся минут.

Знать лишь то, что истинно и вечно,

Красотою мерить жизнь свою

И над жизнью танцевать беспечно,

Как изящный мистер Хью.

9 сентября 1926

Коктебель

«На берегах Эгейских вод…»

На берегах Эгейских вод

Белье стирала Навзикая.

Над Одиссеем небосвод

Вращался, звездами мерцая.

Эфир огнями проницая,

Поток срывался Персеид.

И, прах о небо зажигая,

Не остывал аэролит.

Я падал в бездны. Мой полет

Насквозь, от края и до края,

Алмазом резал синий лед,

Пространство ночи раздирая.

Денница – жег миры тогда я,

Сам пеплом собственным повит,

Но, стужу звездную пронзая,

Не остывал аэролит.

Из века в век, из рода в род, —

Лафоргов вальс планет сбивая,

Сперматозоиды фокстрот

Танцуют, в гроте нимф сверкая.

И Афродита площадная

Тела качает, дух щемит,

Чтоб, вечность оплодотворяя,

Не остывал аэролит.

Поэт, упавший к нам из рая,

Ты спишь под гнетом звездных плит,

Чтоб, в землю семя зарывая,

Не остывал аэролит.

<Август 1928 Коктебель>

Неоконченные стихотворения

«И был туман. И средь тумана…»

И был туман. И средь тумана

Виднелся лес и склоны гор.

И вдруг широкого Лемана

Сверкнул лазоревый простор.

Зеленый остров, парус белый,

«На лоне вод стоит Шильон»,

А горы линиею смелой

Рассекли синий небосклон.

И серебристые туманы

Сползают вниз по склонам гор,

И виноградник, как ковер,

Покрыл весь берег до Лозанны

И мягко складками идет

До самой синей <глади> вод.

<1899>

«Однажды ночью Он, задумавшись глубоко…»

Однажды ночью Он, задумавшись глубоко,

Сидел во мгле чернеющих олив

У темных осыпей Кедронского потока.

А возле головы, к кореньям прислонясь,

Одиннадцать дремали. И тоскливый

Холодный ветер дул с померкнувших равнин,

И ночь была темна и пасмурна... Один,

Облокотясь на черный ствол оливы,

Закутавшись в свой плащ, недвижный и немой,

Сидел и грезил Он, закрыв глаза рукой...

И дух унес его в пространство: во мгновенье

Увидел он широкий лик земли,

Мильоны солнц заискрились вдали...

И понял он, что пробил час виденья:

Гигантский смерч весь мир потряс до дна,

И проклятья и рыданья,

Как клочья пены в бездне мирозданья

Несутся <?> боги, царства, племена

<1901—1902?>

«Холодный Сен-Жюст…»

Холодный Сен-Жюст

Глядит величаво и строго,

Как мраморный бюст

Бельведерского бога.

<1904>

«Она ползла по ребрам гор…»

Она ползла по ребрам гор,

Где тропы свиты в перепутья,

И терн нагорный рвал в лоскутья

Парчой серебряный убор.

А где был путь скалами сужен,

Там оставались вслед за ней

Струи мерцающих камней

И нити сорванных жемчужин.

Белел по скатам белый снег,

Ледник синел в изломах стекол.

И на вершине – человек

Стоял один, как царь, как сокол.

.........................

.........................

.........................

.........................

И подползла и ниц лицом

Она к ногам его припала.

И стынут льды немым кольцом,

Овиты дымками опала.

И время медлит... Мир притих...

Сбегает жизнь. Еще мгновенье

И смерть...

<1904>

«Дрожало море вечной дрожью…»

Дрожало море вечной дрожью.

Из тьмы пришедший синий вал

Победной пеной потрясал,

Ложась к гранитному подножью.

Звенели звезды, пели сны.

Мой дух прозрел под шум волны.

Мой дух словами изнемог

Уйти назад к твоей святыне

И целовать ступнями ног

Лицо пылающей пустыни.

<1904—1905>

«Льняные волосы волной едва заметной…»

Льняные волосы волной едва заметной

Спадают гладкие и вьются на конце,

И глубиной безумной и бесцветной

Прозрачные глаза на бронзовом лице.

<Лето 1905>

«Царь-жертва! Ведаю и внемлю…»

Царь-жертва! Ведаю и внемлю —

Властные безвластны и провидец слеп...

Здесь, в дворце, собой душившем землю,

В темных залах, гулких, точно склеп,

Вырос царь.

Бродит он, бессильный и понурый,

За стеной скрипит <?> людской усталый ворот —

Хмурый город,

Мутный, красный, бурый.

Бред камней. Слои кирпичных стен

Как куски обветренного мяса.

Сеть каналов – влага синих вен,

Впалых окон мертвая гримаса.

Над уступом громоздя уступ,

Горы крыш и толпы труб,

Едких дымов черные знамена.

Грузно давит этот город-труп

Мутной желчью полог небосклона.

Город грезит древнею бедой,

Лютость волчью, чудится, таит он.

Каждый камень липкой мостовой

Человечьей кровию напитан.

<Камень этот> чует злую весть,

Стоки жаждут яда крови новой.

В тесных щелях затаилась месть,

Залегла во тьме многовековой.

И дворец всей тяжестью своей

Давит их – и бурый город-змей

Сжался весь, как душный злобой аспид,

И тяжел его тягучий взгляд.

Бледный Царь стране своей сораспят

И клеймен величием стигмат.

Цепи зал, просветы бледных окон.

Ночь длинна, и бледный Царь один,

И луна в туманах, точно кокон,

В тонких нитях снежных паутин.

По дворцу змеится непонятный шорох,

Скрип паркета. Лепет гулких плит.

Точно дно в серебряных озерах,

В этот час прошедшее сквозит.

<1906>

«Я – понимание. Поэты, пойте песни…»

Я – понимание. Поэты, пойте песни

В безгласной пустоте.

Лишь в раковине уха различимы...

Я – ухо мира, и во мне гудит

Таинственное эхо мирозданья.

Лишь в зеркале очей моих живут

Скользящие обличия вселенной.

Мое сознанье – нитка, на которой

Нанизаны мгновенья: оборвется —

Жемчужины рассыпятся...

И ожерелью времени – конец!

Мое мгновенье – вечность.

Смертью утверждаю

Бессмертье бога, распятого в веществе.

<1907>

«К древним тайнам мертвой Атлантиды…»

К древним тайнам мертвой Атлантиды

Припадает сонная мечта,

Смутно чуя тонкие флюиды

В белых складках чистого листа.

Но замкнуто видящее око

Лобной костью, как могильный склеп.

Не прочесть мне вопящего тока —

Я оглох сознаньем, светом дня ослеп.

<1907>

«Светло-зеленое море с синими полосами…»

Светло-зеленое море с синими полосами,

Тонко усеяно небо лепестками розовых раковин.

Плачут стеклянные волны ясными голосами,

Веет серебряный ветер и играет звонкими травами.

<1908>

«Закат гранатовый…»

Закат гранатовый

Разлил багрец

На нити быстрых вод

И водоемы.

Из ковыля-травы

Седoй венец

Душе, что тяжкий гнет

Глухой истомы.

<1908>

«Пришла изночница; в постель…»

Пришла изночница; в постель

Она со мной легла.

И мыслей сонную метель

Качает мгла.

Придет волна, отхлынет прочь,

Опять плеснет в лицо,

И пред зарею птица-ночь

Снесет яйцо...

<1908>

«О да, мне душно в твоих сетях…»

О да, мне душно в твоих сетях

И тесен круг,

И ты везде на моих путях —

И враг, и друг.

Вкусили корни земной мечты

Единых недр,

Но я не стану таким, как ты, —

Жесток и щедр.

В ковчеге слова я скрыл огонь,

И он горит,

Мне ведом топот ночных погонь,

Крик Эвменид.

<1909>

«На пол пала лунная тень от рамы…»

На пол пала лунная тень от рамы,

Горько в теплом воздухе пахнут травы,

Стены низкой комнаты в тусклом свете

Смутны и белы.

Я одежды сбросила, я нагая

Встала с ложа узкого в светлом круге,

В тишине свершаются этой ночью

Лунные тайны.

<1910>

«Ты из камня вызвал мой лик…»

Ты из камня вызвал мой лик,

Ты огонь вдохнул в него Божий.

Мой двойник —

Он мне чужд, иной и похожий.

Вот стоит он – ясен и строг,

И его безликость страшна мне:

Некий бог

В довременном выявлен камне.

<1911>

«Милая Вайолет, где ты?…»

Милая Вайолет, где ты?

Грустны и пусты холмы.

Песни, что ветром напеты,

Вместе здесь слушали мы.

Каждая рытвина в поле,

Каждый сухой ручеек

Помнят глубоко до боли

Поступь отчетливых ног.

Помнят, как ты убегала

В горы с альпийским мешком,

С каждою птицей болтала

Птичьим ее языком.

Помнят, как осенью поздней

Жгли на горах мы костры.

Дни были четко-остры,

Ночь становилась морозней.

<Август 1912 Коктебель>

«Так странно свободно и просто…»

Так странно свободно и просто

Мне выявлен смысл бытия,

И скрытое в семени «я»,

И тайна цветенья и роста.

В растеньи и в камне – везде,

В воде, в облаках над горами,

И в звере, и в синей звезде

Я слышу поющее пламя.

<Август 1912 Коктебель>

«И нет в мирах страшнее доли…»

И нет в мирах страшнее доли

Того, кто выпил боль до дна,

Кто предпочел причастье соли

Причастью хлеба и вина.

Ужаленного едким словом,

Меня сомненья увели

Вдоль по полям солончаковым,

По едким выпотам земли.

«Вы соль земли!» В горючей соли

Вся мудрость горькая земли.

Кристаллы тайной, темной боли

В ней белым снегом процвели.

Я быть хотел кадильным дымом.

Меня ж послал Ты в мир гонцом

В пустыне пред Твоим лицом

Ослепнуть в блеске нестерпимом.

Во мне живет безумный крик.

Я стал комком огня и праха.

Но отврати свой гневный Лик,

Чтоб мне не умереть от страха.

.....................

.....................

И кто-то в солнце заходящем

Благословляет темный мир...

<1912>

«Я проходил, а вы стояли…»

Я проходил, а вы стояли

У двери сада вдалеке:

Царевна в белом покрывале

С цветком подснежника в руке.

«Войди, прохожий, в сад мой тайный!

Здесь тишь, цветы и водомет».

– О нет, свободной и случайной

Стезей судьба меня ведет.

<1913>

«Бойцам любви – почетна рана…»

Бойцам любви – почетна рана

На поле страсти, в битве битв.

Охотница! Ты вышла рано

В опаснейшую из ловитв.

Ты в даль времен глядела прямо,

Так непокорно, так упрямо

Качая юной головой.

К перу склоняя русый локон,

Ты каждый проходящий миг

Вплетала тайно в свой дневник,

Как нити в шелковичный кокон.

<1914>

«Нет места в мире, где б напрасно…»

Нет места в мире, где б напрасно

Не проливалась кровь людей,

Где б вихрь враждующих страстей

Не дул неистово и страстно.

Для тех, кто помнил мир иной —

Не исступленный, не кровавый,

Не омраченный бранной славой,

Не обесславленный войной, —

Пора крушений безвозвратных,

Усобиц, казней, стычек ратных,

Пора народных мятежей .......

<Декабрь 1917 Коктебель>

Киммерийская Сивилла

С вознесенных престолов моих плоскогорий

Среди мертвых болот и глухих лукоморий

Мне видна

Вся туманом и мглой и тоскою повитая

Киммерии печальная область.

Я пасу костяки допотопных чудовищ.

Здесь базальты хранят ореолы и нимбы

Отверделых сияний и оттиски слав,

Шестикрылья распятых в скалах Херувимов

И драконов, затянутых илом, хребты.

<Сентябрь 1919>

«Как магма незастывшего светила…»

Как магма незастывшего светила

Ломает суши хрупкую кору

И гибнет материк, подобно утлой лодке,

Так под напором раскаленных масс,

Зажженных гневом, взмытых ураганом,

Пылая, рушатся громады царств

И расседаются материки империй.

Беда тому, кто разнуздает чернь,

Кто возмутит народных бездн глубины.

Мы тонкой скорлупой отделены

От ропщущей и беспокойной хляби,

Ее же дна не мерил человек.

Передвиженья гуннов и монголов,

Кочевья незапамятных времен ......

<Июнь 1922 Коктебель>

«Папирус сдержанный, торжественный пергамент…»

Папирус сдержанный, торжественный пергамент

И строго деловой кирпич,

Сухой и ясный камень

И властный медный клич.

И щедрая ритмическая память

Рапсодов и певцов.

Полезный ремингтон, болтливая бумага,

Распутная печать

Из сонма всех бесов, рожденных в Вавилоне.......

<Конец 1922>

«Среди верховных ритмов мирозданья…»

Среди верховных ритмов мирозданья

Зиждитель Бог обмолвился землей.

(Но Дьявол поперхнулся человеком.)

Для лжи необходима гениальность.

Но человек бездарен. И напрасно

Его старался Дьявол просветить.

В фантазии и в творчестве он дальше

Простой подмены фактов не пошел.

(Так школьник лжет учителю.) Но в мире

Исчерпаны все сочетанья. – Он

Угадывает в мире комбинаций

Лишь ту, которой раньше не встречал.

18 января <1926>

<Коктебель>

Россия

(Истоки)

Мы все родились с вывихом сознанья.

Наш ум пленен механикой машин,

А наше «Я» в глухих просторах дремлет.

Одни из нас шаманят новый день

За полночью дряхлеющей Европы,

Другие же не вышли до сих пор

Из века мамонта, из ледниковой стужи,

Звериных шкур, кремневых топоров.

Наш дух разодран между «завтра» мира

И неизжитым предками «вчера».

На западе язык, обычай, право

Сложились розно в каждой из долин,

А мы – орда. У нас одна равнина

На сотни верст – единый окоем.

У нас в крови еще кипят кочевья,

Горят костры и палы огнищан,

Мы бегуны, мы странники, бродяги,

Не знавшие ни рода, ни корней...

Бездомный ветр колючий и морозный

Гоняет нас по выбитым полям.

Безмерная российская равнина —

Земное дно – Россия и Сибирь.

Наш дух течет, как облачное небо,

Клубясь над первозданною землей,

Чуть брезжущей из тьмы тысячелетий.

Под панцирем полярных ледников,

Перетиравших сырты и увалы,

Моловших лёсс, пески и валуны,

Здесь рыли русла сказочные Оби

Предтечи человеческой орды.

И так всегда; сначала лес и степи,

Тропа в степи и просека в лесу,

Тюки сырья в бревенчатых острогах...

Потом кремли торговых городов

На тех же луках рек, на тех же бродах,

Из века в век вне смены царств и рас.

И та же рознь: невнятная земля,

Живущая обычаем звериным,

А в городах заморские купцы

С дружинами, ладьями и товаром.

Земной простор, исчерченный стезями —

Петлями рек и свертками дорог,

Здесь шляхами торговых караванов,

Там плешами ладейных волоков.

Путь янтаря – от Балтики на Греки,

Путь бирюзы – из Персии на Дон.

Лесные Вотские и Пермские дороги,

Где шли гужом сибирские меха,

И золотые блюда Сассанидов,

И жемчуга из Индии в Москву.

Пути, ведущие из сумрака столетий

До наших дней сквозь Киммерийский мрак

Глухих степей, сквозь скифские мятели,

Сквозь хаос царств, побоищ и племен.

Кто, по слогам могильников читая

Разодранную летопись степей,

Расскажет нам, кто были эти предки —

Оратаи по Дону и Днепру?

Кто соберет в синодик все прозванья

Степных гостей от гуннов до татар?

История утаена в курганах,

Записана в зазубринах мечей,

Задушена полынью и бурьяном,

Зашептана в распевах пастухов.

Лишь иногда сверкнет со дна курганов,

Где спят цари со свитой мертвецов,

Вся в пламени сказаний Геродота

Кровавая и золотая Ски<фия>......

<5 мая 1928

Коктебель>

«Революция губит лучших…»

Революция губит лучших,

Самых чистых и самых святых,

Чтоб, зажав в тенетах паучьих,

Надругаться, высосать их.

Драконоборец Егорий,

Всю ты жизнь провел на посту —

В уединении лабораторий

И в сраженьях лицом к лицу.

<1931 Коктебель>

Надписи на акварелях

Вечерние возношения

(цикл 8 темпера)

1

Старинным золотом и желчью напитал

Вечерний свет холмы...

2

И льнет душа к твоим излогам

И слышит шорохи шагов

По бледно-розовым дорогам

В молчаньи рдяных вечеров...

3

Душа грустит среди холмов зеленых

Под сводами осенних вечеров...

4

И низко над холмом дрожащий серп Венеры

Как пламя воздухом колеблемой свечи...

5

И в пурпуре полей и в зелени закатов

Серп пепельной луны...

6

А заливы в зеркале зеленом

Пламена созвездий берегут...

7

Мерцает бирюзой залив

В пурпурной раме гор сожженных...

8

Молчат поля, молясь о сжатом хлебе,

Грустят холмы и купы дальних верб,

И сердце ждет, угадывая в небе

Чуть видный лунный серп...

Десять лирических пауз одной прогулки

1

В зелено-палевых туманах

Грустят осенние холмы...

2

Вдоль по земле таинственной и строгой

Лучатся тысячи тропинок и дорог...

3

И дышит утренняя свежесть

На темной зелени лугов...

4

К лазурному заливу тропы

Бегут по охряным холмам...

5

В сизо-сиреневом вечере

Радостны сны мои нынче...

6

Я поставлю жертвенник в пустыне

На широком темени горы...

7

Сквозь розово-призрачный свет

Просветятся лунные дали...

8

И горы – призраки на фоне вечеров...

9

Твой влажный свет и матовые тени

Дают камням оттенок бирюзы...

10

Мой легкий путь сквозь лунные туманы...

Надписи на акварелях

Как быстро осенью трава холмов провяла

Под влажною стопой.

О, эти облака с отливами опала

В оправе золотой!

*

Над серебристыми холмами

Необагренными лучами

Изваянные облака.

*

Пурпурных рощ осенние трельяжи

И над вершинами лилового хребта

Победных облаков султаны и плюмажи.

*

На светлом облаке гранитные зубцы

Отчетливым и тонким силуэтом.

*

Сквозь зелень сизую растерзанных кустов

Стальной клинок воды в оправе гор сожженных.

*

Осенний день по склонам горным

Зажег прощальные костры.

*

Взбегают тропы по холмам

К зелено-розовым просторам.

*

В шафранных сумерках лиловые холмы.

*

И малахитовые дали

В хитоне ночи голубой.

*

Моей земли панические полдни.

*

Синим пламенем над рыжими холмами,

Пламенем дымятся облака.

*

Волокнистых облак пряжи

И холмов крылатый взмах,

Как японские пейзажи

На шелках.

*

Пройди по лесистым предгорьям,

По белым песчаным тропам

К широким степным лукоморьям,

К звенящим моим берегам.

*

Лазурь небес и золото земли...

*

И прозелень травы, и поросли кустов

Лилово-розовых и розово-пунцовых.

*

И озеро, разверстое как око...

*

И чудесно возникали

Под крылами облаков

Фиолетовые дали

Аметистовых холмов.

*

Над полянами – марные горы,

Над горами – гряды облаков.

И уводит в земные просторы

Легкий шелест незримых шагов...

*

Воздушной и дымной вуалью

Ложится вечерний покров.

Над сизо-дождливою далью

Сияют снега облаков.

*

Прикрыв крылом края долины

И напоив луга, припал

Вечерний лебедь на вершины

Лилово-дымчатые скал.

*

В изломах гор сияет тень...

Долина дышит ранним летом,

Как драгоценный камень – день

Проникнут четким синим светом..

*

Мир – чаша, до краев наполненная тенью

И синим сумраком.

*

Одна луна луне другой

Глядится в мертвенные очи.

*

Клекот орлий, говор птичий,

А внизу среди камней

Обезглавленный возничий

Гонит каменных коней.

*

Материки огня, встающие во мраке.

*

И снова увидали мы

Холмов взволнованное море

И вод зыбучие холмы.

*

Сквозь блеск зеленого стекла

Сквозят каменья дна

И голубая тишина

На берег прилегла.

*

Сквозь желтые смолы полудней

Сквозят бирюзой небеса.

*

Над Карадагом мрачные завесы

И арки триумфальных облаков.

*

Ясен вечер... Облаков громады,

Точно глыбы светлых янтарей.

*

Нагроможденье медных скал

На фоне грозового неба.

*

И розовой жемчужиною день

Лежит в оправе сонного залива.

*

Громады дымных облаков

По Веронезовскому небу.

*

Рыжий ветер... радужные дали..

Вянущие вретища земли...

Геральдические корабли

Паруса по небу разметали.

*

Туманные сиянья и лучи,

Кипенье вод, и ртутный блеск парчи,

И гулкий ропот рушащейся пены.

*

Вечерняя затеплилась звезда

Над отмелями синего залива.

*

Осенних сумерок лиловые миражи.

*

Сквозь прозелень вечерней тишины

В оправах гор мерцающие воды.

*

Янтарный свет в зеленой кисее...

И хляби волн, и купол Карадага.

*

Молчанье как полная чаша

В оправе вечерних холмов.

*

Луна восходит в тишине

Благоухающей полынью.

*

Поля из мрамора и горы из стекла

И к небу взвившийся обледенелый пламень.

Примечания

1

Площадь Согласия (фр.)

2

Аллея Обсерватории (фр.)

3

Святая горечь любви (лат.).

4

Витражи (фр.).

5

Голова неизвестной (фр.).

6

Люби и страдай (лат.)

7

Любовь – Мария (лат.).

8

Внутреннее море (лат.).

9

Призывы (др.-греч.).

10

Звездная корона (лат.)

11

Темный лес (ит.).

12

«Дочери и сыновья!» (лат).

13

Вращающаяся (лат.)

14

Море Мрака (лат.).

15

Видимый на три четверти, Реймский собор напоминает фигуру огромной женщины, коленопреклоненной, в молитве.

Роден (фр.).

16

Его качает, но он не тонет (лат.)

17

«14 июля 1789. – Ничего».

Дневник Людовика ХVI (фр.).

18

«Достаточно двух батарей, чтобы смести эту сволочь» (фр.).

19

После разрушения 40 или более дней Рим оставался столько опустошенным, что из людей никто в нем не задерживался, но только звери.

Комментарии Марцеллина (лат.).

20

«На тебя, Господи, уповаю!» (лат.).

21

«Да! Да! – Нет! Нет!» (исп.).

22

Пропуск в авторской нумерации

23

По другую сторону

24

Σΰ – хороший, χαχos – дурной, злой; «как-ангелие» = зловестие.

25

Голова неизвестной (фр.).

26

Привет (греч.).

27

«Восстану!» (лат.).

28

Пиковая дама (фр.)

29

Я уйду в одиночестве умереть в Кавардак (фр.)

Content

Максимилиан Волошин
Полное собрание стихотворений

Годы странствий Стихотворения 1900 – 1910

I. Годы странствий

Пустыня

В вагоне

Кастаньеты

Via mala

Тангейзер

Венеция

На Форуме

Акрополь

Париж

1 С Монмартра

2 Дождь

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Диана де Пуатье

В цирке

Рождение стиха

«К твоим стихам меня влечет не новость…»

«Концом иглы на мягком воске…»

«К этим гулким морским берегам…»

«Эти страницы – павлинье перо…»

«Небо запуталось звездными крыльями…»

Когда время останавливается

1

2

3

4

II. AMORI ARASACRUM

«Я ждал страданья столько лет…»

«О, как чутко, о, как звонко…»

«Спустилась ночь. Погасли краски…»

Портрет

«Пройдемте по миру, как дети…»

«Сквозь сеть алмазную зазеленел восток…»

Письмо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Старые письма

Таиах

«Если сердце горит и трепещет…»

«Мы заблудились в этом свете…»

Зеркало

«Мир закутан плотно…»

«Небо в тонких узорах…»

«Эта светлая аллея…»

«В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…»

Второе письмо

В мастерской

Вослед

«Как Млечный Путь, любовь твоя…»

IN MEZZA DI CAMMIN...

III. 3вeзда Полынь

«Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь…»

«Я шел сквозь ночь. И бледной смерти пламя…»

Кровь Посвящение на книге «Эрос…»

Сатурн

Солнце

Грот нимф

Руанский собор Руан 24 июля 1905 г.

1 Ночь

2 Лиловые лучи

3 Вечерние стекла

4 Стигматы

5 Смерть

6 Погребенье

7 Воскресенье

Гностический гимн Деве Марии

Киммерийские сумерки

1 Полынь

2

3

4

5

6

7

8 MARE INTERNUM

9 Гроза

10 Полдень

11 Облака

12 Сехмет

13

14 Одиссей в Киммерии

«Зеленый вал отпрянул и пугливо…»

«Вещий крик осеннего ветра в поле…»

«Священных стран вечерние экстазы…»

Осенью

«Над горестной землей – пустынной и огромной…»

«Возлюби просторы мгновенья…»

IV. Алтари в пустыне

«Станет солнце в огненном притине…»

ΚΛΗΤΙΧOI

Дэлос

Дельфы

Призыв

Полдень

«Сердце мира, солнце Алкиана…»

Созвездия

Она

CORONA ASTRALIS

Венок сонетов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

SELVA OSCURA Лирика 1910—1914

I. Блуждания

«Теперь я мертв. Я стал строками книги…»

«Судьба замедлила сурово…»

«Себя покорно предавая сжечь…»

«С тех пор как тяжкий жернов слепой судьбы…»

«Пурпурный лист на дне бассейна…»

«В неверный час тебя я встретил…»

«Раскрыв ладонь, плечо склонила…»

«Обманите меня... Но совсем, навсегда…»

«Мой пыльный пурпур был в лоскутьях…»

«Я к нагорьям держу свой путь…»

«„К тебе я пришел через воды…“

«Я глазами в глаза вникал…»

«Я быть устал среди людей…»

«Как некий юноша, в скитаньях без возврата…»

«Ступни горят, в пыли дорог душа…»

«И было так, как будто жизни звенья…»

«Я, полуднем объятый…»

«Дети солнечно-рыжего меда…»

Надписи

1

2

3

«Я верен темному завету:…»

«Замер дух – стыдливый и суровый…»

Пещера

Материнство

«Отроком строгим бродил я…»

«Склоняясь ниц, овеян ночи синью…»

II. Киммерийская весна

«Моя земля хранит покой…»

«Седым и низким облаком дол повит…»

«К налогам гор душа влекома…»

«Солнце! Твой родник…»

«Звучит в горах, весну встречая…»

«Облака клубятся в безднах зеленых…»

«Над синевой зубчатых чащ…»

«Сквозь облак тяжелые свитки…»

«Опять бреду я босоногий…»

«Твоей тоской душа томима…»

«Заката алого заржавели лучи…»

«Ветер с неба клочья облак вытер…»

Карадаг

«Преградой волнам и ветрам…»

«Над черно-золотым стеклом…»

«Как в раковине малой – Океана…»

«Акрополи в лучах вечерней славы…»

Пустыня

«Выйди на кровлю... Склонись на четыре…»

Каллиера

«Фиалки волн и гиацинты пены…»

III. Облики

«В янтарном забытьи полуденных минут…»

«Ты живешь в молчаньи темных комнат…»

«Двойной соблазн – любви и любопытства…»

«Не успокоена в покое…»

«Пламенный истлел закат…»

«В эту ночь я буду лампадой…»

«То в виде девочки, то в образе старушки…»

«Безумья и огня венец…»

«Альбомы нынче стали редки…»

«Над головою подымая…»

«И будут огоньками роз…»

«Любовь твоя жаждет так много…»

«Я узнаю себя в чертах…»

М. С. Цетлин

Р. М. Хин

Ропшин

Бальмонт

Напутствие Бальмонту

Фаэтон

Два демона

1

2

IV. Пляски

«Кость сожженных страстью – бирюза…»

Осенние пляски

Трели

Lunaria Венок сонетов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

V. Подмастерье

Неопалимая купина Стихи о войне и революции

I. Война

Россия (1915 г.)

В эти дни

Под знаком Льва

Над полями Альзаса

Посев

Газеты

Другу

Пролог

Армагеддон

«Не ты ли…»

Усталость

II. Пламена Парижа

Весна

Париж в январе 1915 г.

Цеппелины над Парижем

Реймская богоматерь

Lutetia parisiorum

Парижу

Голова madame de Lamballe (4 сент. 1792 г.)

Две ступени

1 Взятие Бастилии (14 июля)

2 Взятие Тюильри (10 августа 1792 г.)

Термидор

1

2

3

4

III. Пути России

Предвестия (1905 г.)

Ангел мщенья (1906 г.)

Москва (март 1917 г.)

Петроград (1917)

Трихины

Святая Русь

Мир

Из бездны (Октябрь 1917)

Демоны глухонемые

Русь глухонемая

Родина

Преосуществление

Европа

Написание о царях московских

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

DMETRIUS-IMPERATOR (1591—1613)

Стенькин суд

Китеж

1

2

3

Дикое поле

1

2

3

На вокзале

Русская революция

Русь гулящая

Благословение

Неопалимая купина В эпоху бегства французов из Одессы

IV Протопоп Аввакум

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

V. Личины

Красногвардеец (1917)

Матрос (1918)

Большевик (1918)

Феодосия (1918)

Буржуй (1919)

Спекулянт (1919)

VI. Усобица

Гражданская война

Плаванье (Одесса—Ак-Мечеть. 10-15 мая)

Бегство

Северовосток (1920)

Бойня (Феодосия, декабрь 1920)

Террор

Красная Пасха

Терминология

Голод

На дне Преисподней

Готовность

Потомкам (Во время террора)

VII. Возношения

Посев

Заклинание (От усобиц)

Молитва о городе (Феодосия – весной 1918 г.)

Видение Иезекииля

Иуда-Апостол

Святой Франциск

Заклятье о русской земле

VIII Россия

1

2

3

4

5

6

7

Путями Каина Трагедия материальной культуры

Мятеж

1

2

3

4

5

6

7

Огонь

1

2

3

4

5

6

7

Магия

1

2

3

4

5

6

7

Кулак

1

2

3

4

5

6

7

Меч

1

2

3

4

5

6

7

Порох

1

2

3

4

5

6

7

Пар

1

2

3

4

5

6

7

Машина

1

2

3

4

5

6

7

Бунтовщик

1

2

3

4

5

6

7

Война

1

2

3

4

6

7

Космос

1

2

3

4

5

6

7

Государство

1

2

3

4

5

6

7

Левиафан

1

2

3

4

5

6

7

Суд

1

2

3

4

5

6

7

Произведения 1925 – 1929 годов

Поэту

1

2

3

4

5

6

7

Доблесть поэта

1

2

Памяти В. К. Цераского

Таноб

1

2

3

4

5

6

7

Коктебельские берега

Дом поэта

Четверть века (1900—1925)

«Весь жемчужный окоем…»

Аделаида Герцык

Сказание об иноке Епифании

1

2

3

Святой Серафим

Пролог

I

II

III

IV. Тварь

V

VI

VII

VIII

IX

X

Заклинание

Владимирская Богоматерь

Стихотворения 1899 – 1931 годов, не вошедшие в авторские сборники

«Случайно брошенное слово…»

«Жизнь – бесконечное познание…»

«На заре. Свежо и рано…»

«Я – Вечный Жид. Мне люди – братья…»

«Весна…» Миллэ

ТЕТЕ INCONNUE

«И с каждым мгновеньем, как ты отдалялась…»

«Лежать в тюрьме лицом в пыли…»

«Город умственных похмелий…»

«Я здесь расту один, как пыльная агава…»

«Дубы нерослые подъемлют облак крон…»

«Я не пойду в твой мир гонцом…»

«День молочко-сизый расцвел и замер;…»

Надписи на книге

<1> Богаевскому

<2> Алекс. Мих. Петровой

<3> Сергею Маковскoму

«В полдень был в пустыне глас:…»

«К Вам душа так радостно влекома…»

<Четверостишия>

1

2

3

4

5

«Я люблю тебя, тело мое…»

«Радость! Радость! Спутница живая…»

Майе

Лиле Эфрон

«Снова мы встретились в безлюдьи «

«Плывущий за руном по хлябям диких вод…»

«И был повергнут я судьбой…»

«Чем глубже в раковины ночи…»

Петербург

«Нет в мире прекрасней свободы…»

Париж зимою

«Верь в безграничную мудрость мою…»

«Широки окоемы гор…»

«С тех пор как в пламени косматом и багровом…»

«Мир знает не одно, а два грехопаденья:…»

Л. П. Гроссману

Сон

Сибирской 30-й дивизии

«Был покойник во гробе трехдневен…»

Революция

Ангел смерти

Портрет

Соломон

Шуточные стихотворения

«Я ехал в Европу, и сердце мое…»

«Мелкий дождь и туман застилают мой путь…»

«Седовласы, желтороты…»

Сонеты о Коктебеле

1 Утро

2 Обед

3 Пластика

4 Француз

5 Пра

6 Миша

7 Тобик

8 Гайдан

«Шоссе... Индийский телеграф…»

Серенький денек

«Из Крокодилы с Дейшей…»

Татида (Надпись к портрету)

«Вышел незваным, пришел я непрошеным…»

«За то, что ты блюла устав законов…»

Мистеру Хью

«На берегах Эгейских вод…»

Неоконченные стихотворения

«И был туман. И средь тумана…»

«Однажды ночью Он, задумавшись глубоко…»

«Холодный Сен-Жюст…»

«Она ползла по ребрам гор…»

«Дрожало море вечной дрожью…»

«Льняные волосы волной едва заметной…»

«Царь-жертва! Ведаю и внемлю…»

«Я – понимание. Поэты, пойте песни…»

«К древним тайнам мертвой Атлантиды…»

«Светло-зеленое море с синими полосами…»

«Закат гранатовый…»

«Пришла изночница; в постель…»

«О да, мне душно в твоих сетях…»

«На пол пала лунная тень от рамы…»

«Ты из камня вызвал мой лик…»

«Милая Вайолет, где ты?…»

«Так странно свободно и просто…»

«И нет в мирах страшнее доли…»

«Я проходил, а вы стояли…»

«Бойцам любви – почетна рана…»

«Нет места в мире, где б напрасно…»

Киммерийская Сивилла

«Как магма незастывшего светила…»

«Папирус сдержанный, торжественный пергамент…»

«Среди верховных ритмов мирозданья…»

Россия (Истоки)

«Революция губит лучших…»

Надписи на акварелях

Вечерние возношения (цикл 8 темпера)

1

2

3

4

5

6

7

8

Десять лирических пауз одной прогулки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Надписи на акварелях

Примечания