Сергей Бакшеев

Отравленная страсть

ГЛАВА 1

Ладонь надавила на прохладную ручку замка-защелки. Высокая дверь с облупившейся белой краской раздраженно скрипнула. Звенящее кондиционированное помещение лаборатории с электронно-вычислительной машиной осталось за спиной, я шагнул в душный университетский коридор. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь большие пыльные окна и смиренно умирали на щербатом почерневшем паркете.

«Цок, цок, цок…», – изношенные паркетные дощечки приближали звонкий стук каблучков. Облачко приятного аромата защекотало нос. Я поднял глаза. Равнодушный взгляд успел скользнуть по стройной фигуре девушки.

И сразу остановилось дыхание…

Узкие ремешки босоножек на изогнутой ступне, легкие белые брюки, плотно облегающие бедра, тонкая талия, маленькая грудь, подчеркнутая трикотажной кофточкой, и спиральный водопад черных волос, беспорядочно обтекающий овал лица. Девушка шла, почти неуловимо наклонившись вперед, словно грудью проталкивала дорогу сквозь вязкую жидкость.

Глаза потянулись вслед. Обворожительная светлая фигура грациозно удалялась. Вжикали брюки на щиколотках, взбодрившееся солнце радостно облизывало белоснежную ткань. На спине пружинисто подрагивали длинные густые пряди. Резкий контраст белоснежной одежды и черных глянцевых волос дарил ощущение праздника.

Проснувшееся сердце выпрыгнуло из норки и бешено заколотилось. Я вновь задышал. Оставленный девушкой запах хотелось втягивать снова и снова. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в ее легкой фигуре. Может, это образ из сновидений? Но лица девушки я не разглядел.

– Тихон! Заколов! – требовательно окликнули меня сзади. – Ты заснул, что ли? Не забудь принести перфокарты.

Взгляд по-прежнему прикован к девушке. Она замирает на полушаге, словно уперлась в натянутую ткань. Поднятая ножка медленно опускается на пол. Девушка оборачивается. Тонкая рука задумчиво отводит россыпь кудряшек. Голова наклонена. Черные брови вразлет. Темные глаза пристально всматриваются в меня. Наши взгляды встречаются. Я чувствую, как на моем лице расплывается дурацкая улыбка, но ничего поделать не могу.

Она красива. Она безумно красива!

Девушка чуть-чуть хмурится. Ее пухлые губы приоткрываются, готовясь что-то произнести. Сейчас мы познакомимся, ойкает сердце.

Но томительную тишину разрывает мужской голос:

– Женя! Я здесь. Подожди!

Хрупкий контакт разрушается. Взгляд девушки дергается вверх и уплывает за мое плечо. Я оборачиваюсь. Пожилой мужчина с барашкообразными седыми волосами, в сером костюме выходит из кабинета руководителя нашей практики Ирины Глебовой. Он спешит, в руке красивый, плотно набитый пакет. Пиджак широко распахнут, расслабленный галстук ерзает на плотном теле, паркет тоскливо стонет под грузными торопливыми шагами.

– Женечка, котенок, как хорошо, что я тебя встретил. Поедем вместе, – тихо сюсюкает запыхавшийся мужчина.

Его рука ложится ей на плечо. Мои мышцы каменеют… Его ладонь заползает под чудные волосы. Мое сердце останавливается… Мужчина чмокает девушку в губы! Я сильно сжимаю веки…

Я не хочу этого видеть! Мне больно! Она не оттолкнула его! Она улыбнулась и откликнулась на поцелуй!

– Я убью его!

Неужели я произнес это вслух?

Я открываю глаза. Женя вместе с Папиком, как я мысленно назвал ненавистного мужчину, скрываются за стеклянной дверью выхода из университетского здания. К крыльцу подкатывает черная «Волга». Выскакивает услужливый молодой водитель. Папик жестом останавливает его, передает пакет и сам распахивает заднюю дверцу. Его рука на талии девушки. Толстые пальцы алчно вминаются в мягкую ткань кофточки. Они в обнимку садятся в автомобиль. Зеркальное стекло захлопывающейся двери отбрасывает ехидный блик, «Волга» срывается с места.

– Я убью его!

Вновь те же слова. Но это не мой голос!

Я оборачиваюсь. У дверей кабинета стоит Ирина Глебова. В ее глазах застыл арктический холод – не зрачки, а льдинки, вмерзшие в белые овальные айсберги.

– Я убью его! – убежденно шепчет она и скрывается за дверью.

Что с ней? Она произнесла угрозу серьезно и решительно. Так говорят, когда действительно собираются выполнить задуманное. Я уже ничего не понимаю.

А что делаю в коридоре я? Я ведь куда-то шел? Волнующий образ девушки перемешал мысли, как волна песчинки.

Вспоминай, Заколов!

Мы с Сашкой Евтушенко отлаживали программу на ЭВМ. В нашей группе разработчиков еще Ольга Карпова. На время практики нас разбили на тройки. Поэтому и Ольга с нами. Сама напросилась. Мы отлаживали программу. А потом… Ах, да! Мы обнаружили ошибку в одной из подпрограмм. Надо было срочно ее исправить, набить новые операторы, но кончились перфокарты. И я пошел за ними. Точно! Так и было!

А потом… Потом в коридоре вдруг стало светлее, я увидел девушку… Ее зовут Женя. Ев-ге-ни-я… Да, я теперь знаю ее имя.

Евгения! Женя! Женечка!

Она проплыла мимо… И я все забыл.

Перфокарты! Я шел за ними. Перфокарты в кабинете у Глебовой, руководителя нашей практики. Она, видимо, знает Папика. Он вышел из ее кабинета. Она угрожала ему. Угрожала убийством. Если она знакома с Папиком, то, может, знает и девушку? Только бы снова увидеть Женю!

Ничего более важного для меня больше не существовало.

Я приоткрыл дверь и просунулся в кабинет Ирины Глебовой. Несколько громоздких столов, заваленных папками. На полу коробки с перфокартами, стопка бобин с магнитными лентами. Кроме Ирины, никого нет. Сейчас июль. Сессия закончилась, в университете пора отпусков. Ирину Глебову как молодого специалиста оставили руководителем практики нашей группы, прибывшей в Горьковский университет из Байконура.

Ей всего двадцать два, а мне двадцать лет. Я даже отчества ее не знаю. В первый день общались на «вы». Потом незаметно перешли на «ты». В сущности, она еще девчонка. Волнуется и краснеет, когда пытается нами командовать.

Ирина сидела за столом спиной ко входу. Плечи вздрагивают, голова опущена. Резкие всхлипы перемежаются тоненьким воем. Заунывный звук был таким, словно в комнате летал большой комар.

Может, выйти, пока она меня не заметила? Я помялся в нерешительности около двери. Но любопытство взяло вверх.

Несколько шагов – и я около нее. Стою за спиной. Кончики светлых волос трясутся в такт всхлипам. Пальцы нервно сжимают ключи на красивом брелоке. Ирина меня даже не услышала! Мне показалось, что и в коридоре она не замечала меня. Ее жесткий взгляд упирался только в спину Папика.

Моя ладонь непроизвольно легла ей на голову.

– Не надо плакать, – произнес я, словно успокаивал младшую сестренку. Не люблю, когда женщины плачут.

Ладонь несколько раз скользнула по мягким волосам. Я пытался гладить преподавателя! Но сейчас – это расстроенная заплаканная девчонка.

– Заколов? Ты? – Покрасневшие глаза Ирины удивленно выглядывали из-под скомканной челки. Кончики некоторых волосков были влажными и липли к щеке.

Я кивнул и спросил:

– У тебя платок есть? – Да.

Она шмыгнула носом. Руки метнулись к сумочке и долго ковырялись в ее недрах, пока не извлекли маленький платок.

Я отвернулся. Ирина приводила себя в порядок. Когда стихло шуршание расчески, я почувствовал ее взгляд.

– Кто это был? – спросил я, повернувшись к Ирине. Она потупилась и ответила не сразу:

– Первый секретарь горкома. Калинин Юрий Борисович.

«Вот это да!» – удивился я. Крупнейшая городская шишка! А она сказала такое…

– А что за слова ты там говорила? Помнишь?

Ирина молчала. Ее лицо напряглось. Она, несомненно, все помнила, но в холодном взгляде я не заметил ни капли сожаления.

– За что ты хочешь… его убить?

– Он подарил мне «Волгу». – Ирина подбросила над столом связку ключей. – Вот!

– «Волгу»? Автомобиль «Волгу»? – не понял я.

– Да. Вот документы на мое имя.

– Новую «Волгу»? – Я с удивлением рассматривал регистрационную карточку.

– Наверное, новую. Я в этом не разбираюсь.

– Конечно, новую! – Я разглядел цифры в документах. – Дата выпуска: июль, 1980. Совсем свеженькая. Только что с конвейера. Вот это подарок!

Я во все глаза смотрел на Ирину. Ей только что подарили самый дефицитный и дорогой автомобиль. Многие всю жизнь мечтают о нем. А она горько плакала и угрожала убить дарителя. Я окончательно запутался.

– Слушай, юмор у тебя странный, – улыбнулся я. – Ты радоваться должна! И благодарить этого Калинина.

– Я его ненавижу!

– За что его ненавидеть? Он же…

– Он знает! – отрезала Ирина.

Я развел руками, не находя слов. Мне еще не встречались люди, которые могли бы запросто подарить «Волгу». Но я тут же с неприязнью вспомнил, как Папик уверенно, по-хозяйски целовал юную Женю.

– По правде говоря, он мне тоже не понравился, – заявил я.

– Он сволочь! И подонок!

Я мысленно согласился. Но вдруг он отец Жени, мелькнула спасительная мысль. Подумаешь, поцеловал дочку в губы, может, в их семье так принято.

– А кто эта девушка рядом с ним? – осторожно поинтересовался я.

– Какая?

– С черными вьющимися волосами, стройная, грациозная…

Я хотел еще подобрать достойные слова для описания поразительной девушки, но Ирина прервала резким выкриком:

– Шлюха! Кто же еще!

ГЛАВА 2

Шлюха! Ругательство прозвучало как удар хлыста. Такая характеристика милого образа меня покоробила.

– Ее Женей зовут, – с надеждой подсказал я. – Может, она его дочь?

– Дочь?! – Ирина неожиданно взвилась и вскочила из-за стола. Стул с грохотом упал на пол. Она металась как ошпаренная: – Нет у него больше дочерей! Кончились! Не нужна ему дочь! Ой, зараза!

Она задела валявшийся стул, злобно отпихнула его. Я поднял ни в чем не повинный предмет мебели. Ирина остановилась около окна и бурно сопела. Раздражение исходило даже от спутанных на затылке волос.

Надо было забирать перфокарты и уходить.

– Женя, говоришь, – голос Ирины успокоился. – Это студентка из нашего университета… Его любовница.

Меня обожгло кипящим маслом. Ожог был внутри. Любовница!

Жгло невыносимо. Ожог разрастался. Ни подуть, ни наложить компресс.

Все-таки в глубине души я надеялся, что она его дочь. И готов был уважать его, потому что полюбил ее.

Полюбил? Я произнес слово «любовь»? Я влюбился?! Нет! Так не бывает! Я видел ее всего две минуты. Или одну? Я не перемолвился с ней ни единым словом! Она проплыла мимо и исчезла. Она, в конце концов, чужая любовница!

Любовница.

Это слово не оставляло ни одного шанса на душевное выздоровление. Мерзкий Папик не только целует ее. Ему доступно всё! Она в его власти! Она его любовница! Неужели она его любит? Он старый и толстый. Ах, да! Он большой начальник. Может, она любит его из-за денег? Но это еще хуже!

Забыть! Забыть ее имя. Забыть ее походку. Забыть ее фигуру. Забыть волосы, глаза, губы.

Я перебирал все детали ее образа, которые требовалось срочно забыть, и не понимал, как это сделать. Девушка осязаемо, с запахами и шорохом одежды стояла передо мной…

– Заколов, ты что так долго? Перфокарты несешь? – В кабинет сунулась Оля Карпова.

Ее большой бюст интенсивно двигался под тонким платьем, словно она пробежала круг по стадиону. Начиная со встречи на вокзале перед поездкой сюда, она все время была рядом. Она всегда о чем-то спрашивала меня или рассказывала что-то, и каждый раз мои глаза опускались на ее грудь.

– Заколов, что с тобой? – растерянно спросила она. Видимо, на сей раз мой взгляд был не таким, как прежде.

Я смотрел на Карпову, а видел чудесную незнакомку Женю.

– Ты перфокарты несешь? – требовательно спросила Ольга, метнув подозрительный взгляд на Глебову.

– Перфокарты? Сейчас, – пообещал я и вопросительно взглянул на Ирину.

Она стояла у окна, обхватив себя за плечи, словно озябла. Под платьем проступали бугорки позвонков. Спина выглядела беззащитной. Теперь мне казалось, что я не должен уходить.

– Ну, я сама! – Карпова вызывающе подняла тяжелую коробку, прижала к животу. Обе чашечки грудей покорно легли на перфокарты. Каждая на свою колоду.

– Возьми чуть-чуть. Я потом принесу, – пожалел я. В ответ из глаз сверкнула молния.

Бухнула дверь. Карпова пихнула ее ногой, когда уходила. От удара защелкнулся замок. Стало тихо. На тумбочке около чайника недовольно жужжала одинокая муха, перескакивая с крошки на крошку.

– Калинина убивать передумала? – попытался пошутить я.

– Сегодня не получится. Он в Москву полетел, на открытие Олимпиады, – без тени юмора ответила Ирина.

– Повезло ему…

Я имел в виду возможность посмотреть Олимпиаду, но Ирина перебила:

– Ему всегда везет. Но… недолго осталось.

Что за дикая идея! Надо отвлечь ее от Калинина, решил я:

– Говорят, наши на открытие Олимпиады приготовили что-то грандиозное. Мир хотят удивить.

– Говорят, – согласилась Ирина и резко повернулась: – У вас в общежитии телевизор есть?

– Нет.

– Хочешь посмотреть?

– А где?

– У меня дома.

Когда несколько лет назад я узнал, что очередные Олимпийские игры будут проходить в Москве, я был уверен, что обязательно на них побываю. Но въезд в Москву закрыли для всех иногородних. Да и практику нельзя пропускать. Оставалось утешаться мыслью, что по телевизору увидишь больше, чем с трибун. Но единственный телевизор в общежитии, куда нас поселили, был сломан.

– Хорошо бы, – согласился я.

– Я с мамой живу, – зачем-то сообщила Ирина. В ее движениях появилась суетливость. – Куда бы машину деть?

– А где она?

– Калинин сказал, что здесь, около входа стоит.

– Так ты ее еще не видела?

– Нет. Я и водить не умею.

– А хочешь, я тебя на ней домой отвезу? – предложил я.

– А ты умеешь?

– Да. И права есть.

– Права мне тоже сегодня принесли.

– Ну и сервис. Ну и Калинин. Он что, все может?

– В этом городе да.

Белая «Волга» была абсолютно новой, пахла дерматином и еще чем-то вызывающим, чем пахнут все новые машины. Ирина неуверенно показывала дорогу, я осторожно вел, по-новому изучая улицы незнакомого города. Наша обоюдная скованность постепенно исчезла. Я приспособился к управлению и лихо перестраивался из ряда в ряд. Мощный автомобиль слушался отлично. Ирина с любопытством ребенка изучала салон и несколько раз дергала спинку кресла.

Откинувшись в полулежачее положение, она мечтательно изрекла:

– Нет. Продавать не стану. Буду учиться водить.

– Это несложно. Хочешь объясню?

– Давай! – оживилась она.

Остаток пути я рассказывал про управление автомобилем.

– Вот, видишь, перехожу на третью… А сейчас торможу… Наблюдай, как буду поворачивать… Ну что, понятно?

– Да, – радовалась она.

Незаметно подъехали к панельной пятиэтажке на окраине города, припарковались в тесном дворе. Около квартиры Ирина вновь напряглась.

– Мам, – крикнула она с порога. – Это я!

Из комнаты высунулась женщина в ситцевом цветастом платье с одутловатым лицом и кряжистой фигурой. Крупно завитые крашеные волосы у корней на полсантиметра были седыми.

– Как? Подарил? – сразу тревожно спросила она и лишь потом заметила меня.

– Подарил, – сухо ответила Ирина, переобуваясь. – Это студент, помог машину к дому перегнать.

– Здрасте, – кивнул я.

– И все оформил на тебя? – не обращая на меня внимания, возбужденно спрашивала женщина.

– Да.

– А где? – Что?

– Машина где?

– В окно посмотри.

Женщина шустро метнулась к подоконнику. Рука отбросила штору, сдвинула цветок.

– Вон та, белая? Ух, ты! Красавица! Ну надо же! Получилось, – причитала она, – получилось.

– Это моя мама. Лидия Николаевна, – представила Ирина. Я еще раз кивнул широкой женской спине. Ирина безнадежно махнула рукой и показала под вешалку: – Тапки возьми.

– Ирка! Надо машину продать. Срочно. Вдруг передумает! Отберет.

– Не сможет. Документы на мое имя.

– Калинин не сможет? Ха-а! Он ведь сюда сначала заехал, – Лидия Николаевна оторвалась от окна и неожиданно улыбнулась, – деликатесов навез, бутылочку выставил. Хотел мне все оставить. И ключи, и документы. А я наказала, чтобы к тебе ехал и сам лично передал. Так лучше, по-людски.

Женщина вновь прильнула к стеклу, вытянулась. Я заметил, что ноги у нее довольно стройные, видимо, в молодости она была привлекательной, а потом, как часто бывает, распустилась и заматерела. Счастливый взгляд Лидии Николаевны вновь метнулся к дочери:

– А сколько «Волга» стоит?

– Много, мам. Много. – Ирина зашла в другую комнату.

– Надо продавать, Ирка. Быстрее продавать. Слышишь меня?

– Не буду, – донеслось из-за двери. – Что?

– Не буду продавать! Вот что!

Лидия Николаевна быстро вернулась и сунулась в комнату дочери.

– Не дури, Ирка!

– Дай мне переодеться.

– А я тебе не мешаю.

– Ты можешь подождать за дверью?

– Я тебе что, чужая тетя?

– О господи, мама! У нас гость!

Лидия Николаевна взглянула на меня, словно первый раз увидела.

– Тихон, – представился я.

– Aгa, ага… – Женщина встрепенулась, будто что-то вспомнив, и крикнула дочери в закрытую дверь: – А он-то сам как? Юрий Борисович?

– Гад он!

– Как выглядит?

– Ты же его видела!

– Ну да, да… Ирка, а зачем тебе машина?

– На работу ездить буду! Ясно? – Ирина вышла из комнаты. Строгое, но невыразительное платье она сменила на белую футболку и юбку до колена. – Уже и права есть. Посмотри.

– Лучше продать, – горько качала головой Лидия Николаевна, разглядывая документы. – Деньги, оно вернее.

– Жениха быстрее найду, – с вызовом произнесла Ирина. – Как думаешь, с таким приданым возьмут меня замуж?

– Ага! Возьмут. Только не за то место. Меня в свое время взяли. Опасно с машиной, Ир.

– Ну ладно, мам, хватит. У нас гость. Давай ужин сообразим.

– Да готов твой ужин. Еще и Калинин продуктов навез. Обожраться можно.

– Мам, ты бы хоть культурнее…

– Да ну тебя! Я ей про дело, а она… Настрогай колбаски сырокопченой.

Ирина прошла на кухню. Застучали тарелки, раздался бойкий стук ножа о разделочную доску, и сразу вскрик:

– Ой! Порезалась!

– Вот неумеха! – Лидия Николаевна засеменила на кухню. – Сильно-то как! Перекись возьми. Да погоди, я сама! – Зазвенели склянки, и вновь недовольный возглас: – Куда смотришь? Халат мне изляпала!

– А что он тут делает?

– Я гладила, а он пришел. Вот божье наказание! Застирать срочно надо, мне завтра в нем на работу. Сама тут разбирайся. – Из ванной еще долго слышалось бурчание: – Ну весь изляпала. Кровь-то какая алая – первая группа. Такую кровь за деньги сдавать надо, а не одежду ей мазать.

Мы ужинали в большой комнате и молча смотрели телевизор. Разговор не вязался. Я испытывал неловкость в этой чужой квартире. Ирина покусывала губы и, казалось, не смотрела на экран. Ее мама не могла сидеть спокойно, бродила по квартире, часто останавливаясь у окна.

Пронзительно зазвонил телефон. Обе женщины напряглись.

– Тебя, – шепнула Лидия Николаевна дочери.

– Почему? – испугалась Ирина. – Мне никто не звонит.

– Подойди!

Телефон продолжал трезвонить. Две пары женских глаз напряженно смотрели на него, но никто не шелохнулся.

– Подойди, – еще раз потребовала Лидия Николаевна, хотя находилась ближе к аппарату.

Скрипнули пружины дивана, Ирина сделала три шага, рука с перебинтованным пальцем осторожно приподняла трубку:

– Алло?

В следующие несколько секунд ее лицо окаменело и стало серым.

– Что? – не выдержав долгой паузы, дернула подбородком Лидия Николаевна. – Кто звонил?

– Опоздала, – растерянно ответила Ирина и странным взглядом посмотрела на меня.

Рука плавной дугой опустилась на телефонный аппарат. Из трубки слышались длинные гудки. Но я был уверен, что Глебова выслушала звонившего.

И то, что ей сообщили, ее сильно встревожило.

ГЛАВА 3

В общежитие я вернулся поздно. Добираться с окраины города пришлось с пересадкой. При входе меня остановил пожилой вахтер, который дежурил только по ночам:

– Я думаю, ваша фамилия Заколов?

– Да, – буркнул я и посмотрел в строгое прямоносое лицо седого человека, стриженного под ежик. Его светлые глаза были слегка навыкате, отчего лицо казалось изумленным и выглядело моложе.

– А вам звонили.

– Кто? – удивился я. В городе у меня не было знакомых, и я даже не знал местного телефона.

– Я обычно никого к телефону не зову. Пост не могу оставить. И по коридорам ходить – измучишься. Только если особый случай! – Вахтер внимательно изучал меня.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоился я.

– А тут, даже не знаю, как меня уговорили. – Вахтер не обратил внимания на мой вопрос. – Умеет, умеет чертовка с мужиками разговаривать!

– Какая чертовка?

– Этого у нее не отнять. Да-а… Я поднялся в вашу комнату, искал, но… Но вас не оказалось. Она очень расстроилась.

– Кто? Кто мне звонил?

– Девушка. Очень огорчилась. Однако, еще будет звонить.

– Ирина? – вспомнил я о Глебовой. Неужели она обо мне беспокоится?

– А вы, я смотрю, ловелас! – Вахтер покачал указательным пальцем и хитро улыбнулся, от уголков глаз разъехались симметричные веера морщинок.

– Если позвонит, передайте, пожалуйста, что со мной все в порядке, – попросил я, поднимаясь по ступенькам.

– Я думаю, что это была не Ирина.

– Почему? – Я остановился.

– Потому что она назвалась Евгенией.

– Это логично, – промямлил я и замер.

Сердечко предательски напомнило о себе неясным сбоем. Я не знал в городе ни одной Евгении, кроме той, которую случайно встретил сегодня в университете.

– Постойте, Федор… – Я мучительно вспоминал имя-отчество вахтера.

– Франц Оттович, – представился старик. Плечи распрямились, седая голова кивнула по-военному.

– А как же…?

– Федор Олегович – это для простоты. А по-настоящему – Франц Оттович.

– Понятно… Франц Оттович, а что она сказала? – не терпелось узнать мне.

– На будущее, молодой человек, в ответ на приветствие надо представляться. Вы же скоро станете инженером! Я, конечно, теперь знаю ваше имя. Тихон Заколов. Но, поверьте…

– Франц Оттович, извините. Это точно была Евгения? Что она сказала? – взмолился я.

– Ничего. – Как?

– Она еще позвонит. Присаживайтесь, подождем.

– Вы уверены? – Я плюхнулся на маленький диванчик с потрескавшейся дерматиновой обивкой.

– Женщины, конечно, существа непредсказуемые. За это мы их и любим. Ведь так?

Я кивнул, не вдумываясь в смысл его слов.

– Их настроение переменчиво, как апрельская погода. Но она позвонит. Я думаю, она в вас очень нуждается. У Женечки интересный тембр голоса. Она так чувственно вздыхает, как будто глотает слово. И потом паузы… Она умеет держать паузу. Вы обращали внимание?

О чем это он? Если это та самая моя Женя, то я никогда не слышал ее голоса. А старый вахтер называет ее Женечкой. Меня укололи его слова. Это что получается? Каждый старикашка будет мою Женю называть Женечкой? Мне это решительно не нравится!

Мысли смешались. Я назвал ее моей! Но ведь она чужая любовница! Я же хотел выкинуть ее из сердца! Не пускать туда! Я старательно пытался забыть о ней. А тут одно упоминание имени, и я вновь вижу тоненькую талию, силуэт груди, живые кудряшки волос.

Приглушенно затренькал телефон. Франц Оттович зашептал, как заговорщик:

– Я думаю, это она. – Старческий желтоватый палец покачивался над телефонным аппаратом.

Непослушной рукой я поднял трубку.

– Франц Оттович? – мягко зашуршало в трубке.

– Нет. Это… Заколов, – с трудом выговорил я.

– Тиша! Ты меня помнишь?

Перехватывает дыхание, сердце скачет, как мячик по ступенькам. Голос до боли знакомый.

– Я – Женя Русинова. Я видела тебя сегодня в университете.

– Женя… Женя… Русинова…

Я тупо дышу в трубку. Вахтер крякает в кулак и отходит. Вид у меня наверняка дебильный.

Русинова… Перед глазами воспоминание. Девятый класс. Сентябрь. Еще тепло. Вечер. Нам по пятнадцать. Тесный кружок одноклассников. В центре лежит бутылочка. Дурацкая игра. Но притягательная. Очередной играющий крутит бутылочку. На кого указывает горлышко, с тем нужно целоваться. Нас шестеро. Трое парней, трое девушек. Сидим через одного. Женя Русинова напротив меня. Из-под вишневого берета свисает темная челка. Под ней карие глаза. Я часто ловлю на себе их блеск. Потому что совсем не смотрю на других девушек.

Моя рука крутит пустую бутылочку. Опять попадает на грудастую Ленку. Женя отворачивается, черный хвостик волос цепляется за воротник пальто. Мы с Ленкой отходим в темноту, тычемся губами друг в друга, возвращаемся в смущении. Потом Женя отходит с Витькой. Витька ржет, их долго нет. Мне хочется разбить бутылочку и расквасить Витькин нос. Рука сгребает опавшие листья. Выбираю кленовый, самый красивый, рву зубами. На языке горечь.

В тот вечер мы с Женей так и не поцеловались. И в другой – тоже. Накануне на школьном вечере я танцевал с ней медленный танец. Я прикасался к ее телу. Я не помню более приятных мгновений за первые пятнадцать лет своей жизни.

А потом отца перевели служить из Белгорода в Приозерск, и я уехал в Казахстан. Женя Русинова была во дворе, когда я уезжал на вокзал. Я сжал в руках ее ладонь. И всё. Тонкие пальцы скребнули ноготками, когда меня позвали в машину.

Еще я обещал писать письма. И написал длиннющее письмо сразу, когда появился обратный адрес. Но ответа не получил.

– Почему ты не ответила на письмо? – спросил я в телефонную трубку.

– Я не получала, – удивилась Женя.

– А я обиделся… Подумал, что ты с Витькой… И второе не писал.

– Я тоже обиделась. Лена уверяла, что ты ей пишешь.

– Неправда!

– А я верила. Тогда мальчишки с теми заигрывали, у кого уже грудь выросла. А у меня…

– Дураки мы были… – Да.

– А я тебя сегодня совсем не узнал. Ты такая… красивая.

– Тиша… – Повисло молчание. Я вслушивался в ее дыхание.

– Что?

– Тиша, ты можешь приехать ко мне?

– Сейчас? – Да.

Я взглянул на часы. Полдвенадцатого ночи.

– Могу, – еле слышно выдохнул я.

– Приезжай обязательно. Только не говори никому, куда ты едешь. Не скажешь?

– Не скажу, – в этот момент я мог пообещать все, что угодно.

– Я живу недалеко, – она подробно объяснила, как ее найти. – Ты еще успеешь на автобус.

Мне не нужен был транспорт. Я не мог стоять неподвижно и ждать. Вахтер, наверное, успел заметить только подошвы моих кроссовок в дверном проеме. Я бежал вприпрыжку по ночным улицам.

– Женя. Ев-ге-ни-я. Же-неч-ка, – я как леденец пробовал на вкус ее имя и смаковал его.

Солидный кирпичный дом, нужный подъезд, четвертый этаж. Около ее двери я задержался. Странно, я впервые иду в двенадцать часов ночи на свидание к девушке. Ведь это свидание? Я даже не спросил, зачем она позвала. Я не спросил, одна она или нет. А что, если она с родителями, а я припрусь среди ночи? Как себя вести?

И тут в глазах помутнело. Как же я забыл! Она любовница этого мерзкого Калинина, которого собиралась убить Ирина!

А что, если Глебова соврала насчет любовницы? Ну, конечно, она наверняка все придумала, потому что ненавидит Калинина. Или ошиблась. Как я раньше не догадался! Женечка Русинова чистая и светлая!

Я люблю ее! Люблю!

Но она целовалась с Калининым. Его рука обнимала ее плечо, а потом угнездилась на талии. Она поддавалась его рукам. Кто же ты, Женя?

Палец неуверенно коснулся черной кнопки на стене. За обитой дверью замурлыкал звонок. Я хмуро смотрел на выпуклый глазок, в душе бултыхалась неприятная муть.

Торопливо щелкнули замки. Дверь распахнулась.

Передо мной стояла Женя Русинова! Прошло пять лет. Она изменилась. Она похорошела. Она стала красавицей! Но это была прежняя Женька, которая мне нравилась еще в девятом классе. Наши глаза встретились. Они у нас одинакового цвета. Всего за одну секунду настороженность, тепло, улыбка.

Женя дернула меня за руку:

– Проходи быстрее.

Я шагнул в прихожую. Дверь в комнату была прикрыта. Не давая переобуться, она увлекла меня по коридору на кухню. Усадила за стол, села напротив, подбородок уперся в ладошку.

– Тиша! Тишка… Ну как ты?

– Учусь в институте на Байконуре. Сюда приехал на практику.

– Возмужал. Плечи-то какие! Небось девчонкам нравишься.

– Какие девчонки? А ты… здорово изменилась. Днем я тебя даже не узнал.

– Да… пять лет… Я тоже учусь. Здесь, в университете.

Ее карие глаза под взметнувшимися дугообразными черными бровями светились радостью. Зрачки бегали по мне, словно ощупывая. Голубой шелковый халат обнажал остроконечный треугольник загорелой кожи на груди. Широкие рукава спадали с тонких запястий. Мы пялились друг на друга и глупо ухмылялись.

– Ой! А что это у тебя? Шрам? – Она невесомо провела пальчиком над моей губой.

– Ерунда. Старая царапина. – Я перехватил ее ладонь и не хотел отпускать. Наши лица стали медленно сближаться, пока я не брякнул: – Ты здесь одна?

Невидимая тень омрачила ее лоб. Женя отвела взгляд, выдернула руку. Тонкие пальцы с длинными ухоженными ногтями скрестились и образовали подобие крыши вигвама.

– Это моя квартира, – ответила она.

Я смотрел на девушку своей мечты и лихорадочно соображал, как должен поступить? Девушка пригласила меня ночью к себе домой. На ней лишь халат. Ее взгляд полон тепла. Как действует настоящий мужчина в таком случае? Подобного опыта у меня не было.

Женя расцепила ладони и положила на стол. Ладони раскрытыми веерами смотрели в мою сторону. Таких изящных пальцев я никогда не видел. Они больше походили на творение великого скульптора, который решил превзойти всё, созданное природой. Во всем облике девушки была какая-то утонченность и, я бы даже сказал, изысканность. Может, кому-то она показалась бы худышкой, но мне… Я просто млел от ее вида. Хотелось быть рядом, прикасаться к ней, дышать одним воздухом.

Я мягко накрыл ее руки. Как тогда, при расставании. Она выдернула ладошки и соединила наши руки перед своим лицом.

– Тиша, у меня проблема, – тихо произнесла она и прикоснулась губами к моим пальцам.

Губы были теплыми и сухими. А дыхание влажным. Она сжимала ладони, и я чувствовал острые ноготки. Голова склонилась и приблизилась. Выпавший из прически локон щекотнул запястье. Волны приятного запаха обволакивали меня. Мне было хорошо, взгляд слегка туманился.

Какие могут быть проблемы у такой красавицы?

– Что-нибудь случилось? – Я находился в прострации и с трудом ворочал языком.

– Да. – Что?

– Ты мне поможешь?

– Конечно, Женя.

Она тряхнула головой. Длинные кудряшки перепутались и закрыли глаза.

– Тиша, ты мне точно поможешь?

Слова прозвучали почти шепотом. Она смотрела в стол, а может, на мои пальцы. Я напряг руки, хотелось быть сильным.

– Конечно, Женечка, – я тоже перешел на шепот и пытался выудить ее взгляд из-под сплетения спиральных локонов.

– Пойдем со мной. – Она встала и потянула меня за собой по коридору.

Зашуршал халат. Мой локоть коснулся прохладной ткани в ложбинке талии. Захотелось положить туда руку, но я не решился.

Мы вошли в комнату. Окна плотно зашторены. Полумрак. Горел лишь маленький ночник на стене, освещавший широкую кровать. Небрежно разостланная постель приковывала взор. Сладкая волна, зародившаяся в голове, прошла вниз и заставила сжаться живот. Я почти ничего не соображал и готов был полностью довериться Жене. Губы! Где ее губы? Мы ведь ни разу так и не поцеловались.

Я собрался обернуться, чтобы обнять Женю, но неожиданно острый локоть девушки ткнулся мне в бок. Ее ноготки больно впились в мои ладони.

Женя кивнула в темный угол. Я проследил за ее взглядом и вздрогнул.

Я совсем забыл, что она упомянула о какой-то проблеме. И напрасно!

ГЛАВА 4

В кресле, неестественно откинувшись, темнела фигура человека. Он не шелохнулся при нашем появлении. Мрачный неподвижный силуэт на фоне задернутой шторы.

– Кто это? – прошептал я после минутного замешательства.

Женя включила большой свет.

Я удивленно рассматривал человека в кресле. Открытый рот, безвольно обвисшие руки, пустые белки закатившихся глаз, засохшая слюна на губах.

– Что с ним? – прохрипел я, заранее догадываясь о страшном ответе.

– Он умер.

– Как? – Я постепенно приходил в себя и старался понять ситуацию.

– Я не знаю! Это Андрей. Он пришел в гости, выпил коньяку и будто захлебнулся. Я пыталась помочь, но… Что мне делать, Тиша?

– Ты пробовала вызвать «скорую»?

– Я растерялась. Его скрутило. Мне стало страшно. Я тормошила, но он не дышал.

– Кто он?

– Помощник Юрия Борисовича.

– Того самого? – Я скрипнул зубами. – Да.

– Что у тебя с ним?

– С кем?

– С Калининым! С дряхлым Папиком! – глухое раздражение охватывало меня.

– Тиша, не кричи. И не называй его так! Об этом поговорим потом.

Она не ответила. Значит, Глебова была права. Я посмотрел на молодого мужчину в кресле. Ноги в домашних тапочках, вольно распущенный галстук держится на замысловатой заколке, рукава рубашки закатаны. Пиджак небрежно брошен на спинку кровати. Рядом хозяйка в обольстительном халатике. Я непроизвольно отстранился от Жени.

– А этот… Андрей. Почему он оказался у тебя?

– Тиша! Не мучай меня вопросами. Сейчас не время. Мне надо от него избавиться. Если его здесь найдут, мне конец.

Я задумался. Труп имел явно криминальный характер. Вряд ли молодой мужчина мгновенно умер своей смертью. Женя обхватила ладошками мою руку. Я не оборачивался, но чувствовал ее умоляющий взгляд.

– Что ты хочешь? – спросил я.

– Его надо увезти отсюда.

– Куда? Как?

– Ну, я не знаю… Ты же мужчина!

Хороший аргумент. И сказано со значением. Но я появился в ее жизни только сегодня.

– А если бы меня не было?

– Но ведь ты есть! – Она мягко прильнула, дыша в самое ухо.

Душистое тепло растопило внутренний холод. Что тут поделаешь? Придется быть мужчиной. Сильным мужчиной.

– Так… Так… Дай подумать. – Я намеренно хмурился, но мягкая волна, исходящая от женского тела, снимала напряжение. Я уже знал, что сделаю все, о чем она попросит.

Ее бедро упиралось во что-то жесткое. Связка ключей в кармане! Ключи от «Волги» остались у меня.

Я подошел к креслу. Хотелось выглядеть уверенным, и я смело положил пальцы на откинутую шею Андрея. Поискал артерию. Безрезультатно. Холодная неживая кожа, биение отсутствовало. Перед нами труп. Что и требовалось доказать.

– Давно он…?

– Часа два… Сначала я не знала, что делать. Потом вспомнила про тебя…

Женя пряталась за мое плечо. Ладошка лежала на спине, под лопатку вжимался упругий шарик груди, даря возвышенное ощущение мужской значимости. Я обернулся. Ее глаза смотрели снизу вверх и светились нежностью. Будто в комнате и не было покойника.

Но он был! Самый настоящий труп находился на расстоянии вытянутой руки!

На столике стояла початая бутылка армянского коньяка. Хрустальная рюмка валялась на полу под мертвыми пальцами. Судя по уровню жидкости в бутылке, Андрей успел выпить только одну рюмку.

– Откуда у тебя коньяк? – поинтересовался я.

– Андрей принес бутылку с собой, – торопливо ответила она.

– Он сам ее открыл?

– Ну, конечно.

– Кто-нибудь еще в квартире был?

– Нет. Что ты. Андрей приходит, только когда знает, что никого… – Она осеклась и плотнее прижалась к моей спине. Нижняя часть животика прильнула к ягодицам.

Я с трудом выровнял сбившееся дыхание, заставил себя сосредоточиться. Пальцы осторожно подцепили со стола пластмассовую пробку от бутылки. Сверху просматривалась маленькая точка, похожая на прокол. Еще должен быть жестяной колпачок. Его я нашел в чистой пепельнице.

– Курить в квартире я разрешаю только Юре, – пояснила Женя.

Домашнее упоминание имени Калинина покоробило. Но взволновало совсем другое. На порванной жестяной крышечке явно виднелась дырка от укола чем-то тонким и острым. Например, иглой. Я совместил пластмассовую и жестяную пробки. Проколы совпали.

Я отвел Евгению в коридор, ладони легли на худенькие плечи девушки. Легко прощупывались ключицы. Настало время, когда требовалось объясниться.

– Женя, это похоже на убийство.

Ее плечи затряслись, глаза набухли слезами.

– Он умер сам, – всхлипнула она. Щеки влажно заблестели. – Я не виновата.

– Это отравление. Ты действительно не хочешь никуда сообщать?

– Нет.

Ее лицо уткнулось мне в плечо. Я гладил густые вьющиеся волосы. Нос жадно вбирал уже знакомый пьянящий аромат.

– Хорошо, хорошо. Я увезу его отсюда, – окончательно решил я. – Ты только успокойся.

Она заплакала навзрыд, моя рубашка на плече увлажнилась. Я ждал несколько минут, пока девушка затихла. Странно, но утешать было приятно.

– Вытри носик, – посоветовал я, глядя на покрасневшее зареванное лицо.

Женя послушно вытерлась воротником халата, расширенные зрачки покорно смотрели на меня, ожидая новой инструкции.

– Ты до бутылки дотрагивалась?

– Нет. Или… Я не помню. Он захлебнулся, дернулся, а я… Тормошила его, за что-то хваталась…

– Подожди, – какая-то ускользающая деталь не давала мне покоя.

Я вернулся в комнату. Второй рюмки на столе не было.

– Он собирался пить один?

– Я не пью крепкое.

Я осмотрел бутылку. Чистенькая, обычная, может, на ней и есть чьи-то отпечатки, но я же не эксперт. Глаза привлекла жестяная пробочка. Вот оно! На зазубренном крае зацепилась белая нитка длиной не более двух сантиметров. Покойник мог задеть рукавом, когда открывал. Но нет, рубашка на нем голубая, а сброшенный пиджак светло-коричневый. Или он уже принес бутылку с этой ниткой? Она могла попасть туда совершенно случайно, а может, след оставил тот, кто впопыхах прокалывал пробку.

Я сунул пробочку с ниткой в нагрудный карман рубашки, вернулся к Жене. Автоматически взглянул на ее халат. Голубой, шелковый. Найденная нитка, скорее всего, из обычного хлопка.

– Жди меня на кухне, – велел я.

– Тиша, ты куда? – Она нервно вцепилась в руку, когда я двинулся к выходу из квартиры. Видимо, взгляд мой был достаточно холоден.

– Я схожу за машиной. Не беспокойся.

– Ты вернешься? Ты меня не бросишь? – В глазах нешуточный страх.

– Женечка, ну конечно вернусь. Нам нужна машина.

На окраину города к дому Ирины Глебовой пришлось добираться на такси. Рука теребила ключи в кармане. Хорошо, что я их забыл выложить у Ирины. Машина сейчас ой как пригодится. Пока ехал и посматривал по сторонам, пришла неожиданная мысль, куда деть тело. Первоначально я планировал сбросить его в реку, но потом нашел более простой вариант.

Для удобства требовался помощник. Одному тащить мертвое тело, не привлекая внимания случайных прохожих, было невозможно. Я вспомнил о Сашке Евтушенко. Ему можно доверять полностью. Даже в таком щепетильном деле. Поэтому, сев за руль Ириной «Волги», я первым делом заехал в общежитие.

Дверь на ночь уже закрыли. Постучал. Франц Оттович встретил хмуро, но когда узнал, игриво подмигнул и спросил:

– Как прошло свидание?

– Женщины – это сплошные сюрпризы, – туманно ответил я.

– Золотые слова, молодой человек! – согласился вахтер. – Но сюрпризы бывают разными.

– Да уж, – вздохнул я и поспешил удалиться. Сашку Евтушенко пришлось будить.

– Почему так поздно? – уставился он, продрав глаза.

– Вставай! – торопил я.

– Куда? – Он удивленно посмотрел на часы. – Ты так долго у Глебовой был?

– Вставай, одевайся. Только не шуми.

– Что случилось?

– В машине объясню.

– В какой машине?

– Да ну тебя! Собирайся!

– Ты что, влюбился?

Я сел от неожиданности:

– Почему?

– Потому что ведешь себя как идиот!

– А влюбленные что, тупеют?

– По крайней мере, глупостей намного больше делают.

– Может, и влюбился. – Я задумался над его вопросом. – Я еще не разобрался.

– Когда разберешься, поздно будет. Как честному человеку придется жениться на Глебовой.

– При чем тут Глебова?

– А кто? Ольга Карпова? Она постоянно забегала, интересовалась, когда ты вернешься от Глебовой. Вся взвинченная, мне даже жалко ее стало.

– И Карпова здесь ни при чем. Я был совсем у другой девушки. Ты ее не знаешь.

– Ничего себе! Лучший друг влюбился, а я с его избранницей даже не знаком!

– Вот сейчас мы как раз и едем к ней. Познакомлю.

– Ты что, до утра подождать не можешь?

– Нет. Труп надо вывезти, пока темно.

Сашка застыл с незастегнутыми штанами, его брови поползли вверх:

– Шутишь?

– Какие тут шутки. Поехали, поможешь.

Мы тихо выбрались через окно холла на первом этаже. Не хотелось объясняться с Францем Оттовичем. По пути в машине я все рассказал Сашке.

– Ну и дела, – вздыхал он. – Ты хоть понимаешь, в какое дело мы ввязываемся?

– Понимаю, но я должен ей помочь. Я обещал.

– Если попадемся, не отвертимся. Дело подсудное.

– Это логично.

– Твоя логика меня пугает. Я резко затормозил:

– Не хочешь – выходи. Я и один справлюсь.

В темноте я видел лишь блеск стекол очков своего друга. Он внимательно смотрел на меня. Потом спокойно сказал:

– Трогай. Я хочу посмотреть на девушку, ради которой идут на такое.

– Скоро увидишь, – пообещал я. – Она… необыкновенная… таких больше нет.

– Исчерпывающее описание, – по-доброму усмехнулся Сашка.

На душе стало легче. Я взглянул на часы. Прошло более часа, как я ушел от Жени. Я представлял, как обрадуется она, когда я вернусь. Она небось вся как на иголках, места себе не находит и уже сомневается в моей порядочности.

Но Евгения встретила нас с ледяным хладнокровием. На ней был тот же откровенный халат, но прическу она привела в порядок, как-то интересно зашпилив волосы на затылке. Отдельные завлекалочки игриво свисали вдоль лица.

Она не особенно удивилась появлению Евтушенко.

– Это мой друг, – стал объяснять я.

Но она коснулась пальчиком моих губ и тихо шепнула:

– Я тебе доверяю, Тиша.

Труп пришлось обуть и облачить в пиджак. Обувать мертвые ноги в модельные туфли было чертовски неудобно. Перед уходом я оглядел комнату:

– А где коньяк? – не заметив бутылки, спросил я.

– Вылила. Бутылку потом выброшу.

– Правильно, – удивился я собранности Жени. Глаза скользнули по циферблату наручных часов: – Полвторого ночи. Надеюсь, в вашем подъезде все спят?

Женя пожала плечами.

– Ну, мы пошли, – бодрился я. – Проскочим!

Она порывисто прильнула ко мне и влажно шепнула на ухо:

– До завтра.

Тон был интригующим, губы куснули за мочку. Волна дрожи прошла по моей шее и стихла где-то между лопаток.

– Твой телефон? – спохватился я.

Она продиктовала тихо, только для меня. Я запомнил. Есть вещи, которые я запоминаю на всю жизнь.

Мы с Сашкой с двух сторон подхватили покойника. Женя открыла дверь, выглянула, прислушалась. Тонкая рука сделала разрешающий знак. Мы с ношей вывалили на лестницу. Щелчок замка за спиной означал, что пути к отступлению больше нет.

Холодок от безжизненного тела зябким страхом переползал к нам. И только тут я понял, в какое опасное дело ввязался. Теперь любая случайная встреча могла завершиться для нас тюремным сроком.

ГЛАВА 5

Быстрее вниз. Слаженности в движениях у нас не было, ноги трупа безвольно цокали по ступенькам. Он изображал мертвецки пьяного, а мы заботливых приятелей. Труп со своей ролью справлялся хорошо. Мы попытались не смотреть на него. Мне казалось, что шаги слишком громки. Глазок каждой квартиры казался тревожным предупреждением. Вот-вот кто-то услышит и заметит нас. Что тогда? Об этом думать не хотелось. Рубашка быстро увлажнилась, хотя физической усталости я совсем не ощущал. Не до того было. Топали мы невпопад. Глаза смотрели на ступеньки, не хватало еще споткнуться.

На первом этаже перед выходом мы перевели дух. Приоткрыв дверь подъезда, я высунулся и огляделся. На первый взгляд никого, машина предусмотрительно оставлена в трех метрах.

– Пошли.

Пихнув тело на заднее сиденье «Волги», Сашка выразил общее настроение:

– Наконец-то.

Он попытался сесть вперед.

– Нет, – возразил я. – Будешь сидеть сзади и придерживать его. Он должен выглядеть просто пьяным.

– Черт! – Сашка плюхнулся назад и брезгливо поправил упавшего «попутчика». – И куда теперь?

– Сейчас найдем местечко. Ты видел, сколько пьяных на остановках спят? А я заметил. Рабочий город. Конец недели. Отъедем подальше и его на остановке выгрузим. Проще простого.

– Давай быстрее.

– Обними его, чтобы не завалился.

– Еще чего. Удружил попутчиком.

– Ну хоть придержи.

– Сам разберусь, ты поезжай быстрее.

Я кинул взгляд на спящий дом. В Женином окне колыхнулась занавеска. Я улыбнулся и мысленно шепнул: «До завтра, милая моя».

Мы вырулили из двора на широкую улицу. Натруженный асфальт отдыхал. Встречных машин почти не было. Фонари светили тускло. Ближний свет фар был самым ярким пятном на уснувшей дороге. Вдруг сзади раздался вой сирены, и на улицу выскочила машина с мигающими огнями. Вой и огни приближались.

– Она нас заложила! – крикнул Сашка. – Гони!

Я нажал на педаль газа. Страх ознобом вцепился в спину. «Волга» мчалась, пронзая перекрестки. Светофоры мерцали желтым. Но машина с мигалкой не отставала. Я не знал города и боялся свернуть, чтобы не попасть в тупик. К тому же на такой большой скорости я еще не ездил.

– Я так и знал, что заложит! Гони! – кричал Сашка. – Отрываемся!

Действительно, «Волга» мчалась уверенно, расстояние от преследователя увеличивалось. Я отключил все огни. Асфальт впереди мгновенно почернел.

И вдруг – резкий сигнал клаксона и пронзительный визг тормозов. Очередной перекресток. Слева, крутясь на асфальте, на меня несется неуправляемое такси! От заблокированных шин идет дым.

Нога инстинктивно давит педаль тормоза. «Волгу» заносит. Сашка сваливается с сиденья и страшно ругается. В метре от себя я вижу перепуганное лицо усатого таксиста. Его машина остановилась, чуть-чуть не коснувшись моей.

А сзади упрямо приближается красно-желтая мигалка. Я вновь набираю скорость. Потные руки вцепились в скользкий руль, глаза напряженно ждут встречи с новым перекрестком. Только бы проскочить! В зеркале заднего вида всплывает вихрастый затылок друга:

– Повезло! – это он про такси.

Мы вспарываем очередной перекресток. Преследователь несколько сбавляет ход.

– Опять оторвались! – радуется Евтушенко и командует: – Сворачивай! И я выкину труп!

«Куда?» – прикидываю я, посматривая по сторонам. Вот темный поворот. Я жму на тормоз, переключаю передачи. Руки готовы рвануть руль вправо. Глаза выхватывают в зеркале мигалку сзади. Но что это?

Машина погони сворачивает налево.

Я останавливаю автомобиль. Затылок откидывается на подголовник.

– Ты что?! – кричит на ухо Сашка.

– Это была «скорая помощь», – выдохнул я и прикрыл глаза.

По вискам бьют молоточки, сердце медленно восстанавливает прежний ритм. Мы стоим на пустой улице. Сашка ерзает на заднем сиденье, я все еще слышу его отчаянное: «Заложила»!

– Ты почему подумал про нее так плохо? – спрашиваю я.

– Я ее совсем не знаю.

– Но ты же ее видел! – Я резко повернулся. Глаза ловят стекла очков лучшего друга. Я кричу ему в лицо: – Она не может обмануть!

– А зачем же ты рванул как угорелый?

– Я? Ты крикнул: гони!

– Ты сам перепугался! У тебя разве не закралось сомнение?

Мы отводим глаза. Молчим и тяжело дышим. В салоне сгущается неприязнь. Только трупу все равно. Он свалился на сиденье, будто уснул.

– Нет. Я в ней не сомневаюсь. – Слова выдавливаются тяжело. Я хмуро себя убеждаю.

Глаза тупо смотрят сквозь лобовое стекло. Впереди обшарпанная остановка. Лавочка. Рядом никого. Рука включает первую передачу. Шуршат шины. Они совсем новые и шуршат особенно звучно. Я торможу напротив остановки. Ни слова не говоря, мы вытаскиваем тело. Два метра до скамьи по открытому пространству кажутся мучительно долгими. Сваливаем тело на лавку. В выпученных глазах Андрея сухо отражается желтый свет фонаря. Мои пальцы прикрывают веки, так он больше похож на пьяного. Торопливо возвращаемся в машину. Друг на друга не смотрим. Сашка рядом на переднем сиденье.

«Волга» плутает по ночным улицам. Я сбился с дороги и долго ищу общежитие. Наконец нахожу. Останавливаюсь с угла здания.

– Залезай обратно через окно, чтобы вахтер не заметил, – тихо говорю я, глядя на руль.

Это первые слова после нашего спора.

– А ты куда? – тихо спрашивает Сашка.

– Надо машину вернуть Глебовой.

Открывается дверца. Свежий воздух приятно бодрит. Сашка свешивает ноги, наклоняется. Я гляжу на его затылок. Неожиданно он оборачивается и улыбается:

– Как ее зовут?

– Евгения… Женя. – Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбку.

– Она красивая, – он уже высовывается наружу, но вновь поворачивается и озорно кричит: – Но слишком худая для меня! Таких только ты любишь!

Его раскрытая ладонь летит навстречу моей. Дружный хлопок. На душе теплеет.

Десять минут назад я чуть было не потерял друга.

По ночному городу я ехал не спеша. Слишком много эмоций за последние два часа прошло бурлящей рекой сквозь меня. Поток событий успокоился. Напряжение растворилось, волнение улетучилось, в осадке – ил усталости, по берегам – пустота.

Рука флегматично переключала рычаг коробки передач на поворотах. Я ехал в крайнем правом ряду. Сквозь открытые окна врывался ночной воздух. Мне хотелось выветрить неясный дух мертвого тела из новой машины.

По глазам резанул яркий свет. Машина, пристроившаяся сзади, врубила дальний. Ну что за уроды? Места им мало, что ли, на пустой улице? Рука потянулась к зеркалу, чтобы отклонить его. Неожиданно еще одна машина вынырнула слева, обошла меня и, резко клюнув вправо, перегородила путь. Я еле успел затормозить, прижавшись к обочине. Сзади поджал тот, кто светил дальним. Только тут я припомнил, что машина эта плелась за мной уже несколько километров.

Кто-то выждал, пока я сверну на маленькую темную улицу, и перекрыл дорогу!

Я оказался в западне. Ни вперед, ни назад. Гнусный холодок тревоги прошелся по телу.

ГЛАВА 6

Я осмотрелся. Машину с двух сторон подпирали оранжевые «Волги» – такси. Из передней вышел высокий мужчина лет тридцати с загнутыми вниз усами и удлиненными бакенбардами. Его руки играли увесистой монтировкой. Фары задней машины погасли, мы погрузились в темноту.

Водитель с монтировкой встал около двери и мрачно изрек:

– Выходи, козел, поговорить надо.

Тут я его узнал. Это был тот самый водитель такси, с кем я чуть не столкнулся на перекрестке. Его суровый вид не обещал приятной беседы. Я заблокировал дверные замки и торопливо закрыл окна. Таксист усмехнулся:

– Не поможет. – Он выразительно замахнулся монтировкой на лобовое стекло. – Выходи, щенок!

Уж лучше подставить под удар собственный лоб, чем новенький автомобиль Глебовой. Я открыл дверцу и выбрался, прижимаясь к «Волге», словно она могла меня защитить. Другой водитель, маленький и полный, в это время внимательно рассматривал мою машину.

– Проверь, второго нет? – приказал высокий.

– Пусто. Один.

– Значит, высадил. Ты что, бомбишь? Наших клиентов уводишь, гад!

– А тачка у него – новье! – уважительно цокнул полный. – И номера блатные.

– По номерам я его и запомнил, гада! Чья машина, щенок? Папенькина? Развелось хлыщей на дорогах.

Я молчал, припомнив, что первые две цифры в номере нули. Таксист продолжал кипятиться:

– Водяры нажрался и по городу лихачишь? Ты меня чуть на тот свет не отправил! Я из-за тебя чуть тачку не угробил! Кто отвечать будет за это? А?

– Учить надо молодежь, – поддакнул второй таксист.

– Сейчас научим. Я стекла бью, а ты шины коли! – скомандовал он.

– Сделаем. – В руке полного что-то блеснуло.

– Стойте! – воскликнул я, представив, во что может превратиться новенькая «Волга». – Я виноват, знаю. Но, поверьте, я не со зла. И потом… Ведь все обошлось.

– Что обошлось? У меня резина в хлам! Корды торчат. Кто отвечать будет?

– А у него, Витек, резина новенькая. Давай перекинем, – предложил полненький. – Поменяем колеса.

Высокий Витек, поигрывая монтировкой, сразу же согласился:

– Снимай. А я пока щенка покараулю. – Он злобно посмотрел на меня: – Вякнешь, бью по ребрам. А потом… как получится.

Маленький таксист уже подбежал с домкратом к заднему колесу.

– Подождите! – предложил я. – Давайте я деньгами компенсирую. А то очень спешу.

– Деньгами? – задумался Витек.

– Ну конечно! Какая вам разница! Купите новые колеса.

– Ты хоть знаешь, сколько они стоят?

– Деньги у меня есть. Договоримся. Сейчас я достану.

Я прыгнул в машину, открыл бардачок. Таксисты выжидательно переглядывались. Я делал вид, что копаюсь в бардачке, а сам выкрутил руль в сторону обочины и включил первую передачу. Переднее такси торчало под углом и перегораживало выезд на дорогу. Моя машина тоже стояла носом к обочине. Сдать назад было нельзя, практически под бампер подпирало второе такси. Единственный путь – уходить вправо через бордюр.

Пока я торговался с таксистами, успел заметить, что бордюр старый, изрядно облупившийся. За ним росли редкие кусты высотой не более метра. Сейчас лето, и ветки должны быть гибкими. За кустами виднелась боковая дорожка и въезд во двор. Предстояло действовать быстро.

Левая рука захлопывает дверцу, правая одновременно поворачивает ключ зажигания. Я газую, падает отлетевший домкрат, машина скачком взбирается на бордюр. Под днищем скребет смятый куст, колеса спрыгивают на боковую дорожку, гудит двигатель, скрипят тормоза, я сворачиваю во двор.

Быстрый взгляд назад. Изумление на лицах таксистов сменяется решимостью. Каждый запрыгивает в свою машину. Перед первым такси столб, он сдает назад. Второй с ревом рвет вперед. Колесо под острым углом не может одолеть бордюр. Машина соскакивает и бьется в первую.

Металлический удар я услышал уже во дворе. Главное, чтобы здесь был другой выезд. Обогнув угол дома, выехал на перпендикулярную улицу.

Даже сквозь шум двигателя слышны отголоски мужской ругани. Теперь нужна только скорость.

ГЛАВА 7

Ирина Глебова разбудила меня в автомобиле. Я дрых, откинув спинку сиденья до упора. Уже светало, когда я добрался к ее дому. Возвращаться в общежитие не было никакого смысла. Я просто прикрыл глаза. Усталость придавила свинцовым одеялом.

– Ты что здесь делаешь? – Ирина стучала ноготком по стеклу. Солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь крону дерева, затейливым узором играли на ее улыбающемся лице.

– Охраняю, – зевнул я и открыл дверцу.

– Ты ради меня приехал?

Девушки часто задают вопросы, в ответ на которые надо лишь утвердительно кивать и ласково улыбаться. Особенно когда в их глазах радостное ожидание.

Я кивнул и улыбнулся.

– Честно? В такую рань, через весь город? Я вновь кивнул и улыбнулся шире.

– Ой! Надо было тогда зайти позавтракать! Я из окна на машину смотрела, волновалась, как бы не угнали в первый же день, но тебя не заметила. А то бы позвала. У меня кофе импортный есть. А ты, оказывается, охраняешь. Я не знала, что ты ключи забрал. Специально, да? Ты тоже волновался?

– Давай я тебя буду учить водить машину, – прервал я ее щебетание.

– Вот это да! Здорово! Давай! Мне сразу за руль садиться?

– Со двора лучше я выеду сам.

Мы выбрали тихую улицу и поменялись местами.

– На первую, плавно отпускай сцепление, тормози. На первую. Сцепление. Тормози. – Я отдавал команды и поглядывал на ноги Ирины.

Тонкое платье съехало, обнажив белые колени. Расставленные ноги энергично двигались, кромка платья смялась и сползла к сиденью. Красивые обнаженные ноги были очень близко от меня. Раньше я не обращал на них внимания.

Я припомнил ее фигуру в полный рост. Худенькая, стройная. Вот только пропорции подкачали. Слишком длинная талия, отчего ноги кажутся коротковатыми.

Вообще-то, фигура – первое, на что я обращаю внимание при встрече с девушкой. Уже потом – волосы, лицо, глаза. Вот у Женьки Русиновой фигура идеальная. И ножки, и попка, и грудь, и плавные переходы между ними. Эх…

По-моему, я отвлекся. Ирина упорно ехала на первой передаче, двигатель недовольно гудел.

– А теперь переходи на вторую. Вот так. Чувствуешь скорость? Давай третью…

Ирина, вытянув носик, напряженно смотрела вперед. Сквозь тонкие светлые волосы выглядывала мочка уха. Этакая мягкая, слегка оттопыренная подушечка. Не только без сережки, но даже без прокола. Ушко было того же цвета, что и волосы. Издалека, наверное, и не заметишь. А вот щечки порозовели, видимо от волнения. Губки налились прекрасным малиновым цветом. Только тонкие.

Вот у Жени и волосы, и губы…

Да что я все время их сравниваю? Женька – красавица! Таких – единицы. А Ирина… Ирина вполне симпатичная девушка. Очень даже ничего.

Я совсем забыл, что она мой преподаватель, и видел в ней обычную девушку, которая жадно ловит каждое мое слово.

– Теперь попробуй затормози точно напротив вон того столба. Так. Хорошо! Учись останавливаться там, где наметила. Попробуй еще раз.

Машина снова встала. Ирина повернула раскрасневшееся лицо. Глаза возбужденно блестели.

– У меня получается? Я привычно кивнул.

– Правда получается?

Видимо, иногда кивка недостаточно.

– Ты просто умница! Через несколько дней сможешь водить машину самостоятельно. У меня в первый раз получалось гораздо хуже.

– У тебя, наверное, был не такой хороший учитель, – тихо произнесла она и скользнула взглядом по моей фигуре.

Черт! По-моему, я покраснел. Я не понимал, как себя вести, когда девушка говорит комплименты. И еще я не знал, куда деть руки. Они как-то сразу стали мешать. А глаза вновь уткнулись в белую кожу ее ног.

– Ты этим летом не загорала? – сами собой пробормотали мои губы, озвучив мелькнувшую в голове догадку.

– Июнь был дождливый. – Она поправила платье, но не до конца. Колени оставались видны. – А сейчас вода в реке уже теплая. Знаешь что? Завтра я возьму купальник, и поедем на пляж. Ты тоже плавки возьми. Согласен?

– А сегодня? – Я приоткрыл окошко. День обещал быть жарким.

– Сегодня надо ехать в университет. Мы уже опаздываем. Садись теперь ты за руль. А вечером я куплю правила дорожного движения. Совсем не разбираюсь в знаках.

Пока пересаживались, мой взгляд упал на заднее сиденье. Невольно вспомнился труп. Пальцы похолодели, я поежился, словно опять коснулся окоченевшего тела. А потом всю дорогу я косился на скамейки при остановках. Каждая напоминала вчерашнюю. Где-то в этом районе мы ночью оставили труп.

И вдруг я его увидел!

Он лежал на скамейке, а рядом безмятежно топтались пассажиры в ожидании автобуса! Никто не обращал внимания на неподвижное тело. Два противоречивых желания: проскочить быстрее это место и остановиться – одновременно терзали меня. Ничего не решив, я медленно ехал мимо остановки.

И в этот момент труп зашевелился! Небритое лицо повернулось к дороге, воспаленный взгляд таращился на окружающих. Не он! Обычный алкаш.

– Смотри! – крикнула Ирина.

Нога вдавила педаль тормоза, машина дернулась и заглохла. Перед капотом торчала побледневшая старушка. Я оторопел. Наверное, именно в такие моменты появляются седые волосы. Старушка пришла в себя, отчаянно размахивала кулачком, из приоткрытого окна доносилась ее ругань. В этом деле ей тут же помогли пассажиры на остановке.

Я сдал назад и объехал старушку. Голова постоянно кланялась в извинениях.

– Я ведь ее даже не задел, – оправдывался я перед Глебовой.

– А если бы сбил, то насмерть? – спокойно поинтересовалась Ирина.

Я удивленно посмотрел на нее:

– Скорость была небольшая. Хотя ноги старушке наверняка мог сломать.

– А на капоте или этом… бампере след останется?

– Если бы задел только углом, нет. А бампер у «Волги» крепкий. Да ты не волнуйся, я буду теперь осторожнее, – поспешил успокоить я.

Но Ирина как-то съежилась в кресле и погрузилась в раздумья. Как быстро у нее меняется настроение. Вот и вчера после странного телефонного звонка так же было. Я не выдержал и задал вопрос:

– Слушай, а вчера по телефону тебе что сказали?

– Вчера? – Она нахмурилась, сбросила туфли и поджала ноги. Руки обхватили плечи. Ира стала похожа на беззащитного котенка, пытающегося укрыться в кресле. После долгой паузы ее губы прошептали: – Произнесли только три слова. «Рано радуешься, красавица». И положили трубку.

Я удивился.

– А голос ты узнала?

– Голос был с кавказским акцентом. Но какой-то странный… Нет, я никого не узнала.

– Ты думаешь, это насчет «Волги»?

– Вчера я радовалась двум вещам. Автомобилю и… И тому, что ты был рядом.

Голубые глаза девушки беззастенчиво смотрели на меня. И зачем я только спросил? Все эти женские откровения… Что она имеет в виду? Ну нет, хватит лезть в чужую душу.

– Соседи увидели новенькую «Волгу», вот и завидуют! – излишне бодро выкрикнул я, стараясь стряхнуть смущение. – Народ-то у нас какой? Сама знаешь.

Дальше ехали молча и быстро. Я не знал, о чем говорить, и торопился расстаться.

Но в университетском вычислительном центре Ирина Глебова первым делом потащила меня в свой кабинет.

– Я обязательно должна напоить тебя чаем, – решительно заявила она. – Ты же совсем не завтракал!

Пока шумит электрический чайник, я напряженно смотрю на телефонный аппарат. В голове назойливо крутится номер Евгении. Я должен позвонить и рассказать, как мы избавились от трупа. Ведь она волнуется. Я должен был сделать это еще ночью. Но постеснялся ее будить. Она и так полночи не спала.

А сейчас мне мешает Глебова. Не могу же я при ней говорить про труп.

– Даже печенья не осталось! – Ирина вжикнула очередным ящиком в столе. – Я сбегаю в буфет. Он уже должен открыться.

За ней захлопнулась высокая дверь. Как это кстати! Моя рука вцепляется в телефонную трубку. Гудки. Длинные гудки. Она не подходит. Может, ошибся номером? Палец вновь накручивает диск. Потом еще и еще раз. Тишина. Женечка, где же ты?

Ирина вернулась, порхает вокруг меня. Чашки, сахар, бутерброды. Чай очень горячий. Я обжигаю нёбо. Язык чувствует, как отслаивается кожа.

Бесцеремонно открывается дверь. Я слышу строгий голос Ольги Карповой:

– Заколов! Ты планируешь к нам присоединиться? Надо алгоритм переработать, у нас зацикливание идет. Мы уже больше часа с Евтушенко занимаемся.

Я оборачиваюсь. Ее взгляд назойливо буравит Ирину. Таким взглядом можно скважины на мерзлоте пробивать. Глебова делается строгой, садится за рабочий стол.

– Заколов помогает мне систематизировать материалы, – говорит она, склоняясь над бумагами. И небрежно в сторону Карповой: – Когда мы закончим, он подойдет.

– Тихон, у тебя всегда есть интересные идеи. Приходи быстрее, мы закопались, – теперь Ольга говорит мягко и просительно.

Я неизменно клюю на этот тон, тем более когда девушка ненавязчиво хвалит. Вот и сейчас сразу поднимаюсь.

– Подождите! Вы мне еще нужны, – делает властный жест рукой Глебова.

Я сажусь. Девушки обмениваются колкими взглядами. Дуэль без оружия и слов. Первой не выдерживает Карпова. Хлопает дверь. Звук громче, чем нужно.

Ирина пшикает в кулачок, сдерживая смех.

– Чего это она? Такие глазищи…

Я тоже улыбаюсь. Мы как два школьника, застигнутые врасплох учителем.

– Ты обязательно все съешь. Пока не съешь, не отпущу! Тон у Ирины такой, что я вспоминаю свою маму. Как одинаково женщины понимают заботу о мужчинах.

Чай уже остыл, проявляется приторная сладость. Сколько же она сахара туда набухала!

В дверь вновь просовывается Карпова.

– Вот, Заколов! Тебя разыскивают!

В ее голосе торжество, густо перемешанное со злорадством. Взгляд обращен не ко мне, а к Ирине. Ехидные глаза говорят: тебе он тоже не достанется!

Но мне не до женских колкостей.

Разыскивают!

Вот и конец вчерашней авантюры.

ГЛАВА 8

Сильная рука Карповой распахивает дверь. Я ожидаю увидеть мощные фигуры людей в погонах. Но в проеме появляется стройная Женя Русинова:

– Тиша, я к тебе…

Она всегда заканчивает фразу очень тихо. Последние слова, слетающие с губ, скорее улавливаются по движению. От них веет нежностью. И всегда остается ощущение, что часть слов недосказана. И ты сам волен домысливать их.

«Я к тебе пришла». Нет, не так!

«Я к тебе спешила». Да какая разница!

Она искала меня!

Каблуки-шпильки трижды щелкают. Женя в середине комнаты. Всего три шага, а сколько грации! Белые ремешки туфель на загорелых лодыжках, точеные икры, плавно переходящие в колени, над которыми колышется оборка легкого платья. Она смотрит только на меня. Она не замечает ни злорадства Карповой за спиной, ни напряжения в позе хозяйки кабинета. Кроме меня, для нее никто сейчас не существует.

Я кладу недоеденный бутерброд. Между зубов остатки колбасы, и запах во рту не самый свежий.

– Женя… – Мои глаза прилипают к ее открытым плечам. Тонкие бретельки поддерживают ткань чуть выше груди.

Два четких пупырышка на синем платье в белый горошек не оставляют никакого сомнения, что лифчика на девушке нет. Узкая кисть руки лежит на вызывающе белой сумочке. Волосы прибраны сзади в замысловатую прическу. Голова наклонена, одинокая прядь покачивает изогнутым кончиком ниже подбородка.

Я около Жени. Наверное, чтобы там оказаться, я передвигал ногами, но совсем не помню этого. Она смело берет меня за руку, и мы выходим в коридор.

– Женя, я тебе звонил. Недавно… Все прошло нормально, – мямлю я.

Она совсем не слушает и толкает меня к стене. Карие глаза с поволокой блуждают по моему удивленному лицу. Изогнутые ресницы опускаются, тонкие руки взмывают и смыкаются на моей шее. Пальчики давят нежно, но властно, я наклоняюсь к милому лицу. Мягкие открытые губы несколько раз ласково прикасаются к моим, а затем жадно накрывают рот.

Я в первый раз целуюсь с Женькой Русиновой! Точнее, она целует меня. Я замираю. По коридору ходят какие-то люди, они наверняка пялятся на нас. Совсем рядом слышится удивленное хмыканье Карповой. А еще этот проклятый колбасный запах!

Но Женьке все равно. Она вжимается в меня, и от движения ее губ я забываю, где нахожусь. Все вокруг заволакивает туман. Сейчас существуют только она и я! Больше – никого!

Наши губы разлепляются, ее влажное дыхание совсем рядом. Между нашими лицами меньше сантиметра.

– Женька, милая… – Нужны какие-то слова, но их у меня нет. В голове сладкая пустота. Я прижимаю гибкое тело, остро ловя новые неизведанные ощущения. – Женька…

– Потом, потом. – Ее пальчик игриво нажимает на мои губы. Хочется его куснуть.

– Ты ради меня пришла?

– Не только. – Ее руки соскальзывают с моих плеч и упираются в грудь.

Я впервые так близко вижу бездонные омуты карих глаз. В них можно утонуть. Взгляд затуманен. Дуги бровей, как профиль накатывающейся волны. У переносицы гуще, утончаются к краям. В глазах есть что-то восточное – страсть и тайна.

– А к кому еще?

– Мне хвосты надо сдать…

– Так сессия же была в июне?

– Я с Юрой в Ялту ездила. – Она мягко отстраняется. Когда она серьезна, ее сжатые губы приобретают идеальную форму – галочка посередине верхней, прогибающаяся дуга нижней.

– Я тебе еще ничего не рассказал, – спешу сказать я, чувствуя, что она исчезает.

– Мне назначено. Ждут. – Она нежно улыбается, губы меняют форму – верхняя растягивается в линию, но нижняя сохраняет дугообразный изгиб. – Тиша, приходи ко мне вечером…

Она быстро скользит по коридору и взбегает по лестнице. Я упрямо тащусь за ней.

– Не ходи за мной! – строго машет она, брови вновь хмурятся.

Она около широкой двустворчатой двери. Один раз ударяет костяшками пальцев. Дверь торопливо распахивается, словно кто-то дежурил с той стороны. Сальные выпученные глазки на горбоносом лице встречают ее. Женя скрывается за дверью. Щелкает замок.

В коридоре неприятная тишина. Я плетусь к незнакомому кабинету, смотрю на табличку: Амбарцумов Левон Суренович. Декан.

Зачем в таком легкомысленном платье она пришла к декану? Почему дверь закрыли на замок? А как на нее смотрел этот лысый коршун!

Я замахиваюсь кулаком и хочу стучать в ненавистную дверь. Но рука безвольно опускается. Я сажусь на ступеньки и жду. Время тянется медленно. На меня натыкаются редкие сотрудники. Глупо! Как все глупо!

Я ухожу. К Ирине вернуться почему-то стыдно.

Я в лаборатории. Евтушенко склонился над бумагами. Карпова прильнула к нему и жадно ловит объяснения.

– Что там с алгоритмом? – спрашиваю я.

Карпова изучающе меня рассматривает. Видимо, ее удовлетворяет мой растерянный вид, и она улыбается. Ее плечо демонстративно соприкасается с Сашиным. Евтушенко близоруко щурится. Он без очков.

– Мы уже все придумали. Количество итераций сокращается на порядок, – сообщает он.

– Да! – поддакивает Карпова, еще теснее прижимаясь к Саше. – Пока некоторые развлекаются, мы работаем.

У меня такое впечатление, что я здесь лишний.

– Молодцы, – одобрительно бурчу, хотя в голосе равнодушие.

«Вечером… Женя обещала вечером…» – сладко вспоминаю я.

Мне не хочется корпеть над формулами и операторами. Я думаю только о Жене. Вечер, побыстрее наступил бы вечер. Воображение рисует нечто сладко-туманное, до сих пор неизведанное. Я и она в спальне. Полумрак, объятия, близость…

Но реальность оказалось совсем иной. Душное нутро шкафа вместо мягкой постели.

ГЛАВА 9

Сжавшись калачиком, я сидел в платяном шкафу. Когда в последний раз я залезал в шкаф? Наверное, лет в шесть, играя в прятки. Тогда был азарт и возбуждение от игры. А сейчас двадцатилетний дылда стыдливо притаился, обхватив колени, среди женских платьев.

В шкаф меня запихнула Женя Русинова. Я и возразить не успел. Не до того было. Мы разговаривали наедине, когда в дверь неожиданно позвонили.

– Это Юрий, – встрепенулась она и сразу же отправила меня в шкаф.

Получилось как в анекдоте: возвращается муж – любовник прячется в шкафу.

Но я не любовник! К сожалению. А Юрий Борисович Евгении не муж! Могла бы сказать, что встретила одноклассника. Представить. Я бы вежливо откланялся и ушел. Но не захотела, выбрала другой вариант, унизительный и опасный. Наверное, Калинин страшный ревнивец. Его понять можно. Да и время уже позднее для безвинной встречи с одноклассником «тет-а-тет».

Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки «Командирских» показывали начало одиннадцатого.

Время пролетело быстро, с тех пор как после университета я отвез Ирину домой, где она непременно захотела угостить меня ужином, долго возилась на кухне и переругивалась с мамочкой. У той сдвинули график дежурств, и застать ее дома Ирина не ожидала. А потом я через весь город на перекладных добирался до квартиры Жени.

– Я пришел, – радостно воскликнул я, когда Женя открыла дверь.

Моя улыбка натолкнулась на ее озабоченное лицо.

– Проходи, – прошептала она, сдвинув брови.

Мы вошли в комнату. Она сделала жест рукой, и мы расположились в креслах. Я оказался на месте вчерашнего покойника. Женя была все в том же платье в горошек, что и днем, только ее густые черные волосы были распущены. Она в раздумье наматывала кончики волос на указательный палец и тут же их распутывала.

– Как прошел экзамен? – поинтересовался я. Мне не давал покоя большой хищный шнобель Левона Суреновича.

– Хвосты? А-а… Сдала, – рассеянно ответила она.

– Ты всегда так экзамены сдаешь?

– Как так?

– Ну вот так… Наедине с преподавателем, в отдельном кабинете…

– Ты на что намекаешь? Какое тебе дело? Как хочу, так и сдаю!

Разговор не клеился. От мягкого дневного поцелуя не осталось и воспоминания. Казалось, те счастливые мгновения были в какой-то давней прежней жизни.

Я опустил взгляд на журнальный столик, разделяющий нас. Вчера здесь стояла бутылка коньяка.

– Откуда взялся этот коньяк? – Я показал пальцем, словно бутылка все еще находилась между нами.

– Андрей принес с собой.

Я вспомнил, что уже задавал этот вопрос. И ответ был тот же самый.

– Странно… Он принес отравленный коньяк и сам его выпил.

– Может, в магазине суррогат подсунули?

– Ты что, это был мгновенный яд, а не поддельная бурда, из-за которой бывает расстройство желудка и трещит башка. Подумать только, ведь ты тоже могла его выпить!

– Я уже говорила, что терпеть не могу крепкие напитки. Мы помолчали. Женя понуро смотрела на стол, что-то вспоминая.

– А куда вы… Андрея… – еле слышно произнесла она.

– Положили на скамейку.

– Какую скамейку?

– На городской остановке.

– Просто на скамейку?

– Да.

– На обычной остановке?

– Самой обычной.

– Какой ужас!

– А что бы ты хотела? В реку?

– Не злись. Мне его жалко…

– Утром его, наверное, нашли.

– Да уж, нашли… Юрий из-за этого срочно из Москвы вернулся. Когда ты позвонил в дверь, я думала, что это он.

Последние слова меня неприятно укололи. Выходит, она ждала совсем другого мужчину и поэтому не обрадовалась нашей встрече. Опять воцарилось молчание. Все шло совсем не так, как я планировал.

И тут в прихожей затренькал звонок. Требовательный. Властный.

После чего я и оказался в шкафу.

– Сиди тихо, – решительно шепнула Женя и плотно прикрыла дверцу.

Я погрузился в душную темноту. Голова просунулась между платьями. Словно влез в густой куст, где огромные листья сшиты из ткани. По лицу струилось нечто гладкое и прохладное. Нос вдыхал запах холодной свежести. Так пахнут яблоки, принесенные с мороза. На плечах лежала грубоватая ткань тяжелой юбки. Пальцы ощупывали другие платья и блузки, ладони тонули в плотных занавесях одежды, мысли возбуждали воображение. Все это бывает очень близко к ней, обнимает ее тело, впитывает ее запах! Я просунул руку внутрь прохладного платья, представил, как Женя около зеркала надевает его, как ткань скользит по ее коже, вздрагивает при поворотах ее тела… И задохнулся от восторга.

Голоса переместились из прихожей в комнату.

– Юра, может, на кухню? Чаю попьем, – предложила Евгения. Чувствовалось, что она сдерживает вошедшего мужчину.

– Какой тут чай! – Озабоченный мужской голос переместился в центр комнаты. – Ты представляешь, я сюда летел, думал, несчастный случай или ошибка какая-то. А тут – на тебе! Отравление цианидом! Это уже факт, медэксперт дал заключение. И труп явно на остановку подбросили. Не мог он там умереть! Что ему делать на остановке общественного транспорта? У следователя масса вопросов ко мне. Уже звонили… И тон такой, знаешь, наглый. Не то что раньше. Завтра встречаемся.

– Успокойся, Юра. Ты ведь ни при чем.

– Не скажи. Ведь это убийство. Убили моего ближайшего сотрудника. Ну ты же Андрея прекрасно знаешь. Незаменимый был помощник. Теперь я должен обязательно убийцу найти. И быстро. А то слухи поползут… Не отмажешься. И замолчать невозможно! Десятки людей тело видели. На людной улице выложили, подлецы. Кто-то действовал очень дерзко. Словно знак какой-то мне подал.

Застонало кресло, тяжелая фигура долго принимала удобную позу.

– Юра, а тех, кто тело подбросил, неужели никто не видел? – вкрадчиво спросила Евгения.

Мне показалась, что она угнездилась на валике кресла рядом с Калининым. Воображение быстро дорисовало его руку, лежащую на бедре девушке. Я куснул платье. Как еще я мог выразить свое раздражение?

– Я из Москвы районному прокурору звонил, велел, чтобы лучших специалистов на это дело выделили. Следователь активно работает по этому вопросу. Завтра узнаю. Ты мне лучше вот что скажи: Андрей вчера к тебе не заходил?

– Андрей? – Евгения выдержала паузу и очень лениво произнесла: – Ну что ты. С какой стати?

Я оценил ее актерские способности.

– Да, понимаешь, не можем разобраться, где он был вчера вечером? Я тебя из университета подвез… Кстати, как дела с экзаменами, котенок?

– Нормально. Сдала.

– Молодец, молодец, киска. Если совсем уж тупик будет, обращайся, решим вопрос. А так, лучше сама. Ты ведь у меня умница, красавица… У-у, какая ножка. Все отдам за эти ножки… Ну что ты, что ты…

– Юра, подожди. Что про Андрея удалось выяснить?

– В том-то и дело, что ничего. Я тебя подвез домой, заскочил на работу и срочно в Москву. Попросил, чтобы рейс задержали. Андрей меня в аэропорт проводил. У нас так принято. У меня пакет завалялся, я ему передал. Там коньяк оставался, еще что-то. Шофер сегодня доложил, что Воробьев его попросил высадить в центре. На твоей улице, кстати. Что ему в этом районе надо было? Живет ведь он в другом месте. Жил… Э-эх… У тебя выпить есть?

– Нет, – торопливо ответила Евгения.

– С женой его я разговаривал. Андрей ей звонил в тот вечер. Сообщил, что на службе задерживается. Соврал… Но ей я этого, конечно, не сказал. У него же остался маленький ребенок. Вот беда! А по всему получается, что у Андрея любовница была. С чего бы ему иначе врать?

– Все вы, мужики, одинаковые. Мало вам одной!

– Котенок, ну что ты! Ты для меня почти жена. Ты же знаешь. Лапонька моя, солнышко… – последовало звучное чмоканье.

Я напрягся, рука смяла висящую перед носом ткань. Пусть только попробует, старый козел, устроить любовную сцену Выйду и… Как я поступлю, я не успел решить. Рука дернулась, вешалка качнулась и стукнулась о стенку шкафа. Касание было не сильным, но звук показался громким, ведь я сидел словно внутри барабана. В кулаке оказалась смятая кофточка, я замер.

– Юра, ну, хватит, – резко оборвала нежное воркование Женя. Послышались ее легкие шаги. Она явно выскользнула из объятий. Ее голос звучал уже с другой стороны: – Сейчас не время. Мне тоже очень жалко Андрея.

– Да, Андрей… Угораздило же его вляпаться в дурацкую историю. Все так некстати!

– Ты о чем? Он умер!

– Он-то умер, а нам еще жить. Наверняка будут опрашивать его окружение, родственников, знакомых. Следователь и тебе может задать вопросы. Но я попрошу, чтобы тебя не тревожили.

Зазвонил телефон. Зуммер гудел прямо за стенкой шкафа.

– Слушаю, – раздался осторожный голос Жени.

Я чувствовал ее присутствие совсем рядом, казалось, протяни руку и достанешь. Тело непроизвольно развернулось, шкаф скрипнул. Я замер, стараясь не дышать. Если так хорошо слышно ее, то и меня могут услышать.

– Это тебя, – громко произнесла Женя.

Я вздрогнул, мне показалась, она обращается ко мне.

– Меня? – удивился Калинин. – Кто это еще?

Он взял трубку, кашлянул, голос приобрел строгие нотки:

– Калинин у аппарата… А-а, ты, Петр Кириллович. Как меня здесь вычислил?.. Очень надо? Понимаю, понимаю… Важный вопрос, говоришь. Минутку.

По едва слышным движениям я догадался, что Калинин прикрыл ладонью трубку.

– Женечка, ты чай предлагала. Сходи, котенок, на кухню. Приготовь.

Тембр его голоса легко варьировался от нежно-домашнего до начальственного. Когда Женя вышла, он сухо спросил:

– Ну, в чем дело, Кириллыч?

Калинин оперся о шкаф, стенка дрогнула. Он, видимо, развернулся так, чтобы разговор не был слышен в другой комнате. Но я, напротив, теперь мог улавливать и слова собеседника.

– Проблему ты мне создал, Юрий, – хрипел голос в трубке.

– Жизни без проблем не бывает. В чем дело-то?

– Машину из твоей доли ты зачем в городе оставил? Да еще в ГАИ зарегистрировал?

– Да ладно, велика проблема…

– Нет, Юра, ты, видимо, не понимаешь или прикидываешься, – шипела трубка. – Это левая «Волга». Ее нет ни в одних документах на заводе. Ее в природе не существует!

– Кириллыч, не кипятись. Мне просто срочно понадобилась машина здесь, в городе.

– Борисыч, ты подставил всё дело! Понимаешь? Не только меня, а других авторитетных людей. А они на твои чины смотреть не будут. Я тебе отстегиваю машины, чтобы ты сбывал их в Среднюю Азию. Моя вотчина – Кавказ. Надо строго выполнять обязательства!

– Кириллыч, бывают в жизни обстоятельства…

– Обстоятельствами не прикрывайся! У меня тоже бывают обстоятельства, но я себе такого не позволял. Ты пренебрег элементарной осторожностью!

– Ну все, все. Подумаешь – одна машина.

– Да еще на бабенку какую-то оформил. Она же хвастаться будет. У соседей вопросы возникнут: откуда? Она сболтнет. И пошло, и поехало. Любой опытный чинуша вмиг дело раскрутит. И в Москву капнет.

– Ты что предлагаешь? – засопел Калинин.

– Срочно уничтожь машину. Чтобы она сгорела со всеми документами. И не в нашей области, а где-нибудь подальше. А потом снимай с учета как не подлежащую восстановлению.

– Ну, это… Ты хватил. Новая совсем.

– Юра. Это не просьба. Это требование. И я два раза повторять не буду! Или ты делаешь, как я говорю, или…

– Что или?

– Я через Отара Тбилисского работаю. А у законников нравы крутые.

– Ты что, мне угрожаешь?

– Понимай как хочешь. Я все сказал. Даю два дня. А дальше я ни за что не ручаюсь.

Я услышал гудки. Гудки были долгими. Потом гулко сотряслась деревянная стенка – Калинин жахнул кулаком по шкафу. На меня свалилась тяжелая юбка. Дверца шкафа качнулась и с пронзительным скрипом отъехала. Свет расширяющейся полосой вторгался в мое убежище. Сейчас Калинин шагнет в центр комнаты, и мое присутствие будет раскрыто.

– Женя! – крикнул Калинин.

Но торопливые шаги домашних тапочек на твердой подошве уже стучали по коридору. Дверца к этому моменту распахнулась полностью. Я повернул голову. Согнутая спина в коричневом костюме удалялась от шкафа. Ниже поясницы костюм был сильно смят. Я почему-то представил такое же помятое выражение на лице Калинина. Он плюхнулся в кресло. Тяжелая голова с седыми висками поворачивалась ко мне. Я прикрылся юбкой. Как ребенок, честное слово.

Лучше бы он меня застал в квартире, чем в таком глупом положении!

И тут шаги Жени остановились около шкафа. Дверца шумно захлопнулась. В закрывающейся щели я заметил уголки глаз Калинина. И сразу – темнота.

– Что случилось, Юра? – Встревоженный возглас Жени метнулся к креслу.

– Ничего. Ничего особенного. Обычные трудности. – Он надолго замолчал. Потом глубоко вздохнул: – Ну ладно. Я поеду. Завтра тяжелый день предстоит.

Мне сразу стало легче. У порога они поцеловались. Я слышал шорох одежды и звук разлепляющихся губ. Когда захлопнулась дверь, Женя вернулась к шкафу. Заскрипели мебельные петли. Полоса света накрыла мою согнутую фигуру.

– Вылезай, Тиша. – Женя улыбалась. Локоны черных волос подрагивали как пружинки. – Ты не заснул?

Она озорно смотрела на меня, словно мы действительно играли в прятки, и она наконец меня нашла. Но у меня было совсем другое настроение. Я развернулся и свесил ноги на пол. На плечах громоздился ворох одежды.

– Что у тебя с ним? – спросил я, уткнувшись глазами в пол.

Женя отвернулась и отошла. Я услышал голос, похожий на шелест листвы:

– Я его любила.

– Он же старый! – выкрикнул я.

– Он хороший.

– Но он… – Я смотрел на ее тонкую талию, которая была прямо передо мной, и не находил слов. – Но так нельзя!

– Что нельзя? – Она порывисто обернулась.

– Жить с ним. Целоваться с ним.

– Лучше человека я не встречала. – Она вновь отвернулась. Волосы веером рассыпались по обнаженным плечам.

– Так почему же ты ничего не сообщила ему про Андрея? Почему ты вчера позвала меня?

– Юрий был в Москве.

– А сегодня? Почему ты ему соврала? Она долго молчала, прежде чем сказать:

– Я любила его, и нам было хорошо… А сейчас я люблю свои воспоминания… Раз все уже произошло, лучше ему не говорить.

– Женя, Женечка. Что ты несешь? – Я встал и зло швырнул белую блузку, все еще зажатую в руке.

Ткань раскрылась в полете и смятым парашютом приземлилась на кровать. Я узнал кофточку, в которой впервые увидел Женю в университете. Яркий образ полоснул вспышкой воспоминания – белая фигура, безумная грация в простых движениях. Меня потянуло к ней. Затекшие ноги слушались плохо. Руки сжали хрупкие плечи девушки, губы шепнули с надеждой:

– А может, бросишь его?

Она дернула спиной и выскользнула. Ее глаза брызнули искрами:

– Ради кого? Ради тебя? Я тебя совсем не знаю!

– Меня? Почему? Почему ради меня? Найдешь молодого парня, – от обиды я нес полную чушь, сам понимал это, но продолжал монотонно твердить: – Познакомишься, влюбишься. Ты заметная. В университете много студентов. Это так естественно, чтобы молодые любили молодых.

– Замолчи! – Женя села в кресло, скрестила ноги. Голые коленки возвышались над журнальным столиком. – Думаешь, у меня не было молодого? Был. Самый первый…

Она повернула голову и больше не смотрела на меня. Казалось, она рассказывала одинокому цветку на подоконнике:

– Во время вступительных я жила в общежитии. Влюбилась в абитуриента. Втюрилась по уши. Его звали Вовка. Фигурой напоминал тебя. Когда он со мной переспал… Это было так противно… Запах дешевой выпивки изо рта, потные руки, пыхтение… И все молча… Да что говорить! Но больнее всего не это… Я думала, на следующий день он обязательно меня найдет, и мы будем теперь вместе. Но он не пришел… Я сама нашла его вечером. Я летела к нему, а у него… Полное равнодушие в глазах. И разговоры все про то, как набухались вчера, как было клево, как кто-то подрался, а кто-то заблевал весь туалет. Мне показалось, что он даже забыл про меня. Но он помнил. Сказал, ты дверь не закрывай, мы сейчас с парнями выпьем, и я к тебе приду. Вот так все просто… А на лице такая ухмылка… Я проплакала всю ночь… И больше не хочу такого.

Мне показалось, что на ее глазах выступили слезы. Но она не сделала ни одного движения, чтобы их вытереть или стряхнуть. Только поджала колени, обхватила их руками и стала похожа на свернувшегося в кресле котенка. Волосы полностью скрыли ее лицо. Я стоял посередине комнаты и не смел подойти.

– А Юрий Борисович мне встретился позже, – продолжила она рассказ. – Я не прошла по конкурсу и просто не знала, что делать. Он мне очень помог. Он был как волшебник. Он мог все! Я стала студенткой. Сначала меня приняли на вечернее отделение, а через месяц перевели на дневное. Юрий Борисович дарил мне бесконечные подарки. Такие милые… Он умел ухаживать и ждать. Я к нему привыкла, он даже мне понравился. Мне нужно было как-то его отблагодарить… С ним все было по-другому. Он был ласков и безумно нежен… Все так отличалось от того, что я испытала раньше. Мне было с ним очень хорошо… А потом он мне подарил вот эту квартиру. Я его полюбила… Сильно полюбила. Я была счастлива. Ощущала себя женой. Мы были почти как в браке. В гражданском. Он не жил со мной постоянно. Это был скорее гостевой брак. Главное, я любила… А сейчас… Сейчас не знаю. Сейчас мне с ним удобно.

Она затихла. Я с трудом осмысливал услышанное. Молчание набухало, как река в половодье, и разделяло нас. Берега раздвигались.

Я направился к двери. Женя не окликнула и не проводила. Замок захлопнулся за спиной, и я скатился по лестнице в дождливую ночь.

Дождь мешает, если от него пытаешься укрыться. Я не пытался. Дождинки скапливались в волосах, и, набрав силу, стекали по лицу и шее, мокрыми червяками заползали под воротник. Но мне было все равно. Волосы слиплись и вытянулись, напряженное лицо словно оделось в водяную маску. Потом промокла одежда на плечах и бедрах. Потом ступни ног, хлюпающие по лужам, затем все остальное. Но меня это не касалось. Мокло только мое тело, а вся моя сущность, то, из чего состоит человек кроме плоти, в десятый раз переживала историю Женьки Русиновой.

И это было в тысячу раз хуже.

Она любила другого! Она отдавала себя другому!

Я домысливал то, о чем она умолчала, и мне было безумно больно.

Где-то внутри меня сдвинулась тектоническая плита. Кипящей струей изрыгнулся вулкан. Боль расплывалась огненной лавой, заливая внутренности. Я полыхал и, казалось, мог прикосновением воспламенить листву. Но все вокруг было мокрым. Душа моя рвалась на части и кричала: «Ну почему тогда меня не было рядом с ней? Все было бы иначе!»

ГЛАВА 10

Дверь в общежитие открыл Франц Оттович. – Разве так можно, молодой человек? – встретил он меня изумленным возгласом. – Вы совершенно мокрый.

Я равнодушно посмотрел в небольшое зеркало на стене. Мокрые волосы прилипли ко лбу, на оттопыренных кончиках дрожали капли. Рубашка потемнела, обхватив неровными складочками грудь и плечи. Тусклый взгляд, обращенный внутрь, с трудом возвращался из глубин переживаний.

– Давайте я вас чаем напою, а лучше сразу переодеться. Ведь вам, наверное, холодно? – суетился старый вахтер, доставая вторую чашку.

Я плюхнулся на дерматиновый диванчик рядом со столиком вахтера. О чем он спрашивает? Холодно? Рука стряхнула брызги с волос. Ладонь прохладная, нос тоже, но внутри полыхал обжигающий огонь ревности.

– Мне не холодно. Мне больно, – обреченно брякнул я.

– Та-ак… По-моему, я понимаю. – Франц Оттович пытался что-то разглядеть на моем пустом лице. – Это из-за Женечки?

– Вы ее знаете? – удивился я.

– Я слышал только ее голос. Но этого достаточно.

– Почему девушки влюбляются в старых козлов? – вцепился я ожившим взглядом в вахтера.

– Ну, это вы, Тихон, хватили. Чай пейте. Вот и варенье. Из крыжовника. Прошлогоднее еще осталось. Скоро будем новое делать. – Франц Оттович придвинул мне чашку и блюдце с вареньем. – Так кого вы считаете старым козлом? Человека вроде меня?

– Нет, что вы, Франц Оттович, – спохватился я. – Я не про вас. Я другого имел в виду. Ему лет сорок пять – пятьдесят, наверное. Но ей-то всего двадцать!

– Ну, сорок пять – это для мужчины не возраст. А что касается вашего вопроса, так девушки чаще всего ждут, чтобы их выбрали. Так природой заведено. Активность проявляют самцы. Естественный отбор по теории Дарвина. Изучали, надеюсь, такую? Пассивные самцы вымерли, не оставили потомства. А самочки должны быть красивыми, чтобы активные самцы на них обратили внимание. На первом этапе девушки обычно приглядываются и позволяют себя любить.

А задача мужчины – влюбить ее в себя. Влюбленная женщина совсем не то, что просто любимая. Попомните мои слова.

– Любимая, влюбленная, – я вслушивался в новый смысл заезженных слов и, кажется, понимал старика. – А как ее в себя влюбить?

– Вот, видите, в чем недостаток молодости. Вы еще не знаете, как это делается. А опытный мужчина, если он добрый и щедрый и по-настоящему любит, добьется взаимности очень быстро.

– Ну, он же… некрасивый.

– С чего вы взяли?

– Седой уже.

Ладонь вахтера прошлась по белому ежику волос, губы усмехнулись.

– Это не столь важно.

– А что важно?

– Отношение к женщине.

– Отношение… – Я хлебнул чай, попробовал варенье. Кисло-сладкое, в самый раз. И тут же вырвалось: – Но я же люблю ее!

– А в чем это выражается?

– Я хочу ее, – выдохнул я и отвел глаза.

– А до встречи с ней вы никого не хотели?

– Почему? Да я… почти всегда хочу.

– Значит, вы всегда влюблены?

– Нет. Это на уровне физиологии.

– Вот именно. Гормоны, мужские гормоны играют. Так, может, и сейчас у вас не любовь, а так…

– Нет, сейчас совсем по-другому. Я все время о ней думаю, я… я сгораю от любви.

– Или от ревности?

– От ревности тоже, – согласился я. Вахтер усмехнулся:

– Этим молодежь и отличается от стариков. У вас – огонь, у нас – пепел. Эх, пойду-ка я за водичкой схожу. Ночь еще долгая впереди.

Он взял чайник и заковылял по коридору.

– Франц Оттович, давайте помогу, – запоздало предложил я.

– Нет, мне все одно в туалет надо. Ты за дверью пока пригляди.

– Хорошо. Не беспокойтесь.

Оставшись один, я вспомнил разговор Калинина по телефону с неким Петром Кирилловичем. Левые автомобили. Вот, оказывается, как делают деньги чиновники. Калинину угрожали, ссылаясь на Отара Тбилисского. А фамилия погибшего Андрея – Воробьев. Много нового я узнал из случайно подслушанного разговора. Надо записать, пока не забыл.

Я взял маленький листочек со стола и написал: «Отар Тбилисский. Андрей Воробьев. Петр Кириллович». Хотя фамилия Калинина и без того слишком хорошо врезалась мне в память, я приписал и ее.

Из коридора послышались шаги вахтера. Объяснять свои записи постороннему человеку не хотелось. Я торопливо согнул бумажку и сунул в кошелек. Как только старик включил чайник, я поспешил распрощаться.

Утром меня разбудил стук в дверь.

– Заколов, вас к телефону, – услышал я голос Франца Оттовича.

Меня как пружиной подбросило с кровати. Женя! Я напялил штаны и стремглав пронесся по коридору. За спиной затихал хриплый голос вахтера:

– Я уже собрался уходить, а тут звоночек. Вас…

Меня умиляло, что семидесятилетний человек ко всем студентам обращался на вы. Он еще что-то объяснял, но я уже схватил трубку:

– Женя! Привет!

Трубка дышала тишиной. Я различал даже звук разлепляющихся губ.

– Привет, Заколов, – раздался в телефоне неуверенный голос. – Но это не Женя. Я – Ирина. Глебова.

– Да. Ира. Здравствуй. – Я вмиг стух, словно из меня выпустили пар, и попытался оправдаться: – Тут мне неправильно сказали…

– Ничего я не успел сообщить, – шипел рядом недовольный вахтер. – Евгению я бы узнал.

– Быстро бежал, почти летел. Отдышался? – иронично поинтересовалась Ирина. Затем в ее голосе проявились твердые нотки преподавателя: – Я вот к тебе по какому вопросу звоню. Не мог бы ты сегодня подучить меня водить машину?

– Да, конечно.

– Сегодня суббота. У тебя, наверное, какие-то планы?

– Нет. Никаких планов, – промямлил я.

– Когда сможешь приехать?

– Могу сейчас.

– Приезжай. Я жду.

– Хорошо.

Возникла пауза. Никто не клал трубку.

– Ну, до встречи! – бодро воскликнула Ирина.

– До встречи, – тусклым эхом отозвался я.

Ирина встретила меня в машине. Она посигналила, когда я попытался сунуться в подъезд.

– Теперь я буду учиться как следует. Чтобы от тебя не зависеть, – сразу заявила она. – Ты у нас человек занятой. Нарасхват, можно сказать.

– Почему? Сегодня я совершенно свободен.

– Правда?

– Конечно.

Невнятная напряженность между нами исчезла. Ирина улыбнулась:

– Давай я сама попробую со двора выехать.

– Давай, – согласился я. – Только делай все по моей команде.

– Хорошо. – Она пристально взглянула на меня и, не отводя глаз, прошептала: – Иногда, когда мной командуют, это так приятно.

Мы колесили по тихим субботним улицам. Управление автомобилем давалось Глебовой все лучше и лучше. Я мог отвлечься от дороги. Глаза невольно косились на Ирину. На ней был летний сарафан и простенькие босоножки. Съехавший к талии подол она не поправляла. Обнаженные гладкие ноги от щиколоток до середины бедра казались просто идеальными. Их матовая белизна на фоне черных ковриков явно возбуждала меня.

Я поймал себя на мысли, что сдерживаю желание прикоснуться. Когда она переключала скорости, верхний край сарафана оттопыривался, и мои глаза нагло лезли в образовавшуюся щель. Прическа Ирины обрела непривычную пышность. Видимо, она с утра помыла волосы и уложила феном. Легкий запах духов, исходящий от нее, особенно ярко ощущался в салоне нового автомобиля. Ногти на руках и ногах были покрашены в розовый цвет, чего я раньше не замечал. А может, не обращал внимания.

Все это заставило меня сомкнуть колени и положить сверху руки. Я стеснялся неконтролируемого возбуждения.

– А теперь куда? – спросила Ирина, затормозив на светофоре.

– Что? – встрепенулся я и посмотрел на дорогу.

– Ты командовать будешь?

– У тебя уже так хорошо получается, что я могу поспать.

– Тоже мне учитель. А если бы я на занятиях спала?

– Спала? С кем? – неожиданно вырвалось у меня.

– Ишь ты! Разговорился, наконец. – Ирина от души рассмеялась.

Светофор переключился. Я монотонно приказывал:

– Зеленый! Сцепление. На первую. Плавно отпускаем. Ирина тронулась и озорно сообщила:

– А теперь я буду командовать. Мы едем на пляж, купаемся и загораем!

Я высунул ладонь в окно. Солнце явно припекало. От ночного дождя не осталось и следа.

– День будет жаркий, – решил я.

– Вот именно! Я взяла воду и бутерброды. – Она кивнула на сумку на заднем сиденье.

– Только я плавки забыл.

– Не беда. Заедем в общежитие. Мы же на колесах!

– Вперед! – Ее идея мне нравилась все больше.

В общежитии я застал Сашку Евтушенко на пороге нашей комнаты.

– Ты куда? – торопливо спросил я, ворвавшись в дверь.

– На пляж. А ты откуда такой возбужденный?

– На пляж? Здорово! Я тоже туда собираюсь.

– Так пойдем вместе. Погода отличная.

– Хорошо, только я… с Ириной.

– Какой? – не сразу понял Сашка.

– Нашим преподавателем.

– Даже так?

– А почему нет?

– Ну и я не один.

– А с кем?

На этот вопрос ответил дерзкий женский голос:

– Со мной.

В дверях появилась Ольга Карпова. В голосе и позе чувствовался вызов. Она оперлась на косяк и, прищурившись, буравила меня взглядом. На руке покачивалась сумочка из мешковины с бахромой, пальцы небрежно сжимали дужку зеркальных очков. Короткое платье в крупных ярких цветах задралось наискосок, на скрещенных ногах выделялись круглые коленки.

– Ты, Заколов, все время занят. Мы решили без тебя. Сегодня я уже слышал подобные слова о своей мнимой занятости. И каждый раз их говорили с упреком, будто я от чего-то увиливаю.

– Ребята, поедемте вместе, – я попытался улыбнуться. – Какие проблемы!

– А Глебова? – многозначительно поинтересовалась Оля. – Она, думаешь, будет в восторге?

– Ну конечно. – Я наконец нашел свои плавки и прикидывал, куда их положить. Сашка приоткрыл пакет, который держал в руках, плавки нырнули туда. – О чем речь? Заодно наше задание по программированию обсудим.

Я дружески подтолкнул Ольгу ниже талии. Она кокетливо улыбнулась, но демонстративно отстранилась, стараясь держаться ближе к Саше.

Мы направились к машине. Мне было немного неудобно. Как нас встретит Ирина? Возможно, ей не понравится спонтанное расширение компании.

Но это опасение оказалось мелочью по сравнению с поджидавшей нас неприятностью.

Около автомобиля мы застали встревоженную Ирину. Не обращая внимания на ребят, она бросилась ко мне:

– Представляешь, я сижу в машине, никого не трогаю, вдруг останавливается милиция и просит предъявить документы. Я так перепугалась! А что, если документы не те, и «Волгу» отберут? А я к ней уже так привыкла. Но, слава богу, все обошлось, документы вернули. Но потом они осмотрели салон и попросили открыть багажник. А у меня рука трясется, в замок не попадаю. Кошмар! Они на меня так смотрели! Словно я преступница. Вон, только отъехали.

Она показала на удаляющийся автомобиль с милицейской символикой.

– А что они искали? – стараясь сдержать тревогу, спросил я.

– Не пойму! Один другому пробурчал: глупое, мол, задание, в городе полно светлых «Волг». Да! Они нашли в салоне между сиденьями импортную заколку для галстука. Блестящую, с драконом. Спросили, чья? А я не знаю. Ты без галстука ходишь. А больше никого в машине не было. Они забрали, переписали номер машины, мои данные и уехали.

– Не уехали, – мрачно покачал головой я и показал на дорогу.

Милицейский автомобиль остановился и задним ходом быстро возвращался к нам. Мы с Сашкой многозначительно переглянулись. На лице Евтушенко красовалась кислая мина, словно он, не разобравшись, хватанул зубами лимон вместо яблока. Моя физиономия вряд ли выглядела лучше.

В памяти всплыла откинутая фигура Андрея Воробьева в кресле, расслабленный галстук и блестящая полоска на груди. Так и есть, я вспомнил необычный зажим для галстука в форме дракона. Вот это прокол! Выгружая тело, мы не заметили, что заколка осталась в салоне. И даже утром я не догадался все проверить! Ведь стоило просто заглянуть под сиденья… Идиот!

Я бросил взгляд по сторонам. Мелькнула трусливая мысль: бежать? Бесполезно, милиция – это не таксисты. Мы засветились по полной программе.

– А, ребята… – Ирина только сейчас заметила Сашу и Олю.

– Они тоже на пляж собрались, – вяло объяснил я. – Возьмем?

– Конечно, конечно, – Ирина торопливо кивнула. Судя по глазам, голова ее была занята совсем другими, неприятными мыслями. Чего уж говорить обо мне?

– Если отпустят, – чуть слышно произнес Саша.

– А чего нам волноваться, – бодро заявила Ольга. – Ну, ищут каких-то бандитов. Работа у них такая. А мы-то при чем?

Святая простота! Я искренне позавидовал ее спокойствию.

Высокое жужжание задней передачи противной волной подкатило к нам. Белые огни в подфарниках милицейского автомобиля погасли.

Все! Как говорится, приехали!

ГЛАВА 11

Из подъехавшего автомобиля лениво вышел милиционер.

– Капитан милиции Прохоров, – устало представился он. – Разрешите ваши документы.

– С собой только студенческие билеты. – Евтушенко попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

– Вот права. – Я автоматически достал водительское удостоверение и тут же понял, что поступил опрометчиво.

Капитан с интересом ухватился за документы, в глазах появилась бодрость.

– Тихон Петрович, где вы были позапрошлой ночью?

– Как где, в общежитии. – Я старался держаться невозмутимо.

– Вот наша общага, – показал Сашка.

– Угу, – буркнул капитан, по-прежнему изучая меня. – А машину эту доводилось водить?

– Да. Помогаю хозяйке.

– Гражданка Глебова утверждает, что «Волга» всю ночь простояла у нее во дворе.

– Конечно! – Ирина стремительно вклинилась в разговор. – Заколов подтвердит. Я вышла утром, а он в ней сидит. Мы вместе и поехали.

Как женщины обожают подробности! Ну зачем, ведь не с подружкой болтаешь?

– Как вы сказали? – уцепился милиционер. – Сидел в машине?

Капитан задумался и все-таки пришел к неприятному для меня выводу:

– Значит у вас, Заколов, в ту ночь были ключи от автомобиля?

– Я подъехал пораньше. На автобусе. И решил дождаться Глебову в машине.

– Так были у вас ключи или нет?

Ежу понятно, что были. Не отвертишься.

– Да, – подтвердил я.

После минутного раздумья лицо капитана озарилось догадкой:

– Значит, вы могли воспользоваться автомобилем самостоятельно. Без ведома хозяйки.

Вот, черт! Ну просто чудеса дедукции демонстрирует сотрудник милиции. Недаром носит капитанские погоны.

– Зачем мне это? – Я с напускным равнодушием рассматривал ветки близстоящего тополя.

Второй милиционер, успевший выкурить сигарету, нетерпеливо толкнул капитана.

– Передадим все следователю. Зачем нам париться? – шепнул он напарнику.

– Угу, – согласился капитан и обвел всех беглым взглядом: – Возможно, вас вызовут.

Он записал наши фамилии. Милицейская машина отъехала.

– О чем это он? Куда вызовут? – не понимающе таращилась Карпова.

– Сама говорила, работа у них такая, – ответил Саша.

– Так, все! Мы не меняем наших планов. На пляж так на пляж! А то солнце скоро сядет! – бодрился я. Ирина растерянно стояла около водительской двери. Я предложил: – Давай лучше я поведу машину.

– Лучше ты, – согласилась она, потом осторожно спросила: – А ты ездил на машине той ночью?

– Ерунда, – скривился я и тут же повысил голос: – Чего встали? Занимаем места согласно купленным билетам! Вы вдвоем назад, а товарищ преподаватель вперед. Нам нужен штурман в незнакомом городе.

Всю дорогу в машине царило молчание. Оля незаметно озиралась, старательно делая вид, что ездить в новенькой «Волге» для нее обычное дело. Несколько раз я ловил в зеркале ее хмурый взгляд. Саша рядом с ней внимательно изучал сиденье и коврики. Я изредка спрашивал дорогу у Ирины и невольно бросал взор в зеркало заднего вида. Отчего-то казалось, что вот-вот появится милицейская погоня. Ирина отвечала не сразу, и мы несколько раз проскочили нужный поворот.

Каждый думал о своем. И мысли у всех были нерадостные.

Добравшись до пляжа, я сразу же потащил всех в реку. Нужно было взбодриться, стряхнуть тяжелые раздумья. Вода в Оке была светло-коричневой, иногда проплывали маслянистые сгустки, но народ резвился, не обращая на это внимания. Холодные брызги заставили наших девушек завизжать, лица оживились, взгляды освободились от внутренней сосредоточенности.

– Надо было салон в ту ночь как следует проверить, – улучив момент, шепнул мне Сашка.

– Что-нибудь нашел? – спросил я.

– Нет, но заколку мы проворонили. Не помнишь, была у него заколка на галстуке?

Я уже десять раз все вспомнил.

– Была. Именно такая – с головой дракона. Наверное, отскочила, когда он свалился. Но еще надо доказать, что она его.

– С драконом значит вещь редкая. И заметная. Наверное, из-за границы привезли. А еще могут найти ворсинки от костюма на сиденье.

– Ты думаешь, наши эксперты уже и до этого дошли?

– Если захотят – нароют.

– Почему же милиционеры нас сразу не забрали?

– Ничего это не значит. Возможно, они теперь следят за нами.

Я осмотрелся. Среди множества раздетых людей в темных очках мог спрятаться даже агент ЦРУ.

– Скажешь тоже, – усомнился я. – Хватит о грустном! Может, капитан присвоит заколку и никуда не будет сдавать. В любом случае, от нас уже ничего не зависит. Лучше давай еще раз определим коэффициент красоты города. Тут самое удачное место для этого.

– Думаешь?

– А ты оглянись.

Вслед за медленным поворотом головы глаза Евтушенко загорались.

– Я только очки надену, – согласился он.

В определении Коэффициента Женской Красоты города самое увлекательное – это процесс подсчета.

Не помню, у кого из нас первого родилась эта мысль. Скорее всего, идея была моя, а Сашка придал расчету матемагическую строгость. Когда мы только приехали из Приозерска в Ленинск, в общежитии часто возникали споры: в каком городе девушки красивее? Почти каждый из студентов убеждал, что уж в его-то городе все девушки просто конфетки, одна другой краше.

– Киноактрису Алферову знаешь? – кричал очередной спорщик. – Так вот, на нее у нас бы просто не взглянули. В толпе бы затерялась!

– Да что твоя Алферова! – запальчиво отвечал другой. – У нас в школе были такие девушки, что у-у-у…!

Протяжное «у» звучало убедительно. И местный патриотизм – похвальное чувство. Но требовался объективный критерий для решения проблемы.

– Нужен числовой параметр, – предложил я. – Предлагаю его назвать: Коэффициент красоты города!

– Женской красоты, – поправил кто-то.

– Согласен. Пусть будет Коэффициент Женской Красоты города. Сокращенно – КЖК.

– А как его определить?

– Надо взять случайную выборку женщин, – вступил в разговор Евтушенко, – и подсчитать, какой процент из них – красивые.

– А как определить, кто красивая, а кто – нет?

– Да, как посчитать?

И тут у Сашки родилась гениальная мысль.

– Все очень просто, – спокойно изрек он. – Если появляется желание трахнуть – значит, красивая.

Все затихли. Каждый перебирал в памяти образы знакомых девушек и прикидывал, как работает критерий.

– А что, неплохая идея.

– Хитро.

– Это логично, – подытожил я.

Вскоре было решено, что для расчета берутся женщины от пятнадцати до сорока пяти лет. Объем выборки должен быть не меньше ста персон. Для объективности лучше всего проводить исследование на типичной улице в утреннее или вечернее время, когда все спешат на учебу или работу либо возвращаются домой. Слишком позднее время, а также улицы в непосредственной близости от учебных заведений исключаются. Там больше молодежи, что, естественно, приведет к завышенной оценке.

Когда критерий был сформулирован, все посмотрели на часы. Наша общага располагалась на самой обычной улице, и время было подходящим.

– Приступим? – предложил я.

Несколько человек вывалили на улицу и пристроились на ступеньках. Теоретическая фаза перешла в экспериментальную. Четыре пары глаз внимательно провожали всех женщин. Один загибал пальцы, другой шевелил губами, я ломал тонкую веточку и раскладывал щепки на две кучки. Хочу – направо, не хочу – налево.

Из общежития вышла Селютина, наша сокурсница, с крупной, но правильной фигурой и вечно румяными щечками. Она сбежала по ступенькам. Наши глаза суммарным усилием давили ей на выступающую часть ниже поясницы. Селютина обернулась, поежилась. Рука одернула юбку, другая ладошка отряхнула подол. Я отложил щепку в правую кучку, кто-то загнул палец.

Минут через десять Селютина вернулась с батоном хлеба.

– Чего вы тут делаете? – подозрительно оглядела она нашу молчаливую компанию.

– Проходи, Селютина, проходи… Не мешай… Ты уже подсчитана, – ответили в разнобой несколько голосов.

– Что, что? – наступала Селютина.

В дверях показалась комендант общежития Серафима. Строгий взгляд из-под очков в золоченой оправе окинул собравшихся.

– До свидания, – процедила она.

Мы дружно издали свистящие звуки «сви-идань» и затрясли головами. Подкованные каблуки под толстыми лодыжками застучали по каменным ступенькам.

– Сколько ей лет? – шепотом спросил я Селютину.

– А тебе зачем?

– Научный эксперимент, – важно заявил я.

– Сорок пять, – быстро ответила она, потом спохватилась: – Какой еще эксперимент?

– Ухудшает КЖК, – вздохнул я и положил палочку в левую кучку.

– Какой эксперимент? – не унималась Селютина.

– Не мешайте работать, барышня.

– Вы чего это тут на всех пялитесь?

– Да отстань ты! – Что?

Селютина размахивала авоськой с батоном в непосредственной близости от горок из щепок. Данные первого эксперимента оказались под угрозой.

– Ребята, заканчиваем! Достаточно, – скомандовал я, заслоняя результаты научных исследований.

Как ни странно, итог у всех четырех человек были схожим. Это подтвердило правильность выработанного критерия. Мы быстро подсчитали средний КЖК – 36 %. Потом, когда мы провели подобные расчеты в других городах, оказалось, что это очень приличный показатель.

С тех пор, особенно после каникул, в общаге можно было услышать подобные разговоры:

– Ну, был я в ***. Экскурсовод достопримечательности показывает, а я КЖК считаю. И что! Всего шестнадцать процентов! Нет, пацаны, туда ездить не стоит.

– А вот у меня в **** полтинник получился. Пятьдесят процентов!

– Это ты как считал?

– После дня рождения у приятеля на бульвар вывалили…

– Не-е, не пойдет! Данные некорректны! КЖК определяется только на трезвую голову.

В один из первых дней после приезда в Горький мы с Сашей Евтушенко уже провели подсчет местного КЖК. Тогда мы сидели по обеим сторонам лестницы, спускающейся от памятника Чкалову к берегу Волги. Праздно шатающаяся толпа дала результат 28 %. Вполне нормальный показатель, решили мы. Сейчас на пляже я предложил его перепроверить. Главной целью было отвлечь друга от невеселых мыслей, связанных с трупом и милицией.

Для лучшей выборки мы оставили на время наших спутниц и отправились бродить по пляжу. Со скучающим видом мы продвигались среди обнаженных тел, бросая изучающие взгляды на женские прелести.

– Ну что? – спросил я Сашку, когда мы плюхнулись на песок, обойдя почти весь пляж.

– Двадцать один из ста, – устало ответил он.

– У меня двадцать три. Итого, в среднем, двадцать два. Меньше, чем на Чкаловской лестнице.

– И заметь, молодежи здесь значительно больше.

– А результат меньше.

– Вот что с людьми делает одежда.

– Маскирует недостатки, преувеличивает достоинства.

– Да-а… А тут все на виду. Голое тело откровеннее.

– Карпова что, теперь на тебя переключилась? – поинтересовался я.

– А у тебя есть возражения?

– Нет, Сашок, никаких. Я, честно говоря, устал от ее внимания.

– Я знаю, тебе больше нравятся худышки. А она… Ты, кстати, ее в какую часть включил?

– Она же приезжая.

– А я включил. В тех самых, кого хочется. Это объективно. Я же не знаю, кто остальные. Может, здесь половина приезжих. – Он немного помолчал и пристально взглянул на меня: – А Ирину?

– Ирину? – Я не отвел взгляда. – А ты как думаешь?

– Тебя, Тихон, не поймешь. То среди ночи мчишься к малознакомой Жене, чтобы вывозить неизвестный труп, а потом рассказываешь, какая она красивая.

– Тише ты. – Я огляделся.

– То целыми днями пропадаешь с Ириной.

– Я сам себя не понимаю. – Я уткнулся лбом в колени. Ладони подхватывали песок и монотонно засыпали пальцы ног. – Женька… Это Женька. А Ирина…

– Это Ирина, – продолжил Сашка. – Гениальное объяснение.

– Да-а. – Я тяжело вздохнул. – О Жене я думаю постоянно. Она как заноза сидит во мне и напоминает хронической болью. Я не могу избавиться от мыслей о ней… Что ни делаю, обязательно она всплывает. И ты знаешь, сначала мечтать о ней приятно, а потом вдруг, как все припомню, – сразу ноющая боль. А Ирина… Что Ирина? Она же преподаватель.

– Это всего лишь ее должность. Но прежде всего она женщина. И как все женщины, она хочет любить и быть любимой.

– Звучит банально.

– Это аксиома. А все аксиомы банальны.

– Я учу ее водить машину. И все!

– Ну и хорошо, – неожиданно согласился Сашка. Отряхнул от песка ладони и встал на скрещенных ногах, не опираясь руками. – Пора идти к ним. А то неудобняк получается.

– Любопытно, о чем они болтают без нас?

– Если предположить зеркальное отображение, то о мужиках. О чем же еще! Подсчитывают коэффициент мужской красоты!

Мы дружно рассмеялись. Придумать систему измерения качества цифрами способна только прямолинейная мужская логика. Тепло – холодно, сильно – слабо, красиво – уродливо, для женщин достаточно и этих понятий. А среди мужчин рано или поздно обязательно найдется настырный, придумает единицу измерения и обязательно назовет своим именем. Вот и появляются в учебниках Цельсии, Фаренгейты, Ньютоны, Амперы, Вольты и прочие Бойли-Мариотты. Ну хоть бы одна женская фамилия в этом ряду затесалась!

Мы с Сашкой пока скромно названием КЖК ограничились. Может, со временем потомки переименуют нашу систему измерения в коэффициент Заколова-Евтушенко?

Ирина и Ольга молча загорали животами кверху. Хоть и лежали они рядом, но по отстраненным позам казалось, что между ними пробежала черная кошка.

– Не успели соскучиться? – Я как мог старался быть веселым.

– С вами тоже не больно весело, – открыла глаза Ольга. – Хоть анекдот рассказали бы. А то шляетесь где-то, а дамы скучают.

Ирина перевернулась на живот, накрыв голову платком.

– Исправимся! – бодро крикнул я. – Анекдот вам расскажет Александр. А я протру в машине. Мы там так натоптали. Саша, весели девушек.

Я тут же удалился, не давая возможности никому опомниться.

Мне не давала покоя мысль, что в салоне автомобиля могут найти ворсинки от костюма Воробьева. Насчет зажима для галстука еще можно что-то придумать, да и изъяли его без понятых. Но если к нему добавится еще одна улика, тут уже вряд ли отвертишься.

Подходящую бутылку для воды я нашел рядом с мусорным баком. Дерматиновая обивка автомобиля протиралась хорошо. Я искренне радовался, что салон не велюровый. Открыв обе задние дверцы, я дал возможность сиденью и коврикам просохнуть.

В машину засунулась любопытная морда большой собаки, похожей на овчарку. Она несколько раз потянула влажным носом и хотела было развернуться, но я ее остановил. В голову пришла неожиданная идея.

– Что, Шавка, есть, наверное, хочешь? – Я посмотрел в грустные глаза давно нечесаной псины. – А у нас есть бутерброд. Подожди, сейчас принесу.

Собака послушно села, в глазах появился интерес.

– Охраняй! Никого не пускай! – приказал я и побежал к ребятам.

– У тебя бутерброд с колбасой есть? – наскочил я на Ирину, обдав ее струей песка.

– Да потише ты! – Глебова недовольно отряхивалась. – Есть. Там в пакете. Берите, а то испортятся.

Я выхватил бутерброд с вареной колбасой и вернулся к машине. Собака ответственно выполняла порученное задание.

– Это тебе, Шавка.

Дворняга согласилась с новым именем, приноравливаясь цапнуть колбасу.

– Заползай сюда. – Я положил бутерброд на середину заднего сиденья автомобиля. – Да, да, можно. Я разрешаю.

Шавка осторожно ступила в салон, одним глазом кося на колбасу, другим – следя за мной. Уяснив, что подвоха нет, она быстро заглотила бутерброд.

– А теперь можешь полежать. Я серьезно. Давай, давай. – Я мягко свалил Шавку на диван. – Почешись, повертись.

Она поняла меня и заелозила спиной.

– Вот так, не стесняйся. Прелестная собачка.

Когда мы расстались с Шавкой, все сиденье в машине было усыпано собачьей шерстью. Вот теперь пусть эксперты поработают, если захотят.

Я вернулся, весьма довольный собой.

Ирина приподнялась на локтях, сдвинула очки на лоб.

– Ребята, я вспомнила, у меня еще куча дел, мне пора. – В ее глазах читалась нешуточная озабоченность. Когда-то я уже видел такой взгляд – решительный, со скрытой злостью. Ирина кивнула мне: – Ты оставайся. Я попробую сама доехать.

– Отсюда далеко. Ты не сможешь, – попытался возразить я. – Хочешь, помогу.

– Я потихоньку. Не волнуйся. – Она выдернула из моих рук ключи.

– Но… Может, еще искупаемся?

Глебова быстро подхватила в охапку вещи и ушла не оглядываясь. Босые пятки оставляли в сухом песке зыбкие ямки. Сзади в однотонном синем купальнике Ирина выглядела интереснее, чем спереди. Я провожал глазами ее хрупкую фигуру, пока она не скрылась в будочке раздевалки. Теперь мне были видны лишь ее ноги. По их движениям я легко угадывал все этапы переодевания. Поднялась одна ступня, затем другая – сейчас она совершенно голая. Потом внизу мелькнуло что-то белое, и движения повторились – теперь она в трусиках.

Сбоку что-то назойливо щекотало висок. Я повернул голову и натолкнулся на ехидный взгляд Карповой. Щеки мгновенно потеплели. Ольга глаз не отводила, сквозь ее улыбку проступали нотки тщеславной радости.

– Один, совсем один, – качая головой, картинно посочувствовала она и тут же отвернулась к Евтушенко: – Саша, намажь спину кремом. У меня в сумке тюбик.

Я хотел ответить чем-то дерзким, но неожиданно вспомнил, когда видел тот самый огонь отчаянной решимости в глазах Ирины, что и несколько минут назад. Это было в тот день, когда Калинин ласково чмокнул в коридоре университета Евгению Русинову. Ирина плакала в кабинете и ожесточенно твердила: «Я его убью, убью!»

Я тут же забыл про Карпову и обернулся к кабинке раздевалки. Щель внизу сквозила пустотой. Распахнутая дверца приглашала следующего. Сквозь разномастную какофонию звуков, дрожащих над пляжем, я услышал шум двигателя отъезжающей «Волги».

ГЛАВА 12

В общежитие я вернулся один. Евтушенко и Карпова остались на пляже. Я упал на кровать и закрыл глаза. И сразу же появилась Женя. Ее неясный образ осязаемо витал передо мной.

Нельзя сказать, что в этом ощущении было что-то необычное. В последние два дня жгучая заноза любви сидела во мне и постоянно напоминала о желанной девушке. В любой момент я мог вспомнить ее и начать мысленно с ней разговаривать. Во мне бродили и требовали выхода сотни слов, ласковых и простых, смешных и грустных, которые я хотел сказать ей. Я просыпался и, даже не открыв глаза, думал о ней. А может, она была со мной еще во сне? И где кончался сон и начинались мечты, я не знал. Она была со мной всегда. И не было никаких сил и возможности выковырнуть эту острую, но сладкую занозу.

В мечтах я видел ее глаза, улыбку, волосы, тело, я даже ощущал ее прикосновения, но не слышал ее слов. Почему-то она всегда молчала.

И сейчас, лежа с закрытыми глазами, говорил только я. Я подыскивал слова, чтобы извиниться за вчерашний дурацкий уход. Подумать только, я обиделся на нее за то, что она любила другого! Я, появившийся в ее жизни только два дня назад, требовал, чтобы она зачеркнула три предыдущих года. Я запрещал ей любить в прошлом!

Как это глупо.

А она даже не спросила меня о подобном чувстве в моей жизни.

Она святая!

Или она равнодушна ко мне?

Я терзал себя мучительными вопросами. Сознание металось между возможными ответами как ястреб: то поднимаясь в солнечную высь, то бросаясь в холодное ущелье. Я объяснял ей, оправдывался, спрашивал. А она всегда была разной. Могла снисходительно улыбнуться, а потом нахмуриться. Или ее образ покрывался вязким туманом, и я говорил сам с собой, с каждым словом увязая в болоте.

Без стука распахнулась дверь. Люминесцентный коридорный свет втиснулся в серую комнату. Наверное, Сашка пришел, очнулся я от бесконечных раздумий.

– Есть кто-нибудь? Почему темно? – Резкий женский голос вспорол тишину с наглостью консервного ножа, вскрывающего банку.

Кого нелегкая принесла? Мне свет ни к чему, я и так видел ту, о ком думал.

Два уверенных шага, щелчок выключателя.

Я оторвал взгляд от блеклого потолка. Голова повернулась влево, глаза сморщились от яркого света. Но только на три секунды. Вообще-то, лампочки в общежитиях маломощные. Я сел, панцирная кровать отозвалась недовольным звоном.

Передо мной стояла женщина лет тридцати. Серая юбка до колен, такой же жакет и белая блузка с замысловатым воротником. Туфли черные, тяжеловесные. Она сделала еще два шага и встала напротив меня. Теперь я мог разглядеть ее лицо. Первое, что бросилось в глаза, – колючий взгляд серых глаз и черные короткие прямые волосы, зачесанные за уши. Волосы отливали блеском словно мокрые.

– Заколов? Тихон Петрович? – Тонкие выщипанные брови вопросительно изогнулись.

– Да, – ответил я, слегка удивленный столь официальным обращением.

Ноги нащупали шлепанцы, я попытался встать.

– Сидите, сидите! – остановила женщина. В кратком жесте рукой чувствовалась привычка отдавать команды.

Она бегло осмотрела комнату. А я тем временем отчетливо разглядел носик с горбинкой, овальные ноздри, хищно открытые по бокам, и маленькие жемчужины в мочках ушей. Серые глаза вновь холодно уперлись в меня, в вытянутой руке раскрылось и тут же захлопнулось удостоверение.

– Следователь районной прокуратуры Татьяна Витальевна Воронина, – представилась гостья. – Веду дело Воробьева.

Такого начала я не ожидал. Сцепил руки, чтобы унять волнение. В груди неприятно засосало.

– Сидите! Вставать не нужно! – вновь оборвала мой порыв Воронина.

Я невольно подчинился. Она шагнула в одну сторону, затем в другую. Так и делала по три шага, то влево, то вправо, как заведенная. Механический маятник какой-то, а не женщина!

– Я к вам приехала, чтобы задать несколько вопросов по интересующему меня делу. Вы догадываетесь по какому?

Она на мгновение застыла и тут же продолжила движение. Мне оставалось только крутить головой, следя за ее перемещениями.

– Так вот, меня интересует следующее. Где вы находились позавчера ночью?

Я наконец пришел в себя и понял, что история с вывезенным трупом Андрея Воробьева серьезно осложнилась. Утром в автомобиле покопались милиционеры, а сейчас передо мной следователь прокуратуры. Что ей известно? Как себя вести? Я сижу, а следователь стоит. Она выше меня, и тем самым стремится подавить. Да еще постоянно маячит перед глазами, создавая ощущение монотонности и внушая смирение. Может, их так учат? Нет, мне это не нравится! Надо сломать навязанный ритм, изменить ситуацию.

– Простите, вы следователь Воробьева? – Я намеренно ошибся.

– Я Воронина Татьяна…

– Ах, да! – перебил я. – Воронина, которая ведет дело некоего Воробьева! Меня всегда удивляло, почему так много птичьих фамилий.

– Что?

– Я говорю, что на каждую птицу есть своя фамилия. – Я резко встал и зашагал, как и она, по два-три шага влево и вправо. Левая рука, согнутая в локте, легла на поясницу, а правая назидательно покачивала пальцем. – Вот смотрите. Скворцовы, Орловы, Воробьевы, Снегиревы, Воронины, наконец. Ну, кто там еще? Куликовы, Чайкины, Филины, Журавлевы. Да взять хотя бы домашних птиц, Гусевы, Уткины, Курочкины. А если разделять по полу, то, пожалуйста, еще и Петуховы, Селезневы. Ну вот припомните любую птицу – обязательно есть соответствующая фамилия. Причем распространенная. А некоторые даже и не переиначивают – Лебедь, Кулик, Орел, Беркут. Как говорится, что слышится, то и пишется. Ну почему так? Люди мечтают летать?

Результата я добился. Ошарашенная следователь застыла на месте и вдумчиво смотрела на меня. Она сосредоточенно переваривала информацию и как школьница искала ответ на поставленный вопрос.

Девчонки – они все такие. Задаст им учитель вопрос, они думают над ответом. Волнуются, ищут истину, надеются получить знания и стать умнее. А нет чтобы задуматься над самим вопросом. Почему он такой, а не другой? А может, я бред несу? Ведь я с таким же успехом мог спросить про Зайцевых, Медведевых, Волковых или про Карповых, Ершовых, Щукиных.

Короче, можете сами проверить. Спросите с умным видом любую девушку, почему в солнечной системе девять планет, а не десять или восемь. Она наверняка задумается. Ответ, конечно, не найдет, но будет настойчиво дергать за рукав и просить: объясни, объясни. А планет этих может быть и восемь. Я, честно говоря, не помню.

Пока Воронина думала, я успел собраться и почувствовал себя с ней на равных.

– Действительно, подобных фамилий много, – наконец произнесла она, – но лучше поговорим об этом позже, а сейчас…

– Да вы садитесь!

И она села за стол. Как по команде. Во как! Я тоже плюхнулся напротив нее. Вздохнул, подпер руками подбородок и улыбнулся:

– Так о чем вы хотели поговорить, Татьяна Витальевна?

– Вообще-то сегодня выходной, – она почти извинялась.

– Точно, выходной! Да и вечер уже. Что же вам дома не сидится?

– Но поступила информация…

– Да бог с ней, информацией, – нагло прервал я. – Потерпит до понедельника. Семья важнее.

Я опустил глаза на правую руку женщины. Обручального кольца не было. Воронина обхватила пальцы левой ладонью, сцепленные руки юркнули под стол.

– И все-таки мне важно знать, где вы провели позавчерашнюю ночь?

– Да здесь. Вот на этой кровати, – я ткнул пальцем за спину.

– Кто это может подтвердить?

– Мой сосед, Александр Евтушенко. Он спал там.

– А еще кто-нибудь видел вас в это время?

– Да в чем, собственно, дело?

– В тот вечер был убит гражданин Воробьев Андрей Иванович. Вы его знали?

– Нет, откуда! Я в этом городе две недели. Еще мало кого знаю.

– Есть основание полагать, что тело Воробьева было вывезено с места преступления на автомобиле «Волга», предположительно светлого цвета.

– Прямо детектив какой-то рассказываете.

– Сегодня при осмотре «Волги», принадлежащей гражданке Глебовой, была обнаружена важная улика, которая дает основания предполагать, что, возможно, преступники использовали ее машину.

Выходит, милиционеры доложили о заколке в прокуратуру! Это плохо. Но ничего более конкретного у следствия, похоже, нет. Это хорошо. Я старался держаться уверенно:

– Глебова, это наш руководитель практики из университета?

– Да. И как выяснилось, вы, Заколов, имели доступ к ее автомобилю. И могли воспользоваться им в ту ночь.

– Нет, нет. Это уже какая-то ерунда. Трупы, улики… Да, кстати! Вечером, когда я возвращался, меня видел наш вахтер. Можете спросить у него.

– Уже спросила, – следователь загадочно улыбнулась. – Он видел, как вы входили после одиннадцати вечера.

– Вот! Что и требовалось доказать. Ночью я находился здесь.

– Вахтер видел, как вы в общежитие вошли, но… – Воронина опять улыбнулась, на этот раз по-детски радостно, – но он не видел, как вы из общежития вышли.

– Спал долго, что поделаешь, – произнес я и почувствовал, как спина покрывается потом. Я уже понял, к чему она клонит.

– Вахтер находился в общежитии до девяти утра. Вас он не видел. Зато вас видели еще раньше в автомобиле «Волга» совсем на другом конце города. Как вы это объясните?

– Я же говорю. Франц Оттович крепко спал, когда я выходил рано утром.

– Вы же только что заявили, что спали долго.

– Это я про вахтера. Он спал, видимо, долго и крепко. Следователь спокойно выложила руки на стол и даже постучала ноготками. Инициатива опять была на ее стороне.

– Я ведь почему решила прийти к вам сегодня, в выходной день. Вы человек молодой, учитесь в хорошем институте и, возможно, просто влипли в неприятную историю. А что, если вас кто-то использовал для своих преступных целей? А вы прикрываете этого человека и тем самым копаете себе огромную яму, в которой можете похоронить себя лет на пятнадцать. Вы понимаете, о чем я?

– Честно говоря, с трудом. Где-то кого-то убили, куда-то вывезли, а я виноват в том, что спал в это время при малом количестве свидетелей.

– Не утрируйте, Заколов! И не стройте из себя дурака! – Голос следователя повысился. Она встала и огляделась. – Я ведь могу и комнату осмотреть.

– У вас есть ордер?

Воронина снисходительно улыбнулась:

– Вот видите, какой вы умный. Я сказала осмотреть, а не обыскать. – Она прошлась по комнате, цепко вглядываясь в детали. Зайдя мне за спину, неожиданно развернулась: – Так что вы хотели сказать по поводу той ночи?

– Спал. Как обычно. – Чтобы ее видеть, я неудобно вывернул шею. – Что тут добавишь?

– И все-таки, – женский голос приобрел ласковые нотки, – Тихон Заколов, вы подумайте, поразмыслите и если что-то захотите сообщить или вспомните, то вот мой телефон. – Она протянула карточку. – Надеюсь, до скорой встречи.

Изящной походкой Татьяна Витальевна Воронина проследовала к выходу. Около двери обернулась:

– Кстати, Страусовых я не встречала.

– Не в Африке живем. Поэтому кругом Соловьевы да Чижовы.

Она улыбнулась, о чем-то задумалась. Я смотрел на лицо, повернутое в профиль. Носик с горбинкой, хищные ноздри, смоляные прилизанные волосы, треугольники больших глаз и яркие жемчужины в ушах. Татьяна Воронина оправдывала свою фамилию.

Женщина-птица стряхнула минутное оцепенение, шагнула в коридор. Прощальных слов не последовало, дверь осталась открытой. Образ надменной птицы еще витал в пустом проеме, а я думал, ей бы одежду повеселее да туфли поэлегантнее, получилась бы жутко привлекательная женщина. Она напоминала охлажденное шампанское в закупоренной бутылке. Интересно, если ее встряхнуть да раскрутить проволочку, удерживающую пробку?

Черт! Да что же со мной творится? В последние дни я только на женские прелести обращаю внимание. Тут вся жизнь может загреметь под откос, а я пялюсь на юбки.

ГЛАВА 13

Приход Ворониной разрушил незримый образ Жени, витавший в комнате. Вопросы и намеки следователя вклинились в тот поток мыслей, что владел мной до ее появления. Я закрыл дверь, выключил свет. Стало лучше. Я не хотел думать о трупе, я вспоминал Женю. Что стоят угрозы прокуратуры по сравнению с тем, что меня отвергла любимая девушка?

Наступивший глубокий вечер только усугубил мучения. Я не находил себе места и постоянно думал: а вдруг она меня ждет? Может, я ее не так понял, и сейчас мы оба раскаиваемся? А вдруг она позвонит? Сама. И мы встретимся.

А потом вихрем врывалась вьюга и била по щекам комьями льдинок. Она сейчас наедине с противным Калининым. Старый Папик по-хозяйски дотрагивается до стройного податливого тела.

Ждать в одиночестве стало невыносимо. Я спустился вниз, хмуро сел рядом с Францем Оттовичем.

– Посижу? – вопросительно посмотрел я.

– Посиди, – улыбнулся вахтер. – Ничего, что я теперь на ты?

Я кивнул. Мне, откровенно говоря, больше резало слух, когда такой пожилой человек обращался ко мне на вы.

– Тут про тебя спрашивали, – Франц Оттович словно извинялся.

– Знаю. Ерунда. Что видели, о том и говорите.

Лицо старика разгладилось. Я напряженно уткнулся в телефонный аппарат.

– Ждешь? – по-доброму усмехнулся Франц Оттович.

– Угу, – кивнул я.

– Обещала?

– Нет, – я испустил вздох умирающего слона. – В том-то и дело…

– Тогда сам позвони. – Я?

– А кто же?

Я удивился. Как эта простая мысль мне раньше не приходила в голову? Правду сказал Сашка Евтушенко – от любви глупеют.

– Да, конечно. Надо позвонить. А можно?

– Отчего ж нельзя?

Я прикоснулся к трубке. Сердце заколотилось в десять раз громче, чем на важном экзамене, когда рука тянется за билетом. Негнущийся палец набрал нужные цифры. Сигнал пролетел километры проводов и вернулся длинными гудками. Ладонь вспотела. Трубка сминала ухо. Дыхание задержалась в раскрытых губах. Франц Оттович дипломатично отодвинулся, зашуршал газетой.

Монотонные гудки продолжались. Мне казалось, что каждый последующий гудок громче предыдущего, и скоро издевательский писк услышат во всем общежитии.

– Не отвечает, – я растерянно положил трубку. – А уже поздно.

– Может, спит, – посочувствовал вахтер.

– У нее телефон рядом с кроватью. Услышала бы.

– Позвонишь утром.

– Утром? Это так долго. – Я вспомнил про странный труп в квартире Жени. Меня охватила тревога, голос дрогнул: – А вдруг… с ней что-то случилось?

– Переживаешь? – Франц Оттович понимающе кивнул и неожиданно рявкнул: – Тогда иди к ней! Что ты тут разнюнился?

– Я? Сейчас?

– Измучишься ведь до утра, парень. По себе знаю. Тоже молодым был.

Убеждать меня не потребовалось. С металлическим стоном растянулась старая дверная пружина. За моей спиной шарахнула разболтанная дверь общежития. Ноги неслись по вечерней улице.

А вот уже знакомый двор… Подъезд… Этаж… Мое сбившееся дыхание, кажется, слышно по всей лестничной клетке. Рука поднимается робко, палец осторожно давит кнопку звонка. Я замираю и прислушиваюсь к звукам за дверью. Тишина. На всякий случай звоню еще раз. Уже настойчивее. Дергаю ручку – заперто. Я сажусь на ступеньки напротив двери. Воображение рисует одну трагическую картину за другой. Что же делать?

Еле слышно щелкает замок. Я поднимаю лицо. Дверь осторожно приоткрывается. На пороге фигура, завернутая в розовый махровый халат. На голове тюрбаном свернуто такое же полотенце.

– Тиша, ты…? – Удивленные глаза Жени светятся восторгом. Я вскакиваю:

– Женя, я волновался…

– А я думаю, кто это звонит постоянно?

– Женя… – Я пытаюсь припасть губами к розовощекому распаренному лицу.

– Не надо через порог…

Я вваливаюсь вслед за отступающей девушкой.

– Женя, Женя… – Ладонь сжимает махровую ткань на плече.

– Подожди, хотя бы дверь закрою.

Она тянется через меня к двери. Халат разъезжается. Я тыкаюсь носом в выступающую ключицу. Ее тело дышит теплом и пахнет летними цветами. Мгновенное счастье вытесняет былую тревогу в душе.

– Женя… – мои губы трогают нежную кожу на шее. Это хочется делать снова и снова.

– А я сижу в ванной…

– Женя, милая, – твержу я одно и то же. В голове пусто. Где те сотни слов, что я готовил заранее? Губы поднимаются к щеке. – Женя…

Она смеется, откидывает голову:

– Ты хотя бы разуйся…

Полотенце сваливается с ее головы. Выпавшие влажные волосы касаются моего лица. Запах летних цветов усиливается. Я ловлю ее губы. Они мягки и подвижны. Я вжимаюсь в них, чтобы не потерять. Наши дыхания сливаются. Неожиданно кончик языка проникает в меня. Он живой, что-то ищет и ускользает. Потом стремглав возвращается, и все повторяется. Мои руки на ее спине. Под пальцами я чувствую легкую дрожь. Это трепет лепестка на ветру. Неконтролируемая пьянящая дрожь передается мне.

И вдруг все исчезает.

Мои руки еще сохраняют кольцо объятий, по ним только что скользнули влажные локоны спутанных волос, а из комнаты уже раздается голос Жени:

– Иди сюда.

Я сбрасываю обувь и прохожу. Свет остается за спиной, в комнате темно. Щелчок кассеты в магнитофоне. Женя садится на заправленную кровать. Мягко хрустит матрац, лучами расходятся складки покрывала. Девушка в уютной ямке. Меня тянет к ней. Комната наполняется тихой плавной музыкой.

«Беса мэ, беса мэ мучо…» – звучит чарующий голос певицы.

Я около Жени.

– Ты знаешь, как это переводится? – шепотом спрашивает она.

– Нет.

– Целуй меня. Целуй меня крепче…

Ее руки тянутся ко мне. Я плюхаюсь рядом. Поворот головы, и лицо девушки скрывает тень от волос. Я вижу лишь смутный блеск темных глаз, но они тут же закрываются. А приоткрытые губы жадно сковывают мое дыхание.

«Беса мэ, беса мэ мучо», – просит певица. В ее голосе боль и мольба.

Мы целуемся исступленно, как я никогда не целовался. Мои скованные руки неумело обнимают тело девушки, ладонь сжимает мягкую попку через халат. Я жму и жму одно и то же место и не понимаю, что делать дальше. И вдруг ее ладошка заползает мне под футболку. Тонкие пальцы поднимаются по мышцам пресса и ножами проходят сквозь волосы на груди. Бодрящие мурашки разбегаются по коже от непривычных прикосновений.

Музыка обволакивает меня. В словах певицы бьется едва сдерживаемая страсть. Страсть невидимым облаком заполняет комнату.

Я опускаю глаза. Свет из прихожей падает на колени девушки. Халат разошелся и острым уголком сходится к поясу. Я каменею. Дыхание полностью останавливается. Мой взгляд ощупывает обнаженные бедра и замирает в острие угла. Я впервые вижу треугольник волосков на выпуклой подушечке лобка. Жаркое возбуждение в штанах обретает твердость.

А сладкий голос певицы требовательно шепчет: «Беса мэ, беса мэ мучо…»

Мы валимся на кровать, Женя пропихивает мою руку себе на грудь. Упругий холмик, увенчанный затвердевшим соском, теплеет в ладони. Сладкий туман накрывает пьяной волной. Я парю в чем-то зыбком и уже ничего не соображаю. Приятные волны накатывают одна за другой и поднимают вверх. Я отдался пьянящей стихии и не контролирую свое тело. Оно неподвластно мне и живет по диким законам природы.

Музыка взлетает все выше. Она подстегивает и укачивает.

Скрипнула кожа ослабленного ремня. Живот вжался, пальцы девушки расстегнули джинсы. Ее рука юркнула под трусы и обхватила мою грубую твердость. Тело вздрогнуло, как от разряда электричества. Дрожь разбежалась десятками волн. Ладошка плавно сжалась. И тут жаркая неуправляемая волна хлынула вниз живота. Я расслабился. И сразу же еще один мощный разряд прошелся по телу. Пик энергии уходил через теплое колечко девичьей ладошки. Несколько самопроизвольных пульсаций – и облако, вознесшее меня ввысь, растаяло, а тело в сладкой неге опустилось на кровать.

Замолкая, рассыпались последние аккорды песни. Пока звучала мелодия, я успел воспарить на небывалую высоту и в блаженном полете вернуться назад. Я заглянул туда, где никогда не бывал.

– У тебя раньше девушки были? – шепотом спрашивает Женя.

Мы лежим, откинувшись, рядом друг с другом.

– Нет, – честно признаюсь я.

– Сходи в ванную, – советует она.

Я плетусь в ванную, поддерживая расстегнутые джинсы. Я их так и не снял, и чувствую себя полным идиотом. Из открытого крана мощно бьет вода. Я смотрюсь в зеркало. Щеки наливаются стыдливым румянцем. Я плещу и плещу в лицо холодную воду. Жар отступает медленно.

Когда я вернулся, комната была освещена, музыка выключена, недавнее чарующее обаяние бесследно испарилось. Женя сидела за журнальным столиком. Кудряшки ее волос были как-то хитро подобраны. В руках она держала коричневый кожаный портфель.

– Это от Андрея осталось, – сообщила она. В ее глазах была нескрываемая грусть.

Я сел напротив:

– Что в нем?

– Бумаги какие-то. Я хочу, чтобы ты выбросил портфель. Подальше. А бумаги сжег.

Я пытался поймать ее взгляд, но видел только опущенные ресницы. Молчание затягивалось.

– Он пришел в тот день с этим портфелем? – решил выяснить я.

– Да.

– Бутылка коньяка была в нем?

– Да. – Женя по-прежнему не поднимала глаз.

– А ты помнишь, Калинин сказал, что он отдал Андрею коньяк?

Женя молчала, ее губки сжались.

– Видимо, это та самая бутылка и была, – продолжил мысль я.

Женя вскинула голову:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Получается, что Калинин специально дал бутылку с ядом своему помощнику.

– Нет! – неожиданно резко ответила Женя.

– Ты что-нибудь знаешь?

Женя ответила после долгого молчания:

– Юрий не мог этого сделать.

– А какие у них были отношения?

– Нормальные. Даже дружеские. Они вместе три года работали. Юрий покровительствовал Андрею. Я знаю, что он во многом ему помог. По бытовым вопросам и по-человечески.

– Да, ситуация… Все-таки кто-то впрыснул в бутылку яд. Ты не помнишь, во сколько улетел Калинин и во сколько к тебе пришел Воробьев? – Я сознательно называл их по фамилиям. Мне не нравилось, как Женя произносила имена этих мужчин.

– Я не хочу больше об этом. Ты выбросишь портфель?

– Да, конечно, – я протянул руку, открыл замочек. В портфеле оказалась одна объемистая папка, завязанная тесемочками.

Женя двинулась к выходу. Около двери она остановилась и вопросительно взглянула на меня:

– Мне пора спать.

Это прозвучало как «До свиданья».

– А может… мне остаться?

Она молча покачала головой. Я подошел к ней, попытался обнять. Она выскользнула.

– Когда мы с тобой встретимся? – спросил я.

– Тиша, зачем я тебе? У тебя еще будут другие девушки… Лучше.

– Женя, ты самая…

– От меня одни неприятности.

– Женя…

– Не надо, Тиша. Иди.

– Женя. Ну… в следующий раз все будет по-другому.

– Иди, Тиша, уже поздно.

Я вздохнул и наклонился, чтобы ее поцеловать. Она подставила щеку.

Я медленно плелся знакомой дорогой в общагу. Я чувствовал себя как студент, не сдавший экзамен, которому объявили, что пересдачи не будет и он отчислен. На полпути ко мне пристала дворняга и молча трусила сзади. Наверно, своим видом я напоминал побитую собаку, и она признала во мне родственную душу. Так мы и пришли к общежитию унылой парой. Я посмотрел в морду упрямой попутчице и с удивлением признал в ней Шавку с пляжа.

– О, да это ты, Шавка! Опять колбаски захотела? – Я посмотрел в умные глаза мохнатой собаки. – Стой здесь, под окном. Сейчас тебя чем-нибудь угощу. Поняла?

Шавка покорно села и задрала морду.

Я вбежал в комнату и метнул портфель на кровать. В дороге я совсем о нем забыл и только сейчас вспомнил, что обещал от него избавиться.

– Кончай шуметь, полуночник, – лениво проворчал Сашка Евтушенко. Он лежал в кровати и читал какой-то учебник.

– У нас жратва есть? – крикнул я, игнорируя замечание.

– Печенье и чай.

– Печенье не пойдет. Нужна колбаса.

Я открыл окно. Шавка сидела на прежнем месте. Если собаки умеют улыбаться, то, увидев меня, она так и сделала, радостно продемонстрировав все свои зубы.

– Зачем тебе? До утра подождать не можешь?

– Не мне, а ей. Я обещал.

Сашка в трусах подошел к окну, посмотрел на бездомную псину:

– Придумаешь тоже…

– Слушай, а у девчонок наверняка колбаса есть.

– Они запасливые, – согласился Сашка.

– Схожу-ка я к Карповой.

– Да она уже спит.

– Разбужу! – Я ринулся к двери.

– Погоди, – остановил меня Евтушенко. – Лучше я. Я пристально взглянул на друга:

– Это верно. В позднее время надо принимать только близких людей. Ты ей скажи, что это для нас.

Через несколько минут Шавка быстро заглотала три больших ломтя полукопченой колбасы. Ее подобревшие глаза продолжали с надеждой пялиться на меня.

– Прости! Всё! – крикнул я. – Дальше сама крутись. Шавка понимающе потупила морду.

– Что ты с собой приволок? – спросил Сашка, когда я прикрыл окно.

– Портфель нашего покойника.

– Зачем? Ты с ума сошел! Это же улика!

– Честно говоря, хотел выбросить по дороге, да забыл.

– Ох, и вляпаемся мы с тобой.

– Ложись. Все нормально. Там какие-то бумаги, я почитаю, а завтра разорву и выкину.

– У нее взял? – Да.

– Сама дала?

– Да. Ты чем-то недоволен?

– А вдруг она нас хочет подставить? «Волга» уже на подозрении, зажим для галстука нашли, а тут – такая улика в придачу! Обнаружат – не отвертимся!

– Ага! Сейчас заявятся опера с обыском и арестуют нас. Вспомни, как ты со «скорой помощью» психанул. Кстати, ко мне приходила…

Я хотел рассказать про визит следователя, но осекся на полуслове. Лучше не нагнетать страсти.

– Кто приходил? Куда?

– Ерунда, это мелочи. Ты лучше скажи, где так долго с Карповой пропадал?

– Где, где. Гуляли. Я же не спрашиваю, откуда ты среди ночи возвращаешься.

– Сам догадался.

– Вот-вот! Сегодня никого вывозить не потребовалось? Трупов новых нет?

– Да ну тебя!

Я вывалил содержимое портфеля на кровать. Выпала одинокая зеленая папка. Пальцы расшнуровали тесемки, ворох бумаг рассыпался по полу.

И тут в дверь постучали. Требовательно. Настойчиво. Казалось, если мы не откроем, дверь взломают.

ГЛАВА 14

Мы с Сашкой переглянулись.

– Прячь, – зашипел он.

Я сунул портфель под матрац и кинулся собирать бумаги. Листки не хотели складываться в торопливых пальцах и постоянно выскальзывали.

Стук в дверь повторился. Я сдернул с кровати покрывало и расстелил его на полу поверх бумаг.

– Садись в позу лотоса и занимайся йогой, – показал я Сашке на покрывало, а сам двинулся к двери, громко ворча: – Ну, кто там еще? Спать не дают!

Рука как можно медленнее повернула ручку замка. Вместе с открывающейся дверью я разевал рот для огромного демонстративного зевка. На пороге в тапочках и домашнем халате стояла Карпова.

– Это я, мальчики. У нас еще есть молоко и пряники. Вот! – Она протянула стеклянную бутыль молока и пакет с пряниками.

Я смотрел на нее, как на слабоумную.

– Вы же есть хотели, – непонимающе вопрошала она, протискивая голову рядом с моим плечом. При виде Евтушенко удивление на ее лице удвоилось: – А Саша что делает?

– Ну что ты, Карпова, всюду нос суешь? – Я выхватил у нее продукты: – Спасибо за молочко. Лет пять его не пил. Я твой вечный должник. А Саша настраивает организм на благоприятное сновидение.

– Чего? – Ее лицо еще больше вытянулось.

– Чего, чего? Тебя он во сне увидеть хочет. Вот чего!

На пухленьком личике медленно, как проколотый желток по яичнице, расплылась круглая улыбка:

– Правда?

– Угу, – от души кивнул я. – Ну все, не мешай, а то сорвется.

Я почти вытолкнул ее и закрыл дверь. Сашка встал, его лицо портила гримаса досады:

– Я не слишком глупо выглядел?

– Нормально. Необычность притягивает девушек, – заверил я друга.

Мы разложили на столе бумаги и попытались их рассортировать.

– Вот тут только про автомобили, – разглядывал листки Евтушенко. – Дата, номер кузова, город. Ташкент, Душанбе, опять Ташкент. За несколько предыдущих лет. А вот посмотри! Позавчерашнее число, город Горький и фамилия нашей преподавательницы: Глебова.

Я выхватил листок. В памяти всплыл подслушанный разговор Калинина с неведомым Петром Кирилловичем.

– Я, кажется, понимаю, в чем дело. Это список «левых» «Волг», которые Калинин сбыл в Среднюю Азию. Это была его доля за прикрытие заводских махинаторов. Смотри, тут данные за последние три года. Ровно столько Воробьев работает с Калининым.

– Получается, Воробьев собирал на шефа компромат?

– Да еще какой! Посмотри, на остальных листах адреса квартир, дачные участки. Наверняка это то, что, как и «Волги», распределялось Калининым в обход закона. Немало набралось. Эти бумаги для Калинина равносильны смерти.

– Калинин об этом узнал и… устранил опасного свидетеля. А мы ему в этом помогли, – задумчиво произнес Сашка. – Только как отравленный коньяк оказался у Воробьева? Может, эта девушка, Евгения, сообщница?

– Нет! – возмутился я. – Калинин сам признался, что перед отлетом отдал бутылку Воробьеву. Якобы она случайно у него оказалась и он забыл ее выложить.

– А у Калинина прекрасное алиби. Воробьев погибает, когда он находится в Москве. Только, получается, что он рисковал жизнью Евгении. Если бы она выпила, то… А ведь Калинин ее… – Сашка осекся на полуслове, искоса взглянул на меня, и закончил фразу очень тихо: – Вроде как любит.

– Женя не пьет крепкие напитки. И Калинин не предполагал, что Воробьев вечером окажется на квартире Жени.

– Кстати, а почему он там был? Время было позднее. Может, – Сашка отвел глаза, – красивая женщина, молодой мужчина и… все такое.

– Ты… хочешь сказать, – я произносил слова медленно, с расстановкой. В голове вертелась картина: пиджак на кровати, небрежно расстегнутая рубашка и обольстительная Женя в легкомысленном халатике. Я сглотнул подступивший к горлу ком и закончил фразу: – Что Русинова была любовницей Воробьева?

– Да, – отрывисто выдохнул Сашка.

От обиды закололо в глазах. Я нахмурился, чтобы не выступили слезы. Этого оказалось недостаточно. Пальцы сдавили уголки глаз у переносицы, губы прошептали:

– Любовница Калинина. Любовница Воробьева. Со мной целовалась. Господи! Да что же это за женщина?

– Калинина она считала своим мужем. Гражданским, – друг тактично пытался меня утешить.

– А у него своя законная семья! – Нестерпимая горечь жгла изнутри. – Недаром по статистике замужних женщин у нас больше, чем женатых мужчин.

Мы помолчали.

– Что будем делать с бумагами? – спросил Евтушенко.

– Я не хочу ее уступать.

– Ты про кого?

– Про Женю.

– Елки-палки! Кто про что, а вшивый про баню! Я тебя вот про этот портфель спрашиваю! Если его найдут у нас, как мы это объясним? И светлую «Волгу» уже ищут. Милиция на уши поставлена. Ты хоть это помнишь?

– Помню. – Мною овладевало упрямство. – Бумаги пока останутся у меня. Ты не беспокойся, я все возьму на себя, в случае чего.

– Да не в этом дело! Раз вляпались, надо поступать разумно. Я к этому призываю.

– Хорошо. От портфеля я избавлюсь. А бумаги пока оставлю. Есть у меня план…

Я рассказал Сашке о том, что замыслил. Он слушал молча, не прерывал. В его глазах я пытался найти понимание, но он смотрел на меня с сочувствием здорового человека к безнадежно больному.

– Ты любишь ее так сильно? – только и спросил он в конце.

– Что значит сильно? Я просто ее люблю! Не сильно и не слабо. Я только сейчас узнал, что такое любовь. Те переживания, которые у меня были до этого, – ерунда. У любви нет шкалы – эта больше, эта меньше. Любовь – это предел, понимаешь? Выше – некуда! И ниже нельзя. Иначе это не любовь.

– Ты прости, но… Она встречалась одновременно с двумя мужчинами… И тебе, как я понял, глазки строила. Зачем тебе такая?

Я отвернулся:

– Я не могу без нее… Не могу! А про Воробьева – это только предположение.

Рука друга легла на мое плечо:

– А ты спроси у своей Жени напрямую.

– Она не моя… пока.

– Спроси про Воробьева.

– Его уже нет в живых.

– А это не важно! Еще три дня назад она отдавалась двоим. Она обманывала каждого!

– Нет!

– А ты спроси.

– И спрошу! – В раздражении я скинул руку Евтушенко.

– Спроси, спроси, – подзуживал Сашка.

– Да что ты пристал! Прямо сейчас ей позвоню, если хочешь.

Я сбежал вниз в холл общежития. Франц Оттович, заметив мой очумевший вид, ни слова не говоря, придвинул телефонный аппарат. Гудки продолжались долго, но я готов был ждать до утра.

– Слушаю… – наконец раздался тихий голос Жени, и мне сразу стало легче.

– Женя…

– Это ты, – вздохнула она. – Я.

– Тиша, ты на часы смотришь?

– Нет.

– Два часа десять минут, к твоему сведению.

– Жень, я хочу спросить.

– О чем?

– К тебе Воробьев в тот вечер зачем приходил?

– И ты звонишь среди ночи только для этого?

– Да. Мне это важно.

– Зачем?

– Я хочу тебя понять.

– Тихон, это моя личная жизнь.

– Твоя личная жизнь? Значит, Сашка говорил правду?

– Твой приятель? Ты уже раструбил всем и о сегодняшнем вечере?

– Нет, что ты!

– А что он говорил про Андрея?

– Что ты и Андрей… Что вы…

– Ну, договаривай.

– Что вы любовники.

Я слышал, как несколько раз мягко скрипнул матрац. Я помнил этот звук. Женя сменила позу. Видимо, она села, подмяв спиной подушку. Я четко представлял ее. Вот она левой рукой отводит волосы за плечо, ночник оттеняет черные завитки на белой подушке, правая рука вновь придвигает трубку к пухлым губам:

– Тебе так нужно это знать? – Да.

Мне показалось, что прошла вечность, пока она ответила:

– Твой приятель был прав.

Где-то разразился страшный гром и полыхнула молния. Но никто, кроме меня, этого не заметил. Удар молнии предназначался только моему сердцу.

– Что ты молчишь? – спросила трубка голосом самого любимого человека на земле.

Я онемел. Удар молнии начисто лишил меня голоса.

– Ты это хотел услышать? – громко переспросила трубка. В груди под самым горлом что-то задрожало. Дыхание рваными комками стало вырываться из меня. Это походило на нечто среднее между невнятными рыданиями и отрывистым смехом. Я не мог позволить себе рыдать. Я заставил себя смеяться. Звуки, шедшие из моего горла, становились все громче.

– Что с тобой? Ты что… смеешься? – испуганно вопрошала трубка.

«Да, я смеюсь!» – хотел крикнуть я, но не мог. Грудь спазматически дергалась, и каждому колебанию я стремился придать форму смеха. Мне хорошо! Я смеюсь! Я смеюсь от счастья! Мой дерганый смех становился все громче. Я не отводил трубку. Пусть убедятся на том конце провода, что мне хорошо. Мне очень хорошо, и я счастлив! Я смеялся, а глаза набухали слезами. Но это ведь от смеха? Так бывает всегда, когда человеку слишком весело!

– Прощай, – выдохнула трубка, и я еще некоторое время смеялся под аккомпанемент частых гудков.

– Иди, парень, поспи. – Франц Оттович с усилием выдернул зажатую в моей ладони телефонную трубку и мягко подтолкнул в спину: – Иди, утром полегчает.

Ступени норовили ударить мои пятки, стеньг – задеть плечи. Лестница вдруг стала узкой и кривой.

– Ну что? – встретил меня вопросом Сашка Евтушенко. Ехидная улыбка на его лице быстро сменилась тенью тревоги.

Я залпом выпил молоко, принесенное Карповой, сбросил одежду и повалился на кровать. Сашка ждал, я отвернулся к стене.

– Он… не был… ее любовником, – хрипло произнес я. Челюсть слушалась плохо, я словно заново учился говорить.

Сашка выключил свет и больше ни о чем не спрашивал.

Я долго не мог заснуть. Громоздкий мир обрушился и завалил меня строительным мусором. Серая пыль, грязь и цементная крошка засыпали глаза, забились в нос. А над всем этим реяло нечто белое. Кусочек мягкой ткани, который я бросил, выбравшись из шкафа. Это Женина блузка. Я впервые увидел ее именно в ней. Это было днем в университете. Белая блузка из белых ниточек.

Белая ниточка…

На пробке от коньяка тоже зацепилась белая нитка. Она появилась в тот же день вечером.

Что получается? Женя держала бутылку в руках и зацепилась рукавом. Вероятно, она спешила. Воробьев мог выйти в ванную, а она торопливо впрыскивала яд. Надо было успеть втянуть смертоносную жидкость в шприц, проткнуть пробку, выдавить и быстро все убрать. Впопыхах она вполне могла зацепиться.

Когда я пришел, Женя была в халате. Но где гарантия, что она не переоделась перед этим и не убрала блузку в шкаф? При встрече я смотрел только на обширный вырез на груди, я отвлекался на открытые руки и шею и не замечал деталей.

А может, она на это и рассчитывала?

Сумбур разгоряченных мыслей постепенно придавил дерганый нервный сон.

В сказках говорится, что утро вечера мудренее. А в жизни все иначе.

Утром я проснулся от настойчивого стука. Евтушенко босыми ногами прошлепал к двери. Хруст ключа в замочной скважине, и сразу же голос:

– Районная прокуратура. Разрешите.

ГЛАВА 15

Голос показался знакомым. Скрипнула провисшая дверь, две пары ног протопали в середину комнаты. Сонный мозг переварил смысл фразы, я щелчком разлепил веки. Тонкая улыбка давешней гостьи Ворониной снисходительно заглядывала мне в лицо:

– Здравствуйте, Заколов.

Все тот же серый костюм мешковато свисал с ее плеч, только блузка на этот раз была более строгой, без вычурного воротничка. Воронина прижимала черную кожаную папку, за ее спиной хмурился высокий молодой человек в штатском костюме.

– Вы хотите лично убедиться, что я сплю на своем месте? – припомнив вчерашнюю беседу, попытался пошутить я.

Глаза тем временем заметили на подоконнике портфель Воробьева. Как же мы опростоволосились! От Карповой прятали, а тут выставили напоказ.

– Не только, – Воронина ловко раскрыла папку, выудила какую-то бумажку: – Я с ордером, как и обещала. Николай, приступай, – кивнула она напарнику. На его немой вопрос она бегло ответила: – Понятых, если понадобится, я приглашу из соседних комнат.

«Портфель! Документы! – долбил в голове отбойный молоток. – Растяпы! Идиоты!»

Я видел растерянный взгляд Сашки и понимал, что он сейчас думает о том же. Только ему должно быть еще обиднее, ведь он предупреждал, а я проигнорировал, хотя собирался выбросить портфель еще по дороге в общежитие. Сейчас в руках следователя окажется важная улика, от которой невозможно будет отвертеться. И все из-за меня!

– А одеться позволите? – с вызовом спросил я, надеясь, что незваные гости выйдут, и у нас появится шанс избавиться от портфеля.

Следователь демонстративно осмотрела Евтушенко в трусах, скривила уголки губ, мол, и не такое видела:

– Одевайтесь, чего уж тут.

Воронина осталась на месте и с некоторой долей ехидства наблюдала за мной, а ее напарник уже копошился в наших вещах в шкафу. Ну что ж, она еще не знает, что я обычно сплю абсолютно голым.

Я откинул одеяло. Взор Татьяны Витальевны невольно сместился ниже и сфокусировался на отдельном пробуждающемся элементе моего тела, который по утрам всегда испытывает прилив жизненных сил. Следователь Николай покосился и тихо крякнул. Я встал. Воронина наконец отдернула взгляд и неловко отвернулась. Краснеть, судя по всему, она решительно не умела.

Некогда было краснеть и мне. Краешком глаза я постоянно держал в поле зрения злополучный портфель на подоконнике. Рама осталась приоткрытой с того самого момента, как я кормил ночью Шавку. Это оставляло призрачный шанс незаметно вытолкнуть портфель наружу, пока следователи отвернутся. Я широко зевнул, потянулся и со словами:

– Душно что-то, – шагнул к окну.

А вот и заветный подоконник. Пальцы торопливо приоткрыли створку рамы, я пихнул портфель наружу. Если бы в этот момент Сашка шумнул как-нибудь и отвлек внимание следователей, то план, возможно бы, удался. Но он, напротив, как завороженный наблюдал за моими действиями, что не укрылось от внимания Ворониной.

В итоге шлепок упавшего портфеля услышали все. Одновременно взвизгнула собака. Воронина метнулась к окну. Я высунулся наружу. Портфель угодил на Шавку, которая недоуменно таращилась вверх. Видимо, она не пожелала покинуть прикормленное место и ночевала под окном.

– Шавка, хватай и беги! – свесившись вниз, яростно шипел я.

Воронина пыталась протиснуться то слева, то справа и понять, что происходит. Но она избегала прикосновений к моему голому телу, и у нее ничего не получалось.

– Николай! Ну же! – в отчаянии крикнула она.

Пока меня оттаскивали сильные мужские руки, я успел заметить, что Шавка все-таки схватила портфель и под моим одобрительным взглядом потрусила прочь. Воронина дергалась перед раскрытым окном и, кажется, все поняла.

– Коля, оставь его. За собакой! – приказала она.

Освободившись от объятий, я вновь прильнул к подоконнику. Шавка быстро, но с достоинством удалялась. На беду она вцепилась в дно портфеля, а он оказался не закрыт. Распахнутый клапан волочился по земле. Я увидел, как на жухлую траву вывалилась зеленая папка. Шавка, не глядя, перешагнула через препятствие.

Из общежития выскочил Николай. Он припустился было за собакой, но куда там! Заметив погоню, Шавка мгновенно исчезла из поля зрения, унося с собой пустой портфель. Николай беспомощно развел руки.

– Папка! – крикнула Воронина. Ее вытянутый палец строго указывал на цель, пока напарник не подобрал документы.

Николай возвращался в общежитие и с интересом глазел в окно. Только тут я заметил, насколько тесно прильнул к Ворониной. Мой голый бок по всей длине прижимался к шерстяной ткани ее костюма. Воронина отпрянула, смерила меня хладнокровным оценивающим взглядом. На этот раз я покраснел и, прикрыв ладонями первичный половой признак, вернулся к кровати за трусами. Следователь не спускала с меня глаз и нагло наблюдала за всеми этапами одевания.

– Та-ак, Закоолов, – растягивая слова, произнесла она. – Что за спектакль вы тут решили устроить?

– Спектакль? Я не артист. Окно хотел открыть, а портфель случайно уронил, – мямлил я.

– Случайно? А что за портфель?

– Портфель как портфель, – не нашел лучших слов я. Хотелось добавить, что впредь буду говорить только в присутствии адвоката, но почему-то подумалось, что эти слова ее только разозлят.

– А собака откуда?

– Кто же ее знает? Бродячая. Так и норовит украсть то, что плохо лежит.

Вошел Николай, плюхнул папку на стол:

– Убежала, сука. Вот, только это.

– Я видела. Поглядим, что у нас здесь?

Ее руки потянулись к тесемочкам. Одно движение – и документы будут на столе. Как я объясню их присутствие у себя в комнате?

Воронина еще раз пристально посмотрела на меня:

– Вы ничего не хотите заявить, Заколов?

Что тут скажешь? Мысли путались, в голове царил сумбур, похожий на панику. Может, и впрямь пора обращаться к услугам адвоката?

Неожиданно в разговор вмещался Евтушенко:

– Это наш портфель. Общий.

Сашка настоящий друг, погибать – так вместе. Только я же сказал, что не буду впутывать его в это дело. С какой стороны ни посмотри – во всем виноват я!

– Это мой портфель, – твердо заявил я. – И все его содержимое тоже мое.

– Нет, наше! – настаивал друг.

Ну куда он лезет! Зачем ненужное благородство? Я его впутал в эту историю, поэтому всю вину возьму на себя. Так будет справедливо.

– Следствие разберется! – вмешалась в спор Воронина.

Тесемки были развязаны, пальцы следователя решительно извлекли стопку бумаг. Я отвернулся, не хотелось встречаться взглядом с напористым следователем. Придется врать, сочинить что-то, а что сочинить, я так и не придумал.

– Что это? – недоуменно воскликнула Воронина.

– Это текст программы на Паскале, – любезно пояснял Сашка. – А это блок-схема алгоритма. Мы отчет по практике пишем, скоро сдавать. Это наша совместная работа. Пока еще только черновик, поэтому так неряшливо. Вы уж извините. Но если надо, я все детально расскажу.

Я с выпученными глазами склонился над столом. Пальцы следователя перебирали перфорированные листы бумаги от принтера, которые мы обычно используем для рабочих записей. Вместо документов Воробьева в папке действительно находились наши материалы по практике. Что за фокус? Я ничего не понимал.

Воронина переворошила все листы несколько раз, в дерганых движениях чувствовалось нарастающее раздражение. Она швырнула бумаги на стол:

– А почему же вы тогда спорили – мой, наш?

– Тихон считает, что это в основном его работа, а я настаиваю, что это плод коллективного труда, – спокойно пояснял Сашка. – Хорошо, что ваш товарищ отобрал его у собаки, а то бы нам многое пришлось восстанавливать.

Я понял, что пришло время подыграть Сашке:

– Да, большое спасибо, товарищ следователь. – Я крепко пожал руку растерянному Николаю. – Хотел открыть окно и уронил портфель. Спросонья координация движений нарушена. Я привык сначала умываться, делать зарядку, а вы даже трусы не дали надеть. А насчет вклада каждого из нас в эту работу, мы, Саша, еще поспорим. Помнишь, в самом начале…

– Продолжить осмотр! – скомандовала напарнику Воронина.

Я притих и переглянулся с другом. А где же бумаги Воробьева? Но Сашка держался очень уверенно, и я быстро успокоился.

Следователи еще покопались в наших вещах, но безрезультатно. Воронина сама активно осматривала каждую мелочь. Сашка успел мне незаметно шепнуть: «У Ольги». Как документы Воробьева попали к Карповой, я не понял, и вовлечение новых лиц в нашу тайну мне не нравилось, но в данном случае все получилось удачно. Только бы Карпова не сунулась сейчас с ними к нам в комнату.

Как только я об этом подумал, за дверью раздались шаги, словно кто-то перебежал коридор, и послышался до боли знакомый голос Карповой.

Помяни беса всуе, он тут и явится, припомнил я слова бабушки. Обретенное было душевное спокойствие тут же испарилось.

ГЛАВА 16

– Ребята, к вам можно? – голосила Карпова.

– Мы заняты, – грубо ответил я.

– Позже заходи, – рьяно поддержал Сашка.

– Здесь он. Я же говорила, – объяснила кому-то Карпова. Она сообщала вызывающе громко: – Он только по ночам шляется! А сейчас дрыхнет, сил набирается для новых подвигов.

Вот, что называется, язык без костей! Мелет всякую чушь, а Воронина уже ушки навострила. Дверь тем временем бесцеремонно распахнулась, в комнату ворвалась Ирина Глебова.

– Заколов, ты мне нужен, – затараторила она с порога, не обращая ни на кого внимания.

Карпова скромно остановилась в дверях. В руках у нее ничего не было, и это меня успокоило. А Ирина продолжала сбивчиво объяснять:

– Я вчера с пляжа поехала одна. Вот дура-то была! А машин уже много, все шныряют из ряда в ряд. Я растерялась, шарахнулась на повороте и задела железное ограждение, крыло ободрала. Так расстроилась, ужас! Руки задрожали, колени тоже, дальше ехать не могу. Кое-как на обочину съехала и оставила машину там. Хотела на пляж, за тобой… Но подумала, что вы могли уйти. Добралась домой, поплакала, а ночью глаз не могла сомкнуть. Вдруг машину к утру угонят? Хорошо, мамы не было, она бы с ума сошла. Утром вернулась на ту улицу – машина стоит. Какое счастье! Я сразу за тобой. Не могу одна ездить. Рано еще, опыта маловато. Поможешь?

По мере путаной речи нервная оторопь в ее глазах сменилась на жалобный просительный взгляд. Передо мной стояла не преподаватель университета, а растерянная девчонка в летнем платье, которой срочно требовалась поддержка. Чем-то она похожа на свою маму, пока не выговорится, на других внимания не обращает.

– Сильно машину помяла?

– Поцарапала, – горестно вздохнула Ирина, озираясь на незнакомых людей.

– Поехали посмотрим. Горе ты мое.

– Постойте, постойте! – вмешалась Воронина.

– А вы разве еще не закончили? – спросил я. Следователь, как полагается, проигнорировала чужой вопрос и задала свой:

– Вы Ирина Глебова, владелица той самой белой «Волги»? – Ирина испуганно кивнула, Воронина продолжала наседать: – Осмотреть машину – хорошая идея. Я, признаться, хотела это осуществить с самого утра, но не обнаружила «Волгу» около вашего дома. А она, оказывается, в другом месте стоит.

Видя недоумение в глазах Глебовой, Воронина хлопнула корочками удостоверения, представилась:

– Следователь районной прокуратуры Татьяна Витальевна Воронина. Мы сейчас съездим к вашей «Волге» и вместе все осмотрим. Заколов поедет с нами.

При слове «прокуратура» в глазах Ирины я заметил испуг и, как мог, попытался успокоить:

– Все нормально. Работа у них такая – все проверять и всех подозревать.

– В чем подозревать?

– Ты представляешь, в убийстве. Точнее, в отравлении. Глебова вздрогнула.

– Да ты не волнуйся! Я ни при чем. Целый час у нас искали, а чего неясно.

– А я… Почему проверяют мою машину?

– И ты ни при чем. Я же говорю, работа у них такая.

– Хватит разглагольствовать! Выезжаем! – скомандовала Воронина. – Николай!

Ее коллега скептически скривился. Видимо, он не разделял энтузиазма Ворониной. Глебова выглядела подавленной.

– Да. А это надо? – растерянно произнесла она. Воронина не удосужилась ответить, а лишь показала на дверь.

Выходя из комнаты, я приобнял Ирину за плечи. Это получилось естественно, слишком жалостно она выглядела. Карпова фыркнула и гордо удалилась. Так мы и спустились по лестнице. И только на улице Ирина успокоилась, мягко сняла мою руку с плеча и зажала в потной ладошке. Мы шли, как школьники на линейку: мальчик-девочка, держащиеся за руки. А спереди и сзади нас вели «преподаватели»: Воронина и Николай.

Теперь я точно понял, кого напоминает следователь прокуратуры. И невыразительной одеждой, и строгостью взгляда, и постоянными вопросами она походила на школьную учительницу. Я шепнул об этом Ирине.

И тут же последовал окрик Ворониной:

– Не шептаться!

Мы дружно рассмеялись, но под строгим взглядом следователя с усилием подавили смешинки. Дальше топали молча. Иногда я ловил на себе задумчивый взгляд Ирины, поворачивал голову, наши глаза встречались. Мгновенно вспыхивали огоньки игривости. Она неизменно пшикала, поджав губы, и медленно опускала лицо.

К Ириной машине ехали на «Жигулях» первой модели. За рулем была Воронина. Судя по всему, это был ее личный автомобиль.

Царапина на крыле «Волги» оказалась небольшой.

– Замажем «Мовилем», чтобы не ржавело, и будешь ездить, – решил я. – Поцарапанная машина меньше бросается в глаза угонщикам. А подкрасить можно будет и потом.

– Да, – согласился Николай, деловито склонившись над крылом. Потом завистливо обошел новенький автомобиль: – И зачем бабы за руль лезут?

Воронина одернула его:

– Ты лучше внутри все осмотри.

Он вздохнул, открыл все двери и багажник, приступил к осмотру. Воронина то следила за мной и Глебовой, пытаясь уловить тайный обмен информацией, то нетерпеливо заглядывала в машину.

– Ну, что у тебя? – спросила она Николая, когда тот поочередно сунулся в каждую дверь.

– Ничего. Только псиной воняет на заднем сиденье.

– Может, какие-нибудь образцы для экспертов взять?

– Разве что шерсть собачью.

– Возьми. А потом проверь, нет ли такой же на костюме убитого.

– Как скажете, – равнодушно согласился Николай. Когда все было закончено, немного расстроенная Воронина хмуро пообещала:

– Я не прощаюсь. Думаю, нам предстоят новые встречи. Мы с Ириной дождались, пока «копейка» со следователями исчезла за поворотом.

– Я все-таки их боюсь, – вцепившись обеими руками в мое запястье, тихо произнесла Ирина. Она стремилась стоять как можно ближе ко мне, но при этом не касаться ничем, кроме рук.

– Ты же ни в чем не виновата.

Она потупилась, потом вскинула голову: – А ты?

– Обо мне не беспокойся. – Я отвел глаза и с нарочитой бодростью спросил: – Ну, кто за руль?

– Давай ты. Я после вчерашнего опасаюсь.

– Хорошо, куда двигаем?

– Домой. Ко мне.

Ирина сидела справа, приоткрыв окно. На поворотах теплый воздух врывался в ее челку и путал волосы. Я изредка косился на нее. Перламутровая круглая клипса на кончике уха то выпукло пялилась на меня, то пряталась под соломенными волосами, как масленок под сухой травой. Клипсы я видел на Ирине впервые. Вот женщины, и неприятности у них, и спешка, а приукраситься не забывают.

Улица перед ее домом была прямой и сравнительно пустой. Я остановился, заглушил двигатель.

– А теперь ты. – Я твердо взглянул на Иру и кивнул на руль.

– Я?! Нет, сегодня я не могу.

– Сможешь, сможешь.

– У меня был шок!

– Ерунда. Клин клином вышибают.

– Нет, и не уговаривай.

– И не буду, – я широко улыбнулся. – Зачем уговаривать, я тебя заставлю!

Я вышел из машины, обогнул капот, рука решительно открыла дверцу:

– Ну-ка, пересаживайся!

– Не хочу. Я разучилась!

– Возражения не принимаются!

– Принимаются.

Ирина стала похожа на капризную девчонку. Это меня развеселило.

– Не можешь – научим! Не хочешь – заставим!

С этими словами я подпихнул Ирину к водительскому сиденью. Одна рука упиралась ей в плечо, другая – в поясницу.

– Ах, ты так? Не сдвинусь! – шутливо сопротивлялась Ира.

– Это еще посмотрим! Сейчас я тебя приподниму и пересажу.

– Садист!

Я решительно сунул ладонь под бедро девушки, а другой рукой обхватил ее за плечи. Ирина отбивалась кулачками и смеялась. Я напрягся, пытаясь поднять извивающееся тело, но не удержал равновесия и свалился прямо на Ирину. Ладонь соскользнула и оказалась между ног девушки. Лицо с размаху ткнулось ей в грудь. Платье на девушке сбилось. Я ощутил под пальцами очень гладкую нежную кожу. Из машины торчали мои ноги.

Картина, наверное, получилась забавной, но смех и игривость между нами почему-то сразу улетучились. Мы затихли. Моя ладонь, стиснутая между бедер девушки, наливалась теплом. Пальцы инстинктивно сжались, упругость была приятной.

– Тихон, ты вставать собираешься? – прошептала Ирина над моей макушкой.

– А мне очень хорошо тут… Ира, – набравшись смелости, ответил я.

Мы впервые назвали друг друга по имени, и это сразу нас сблизило. Она запустила пальцы в мои волосы, потеребила. При каждом дыхании ее грудь мягко давила мне на нос. Дышать было трудно, но очень приятно. Под оттопыренным платьем виднелась бретелька лифчика. Тонкая ленточка еле держалась на покатом плече.

– Ты сегодня еще не завтракал. Я тоже. Едем ко мне. Накормлю, – буднично предложила она.

Мы медленно расцепились. Ирина безропотно перебралась за руль. Я не мог отвести взгляд от ее обнаженных ног, поднимающихся над рычагом коробки передач.

– Справишься? – очень тихо поинтересовался я.

– Когда ты рядом… да.

В течение нескольких минут, пока мы не подъехали к дому, мои мысли метались между тремя людьми: Калининым, Глебовой и Русиновой. Почему толстый Папик подарил Глебовой машину? Просто так такие вещи не дарят! Жене Русиновой он подарил квартиру, потому что она была его любовницей. А Ирине машину, потому что…

Она тоже любовница Калинина! Или была ею совсем недавно.

Этот вывод полоснул клинком по незажившей ране. Калинин отнимает у меня вторую девушку! Нет, я не испытывал к Ирине и десятой доли тех чувств, что бурлили во мне в отношении милой Женечки Русиновой. И обида была меньшей. Но она наложилась на старую, усилила ее и требовала мести. Калинин стал для меня врагом номер один. И я знал, как ему отомщу.

Я буду отнимать у Калинина его женщин! Первой будет Ирина.

Но если о моих отношениях с Ирой узнает Женя, как она к этому отнесется? Ведь это предательство любимого человека. Но она ведь сама спит с гадким Папиком. Тогда и я могу. Или нет?

Тяжелые мысли больно бухали в голове. Словно неумелый игрок гонял бильярдные шары, и ни один из них не попадал в лузу.

ГЛАВА 17

Мы молча поднимались в квартиру Ирины. Я уже знал, что там произойдет. Сердце билось учащенно, глаза впились в изгиб подвижной талии, дрожание складок платья отдавалось нарастающим возбуждением. Как это произойдет, я не знал. Но что это обязательно случится, был уверен.

– Мамы дома нет. Она по нескольку дней дежурит в санатории, – открыв дверь, скороговоркой произнесла Ирина.

Она говорила тихо и отводила глаза. Выйдя из машины, мы больше не встречались взглядами и не касались друг друга. Я был настолько наэлектризован, что боялся случайно задеть ее. Она, видимо, пребывала в том же состоянии.

– Проходи на кухню, – скинув обувь, позвала Ира. Осмотрев простенькое убранство обшарпанной кухни, она изменила решение:

– Давай лучше в комнате позавтракаем. Ты иди… я принесу.

Я машинально включил телевизор. Показывали передачу про армию «Служу Советскому Союзу». На кухне закипал чайник. Диктор что-то объяснял про преимущества танка Т-54 перед американской и немецкой техникой. Ира сновала между кухней и комнатой. На столе появились чашки и блюдца с нарезанной колбасой, сыром и хлебом.

– Я тебя кофе обещала напоить. – Она поставила передо мной широкую банку индийского растворимого кофе. Потом замерла и прислушалась: – Все. Вскипел.

Вскоре ее руки заливали кипятком коричневый порошок в моей чашке.

– Помешай. – Она протянула мне ложку. – Ой, подожди! Я про салфетки забыла! Мы с мамой связали кучу разных салфеток. Крючками. Вот посмотри, я под чашки подложу.

Она принесла пачку связанных из ниток салфеток. Они выглядели как крупные снежинки с замысловатыми узорами.

– Поднимай! Подложим, будет красивее.

Я схватился за чашку. Ира впопыхах подсовывала салфетку. Наши руки скрестились, чашка дернулась, кипяток брызнул на пальцы. Я вздрогнул, из опрокинутой чашки на стол шмякнулась коричневая клякса. Брызги угодили мне на футболку.

– Ой! Не обжегся? – перепугалась Ирина. – Подуй, подуй. Давай под холодную воду…

Она потащила меня в ванную. Холодная струя приятно освежила ладони, первая острая боль сразу прошла.

– На футболке пятно! Снимай, надо сразу застирать. Потом не отмоешь, – суетилась Ира. Ее пальцы вцепились в ткань на уровне поясницы и потащили вверх. – Ну, давай же!

Я поднял руки. Мы стояли очень близко лицом друг к другу. Костяшки ее пальцев скользили по моим бокам. Щекотнуло подмышками. Меня сладко передернуло, руки опустились на плечи девушки. Я стиснул ее и прижал к груди. Ее ладошки расправились, как бутоны цветков, на моей спине под футболкой.

Потом было слияние губ. Долгое и живое. Я задыхался, но не мог оторваться. Пьянящая пустота кружила голову. Пальцы сами нашли молнию на платье. Сжатая на позвоночнике полоска освободила крючки лифчика.

– Подожди, – шепнула Ира и высвободилась из моих объятий. Несколько движений – и платье отлетело в сторону. Поверх обнаженной груди смешно лежали смятые чашечки лифчика. Просовывая руки сквозь бретельки, она еле слышно выдохнула: – А ты?

Я торопливо скинул футболку. Мягкие женские грудки толкнулись в меня и расплылись под давлением. Жар охватывал тело, перетекая в мужскую твердость, как в пылающий факел. Я вминал податливое женское тело, желая объять его целиком. Ладони жадно метались от спины к бедрам и обратно.

– Раздавишь, – хихикнула Ира.

Каким-то образом мы оказались на диване. Ее пальчики я вдруг почувствовал на обнаженных ягодицах, и сам запустил руки под тонкую резинку ее трусиков…

С экрана гудел танк. Рев двигателя заглушал тонкие скрипы старых пружин под нами. Диктор с восторгом что-то комментировал. Потом возникла секундная тишина, и гулко один за другим грянули три мощных выстрела. Их убойные звуки совпали с моими решающими толчками.

Цель была поражена… Так объявил диктор.

У меня сил на слова не осталось…

Мы пили остывший кофе и молчали. По телевизору шла передача «Здоровье». Убаюкивающий голос ведущей смешивался с далекими шумами улицы и витал в комнате неясным фоном.

На меня напал зверский аппетит. Я умял все имевшиеся на столе продукты. Ира поглядывала и таинственно улыбалась. Наши глаза встретились. Я перестал жевать и расплылся в глупой улыбке. Что говорить в таких случаях, я не знал, но молчание тяготило. Губы шепнули:

– Ты лучше всех.

Она снисходительно улыбнулась и спросила:

– Хочешь еще?

Я торопливо сглотнул остатки пиши, посмотрел на голые колени девушки. О чем она? Ира провела рукой над столом.

– Не-е… я наелся, – поняв ее вопрос, облегченно ответил я.

На мне были штаны, на ней накинутая на голое тело моя футболка с брызгами кофе. Мы ее так и не застирали. Футболка лишь слегка прикрывала попу девушки, и при любом движении готова была уползти вверх. Мои глаза, как магниты, постоянно реагировали на любой сдвиг края футболки. Я ничего не мог с ними поделать, было неловко и хотелось побыстрее уйти.

– А ты нравишься девчонкам, – задумчиво произнесла Ира.

– Каким еще девчонкам?

– И Жене этой, и Карповой.

Женя… При ее упоминании незримый образ любимой девушки вновь вклинился в мое сознание. Краска стыда жаркими пятнышками проступила на щеках. Я отмахнулся:

– Да ну! Карпова, вон, с Евтушенко. А Русинова… сама знаешь.

– Ну и что, я же видела, как она с тобой в университете… – Ирины пальцы раздавили хлебную корочку. Она швырнула ее на стол и резко смахнула крошки. – А еще я узнала голос человека, который мне звонил.

– Это ты про ту фразу?

– Да. «Рано радуешься, красавица». Я тогда первым делом подумала про машину, а вчера поняла, что говорили про тебя.

– Что? Про меня?!

– Про тебя, – тяжело вздохнула Ира. – Про тебя, наш красавчик.

– Но кто?

– Это была Карпова.

От неожиданности я не знал, что и сказать. Карпова?

– Она вчера на пляже, пока вас не было, передразнила одного грузина. И я сразу узнала интонацию. Помнишь, я говорила, что голос показался мне странным? Теперь я поняла почему. Это женщина изображала мужчину.

– Ольга способна на такую низость?

– Некоторые женщины способны на все в борьбе за любимого мужчину.

– Но я… У нас с ней ничего… Я даже повода не давал. И потом, она сейчас с Евтушенко дружит.

– Давно ли? Это хитрость, чтобы разжечь в тебе ревность.

– Ревнуют, когда любят. Но я к ней ничего подобного не испытываю…

Я осекся. К Ольге – да. А вот к Евгении… И что такое испепеляющая ревность, я уже прекрасно знаю.

Ирина пристально смотрела на меня, словно выискивала изменения после долгой разлуки. А я вспомнил про Калинина. Я ведь оказался здесь, чтобы отомстить ему! А Ольга с той же целью дружит с Евтушенко? Как все запутано, и как все неправильно!

Я изображаю любовь, чтобы сделать больно другому человеку.

Отомстил я Калинину или нет? А может, он давно уже расстался с Ириной и ему все равно? Эх, если бы человеческие отношения измерялись в цифрах! Я бы мгновенно произвел нужный расчет. Но в жизни все сложнее. Я чувствовал себя первоклассником на лекции по функциональному анализу.

Но отступать я не собирался. Я жаждал вернуть Женю любой ценой. Я хотел быть для нее единственным мужчиной. Как это сделать?

И тут меня осенило! Если Калинин тайно встречается с Ириной, надо открыть Жене глаза на его измену. Она его бросит, и я смогу… Но она знает, что Калинин живет с законной супругой. Это ведь она терпит. Нет, жена это одно, убеждал я себя, а терпеть вторую любовницу Евгения ни за что не будет. Есть же у нее гордость! Пусть она разругается с этим чертовым Папиком, и у меня появится шанс.

Захотелось выяснить, встречаются ли сейчас Глебова с Калининым?

– Ир, а что у тебя с Калининым? – равнодушно спросил я, внимательно разглядывая свои пальцы, словно нет в мире более интересного занятия.

На ее лице отчетливо проступили окаменевшие скулы. Она натянула вниз задравшуюся футболку, словно ей было холодно, и хрипло выдохнула:

– Он мой отец.

Я опешил. Мне даже показалось, что я ослышался. Может, голос телевизионной ведущей встрял в разговор? – Что?

Я напряженно ждал нового ответа и даже хотел выключить проклятый телевизор, но боялся встать и нарушить зыбкий контакт, возникший между нами. Мне казалось, что от любого постороннего движения Ира может замкнуться.

Раздражающе громко зазвонил телефон. Мы оба уставились на аппарат, но никто не вставал. Телефон продолжал звонить.

– Надо послушать, – вздохнула Ирина и подошла к телефону.

Странно, большая футболка полностью скрывала очертания стройной фигуры, но девушка в ней выглядела особенно привлекательно. После традиционного «Алло» на Ириной лице мелькнуло удивление.

– Это тебя. – Она протянула в раскрытой ладони трубку. На том конце провода звучал встревоженный голос Сашки Евтушенко:

– Тихон, мы попались. Срочно приезжай.

– С чем? – не сразу понял я.

– Сообрази! Я говорю из холла.

С чем мы могли попасться? Только с трупом. Но задать этот вопрос в открытую я не мог, рядом была Ирина. Да и Сашка, видимо, был не один.

– Это по поводу… пассажира? – Да.

– Серьезно?

– Очень, – Сашка тяжело вздохнул и добавил несколько слов, от которых повеяло зябким холодом февральской вьюги.

ГЛАВА 18

Всю дорогу в общежитие я вспоминал убийственные слова Евтушенко. Он прошептал скороговоркой: «Нас видели с ним».

Худшую новость трудно было вообразить. Кто-то видел нас с телом Воробьева. Теперь не скажешь, что ты с ним не знаком и впервые слышишь это имя. Да что я про какие-то мелочи! Нас видели с трупом! Мы непосредственно замешаны в убийстве.

Но когда это произошло? Если нас заметили в подъезде, ну что ж, выводят двое перепившего приятеля. Такое бывает сплошь и рядом. Где доказательства, что он был уже мертв? Если кто-то увидел лежащего пассажира в машине – еще проще. После часа ночи любого сморить может. А вот если нас засекли в тот момент, когда мы вытаскивали тело на скамейку, а потом это тело было найдено мертвым, тут уже трудно как-то оправдаться. Тем более медэкспертиза наверняка установила время смерти, и в любом случае мы прокололись.

Кто же мог нас видеть? И почему об этом первым узнал Сашка? Если бы информация была в правоохранительных органах, то и его, и меня быстро повязали бы, и уж подавно не дали возможности предупредить друга-подельщика. А раз так – то остается шанс. В чем заключается этот призрачный шанс, будет ясно, когда я доберусь в общежитие.

Я подбадривал себя такими мыслями. Но порой вдруг терял самообладание, и мне казалось, что все гораздо хуже, что во время разговора за спиной Сашки стояла следователь с хищным лицом ворона. Она диктовала ему слова, и это обычная уловка, чтобы поскорее выманить меня.

Такая сумятица мыслей не оставляла меня на протяжении всего пути. Стыдно сознаться, но я даже шел медленнее обычного.

Около входа в общежитие я на всякий случай огляделся. Милицейской машины не видно, и «копейки» Ворониной не наблюдается – уже неплохо. Можно смело шагать внутрь.

Но на самом пороге меня развязно окликнули:

– Парень, закурить не найдется?

Ох, не люблю я подобные вопросы да еще в таком тоне, хотя и не боюсь их. Сама постановка вопроса предполагает отрицательный ответ, за которым обычно следует выяснение, не врешь ли ты, козел, а если не врешь, то все равно – сволочь и гад, раз не предусмотрел, что у тебя могут попросить закурить хорошие пацаны.

Сигарет у меня, конечно, не было. Я обернулся, чтобы вежливо об этом сообщить. Глаз успел заметить только плечо просившего. Далее вспышка в голове, искры из глаз, и ватная темнота.

Паршиво и муторно – вот первое, что я почувствовал, когда очнулся. Глаза еще были закрыты, тело покачивалось, в голову била назойливая музыка. Веки разлепились тяжело, у переносицы скопилась вязкая слизь. Передо мной стелилась пустая загородная дорога, ни фонарей, ни домов, лишь мрачный лес вдоль обочины. Я сидел на переднем кресле автомобиля. Тяжелая голова с трудом повернулась к водителю.

– Димон, он очнулся! – перекрикивая магнитолу, гаркнул шофер. Рука потянулась к светящейся панели, убавила громкость. – Теперь можно и потише. Тебя будили, дрыхнешь долго, – объяснил водитель и дружелюбно осклабился. Загнутые вниз усы, в форме полукруглой скобочки, раздвинулись и превратились в широкую букву «П».

По характерным усам и удлиненным бакенбардам я узнал таксиста Витька. Голова саднила.

– Кто меня? – спросил я. Сухой язык тяжело ворочался в пересохшем горле.

– Я! – радостно выкрикнул Витек и громко заржал.

– За что?

– Димон, он еще спрашивает!

Машина свернула на грунтовую дорогу и остановилась. Черный лес обступал с двух сторон узким кривым тоннелем, высокие деревья почти смыкались вершинами. Вряд ли можно ожидать чего-либо хорошего от тех, кто в качестве приветствия бьет по голове, рассудил я и попытался выскочить из машины. Руки устремились к дверце, вслед за ними как-то неестественно дернулось все тело. Шею тут же захлестнула веревка, затылок припечатался к подголовнику.

– Не рыпайся, парень, – прошипел в ухо сидевший сзади Димон. По голосу я узнал второго таксиста-толстячка.

Я пошевелил руками. Связанные кисти оказались соединены короткой веревкой со щиколотками ног. Вот придумали, изверги, в таком состоянии не убежишь. Ко мне склонился Витек:

– Ну что, Тихон Заколов, вычислили мы твою берлогу. Недолго прятался.

– А я и не прятался, – прохрипело стиснутое горло. – Веревку сними.

– Ослабь, Димон, – распорядился Витек. Петля опустилась. – Так лучше? Тогда поболтаем. Догадываешься о чем?

– Да пошел ты!

– Огрызаешься? Ну ладно, тогда поговорим конкретно. В ту ночь, когда мы с тобой схлестнулись, на Верхней улице был обнаружен труп важной городской шишки. Его туда подбросили. На следующий день в таксопарке менты расспрашивали, кто, мол, видел подозрительную тачку в указанное время в указанном месте. Я сразу тебя вспомнил! Из-за тебя, мудилы, я крыло помял, а Димон фару кокнул! А до этого резину сжег. Помнишь?

Вот это поворот! Сразу про труп! Значит, это про них намекал Сашка.

– Витек, – я старался держаться невозмутимо, – тачками вы сами поцеловались, без моего участия. А за первый инцидент я давно извинился.

– Извинился он! Интеллигентик выискался! Твое извинение на хлеб не намажешь. А мы на бабки попали. Теперь из зарплаты год вычитать будут.

– Ты ему про труп дальше разъясни, – посоветовал из-за спины Димон.

– Да, отвлеклись. Я ментам сразу выложил, что видел подозрительную «Волгу» белого цвета. Неслась как угорелая, правил не соблюдала. Когда она проезжала в сторону Верхней улицы, на заднем сиденье был пассажир. Странный пассажир, трупаком лежал. А возвращалась обратно – трупака не было. Очень они этим заинтересовались, я тебе скажу. Все расспрашивали меня, расспрашивали. Но про номерочек я промолчал. Дай, думаю, сам разыщу парнишку. Может, ему со мной приятнее будет повидаться, чем с милицией. Ты усек, что я твой номерок запомнил? Вот и свиделись! – Таксист радостно похлопал меня по плечу. – Что ты скажешь на эту историю?

– Ерунду какую-то несете, – попытался отшутиться я. – Трупы, машины… Как в кино! А я-то тут при чем?

– Я поначалу тоже так подумал, что ты ни при чем, молод еще для таких дел. Но все равно решил кинуть наживку ментам, пусть урода поймают, помучат по-своему. Ты нас в расходы ввел, пусть они над тобой поизмываются. В наше время страдает ведь не тот, кто виноват, а тот, про кого думают, что он виноват. Если я дам нужные показания, и Димон подтвердит, то милиция это дело с удовольствием на тебя спишет. Димон, ты как думаешь?

– Ментам палец в рот положи – руку по локоть оттяпают.

– Вот! Это народная мудрость, а не наша придумка. Я хотел им сразу и номерочек назвать, и твои приметы изложить, но пока рассказывал – как молотком тюкнуло! – Витек показал пальцем на темечко, куда, по его мнению, пришелся незримый удар. – А ведь все сходится на парнишке: и время, и место, и манера его дерганая. Я даже припомнил, что на заднем сиденье у тебя двое были. Я как раз напротив их дверцы затормозил. Один вдрызг пьяный, а другой сильно перепуганный. А что, если этот пьяный и был тем самым важным трупом?

– Ерунда! – вяло возразил я, стараясь, чтобы не дрогнул голос. – Полная чушь!

В голове помутнело, ко рту подступила тошнота. Жутко захотелось пить, апатия растекалась по телу сладким сиропом.

– А не скажи! – наседал таксист. – Главное, что очень складно вырисовывается. Мы в милиции все чинно изложим – тебя за цугундер и в каталажку. Там и запоешь песенки про чушь и ерунду. Небось с уголовниками еще не встречался, маменькин сынок.

Последняя фраза про маменькиного сынка меня неприятно задела. Я уже три года жил самостоятельно, вдали от родителей, и сам порой мысленно называл расхлябанных несобранных сокурсников, живущих под крылышком заботливых мамаш, маменькиными сынками. А тут такая несправедливость со стороны озабоченного убытками таксиста. Ну, раскусил он меня, против этого возражать даже не хотелось. Лучше молчать. Но причем здесь маменькин сынок! Я заерзал в кресле и напряг мышцы рук. Ага! Путы на запястьях нетугие. Ладони двигаются, пальцы шевелятся, а вот и узел. Надо выиграть время.

– А ты, Витек, с блатными что, часто общаешься? – Ногти вцепились в сердцевину узла.

– Бывает. Перетираем дела. Мы же таксисты. Вокзал, аэропорт – там без них не обойтись. Мы калачи тертые. А ты, пацан, коль попадешь к уркам в камеру, не позавидую.

До камеры еще дожить бы, подумал я, глядя на пустынную дорогу. Для чего меня вывезли связанного в ночной лес? Этот вопрос сейчас важнее. А узел все не поддавался.

– Что вы от меня хотите? – спросил я, изобразив испуг.

– Вот! Другой разговор пошел. – Витек нетерпеливо потер руки. – Мне в целом на милицию насрать. У меня свои интересы. Ты нам машины изуродовал. Факт! Ты нам, гад, настроение испортил, нанес моральный ущерб! За это, парень, надо платить. А иначе мы заложим тебя с потрохами. Что было и не было, расскажем. Чего надо для следствия, то и сочиним. Там намекнут, а мы подтвердим.

– А по башке зачем долбанули и сюда привезли?

– Парень ты бойкий, я уже пригляделся. С тобой лучше вот так вести разговор, с петлей на шее. Быстрее информация дойдет.

– Юлиус Фучик. «Репортаж с петлей на шее».

– Чего бурчишь?

– Книга такая есть про фашистов.

– Ишь ты, грамотей! Мы не фашисты, а советские граждане. А вот ты, может, и впрямь убийца? Зачем нам рисковать? Потому удавку и накинули.

Его слова меня натолкнули на неожиданную мысль. Двое таксистов подозревают во мне убийцу и поэтому осторожничают. Так зачем их разочаровывать, не лучше ли сыграть на этом. Я взбодрился, даже пальцы стали орудовать шустрее, петля выходила из узелка.

– И сколько вы хотите бабок? – спросил я, делая вид, что чешу ногу.

– Мелочь. За все про все – полторы штуки получается. Мы по-божески посчитали.

– Полторы тысячи рублей с бедного студента! А у меня стипендия, к вашему сведению, – сорок шесть рублей. Это сколько месяцев мне придется отдавать, вы посчитали? Почти три года.

– Нас не колышут твои проблемы, студент! – визгливо повысил голос Витек. – Ты возьмешь эти бабки у своих предков или приятелей! Да, кстати, мы тебя обыскали, пока ты дрых, и восемьдесят рубликов нашли. Они пойдут в счет долга, мы честные. Так что осталось тысяча четыреста двадцать. Неделя срока тебе, студент! Или тюрьма! Выбирай.

– Да-а, простому студенту трудно потянуть такую сумму. – Я выразительно покачал головой. – Не знаю, что бы я делал, будь обычным студентом. Возможно, расплакался и утопился. В великой реке Волге.

– Чего ты несешь?

– Но вам повезло, я не привык плакать. Я привык выполнять те задания, за которые мне отваливают приличные куски. – Мои глаза уткнулись в застывшее лицо таксиста. – Ты угадал, Витек. Это я пришил местного чинушу и сбросил его на скамейку. Потому что получил такой заказ. Я – киллер, работаю на Отарика Тбилисского. Слышал такого? Он для вашего города тоже не последний гость.

– Киллер – это что? – пугливо спросил Димон из-за спины. Я чувствовал резкий запах пота, прошибшего толстенького таксиста.

– Киллер – это убийца. Надо знать языки. Наемный убийца. Отарику не понравится, если кто-то посягнет на его человека. А я у него на особом счету.

– Да он фигню несет! – картинно возмутился Витек, но в глазах под осевшими бровями застыла настороженность, скобки усов вытянулись вниз. – На понт берет.

– Димон, мой кошелек у тебя? – спокойно спросил я.

– Да.

– Я так и думал. Отогни подкладочку под кармашком и достань записку… Ну, достал? А теперь прочти.

Зашуршала бумага.

– Что там? – торопил занервничавший Витек. – Читай!

– Тут имена. «Отар Тбилисский. Андрей Воробьев. Петр Кириллович. Калинин», – дрожащим голосом прочел Димон.

Витек выхватил бумажку, молча пробежал несколько раз глазами. В салоне повисла тишина.

– Что это значит? – после долгой паузы спросил он.

– Догадайся сам, Витек. Ты так ловко меня вычислил с Воробьевым.

– Андрей Воробьев – это же тот самый, кого нашли на остановке, – пугливо произнес Димон.

– Верно мыслишь, – похвалил я. Таксисты переглядывались между собой, и я мог продолжать распутывать узел.

– Его уже нет, – насторожился Витек. – А Петр Кириллович это кто?

– Много вопросов задаешь, Витек. Новые тачки на заводе кто распределяет?

– Так это зам директора по сбыту, Ногатин, – Димон задохнулся от удивления.

– Мне все равно, хоть директор, хоть проректор, лишь бы деньги башляли. – Я старался держаться развязно, хотя впервые услышал фамилию пресловутого Петра Кирилловича.

– А Калинин это же… – на этот раз изумился Витек.

– Да-да, тот самый. Ваша главная шишка, – подтвердил я и в сердцах добавил: – Юрий Борисович, с каким наслаждением я с ним расправлюсь.

– Так ты и впрямь киллер? – Витек замолк, будто подавился незнакомым словом.

Мне удалось незаметно спустить петлю с руки. Освобожденная ладонь привычно сжалась в кулак, предстояло завершить выступление запоминающимся аккордом. Рот оглушающе выкрикнул:

– Да!

Вместе с криком я резко ударил Витька в поддых левым локтем, затем развернулся и влепил правым кулаком в висок опешившему Димону. Витек крякнул и согнулся, Димон отлетел к дверце и затих.

– Это вам за шишку на голове!

Я скинул путы с ног и навалился на водителя, заломив ему руку. Перекошенное лицо Витька испуганно пялилось очумевшими зрачками.

– Ну все, успокойся, мочить не буду, – миролюбиво сказал я и ослабил хватку. – Где держишь монтировку? Под сиденьем? – Рука выудила увесистую железку. – А теперь без глупостей, а то я отменю свое обещание.

Когда таксисты пришли в себя, я, вальяжно развалившись в кресле, скомандовал:

– Возвращаемся в общежитие. И побыстрее! Задержался я с вами.

Витек посмотрел на монтировку в моей руке и послушно развернул машину. Мы устремились обратно к городу.

– Да, чуть не забыл! Димон, кошелек верни. – Я получил от испуганного таксиста портмоне. – И удавочку заодно давай сюда. И больше так не поступай, Димон. А то попадется клиент более обидчивый, чем я. Лежать тебе тогда в кювете с перетянутым горлом. Мои коллеги подобное не прощают.

Мягко шуршали шины, ровно гудел двигатель. Витек напряженно смотрел вперед, лишь изредка бросая на меня осторожный взгляд. Димон забился в угол, стремясь слиться с обивкой салона.

Я подкрутил громкость радиоприемника. Вечерний эфир наполняли незатейливые песенки о любви. Песни были разными. О расставании, встрече, ожидании, радости, глупом счастье, подлом обмане, жгучей ревности и первом поцелуе. Я вслушивался в тексты, и мне казалось, что все эти слова обо мне и о Жене. Я примеривал песню на себя как одежду, и каждая была впору. Иногда, только куплетом, одной фразой или общим настроением. Везде я с удивлением находил что-то созвучное своим переживаниям. А в некоторых песнях я был уверен, что слышу мысли любимой девушки. Я верил, что она именно так думает о нас, и мечтает о том же, о чем и я. Песни прорывали пространство и приближали ко мне любимую девушку.

Незаметно подъехали к общежитию.

– А что вы сделали с Сашкой? – вспомнил я встревоженный звонок друга.

– С кем? – удивился Витек.

– С моим приятелем, я с ним в одной комнате живу.

– На хрена он нам? Мы не заходили внутрь. Выяснили у какой-то девчонки, что ты еще не пришел, и остались поджидать снаружи.

Вот это поворот! С Евтушенко они не разговаривали. А я уже подумал, что ловко избавился от возникшей проблемы. На что же тогда намекал Сашка, когда звонил мне? Он намекнул, что мы попались с трупом. Если это не связано с таксистами, то где еще мы могли проколоться?

ГЛАВА 19

С такими неприятными мыслями я вошел в общежитие. Франц Оттович вскочил со стула и торопливо шагнул мне навстречу, как швейцар фешенебельного ресторана при появлении важного посетителя. На его лице притаилась улыбка тайного осведомителя, принесшего секретную информацию.

– Она здесь, – шепнул он, загадочно двинув бровями.

– Кто? – не понял я.

– Евгения. К вам пришла, – из-за волнения старик забыл наш уговор и опять перешел на «вы».

– Женя? Ко мне? Но…

– Я ее сразу узнал.

– Она представилась?

– Нет. Она вас спросила. Я узнал по голосу. Красивая, чертовка! А грация, поворот головы, взгляд… Поверьте мне, это роковая женщина. Такая или осчастливит, как никто на свете, или сломает жизнь. С ней – или вершина, или пропасть. Середины не будет.

– Не хочу я середины! – прервал я вахтера.

– И правильно, – подхватил он. – Середина – это ноль, ничто. А для полноты жизни требуются эмоции. Положительные или отрицательные – не столь важно. Главное, чтобы сильные.

Я представил зигзагообразную функцию с вершинами выше и ниже горизонтальной оси:

– Это называется экстремумом. – Что?

– Пики эмоций – это точки экстремума. Там производная равна нулю. Скорость жизни равна нулю.

– Правильно, – еще раз согласился вахтер. – Потому что это предел, дальше некуда.

– Жизнь достигает максимума или минимума, вершины или пропасти, – задумчиво произнес я. – Но на пути к ним скорость жизни приобретает наибольшее значение.

– Вот это и есть – Жизнь! Жизнь с большой буквы, – подытожил вахтер.

– Что-то мы отвлеклись, – встрепенулся я. – Что сказала Женя?

– Ничего. Спросила, в какой вы комнате, и сразу поднялась. Потом несколько раз спускался Евтушенко, звонил, вас искал.

– А я задержался, и она ушла.

– Нет! Евгения еще здесь.

– Так что же вы сразу не сказали! – крикнул я, взбегая по ступенькам.

– Ну, народ! А я разве говорил, что… – слова наигранного возмущения стихали за моей спиной.

Я ураганом ворвался в свою комнату. Женя! Она здесь! Холодный взгляд девушки изучающе осматривал меня. Потом я заметил Сашку Евтушенко и Ольгу Карпову. Все трое сидели за столом и играли в карты.

– Тебя ждем, – первой подала голос Карпова. Ее глазки ехидно стреляли то в меня, то в Русинову. – Что-то ты долго сегодня у Ирины Глебовой задержался.

– Я учу ее водить машину! – резко ответил я.

– С утра и до вечера. Все учит и учит, учит и учит. Аж устал, бедный! А сейчас вы проходили курс ночного вождения. И телефон у вас прямо в машине установлен?

– Оля, тебя это не касается, – я старался сдержать раздражение.

– Хорошо, я умолкаю. Тебя, вообще-то, вот, – Ольга показала на Женю и замялась, подбирая нужное слово, – дэвушка ждет.

Она сознательно произнесла слово «девушка» с кавказским акцентом. Я тут же вспомнил подозрения Ирины.

– Привет, Женя, – только сейчас я додумался поздороваться.

– Салют, – еле слышно ответила Русинова. Я подошел к столу:

– Так что вы тут делаете?

– В карты играем, – развел руками Сашка.

– Поздно уже…

– Вспомнил! – с сарказмом прервала меня Ольга. – Ему несколько часов назад звонили, но он, видимо, был не в силах оторваться от процесса обучения.

– А некоторым пора домой, – я уперся взглядом в Карпову.

– Ничего себе! – возмутилась она. – После десяти, кстати, присутствие посторонних в общежитии запрещено.

– Оля, иди в свою комнату.

– Интересно! А она? Останется здесь на ночь с мужиками?

Карпова явно нарывалась на скандал или просто не контролировала свои эмоции. Евгения демонстративно встала и шагнула к выходу. Я удержал ее и обратился к Карповой, набычив голову:

– Оля! Ко мне пришел человек. Дай спокойно поговорить.

– А с Глебовой что, не наговорился? Прервал разгорающийся скандал Сашка:

– Оля, давай выйдем. Я тебя провожу.

– Не заблужусь! – огрызнулась Карпова. Рука веером бросила карты, отброшенный стул шлепнулся на пол. Она с вызывающей учтивостью раскланялась: – Спокойненькой ночки.

Хлопнула дверь. Сашка бросился догонять Ольгу. Мы остались наедине с Русиновой.

– Отпусти, – Евгения высвободила руку, которую я продолжал сжимать, потерла запястье: – Ну и пальцы у тебя.

– Извини.

Она порывисто прислонилась ко мне, доверчиво вжалась, кончик носа уткнулся мне в шею. На душе мгновенно потеплело. Я хотел обнять хрупкие плечи, но девичьи ладошки неожиданно твердо уперлись в грудь, и Женя отстранилась.

– От тебя пахнет чужой женщиной, – обиделась она.

– Почему чужой? – вырвалось у меня. Женя отвернулась:

– Хорошо, не чужой. Я ошиблась. Другой женщиной.

Я слышал, как между нами с хрустом выкристаллизовывается ледяная стенка. Женя была совсем близко, но нарастающий холод разделял нас, и я не мог его разрушить. Оправдываться было стыдно, а обманывать самую лучшую в мире девушку я не мог.

Женя села за стол, меланхолично поворошила карты. Я обреченно опустился напротив. Тонкие пальцы девушки извлекли червовую даму.

– А она тебя любит. – Женя положила передо мной карту.

– Кто, Ольга? – Я от второго человека за день выслушал эту новость и уже не знал, как возразить.

– Ты сам назвал ее имя, выходит, знаешь.

– Но она же… Ты сама видела.

– Оттого и не в себе, что любит. Поверь мне. – Она выудила из колоды бубновую даму и положила в стороне от червовой. – А еще у тебя есть Ирина. Тебе с ней хорошо сегодня было?

Я опешил и почувствовал, как заалели щеки:

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Наверное, лучше, чем со мной. Ну и славно.

– Нет! Так нельзя сравнивать, – пытался возразить, отводя глаза. Нужных слов не находилось. Откуда она все знает?

– Ты хранишь ее запах. Ты знаешь, что запах передается с потом? Когда жаркие тела плотно касаются друг друга.

Я окаменел. И вспомнил, что Ирина, ко всему прочему, одевала мою футболку. Что это – женский инстинкт? Или сознательная метка своего жизненного пространства? Глаза не поднимались на Женю, я смотрел только на карты в ее руках. На столе между двумя дамами появилась третья – пиковая. Женя сдвинула ее выше и постучала ноготком:

– Пусть это буду я. Ты не возражаешь?

Я подавленно молчал.

– И хорошо. Итак, у нас осталась трефовая дама. У тебя есть кто-нибудь еще из женщин?

– Женя, какие женщины?

– Та, которая нравится тебе, или та, которой нравишься ты. К сожалению, редко бывает, чтобы эти два чувства были взаимными. Есть? – Она пристально взглянула на меня.

А я вдруг вспомнил следователя Воронину. Ее фигуру, когда она в первый раз выходила из этой комнаты. И какой-то туманный ощупывающий взгляд, которым она прошлась сегодня по моему обнаженному телу.

– Вижу, что есть, – холодно произнесла Женя и выложила на стол последнюю даму. Четыре карты образовали своеобразный крест с пустым местом в середине. – А ты у нас будешь валетом. Вот этим. – Червовый валет лег в центр креста между дамами. – Четыре дамы вокруг одного валета. Ты, Тиша, окружен женщинами. В какую сторону ни пойдешь, везде тебя ждет страсть. А где страсть, там всегда боль.

Мы молча смотрели на крест из пяти карт. Что такое боль из-за женщины, я уже хорошо понимал. Потом ее рука смахнула карты в общую колоду:

– Я не за этим пришла.

Да, конечно! Ведь она появилась здесь не для того, чтобы играть в карты.

– Вас видели, Тиша.

Я медленно поднял лицо. Женя поймала мой взгляд:

– Вас заметила соседка с нижнего этажа, когда вы спускались вместе с Андреем.

– В ту ночь? – растерянно спросил я и сразу понял всю бессмысленность вопроса.

– Да. Она старая женщина, живет одна и любит посплетничать.

– Что она видела?

Этот вопрос был ненамного умнее, но Женя отвечала спокойно:

– Она видела, как двое незнакомых парней тащат пьяного Андрея Воробьева. Его она знала раньше.

– Она подумала, что он пьяный? – ухватился я за спасительную соломинку.

– Тогда, да. Но потом она узнала, что в эту ночь он умер. И… – пауза затянулась, Женя словно подбирала нужные слова. – И сегодня она пришла ко мне.

Женя опять надолго замолчала.

– Ну что? Что она сказала? – торопил я.

– Она догадалась, что в тот момент он был уже мертв.

В глазах помутнело. Хорошо, что я сидел на стуле, руки вцепились в стол, я переждал головокружение. Этот свидетель гораздо опаснее, чем таксисты. А если сопоставить оба показания, то вот она – общая картина преступления и утаивания улик.

– А ты?

– Тиша, я так испугалась, что сразу дала ей денег.

– За молчание?

– Ну конечно. Она обещала, что никому ничего не скажет.

– Ты веришь слову сплетницы.

– Она одинока, и ей очень нужны деньги.

– Тогда она придет еще!

– Лишь бы молчала.

– Да, ситуация – хуже не придумаешь. Мы вляпались капитально. Она запомнила парней, то есть нас?

– Я не стала спрашивать. Я попыталась представить все шуткой. Глупо, конечно…

– Да, это уже не шуточки. И следователь к нам приходила.

– Саша рассказал.

– У следствия есть улика. Заколка от галстука Воробьева, найденная в машине Глебовой. Но Воробьев вроде бы вместе с Калининым накануне забирал машину, и теоретически мог тогда обронить заколку.

– В тот вечер заколка на нем была.

– Да знаю! Я же говорю, теоретически. Пока прикидываюсь глупеньким, моя хата с краю – ничего не знаю. Но надолго ли это возможно? Выход один. Надо искать убийцу. Настоящего! Того, кто впрыснул чертов яд в коньяк.

– Может, рассказать все Юре?

– А если это он все организовал?

– Нет. Он не мог! Даже если… если только предположить, что это он, Юра никогда не стал бы подставлять меня.

– Ну почему же. Вариант первый. Он узнал, что у тебя с Воробьевым тайная связь и пожелал избавиться от обоих. Ревность, знаешь ли, штука взрывоопасная. Даже если ты не выпьешь коньяк, то труп окажется в твоей квартире. Поди оправдайся потом, что не ты его отравила. Большой срок светит. Вариант второй. Он ничего не знал о вашей связи, но у него были другие серьезные основания устранить Воробьева. Например, как свидетеля тайных незаконных махинаций. Калинин просто не мог предположить, что Воробьев пойдет распивать коньяк к тебе.

– Тихон, если ты будешь так думать о Юрии Борисовиче, то я на тебя обижусь.

– И что это изменит в наших отношениях? – с циничной усмешкой произнес я.

Женя резко встала и шагнула к выходу.

– Подожди! – Я перехватил ее, сжав в ладонях хрупкие плечи.

– Пусти меня!

– Женя, подожди. Ну зачем тебе этот старик?

– Я не буду говорить на эту тему. Отпусти!

Она дернулась, но я не отпускал, напротив, с силой прижал к себе. Женя перестала сопротивляться, но ледяным тоном произнесла:

– Убери руки. Мне надо идти.

Дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял строгий, аккуратно стриженный молодой человек в изрядно мятых легких брюках. В его облике было что-то знакомое.

– Евгения, я за тобой, – заявил он, хмуро рассматривая наши прижатые тела.

Я узнал в парне водителя Калинина. Мои руки опустились. Женя удивленно обернулась на вошедшего:

– Вадим, как ты меня нашел? Вместо ответа прозвучало:

– Тебя ждет Юрий Борисович.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Мы приехали к тебе домой, не застали. Юрий Борисович долго ждал, потом велел тебя найти.

– А как ты узнал? Я же здесь первый раз.

– Смотался в таксопарк, поговорил с таксистами. У меня там много знакомых. Нашел водилу, который подвозил тебя. Ты девушка заметная. – Вадим криво улыбнулся. – Следующий раз, если захочешь скрыться, пользуйся общественным транспортом. Хотя нет. На тебя и там обратят внимание.

Он самодовольно рассмеялся. Евгения смерила его надменным взглядом и скомандовала:

– Поехали.

Вадим тут же смолок и галантно пропустил девушку вперед. Широкая спина в несвежей рубашке заслонила стройную фигуру. За ушедшими качнулась входная дверь, но не закрылась. Я тупо глядел в пустой проем. Опять старый Папик увел от меня любимую девушку. Нынешний вечер она проведет с ним. А может, и ночь! Сердце разрывалось от невыносимой боли. Этому надо положить конец! Завтра я сделаю так, чтобы он до конца своих дней оставил ее в покое.

Или я уничтожу его!

ГЛАВА 20

В широком коридоре при входе в административное здание за столиком хмуро скучал старший сержант милиции. Я попытался хладнокровно пройти мимо. Не тут-то было.

– Постойте, вы к кому? – строгим голосом окрикнул милиционер.

– К Калинину. Юрию Борисовичу, – невозмутимо кивнул я, приближаясь к широкой лестнице, устланной ковром.

Но милиционер был начеку. Он резво выскочил из-за стола и перехватил меня на первой ступеньке:

– Сегодня не приемный день. – Его рука цепко сжимала мой локоть.

– Да? А когда же приемный?

– Каждый второй четверг. Но надо предварительно записаться.

Милиционер уже понял, что перед ним малозначительный субъект, и бесцеремонно выпихивал меня из холла.

– У меня важное дело, – упрямо сопротивлялся я. – Могу я позвонить Калинину?

– У всех важное. Все через канцелярию. Да иди ты! Чего уперся?

– Но… но как позвонить?

– В бюро пропусков есть телефон. Иди, иди. Не мешай работать.

Поняв, что сопротивление бессмысленно, я отступил. Пальцы сжимали зеленую папку – мое главное оружие в предстоящей схватке с высоким начальником. А ведь накануне я чуть было ее не лишился.

Утром в общежитии, собравшись на прием к Калинину, я вспомнил, что документы в папке подменены на наш отчет по практике. Вчера это спасло нас от ненужных объяснений со следователем. Но сегодня в них сосредоточились мои самые смелые надежды.

– Саш, почему документы оказались у Ольги? – спросил я у Евтушенко, выводившего в тетради очередные формулы.

– Я заменил их, когда ты спускался разговаривать по телефону, – скороговоркой ответил друг, как о чем-то само собой разумеющемся.

– Зачем?

– А что, разве плохо получилось? – Сашка наконец оторвался от вычислений. – Чутье какое-то сработало. Ты приносишь портфель, который полностью изобличает нас в деле Воробьева. С какой целью тебе его подсунули?

– Чтобы выбросить.

– Но ведь ты же не выбросил! Я прекрасно знаю про твое всегдашнее настырное любопытство. И Русинова тоже это знает, она училась с тобой несколько лет. Почему она не выбросила сама, а попросила тебя, ты не подумал? Она знала, что ты не сразу от них избавишься и обязательно сунешь туда нос.

– А она тем временем сообщит следствию, и меня возьмут тепленького?

– Этого нельзя было исключать.

– Ну почему ты так плохо о ней думаешь?

– А у тебя в глубине души нет сомнений? Ответь, только честно.

Я промолчал. Ворошить неприятные мысли мне не хотелось. Чем больше я копался в обстоятельствах преступления, тем меньше находилось аргументов в пользу невиновности Жени. Я просто ей верил, закрывая глаза на упрямые факты. Верил – и все! Но правильный логичный Сашка над подобным аргументом только посмеялся бы.

– Вот видишь, – продолжил Евтушенко, – ты сам понимаешь, что я прав. Ведь следователи пришли ранним утром! С чего бы это?

– Женя тут ни при чем. Воронина заходила еще днем и предупреждала о возможности обыска.

– Что же ты мне ничего не сказал?

– Не хотел тебя нервировать. Пусть все идет своим чередом. В случае неприятностей я все беру на себя.

– Тоже мне герой выискался! Надо делать так, чтобы не было никаких неприятностей!

– А теперь ты еще и Карпову впутал в это дело.

– Она не в курсе. Я подменил бумаги незаметно.

– Верни их.

– Ты не хочешь отменить свой план?

– Нет.

– Ох, уж эта любовь! Ну объясни мне, чем влюбленный отличается от душевнобольного?

Ну, сказанул друг! Ну, сравнил! Сейчас я тебе отвечу! Только слова поубедительнее подберу. Душевнобольной. Душа болит. Черт! А ведь это про меня. Таких мук и терзаний, которые разрывали меня изнутри в последние дни, я еще не знал в своей жизни. Тело было здоровым, но душа… Душа болела. Именно эта невыносимая боль привела меня сегодня в приемную Калинина.

По телефону удалось соединиться только с секретаршей. Она и слышать не хотела ни о какой встрече.

– Вы поймите, Юрий Борисович только что вернулся с похорон нашего сотрудника. Какие могут быть посетители? Кто вы такой? Вы что, из ЦК? – В голосе секретарши сквозили нотки холодной брезгливости.

Вот-вот в трубке в очередной раз готовы были раздаться гудки отбоя. Нужно было срочно найти убедительный аргумент.

– Подождите! Я вас прошу передать товарищу Калинину, что у меня есть важная информация об убийстве Андрея Воробьева. Я перезвоню через три минуты.

– Убийстве? Какая…

Я сразу же опустил трубку. Вести дискуссию с секретаршей в мои планы не входило. Теперь ей не останется ничего другого, как доложить начальнику о моем звонке.

Я посмотрел в окно. Безупречно чистая «Волга» Калинина стояла на лучшем месте в тени деревьев. Интересно, он ходит к ней, или по требованию хозяина машину подгоняют к самому порогу? Я вспомнил самоуверенного водителя Вадима. Чем-то он мне не понравился при первой встрече. Наверное, легкой заносчивостью и тем, что увел от меня Женю. Но с начальником он наверняка совсем другой и услужливо подкатывает к ступенькам, как это сделал в университете. Десять метров, и этикет соблюден.

И тут я увидел Женю. Я узнал ее по характерной походке – мягкой, пластичной, но в то же время дерзкой. Она шла к машине в элегантном черном брючном костюме. Волосы прикрывал невесомый темный платок, половина лица была закрыта большими солнцезащитными очками. А сзади шел Вадим. Его взгляд мне не понравился. Он пожирал глазами девушку. Так у нас дома кот смотрел на свежую рыбу, пока ее чистили, в ожидании законного кусочка.

Женя села на переднее сиденье. Пальцы столкнули косынку на шею и привычным жестом расправили волосы. Вадим аккуратно прикрыл дверцу, а перед этим, как мне показалось, что-то шепнул девушке. Затем быстро обежал капот и юркнул на водительское место. На его лице я заметил неприятную масленую улыбку.

Нет! Женя больше не будет ездить в этой машине! Сегодня я отниму ее у Папика и всей его прислуги!

Я решительно набрал номер секретарши. На этот раз женский голос звучал вежливее. У меня спросили фамилию, сказали, что я могу получить пропуск, и сообщили, на каком этаже находится нужный кабинет.

Идя по коридору я смотрел лишь на бронзовые таблички рядом с однотипными дверьми и не заметил, как задел плечом спешащую женщину.

– Простите, – извинился я, но увидел только удаляющуюся спину.

Женщина быстро уходила, не придав инциденту значения. Что-то в ее фигуре мне показалось знакомым.

Нужная дверь оказалась приоткрыта. Ярко накрашенная секретарша лет тридцати, с пышной копной обесцвеченных волос, скептически оглядела меня, доложила по селектору начальнику и кивнула на массивную дверь красного дерева.

Тяжелая дверь открывалась без малейшего скрипа. За первой сразу располагалась другая, которая впускала в кабинет, обитый деревянными панелями. Я шагнул внутрь. В полутемном кабинете с кондиционированным воздухом во главе солидного стола, имевшего форму буквы Т, сидела понурая фигура. Я даже не сразу узнал в ней уверенного бодрого Калинина. Его взгляд упирался в пустой стол. Левой рукой он периодически включал и выключал настольную лампу. Пучок света серебрил седой висок и тускло отражался от высоких залысин.

Я прошел вдоль длинного стола и сел на ближайший к хозяину кабинета стул. Лампа в очередной раз отключилась, Калинин сцепил пальцы, его глаза исподлобья посмотрели на меня. Несколько секунд он хмуро изучал посетителя, потом спросил:

– Что ты хотел сказать про Воробьева?

Я достал три листка из зеленой папки с последними записями об автомобилях, квартирах и дачных участках и толкнул их вдоль полированной поверхности стола.

– Тут кое-что про ваши делишки, Юрий Борисович.

В кабинете царил полумрак, тяжелые складки штор почти не пропускали дневной свет. Но Калинин не стал включать лампу. Он держал листки в вытянутой руке, видимо из-за дальнозоркости. Прищуренные глаза быстро пробежали бумаги, правая бровь поползла вверх. Листки шлепнулись на стол, сверху их придавила ладонь с короткими волосатыми пальцами.

– Ты кто? – Калинин на глазах взбодрился и глядел на меня с нескрываемым интересом.

– Я студент. В вашем городе на практике.

– Откуда у тебя эти бумаги?

– Не важно. У меня имеется досье за несколько последних лет.

– Кто тебя прислал, студент?

– Я пришел сам. По собственной инициативе.

– Не верю! – Калинин грохнул кулаком по столу.

Его выкрик донес до меня сильный запах спиртного. Я обратил внимание, что на отдельном низком столике у окна стояла открытая бутылка коньяка, рюмки и блюдце с нарезанным лимоном. Я знал, что разговор предстоит тяжелый, и заранее подготовил себя к сдерживанию эмоций.

– Мне незачем вас обманывать, – спокойно ответил я.

– Ты давно в нашем городе?

– Около двух недель.

– Тогда откуда у тебя эти бумаги?

– Говорю честно, достались случайно. Но в их сути я прекрасно разобрался. Здесь, Юрий Борисович, основа для уголовного дела томов на пятнадцать с таким же сроком в итоге.

– Ну и… Зачем ты ко мне с ними приперся? Почему сразу в прокуратуру не сдал?

– У меня, Юрий Борисович, к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

– Ах, ты! Шантажист, значит, – Калинин немного повеселел. – Ну и молодежь пошла! А еще комсомолец наверняка.

– Как же без этого. У старших товарищей учимся, Юрий Борисович.

– От сволочь, – с улыбкой произнес Калинин. В его тоне чувствовалось не оскорбление, а уважение к собеседнику. Он щелкнул выключателем лампы, водрузил на нос очки. Пальцы шевельнулись привычным начальственным жестом: – Давай сюда.

Я протянул всю папку. Калинин листал бумаги, время от времени причмокивая:

– Да, работа солидная… Грамотно составлено… Ишь, ты! И про это знают! Я уже сам давно забыл.

Перебрав все бумаги, он отложил папку в сторону, снял очки.

– Откуда у тебя это, парень?

– Я же сказал – не важно.

– Нет, студент. Важно! Очень важно! – Калинин смотрел на меня очень серьезно. Хмель и веселость бесследно исчезли. – Прежде чем торговаться, я должен знать, остались ли копии?

– Копий нет.

– Чем докажешь?

– Человек, который собирал эту информацию, недавно умер.

Лицо Калинина побагровело:

– Значит, Андрюша… Я так и думал. Больше некому. Ах, засранец.

Зазвонил один из телефонных аппаратов, кучно сгрудившихся на краю стола. Мелькнул равнодушный взгляд, на звук потянулась рука, но на полпути остановилась, пальцы небрежно согнулись, кулак уперся в склоненный лоб. Когда телефон смолк, Калинин поднял задумчивый взгляд:

– Ты вот что мне скажи, студент. А Воробьева кто порешил?

– Я не знаю. Но, как видно из этих документов, больше всех в его смерти были заинтересованы вы.

– Что?! Да для меня Андрей как родственник был. Я из него большого человека хотел сделать! Приручал… И вот… такой абсурд приключился. Ты… точно ничего не знаешь?

– Нет. Я с ним даже никогда не встречался, – «с живым», чуть не вырвалось у меня. – А документы мне достались случайно.

– Так. Случайно. Туманная история. Ну, и сколько ты хочешь? За эти бумажки.

– Я к вам пришел не за деньгами.

– Не за деньгами? – Калинин смотрел на меня с интересом. Его черные подвижные брови вновь приподнялись в немом вопросе.

– Деньги меня не нужны.

– Машина, квартира?

– Нет. Материальные ценности меня тоже не интересуют.

– Тогда что же интересует современную молодежь?

– Сущая безделица.

– Ты меня интригуешь. Какая же?

– Я передаю вам бумаги, а вы разрываете все связи с одной девушкой… С Евгенией Русиновой.

Калинин вздрогнул. Брови мгновенно нахмурились. Колючий взгляд острой иглой бил мне в переносицу. Он долго и тяжело подбирал слова:

– Ты… хочешь сказать, чтобы я… навсегда забыл Женю… Евгению Русинову?

– Да! – выпалил я. – Точнее, вспоминать можете. Но встречаться с ней и разговаривать не должны! Даже по телефону. Вы бросаете ее и все!

– А за это… – продолжал тяжелое осмысление полновластный хозяин города, – ты даешь мне… эти жалкие бумажки.

Он резко оттолкнул папку. Она, крутясь, проехала по длинному столу. Нервничает, подумал я, не понимает своей выгоды. Я старался объяснять спокойно, как доктор неразумному больному:

– Это не просто бумажки. – Моя рука вновь осторожно придвинула папку под нос Калинину. – Это ваша должность, ваша карьера, ваше благосостояние, ваша свобода, наконец! А взамен всего этого… Вы только подумайте! Взамен размеренной благополучной жизни вы расстаетесь с девушкой, которая годится вам в дочери. Да вы с вашими возможностями десять таких найдете!

Последнюю фразу я выкрикнул очень жизнерадостно и с ободряющей улыбкой уставился на бестолкового пациента.

– Десять… таких, как Женя. Десять, говоришь. – Калинин медленно помассировал виски. Потом в нем словно щелкнула невидимая пружина. Он упруго вскочил с крутящегося кресла и метнулся ко мне. Грузное тело плотно нависло надо мной, с надрывом прозвучали слова: – Да я целую жизнь прожил, а таких, как она, не встречал! Нет больше таких! Нет, понимаешь? Она – лучшая! Она, она… Постой… А ты? Почему ты цепляешься за нее? Почему ты – молодой, красивый – не можешь найти себе другую? Вон сколько их, длинноногих, по улицам бегает!

– Потому что я ее люблю! – выкрикнул я, оттолкнув стул. Мы стояли вплотную друг к другу и тяжело дышали, словно пробежали изрядный кросс.

– Я тоже ее люблю, – одними губами вымолвил Калинин. – А ты откуда взялся, студент? Уж не из-за тебя ли она плакала три года назад, так что жить не хотела?

– Нет, не из-за меня! – спешил оправдаться я. – Мы с Женей одноклассники. У нас еще со школы чувства… Я ее не видел несколько лет. А встретил и… Она мне нужна!

– И мне нужна! Я не виноват, что ты ушами столько лет хлопал.

Мы почти соприкоснулись лбами и с ненавистью смотрели друг на друга.

– Ну что, будем драться? – усмехнулся Калинин.

– Мне это ни к чему, – покачал я головой. – Для меня и так все очевидно.

Когда я шел сюда, то совершенно не планировал сказать то, что произнес минуту спустя. Я не говорил этого даже лучшему другу. Я не хотел испачкать грязными словами Женю. От того, что о ней кто-то будет думать плохо, мне становилось больно. Но сейчас я не сдержался. По боксерской терминологии, это был удар ниже пояса. Я никогда его не применял. Если проигрываешь, то надо проигрывать достойно. Но раньше я не знал, что такое любовь и на что человек способен ради нее.

Я отстранился и холодно произнес:

– Женя давно вас не любит. У вас разные темпераменты. В постели… В последнее время она спала с Андреем Воробьевым.

Кровь отхлынула от лица Калинина. Он побледнел и медленно опустился на стул. Горькое торжество острой изжогой пронзило меня. Было противно, хотелось скорее уйти, но Калинину было еще тяжелее. Я дал ему стакан с водой. Он машинально выпил.

Я подсунул ему папку с бумагами:

– Оставляю документы. А вы выполняете мое условие. Мы договорились?

Он сидел молча и был похож на истукана. Но было понятно, что он слышит меня.

– Молчание – знак согласия, – сделал я вывод. – Прощайте.

Секретарша провожала меня напряженным взглядом. Возможно, она чувствовала настроение начальника даже через двойную дверь. На мягком стуле дожидался приема одинокий посетитель в строгом костюме. Пахло свежесваренным кофе.

Я не спеша спускался по ступенькам, устланным ковровой дорожкой. С Папиком покончено, думал я. Не все коту Масленица. Отныне Женя Русинова свободна, она должна оценить мой поступок.

Но около выхода на улицу меня остановил уже знакомый милиционер:

– Подождите.

Я подумал, что, видимо, надо было подписать пропуск для выхода, и собрался оправдываться, но милиционер меня опередил:

– Вас просит срочно зайти Юрий Борисович.

– Я уже был у него, – не понял я.

– Он только что звонил и просил вас вернуться.

– Сам звонил?

– Да, сам. – Старший сержант внимательно осмотрел меня и уважительно добавил: – Он никогда этого раньше не делал.

Отчего-то вежливая манера сотрудника милиции показалась мне подозрительной.

– А если я не соглашусь?

Милиционер демонстративно преградил путь к выходу. Его лицо напряглось:

– Юрий Борисович приказал вернуть вас в любом случае!

ГЛАВА 21

В приемной продолжал нетерпеливо ерзать на стуле солидный лысый посетитель. Он посмотрел на меня с нескрываемым недоумением. Секретарша на этот раз встречала стоя и обратилась на вы:

– Юрий Борисович вас ждет.

Она любезно приоткрыла двери в кабинет и пропустила меня, кокетливо прижавшись к косяку. Концентрированный аромат духов шибанул в ноздри, когда я прошел рядом, стараясь не задеть выпяченную грудь. Нос надолго утратил всякую способность к обонянию. Так же щедро, как и духи, она использовала все другие виды косметики. Наверняка ей дарили кучу импортных пузырьков и тюбиков, которые она не успевала расходовать, хотя и очень старалась.

Юрий Борисович, расставив ноги, стоял в центре кабинета. Руки похлопывали зеленую папку. Вид у него был решительный.

– Заберите, – он протянул мне папку. – Я отказываюсь от сделки.

Он тоже перешел на вы, но мне это не понравилось.

– Почему? – не понял я.

– За все в жизни надо платить.

– Что вы имеете в виду?

Калинин понизил голос, морщины на лице разгладились:

– Я был счастлив несколько лет. Это очень много. Подумать только – три года счастья… А счастье не имеет цены. Сколько бы я ни заплатил теперь за это, все будет мало.

– Но… – я не до конца понял, куда он клонит, – вы оставите Женю?

– Нет. Если только она сама не прогонит меня. А перед вами я чист. Берите, берите!

Он настойчиво совал мне папку. Я машинально взял ее. Глаза тупо смотрели на зеленую обложку.

– И что мне с ней теперь делать?

– Что хотите.

– Но… вы понимаете, я могу передать ее в компетентные органы.

– Я все понимаю.

Я был совершенно растерян. Только что я торжествовал победу, а сейчас ее забирали обратно. Возвращаясь в кабинет, я был готов к агрессивному давлению, неприкрытым угрозам, предложению денег. Но противник просто игнорировал схватку. Он как Гулливер перешагнул через меня и пошел дальше.

Перед глазами возникла подрагивающая поверхность воды. Калинин дружелюбно протягивал мне стакан. Я бездумно поглотил жидкость несколькими большими глотками, глаза уткнулись в пустое дно.

Сегодня в этом кабинете общее настроение перетекало согласно закону сохранения энергии. У меня убыло до нуля, Калинину прибыло. А пятнадцать минут назад все происходило с точностью до наоборот.

– Это окончательное решение? – прошептали мои губы.

– Я не могу по-другому. Оставить Женю – это значит жестоко ее обмануть. Или грубо нахамить, чтобы она сама не захотела меня видеть. А обманывать или хамить я не смогу. Это я понял только что… и принял решение.

Я вышел из административного здания побитой собакой. Ноги еле плелись, цепляясь за все подряд и друг за друга. Я и предположить не мог, что все так обернется. Я был уверен, что чиновник такого ранга не сможет отказаться от своей должности и высокого положения ради увлечения молодой девчонкой. Но оказалось, что это не увлечение, а большая любовь.

Идя на встречу, я был готов ко всему. Что Калинин попытается использовать силу или обман для изъятия компромата, что он призовет на помощь милицию или предложит деньги, и на каждый такой вариант я подготовил нужный ответ. Но в глубине души я был убежден, что он с радостью согласится на предложенную мной сделку и все пройдет гладко. Ведь на одной чаше весов были отношения с простой девчонкой, а на другой – огромная власть, деньги и личная свобода.

В любом случае я не мог и представить, что буду возвращаться опять с теми же бумагами, а Калинин наотрез откажется их брать. Простым отказом он легко растоптал меня.

А вдруг это все спектакль, и он подменил бумаги, пока меня не было? Я развернул папку и жадно переворошил листы. Все было на месте. Душу сдавил зубастый капкан. Мне было бы значительно легче, если бы он меня обманул.

Мир рушился. Я не знал, что делать.

До вечера я провалялся в общаге. Даже с лучшим другом было стыдно делиться полученным ударом. Сашка в душу не лез и оставил меня одного.

Когда стемнело, невыносимо потянуло поговорить с Женей. Я не мог сопротивляться этому желанию. Из общежития звонить не хотелось, присутствие вахтера меня смущало. Я вышел на улицу и долго искал подходящий телефон-автомат. Этот – занят, тут – слишком шумно, убеждал я себя, а на самом деле боялся набрать заветный номер. Пальцы сжимали мокрую от пота двухкопеечную монету. Наконец, изрядно поплутав по улицам, я решился. Женя ответила быстро.

– Слушаю, – выдохнула она.

Я молчал. Мои губы почти соприкасались с трубкой. Где-то далеко за бесконечным сплетением проводов замерли ее губы. Но мне казалось, что они совсем рядом. Я слышал ее дыхание. Я ощущал мягкость алых губ и чувствовал их сладость.

– Это ты? … Тихон, не молчи… Я знаю, это ты… Тиша, сегодня ты мне сделал очень больно. Юра мне все рассказал. Зачем ты к нему ходил? А про Андрея зачем рассказал? Я же тебе доверяла, а теперь…

Я прикусил нижнюю губу и по-прежнему молчал.

– Я знаю, ты меня любишь. И я могла бы… Но… но так нельзя поступать, если действительно любишь.

Зубы сжимались, солоноватый вкус крови смешивался со слюной. Но я сдавливал челюсти еще сильнее. Я боялся заплакать. Я не хотел, чтобы Женя это услышала.

– Ты сделал больно и мне, и ему, и себе.

Она была права. Непонятная всеобъемлющая боль расплывалась в груди грязным туманом.

Я еще долго слушал короткие гудки, словно надеясь, что вот-вот сквозь них прорвется голос любимой девушки. Окаменевшая рука повесила трубку. Ноги брели по вечернему тротуару, редкие прохожие боязливо расступались, видимо, считая меня пьяным. Через полчаса я понял, что иду отнюдь не в общежитие.

Вскоре я звонил в квартиру Ирины Глебовой. Дверь открылась сразу.

– Ты? Но уже поздно. – На ее лице было радостное удивление. – Ну, чего ты стоишь?

– А можно?

– Да проходи ты. А почему в университет сегодня не приходил?

Я шагнул внутрь, говорить не хотелось.

– Ты не заболел? – Ира обеспокоенно всматривалась в меня.

Я повел взглядом, вслушиваясь в квартирные звуки.

– Мама до конца недели на работе. В санатории, за городом, – уловив мой невысказанный вопрос, уточнила она. – Хочешь поужинать?

В тесном коридорчике мы стояли очень близко друг к другу. Ира подняла голову. Ее лоб оказался на уровне моего носа, я прижался к нему губами, словно проверял температуру. На поясницу легли ее ладони. Прохладный лоб ускользнул вверх, ресницы девушки почти соприкасались, приоткрытые губы подрагивали. Я накрыл их своими…

Как только наши тела сплелись, Ирина перестала для меня существовать. Я обнимал милую Женю. Где-то внутри открылась потаенная дверца, и оттуда выплеснулся теплый поток нежности. Нежность переполняла меня, и я дарил ее любимой девушке Жене. Нежности было много, она полновластно управляла моими движениями. Я с удивлением делал то, чего раньше никогда не умел. Мои руки и губы плавно перемещались, находили все новые точки на теле девушки, передавая им сладкую нежность. Я видел вблизи самые потаенные места, которые раньше мог наблюдать только на картинках. Теперь я знал их мягкость, запах и вкус. Все благодарно открывалось передо мной. Тело девушки отзывалось легкой дрожью, а иногда сжималось и вздрагивало.

Постепенно поток нежности набирал градус. Мои движения становились резче, нежность вскипала и переходила в страсть. Кипящая масса требовала выхода, бурлящий поток рвался наружу. Тело содрогалось, концентрируя импульс в одной самой горячей точке. Словно гибкая преграда сдерживала поток горной реки на краю обрыва. Я без устали нагнетал давление. И вот настал тот момент, когда я не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Я замер, как канатоходец, балансирующий на веревке, стремясь растянуть зыбкий миг перед сладким падением. А потом еще несколько толчков, похожих на нервный тик, – плотина прорвалась, канатоходец сорвался, водопад устремился в благодарное ущелье.

Раскинувшись, я лежал в разворошенной постели, неподвижный взор упирался в потолок, мысли не хотели отпускать ускользающий образ Жени. Мне было хорошо. Лишь спустя несколько минут я понял, что рядом другая женщина. И сразу сделалось стыдно, рука заметалась в поисках отброшенных трусов.

После мы сидели на кухне друг напротив друга. Я лениво клевал жареную картошку, Ирина, завернутая в халат, искоса наблюдала за мной. Похоже, формировалась традиция кормить меня после бурного секса. Я не знал, о чем говорить, и старался не поднимать глаза.

– Можешь остаться до утра, – предложила она.

Меня напугало ее предложение. Провести ночь с женщиной, проснуться рядом с ней и вместе позавтракать – это уже напоминает семейную жизнь и гораздо серьезнее, чем просто секс.

– Нет, мне надо в общагу. Сашка будет волноваться. Я его не предупредил, куда ухожу.

– В прошлый раз он почему-то легко догадался. Я покраснел:

– Честное слово, Ир. Я никому не болтал о наших отношениях. А он… он просто умеет мыслить логически.

– Ладно. Ты скоро уедешь, и все забудется.

– Ир, ну я… Ты пойми, ты для меня, – я усиленно подбирал слова, обманывать не хотелось. – Ир, ты самая лучшая.

Она чуть-чуть усмехнулась, но посмотрела на меня с благодарностью.

– Честное слово, Ир, – для убедительности добавил я.

– Чай пить будешь?

– Давай.

Когда она все приготовила и разлила чай по чашкам, я спросил:

– А Калинин… Ты сказала, что он твой отец. Это правда? – Да.

– Но у тебя же отчество другое.

– Мама так записала. Взяла отчество от деда. Как у себя.

– А почему?

Ирина неожиданно вышла, но вскоре вернулась. В ее руках была пачка сигарет. С третьей спички ей удалось закурить. Первые две сломались. Я никогда не видел ее с сигаретой.

– Мама работала медсестрой в привилегированном санатории. Там отдыхала номенклатура. Партийная, комсомольская… Ну и… им нужны были девочки… для развлечений. Их подбирали из обслуги. Мать, видимо, была одной из них. Я только недавно узнала.

В уголках ее глаз задрожали слезы. Она махнула ладошкой, словно разгоняла сигаретный дым. Я отвернулся, давая ей возможность незаметно вытереться.

– Калинин тогда еще комсомольским вожаком был. Мать забеременела. От аборта отказалась. Ее перевели на работу в другой санаторий. Она мне всю жизнь говорила, что отец был военным летчиком и погиб, как Чкалов. Я верила… пока была маленькой. Многим одиноким детям про летчиков и моряков рассказывают.

Ирина глубоко затянулась и закашлялась. Чувствовалось, что курить она совсем не умеет. Она затушила сигарету и продолжила:

– А недели две назад мама призналась, что нашла настоящего отца. Он стал большим начальником. Она ходила к нему, разговаривала. Наверное, пристыдила… Не знаю, о чем они говорили, но Калинин решил искупить свою вину и сразу подарил мне автомобиль. В качестве компенсации за все годы, что мы с мамой были одни, без поддержки. Вот такая история.

– Ты с ним разговаривала?

– Нет. Первый раз встретились, когда он мне ключи передавал. Я его ненавижу!

– За что? Он же не знал, что у него есть дочь.

– Он и такие, как он, исковеркали жизнь моей маме. Я только сейчас поняла, почему соседи на нас косились, когда мы выходили гулять. И никто из них не дружил с мамой! Он использовал ее как шлюху… и сразу же забыл. Она для него – пустое место. А мама в молодости была очень красивой. Потом на ней никто так и не женился. Кому она нужна с такой репутацией и чужим ребенком. Только козлы всякие домогаться пытались. Теперь я понимаю почему. И все из-за Калинина! Я даже хотела его убить.

– А сейчас?

– Что сейчас?

– Ну… убить.

– Иногда хочется его убить, а иногда использовать его влияние. Чтобы маме, например, жизнь улучшить. Да убила бы!.. Если бы это было легко. – Она сжала губы и потянулась за сигаретной пачкой. Зашуршал мятый целлофан. Пальцы задумчиво катали сигарету.

– Не надо! – прервал я ее раздумья и попытался отнять сигарету. Сигарета сломалась, к пальцам прилипли табачные крошки.

– Курить?

– Думать об убийстве. Я знаю, как отомстить Калинину.

– Ты ему будешь мстить? Ты мне поможешь? – Ее голубые глаза от удивления округлились.

– Не беспокойся. Я сделаю так, что мало ему не покажется. Его карьере конец!

Ирина сощурила глаза:

– Это ты из-за Женечки?

– Что? – дернулся я от неожиданности.

– В постели ты несколько раз прошептал ее имя.

– Тебе показалось, – потупился я, чувствуя, как заалели щеки.

Ирина мягко улыбнулась и подошла ко мне сзади. Ее ладонь монотонно гладила мои волосы, а говорила она медленно, как терпеливый учитель с непонятливым учеником:

– Она красивая – любовница Калинина. Когда он ее бросит, можешь подобрать. Не думаю, что он страдает постоянством. Поматросит – и бросит. Вот увидишь. А-а, ждать не хочешь… Понимаю. Ты решил ускорить процесс. Сделать наоборот, чтобы она бросила его. Правильно, если его выгонят с работы, кому он будет нужен, старый козел? Только ты думаешь, что после этого Женечка побежит к тебе? Она, привыкшая к мотовству и излишествам, променяет богатого городского чиновника на бедного студента? Ошибаешься. Она выберет не тебя, она продаст свои прелести…

– Замолчи! – крикнул я и отбросил ее руку. Ирина сжалась, я чувствовал это спиной.

– Не хочешь слушать правду, не надо!

Она вернулась на свое место и напряженно смотрела на меня. Она ждала моих слов и даже придвинулась, опасаясь не расслышать. Кухонный стол уже не разделял нас. Я сомкнул пальцы и отгородился сжатыми кулаками. Глаза уставились в чашку. Чай оставался недопитым.

– Я пойду.

За спиной упала табуретка, чай выплеснулся на серый пластик стола. Встал я очень неловко. Босые ноги шлепали по коридору.

– Носки не забудь! – крикнула в спину Ира. Разбросанные комочки носков нашлись не сразу. Это злило. Я сидел на мятой постели, надевал носки и злился на их терпкий запах. Почему она вспомнила про носки? Обратила внимание, что они несвежие? Я топал пешком в кроссовках через весь город – и вот результат. Футболку я напялил уже около выхода. Вышел, не попрощавшись. За спиной щелкнул замок, я почти скатился по лестнице.

Ночная прохлада приятно взбодрила. Лампочка у подъезда очерчивала тусклый круг. Мошкара создавала зернистую подвижную тень. Я набрал в грудь побольше свежего воздуха. Предстоял долгий путь пешком в общежитие. Городской транспорт уже не ходил, а такси было мне не по карману. Сейчас бы мотнуть на машине.

Я посмотрел вправо, где вплотную к деревьям была припаркована Ирина «Волга». Смутная тень качнулась от двери к дереву. Кто это? Собачник вывел погулять своего питомца в неурочный час?

Я подошел к машине. Темная фигура прижалась к стволу. Кто-то явно не хотел, чтобы я его заметил. И тут в салоне автомобиля из-под руля вынырнула голова незнакомца. Не успел я удивиться, как горбоносый водитель приоткрыл дверцу и шепнул прятавшемуся около дерева:

– Все в ажуре, садысь, уезжаем. – Голос был с сильным кавказским акцентом.

Так это угонщики!

ГЛАВА 22

Двигатель «Волги» коротко чихает, но тут же заводится. Коренастая фигура, начисто лишенная шеи, выскакивает из укрытия и плюхается на заднее сиденье. В краткий миг, пока незнакомец мелькнул в зыбком свете фонаря, я успеваю заметить только полоску усов и прямой длинный нос. Хлопает дверца, машина трогается прямо на меня. Я отчаянно шагаю навстречу, не давая ей набрать скорость. Черный жгучий взгляд водителя готов меня уничтожить.

– Стой! – кричу я во всю глотку.

Бампер качнувшейся машины упирается мне в ноги.

– Стой! Не пущу!

В окнах дома вспыхивает свет. Бампер напирает. Я шлепаюсь на капот, ухватившись за боковое зеркало. Машина продолжает двигаться, но я держусь крепко.

С заднего сиденья выскакивает пассажир. Черная фигура мгновенно оказывается рядом со мной. Короткий замах – и кулак летит к моей голове. Тусклый блеск на пальцах, словно на каждом по широкому серебряному кольцу. Да это же свинцовый кастет!

Я скатываюсь на землю. Кулак звонко чиркает по металлу капота. Звучит ругань. Я в ногах у нападающего. Сейчас будет пинать. Хуже положения не придумаешь. И точно! Удар в ребра, но замах небольшой, терпимо. Ноги противника перегруппировываются, еще один замах, на этот раз капитальный. Ботинок метит в голову! Я, нечеловечески извернувшись, подставляю плечо. Удар сотрясает тело. Ключица цела, но синяк обеспечен.

Быстрее встать на ноги! Быстрее встать!

Пытаюсь подняться, но по движению ног нападающего понимаю, что сейчас последует удар кулаком в голову. Жесткий, сверху вниз. Учитывая вес кастета – глубокий нокаут и содранная кожа обеспечены. Выход один – только вперед! Я бодаю ноги противника. Удар кастетом приходится в спину.

О-хо-хо!

Мои руки дергают ступни угонщика. Он валится на спину. Я уже сверху. Злое искаженное лицо что-то кричит, ошметки слюны застревают в усах. Одной рукой прижимаю опасный кастет, другой бью в висок. Хоть бы что! Противник извивается, дерет мою одежду. Да что ж это такое! Если ему на помощь придет второй – мне конец. Я совершенно не контролирую спину. Надо спешить. Еще один удар. Получается отличный хук. Враг затихает, его рука обмякла, пальцы разжались. Вырываю кастет. Теперь преимущество на моей стороне.

Второй угонщик выпрыгивает из машины. Я успеваю приподняться. Он бьет ногой и попадает в пах. О-о-о… Ё-о…

Подлейший удар. Острейшая боль заставляет меня скрючиться. Сквозь сгусток боли слышу топот убегающих ног. Уйдет! Но меня уже заело. Так нельзя, парень! Я тебя достану! Пик боли прошел, я вскакиваю, ноги словно заново учатся бегать. Несколько неуклюжих шагов – и постепенно возвращается привычная легкость.

Я выбегаю из двора. Взгляд влево, вправо. Вон он! Ушел недалеко. Озирается. Может, ищет помощников? Видит меня и вновь бросается наутек. Мы бежим вдоль улицы. Топот ног, стук сердца, толчки воздуха изо рта. Оба устаем, но расстояние неумолимо сокращается, я настигаю его. Еще немного – и достану! Кастет выскальзывает из потной ладони, но он мне и не нужен. Широкая спина угонщика уже рядом. Пока решаю, чем – рукой или ногой – зацепить противника, слышу сзади шум машины и наглые крики. Кто-то пытается меня перехватить.

Все-таки у него есть сообщники! Задача усложняется. Вот-вот на меня нападут со спины.

Я толкаю угонщика, он летит носом вперед. Сразу же оборачиваюсь, и согнутым локтем поддых ударяю набегающего сзади. Он хрипит и валится на колени. В сторону откатывается слетевшая фуражка. Только тут я различаю на упавшем человеке форму милиционера.

Тут же настигают еще двое, заламывают мне руки. Я возмущенно сопротивляюсь:

– Его держите! – вывернутый подбородок показывает на упавшего кавказца. Он уже встал и метнулся в кусты. – Уйдет!

– Молчать! – осаживает меня рыжий милиционер. Мне удается высвободить правую руку, и я отпихиваю рыжего.

– Это угонщик! За ним.

Я дергаюсь в сторону, но другой милиционер держит крепко и подсекает ноги. Я падаю. На меня наваливаются два тела.

– Наручники ему!

– За что?

Заломленные назад руки сковывают холодные браслеты. Меня поднимают. Под каждую руку держит сотрудник милиции. Первый, которого я ударил локтем в живот, тяжело распрямляется, приближается ко мне. Прищуренные глаза извергают фонтаны злобы.

– Ах, ты, гад! – шипит он и молотит меня кулаками в незащищенный живот.

Я напрягаюсь, удары дилетантские, но их много, некоторые очень чувствительны. Хорошо, что он не боксер.

– Только лицо не разбей, – предупреждает рыжий милиционер.

– Достаточно, – пытается остановить другой. Бьющий опускает руки:

– Тащите его в машину, – устало хрипит он, подбирая фуражку. – Будем оформлять нападение на сотрудника милиции.

Сил на возражения не осталось. Редкими поверхностными вздохами я восстанавливаю дыхание, опасаясь новых подлых ударов.

ГЛАВА 23

Меня завели в маленький кабинетик, на вид не более пяти квадратных метров. Я задержался при входе. Охранник бесцеремонно толкнул внутрь, а сам, хлопнув дверью, остался в коридоре. Я огляделся. Пустой стол с черным телефоном и металлической настольной лампой на гибкой ножке. С одной стороны стул, с другой – табурет. Вот и все убранство. Даже окна в комнате не было. Лишь гладкие крашеные стены.

Не иначе предстоит очередной допрос, подумал я. Всю ночь мурыжили в отделении милиции, под утро перевезли в следственный изолятор и тут не оставили в покое. Ну что ж, для меня, очевидно, предназначен табурет. Я собирался сесть, когда сзади распахнулась дверь.

– Здравствуй, Заколов! – приветствовала следователь Татьяна Витальевна Воронина.

На ее лице блуждала ироничная улыбка. Из-за плеча выглядывала угрюмая физиономия охранника.

– Здравствуйте, – хмуро отозвался я, не видя повода для радости, и без приглашения плюхнулся на табурет. Хотелось хоть в чем-то почувствовать себя свободным.

Воронина была одета в форму следователя прокуратуры: юбка, пиджак, рубашка, галстук на резинке. Я припомнил, что в предыдущие наши встречи гражданское платье на ней было точно такого же фасона, только мышиного цвета. А туфли остались прежними – тяжеловесными и угловатыми, будто вырубленными топором. Любит Татьяна Витальевна казенный стиль.

Она продолжала улыбаться:

– Вот мы и встретились. Ты к нам не спешишь, но от судьбы, как говорится, не уйдешь.

Судя по всему, к задержанным здесь принято обращаться на «ты», подумал я. Без обиды подумал. Уже привык.

– От сумы да тюрьмы не зарекайся, – подсказал я.

– Все верно.

Воронина села напротив, положила перед собой тонкую папку.

– Хорошо, что тебя задержали. Есть возможность спокойно пообщаться. – Она извлекла из папки листок. – Вот протокол. Так… Нападение на сотрудника милиции, сопротивление, нецензурная брань, оскорбления – полный букет из нескольких статей. Годика на два-три потянет. Меньше у нас не любят давать.

– Не было этого, – равнодушно возразил я.

– Чего?

– Нападения, нецензурной брани.

– Да вот же твоя подпись!

– Я никогда не ругаюсь матом. Кого угодно можете спросить. А милиционера ударил, потому что думал, что это бандит.

– Ничего себе! Сотрудника милиции с бандитом перепутал.

– Он помешал поймать вора. Автомобильного угонщика.

– Версию с угоном никто не подтверждает. Жильцы видели только драку во дворе. Самого агрессивного хулигана, то есть тебя, удалось поймать. На месте драки был обнаружен кастет с твоими отпечатками пальцев. А кастет, между прочим, приравнивается к холодному оружию. При задержании ты оказал активное сопротивление и нанес сотруднику милиции легкие телесные повреждения.

– Да все было не так!

– Почему же ты протокол подписал?

– Я все рассказал честно, а протокол подписал не глядя! Не думал, что они все исказят. К тому же устал. Меня несколько часов в милиции мурыжили. Да и бока намяли основательно.

– В отделении?

– При задержании. Но намекали, что могут продолжить. У меня тоже имеются телесные повреждения. Рубашку поднять?

– Не надо, ты мог получить синяки и в драке, – поморщилась Воронина и постучала пальчиком по протоколу: – Факт остается фактом. Что написано пером, не вырубишь топором. Но я, впрочем, по более серьезному делу. Догадываешься? Вижу, что сообразил. Меня интересует убийство Воробьева.

Воронина откинулась на спинку стула, расстегнула китель. Ее рука легла на колпак настольной лампы. В следующее мгновение она резко качнулась мне навстречу, направив пучок света в лицо:

– Заколов Тихон Петрович, желаете ли вы сделать официальное заявление?

– Какое? – Я немного опешил от напора следователя. Лампа была достаточно мощной.

– О вашей причастности к убийству Воробьева Андрея Ивановича.

– Да нет. Какое может быть заявление? Не причастен я к его убийству. – Я поморщился: – А вот это… свет… обязательно в глаза?

Гибкая шея лампы скрипнула, световой конус уткнулся в бумаги на столе.

– Зря пренебрегаешь такой возможностью. Чистосердечное признание смягчает вину.

Я решил промолчать. Воронина выждала паузу, вздохнула:

– Тогда приступим к доказательной базе. У нас есть показания свидетелей, видевших ночью «Волгу» светлого цвета, которая проезжала по Верхней улице и останавливалась рядом с остановкой, где впоследствии был найден на скамье труп Воробьева. На следующий день при осмотре автомобиля «Волга», принадлежащего гражданке Глебовой Ирине, в салоне была обнаружена металлическая заколка для галстука с изображением дракона. Родственники и сослуживцы Воронина подтвердили, что данная заколка принадлежала ему. Он получил ее в подарок месяц назад от представителей китайской делегации. Такие заколки в магазинах города не продавались.

Следователь прошуршала бумажками, выразительно взглянула на меня:

– Я жду, Заколов, сейчас еще не поздно сделать признание.

– Я лучше послушаю вас, Татьяна Витальевна. Складно излагаете.

– Ну что ж. Далее. Как показала Ирина Глебова, в ту ночь ключи от автомобиля находились у тебя, Заколов. Следовательно, ты мог беспрепятственно взять автомобиль, использовать его для вывоза трупа, а утром вернуть на место. Более того, одна из соседок Глебовой видела, как между четырьмя и пятью часами ночи во двор въехала светлая «Волга». Впоследствии соседка узнала, что это новый автомобиль Глебовой. Ну а то, что ты мог покинуть общежитие ночью в обход вахтера, не вызывает никаких сомнений. На первом этаже есть несколько окон, через которые можно легко выбраться наружу незамеченным.

Все подряд отрицать глупо, решил я.

– Да, действительно, я ездил в ту ночь на машине Глебовой. Но трупы не перевозил. Просто решил покататься с приятелем Александром Евтушенко. Ну, знаете, как это бывает? Новая машина, ночная улица, хочется покрасоваться, чуть-чуть полихачить. Согласен, я был не вправе пользоваться машиной Глебовой без ее согласия. Но я ведь не угнал ее. Просто покатался. Какой здесь криминал?

– Скажи, а зачем ты покинул общежитие через окно?

– Чтобы вахтера не будить. Пусть старик поспит.

– Тогда как ты объяснишь заколку Воробьева, найденную в салоне?

– Татьяна Витальевна, – на этот раз я сам наклонился к ней. – После вот этого протокола, я ничему не удивляюсь. А вдруг милиционеры ее подкинули? Разве были какие-нибудь свидетели или понятые при изъятии?

– Заколов, ты утверждаешь, что сотрудники милиции могли сфабриковать улику?

– Я ничего не утверждаю. Я лишь предполагаю. Кроме того, заколка могла попасть в салон и до его смерти. – Я тут же решил развить эту мысль: – Вы, наверное, знаете, что Глебова приобрела машину не самостоятельно. «Волгу» ей предоставило некое влиятельное лицо. А Воробьев, по-моему, имел отношение к этому лицу и вполне мог посидеть за рулем этого автомобиля или проехать в качестве пассажира. Как вам такая версия? Ведь мы с Ириной Глебовой первый раз сели в автомобиль только вечером того дня. А его ведь кто-то пригнал к университету.

– Заколов, интересно получается! В прошлый раз ты заявлял, что знать не знаешь никакого Воробьева, а сейчас излагаешь такие подробности.

Я понял, что попал впросак. Нужно было срочно что-то придумать.

– Так ведь, Татьяна Витальевна, слухи, слухи. Сами говорили, что преступление громкое. В городе всякое болтают. Волей-неволей прислушаешься, тем более если тебя к этому пытаются примазать. – Я подумал, что лучше увести разговор в сторону: – Кстати, если это такое серьезное преступление, то почему это дело доверили именно вам, а не какому-нибудь более опытному коллеге?

– Ты сомневаешься в моей компетенции? – ухмыльнулась Воронина.

– Вы женщина, да и возраст еще… То есть стаж работы небольшой. Я думал, начальство громкие дела обычно опытным мужчинам доверяет.

– Убийства, там где поножовщина, огнестрел, кровавая драка – да. Но здесь особый случай – отравление. – Воронина встала, оправила юбку и зашагала взад-вперед по тесному кабинету, как в прошлый раз в общежитии. – Такой вид преступления свойственен женщинам. А я лучше понимаю их психологию. Жена Воробьева утверждает, что муж часто задерживался на работе. Для его должности это нормально. Но мы проверили некоторые даты и установили, что не всегда он отсутствовал по делам службы. Были такие вечера, когда никто не знает, где он находился. И в тот роковой вечер было также. Как говорится, к гадалке не ходи, у Воробьева была любовница.

– Почему вы так решили? – Мне не понравился такой ход мысли Ворониной.

– Я – женщина! – Татьяна Витальевна произнесла эту фразу не без гордости. – Поговорила с его женой. Она, конечно, напрямую не утверждает, но мы друг друга поняли. Жены чувствуют, когда их благоверные погуливают. Просто многие не хотят копаться в грязном белье и терпят, пока все выглядит прилично. Особенно, когда муж при должности.

Она остановилась и погрузилась в раздумья. Лицо стало грустным, мне показалось, что думает она сейчас совсем не о расследовании. Через минуту она встрепенулась:

– Что-то мы отвлеклись. Хватит о любовницах, поговорим лучше о тебе, Заколов. Есть еще одно странное обстоятельство. Портфель, который уволокла непонятная собака.

Воронина вопросительно уставилась на меня. Я скорчил глупую гримасу:

– А что портфель? Портфель как портфель. Наш с Евтушенко. Только мы им редко пользовались. Сейчас в моде «дипломаты». Мы уже и забыли про него.

– Я установила, что подобный портфель имелся у Воробьева. А после его смерти он пропал.

– Все портфели похожи.

– Не скажи, тот портфель был породистым.

– Как и собака, – улыбнулся я. – Обычный портфель из кожзаменителя. А у Воробьева наверняка кожаный был.

– Да. Но загвоздка в том, что пока его не нашли. А твой портфель уж очень напоминает портфель Воробьева.

– Бывает, – я старался выглядеть равнодушным. – Может, из-за портфеля его и убили? Тогда найдете вместе с убийцей. А может, он у любовницы портфель забыл.

Последнее я брякнул зря. Опять всплывала тема любовницы.

– Может, и у нее, – согласилась Воронина.

– А вы уже нашли?

– Кого?

– Ну… любовницу. – Как мне не нравилось это слово применительно к Жене!

– Мы изучили окружение Воробьева. И скоро наверняка установим эту женщину. Не так много вариантов осталось. Тогда я легко размотаю запутанный клубок даже без твоей помощи. И если ты к этому причастен, у тебя, Заколов, не будет смягчающих обстоятельств.

Она вновь испытывающе посмотрела на меня. Глядя в ее красивые серые глаза, я спокойно изрек:

– Не верь, не бойся, не проси.

– Постигаешь воровской жаргончик?

– Не один сижу. Подсказали.

– Учти, в камере хорошему не научат.

– Как знать.

– Значит, не хочешь. – Она откинулась на спинку стула. – Из-за твоего упрямства может получиться так, что ты будешь отвечать не за одно, а за два убийства. А это уже явный вышак.

– Чего? У нас теперь что, сталинские времена? Может, вы меня еще и в японские шпионы запишете?

– Убит еще один человек. Тоже с помощью яда.

– Кто? – растерянно выдохнул я. Но сразу попытался взять себя в руки и развязно произнес: – Да пока я здесь сижу, у вас, глядишь, полгорода перетравят!

– Второе убийство произошло до твоего ареста.

Я не знал, что и думать. Воронина выждала паузу и предложила:

– Ты, Заколов, еще раз все взвесь, и давай договоримся… Зазвонил черный, привинченный к столу телефон без диска. Татьяна Воронина осеклась на полуслове, потянулась к трубке.

– Да… Я допрашиваю Заколова… Я еще не закончила… – Сначала ее голос был властным и сильным. Потом она отвернулась и перешла на шепот: – Дайте мне закончить допрос… Почему?.. Иван Николаевич, но ведь это не положено… Кто?.. Понятно. Под вашу ответственность.

В трубке громыхнул раскатистый голос, похожий на лай большой собаки. Татьяна покраснела, ее тонкие ноздри раздувались от глубоких вдохов. Выслушав тираду, она кивнула невидимому собеседнику и покорно согласилась:

– Хорошо, я все поняла. Исполню.

Ее рука осторожно опустила трубку, словно телефонный аппарат был раскален и она боялась его коснуться. Холодные глаза задумчиво смотрели на меня, вместо раздражения в них был вопрос.

Я гадал, что бы значил странный разговор по телефону? Для следователя он был неприятен, но хорош ли он для меня?

ГЛАВА 24

Вскоре открылась железная дверь, и на пороге появился Юрий Борисович Калинин. Что-то часто наши пути стали пересекаться, удивленно отметил я.

Воронина собрала бумаги и гордо поднялась:

– Я вас оставлю… Ненадолго.

Калинин вежливо пропустил ее, обволакивая изучающим взглядом. Я поймал себя на том, что тоже смотрю на голые икры следователя. Все-таки неуклюжая одежда ее явно портила.

Дверь захлопнулась. Калинин внимательно оглядел невзрачное помещение, при этом его взор на мне ни разу не остановился. Он прошел к столу, зачем-то заглянул под крышку, осмотрел даже потолок и ровные стены. Застегнутый пиджак покрылся крупными складками, Калинин нагнулся и выдернул из розеток шнуры от телефона и настольной лампы.

– Так будет лучше, – сказал он сам себе, сел на место следователя и широко улыбнулся. Наши взгляды впервые столкнулись: – Привет, Заколов.

Я промолчал. В отличие от Калинина я не испытывал радостных чувств и не знал, чего ждать от этого посещения.

– Ну вот, мы опять встретились. Теперь я пришел к тебе. Кабинет у тебя, правда, не ахти, – он развел руками, – но что поделаешь. Не я выбирал. Ты сам сюда угодил. Как тут обслуживание? Не бьют?

Я невольно дотронулся до синяка на ребре.

– Вижу, вижу, что цел, невредим. У нас самое гуманное в мире правосудие. Тебе повезло, Заколов. Наверное, только кормежка убогая. Но с продовольствием в стране еще сохраняются трудности. Не обессудь.

Я молчал, не понимая, куда он клонит.

– Ладно, времени у нас немного, перейдем к делу. – Калинин схлопнул растопыренные ладони и наклонился ко мне. – Ты влип, Заколов. Влип по самые уши.

– Я ни в чем не виновен, – автоматически буркнул я привычную фразу.

– Что? Не виновен? Да кого это сейчас интересует? А впрочем, я тебе не верю. Ты же напал на милиционеров. Это запротоколировано! Тут даже условным сроком не отделаешься.

– Следователь разберется. Я все рассказал честно.

– Эх! Ну и дурак, лучше бы что-нибудь сочинил. Ладно, это мелочи. – Лицо Калинина, до этого улыбчивое, мгновенно посерьезнело. – Заколов, ты – убийца!

– Что?

– Ты хотел убить меня, а убил другого человека.

– Что вы несете?

– Ты отравил Ногатина Петра Кирилловича. Замдиректора автозавода.

– Кириллыча? – Я вспомнил ругань Калинина с неким Кириллычем по телефону из Жениной квартиры. – Того самого?

– Да. Петра Ногатина.

– Я Ногатина никогда даже не видел.

– Видел, Заколов, видел.

– Что вы несете?!

– Он был в моей приемной, когда ты уходил.

Я припомнил упитанного лысого мужчину с тяжелым решительным взглядом.

– Лысый? Это был Ногатин?

– Да, Заколов, он.

– Ну и что?

– А то! Он зашел в мой кабинет сразу после тебя. У нас состоялся разговор. Неприятный. Но это не важно. Секретарша принесла кофе. Я кофе не пил. Я пил коньяк. А Ногатин выпил и… И отдал богу душу. Удушье, спазмы, окочурился мгновенно. Пока врачи приехали… Э-э, да могли и не приезжать.

Теперь я понял смысл непонятных вопросов следователя Ворониной. Так вот, оказывается, кто стал еще одной жертвой отравителя. На душе отлегло. Подспудно я опасался, что могла пострадать Женя Русинова. А Ногатин был мне безразличен. Хотя после второго убийства история приобретала более зловещий характер.

– А яд был тот же? – живо поинтересовался я.

– Что и у Андрея Воробьева? Тот же самый. Оба погибли из-за бромциана. Из одной партии. Это уже потом установили. Кстати, твою роль в деле Андрея я знаю. Женя мне все рассказала. Там ты по глупости столько дров наломал… Достаточно Евгении дать следствию нужные показания – и все! Колыма твой дом родной на пятнадцать лет.

– Женя сама вам предложила такой вариант, или вы подсказали?

– Ладно, не будем пока про Евгению, – нахмурился Калинин. – Ее в это дело ввязывать я не собираюсь. С тебя достаточно и Ногатина. Отравил видного в городе человека.

– Отравил, ничего себе… Почему вы в этом уверены?

– Я думаю, перед уходом ты подсыпал яд в кофейные чашки. Ты надеялся, что кофе выпью я, но прогадал. Кофе выпил совсем другой человек.

– Почему же меня сразу не арестовали?

– Почему?.. Приехали оперативники, следователь, эксперты. Светлана в истерике. Это моя секретарша. На нее первую подозрение пало. Собственноручно чашки в кабинет принесла. Но я отстоял. Не дал арестовать.

– Похвально. Людей вы любите, – сделав ударение на слове «любите», язвительно произнес я.

– Не предаю! – хмуро огрызнулся Калинин.

– А ведь вы сами могли подлить яд в кофе! Наверняка у вас была прекрасная возможность сделать это незаметно в пылу спора. Да и смерть Ногатина вам очень выгодна. Разве не так?

– Я тоже под подозрением, – спокойно согласился Юрий Борисович. – Как и все, кто заходил в тот день в мой кабинет и приемную. Вот только про тебя я следователю не рассказывал.

– Ворониной?

– Да, ей.

– А почему?

– Потому что был уверен, что это сделал именно ты!

– Странная логика.

– Выгодная логика. – Калинин перешел на зловещий шепот: – Я видел, как ты уходил. Раздосадованный, что я не пошел на твое предложение по обмену папочки с компроматом на Евгению. А ради такой женщины многие из мужчин согласятся на все! Отравление – это твой запасной вариант. Если не проходит шантаж, то, пожалте, ядик в чашечке. Главное, чтобы конкурента не стало.

– Почему же вы не сказали про меня следователю?

– Решил, что сам с тобой рассчитаюсь. К тому же у тебя на руках бумаги опасные были. Ты бы про них первым делом следователю и рассказал, чтобы мне отомстить.

– А секретарша? Она что, про меня не упомянула?

– Светлана была в шоке. Ее увезли в больницу. Я сам распорядился.

– Хороший спектакль получается, – ухмыльнулся я. – Тогда промолчали, а сейчас решили обвинить меня во всех смертных грехах.

– Не совсем так. Я пришел сюда, чтобы предложить тебе тот же вариант, что и ты мне.

– Не понял.

– Короткая память у молодежи! Ты забыл, с чем приходил ко мне в кабинет?

– Помню.

– Так вот. Я делаю зеркальное предложение.

– А поподробнее.

– Я сделаю так, чтобы тебя выпустили из КПЗ и сняли все подозрения. А ты… Ты забываешь о Жене и немедленно уезжаешь из города. Как тебе такой вариант?

– Но я же никого не убивал.

– А это еще неизвестно. Да и не так важно. Если будут нужные свидетельские показания, ты сгоришь. Прокуратура послушает меня, а суд… Суд скушает все, что ему преподнесет следствие. И про драку с милиционерами не забывай.

Я задумался. В том, что первый человек в городе сможет надавить на следствие, я не сомневался.

– С одной стороны – получаю свободу, с другой теряю…

– Мне еще нужна папка, – устало произнес Калинин, потерев виски. – Папка и свобода в обмен на Женю.

– А она об этом знает?

– А ты, когда шел ко мне, с ней советовался? – резко наклонился Калинин.

Да, он использует то же оружие, что и я. Мы поменялись местами. Но на его стороне сейчас сила власти и мое незавидное положение.

– Постойте, – я пришел к неожиданному выводу, – но если меня посадят, вы так и так избавитесь от конкурента.

Юрий Борисович смотрел на меня, как умудренный опытом учитель на неразумного ученика, которому несколько раз необходимо повторять одно и то же.

– Русские женщины жалостливые. Они жалеют обиженных. Лучше, чтобы ты уехал свободным, чем сидел в клетке здесь.

– Вдобавок я обязательно упомяну о том, зачем приходил к вам в кабинет. Всплывет папка.

– Да не всплывет! Сейчас пошлю к тебе в общежитие людей с обыском, и все – документы у меня.

– А разговоры?

– К разговорам мне не привыкать. Суд сделаем закрытым, так что…

– Так что все из-за Жени! Если она почувствует, что судят безвинного, да еще вы лично приложили к этому руку, то неизвестно, на чьей стороне будут ее симпатии.

– Слушай. Ну зачем ты упираешься? Я тебе предлагаю идеальный вариант. Уже к вечеру можешь быть на свободе. Уезжай на каникулы, с практикой в университете я тоже все улажу.

– Вы все предусмотрели.

– Ты молодой. У тебя еще будет куча девчонок. Зачем тебе чужая любовница?

– Она называет вас мужем, – обозлился я.

Калинин прикрыл лицо, засопел. Когда ладони опустились, воспаленные глаза жгли меня ненавистью:

– Решай! Либо свобода, либо я тебя растопчу.

– Свобода без Жени…

– Да, без нее!

– Послушала бы она нас. Такой торг!

– Тебе первому пришла в голову такая идея! – Нет!

– Что – нет?

– Я отказываюсь от сделки.

– Выбираешь тюрьму?

– Я выбираю Женю… Как и вы.

Калинин вскочил, ударившись бедрами о толстую столешницу неподвижного стола.

– Подумай! – крикнул он от двери. – Не губи жизнь из-за какой-то…

– Какой?! Из-за самой прекрасной в мире девушки? Разве вы сами так не говорили?

Юрий Борисович поморгал. Он был растерян и печален.

– Я подожду до вечера, – глядя в пол, произнес он. – Если надумаешь, скажешь Ворониной, что хочешь встретиться с районным прокурором.

Дверь гулко захлопнулась. Я сидел в следственном изоляторе за толстыми стенами, но сейчас мне было гораздо лучше, чем вчера на свободе, когда я плелся после встречи с Калининым.

Теперь победителем был я!

ГЛАВА 25

Лязгнули засовы, железная дверь в камеру приоткрылась. На пороге появился прапорщик:

– Заколов, с вещами на выход, – лениво скомандовал он. Я приободрился, тоскливое ожидание в камере изрядно надоело. Здесь каждая минута казалось часом.

– У меня нет вещей.

– На нет – и суда нет.

Мы двинулись по запутанной системе коридоров. На постах прапорщик предъявлял какую-то бумагу, нас пропускали. Когда грубые решетки с огромными засовами остались позади, мы зашли в обычный кабинет. Там я расписался, мне вернули пакетик с личными вещами. Я тут же вставил ремень в джинсы и вновь почувствовал себя полноценным гражданином. Приятно удивило наличие в пакете денег. Не верьте россказням злых языков о нечестных милиционерах!

Из кабинета мы прямиком спустились к центральному выходу.

– Эй, Егоров! – прапорщик окликнул водителя милицейского УАЗа. – Отвези парня в прокуратуру, к Ворониной.

– Один, что ли? – Егоров затушил ногой бычок, подозрительно взглянул на меня.

– Был звонок. Его вроде выпускают. Прокурор справку оформит.

– А если сбежит по дороге?

– Вот тогда появится повод еще раз арестовать, – усмехнулся прапорщик.

От изолятора до прокуратуры не больше десяти минут езды. Всю дорогу я терялся в догадках. Что могло произойти за несколько часов с момента последнего допроса? Я же не давал согласия Калинину. Почему меня отпускают? Или тут что-то иное? Действительно ли меня решили освободить? А может, это чей-то коварный план, чтобы представить дело так, будто я совершил побег? Ведь даже справки никакой не дали. Сейчас водитель вытолкнет меня из машины и заявит о побеге.

Как бы в подтверждение тревожных мыслей автомобиль остановился.

– Черт! Курево кончилось, – ругнулся Егоров и заглушил мотор. – У тебя есть?

– Нет.

– Сбегай купи. С тебя причитается ради такого события. – Водитель показал на табачный киоск.

Я покрепче взялся за ручку двери:

– Никуда я не пойду!

– Если денег нет, я дам.

– Деньги тут ни при чем.

– Обиделся, значит. Его выпускают, а он морду корчит. Я, между прочим, тебя не арестовывал, не допрашивал. Я простой водитель, только в форме.

– Ну так везите меня куда следует!

– Вот народ неблагодарный пошел!

Водитель хлопнул дверцей и вразвалочку двинулся к киоску. Ключи зажигания остались в машине. Это только подтвердило мои опасения. Ох, неспроста он их забыл, меня явно провоцируют! Нет, на такой дешевый трюк я не куплюсь!

Егоров вернулся, между пальцами дымилась сигарета.

– Сидишь? – спросил он через окно. Похоже, возвращаться за руль он не торопился.

– Сижу, а что?

– Да так… Ладно, поехали. – Он плюхнулся на сиденье. – Я ведь почему не спешу. Вернешься, еще куда-нибудь пошлют. А скоро конец смены. Уж лучше с тобой.

Пальцы повернули ключ зажигания, стартер вжикнул, но урчания мотора не последовало. «Сейчас попросит подтолкнуть», – печально подумал я. Егоров еще пару раз включил стартер. Результат тот же. Он ругнулся, не злобно, а по привычке:

– Вот, ёханый бабай!

– Толкать не буду! – веско предупредил я.

– При чем тут толкать? Бегунок в трамблере накрылся. У нее это болезнь какая-то! Каждую неделю меняю.

– Выходить из машины не буду.

– Да я уж понял. Без тебя справлюсь!

Егоров хоть и злился, но машину починил быстро. Дальше мы ехали молча.

– Вот твоя прокуратура, – кивнул он на вход с бронзовой табличкой.

– Не моя, а ваша.

– Ну что за народ!

– Проводите.

– Прынце-са! Сами они не мо-огут!

– Так положено.

– Пойдем, зануда!

Через минуту раздраженный Егоров впихнул меня в кабинет следователя Ворониной:

– Сдаю! С рук на руки. Упрямый, черт!

Татьяна Витальевна выглядела необычно. Поглощенная размышлениями, она сидела на столе, как сидят в барах на высоком неудобном стульчике. Короткая форменная юбка прикрывала перекрещенные бедра лишь наполовину, снятые туфли болтались на кончиках пальцев. Она обернулась на звук голоса, с трудом стряхнула невеселые мысли и попыталась вернуть облик строгого следователя. Получилось плохо.

– Заколов? Ты? Проходи. – Взмах рукой в сторону вопросительной позы Егорова: – Да-да, свободны.

Увидев знакомого следователя, я невольно улыбнулся. В официальном кабинете я почувствовал себя в гораздо большей безопасности, чем во время странной поездки. К тому же выражение лица у Ворониной было каким-то домашним. Мне казалось, что передо мной давно знакомая соседка Таня, по чьей-то глупой прихоти одетая в невыразительную серую форму.

Дверь за водителем закрылась. Воронина обошла стол, сняла мундир, словно тоже ощутила его неуместность. Глаза поискали, куда бы его пристроить, и, не найдя лучшего места, накинули на спинку кресла.

– Жарко, – как бы оправдываясь, произнесла Татьяна.

– Душно, – согласился я.

– Проходи. – Она указала на стул, а сама присела в отодвинутое кресло.

В центре рабочего стола следователя прокуратуры поверх деловых бумаг лежала фотография. Улыбающуюся Татьяну обнимал невысокий широкоплечий мужчина с буйным ежиком светлых волос и лукавой улыбкой. Оба были в походной одежде на фоне цветущего куста сирени.

Татьяна перехватила мой взгляд, перевернула фотографию и затолкнула под кипу бумаг.

– Тебя освобождают, Заколов. Милиционеры забрали свои заявления, дело о нападении на сотрудников милиции закрыто.

– Так никакого нападения и не было.

– Ну, это как посмотреть. Впрочем… уже не важно. Кто-то за тебя заступился. Не подскажешь, кто? – Она долго пристально всматривалась в меня. – Или сам не догадываешься?

Я вспомнил о Калинине. Неужели, несмотря на мой отказ, он решил посодействовать освобождению. Боится всплытия компромата? А чем не мотив? Инстинкт сохранения должности сработал.

Мне захотелось предстать в облике человека со связями:

– Ах, да! Наверное, это Юрий Бо… – я намеренно сделал паузу, наблюдая за реакцией Ворониной.

Татьяна неожиданно рассмеялась:

– Насчет Юрия не знаю, но что в юбке – это точно! – Она мгновенно сделалась серьезной и, как мне показалось, немножко злой: – Благодаря этому, возможно, тебя и освободили.

Я не знал, как понимать ее слова, и попытался пошутить:

– Из-за юбки?

– Из-за того, что под ней, – прозвучал грубый ответ. Воронина вздернула тонкие брови, блеснула глазами, кресло на колесиках резко подкатило к столу. Она наклонилась и шепнула:

– Кто-то тебя очень любит, Заколов.

В голосе проскользнули нотки легкой зависти, а в глазах я заметил тень любопытства, с которым она рассматривала мое голое тело в общежитии. Столешница вдавилась ей в грудную клетку, грудь легла на стол. Татьяна отстегнула галстук и швырнула его на подоконник. Дыхание стало глубоким, губы заалели, пуговка на рубашке периодически натягивалась. Я никогда не видел ее такой, мой взгляд притягивала разъезжающаяся щель между полами рубашки.

– Ну ладно, ладно. – Она отмахнулась, словно стряхивая наваждение, стул откатился обратно. – Иди к Ивану… Ивану Николаевичу. Он лично хочет подписать тебе освобождение.

– А куда идти?

– Направо. Через три двери.

Я встал, с трудом веря, что скоро обрету свободу.

– Да! Потом обязательно зайди. Расскажешь! – крикнула она вдогонку.

Негнущиеся ноги несли меня к таинственному кабинету.

ГЛАВА 26

Рядом с указанной дверью висела табличка: «Прокурор района Дмитриев Иван Николаевич». Я один раз стукнул и потянул на себя высокую створку. Прямо передо мной за длинным столом сидел человек с жесткой гребенкой рыжих волос. Форменная прокурорская рубашка была расстегнута на две пуговицы, китель висел на спинке кресла. Все у прокурорских одинаково, подумал я, вспомнив про Воронину.

– Мне к Ивану Николаевичу, – сообщил я в ответ на прищуренный взгляд из-под светлых густых бровей.

– Заходи, – Дмитриев дружелюбно откинулся на спинку кожаного кресла. Его глаза по-детски округлились, он с любопытством и явной ухмылкой рассматривал меня. – Так вот, значит, кого сейчас девки любят.

По лукавой улыбке я сразу узнал в прокуроре мужчину с фотографии на столе Татьяны Ворониной.

Во всем кабинете районного прокурора, и особенно на столе, царил, что называется, творческий беспорядок. Многочисленные папки и отдельные предметы были сдвинуты и неравномерно рассеяны по огромной столешнице. Кое-что даже валялось на полу. Но хозяина кабинета, судя по всему, это мало беспокоило.

Проследив за моим взглядом, он сгреб небольшой черный комочек ткани перед собой, рука с редкими проволочками волосков поднесла его к носу. Иван Николаевич звучно втянул воздух, зажмурив глаза, задержал дыхание и швырнул комочек в стол. Хлопнул задвинутый ящик, галстук на резинках, висевший на углу стола, соскользнул на пол. Прокурор проводил его безмятежным взглядом, его лицо выражало расслабленное благодушие. Кресло на колесиках откатилось. Иван Николаевич обошел громоздкий стол, на ходу поправив ладонью мотню. Повадками он напоминал подвыпившего крепкого деревенского мужика.

Прокурор неспешно обошел вокруг меня, крякнул, словно прочищая горло, и слащаво заявил:

– Повезло тебе, парень.

– В чем?

– Адвокат хороший попался, – прокурор засмеялся похабным смешком.

– У меня нет адвоката.

– Не было, но появилась. Опытная. И, что самое главное, нашла убедительные аргументы.

Я угрюмо взглянул на него, стремясь постичь смысл последней фразы. Тон мне однозначно не нравился. Прокурор натолкнулся на жесткий взгляд, посерьезнел:

– Ну ладно, давай. – Он выдернул бумажку из моей руки, черканул в углу. Рука с широким обручальным кольцом небрежно развернулась ко мне: – Свободен.

Я спускался по обшарпанной лестнице прокуратуры. Радость освобождения бесследно улетучилась. Терзали муторные вопросы. Кто? Кто мой адвокат? На какие аргументы развязно намекал прокурор? Почему в его манере общаться сквозило что-то похабное?

– Заколов! – кто-то окрикнул меня сверху. Над перилами повисла Татьяна Воронина. – Ты почему не зашел? Я же просила.

Точеные колбочки ног уходили под юбку. Где-то там вверху они соединялись, и мой взгляд невольно тянулся в серый туман в надежде увидеть это место. Еще неделю назад в подобной ситуации я стыдливо отвел бы глаза, а сейчас нагло пялился и испытывал лишь щекотное возбуждение. Потеря невинности словно прорвала широкую плотину и огромное озеро сдерживаемых желаний вырвалось на неизведанные просторы и устремилось к новым заманчивым горизонтам. Мир стал шире, полнее и красочнее.

– Заколов, – Татьяна пригладила край юбки, – поднимайся.

Мы вернулись в ее кабинет.

– Рассказывай.

– О чем?

– Что он тебе сказал.

Я постарался припомнить разговор с прокурором, но странным образом ничего в голову не лезло. Ах, да! Упоминали адвоката.

– Он говорил что-то про адвоката.

– Какого адвоката?

– Что у меня хороший адвокат, которая нашла нужные аргументы.

– Вот скотина! Кобель! – разошлась Воронина. – Аргументы, значит, подходящими оказались. Понравились ему. Ну да, она, видимо, молоденькая. А я, значит, уже… Какие же вы, мужики, сволочи!

– При чем тут я?

– Ты? – Она, будто очнувшись, посмотрела на меня. В холодных глазах появился и разрастался теплый туман. – Ты? Ты скорее пострадавший… Как и я… Мы оба пострадавшие.

Последние слова были произнесены ласковым шепотом похотливой самки. Ну что за город? Здесь все свихнулись от любви. А от нее, как я успел почувствовать на собственной шкуре, мучений больше, чем радости.

Татьяна приблизилась, толкнулась грудью в плечо, ресницы плавно опустились, затем резко вспорхнули.

– А ты сильный. – Она сжала пальцами мой бицепс. Я напряг мышцы. – Ты очень сильный. – Вторая рука схватила за другое плечо и рывком развернула меня. Мы оказались лицом друг к другу, серьге глаза смотрели требовательно: – Ты хочешь сделать мне больно?

Она вжалась в меня и потерлась. Я хладнокровно ждал, следователь прокуратуры все-таки. Еще недавно мы вели разговор в камере изолятора под протокол. Капризная женская ладошка скользнула вниз, пальцы просунулись под ремень, царапнули живот. Я невольно сжался, Татьяна одной рукой расстегнула брюки. Теплую набухающую плоть обхватили прохладные пальцы. Они сжимались и расслаблялись, сжимались и расслаблялись. Но недолго. Руки взлетели вверх и уверенно толкнули меня в грудь, я шлепнулся на стул.

Татьяна, расставив ноги, водрузилась сверху мне на колени. Волна пряного цветочного аромата окутала меня, но расслабиться я не мог.

– Дверь, – пожаловался я. – Что?

– Дверь не заперта.

– Так даже лучше, – шепнула она в ухо, отчего мое тело содрогнулось сладкой волной. Она тут же повторила слова, еще нежнее вжимаясь губами в ушную раковину: – Так будет лучше.

Хлипкий барьер стеснительности был смятен, я уже не мог сдержаться. Ее тело извивалось, терлось, руки путали волосы, губы алчно впивались в рот. Потом она вдруг укусила меня, сильно, по-настоящему. Из нижней губы потекла кровь. Шершавый язык слизнул ее, заскользил вверх по щеке и юркнул в ухо, словно в норку.

– Сделай мне больно, – шепнула она, цапнув за мочку. Я уже сам хотел этого. Я понял, что от меня требуется.

Дальше руки делали все грубо и напористо.

В следующее мгновение женское тело упало лицом вниз на рабочий стол. Юбка вздернулась выше пояса, пальцы сорвали белый треугольник ткани с выпуклой попы. На мягкой коже остались следы от ногтей. Стол затрясся. Что-то валилось на пол. Татьяна стонала и комкала в руках бумаги. А мне хотелось видеть ее голую спину. Форменная прокурорская рубашка вздернулась под мышки. Пальцы расщелкнули застежку лифчика, губы впились в ямку под лопаткой, ладонь сжимала трясущуюся грудь.

На последнем неистовом толчке я укусил. Так она просила. На застывшей в глубоком прогибе спине между двумя дугами вмятин от зубов наливался багровый синяк. Снизу его обрамляла кровь из моей поврежденной губы.

Когда все закончилось, я смущенно спросил:

– Я пойду?

Татьяна ерзала плечами, поправляя сбившуюся одежду.

– Лифчик застегни, – деловито попросила она, подставив спину.

Я посмотрел на три пары петелек:

– На какую?

– На среднюю.

Сомкнутая белая полоска коснулась подсохшей крови под синяком.

– Я пошел, – на этот раз я не спрашивал, а сообщал.

– Стол поставь на место.

Я поправил сдвинутый стол. Из рассыпанной стопки бумаг высовывалась прежняя фотография. На этот раз улыбающаяся в объятиях Ивана Николаевича Татьяна мне показалась не такой уж и счастливой.

– Только учти! – Воронина окликнула меня у самой двери. – Это все ничего не значит. Мы закрыли дело о нападении на милиционеров. Но если нарою новые факты по отравлениям и они будут против тебя – арестую. Я еще докажу ему!

Она погрозила кулачком куда-то в стену. Именно в той стороне располагался кабинет районного прокурора с широким обручальным кольцом на безымянном пальце.

Как все запутано в этом мире! Насколько прекрасен и понятен мир чисел по сравнению с отношениями мужчин и женщин.

На выходе я сунул дежурному подписанную прокурором бумагу. Тот бегло взглянул, мотнул рукой и вновь погрузился в разгадывание кроссворда Вот она – свобода! Для одних – праздник, для других – будни.

Про эпизод с Ворониной я постарался сразу забыть. Меня не покидало смутное ощущение, что женщина использовала меня для какой-то своей личной мести.

От короткого общения с районным прокурором в душе остался странный осадок. С одной стороны, меня отпустили, и надо радоваться. С другой стороны, его жесты и слова оставили ощущение чего-то неприятного и сомнительного. Одна фраза про адвоката и убедительные аргументы чего стоила. А на что намекала Воронина? Кто-то заступился за меня и содействовал освобождению? По словам следователя, это была женщина. Но кто?

Ирина? Конечно она! Она была свидетелем попытки угона. Она пострадавшая. Покушались на ее автомобиль. Я пытался его отстоять. А дальше получилось то, что получилось. Я, конечно, сглупил с милиционерами, сорвался и потом на допросе вел себя как идиот. Но она молодец, выручила.

Я вышел на улицу. Удлиненные тени от домов и деревьев предвещали наступление вечера. Меньше суток прошло с момента задержания, а ощущение было такое, словно я вернулся в этот город спустя месяц.

Из-под тени тополей на противоположной стороне улицы выплыла стройная женская фигура.

Женька!

Я обомлел от нового прикосновения к красоте. На этот раз она была вся в черном. Черные туфли на шпильках, приталенное платье до середины бедра с треугольным вырезом на груди, маленькая черная сумочка на длинных ручках. Обычно кудрявые волосы были распрямлены, колокольчиком обнимали овальную головку и, разгибаясь наружу, спадали за плечи. На фоне иссиня-черной ткани загорелая кожа выглядела светлой. Приглушенный контраст, и опять она неотразима.

Я перебежал дорогу. Она ждала. Губы пытались улыбаться, но глаза хранили грусть.

– Женя, привет. Ты ждешь меня? – Я всегда, когда теряюсь, задаю банальные вопросы.

– Да, ждала. – Она широко улыбнулась, но лишь на мгновение. Улыбка мелькнула как вспышка фотоаппарата.

– Ты знала, что меня выпустят?

– Я этого хотела.

Мой взгляд еще раз ощупал ее изменившуюся прическу.

– Каждый раз ты разная, но каждый раз прекрасная, – вырвалось у меня.

– Да ты поэт. – Наконец-то ее лицо озарила полноценная настоящая улыбка. Она мимолетно чмокнула меня в губы, осмотрела: – Ну, как ты?

– Ничего. Цел, невредим. Вот, выпустили.

– Обвинение сняли?

– Да. Милиционеры забрали свои заявления.

– А протокол допроса?

– Да ты все знаешь, Жень. Но откуда? – Я терялся в догадках. Выходит, это Женя добилась моего освобождения.

Она бегло взглянула на дорогу:

– Давай поймаем такси. Я устала на каблуках.

И сразу шагнула к проезжей части, подняла руку. Сзади треугольный вырез на платье был еще глубже и лишь немного не доставал до поясницы. Кончики гладких волос, как и прежде, закручивались в спирали. Густые волосы напоминали полукруглую шаль, накинутую на открытую спину.

Я смотрел на ее идеальную фигуру в черном, и смутная боль проникала в меня. Я уже видел черную ткань сегодня. Черный комочек в руке удовлетворенного прокурора и похабный намек на убедительный аргумент. Страшная догадка пронзила меня острой стрелой.

Женя голосовала, активно помахивая рукой. Я подошел к ней и положил ладонь на талию. Спустил руку вниз. Так и есть!

Не хотел верить и провел еще раз. Трусиков на девушке не было. Боль ворочалась в груди, как проснувшийся ежик. Нет, как огромный пьяный дикобраз, распрямивший колючки!

Женя резко обернулась, тонкие пальцы отвели прядь волос, другая рука сняла мою ладонь с талии.

– Ты была в кабинете прокурора? – спросил я, с трудом двигая окаменевшими мышцами лица.

Остановилось желтое такси. Женя продиктовала водителю адрес и плюхнулась на заднее сиденье, увлекая меня. Мы оказались тесно прижатыми друг к другу. Я чувствовал ее аромат, нога касалась обнаженного бедра. Такси тронулось.

– Ты была в его кабинете? – вновь спросил я.

– Да.

– Но зачем?

– Я хотела тебя спасти.

– Такой ценой?

Она молчала, водитель включил радио. Радостная дурацкая песня о счастливой любви заполнила салон дребезжащими звуками.

– Мне не нужна свобода такой ценой, – упрямо твердил я.

– Ну а как еще я могла тебе помочь? – резко ответила Женя и отвернулась.

Я смотрел на самое прекрасное в мире тело, обернутое изящным кусочком черной ткани. Глаза лезли в разъехавшийся вырез, где отчетливо белел нежный конус левой груди. Я видел ее целиком вместе с вздернутым коричневым соском на вершине.

– Тебе грозил срок, – тихо сказала она. – Минимум два года. Ты сам подписал дурацкий протокол!

– Да хоть двадцать лет! Женя, не надо было так делать. Она опять замолчала. Таксист ехал быстро. На повороте меня повалило на Женю. Ладонь оперлась на гладкую кожу ее ноги. Тело на мгновение свело судорогой, дыхание перехватило.

А ведь прокурор лапал ее здесь! Его руки с рыжими волосками поднимались и выше. Он сдернул с нее белье! Как это было? Перед глазами всплыла сцена в кабинете прокурора. Девушка, заваленная на стол, задранное платье… Или она стояла на коленях перед ним?

Сильнейшая ревность перекатывалась раскаленным шариком внутри. Боль отдавалась в каждой клеточке. Женя была с ним. Она предложила себя, ее нагло взяли.

Женька, ну зачем ты так поступила?!

Неожиданно я понял, что сижу с закрытыми глазами. Рука лежала на ее ногах. Губы ткнулись в шею через растрепанные волосы. Всего один раз, но этого оказалось достаточно, чтобы острый умильный всплеск любви накатил на меня. Ревность сменилась желанием. Уже не огненный жар, а приятное тепло расплывалось по телу. Ладонь заскользила вверх по гладкому бедру.

Толчок кулаками, я отшатнулся и открыл глаза. Женя брезгливо смотрела на меня, тонкие пальцы с ухоженными ногтями поправили оборку платья.

– Это как понимать? – холодно спросила она. – Только что ты готов был облить меня грязью, а сейчас и сам не против…

– Женя, извини, я был не прав, – мямлил я, стыдясь вспыхнувшего желания.

– Когда? Тогда или сейчас?

– Женя, ты понимаешь, – я вспомнил сцену с Ворониной и окончательно запутался в сумбуре рваных мыслей, – там в кабинете… У них в прокуратуре… У нас же по-другому… Я хотел…

– Ты хотел то же, что и он. Только вдобавок стремился меня унизить! – резко оборвала она разговор. Рука властно дотронулась до спины водителя: – Остановите.

Защелкал указатель поворотов, такси остановилось.

– Выходи, – Женя не умела говорить твердо, но в ее мягком голосе чувствовалась решительность.

Меня охватило упрямство:

– Никуда я не пойду. Я хочу быть с тобой.

– А я нет.

Она обожгла решительным взглядом и выскочила на проезжую часть. Мелькнул черный подол платья, хлопнула дверца. За стеклом глухо взвизгнули тормоза тяжелой машины. Грузовик, клюнув носом, остановился рядом с нашим такси. Пожилой перепуганный водитель махал кулаком в открытое окно. Женя, не обращая внимания на сигналы машин, перебежала дорогу.

Я хотел было ринуться за ней, но такси резко сорвалось с места и, набрав бешеную скорость, мчалось по улице. То справа, то слева мелькали обгоняемые автомобили. Меня мотало из стороны в сторону.

Может, таксист подумал, что мы хотим сбежать?

– Куда вы? Остановите! Я заплачу! – Я вглядывался в счетчик, вспоминая, сколько мне вернули денег.

– Заплатишь. Ты за все мне заплатишь! – громко огрызнулся водитель.

Голос был явно знакомым. Через зеркало заднего вида злобно уколол язвительный взгляд. Я узнал хмурое лицо своего врага.

ГЛАВА 27

Такие усы и бакенбарды трудно не запомнить. Прямо музыкант из ансамбля «Песняры», а не заурядный таксист Витек. Но, к сожалению, это был именно Витек, и новая встреча с ним вряд ли сулила приятные минуты.

– Останови! – крикнул я.

Витек невозмутимо вел такси на огромной скорости, ловко лавируя в потоке машин. Я схватился за ручку двери. Дверца не открывалась.

– Заблокировано, – гордо пояснил Витек.

– Останови, а то тресну! – Для убедительности я сунул вперед кулак.

– Тогда обоим кранты. Посмотри на спидометр.

Стрелка колебалась в районе отметки 120. Он прав, сволочь! Если на такой скорости машина потеряет управление, то… Нет, об этом лучше не думать.

Но собраться с мыслями не помешает. Пока ничего страшного не происходит. Я в машине, один на один с таксистом. Как только он затормозит на светофоре, я скручу его и выберусь из автомобиля. Чего проще? Преимущество на моей стороне, осталось только подождать.

Но Витек лихо проскакивал на красный свет или круто сворачивал, вклиниваясь в поперечный поток. Улицы он выбирал не оживленные. Редкие машины, завидя несущуюся оранжевую «Волгу», сторонились и пропускали его. Ну ладно, подождем. Такая езда не может продолжаться вечно, должны же мы куда-нибудь приехать? Вот тогда я с ним обязательно справлюсь. Даже если там будет поджидать второй таксист. Как его? Димон. Сначала надо вырубить Витька, он опаснее и является командиром, а потом уж займусь толстеньким неуклюжим Димоном.

– Куда мы так спешим, Витек? – спросил я, развалившись на мягком сиденье. Лучше казаться невозмутимым, чем испуганным. Хладнокровный вид всегда отрезвляюще действует на хулиганов, в этом я не раз убеждался, а Витек недалеко ушел от мелких задир.

– Скоро увидишь, – сквозь зубы процедил Витек. Глядеть по сторонам и запоминать улицы было бесполезно. Города я не знал.

– Будь добр, не гони, а то трясет, – попросил я и даже зевнул. Потом прикрыл глаза и лениво тронул пальцами плечо таксиста: – Разбуди, когда приедем.

Но о сне, конечно, речи быть не могло. Я лишь хотел продемонстрировать свое абсолютное спокойствие. Почему-то в данный момент это представлялось самым важным.

Легкое шуршание асфальта сменилось хрустом гравия. Я открыл глаза и огляделся. Машина ехала под уклон, покачивая широким капотом. Мы спускались с высокого холма к берегу реки. Дорога шла вдоль берега, круто забирая вниз. Мелкий гравий сменился песком. «Волга» подняла клубы пыли и остановилась.

Пора действовать! Я взметнул руку, целясь кулаком в висок таксиста. Витек обернулся, из сжатой ладони навстречу мне с громким пшиканьем вырвалась струя влажной смеси.

В следующее мгновенье я ослеп. Лицо обжег сухой огонь, салон наполнился острейшим запахом перца. Я не мог дышать, в горле застрял огненный ком, пальцы терли глаза, нос разбух, голова раскачивалась, пытаясь найти спасительную отдушину. Горячий туман душил меня, я словно проваливался в жерло кипящего вулкана.

Кто-то дернул меня за плечо, я беспомощно вывалился из машины. Лицо уткнулось в песок, я чувствовал его, но не мог видеть. Глазные яблоки превратились в два круглых кактуса, малейшее движение ими причиняло неимоверную боль. Горло постепенно прокашлялось, я мог заглатывать спасительный воздух маленькими порциями.

– Вставай! Вставай! – Тупой ботинок несколько раз жестко пнул под ребро.

На этот раз говорил не таксист. Голос был с характерным кавказским акцентом. Где-то я его уже слышал, но голова соображала туго. Я приподнялся на руках и сел. Сжатые веки слепо метались между голосами двух беседующих людей.

– Вроде он?

– Точно он. Я эту рожу хорошо запомнил. Перед стеклом на капоте болталась.

– А мне он в голову тогда саданул. Как молотком.

– Из-за него, гада, мы задание провалили.

– Сейчас за все рассчитаемся.

– И мне он должен. Помните, я рассказывал, – это уже в разговор вмешался Витек. А двое предыдущих были не иначе как угонщиками Ириной «Волги».

– Тебя, водила, пока не спрашивают. Лучше плесни воды пацану, – осек таксиста один из кавказцев.

Под торопливыми шагами заскрипел влажный песок, лязгнуло ведро, звучно булькнула вода, шаги засеменили обратно, на этот раз песок хрустел солиднее. Человек остановился рядом со мной, глубоко вздохнул, поправляя сбившееся дыхание, и прохладный ком воды плюхнулся мне в лицо. Пламя пожара мгновенно сбилось, кактусы в глазах превратились в маленькие угольки. Трудно припомнить, когда я получал большее удовольствие от простого умывания.

Я протер глаза и медленно открыл веки. Сначала одно, потом второе. Если на открытые зрачки налепить клейкую ленту, а потом сдернуть ее, боль наверняка была бы меньше.

Прямо передо мной стоял таксист Витек с пустым ведром. Натолкнувшись на мой тяжелый взгляд, он тут же ретировался в сторону. Я посмотрел вправо. Опытным путем выяснилось, что проще повернуть голову, чем сдвинуть глаза. Справа возвышался коренастый мужчина лет тридцати. По характерной фигуре без шеи я тут же узнал кавказца-угонщика, с которым дрался около Ириного дома. Но что-то изменилось в его лице. Ах, да! Он сбрил усы. Над губами кожа была явно светлее, чем на щеках. Ишь ты! Устраняет особые приметы. Слева от меня переминался с ноги на ногу юркий горбоносый тип, который сидел за рулем Ириной «Волги». Я попытался встать.

– Сиди! – толкнул коренастый. В его ладони мгновенно оказался острый нож. Он черканул перед носом зигзаг и пояснил: – Это чтобы вел себя смирно.

Слева что-то блеснуло. Я повернул голову. Юркий кавказец тоже поигрывал ножом. Вот так ситуация: я сидел на коленях между двумя вооруженными ворами.

– Что ты вякал про Отара Тбилисского? – брезгливо спросил коренастый.

Из-за спины послышался испуганный голос Витька:

– Реваз, я поеду?

– Вали! – раздраженно огрызнулся коренастый. Мне показалось, ему явно не понравилось, что прозвучало его имя.

Кавказцы подождали, пока «Волга», натужно ревя на подъеме, скрылась из виду.

– Эй, ты, мразь! Что ты про Отарика Тбилисского плел? – повторил вопрос Реваз.

Я склонил голову, разглядывая песок под коленями. От атаки перцовым раствором я постепенно отошел, но пока не мог сообразить, какой тактики лучше придерживаться в разговоре с бандитами. По всему видать, люди они серьезные, их на дешевый понт, как таксистов, не возьмешь. А какой у них интерес ко мне? Неужели только жажда мести за сорванное дело? Одно ясно, они из Грузии и работают на Отара Тбилисского, а я перешел им дорогу.

Пока уезжала «Волга», я успел осмотреться. Слева текла река, на самом берегу напротив нас лежал проржавевший корпус старой баржи. Справа возвышался крутой песчаный склон. Впереди этот склон изгибался и обрывом уходил в реку. Назад я не оборачивался, но помнил про узкую дорожку, по которой машина съехала вниз. Мы находились в глухом месте между длинным остовом баржи и почти отвесной стеной берега. С реки нас не могли заметить, и берег был наверняка безлюдным. Иначе бы бандиты здесь не устроили встречу.

– Почему молчишь? Колись, сука, где про Отара слышал?

– Чего? – с глупым видом переспросил я.

– Ах, ты! В непонятку уйти хочешь! Кита, поддай ему. Горбоносый с равнодушным видом влепил ногой мне по спине. Удар был силен, не иначе Кита в детстве увлекался футболом. Я плюхнулся на руки. Надо тянуть время и думать, тянуть время и думать.

– У меня голова не соображает, – холодно ответил я. – После этого перца… Глаза ничего не видят, и со слухом что-то.

– Что ты слышал про Отарика? – Реваз слегка наклонился, но говорил, не повышая голоса. – И почему ты про него трепешься?

Рассказать про Калинина и его разговор на повышенных тонах с Ногатиным? Именно там я первый раз услышал имя Отара Тбилисского. Нет, это только запутает дело.

– Про Отарика? Так про него все знают.

– Нет, парень, фуфло не лепи! Ты ляпнул, что на него работаешь, что ты его киллер! – наседал Реваз.

– И записочка у тебя была, – добавил Кита.

– Молчи, – пресек партнера Реваз и добавил что-то по-грузински. Потом уставился на меня: – Отвечай про киллера.

Нужно было срочно понять, почему бандиты интересуются мной в связи с Отаром Тбилисским? Я им помешал угнать автомобиль, чуть было не сдал в милицию. За это они могут мстить. Это ясно. Но они первым делом интересуются моей пустой болтовней о пресловутом Отарике Тбилисском. Откуда грузины про это узнали? Я напугал таксистов. Они, когда успокоились, решили проверить мои слова и каким-то образом вышли на Реваза и Киту. А те очень заинтересовались мной и захотели встретиться. Они ждали меня здесь! Значит, такси с Витьком подвернулось нам не случайно! И если бы Женя не выскочила из машины, она тоже была бы сейчас здесь. Подумать только, что могли бы сделать двое наглых бандитов с хрупкой девушкой! От этой мысли пальцы похолодели и на голове зашевелились корни волос.

– Я просто бахвалился, чтобы таксисты отвязались. Они из-за испорченных колес на меня насели, а у меня денег нет, чтобы с ними расплатиться.

– Красивая сказочка – киллер от самого Отара Тбилисского! – Реваз благодушно улыбнулся и даже причмокнул. Он прикрыл глаза, словно от умиления, медленно и звучно втянул воздух через большой нос, запрокидывая голову, и резко качнулся на меня. Когда он открыл глаза, это был совсем другой человек. Глаза, губы, нос и каждая складка на лице изрыгали злость: – Хватит врать, сученок! У тебя была записка с фамилиями! Откуда она? Почему на ней эти имена?

Вот что его больше всего интересует! Как имена людей, якобы заказанных киллеру, оказались у меня? Что ответить на этот вопрос? Может, правду?

– Это шутка.

– Кита, добавь, – скомандовал Реваз.

Горбоносый Кита принялся яростно дубасить ногой. Удары приходились и в грудь, и в спину. Я прикрывал бока стиснутыми руками и помышлял об одном – только бы не упасть, тогда этот несостоявшийся футболист непременно ударит в голову. Он не будет церемониться, как милиционеры.

Наверное, Реваз сделал повелительный знак, побои прекратились.

– Отвечай, сука! – взвизгнул Кита.

– Какие фамилии? Это была шутка. Я разыграл двух придурков.

– Почему именно эти имена оказались на бумажке?

– Я переписал из местной газеты. Воробьев, Ногатин, Калинин.

– Таких совпадений не бывает, парень, – возразил Реваз.

– Каких совпадений? – В голове быстро выстроилась логическая цепочка. Воробьев – отравлен. Ногатин – тоже отравлен. Калинин? Утром еще был жив.

– Кита, он еще вопросы нам задает, – усмехнулся Реваз. Кита как по команде пнул в спину.

– Будешь колоться? На кого работаешь? – остановил Киту напарник.

– На себя. Я случайно записал эти фамилии.

– Врешь ты все, – обреченно произнес Реваз. В его голосе чувствовалось спокойствие человека, принявшего окончательное решение. – Я не люблю темных лошадок, которые мне мешают.

Не поднимая головы, я взглянул исподлобья на своих мучителей. Реваз с Китой переглянулись. Реваз что-то шепнул по-грузински. Руки, сжимавшие ножи, напряглись. Очевидно, моя участь была предрешена.

Терять больше нечего, обреченно понял я. Приближается развязка. Кровавая развязка. И кровь в последнем акте предполагается только моя.

Ладони судорожно сгребли мелкий речной песок. Я покорно склонил голову и смотрел под ноги. Этого было достаточно. Тени на земле отчетливо передавали каждое движение бандитов. В их положении удобнее всего бить ножами сверху наискосок в шею. Перед этим нужно приподнять руку для замаха. Видимо, они договорились бить одновременно. Я ждал начала подъема рук. Раньше действовать нельзя. Именно в этот момент их зрачки будут направлены на меня. Только бы попасть!

Неожиданно тени стали бледнеть. Очередное проклятое облачко заслоняло солнце. Если оно будет слишком густым и тени исчезнут, я пропал, я не разгляжу момента удара! Мне неумолимо захотелось поднять голову и посмотреть в небо. Какое счастье, что я этого не сделал!

В следующее мгновение побледневшие тени воров одновременно приподнимают руки. В ту же секунду я швыряю вверх горсти песка. Правой рукой влево, левой – вправо. Так удобнее и замах сильнее. Бросаю не глядя, я знаю, где их лица. И сразу же кувыркаюсь вперед. За спиной раздается яростный вскрик. Я попал! Мелкими песчинками в широко раскрытые глаза бандитов. Это, конечно, не перец, но у меня появилось несколько секунд для бегства.

Я вскакиваю и устремляюсь к песчаному склону. Я заранее заприметил наиболее пологую ложбинку. Назад нельзя, натолкнусь на разъяренных бандитов. Слева ржавая баржа, упирающаяся в обрыв. Остается крутой склон.

С разбегу взлетаю на несколько метров вверх и падаю на живот. Дальше только ползком. Ноги упираются в рыхлый склон и елозят почти на месте. Пальцы вгрызаются в песок, я подтягиваю тело и цепляюсь руками выше. Подо мной осыпается почва. Такое впечатление, что я карабкаюсь по крутой лестнице, у которой одна за другой ломаются все перекладинки. Я делаю множество движений, но продвигаюсь вверх очень медленно. На мгновение замираю, вжавшись телом в склон, чтобы перевести дыхание. И тут же чувствую, как плыву вниз. Нельзя останавливаться ни на секунду! Я карабкаюсь по зыбкому грунту, от безысходности порой хочется уцепиться зубами за воздух.

В верхней части склона торчат корни, за них можно ухватиться. Становится легче, я даже оглядываюсь вниз. Есть ли погоня? Оба бандита остервенело ругаются под склоном, но лезть за мной не решаются. Похоже, они надеются, что я свалюсь. Не дождетесь!

А вот уже и вершина. Пласт травы нависает надо мной. Я забрасываю руку, пальцы впиваются в дерн. Небольшой упор ногой и вторая ладонь шлепается на траву. Осталось подтянуться и – спасение!

Бросаю прощальный взгляд на двух грузин. Из них так никто и не решился преследовать меня. Вот вам напоследок! Сбиваю ногой ком земли, он катится вниз, увлекая за собой рыхлый грунт, и песчаный дождь обрушивается на головы гнусных мучителей. Они беспомощно закрываются растопыренными ладонями. На моем перемазанном лице расплывается улыбка. Гуд-бай, фраера!

Последнее усилие, руки сгибаются, я подтягиваюсь, и голова высовывается на ровную поверхность. Что это? Перед носом на зеленой траве рыжие обшарпанные туфли. Поднимаю глаза – искаженное гримасой испуга, красное лицо таксиста Димона пялится на меня. За ним желтеет «Волга». Полный сюрреализм!

«Димон», хочу сказать я, но успеваю произнести только первый слог короткого имени. Рыжий ботинок бьет в лицо. Тело отбрасывает назад, в согнутых пальцах остаются клочки травы. Я качусь вниз, тщетно цепляясь за песчаный склон.

ГЛАВА 28

Темнота. Рядом голоса. Слов не разобрать. Где я?

Окостеневшее тело словно отмерзало. Теплая волна, взламывая ледяной панцирь, продвигалась от головы к конечностям. И вслед за волной на тупых иголках враскоряку шла боль. Она пробуждала мышцы, и я постепенно разросся до привычных размеров и почувствовал разбитое тело целиком. Болело почти все: спина, ягодицы, локти, колени. А темнота – потому что глаза закрыты.

Я валялся лицом вниз, а надо мной беседовали Реваз и Кита.

– Он помер? – спросил Кита.

– Нет, живой. На шее жилка бьется.

– Придется добить.

– Кровь пускать не будем. Ни к чему.

– А как?

– Затянем в реку, мордой в воду, и подождем, пока нахлебается. А потом спустим по течению. Если найдут, мы чистенькие. Парень свалился с крутого берега и захлебнулся.

– Верно! Так лучше.

– Потащили.

Меня грубо перевернули на спину. Один подхватил за правую ногу, другой – за левую. Потянули. Спина заскребла по песку, раскинутые руки безвольно мотались вдоль головы, затылок, наверное, оставлял след. Это последнее, что останется от меня на грешной земле. Приглаженная дорожка песка и ложбинка посередине.

Подумалось об этом с безразличной отстраненностью. Так же, наверное, думает вон та чайка, что парит над нами. Э-э, да я уже открыл глаза. Тело полностью проснулась, но где же моя воля? Она рассыпалась в прах вместе с ударом ботинка подлого Димона. Как же я раньше не догадался, что грузины каким-то образом должны были попасть сюда, у них должна быть машина, а никакого транспорта я в бухте не заметил.

Значит, их привез Димон. Он терпеливо ждал, пока бандиты разделаются со мной, а сам старался держаться в стороне. Но не получилось. Вопреки желанию пришлось поучаствовать в расправе. Как он не хотел бить! Он стеснялся удара, это было видно по мучительному выражению лица. Но все-таки пнул. А грузины знали о нем, потому и не бросились в погоню. Они обыграли меня.

Теплый песок под спиной сменился прохладной водой. Меня волокли по мелководью вдоль баржи. Вместе с прохладой пришло некое подобие бодрости. Я напряг и расслабил руки. Работают. Чуть-чуть повернул тело. Ушибы есть, но кости целы. Если бы ноги были сломаны, то боль при таком способе транспортировки была бы невыносимой. Но этого нет. Значит, я легко отделался после такого падения. Ну что ж, еще повоюем.

Надо дождаться, когда отпустят ноги. Если сейчас дернусь, они заметят, что я очухался, и мне конец. В таком положении одолеть двоих здоровых мужчин невозможно. Надо ждать. Закрыть глаза и ждать последнего шанса.

Стало глубже, тело уже не скребло по дну, а покачивалось на воде, лишь изредка задевая отмели. Мои буксиры повернули вправо. Баржу прошли, сейчас будут топить.

С берега послышался звук автомобиля. Судя по реву, он спустился в бухту на большой скорости. Сердце учащенно затрепыхалось в предвкушении надежды. Бандиты не отважатся совершать преступление на глазах посторонних людей. Грузины остановились, оглянулись. Слава богу!

– Таксист подъехал, – произнес Кита.

– Не надо будет в гору переться, – спокойно добавил Реваз. – Пора кончать. Тут по колено, достаточно.

Флейта надежды в моей душе смолкла. Вместо нее монотонно забумкал большой траурный барабан.

– Штаны замочили, – вздохнул Кита.

– Зато сухими из мокрого дела выйдем, – засмеялся Реваз.

Все! Теперь остается надеяться лишь на себя. Только бы отпустили ноги! Им придется сделать два шага назад, чтобы притопить мою голову. Я в очередной раз мысленно проиграл ситуацию. Как вскочу, какой удар нанесу первым, какой следующим. Фактор внезапности будет на моей стороне. Собью противников, чтобы они не успели достать ножи, и брошусь в реку. Плаваю я хорошо, переберусь на тот берег, а там видно будет.

– Держи обе ноги. И вверх тяни! – скомандовал Реваз. От ужаса я открыл глаза и забарахтал руками.

– Ожил, гаденыш!

Ко мне метнулся Реваз. Я успел глотнуть воздух, руки Реваза надавили на лоб, мое лицо погрузилось в воду. Я отчаянно брыкался ногами, и Ките не удалось их задрать вверх. Но в итоге он сунул мои ступни под мышки и дальше держал крепко. Мои руки вцепились в запястья Реваза. Но, отталкивая их вверх, я только глубже погружался в воду. Я смотрел сквозь слой воды на оскаленное лицо Реваза и не понимал, что мне делать. Ослабить его хватку не получалось. Для толчка мне не хватало опоры. Надо погрузиться на дно и упереться, мелькнула шальная мысль. Я позволил притопить себя полностью. Голова и плечи уперлись в дно. Теперь есть упор и надо попытаться повалить бандита. Я последним нечеловеческим усилием дернул руки противника вбок. Реваз не устоял, но, падая, он плюхнулся коленом мне на грудь.

Большой воздушный пузырь вырвался из моего рта. Вместе с ним иссякли последние силы к сопротивлению. Пузырь раскрошился о поверхность на мелкие воздушные шарики и замутил видимость. Руки ослабли, ноги перестали дергаться, мое тело погрузилось на дно.

Удивительно, меня уже никто не держал, нужно было только встать, ведь глубина была небольшая. Но мягкая приятная апатия убаюкивала, двигаться не хотелось, а свет над головой заволакивала темная вода.

Почему-то стремительно темнело.

ГЛАВА 29

Я покоился на дне. И мне было все равно.

И вдруг в маленькое оставшееся светлое пятно вклинились чьи-то руки. Это были совсем другие руки, не Реваза, не Киты, это были женские ладошки с длинными пальцами. Они не толкали меня на дно, а потянули вверх.

Мое лицо с полуоткрытыми глазами вырвалось на поверхность. Кто-то опять волок мое тело, но теперь уже на берег. Меня тянули, подхватив под мышки. Я видел дрожащее яблоко заходящего солнца и чувствовал запах. Я еще не мог дышать, но запах уже ощущал. На воде запахи чувствуются острее. Что-то неуловимо знакомое было в пряном аромате.

Меня опустили на землю. В ногах плескалась вода, а голова лежала на влажном песке. И сразу же неподвижные губы накрыл жаркий рот. Спасительница вталкивала в меня теплый воздух, массировала грудь. Она устала, дышала тяжело, и каждый ее выдох возвращал мне жизнь. Колкие иголочки пробуждали обмякшее тело.

А потом мое горло разразилось хрипом. Тело содрогалось от кашля, нутро выворачивалось наружу. Я повернулся на бок, приподнялся на локтях. Мне стучали по спине, я кашлял, изо рта текла густая вода, а из глаз катились слезы.

Обессиленный, я упал на спину, прикрыв глаза. Я вновь мог дышать и с наслаждением пользовался этим безумным счастьем. Грудь вздымалась, натягивая мокрую футболку, солнечные лучи гладили остывшие щеки, пальцы счищали с ладоней налипший песок. Жизнь возвращалась, хотелось быть чистым. И вдруг крупные капли застучали по лицу. Неужели дождь? Ведь так солнечно.

Я разомкнул веки. Надо мной склонилось женское лицо, с острых кончиков мокрых волос стекала вода. Теперь я узнал ее.

– Так это вы? – хрипло выдохнул я под пристальным взглядом серых глаз.

– Набирайся сил, – шепнула Татьяна Воронина, разгладив ладошкой мои слипшиеся волосы. Она мягко улыбнулась: – И давай теперь перейдем на «ты». Я еще совсем не старая.

Я никогда не видел столь нежной улыбки у следователя прокуратуры Ворониной. Она сидела рядом в насквозь промокшем прокурорском кителе и выглядела счастливой. Я оперся на руки и сел.

– Как ты здесь оказалась?

Татьяна взглянула на мою спину в песке, перевела взгляд на свою грязную юбку и рассмеялась:

– Ну и чумазики! Нам надо сполоснуть и высушить одежду, пока еще солнце.

– А где эти…? – Я осмотрелся. Ни бандитов, ни такси. Бухта была пустой.

– Смылись, пока я тебя вытаскивала. Да черт с ними! Давай, раздевайся.

Она скинула туфли, постучала друг о друга, поставила сушить. Из-под кителя высунулось одно плечо, затем другое, Татьяна попрыгала на босых ступнях, стряхивая песок со скукожившегося мундира. Женские пальчики сверху вниз выдавили из петелек пуговки форменной рубашки. Показались чашечки уже знакомого лифчика, матово-белый живот.

– А ты? Так и будешь грязным и мокрым? – весело спросила она.

Я стянул футболку, расстегнул джинсы. Неловко посмотрел на Воронину.

– Снимай, снимай, – прикрикнула она. – Я сполосну и повешу сушить.

– Я без плавок.

– А я вообще без трусов! Ты что, забыл, как их разодрал? Татьяна отвернулась, вжикнула молния, разъехавшаяся ткань юбки обнажила ослепительно-белый клинышек попы. Она прогнулась в одну сторону, затем в другую и вышла из смятого кольца серой ткани, свалившегоя к ногам. На голом теле неестественно гляделись бретельки лифчика. Словно чувствуя это, Татьяна неуловимыми движениями ловко высвободилась из их плена. И застыла.

Обнаженная женщина стояла спиной ко мне. Она смотрела на водную гладь, а я на нее. И теперь стало окончательно ясно, что неуклюжая одежда ее только уродовала.

Не оборачиваясь, она протянула руку:

– Давай. – Что?

– Давай свои шмотки.

Я торопливо снял джинсы, подхватил футболку и сунул в растопыренную ладонь. Зайдя в воду по бедра, Татьяна прополоскала нашу одежду. Я напряженно смотрел на ее согнутую фигуру, а когда она повернулась, тут же задрал подбородок вверх, словно все это время любовался исключительно стайкой облаков в небе. Татьяна повязала на талии рубашку и вернулась, прижимая к груди мокрый ком.

– Выжимать будем вместе, – заявила она.

Мы ушли в дальний угол бухты. Из обломков досок составили пирамиду и развесили на ней одежду. Я плюхнулся спиной на теплый песок, раскинув руки. Потом окунусь и все смою. Татьяна присела рядом, поджав колени. Я старательно отводил глаза от ее больших темно-коричневых сосков.

– Как ты меня нашла? – поинтересовался я.

– Следила за тобой.

– Что?!

– От самой прокуратуры. Очень хотелось знать, что за девчонка тебя выручила? Героиня или сучка? Я предположила, что она тебя обязательно встречать будет. И не ошиблась. А как увидела – сразу узнала. Заметная красотка. Вызывающе заметная! И не простая. Теперь понятно, почему наш Иван пошел у нее на поводу. Он и не от таких баб млеет. Когда ты только, Заколов, ее подцепить успел?

– Ты ее знаешь?

– Ага. Евгения Русинова. Я на нее вышла, когда изучала окружение Воробьева. А как около прокуратуры увидела, в голове сразу столько версий завертелось. Она, ты, Калинин, Воробьев покойный – трое совершенно разных мужчин вокруг одной чернявой бестии. Гремучая смесь.

– И ты за нами ехала всю дорогу?

– Куда там! Догонишь вас! Как в такси сели, я сразу в свою «копеечку» – и вслед. Еще не понимала зачем. Но чувствую, надо. А может, элементарная ревность взыграла.

– Какая еще ревность?

– А ты забыл, как мы в кабинете? – Татьяна нервно усмехнулась. – Баба только с мужиком рассталась, а он с другой целуется. Э-э, Заколов, ничего ты еще не понимаешь в женщинах. Ревность – страшная сила. И главное – неуправляемая. Ты хоть мне и никто, а обидно было. Веришь?

Я посмотрел на ее возбужденное лицо:

– Странный вопрос для следователя прокуратуры.

– Какой я сейчас следователь. – Татьяна прикрыла ладошками грудь. – Когда Русинова выскочила посереди дороги, я смекнула, что у вас разлад приключился. Ты знаешь, даже приятно стало. Вот такие мы, бабы!

Она рассмеялась и опустила руки. Я вновь делал вид, что мне нет дела до колышущихся ядрышек грудей. Поправив челку, она продолжила:

– Я хотела вернуться, но все-таки за тобой увязалась, вдруг ты мне еще какой-нибудь сюрприз приготовил. А таксист как очумел. Сначала я еще держалась, но потом упустила вас. Чего он так гнал?

– Чтобы я из машины не выпрыгнул.

– Вот оно что. А я думала, слежку заметил.

– Ну а потом?

– Поколесила я немного в том районе и вижу, такси возвращается. Уже без тебя. Я ведь номер запомнила. Тормознула его, предъявила удостоверение, чтобы спросить, где пассажир вышел. А у бедняги лицо бледное, перепуганное. Тут и дураку ясно, что-то не так. Насела, он мнется, молчит. Но меня зацепило! Тогда, говорю, или едем в прокуратуру на допрос, или туда, где парня высадил. Вот на его машине мы и домчались. Как видишь – вовремя.

– А как же ты с двумя бандитами справилась? У них ножи были.

– Во-первых, форма многое значит, во-вторых, сама не знаю, как все получилось. Наплевать мне было в тот момент на ножи! Вижу – тебе конец, под воду ушел! Выхватила очешник, он у меня круглый, черный, руку выставила и ору: отпустите парня, стрелять буду! Ты слышал?

– Нет.

– Уже воду глотал, бедняга. А я сильно орала. От страха. Хорошо, что они решили драпануть. Я сразу к тебе. Когда подняла, перепугалась еще больше. Глаза приоткрыты, а взгляд неживой. Думала, не откачаю.

И только тут до меня дошло, что эта хрупкая, порою грубая, женщина спасла мне жизнь!

– Спасибо, – тихо произнес я, – извини, что сразу не поблагодарил.

– Это тебе, Заколов, спасибо, что очухался. У меня бы сердце остановилось, если бы ты не ожил. Я вообще-то брезгливая. Целоваться с покойником, бр-р-р! – Она лихорадочно передернулась. – У тебя губы были синими и холодными! Каково к ним прижиматься?

Я рефлекторно протер пальцами рот.

– Сейчас уже лучше. Можно целоваться, – засмеялась Татьяна. И опять ее грудь плавно заколыхалась.

– А что теперь будет с таксистом и бандитами?

– Ты хочешь, чтобы их покарало правосудие? Ты думаешь, что мы сажаем всех, кто преступил закон?

Я вспомнил, как несколько дней назад помогал избавиться от трупа.

– Мне все равно.

– Я думаю, что кавказцы уже покинули город. Они пришлые гастролеры. Объявлять всесоюзный розыск – весьма хлопотно. А таксиста я как следует прижму и сделаю своим информатором. Нам нужны такие люди.

– Был еще второй таксист. Его дружок. – Где?

– Наверху дежурил. Приложил меня в лоб ботинком.

– И второго достану. Не уйдет. Ты его запомнил?

– Еще бы!

Я оперся на локти, тело отдалось болью в местах ушибов.

– Что, болит? – угадала мое состояние Татьяна. – Избили?

– Свалился. – Я кивнул в сторону склона.

– Оттуда? С самого верха? Кошмар! – Она сочувственно провела рукой по моему телу. Скорбь на лице сменилась таинственной улыбкой. – Иногда боль бывает приятной. Ведь так?

Обе женские ладошки мягко массировали мой торс. Пальцы медленно спускались от плеч к животу и взлетали обратно. Каждый раз она, еле касаясь, проводила пальчиком вдоль резинки трусов, и каждый раз резинка спускалась ниже. Я непроизвольно вздрагивал, дыхание замирало. Когда резинка встретила препятствие, я попытался остановить Татьяну:

– Я устал.

– Тебе ничего не надо делать, – зашептала она. – Я все сделаю сама.

Завораживающее колдовство ее рук продолжалось. А потом она неожиданно прильнула мягкой грудью к бедрам, и самая чувствительная часть моего тела погрузилась в обволакивающее тепло ее рта. Дальше я ничего не мог контролировать. Откинул голову и прикрыл глаза.

Потом ощущения изменились, я посмотрел на нее. Раздвинув бедра, Татьяна сидела на мне и покачивалась. Верхние зубки впивались в растянутую губу, солнечные лучи пытались поймать дрожащие жемчужины в мочках ушей, изюминки затвердевших сосков как на качелях периодически устремлялись вверх. Мы взлетали. Крыльями была она. Я держал ее за колени, словно боялся, что она может оторваться от меня и я упаду с огромной высоты. Она вцепилась в меня ногтями, как хищная птица в заветную добычу.

Когда все закончилось, она слизнула выступившую капельку крови с губы и упала мне на грудь. Я перебирал пальцами ее волосы, вдыхая остатки того самого резкого аромата, который возвратил меня к жизни. Жесткие кончики смоляных волос щекотали ноздри. Странно, но щекотка была приятной.

Мы добрели до автомобиля Ворониной. «Копейка» неуклюже торчала под углом к обочине.

– Ну, наконец-то! Совсем разучилась ходить, так и в толстую корову можно превратиться. – Татьяна швырнула еще не высохший китель на заднее сиденье. – Садись, подвезу в общежитие.

– До коровы тебе еще далеко, – убежденно сказал я. Воронина рассмеялась:

– Ну, ты, Заколов, комплиментики отвешиваешь! Откуда ты только взялся на мою голову?

– Из уголовного дела.

– Точно!

Татьяна села за руль, завела двигатель и замерла.

– Прогреваешь? – спросил я через несколько минут.

– Что? – Татьяна вздрогнула, словно от укола иглой. Взгляд медленно съехал в мою сторону, кончик языка прошелся по незажившей ранке на губе. Она задумчиво произнесла: – А ведь тебя, Тишенька, подставили.

На этот раз не понял я:

– Чего?

Она выключила двигатель, развернулась ко мне. Движения стали резкими и весьма эмоциональными:

– Смотри, что получается. Ты не просто так оказался в злополучном такси. Все было подстроено! И без Женечки Русиновой здесь не обошлось. Она голосовала у дороги?

– Да, – припомнил я.

– Вот сука! Вы садитесь в подставную тачку. Женечка по пути провоцирует скандал и выпрыгивает из машины. Тебя блокируют и везут прямехонько в лапы бандитов. А дальше только чудо, в моем лице, заметь, спасает твою жизнь. Все было подстроено с первой минуты! Даже раньше! Она выудила тебя из-под ареста не из-за любви, а только для того, чтобы тут же отправить на тот свет!

В серых глазах следователя Ворониной мерцали сполохи северного сияния, носик заострился, мелкие зубы хищно выглядывали изо рта.

– Не-ет. Ты что. Я Женю знаю… – с тихого лепета я перешел почти на крик: – Этого не может быть! Она вытащила меня из ваших лап огромной ценой! Она…

– Так уж и огромной? – ехидно прервала Воронина. – А для чего она это сделала? Может, опасалась, что ты сболтнешь что-то лишнее на допросе? Были у нее такие основания?

– Подожди. Все не так.

– Нет, ты ответь! Были у Евгении Русиновой основания опасаться твоих показаний?

– Татьяна, ты пойми, у нас с Женей очень хорошие отношения…

– Какие отношения? С этого момента поподробней. Ты спишь с ней за спиной Калинина?

– Нельзя все сводить только к этому.

– Так ты спишь с ней или нет? Я обиженно молчал.

– Да ты, Тишенька, влюблен! А она? Ты думаешь, если баба дала тебе, то это вечная любовь? Я сама баба и знаю о нашей породе побольше твоего! Бабы чаще дают по расчету, чем по любви. А расчет может быть и в деньгах, и в подарках, и в протекции, и в услугах, наконец. Денег у тебя нет, должности нет, но, может быть, ты сделал для нее что-то очень ценное, очень нужное ей? Припомни! Может, ты помог ей убить Воробьева?

Я с опаской смотрел на Татьяну Воронину, вновь превратившуюся в энергичного следователя. В интуиции ей нельзя было отказать.

– Молчишь? – Воронина перевела дух и внешне успокоилась. – А ведь тебя, Заколов, использовали. А когда запахло жареным, решили – концы в воду, и точка.

А вдруг она права, испугался я. Внутри разрасталась унылая боль. Мысли спутались, чувства разбились вдребезги и ранили кривыми осколками. На спокойную гладь озера налетел ураган, поднял волны и разметал красивую яхту мечты на мелкие кусочки грубой реальности.

Мне захотелось побыть одному. Пальцы зацепили крючок замка двери:

– Я пойду пешком, – пробормотал я.

Воронина неожиданно прильнула губами к моей щеке. Слегка куснула. Целоваться по-другому она, видимо, не умела.

– Колючий ежик, – ласково прошептали ее губы.

Я потрогал двухдневную щетину. Татьяна не стала меня удерживать. Она отвела взгляд и грустно произнесла:

– А еще, Тишенька, бабы дают, когда им одиноко и тоскливо.

Я, не попрощавшись, двинулся вдоль тротуара. Татьяна догнала меня на машине и выкрикнула в окошко:

– Я выведу эту сучку на чистую воду!

ГЛАВА 30

В общежитии меня встретил радостный Сашка Евтушенко:

– Отпустили?

– Угу, – кивнул я и шлепнулся за стол.

– Я так и думал. Я еще утром твоей Русиновой сообщил. У нее же тут связи. Она через Калинина могла что-то предпринять.

«И без него справилась», – с досадой подумал я.

– Представляешь, она так переживала, когда узнала. По-настоящему. Обещала помочь. – Сашка вопросительно смотрел на меня.

– Она помогла, – подтвердил я.

– Значит, я не ошибся.

– Лучше бы ты ей ничего не говорил.

– Почему?

– Это я так. От усталости, – махнул я рукой. Досада оборачивалась горечью. – Не обращай внимания.

– Ты, наверное, есть хочешь? Столовая уже закрыта. Может, у девчонок что-нибудь стрельнуть?

– Неплохо бы.

– Сейчас организую.

– Подожди! – Я остановил Сашку, рванувшего к двери. – Ты в химии получше меня разбираешься. Что ты знаешь про бромциан?

– Это яд из группы цианидов. А зачем тебе?

– Им отравили Воробьева, а потом еще одного человека.

– Опять? А Русинова в этом случае тоже…

– Нет! – раздраженно прервал я. – Почему ты все время на нее думаешь? Отравлен чиновник в кабинете Калинина. На этот раз покрупнее, чем Воробьев. Зам директора автозавода Ногатин. Непосредственно перед этим я был в кабинете, и Калинин считает, что яд подсыпал я, чтобы отравить его.

– Ничего себе!

– Он опасается меня как соперника и предлагал сделку. Хочет, чтобы я уехал из города.

– Интересный ход.

– Но, скорее всего, он сам организовал это убийство.

– Чтобы избавиться от тебя?

– В первую очередь от Ногатина. У них наметился конфликт. А заодно и от меня.

– Ты ему мешаешь из-за Жени?

– Он любит ее. К сожалению. – Я раздраженно хрястнул кулаком по столу и почти выкрикнул: – Но я тоже ее люблю!

– А спишь между тем с Ириной, – спокойно возразил Сашка.

Я искоса посмотрел на друга. Что возразить? А он еще не знает про Татьяну Воронину.

Все у меня неправильно и глупо, все наперекосяк! Я хочу к Жене, мечтаю о ней, рвусь к ней всем сердцем! Ее прекрасный образ всегда в моем воображении. Я осязаемо чувствую ее, лишь только закрою глаза. Но то она отталкивает меня, то я злюсь на нее, как это произошло сегодня. А рядом другие женщины, с которыми почему-то мне проще и легче, чем с Женей.

– Давай лучше про бромциан поговорим, – предложил я.

– Что ты хочешь знать про этот яд? – Все.

– Боюсь, моих знаний недостаточно. Тут есть студенты с химического. Я с ними попытаюсь поболтать.

– Прямо сейчас можешь?

– Попробую.

В комнату без стука впорхнула нарядная Ольга Карпова. Удивленный взгляд натолкнулся на меня, большие глаза ехидно сощурились:

– Явился! Где же ты шляешься, Заколов? По вечерам его нет, по ночам – нет, даже на практику приходить перестал.

Сашка шепнул мне:

– Я нашим про тебя не говорил.

Я ухмыльнулся, глядя на Карпову:

– А если бы я был здесь ночью, тебе бы спалось лучше?

– Еще чего! Да хоть совсем пропадай! За тебя есть кому волноваться, – нервно огрызнулась Карпова. Она поправила оборку платья на груди, успокоилась. Ее ладошка демонстративно скользнула под локоть Евтушенко: – А мы в кино идем.

– Хочешь с нами? – смущенно предложил Сашка.

Я понял дипломатичность предложения. Друг не мог сказать иначе, но появившийся романтический блеск в его глазах отчетливо говорил, что третий здесь лишний.

– Нет, ребята. Я устал, мне бы поесть и отдохнуть.

– Оля, – оживился Сашка. – У нас голяк, как всегда, ты не могла бы что-нибудь сообразить по части продуктов?

– Ох, пропадете вы без женщин, – вздохнула Ольга. – Принесу.

Она вышла. Сашка тоже потянулся к двери:

– А я пока к ребятам с химического загляну, время есть.

Я плюхнулся на кровать и закинул руки за голову. Футболка задралась, обнажив большой синяк под ребрами. Кита ногой плотно приложился. Через минуту вернулась Карпова с кастрюлькой и охапкой пакетиков.

– Укатали Сивку крутые горки, – съязвила она. – Где же ты так устал, бедненький?

Тут ее взгляд, видимо, обнаружил ссадину на моем теле. Голос сразу изменился. Так говорит обеспокоенная мамаша, когда встречает замурзанного сына, подравшегося во дворе:

– Ой, да у тебя синяк. Надо компресс наложить. Тебе же больно.

Я отвернулся к стене. Панцирная кровать отозвалась тяжким вздохом пружин.

– И на спине тоже! – взволнованно щебетала Карпова. Ее ладонь сдвинула футболку. – Да у тебя есть необработанные царапины! Надо йодом промазать. Срочно.

– Справлюсь сам, – буркнул я.

– Как же сам? Ты же не видишь спину. Дай посмотрю. Да на тебе живого места нет. Что случилось, Тихон?

– Ерунда.

– Какая же это ерунда? А если заражение крови?

Карпова выбежала из комнаты и вскоре вернулась с коробочкой медикаментов.

– Оля, спасибо, но мне не нужно, – вяло отбивался я от ее назойливой заботы.

– Я сейчас, я быстро. Тиша, ты футболку сними, – не обращая внимания на возражения, командовала она.

Я подчинился. Ее пальцы с ваткой, пропитанной йодом, летали по моему телу, оставляя жаркие очаги. Несмотря на боль, эта настойчивая забота была приятна.

– Горит? – спросила она, обработав все царапины.

– Еще как.

– Я подую.

Она склонилась надо мной, прохладная струйка воздуха из вытянутых губ девушки заскользила вдоль жгучих царапин. Ее пальцы лежали на моей пояснице и порою нервно сжимались. Она стремилась дуть так близко, что иногда я чувствовал прикосновение ее губ. Сначала их касание было мимолетным, почти неощутимым, но потом влажное тепло губ задерживалось все чаще и дольше.

– Оля, достаточно, – я попытался остановить девушку.

– Ты меня совсем не замечаешь, почему? – тихо спросила она.

– Оля, подожди. – Я перевернулся на спину.

– Ты все время куда-то уходишь, целуешься с первой встречной, а я… – Мне показалось, что она всхлипнула. – Я всегда одна.

Оля наклонилась, припав щекой к моей груди. Щека была влажной, ее ладони лежали на моих плечах, большая грудь девушки мягко вдавливалась в живот.

– Оля, ты хорошая, – я невольно погладил ее волосы, – но…

– Не говори! Ничего не говори, – остановила меня Карпова, ее пальцы плавно скользнули по моему телу. Я остановил ее руки.

– Оля, ты зачем звонила Глебовой и говорила голосом с кавказским акцентом?

– Она догадалась, что это я?

– Да. Но не сразу.

– Я не хотела, чтобы ты был с ней.

– Ты напугала Ирину. Представляешь, что она о тебе подумала?

– Мне все равно, что обо мне думают! – Ольга решительно тряхнула головой. Блестящие глаза смотрели в упор. – А хочешь, мы закроем дверь, и я останусь с тобой?

– А Саша? Вы же в кино собрались?

– Мне все равно. Я хочу быть с тобой. Тиша. Ты только скажи. – В ее взгляде появилась мольба. – А можешь ничего не говорить. Обними – и я останусь.

– Так нельзя, Оля.

– Почему? Глебовой можно, этой чернявой вертихвостке можно, а мне нельзя! Разве я хуже?

Она упала на меня, жадно целуя в губы. Я не отвечал, но и оттолкнуть не хватало воли. Нынешним летом я угодил в необъятный океан любви. Как бы не утонуть в нем, я очень мало знаком с этой стихией. Берегов не видно, и со всех сторон накатывают безудержные волны страсти.

Хлопнула дверь. Я отжал плечи девушки от себя. Влажное раскрасневшееся лицо Ольги скрывали свисающие волосы. Казалось, она не слышала посторонних звуков и видела только меня. Затуманенный взгляд с трудом возвращался из пьянящего угара.

– Карпова, за тобой Евтушенко пришел, – выкрикнул я, стремясь вывести девушку из транса.

– Оля, время! Нам пора, – гундел вошедший Сашка.

Я понимал его недовольство. Оля приподнялась, раздраженно посмотрела на Сашку:

– Твой друг нуждается в помощи, а ты!

Назревал конфликт. Пришлось срочно спасать ситуацию:

– Спасибо, Карпова, хватит. – Я сел на кровати, взял кусочек подвернувшейся ватки. – Ты здорово мне помогла. Дальше я сам.

– Да, Оля, он справится, – поддержал Евтушенко.

– Тебе правда лучше? – Карпова вновь смотрела только на меня.

– Конечно.

– Еще раз все протри. Чтобы ни одной песчинки не осталось. Если будет кровоточить, заклей пластырем. Синяки обработай вот этим кремом. Господи, да где же ты так?

– С хулиганами поцапался.

– Лучше бы убежал! – в сердцах вырвалось у Карповой. – Ненужное геройство.

– И бросил любимую девушку? – намеренно жестко соврал я.

– Что? Любимую девушку? – Ольга опустила руки, ее взгляд потускнел. Она встала с кровати, на которой до сих пор сидела, плотно соприкасаясь со мной.

Евтушенко тут же потянул ее к выходу:

– Пойдем, надо спешить!

– Подожди еще две минуты, я в свою комнату зайду, – остановила его порыв Карпова. Около двери она обернулась. Голос был грустным, вид растерянным: – Ты не забудь про йод. С этим не шутят. И покушай.

– Спасибо, Оля. – Я искренне улыбнулся и кивнул ей. Сжатые губы девушки медленно растянулись, но в больших влажных глазах была грусть.

Напоминание о еде пробудило аппетит. Я подсел к столу, Евтушенко напряженно стоял рядом.

– Саш, ты не подумай, между нами ничего. Она мне только спину йодом намазала, посмотри.

Евтушенко поправил очки на переносице, взглянул на мою вывернутую спину:

– Вечно ты вляпаешься в историю.

– Все уже в прошлом. Лучше расскажи, что про бромциан узнал?

Сашка быстро изложил самое важное о бромциане. Информация была интересной.

– Так, значит, не все так безнадежно. И даже можно уберечься, – задумался я.

– Знание – лучшее оружие.

– Ты иди к Оле, – напомнил я другу. – А то еще опоздаете из-за меня.

Дверь захлопнулась, я остался один. И все многочисленные события сегодняшнего дня разом отхлынули, оставив только одно. Среди затихающей пены воспоминаний всплыл размытый образ Жени в черном облегающем платье. Она была безумно красива и леденяще холодна.

Глухое раздражение овладевало мной, как вечерний туман заливным лугом. Почему Женя не воспользовалась знакомством с Калининым, если хотела мне помочь? Ведь могла бы что-нибудь придумать, а тому достаточно было одного звонка прокурору! Нет, все сделала сама, как тогда с противным горбоносым деканом.

Я злился на Женю. Но эта злость больше походила на обиду маленького ребенка на свою маму. Втайне я знал, что оправдаю и прощу. Нет, даже не так. Я сам буду просить прощения у нее за сегодняшнюю раздражительность и грубость.

Почему она такая? Ведь до встречи с Калининым она была обыкновенной скромной девушкой. Я же помню ее стеснительность и пунцовые щеки в школе, когда одноклассники бравировали похабными словечками. А сейчас она совсем другая. Почему? И какие ни подбирал я варианты ответов, все сходилось на влиянии Калинина. Это он со своим навязанным адюльтером сделал ее циничной, развратной и лживой. Я мысленно произнес эти три слова и ужаснулся. Светлый, нежный, прекрасный образ любимой девушки испачкало старое чудовище – мерзкий Папик Калинин.

Вот кто виноват в моих бедах, и кому надо мстить! Я вспомнил про бумаги с компроматом. Калинин гордо отказался от сделки. Ну что же, посмотрим, как он будет выглядеть, когда приедет комиссия из Москвы, чтобы разобраться в его грязных махинациях.

Я быстро принял решение. Папку с бумагами надо отослать в Москву в ЦК партии. Пусть там разбираются.

Я успел на почту к самому закрытию. Оформил заказное письмо, в качестве отправителя написал имя Андрея Воробьева. Приемщица посмотрела на адрес, серьезно предупредила:

– Уйдет только завтра, молодой человек.

– Хорошо, понимаю.

Я расплатился, сотрудница почты положила конверт в небольшую стопку на край стола.

– Пора закрывать, – устало сообщила она коллегам, вышла из-за стойки и заперла за мной расшатанную дверь.

Дело сделано. Я переступил черту подлой мести.

ГЛАВА 31

Я брел по вечерней улице. На воле одиночество ощущалось острее, чем в камере. Попадались влюбленные парочки, я им завидовал. Вот и Сашка сейчас наверняка обжимается в сумраке кинозала с Карповой.

Рука толкнула постылую дверь общежития. Петли скрипели как-то особенно гнусно, под стать моему настроению. В холле распускался бодрящий аромат свежезаваренного чая, вахтер Франц Оттович заступил на дежурство.

– Заколов, добрый вечер. Присаживайся, чаю попьем.

– Здравствуйте, Франц Оттович, – я охотно сел рядом со стариком. В пустую комнату возвращаться не хотелось.

– Ты чего такой грустный?

– А разве заметно?

– Еще бы. Тебе покрепче? – Вахтер наливал заварку в граненый стакан. – У меня с травами.

– Давайте покрепче.

Я смотрел, как осевшие на дне чаинки взметнулись вверх под струей кипятка, льющейся из только что отключенного электрического чайника.

– Извини, подстаканнику меня один, – сообщил старик. – Тебе сколько сахара? Впрочем, сам справишься. Вот ложка.

Он придвинул баночку с сахаром-песком. Я еще немного погонял чаинки, размешивая сахар, подул на горячую поверхность, пальцы обхватили утолщенный ободок стакана.

– Рассказывай. – Франц Оттович, хлебнув чая, лукаво взглянул на меня.

– О чем?

– Вижу, что маешься. Давай угадаю… Размолвка с девушкой? Так?

– Даже не знаю. Вроде того.

– С Евгенией?

– Все-то вы знаете.

– Один раз видел – навек запомнил. Знаешь, созерцать красивых женщин – отдельное удовольствие в жизни мужчины. – Он грустно вздохнул. – Жаль, что с годами оно переходит в разряд единственного.

Франц Оттович нарочито долго шуршал бумажным пакетом.

– Вот, у меня еще сухари есть. Я их размачиваю, а ты и так можешь.

Мы похрустели сухарями, я – звонко, вахтер – мягкими осторожными щелчками. Паузы заполняло звучное всасывание чая. По-другому пить обжигающий напиток было невозможно.

– Что у тебя с ней приключилось? – вежливо поинтересовался старик.

– Да не знаю… Ничего такого… Но… Она не одна.

– Замужем?

– Не совсем. Она в гражданском браке.

– Постоянно сожительствует?

Я поморщился. Казенное слово «сожительствует» мне не понравилось. Оно принижало прекрасный образ Жени.

– Нет. Он приходит. Женя говорит, что у них гостевой брак.

– Ишь ты, чего придумали, – усмехнулся вахтер. – В наше время это по-другому называли.

Я вопросительно посмотрел на старика. Франц Оттович пару раз искоса взглянул на меня, словно решая, говорить или нет. Потом вздохнул:

– Любовница она.

Он выдержал паузу, ожидая реакции. Я молчал. Горечи не было. Я и сам много раз мысленно называл ее любовницей Калинина. Если быть объективным, ей даже шло это вызывающее слово, как яркий наряд невесте.

Вахтер успокоился, глотнул чай:

– Евгения красивая. Этого у нее не отнять. – В его голосе сквозила мечтательность.

– Вы ее видели?

– Конечно, разве ты забыл?

– Ах да, она приходила.

– Но если бы даже я ее не видел, я все равно с уверенностью сказал бы, что она красавица.

– Почему?

– Я не встречал некрасивых любовниц, молодой человек.

«Любовница, чужая любовница», – опять неприятно заскребло в душе. Я поморщился, нет, много раз повторять это слово незачем.

Скрипнул сдвинутый стул. Франц Оттович придвинулся ко мне и зашептал, как заговорщик:

– Не печалься, парень. Чужую любовницу увести несложно. Можно иметь меньше денег, можно иметь, – вахтер лукаво сощурился, – меньше пенис. Но! Самое главное, надо иметь больше свободного времени. Любовница – это, прежде всего, ожидание. Каждый вечер она сидит и ждет, найдется ли время у мужчины для встречи с ней. А в праздники? Он дома с семьей, а она одна. Представь себе ее состояние! Вечное одиночество и вечное ожидание. Ты должен заполнить ее пустые вечера. Поверь мне, рано или поздно женщина это оценит. Свободный мужчина всегда имеет шанс увести чужую любовницу.

Я удивленно пялился на вахтера:

– Заполнить пустые вечера?

– Да. Вот что она сейчас делает?

– Не знаю. Домой пошла.

– И одна там! Ты должен быть рядом! Легко сказать, а если мы поругались?

Словно угадывая мои мысли, вахтер продолжил:

– Настроение девушек переменчиво. Извинись, если даже не виноват. Надо уметь уступать любимой.

И правда! Конечно, надо извиниться. Она же спасла меня от тюрьмы, а я… Тут же захотелось встать и идти к Жене.

– Чай допей, – строго посоветовал Франц Оттович, перехватив мой внутренний порыв. – Не выливать же? Не люблю я этого, чтобы продукты выбрасывали.

Я сунул в рот остаток сухаря и глотнул остывающий чай. Затренькал телефон.

– Дежурный слушает, – живо подхватил трубку вахтер. – Так точно, студенческое общежитие. А вам кого? Заколова? Угу… Сейчас. – Он прикрыл ладонью микрофон и шепнул: – Тебя. Девушка…

Я выхватил трубку.

– Алло!

– Добрый вечер, Тихон. Это я. – Из телефона раздавался совсем иной голос, чем я жаждал услышать.

– Привет, Ира, – тяжело выдавил я, узнав голос Глебовой.

– Тебя выпустили?

– Да, как видишь. Точнее, слышишь.

– Я знала. Я уже звонила в прокуратуру. Просто от тебя хотела услышать. С тобой все в порядке?

– Нормально.

– Здорово!.. Может, приедешь ко мне?

Я молчал, застигнутый врасплох предложением.

– Тебе надо как следует покушать, ты же целые сутки провел под арестом, – затараторила Ирина. – А я большой ужин приготовила. Специально для тебя.

– Уже поздно.

– Ничего. Никто же тебя не планирует выгонять… Отдохнешь, выспишься.

Ах, даже так? Откровеннее не скажешь. Я представил все, что последует после ужина, пресс сжался, внизу живота накатило приятное тепло. Хватит ли у меня сил на такую жизнь?

– Хорошо, Ира, я приеду.

– Жду, – нежно шепнула трубка и чмокнула меня мягким звуком в ухо. – Очень жду.

Вахтер покачал головой:

– Парень, ты бы разобрался со своими девчонками. Я вздохнул глубоко и тяжело и честно признался:

– Я пытаюсь, но…

Как и большинство студентов, я привык ходить быстро. Из общежития к началу занятий мы всегда выбегали в самый последний момент. Если шли в кино или на танцы, тоже долго собирались, а потом лихим аллюром преодолевали расстояние. Гулять просто так, дышать воздухом, созерцать прохожих, вести пустую беседу, представлялось чудным времяпровождением. Да и с кем гулять? Не с Сашкой же Евтушенко, с которым мы и так практически не расставались. Бесцельно гуляют влюбленные парочки, но серьезных отношений с девушками у меня до сих пор не было.

Сейчас ноги не получали никакого четкого импульса и двигались, как сонные мухи, очнувшиеся между рамами после зимней спячки. Глаза тупо смотрели в землю, голова была занята совершенно другим. Я думал, почему с Ириной все получается легко и просто, а с Женей у нас вечные проблемы. И приходил к странным выводам.

Фактически, Ирина была мне безразлична. Да, она милая, трогательная и даже симпатичная, но… Но мне было все равно, как я выгляжу в ее глазах, причиню ли ей неудобства, кажусь ли грубым или холодным. Я никогда не загадывал, какие слова произнесу при встрече с ней, как поступлю в той или иной ситуации. Я забывал о ней сразу при расставании, а вспоминал, когда она сама звонила или когда в молодом организме просыпалось сексуальное желание.

Все остальное время я думал о Жене. Я настолько был отягощен любовью к ней, что этот груз давил при каждой встрече и делал меня слабым. Я таял от любви, как мороженое на солнце, становился нерешительным и боялся причинить любимой хоть малейшее неудобство.

И еще я ревновал. И к Калинину, и к погибшему Андрею, и к носатому декану, и к мордатому прокурору, ко всем мужчинам, что обращали на нее внимание и провожали сладкими пошленькими взглядами. Ревность сжигала меня, мучила как заправский инквизитор, подталкивала к грубым мыслям и оскорблениям. Но все это длилось только до момента встречи. Увидев ее, я умирал от любви и вновь становился слабым.

Я заметил, что давно уже прошел ближайшую автобусную остановку и сильно отклонился от прямого маршрута к Ириному дому. Я шел по улице, где жила Женя.

Конечно, можно было пройти вдоль нее, потом свернуть направо, пересечь дворами несколько кварталов и выйти на проспект, где все равно предстояло делать пересадку. Поздним вечером транспорт ходит редко, и, возможно, так окажется быстрее.

Но дело было не в графике движения автобусов. Это был типичный благостный самообман. Меня незримо тянуло к Жене, и я цеплялся за нелепые уловки, чтобы увидеть ее.

Так или иначе, ноги сами вывели меня к ее дому. Мечтой было – «случайно» застать ее во дворе. Конечно, это была мечта сумасшедшего, но прав Евтушенко, все влюбленные немножко сумасшедшие, и я отчаянно надеялся.

Я прошелся мимо ее подъезда. Кто-то из собачников вывел своего питомца. У Жени, к сожалению, собаки не было, этот вариант встречи отпадал.

Напротив подъезда я заметил черную «Волгу». Приглядевшись к номеру, понял, что это служебная машина Калинина. Выходит, толстый Папик у Жени!

И снова боль ревности разрослась во мне огромной язвой. Этот гад у нее. Он отпустил водителя, значит, хочет остаться надолго. А может, и до утра. Он там, а я – здесь! Он видит ее красоту, дышит ее ароматом, касается ее тела, а я – о, черт! – вляпался в собачье дерьмо!

Я смотрел на окно в Жениной комнате. Свет горел, но шторы были плотно занавешены. Устроившись в беседке на пустой детской площадке, я тоскливо наблюдал за окном. Больше всего я боялся, что свет погаснет. Конечно, свет для интима не помеха, но так хоть оставалась надежда, что они просто беседуют. Ведь мог он заехать по какому-нибудь иному делу? А вот если бы свет погас… Дальше я отказывался думать. Дальше зияла жуткая пропасть и обрывалась жизнь.

Я сидел в углу совершенно темной беседки. Тело вросло в щербатые деревяшки, глаза прилипли к Жениному окну. Один раз на фоне штор промелькнула тень. Фигура спокойно прошла мимо. Меня это несказанно обрадовало. Они просто беседуют, и больше ничего! Я был почти счастлив.

Голова опустилась вниз, мышцы шеи благодарно расслабились. Собачники исчезли, пустой темный двор освещался только окнами жилого дома. Но светлых пятен на хмурой стене осталось совсем немного. В кустах рядом с Жениным подъездом стрекотали насекомые, словно их кто-то встревожил, да через открытую форточку углового окна доносился хриплый голос Владимира Высоцкого. Кто-то крутил заезженную концертную запись известного артиста. Других звуков не было.

Я невольно зевнул. Зажмуренные глаза раскрылись и в панике заметались по фасаду здания. Что-то изменилось! Изменилось в худшую сторону.

Так и есть. Свет в комнате Евгении Русиновой погас! А Калинин не появился. Мое больное воображение мгновенно нарисовало любовную сцену.

Щемящая тоска сжала сердце. Ну, вот и все, жизнь больше не имеет смысла. Я погружался на дно океана, и многотонная толща воды сдавливала мои внутренности. Вот-вот захрустят ребра, сомнутся ткани, а сердце и так превратилось в орешек, у которого трещит скорлупа.

Теперь я знал, что такое настоящая боль. Я понял дурацкую фразу из сентиментальных кинофильмов: «ты мне сделал очень больно», хотя герои и пальцем не дотрагивались друг до друга. Чтобы не умереть, требовалось глубоко вздохнуть, выровнять давление внутри и снаружи.

Но зачем? Женя с другим мужчиной. Я ей не нужен. Зачем жить?

И тут скрипнула дверь подъезда. Понурая фигура Калинина двинулась к черной «Волге». В его походке чувствовалась наступающая старость. Он был один, ему незачем было производить благоприятное впечатление. Сейчас он предстал не бравым руководителем города, не бодрящимся любовником молодой женщины, а безмерно уставшим пожилым человеком.

Но как я его любил в этот момент! Его появление мгновенно сделало меня счастливым. Он не остался у Жени! Он ушел!

Что-то постороннее отвлекло мое внимание. Шевельнулся куст! Из веток поднялась темная фигура. Коренастый человек встал, бесшумно размял затекшие ноги. Что он делал в густых кустах? Я не замечал его раньше, значит, он долгое время сидел тайно. Так и есть! Именно оттуда слышался стрекот недовольных насекомых.

В руке незнакомца стальным холодом блеснула полоска. Калинин в это время подошел к автомобилю, рассеянно сунул руку в карман. Их разделяло от силы пять метров.

И тут я все понял!

ГЛАВА 32

Я понял, что сейчас убьют Калинина. – А-а-а! – закричало мое разинутое горло. Тело выпрыгнуло из беседки.

Незнакомец, мягко устремившийся к Калинину, оторопело обернулся на крик. Я бежал и орал. Калинин тоже уставился на меня, хотя надо было смотреть совсем в другую сторону – на коренастую фигуру с ножом.

В этот момент между ними было всего два шага. А Калинин неспешно копался в карманах! Более легкую мишень для нападающего трудно придумать.

Незнакомец пришел в себя, глаза метнулись на Калинина. Шаг левой, замах рукой, и одновременно с движением корпуса вперед снизу вверх несется клинок в зажатой ладони. Еще мгновение – острие вонзится под ребра замешкавшемуся главе города.

Я уже рядом, прыгаю, руки толкают темную фигуру, звякает отлетевший нож, мы валимся на землю. Я вижу озлобленное лицо, подбородок, упирающийся в грудь, и сразу же узнаю Реваза. Он не уехал из города. Он здесь, и вновь наши пути пересеклись.

Этот человек избивал меня и чуть не утопил! Он хотел угнать машину Иры Глебовой. Из-за него я и попал в милицию! И самое горькое – из-за него Женя ходила к прокурору!

До этого момента я не знал, что такое настоящая злость. В глазах помутнело, пространство сжалось, мир перестал существовать, все сконцентрировалось в ненавистной физиономии моего врага.

Рука сжимается, отчаянный удар! Но лица уже нет, кулак врезается в землю. Что-то выскальзывает из-под меня, а я бью и бью туда, где только что было лицо врага.

– Тиша! Тиша! – Голос из другого мира. Кто-то тормошит за плечо. Я оборачиваюсь. Женя! Она рядом. Ее пальцы на моем плече. Светятся окна проснувшегося подъезда. Кто-то кричит:

– Хулиганье! Сейчас вызову милицию!

В глазах девушки нешуточная обеспокоенность. Она спрашивает:

– Что с тобой, Тиша?

Я смотрю на землю. Круг растерзанной вмятой травы среди ровного газона. На правой руке болят грязные костяшки пальцев.

– Ничего, все в порядке. – Я встаю и оглядываюсь.

Врага нет. Он ускользнул. Нож валяется рядом с машиной. Юрий Борисович рассматривает порванную полу пиджака, удивленный взгляд упирается в меня:

– Ты?

– Что здесь произошло? – недоуменно спрашивает Женя. – Я слышала крик.

– Все хорошо, котенок. Все хорошо. – Калинин вновь собран и подтянут. Присутствие Евгении явно омолодило его.

Женя в плотно облегающих джинсах и обтягивающей блузке с многочисленными пуговками. Это меня обрадовало. Значит, у них сегодня ничего не было! Она не могла так быстро одеться и застегнуть столько пуговиц! Я широко улыбался и глупо пялился на растерянную девушку.

– Кто на кого напал? Кто кричал? – Женя переводила тревожный взгляд с одного на другого.

Я придвинулся к Юрию Борисовичу, стараясь загородить его порванный пиджак.

– Евгения, иди домой, – распорядился Калинин. До него уже дошел смысл произошедшего.

– Откуда ты здесь? – Женя вопросительно посмотрела на меня.

– Гулял. – Я неопределенно качнул рукой. Мне было очень хорошо.

Женя недоверчиво поморщилась, подошла к Калинину:

– А что у тебя с пиджаком?

– Не обращай внимания, о дверцу зацепил. – Он взял девушку под локоть, понизил голос: – Ну все, котенок, все. Ничего страшного не произошло. Я оступился, Тихон вскрикнул. А встречу я ему сам здесь назначил, нам поговорить надо. Ведь так?

Он вопросительно смотрел на меня. Я кивнул.

– Вот видишь. Возвращайся домой, котенок. А мы поедем, а то соседи любопытствуют. Ни к чему мне сейчас лишний шум.

Он оставил Женю около подъезда и вернулся ко мне:

– Быстро в машину, молодой человек.

– Зачем?

– А вам хочется вновь встретиться с милицией?

– Нет. С меня достаточно.

– Ну так поторопитесь! Кто-нибудь наверняка вызвал наряд.

– Юра! Тиша! – громко позвала Женя. Мы дружно обернулись. Она растерянно улыбнулась: – Вы только не ссорьтесь. Пожалуйста.

Последние слова прозвучали с наивной мягкостью. Мы переглянулись. Смущенные взгляды очертили равнобедренный треугольник – в вершине девушка, в основании двое мужчин.

– Пора, – неловко дернулся Калинин и сел за руль.

Вжикнул стартер, мягко заработал двигатель автомобиля. Я быстро влез на заднее сиденье. Лишний раз общаться с правоохранительными органами в мои планы не входило.

– А нож? – испуганно крикнула Женя. – Откуда тут нож?

– Потерял кто-то, не обращай внимания, – успокоил Калинин, трогаясь с места.

Женя провожала нас растерянным взглядом. Мы выехали со двора. Из угловой квартиры все также надрывно хрипел Высоцкий.

– Умер Володя, – произнес Калинин.

– Какой? – не понял я.

– Высоцкий.

– Не может быть! Откуда вы знаете? – По спине пробежали неприятные мурашки. Артист мне нравился.

– Друг из Москвы звонил.

– Может, глупый слух? Так уже было.

– «Словно мухи тут и там ходят слухи по домам…» —

Калинин процитировал песню Высоцкого, тяжело вздохнул: – Нет. На этот раз все точно. Точнее не бывает.

– А вы его разве слушали?

– Его все слушают.

– То народ, а вы… партийный начальник.

– Вот, значит, как про нас думают, – усмехнулся Калинин.

Правая рука сунулась в бардачок, загремели пластмассовые коробочки. Юрий Борисович, не глядя, выудил кассету и уверенно пихнул ее в магнитолу.

Сразу с четырех сторон на меня обрушился азартный голос Владимира Высоцкого: «Идет охота на волков, идет охота! На серых хищников, матерых и щенков…» Калинин приглушил звук:

– Вот так-то, брат, сегодня ты жив, а завтра…

Он неожиданно свернул с дороги, резко затормозил. «Волга» въехала в темный сквер за металлической оградой и остановилась под широкой кроной раскидистого дерева.

– Куришь? – Калинин протягивал мне открытую пачку сигарет.

– Нет.

– И правильно.

Щелкнула зажигалка, пламя втянулось в кончик сигареты, замерцало раскаленными крупинками табака.

– Тебя все-таки выпустили. С чего бы это?

– Хуже, когда невинного человека держат в тюрьме.

– Невинного? О чем только думают в прокуратуре? – Калинин выдыхал сигаретный дым в приоткрытое окно. – Ну да ладно! Ты зачем меня спас?

– Не знаю. – Я сидел сзади и видел только кучерявую седую макушку городского руководителя.

– Мы ведь вроде как соперники?

– Может быть.

– Так зачем же ты меня спасал? Да еще рисковал жизнью!

– Сдуру Сейчас, наверное, не стал бы.

– Вот как? Спасибо за честность.

Мы помолчали. Из магнитолы уставший Высоцкий что-то объяснял зрителям. Концертная запись была некачественной, какая-нибудь десятая копия.

– Ты разглядел его? – Калинин докурил и аккуратно примял окурок в пепельнице.

– Нападавшего?.. Разглядел.

– Ну? – Он даже обернулся от нетерпения.

– Это грузин. Лет тридцати, коренастый, плотный. Зовут его Реваз. Раньше носил усы, сейчас сбрил. Где-то рядом, возможно, подстраховывал второй – Кита. Если бы Реваз не извернулся, Кита наверняка напал бы, чтобы освободить подельника.

Брови Калинина поползли вверх:

– Откуда такие сведения?

– Сталкивался раньше. Это они пытались угнать «Волгу» Глебовой.

– Я так и подумал! – Калинин хлопнул ладонью по ноге. – Заказчика уже нет в живых, а заказ остается в силе. Ишь, как у них заведено!

– Какого заказчика?

– Петра Кирилловича Ногатина. Кого же еще?

– Это все из-за автомобилей?

– Из-за них, проклятых. Почитал папочку? Кстати, ты куда ее определил?

– Не скажу.

– Ну ладно. Хозяин – барин.

– А почему вы думаете, что напали по заказу Ногатина?

– Он сам намекал, что мне непоздоровится. Вот так, получается, хотел меня, а сам – первый… Я ведь поначалу и вправду решил, что это ты его на тот свет спровадил. Хотел меня, а получилось его. Поэтому и пришел к тебе в изолятор с предложением. Думал, испугаешься, на все согласишься ради свободы. А как выйдешь, тебе уже не до Жени будет, сразу смотаешься из города.

– Вы сказали, поначалу… А сейчас так же мыслите?

– Вижу, парень, что не твоих рук это дело. Если бы ты хотел моей смерти, то разве побежал бы на вооруженного убийцу? Я еще тогда при встрече в изоляторе засомневался. Признаться откровенно, удивил ты меня отказом. Молодежь нынче меркантильная.

– Вы меня тоже удивили, когда вернули папку.

– Эх! Я-то уже достаточно прожил на этом свете, и неплохо. А тебе-то зачем жизнь ломать на взлете? – Калинин периодически пытался обернуться, чтобы видеть мое лицо. – Слушай, у меня шея не резиновая. Перебирайся сюда на переднее сиденье, поговорим как партеец с партейцем.

Я вышел из машины и пересел:

– Только я не партийный.

– Наплевать. Это у меня присказка такая. Давай выпьем за знакомство. – Он достал необычную квадратную бутылку с черной наклонной этикеткой, отвинтил крышку, глотнул из горлышка. – Это виски. – Калинин протянул бутылку мне: – Из Москвы привез. Ты виски пробовал?

– Нет.

– Попробуй. Наша водка, правда, лучше, но эта дрянь дорогущая. Значит, в ней что-то есть, просто мы пока не привыкли. – Я не спешил брать бутылку. Калинин усмехнулся: – Извини, стаканов нет, но так надежнее. Никто никого не отравит.

Я хлебнул из бутылки. Незнакомый крепкий напиток приятно согрел горло, во рту осталось странное непривычное послевкусие.

– Кто же тогда подсыпал в кофе яд? – задумчиво произнес Калинин.

– Подлил, – уточнил я.

– Почему?

– Яд тот же, что и в коньяке, а в бутылку его впрыснули с помощью шприца.

– В закрытую? Ты в этом уверен?

Я внимательно посмотрел в глаза Калинину. Кроме удивления в них ничего не читалось. То ли он хороший актер, то ли я ошибаюсь. Я намеренно исправил слово «подсыпал» на «подлил». На самом деле, по информации Сашки Евтушенко, бромциан можно использовать как в виде кристаллов, так и в виде раствора. Но Калинин, как говорится, и ухом не повел. Железные нервы у товарища. Нужно «взорвать» ситуацию, вывести его из себя.

– Я видел пробку. Ее проткнули шприцем.

– Кто же это сделал?

– Тот, кому это выгодно. – Я выждал паузу. Калинин молчал. – А выгодно это в первую очередь вам, Юрий Борисович.

– Что?! Ты на что намекаешь?

– Могу рассказать, как это было. – Я глотнул виски, поморщился и решительно наклонился к Калинину. – Вы узнали, что Воробьев – тайный любовник Жени. Этого ваше мужское самолюбие перенести не могло. Вы стали искать способ избавиться от него, да так, чтобы на вас никто не подумал. Тут подвернулась поездка в Москву. В аэропорту вы под каким-то предлогом дарите Воробьеву бутылку хорошего коньяку. Вы знаете о его тяге к спиртному и уверены, что он обязательно вечером выпьет коньяк. Так и происходит. Воробьев умирает. Вы в это время в Москве, у вас железное алиби. К тому же все происходит слишком гладко. У следствия нет роковой бутылки, они даже не знают места, где наступила смерть. Я в этом вам невольно помог.

Мы посмотрели друг на друга. Пристально и долго.

– Не мне, – спокойно возразил Калинин.

– Да, я помог Жене.

– И не очень удачно. Следствие уже много нарыло против тебя.

– А вы остались в тени!

– Я умный.

– Умные люди так про себя не говорят.

– Это скромные не говорят. Сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Ну, а дальше что?

– Дальше? Вам интересно?

– Еще бы! – Калинин выдернул из моей руки бутылку вытянутые губы припали к горлышку. Оторвавшись, он крякнул и вальяжно кивнул: – Продолжай!

– Первый опыт прошел удачно: соперник на кладбище, а вы – вне подозрений! Но тут – неприятная ссора с Ногатиным. Он вам угрожает. Угроза серьезная, и вы решаете опередить его. Способ тот же – бромциан. На этот раз пришлось действовать впопыхах. Видимо, ждать было нельзя. Вы идете на риск и совершаете убийство в своем кабинете. На первый взгляд риск нешуточный, но если разобраться… Юрий Борисович, у вас случайно не математическое образование?

– Партийное у меня образование.

– А применяете известный математический прием – доказательство от противного. Ну кто же в здравом уме пойдет на убийство в своем кабинете почти при свидетелях?! Это надо быть сумасшедшим, а вы не сумасшедший, следовательно – невиновный. Отличная логика!

– Неплохо, неплохо, Шерлок Холмс. Мне в ладоши похлопать? – Язвительная улыбка застыла на лице Калинина. Потом он вздохнул и серьезно продолжил: – Да, с формальной точки зрения наибольшую выгоду от этих двух смертей получил я. Но, что касается Андрея Воробьева, я и предположить не мог, что у него с Женей… Я узнал об этом только от тебя. И то сразу не поверил…

Он замолчал, склоненная голова упиралась подбородком в грудь, глаза неподвижно смотрели вниз на согнутые ноги. Я не торопил.

Калинин вздрогнул, точно очнувшись, зло повернулся ко мне:

– И про его компромат я ничего не знал! Ты же видел. Если бы знал, нашел бы десяток других способов поставить сопляка Андрюшу на место! На кого руку хотел поднять, подлец! А вот Ногатин… Петр Кириллович – фигура серьезная. Кто-то мне действительно удружил. Хотя и с ним мы рано или поздно договорились бы. Так что про доказательства от противного я ничего не знаю. – Калинин глотнул виски, вытер кулаком губы, протянул бутылочку мне: – Давай еще. Ночь сегодня прохладная.

Он закурил, выдувая дым в открытое окно. Сквозняк втягивал сигаретный дух обратно. Я хлебнул виски. От него тоже пахло дымком.

– Я вам не верю, – упрямо возразил я.

– Почему? – удивился Калинин.

– Есть еще одно обстоятельство. На пробке от коньяка я обнаружил белую ниточку. Вероятно, преступник зацепился, когда впопыхах впрыскивал яд. На вас в тот день была одета белая рубашка.

– Это полный абсурд! Я всегда в белой сорочке. Должность такая. А другие что, белое не носят? И почему впопыхах? Куда мне было спешить?

– Ну, посудите сами. Два незнакомых человека в течение короткого времени отравлены одним и тем же ядом. Значит, это осуществило одно лицо.

– Возможно, – согласился Калинин.

– Убивают всегда с определенной целью.

– Согласен.

– Каждый из убитых кому-то мешал. Надо найти такого человека, которому мешали бы сразу оба. И очень сильно! Я знаю только одного человека, отвечающего этим условиям. Этот человек – вы, Юрий Борисович.

Он хмуро посмотрел на меня, подыскивая возражения. Но мне не терпелось довести свою мысль до конца:

– Вы можете предложить другую кандидатуру?

– Нет.

– Теоретически вы могли это осуществить?

– Теоретически, да.

– Делаем вывод. Убийца – вы!

Калинин раздраженно стукнул по магнитоле. Звук отключился.

– Все правильно, парень! В твоей логической схеме все правильно. Одна проблема – я этого не делал. Я очень хорошо знаю, что я никого не убивал! – повысил голос Калинин.

– Тогда кто?

– Вот это я и хочу узнать! – Он нервно выбросил окурок и вновь глотнул виски. Успокоился, глаза оценивающе посмотрели на бутылку: – Что-то есть в этом пойле. Затягивает. Будешь?

– Нет.

– Тогда я допью.

Два раза объемисто булькнуло, пустая бутылка отлетела в кусты.

– Ты парень толковый, давай подумаем вместе. А что, если в обоих случаях убили не того, кого хотели?

Я вопросительно взглянул на Калинина. Он растянул и без того ослабленный узел галстука, придвинулся вплотную:

– А что, если каждый раз хотели убить меня? – Вас?

– Да, меня.

– И даже коньяком, когда вы были в Москве?

– Ты послушай. Бутылка коньяка весь день моталась со мной. Я ее чуть было не взял в Москву и только в последний момент отдал Андрею. Я всегда выпиваю в самолете, все это знают. Но в этот раз надо было прилететь без запаха. Предстояла встреча на самом верху. Возможно, в бутылке в этот момент уже был яд. Я не разглядывал пробку! А с кофе такая же история. Я часто его пью. Но в тот день были похороны, поминки, я перешел на коньяк. А тут еще Ногатин явился! Если бы не он, я бы выпил этот чертов кофе и лежал бы сейчас на кладбище! – От этой мысли Калинин поморщился, огляделся. Ночной мрак неприятно давил на машину. Глава города закрыл окно и включил фары. – Да-а, и моложе меня уходят в мир иной. Вот, Володя Высоцкий… Ногатин тогда с порога меня завел, взвинтил напряженность, и я хряпнул коньяку, чтобы успокоиться. А он ехидно за кофе ухватился. – Калинин вцепился в мое плечо. – Кто-то хотел меня отравить. Именно меня! А когда не получилось в первый раз, предпринял вторую попытку. Как тебе такая версия?

Я задумался. А почему бы и нет?

– Но тогда надо выяснить, кто в тот день был у вас в приемной.

– Вот! Я тебе об этом и пытаюсь толковать.

– Ну так кто же?

– В том-то и дело, что немало людей. Прежде всего, секретарша Светлана. Ну, это ясно, она весь день там сидела, на похороны не ездила. С кладбища я вернулся вместе с Женей. Она заходила, но ненадолго. Водитель Вадим тоже. Потом он ее отвез домой. Так, кто еще? Ты был, Ногатин. Но вас оставим вне подозрений. Ногатин вряд ли хотел сам себя отравить, а ты сегодня заслужил алиби. Да, еще Ирина заходила.

– Ирина? Глебова?

– Да, за мать просила. Чтобы перевел ее из санатория в какую-нибудь приличную поликлинику в городе.

– А еще кто-нибудь был?

– С тех пор, как я с похорон приехал, – никого, – покачал головой Юрий Борисович. – Светлана мне всегда докладывает обо всех, кто приходит на прием.

– Ну что же, не так и много. Круг подозреваемых очерчен.

– Круг! Квадрат! Черт его побери! Там все – близкие люди. Водитель, секретарша, Ирина и Женя, конечно.

– Да, – замялся я. – Насчет близких людей… А где в это время находилась ваша жена?

– Ха! Думаешь, ревность? Слишком банально. Глупые эмоции не по ее части. Чего-чего, а практичности моей женушке не занимать. Она знает, что первый секретарь горкома развестись не может. Ее устраивает положение дел. И учти, каждый июль она с сыном отдыхает в Болгарии. В обоих случаях ее в городе не было.

– Хорошо, задача упрощается. Теперь надо выяснить, кто из оставшейся четверки мог быть причастен к первому убийству? Хотя бы теоретически. Подумайте.

– А что тут думать. Из аэропорта Андрея вез мой водитель.

– Вадим?

– Да, Вадим. По его словам, они никуда не заезжали. Он высадил Андрея там, где тот просил, и все.

– Но если хотели отравить вас, то в бутылку впрыснули яд раньше. Еще до отлета.

– Так я весь день тогда с Вадимом ездил. С утра документы на новую «Волгу» в ГАИ получил. Я на ней сам за рулем и поехал, обкатал. А Вадим на моей служебной. Коньяк, кстати, в той машине и лежал.

– Значит, основной подозреваемый – Вадим. А секретарша имела доступ к бутылке?

– Света? На работу я, конечно, заезжал. Не помню, заносил с собой коньяк или в машине оставил. Я с утра отоварился в «кормушке», спецотдельчик у нас имеется при центральном гастрономе. В ГАИ немножко поделился, Вадиму со Светой отдал. Они муж и жена, а я своих подкармливаю, чтобы служили преданнее…

– Муж и жена? – удивленно воскликнул я. – Вы сказали, что ваша секретарша и водитель – муж и жена?

– Да, Евтимовы, три года назад поженились. Так даже лучше. Меньший круг людей посвящен в мои тайны. Света у меня давно, девчонкой ее взял, еще на прежней должности. Складная такая девочка была, хорошенькая. – Юрий Борисович задумался. Мне показалось, что он погрузился в приятные воспоминания. – А потом у меня появилась Женя. Света вышла замуж, и я пристроил ее паренька Вадима к себе.

– Муж и жена… Это меняет дело. Если они в сговоре, их возможности удваиваются.

– Я как-то об этом не подумал.

– Итак, среди подозреваемых у нас семья Евтимовых и, – я грустно посмотрел на собеседника, – Евгения Русинова.

– При чем тут Женя?! – взвился Калинин. – Сам говоришь, что коньяк еще до аэропорта отравили.

– Так вы же встречались с ней до отлета. В университете. Забыли?

Калинин насупился, упрямо покачал головой.

– Она не могла этого сделать! Не могла!

– Я тоже в это не верю. Но она присутствовала и при первом, и при втором отравлении. К сожалению, это факт.

– Слушай, Заколов, ты Женю не трогай, – Калинин почти навалился на меня. Даже в темноте было видно, как покраснело его лицо. – Она… Да что ты про нее знаешь?!

Мы помолчали. Калинин успокоился и продолжил:

– Надо найти настоящего убийцу. Настоящего! Чтобы на Женю и подумать никто не мог. Согласен?

– Я – только за!

– Ну хоть тут нам делить нечего. – Калинин потянул меня за плечо. Пристальный взгляд из-под седых бровей прощупал мое лицо: – Ты учти, я ради Жени готов на все.

Я попытался отвернуться. Калинин настойчиво дернул меня еще раз: – А ты?

Мне было неприятно, что кто-то еще претендует на особую преданность моей любимой девушке. Но я в очередной раз понял, что чувства этого пожилого человека к Евгении Русиновой мало чем отличаются от моих.

– Я уже, по-моему, доказал, – буркнул я и отвернулся.

– И то верно, – согласился Калинин. – Давай так, ты по-своему покумекай, логически к задаче подойди, а я новые факты поищу да узнаю, что доблестные органы нарыли по этому делу. Главное, чтобы Жени этот грязный вал не коснулся. А то ведь, знаешь, как бывает?

Я вспомнил прямые подозрения следователя Ворониной. Евгении этот вал уже коснулся в полной мере. Еще немного – и может накрыть с головой.

– Хорошо. А как будем связь держать?

– Вот мой телефон. – Он протянул визитку: – Если что, звони. А если ты вдруг мне понадобишься, я тебя найду, не беспокойся.

Странно, но этот седой дядька, счастливый любовник моей любимой, но недоступной девушки, мне все больше нравился. Нет, не так! Он же не баба, чтобы нравиться. Чувства Калинина к Жене вызывали невольное уважение. Кипящая ревность в моей душе поутихла. Калинин прав, надо вычислить настоящего убийцу, а потом будем делить девушку.

Я вспомнил свой поход на почту, и ту подлость, что ему заготовил. Внутри проснулась и заскребла ногтями противная кошка.

– Тебя подвезти? – предложил Калинин.

– Я здесь выйду, – решил я и неожиданно спросил: – Сколько дней идет почта до Москвы?

– Что? Какая почта?

– Да ничего. Это я так. У вас инструмент в машине есть?

– Инструмент? Не знаю. Должен быть. А тебе зачем?

– Надо. Откройте багажник, я посмотрю. И зажигалку одолжите, пожалуйста.

Роясь в багажнике, я окончательно решил, чем займусь в ближайший час. Дело предстояло хоть и рискованное, но необходимое. И откладывать его даже на утро было нельзя.

ГЛАВА 33

Я не мог этого не сделать. То, что несколько дней назад я посчитал хитростью, сегодня очистилось от блестящей шелухи и обнажилось кривым булыжником подлости. Я должен был исправить свою ошибку. И не потому, что Калинин предстал совсем в другом свете. И даже не из-за Жени, которой я дал слово и не сдержал его. Я должен был это сделать из-за себя. Я понял, что потерял что-то ценное в отношениях с Женей в тот момент, когда приперся с «грязными» бумажками в кабинет Калинина. Я разрушил гармоничную оболочку внутреннего мира и, сколько ни старался, с тех пор так и не смог ее собрать. Разбитый сосуд моей планеты не склеивался. Как треснувший орех, я был беззащитен перед сыростью и гнилью.

«Исправить, восстановить утраченное», – свербила незатейливая мысль. Я не должен обманывать любимую девушку и подло карать ее близких.

Письмо с компроматом на Калинина не должно было уйти в Москву в ЦК партии. Как там говорил Тарас Бульба: я его породил, я его и убью! В данном случае – я сделал ошибку, я ее исправлю.

Калининская «Волга» мигнула на повороте тормозными огнями и скрылась, а я направился к почте, куда сдал конверт. В кармане позвякивали отвертка и плоскогубцы. Для осуществления плана лучше, конечно, иметь отмычки. На худой конец сойдет тонкая, но жесткая проволочка. Но, возможно, удастся обойтись по-простому.

Для начала я медленно прошелся рядом с главным входом в почтовое отделение. Деревянная двустворчатая дверь была закрыта на два замка. Огромный висячий стягивал ушки двух широких накладных полос. Чуть выше красовалась личинка «английского» замка. Я пригляделся к запорам повнимательней. Ну что ж, с этим хозяйством можно справиться, только вот дверь выходила на освещенную улицу. Сейчас, конечно, ночь. Пешеходов нет, автомобили проезжают редко, но работать придется на виду. В этом случае возможны разные случайности, и все, естественно, неприятные.

Для полноты информации я осмотрел тыльную сторону здания. Темный дворик был гораздо удобнее для предстоящей операции. Я без труда определил выход, через который осуществлялась выгрузка почты. Внушительная железная дверь имела внутренний сейфовый замок, но самое главное, наверняка она была закрыта изнутри на задвижку. От попытки проникнуть через двор пришлось отказаться.

Придется действовать с улицы.

Мой план был прост и незатейлив, как кувалда. Кстати, она тоже могла бы пригодиться. Предстояло вскрыть замки, если понадобится, даже взломать дверь, вбежать в отделение, схватить конверт, я запомнил, куда его положили перед закрытием, и – «ноги в руки», как говорится. Если сработает сигнализация, а, судя по всему, она здесь есть, я успею исчезнуть до приезда дежурной группы. Ну сколько мне понадобится времени после вскрытия двери? Минута? Скорее, даже меньше. За это время наряд и в машину сесть не успеет.

В общем, пора было действовать, пока не улетучился лихой настрой.

Я вернулся к главному входу. Ковырять огромный висячий замок в мои планы не входило. Лучше отвинтить скобу. Вон два болта торчат.

Плоскогубцы крутанули головку. Ура, болт поддавался! Одна рука отгибала отверткой скобу, чтобы всегда было натяжение, другая попеременно выкручивала болты. Минута работы, два болта стукнулись друг за дружкой о каменные ступеньки, тяжелая скоба повисла на закрытой дужке замка.

Полдела позади.

Дальше, не мудрствуя лукаво, я вбил отвертку в «английский» замок и плоскогубцами провернул личинку. Быстро убрал инструменты и потянул за ручку. Дверь в почтовое отделение открылась.

Где-то на пульте дежурного сработала сигнализация.

Теперь быстрее за конвертом!

Я вбежал внутрь. В темноте помещение казалось незнакомым. Где же это окошко? Все одинаковы. Да вот же оно, по центру! А вон и конверты на углу стола. Перемахнув через перегородку, я схватил стопку конвертов. Все очень тонкие. Мой был солиднее. Может, ошибаюсь? Я вглядывался в адреса. Не то, не то! Вся корреспонденция местная. Где же почта для Москвы?

Я обежал другие столы. Там вообще конвертов не было. Да что же это такое, неужели успели отправить? Нет, приемщица предупредила, что почта уйдет только завтра. Я схватил подвернувшийся брезентовый мешок, вытряхнул его содержимое. Куча обычных конвертов покатой горкой разъехалась по полу. Все маленькие, ни одного большого. А мой был нестандартный, размером с писчий лист и толщиной с палец.

Время шло. Легкая паника вцепилась невидимыми когтями в спину. Стряхнуть ее не удавалось, она только тяжелела и заставляла учащенно биться сердце. Постоянно хотелось оглянуться, казалось, сзади кто-то наблюдает. И вдруг обожгло!

Да ведь я ошибся отделением! Они все похожи, а я плохо знаю город!

Подскочил к окну. Нет, улица та. Я помню, как уходил по ней. Точно! Вон на том перекрестке свернул к общежитию. Ошибка исключена! Немного отлегло. Надо сосредоточиться и найти конверт. Он должен быть здесь! Еще есть время.

И тут из-за поворота, скрипя тормозами, вывернули «Жигули» с мигающим красно-желтым поленом на крыше. Черт! Как оперативно сработали. Я совсем забыл про такое современное средство, как рации. Видимо, о сработавшей сигнализации сообщили ближайшей патрульной машине.

Милицейские «Жигули» с визгом затормозили у входа. Путь к бегству был отрезан.

Сердце колотилось как чумное, на висках пульсировали сосуды. И это хорошо. Пусть бегает кровь, пусть колотятся нервы! Нельзя уподобляться заторможенному кролику, ожидающему, когда его проглотит удав. Я уже знал, в любую авантюру мне главное ввязаться, оттолкнуться от берега, нырнуть с обрыва в бурлящую стихию, а дальше подхлестывал адреналин и появлялась энергия. Мозг и тело мгновенно реагировали на меняющуюся ситуацию и определяли сиюминутную тактику действий. Недаром на экзаменах я всегда получал лучшие оценки, чем на обычных занятиях.

Из машины вышли два милиционера.

– Ты гляди, дверь вскрыта. А я думал, ложная тревога. – Первый милиционер сдвинул фуражку и почесал лоб. – Что делать будем?

– Ты сзади обойди, а я отсюда, – скомандовал другой.

– Колян, давай лучше здесь подежурим и подмогу вызовем.

– Справимся. На почту серьезный контингент не сунется.

– Пришибленный отморозок еще хуже. Давай держаться вместе.

– Ладно, тогда за мной!

Я уже не смотрел в окно, глаза бегали в поисках спасительной зацепки. Ключи! На одном из столов сбоку висела дощечка с ключами. Я схватил связку и ринулся к внутренней двери. Там должны быть окна во двор. Пальцы быстро перебирали ключи. Не подходит. Этот тоже. Обостренный слух улавливал осторожные шаги на ступеньках. Сейчас поднимутся, повернут в зал. Что тогда? Броситься напролом? Их только двое. Напор, неожиданность на моей стороне – прорвусь! Да какая, к черту, неожиданность. У них небось уже пальцы на курках подрагивают. Нет, напролом – это в самом крайнем случае.

Наконец ключ четко вошел в скважину. Замок дважды мягко щелкнул. Дверь отворилась, я юркнул в спасительную темноту служебного помещения. Милиционеры появились в зале одновременно с хлопком моей двери. Беззвучно ее закрыть не удалось.

– Слышал? – зашипел один из милиционеров. – Что?

– Вроде что-то хлопнуло.

– Сейчас разберемся. А почему ты шепотом?

– Ты сам так же.

– Надо свет включить. Поищи выключатель.

Я припал к двери и думал, закрыть ее на замок или нет? Лучше, конечно, закрыть, но меня могут услышать. Эх, была не была!

Я повернул ключ. Язычок скрежетнул в личинке, брызнувшей светом.

– Стоп! – раздалось из-за двери. Шаги стихли. – Слышал?

– Не-ет.

– Что-то щелкнуло.

– Это я свет включил.

– Нет. Это отсюда! – Твердые шаги быстро приблизились к двери: – Там кто-то есть.

Осторожничать более не имело смыла. Я метнулся в поисках запасного выхода или окна во двор. Но сразу же обо что-то споткнулся и грохнулся на пол.

– Грабитель там! – крикнули за стеной. И дальше прозвучала фраза, словно взятая из милицейского кинофильма: – Выходи с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно!

«Как же, выйду!» – мысленно огрызнулся я. Рука отодвинула брезентовый мешок, о который я споткнулся. Пальцы нащупали бирку. Я пригляделся. На бирке было жирно выведено: «Москва». Рука рванула тесемку, письма высыпались на пол. А вот и мой конверт!

– Сдавайтесь! – колошматили по двери.

Все-таки хорошо, что я ее запер. Рука пихнула громоздкий конверт за пазуху.

В дверь стали ломиться в четыре руки. Сильного напора она не выдержит. Нужно было выиграть еще хотя бы пару минут.

Я рявкнул как можно более грубым голосом:

– Ну, менты поганые! Щас шмалять буду! За стенкой шмякнулись два тела.

– Вызывай подмогу, Колян, – загундосил один из милиционеров.

– Рация в машине, – шипел другой.

Я кинулся к запасному выходу Как и предполагал, он был заперт на солидный засов и опломбирован, но навесных замков не наблюдалось. Пальцы тут же сдернули проволочку пломбы, засов вжикнул и тюкнулся в выщербленный кирпичный косяк. В этот раз нужный ключ на связке для внутреннего «сейфового» замка я определил сразу. Он был единственный «бабочкой». Железная дверь открылась, я выпрыгнул во двор. Но в глубине коридора хрястнула сломанная дверь. Хруст был жуткий. Видимо, разъяренный Колян допер, что его взяли на понт.

– Он там! Держи! – рявкнул злой голос, затопали ботинки. – Ну, сучара, теперь не уйдешь!

Еще мгновение – и они меня заметят. Тогда уйти действительно будет трудно, приметы тут же сообщат всем дежурным милиционерам, а они город знают лучше меня. Это все промелькнуло в голове за доли секунды. Я еще был рядом с выходом. Решение пришло спонтанно. Я с грохотом захлопнул железную дверь и закрыл ее на ключ, который все еще сжимал в руке.

В ту же секунду кулаки затарабанили по металлу.

– Откройте! Немедленно сдавайтесь!

Ага, размечтались! Теперь у меня есть время, чтобы спокойно уйти. Это вам не фанерная дверца. Пока вы от усердия отобьете ладошки, а потом сообразите обойти здание, я буду далеко.

Через полчаса я сидел на высоком склоне Волги в густой траве. По темной глади воды неспешно, по-хозяйски шла тяжелая баржа, вдалеке тянулась другая. Наверное, они только ночью ходят. Днем я наблюдал красивые белые корабли и быстроходные «Ракеты» на подводных крыльях. Пальцы поочередно вынимали листы из неотправленного в Москву конверта. Щелкала зажигалка, огонек трогал угол бумаги, пламя ширилось и взбиралось вверх. Когда жар добирался до пальцев, я переворачивал листок и ждал еще немного, прежде чем отпустить догорающие останки былого компромата. Легкий ветерок подхватывал пепел и мельчил его.

Вдали за рекой забрезжил рассвет. Баржи скрылись за поворотом. Темная гладь воды дышала паром.

А ведь я обещал Ирине Глебовой прийти к ней, кольнуло внутри вялое раскаяние. Как же давно это было – неужели только вечером? Или столетие назад? Она приготовила ужин, звонила, ждала. Она обрадовалась моему освобождению и хотела встретиться, а я опять подвел. Но, может, еще не поздно все исправить?

Я вскарабкался по склону, удачно поймал такси и вскоре был около дома Глебовой. Пока поднимался по лестнице, монолитная пирамида решительности превратилась в песчаную горку. Четыре часа утра. Она, конечно, ждала долго, потом расстроилась и уснула. Позвонить или постучать? Давить на звонок рука не поднималась. Я мягко стукнул подушечками пальцев, потом скребанул по двери. Я напоминал загулявшую блудливую собачку, вернувшуюся домой.

Зря все-таки пришел. Ирина наверняка обиделась, а что я ей объясню? Что долго топтался у подъезда совсем другой девушки, а потом залез на почту? И это – только выйдя из камеры. Она обиделась, и правильно сделала!

Мои плечи развернулись. Ноги нехотя нащупали первую ступеньку, затем вторую. В этом доме я тоже лишний.

За спиной щелкнул замок. Я слышал, как отворяется дверь, голова стыдливо вжалась в плечи, сложно было заставить себя повернуться.

– Привет. Почему так долго? – Ирин голос обиженно дрогнул.

Я обернулся. Ира обеими руками зажимала накинутый впопыхах халат, видимо, пояс где-то выскочил. Губы были поджаты, сдвинутые брови образовали едва различимую складочку над переносицей.

– Я ждала…

К горлу подступил ком, я шагнул вверх. Ее руки раскрылись, халат распахнулся. Короткая ночная рубашка с пуговками на груди была наполовину расстегнута. От девушки пахло уютом. Мы ткнулись друг в друга носами и улыбнулись. Мне сразу стало хорошо.

– Ты ходил к ней? – Она продолжала прижиматься, но лицо отстранилось, бегающие зрачки пытливо искали ответ на вопрос.

– К кому? – Я отвел глаза, хотя прекрасно понял смысл вопроса.

– К этой. Сам знаешь… К Русиновой. Слов не находилось.

– Я так и думала. – Ее руки упали, пальцы вновь стянули на груди распахнутый халат. Она повернулась и кивнула: – Проходи, чего в дверях стоять.

– Ира, произошло совсем не то, о чем ты подумала. Да, я был около дома Же… Русиновой. Только около! А потом я общался с твоим отцом, Калининым. Это он был у Русиновой. Ты же знаешь.

– О чем?

– Что? Ну, он и Русинова…

– О чем ты с ним беседовал?

– Все очень сложно. Меня же задержали, пытались возбудить дело. По-моему, выйти мне помог именно он. Я хоть и не виновен, но там знаешь какие порядки. Каждое неосторожное слово играет против тебя. А я наговорил… Эх!

Ирина вновь заинтересованно и сочувственно смотрела на меня. Я спросил:

– А почему ты не заявила о попытке угона?

– Как? Я все рассказала милиционерам. В тот же вечер.

– А они?

– Спрашивали, много ли ты выпил?

– Я же совсем не пил!

– Я так и сказала. Они послушали и ушли. Ты почему спросил, что-нибудь не так?

– Все уже позади.

– Ну, хватит о грустном. Все хорошо, что хорошо кончается. Пойдем на кухню. Ужин еще ждет.

Она бросилась что-то разогревать, я хищно втянул разрастающиеся запахи, желудок призывно сжался и заурчал. Мы ужинали в пятом часу утра, почти не разговаривали, только обменивались странными многозначительными улыбками. Два чудика, гордящиеся своей ненормальностью. Когда с чаем было покончено, возникла звенящая тишина. Тишина давила.

– Может, посуду помыть? – предложил я, не находя других слов.

– Да ну ее.

Ирина смотрела в пустую чашку. Мы сидели за смежными сторонами стола. Скрипнула табуретка, Ирина попыталась невзначай придвинуться ко мне. Я сделал такое же движение корпусом. Мы переглянулись, прыснули, табуретки смело заерзали растопыренными ножками. Ее голова склонилась на мое плечо, моя ладонь легла в ложбинку девичьей талии.

– Спать хочется, – честно признался я.

– Мне тоже. – Она ткнулась носом мне в грудь и засопела.

– Ты что, не спала?

– Сначала тебя ждала, потом машину караулила. После того случая с угонщиками не могу спокойно спать.

– Слушай! Я, кажется, придумал. Я познакомился с замечательной собакой, зовут ее Шавка. Она все понимает. Будешь оставлять ее на ночь в машине и можешь быть спокойна, никто не сунется.

Я почувствовал, как Ирина улыбнулась.

– Я серьезно. Она меня уже один раз выручила. Теперь приходит к общежитию, мы ее подкармливаем. Завтра я вас познакомлю, и ты поймешь, что я прав.

Она поднялась и потянула за собой:

– Пойдем спать. – Около ванной толкнула меня к двери: – Прими душ и приходи.

Я не возражал. Все шло хорошо. Даже очень хорошо. Заснули мы, устав от ласк.

А пробуждение началось со скандала.

ГЛАВА 34

Черная ворона с остервенением нападала на Женю. Девушка беспомощно защищалась, пыталась убежать, но наглая птица вновь и вновь пикировала на нее, клевала в плечи, рвала когтями волосы. Я был рядом и рвался помочь. Но вязкое облако окутывало тело, не давая сдвинуться. От беспомощности я стонал и рвал зубами рукав. Иногда я отчаянно звал Женю, чтобы она приблизилась, тогда я смог бы обнять и укрыть ее, но крик получался сдавленным, и девушка не слышала меня.

А потом меня начало трясти, все задрожало. Из тумана появилось озабоченное лицо Ирины, ее руки толкали мои плечи.

– Тиша, Тиша! Проснись.

Я бегло осмотрелся. Жени не было, ворона исчезла. Только Ира и я в мятой постели.

– Что с тобой? – встревоженные глаза девушки пытались заглянуть мне в лицо.

– Какая-то муть. Дурной сон. – Я смотрел на рваную, мокрую от слюны подушку.

– Ты звал ее, ты звал ее, – забубнила Ира.

– Кого? – Щеки тут же вспыхнули. Я порывисто обернулся к Ирине, руки обхватили теплые плечи под тонкой сорочкой, лица прижались щека к щеке. Только бы не смотреть в глаза.

– Ты все время думаешь о ней. Даже в постели со мной! – причитала Ира.

– Это только сон. Всего лишь сон.

Ладошки уперлись мне в грудь, Ира напряглась, раздраженно отстранилась:

– Ты выкрикивал ее имя. Как я ее ненавижу!

Она выскользнула из-под одеяла, отдернула шторы. Стройная фигура отчетливо прорисовывалась на фоне светлого окна. Рука подхватила халат, Ира вышла не одевшись. Я молча смотрел на соседнюю подушку, где осталась вытянутая ложбинка. На белой ткани изгибался соломенный волосок.

Несколько минут журчал душ, потом звякнули кружки на кухне. Звякнули нервно, дерганно. Я растерянно вспоминал, какой сегодня день, должны ли мы ехать в университет, а если поедем, то как, вместе, или мне уйти одному? А если вместе, то о чем будем говорить? Легкий запах кофе просочился в спальню. Я поискал глазами одежду. Наверное, лучше уйти незаметно.

Ирина перехватила меня в коридоре:

– Тихон, ты обещал мне собаку.

– Да, конечно. – Я удивился ее спокойному тону и ухватился за эту тему, как за спасительную соломинку: – Она теперь живет около общежития. Очень умная и опрятная. Я зову ее Шавка, но ты можешь придумать другое имя.

– А какой она породы?

– Отличной породы! Похожа на овчарку.

– Вечером заедем, посмотрим, – непринужденно предложила Ирина, – а сейчас давай завтракать.

Только мы вошли на кухню, как затрезвонил телефон. Ира взяла трубку:

– Алло… Здравствуйте, Юрий Борисович… Заколов? А почему вы так думаете?.. Да, он здесь.

Она смущенно протянула мне трубку. В конфузливой гримасе отражалось больше осознанного удовлетворения, чем неловкого стыда.

Голос Калинина был жестким. Он сразу сообщил о главном:

– Сегодня утром прокуратура провела обыск у Евгении. Пришли спозаранку, как в старые недобрые времена.

– Воронина? – выдохнул я, припомнив вчерашний разговор со следователем.

– Да. Она ведет это дело. Женя держалась молодцом, но… – Калинин сделал паузу, решительность в его голосе сменилась тревогой, – но они нашли у нее шприц и какие-то баночки.

Шприц в квартире Жени! У меня тоскливо заныло в груди, в голову поползли неприятные мысли. Неужели все это время я жестоко ошибался? Нет, не может быть! Ирину в детали разговора посвящать не хотелось, я отвернулся и осторожно подбирал слова:

– И что дальше?

– Дальше… Воронина о чем-то догадывается. Землю роет, ищет, вынюхивает и, судя по всему, хочет закопать Женю. Я попытался надавить, но мне доложили, что она словно с цепи сорвалась. Руководство прокуратуры не слушает, все делает по-своему. Говорит, что, пока у нее не забрали полномочия, она будет вести расследование так, как сочтет нужным. Как будто у нее личные счеты с Русиновой. Ты ничего не знаешь про это? Между ними кошка не пробежала?

– Нет. Ничего не знаю, – тихо произнес я, а в голове назойливо вертелись варианты. А вдруг все из-за обычной женской ревности, ведь баба на любой должности остается бабой? И что тогда послужило детонатором? Случай с районным прокурором Дмитриевым или последующие бурные отношения со мной?

– Вот что, – прервал мои раздумья Калинин. – Нам срочно надо встретиться. Теперь ты – ключевое звено в этом деле. Тебя наверняка опять вызовут в прокуратуру. Я должен знать все, что ты собираешься предпринять. От твоих показаний зависит ее судьба. Помнишь вчерашний разговор?

– Да.

– Мы должны как можно быстрее найти убийцу и тем самым спасти Женю.

– А если…? – я не осмелился озвучить версию Ворониной.

– Я должен знать правду, какая бы она ни была, – тяжко вздохнул он. – А потом уже будем решать. Приезжай сейчас ко мне. Я пришлю водителя, чтобы быстрее.

– Я сам доберусь.

– Никаких – сам! Приедешь с Вадимом, – жестко обрубил Калинин и тихо добавил: – Заодно присмотрись к нему.

Я вспомнил, что персонального водителя мы причислили к возможным убийцам.

ГЛАВА 35

Вадим примчался быстро, будто дежурил где-то неподалеку.

– Ого! – удивился я, открывая ему дверь. – Вот это скорость!

– Мне можно, – шофер скромно улыбнулся. – Машину Юрия Борисовича в городе все знают, не останавливают.

В автомобиль я сел на переднее сиденье, чтобы лучше разглядеть водителя калининской персоналки. Вадим бойко, но примитивно шутил, отпускал комментарии по поводу самой незначительной достопримечательности, мелькавшей за окном, и добродушно улыбался. Я вспомнил его сдержанность и корректность в присутствии Калинина. Так, значит, он может быть разным! При шефе – один человек, в быту – другой.

Был ли у него повод желать смерти Калинина? Неизвестно. Хотя, постой! Калинин слишком ласково отозвался о секретарше Светочке. Вероятно, у них был роман, как зачастую бывает между пожилым начальником и молоденькой секретаршей. Нелюбовь, конечно, а так, перепихон от случая к случаю.

Потом Калинин встречает Евгению Русинову и не на шутку влюбляется. Секретарша забыта, она выходит замуж за Вадима, который явно моложе ее. Возможно, Калинин сам подобрал ей мужа и взял его на хорошую работу. Так сказать, в знак благодарности за былые заслуги перед членом партии. Первое время всех это устраивало. Светлана обрела официальный статус замужней дамы и надеялась, что новое увлечение шефа временное и скоро он вновь обратит внимание на нее. Молодой Вадим балдел от собственной значимости.

Но с тех пор прошло уже три года. Калинин по-прежнему с Женей, Светлана постепенно теряет былую привлекательность и терпение, а Вадим давно привык к своей должности и понял, что он был и остается всего лишь мелкой обслугой сильных мира сего. К тому же наверняка за спиной он слышал разговоры о доставшейся ему «надкусанной конфетке», «сорванном цветочке» и «зачитанной до дыр книжке». Мол, на тебе, боже, что нам негоже. Смертельная обида и уязвленное самолюбие молодого человека, чем не повод для мести?

А может, есть что-то еще, чего я пока не знаю. Вероятность такая не исключена, ведь неспроста Калинин просил понаблюдать за ним. Так или иначе, но возможность осуществить зловещий план у Вадима Евтимова была отличная, лучше, чем у любого другого.

Со слов Калинина, злополучная бутылка коньяку долгое время находилась в служебной машине. Кто, как не водитель, мог незаметно впрыснуть туда яд? Возьмем второе убийство – в офисе. Вадим тоже мотался там незадолго до этого и вполне мог оставить яд в чашках босса. К его присутствию все привыкли и не обращали внимания. А если вспомнить известную поговорку, что муж и жена – одна сатана, то вместе со Светланой, которая тоже горела желанием отомстить, они могли легко осуществить этот замысел. Но вот незадача, каждый раз погибал не тот!

А если цель не достигнута, то… Преступник может решиться на новую попытку. Тем более он пока вне подозрений следователя.

Пока я над этим раздумывал, Вадим лихо подкатил к зданию городской администрации.

– Твой пропуск уже на вахте, – любезно улыбнулся он, но выбегать на улицу и открывать дверь не стал.

Секретарша Светлана Евтимова встретила меня настороженно:

– Вы по какому вопросу? – Ее брови изогнулись знаками вопроса. Присмотревшись, она спохватилась: – Ах, да! Вы Заколов? – Губы изобразили дежурную улыбку: – Юрий Борисович вас ждет.

Она указала вывернутой ладонью в сторону солидной лакированной двери, будто я не знал, куда идти.

Я вошел в накуренное помещение. Странно, в прошлый раз я не заметил, что хозяин кабинета так много курит.

Калинин примял в грязной пепельнице очередной бычок, сощуренными от дыма глазами указал на ближайший стул:

– Садись. – Он потер виски, поднял усталое растерянное лицо: – Что думаешь по этому поводу?

Я обернулся на дверь, пошарил глазами по кабинету.

– Не дрейфь! У меня без дураков, – успокоил Калинин.

– Я склоняюсь к мысли, что в обоих случаях с отравлениями покушались именно на вас.

– А я что говорил!

– У вашего шофера и секретарши был какой-нибудь серьезный повод желать вам смерти?

– Еще неделю назад я бы сказал категоричное «нет», а сейчас я ни в чем не уверен. – Калинин потупился, пальцы вытянули из пачки очередную сигарету.

– Хватит курить! – неожиданно приказал я, подошел к окну и открыл раму.

– Кондиционеры есть, – Калинин показал на квадратные коробки, торчащие в углах окон. Но рука покорно скомкала пачку и швырнула ее в корзину для бумаг.

– Сначала проветрим, потом включим. – Я вернулся на прежнее место. – Юрий Борисович, Вадиму и Светлане вполне по силам было в обоих случаях подложить яд. Более того, по совокупности обстоятельств именно им было наиболее удобно это осуществить.

– Ты в этом уверен?

– Да. Поэтому у меня вопрос: была ли у вас раньше любовная связь с секретаршей?

Калинин замялся, глаза поискали смятую пачку сигарет. Я сдвинул корзину за стол.

– Говорите. Я думаю, если это тайна, то только для меня.

– Знаешь, как это бывает? Вечер, ты устал, немного выпил, а тут ее ладошки массируют твои плечи. И совсем рядом короткая юбка, мягкая попка… Эх, кто же устоит перед таким соблазном? Но это все в прошлом.

– Вы расстались мирно?

– Ну, как… Свете аборт пришлось сделать. Но я, как видишь, не стал ее увольнять или переводить куда-то. Даже мужа ей подыскал, – Калинин вымученно улыбнулся.

Все, как я и предполагал. Только разрыв отношений усугубился абортом.

– Ты думаешь, они могут мстить за старое? – загрустил Калинин.

– Подождите. Давайте еще раз перечислим других людей, которые могли бы это сделать. Во-первых, Ирина, ваша дочь. Мы ее забыли в прошлый раз. Я вам не говорил, но она не скрывала своего резко отрицательного отношения к вашей персоне.

– Ира?

– Да. Я не утверждаю, что она непременно виновна. Я просто говорю, что теоретически у нее тоже были возможности это проделать. В первый раз вы заходили к ней с сумкой продуктов, в которой была бутылка коньяка. Она знала о предстоящем визите и могла подготовиться. Вы предлагали ей продукты?

– Да. Обычный обкомовский паек из спецмагазина. Там была и бутылка армянского. Я хотел, чтобы она обмыла машину по-людски. А она – ни в какую.

– Могла она незаметно от вас впрыснуть яд? Калинин задумался. Потом вскинул вверх раскрытую ладонь:

– Я отлучался! Знаешь, как бывает, в университете прознали, что неожиданно прибыл городской начальник. Декан всполошился, то да се. Я выходил с ним поздороваться. Ненадолго. Когда вернулся, она просто насильно впихнула мне эту чертову сумку уже в дверях. Ну не препираться же в коридоре? По молодости все мы – принципиальные максималисты. А потом… Э-эх, да чего болтать! Рано или поздно узнаете, из какой мерзости порой состоит наша жизнь. Хотя ключи от «Волги» Ира возвращать не стала.

– И во втором случае она была в вашем кабинете.

– Да. Я уже говорил. За мать приходила просить.

– Итак, Ирина Глебова – третий подозреваемый после четы Евтимовых. Далее. Четвертый претендент на эту вакансию – Евгения Русинова. Так?

Юрий Борисович поморщился:

– Женя, она… Ты понимаешь…

– Я сейчас говорю только о фактах, Юрий Борисович. Судя по сегодняшнему звонку, в глубине души у вас уже появился червь сомнения. Ну посудите сами. Первый труп найден в ее квартире. Второй появляется некоторое время спустя, после того как она покинула ваш кабинет. Кристаллы цианида достаточно было всыпать в пустые чашки, они бесцветны, а потом наливай кофе и – летальный исход обеспечен.

– Фа-акты, – брезгливо протянул Калинин. Широкая ладонь залезла под рубашку, помассировала грудь в области сердца. Хозяин кабинета грузно встал, подошел к окну. – Знаешь, как больно мне об этом думать? Она же для меня… Нет, ты не поймешь, молод еще. Будет под пятьдесят, узнаешь, что такое для мужика любовь молодой девушки. – Он развернулся, над переносицей четко прорезалась вертикальная складка. – Но я не могу дальше жить с такими подозрениями! Это выше моих сил. Каждую минуту думать о любимом существе, желать ее и бояться принять из ее рук стакан воды – это ужасно. Мне нужна ясность. – Он плюхнулся в рабочее кресло, указательный палец ткнул несколько раз в столешницу: – Мне нужна полная ясность! А потом будем думать, как жить дальше.

Я подождал, пока Калинин внешне успокоится, и продолжил рассуждения:

– Мне тоже хочется во всем разобраться. Четыре подозреваемых у нас есть. Кто еще? Остаемся я и вы. – Наши взгляды встретились. – Каждый из нас теоретически мог это сделать. Вы в праве подозревать меня, а я вас.

Калинин долго хмуро смотрел на меня.

– Что ты предлагаешь?

– Надо спровоцировать убийцу на новую попытку. Допустим, хотели убить именно вас. Я согласен, что в эту версию укладываются многие факты. Тогда вы должны каждому из подозреваемых ненароком сообщить, что вам стала известна новая информация, которая поможет изобличить убийцу.

Вы сейчас проверяете последние детали и готовы в ближайшее время предать их огласке. Убийца засуетится, ведь он еще не достиг конечной цели, и попытается вновь избавиться от вас. Нам останется лишь подождать, и убийца себя наверняка проявит.

– Ловля на живца, – поморщился Калинин.

– А вы что предлагаете? Если ничего не предпринимать, то уже завтра прокуратура может арестовать Русинову.

– Не позволю! – Калинин так хлопнул кулаком, что на краю стола стукнулись телефоны.

– А вот тут вы уже бессильны. Вы убедились, что Воронина чрезвычайно независима, и закон на ее стороне. И потом, надо наконец выявить истинного убийцу. У вас есть другой способ?

– Да, но… Если все так, как ты говоришь, то на меня начнется охота! Каждую минуту придется ждать удара.

– Это тяжело. Поэтому лучше собрать всех людей в одном месте в определенное время, чтобы контролировать ситуацию. Ресторан, пикник…

– На даче! – заявил Калинин.

– Хорошая мысль, но лучше поближе к цивилизации, чтобы в случае чего воспользоваться медицинской помощью.

– У нас есть домики для отдыха и приема ответственных товарищей при санаториях. Там и медперсонал имеется, и телефоны. Но как я защищусь от яда?

– В предыдущих отравлениях использовался бромциан. Я возьму с собой железный купорос и буду контролировать напитки. Если напиток отравлен цианидом, то небольшая порция купороса вызовет ни с чем не сравнимый синий осадок. Только надо будет исключить коньяк, чай, кофе. В них осадок темнее и менее заметен. И еще, постоянно держите под языком кусочек сахара или леденец. Сахар разрушает цианид и значительно снижает его силу.

– Ты уверен?

– Меня проконсультировал мой товарищ, который неплохо разбирается в химии. И конечно, сперва пробуйте напиток на язык. Тогда отделаетесь только головной болью.

– Ну что же, если все обстоит так, как ты говоришь, то это шанс. Лучше одним махом разрубить узел, чем его распутывать. Тянуть не будем. Как насчет поездки на шашлыки сегодня вечером?

– Рано. Надо тактично предупредить каждого подозреваемого о скором раскрытии преступления и дать ему время подготовиться.

– Тогда завтра.

– Пойдет. Ирину я беру на себя, а вы приглашайте остальных. А пока советую пить только чистую воду из нераспечатанной бутылки.

– А перед этим изучить пробку, – констатировал Юрий Борисович.

– Да, еще, забыл сказать, – я немного замялся. – Насчет тех бумаг, ну, от Воробьева, можете не беспокоиться.

– В каком смысле? – прищурился Калинин.

– Их больше нет.

Юрий Борисович изучающе посмотрел на меня, протянул ладонь:

– Спасибо. Это по-мужски. – Мы пожали руки. Калинин вернулся к главной теме: – Значит, операцию намечаем на завтра.

Приняв окончательное решение, он внутренне собрался и стал похож на прежнего уверенного руководителя крупного города. Одной рукой он пролистывал календарь, другой привычно надавил кнопку селектора:

– Светлана, зайди, пожалуйста.

Появилась секретарша. Узкая юбка вокруг тугих бедер, блузка с большим декольте, кричащий макияж, все яркое, вызывающее. В руках она держала поднос:

– Я вам кофе сварила, – с кроткой улыбкой она выставила перед нами чашки.

Напряженный взгляд Калинина уперся в дымящуюся темную поверхность напитка. Видимо, он тут же забыл, зачем приглашал секретаршу.

– Принесите, пожалуйста, кусковой сахар, – попросил я. Светлана вопросительно взглянула на начальника.

– Да, принеси, – вяло шевельнул пальцами Юрий Борисович.

Секретарша вышла.

– Ведите себя естественно, – шепнул я. – Никакой тревоги и напряжения.

– Я не просил кофе.

– Не нужно об этом говорить. Помните о завтрашнем дне.

Секретарша вернулась, передо мной появилась блюдце с горкой сахарных кубиков. Калинин притронулся к чашке кофе:

– И как ты только, Светочка, угадываешь мои желания. – Секретарша скромно улыбнулась. Юрий Борисович перешел на деловой тон: – Да, вот что. Позвони в санаторий «Волжский», предупреди, что завтра мне понадобится охотничий домик. Напитки привезу свои, а еду – шашлыки и прочее – ну, они знают, пусть подготовят. – Он улыбнулся, ласково посмотрел на Евтимову. – Давно хотел провести вечер в кругу близких людей. Не чиновников, а нормальных друзей. Приглашаю тебя с Вадимом.

– Меня с мужем? – переспросила Светлана.

– Ну а что? Возражения не принимаются! Отдохнете нормально, мне интересно поболтать с молодым поколением в неформальной обстановке. Будет и другая молодежь. Ирина Глебова со своим другом. – Юрий Борисович указал на меня. – Еще Женя. Собственно, и все. Думаю, мы найдем общий язык. К тому же я кое-какую информацию проверяю по гибели Андрея и Ногатина. Важная деталь прорисовывается. Пока об этом знаю только я. Сначала расскажу вам, а потом следователям. Думаю, преступника мы скоро вычислим.

– Завтра? – неуверенно спросила Светлана.

– Да, завтра. Пораньше закончим работу и поедем. Там места отличные.

Секретарша замерла, будто просчитывала что-то в голове, потом спохватилась:

– Ой! А кофе-то уже остыл. Давайте я вам горяченького принесу.

Она подхватила чашки и поспешила к выходу.

– Светлана, – перехватил ее около двери возглас Калинина. – Ты лучше нам «Боржомчика» дай. Из холодильника. Я сам открою. Люблю, чтобы пузырьков побольше.

– Сейчас, Юрий Борисович! – звонко отозвалось из приемной.

ГЛАВА 36

Мы с Ириной стояли во дворе ее дома около «Волги» и поджидали Калинина. Он сам вызвался приехать за нами, чтобы показать дорогу до санатория «Волжский». Шавка сидела рядом. После того как Ира ее вымыла и расчесала, собака приобрела вполне приличный вид и, по-моему, осознавала это. Она гордо и строго сидела около новенького автомобиля и провожала всех придирчивым взглядом. «Я на посту!» – читалось в ее умных глазах. Ира не стала менять собаке имя и тоже называла ее Шавкой.

– Она молодец, все понимает, – похвалила Ира собаку, – теперь я могу спать спокойно. Пусть только попробуют залезть в машину, вон какие клыки! – Она теребила невозмутимую морду, Шавка благодушно терпела грубую нежность. – Ошейник надо ей купить. Без ошейника несолидно.

Шавка навострила уши, подняла нос, ее взгляд полностью одобрял это решение.

Во двор вкатила черная «Волга», сверкающая накладными хромированными деталями и зеркальными стеклами. Широкое колесо вывернуло из-под крыла, солидный протектор с хрустом давил песчинки, машина развернулась и встала рядом с нами. Улыбающийся Юрий Борисович в рубашке с коротким рукавом вышел из водительской двери.

– Привет, – взмахнул он рукой. – Люблю сам за баранку подержаться, да редко получается. Но сегодня Вадима со Светланой отправил в наш приют другой машиной. Они уже там. – Он похлопал по капоту Ириной «Волги». – Ну что, Ира, освоила современную технику?

– Иногда сама вожу, только медленно. А сейчас пусть лучше Тихон.

Калинин пожал мне руку:

– Как поедем, держись за мной, не отставай. Через полчасика домчимся.

– А можно мы возьмем с собой собаку? – спросила Ира.

– Эту? Почему же нельзя, возьмите. Там территория большая, есть где разгуляться.

Ира открыла заднюю дверь и указала Шавке:

– Запрыгивай.

Стремглав юркнул пушистый хвост, дважды команду повторять не пришлось.

Я смотрел в непроницаемые зеркальные стекла калининской машины и гадал, есть там Женя Русинова или нет?

Мой взгляд почувствовали. Щелкнула передняя дверца, показалась ножка в бежевой сандалии, черные кудряшки волос качнулись наружу, вытянув за собой стройную фигурку в светлом прозрачном платье из марлевки. Тонкие пальцы как гребень прошлись сквозь волосы, Женя обернулась, на груди матово блеснула двойная дуга разноцветных каменных бус.

Русинова слегка кивнула, губы еле слышно шепнули дежурное приветствие: «Салют». Большие дымчатые очки скрывали ее глаза, но я был уверен, что смотрит она на Ирину. Тонкая фигура изогнулась, одна рука опиралась на раскрытую дверцу, другая придерживала маленькую белую сумочку, свисавшую с плеча.

За прошедшие секунды Женя сделала всего несколько простых движений, но настолько естественных и грациозных, что я понял, из чего состоит очарование.

Глебова тут же взяла меня под руку, плотно прижалась и ласково заглянула в лицо:

– Пора ехать, Тиша.

– Да, конечно! – поддержал Калинин и нарочито бодро скомандовал: – По коням!

Минут через сорок мы въехали на огороженную территорию, под колесами шуршали мелкие камешки, дорогу обступали старые деревья и густые кусты. Листва сразу поглотила дневной свет, напомнив о скором приближении вечера. Двухэтажный дом, сложенный из полуметровых бревен, вынырнул из чащи неожиданно. Он словно раздвинул боками вековые стволы деревьев и высунулся фасадом на небольшую ухоженную полянку. Здесь обе «Волги» остановились.

– Вот мы и приехали, – провозгласил Юрий Борисович, выбравшись из машины. Он потянул носом, зажмурил глаза. – Что за воздух! Нет, надо почаще сюда выбираться. А то все душные кабинеты, по стройкам да заводам мотаюсь, а там… Этот воздух можно пить, как эликсир, продлевающий жизнь.

С веранды навстречу нам спустился Вадим Евтимов:

– Добрый вечер, Юрий Борисович.

Его жена Светлана изобразила радостную улыбку но осталась сидеть за большим овальным столом под покатым навесом.

– Вадим, сходи к въезду на территорию, запри ворота, – привычным тоном начальника обратился Калинин. – Я попросил, чтобы сегодня поменьше прислуги здесь было. Лишние глаза мне ни к чему. Только одна кухарка будет нам помогать. С остальным справимся сами.

Вадим ушел. Любопытная Шавка повертела мордой и бросилась его сопровождать. Калинин на правах гостеприимного хозяина объяснял мне и Глебовой:

– Там основное здание санатория, мы его только что проехали. Отсюда и не видно, хотя рядом, по тропинке, можно пройти, если калитка открыта. А эта дорожка, – он повернулся в другую сторону, – ведет к баньке. Будет настроение, попаримся. За ней спуск к реке. Там лодка имеется. За домом беседка для шашлыков, а дальше кругом лес. По осени можно поохотиться, тут знатные места. Он открыл багажник, позвал меня:

– Тихон, помоги донести вино. Я коробочку грузинского организовал, в ассортименте. И «Боржоми» захватил. Бери что потяжелее, а я остальное.

– Не беспокойтесь, я все донесу, – заверил я.

– Женечка, твоя сумка осталась на заднем сиденье, – позвал Калинин.

Евгения, направившаяся было к дому, вернулась, небрежно прихватила небольшую дорожную сумку. Рядом оказалась Ирина.

– Надо вас познакомить, – спохватился Юрий Борисович.

– Мы знакомы. – Ирина торопливо прислонилась ко мне и улыбнулась так, как умеют улыбаться только женщины при виде соперницы.

– Заочно, – холодно согласилась Евгения.

Она стояла очень близко, и я видел, как под тонким платьем просвечивают трусики-бикини. Подняв взгляд выше, я обомлел, – темные вишенки сосков в ореховом ореоле легко угадывались под сетчатой тканью. Эту смелость, видимо, заметила и Глебова.

Евгения дождалась, пока улыбка сползла с лица Ирины, с достоинством повернулась. На шее благородно стукнули камешки бус, босоножки зацокали по каменным плиткам, ведущим к дому.

– Бесстыжая, – зло прошипела Глебова. Ее ногти впились мне в руку.

– Это платье я привез. Из Москвы, – точно оправдываясь, тихо сообщил Калинин. – Там индийские магазины «Ганга» открылись.

Он тоже проводил глазами Женю, на лице отражалась мучительная борьба умиления и раздражения. Я наклонился за коробкой, Ирина продолжала цепляться за руку, пришлось объяснить:

– Мне неудобно, Ира.

Я почему-то спешил. Впереди на загоревших икрах подрагивала легкая кромка платья поднимавшейся по ступенькам Жени. Я невольно хотел сократить расстояние, грациозная фигура властно притягивала меня. Сбоку слышалось сопение Ирины. Она ни на шаг не отставала. Даже когда я пошел обратно за «Боржоми», она потащилась следом.

Я выставил бутылки на край стола и одобрил выбор Калинина. Белые и красные грузинские вина, минеральная вода. В таких напитках сложнее замаскировать яд. Лучше, конечно, было обойтись только белым вином, но шашлыки без красного вина – это нонсенс. Кошмар, о чем я думаю! Среди нас присутствует убийца, и в ближайший час может случиться новое покушение, а я беспокоюсь об этикете.

– Теперь пойдемте, покажу дом, – предложил Калинин.

– Пить хочется, – вздохнула Ирина.

– «Боржоми» открыть? – спросил я.

– Лучше вина.

– Я схожу за бокалами, – подала голос молчавшая до сих пор Светлана.

В пустой бокал легко подсыпать несколько бесцветных кристаллов бромциана, тут же щелкнуло в моей голове.

– Сегодня женщин обслуживают мужчины! – бодро заявил я. – Где у нас бокалы?

– Наверное, в столовой, – указала в раскрытую дверь Светлана. – Там есть кухарка.

– Если пить вино, тогда уж пусть принесут легкие закуски, – скомандовал Калинин, располагаясь во главе овального стола. – Распорядись там. – Он небрежно шевельнул пальцами.

– Будет исполнено, наш командир. – Я щелкнул каблуками, приложил ладонь к виску, и, по-армейски чеканя шаг, направился в дом.

Светлана прыснула в ладошку, Ирина радостно рассмеялась. Только Женя, облокотившись о перила, невозмутимо любовалась природой. Или старательно делала вид, но, надо признать, красиво. Я чуть не споткнулся о порог, засмотревшись на изгиб ее поясницы.

В большой гостиной, заставленной креслами и диванами, царил полумрак. Помещение обволакивала тихая инструментальная музыка, лившаяся из расставленных по углам колонок. На стенах красовались огромные головы лося и кабана. Лось с раскидистыми рогами выглядел удивленным, а кабан блестел выпученным глазом и хищно скалил клыки. За распахнутой двухстворчатой дверью в глубине дома угадывался электрический свет и слышалось какое-то движение. Я прошел следующее помещение с большим столом и высокими стульями и оказался на кухне.

Над разделочной доской спиной ко входу склонилась кухарка в прямом синем платье и белом переднике. Она резала огурцы и что-то мурлыкала под нос.

– Кх-м! – кашлянул я в кулак. – А где у вас бокалы?

– Ой! – вздрогнула кухарка и обернулась. – Напугали, прямо слово. Так незаметно подкрались. – На испуганном лице молодой женщины постепенно расплылась широкая улыбка: – Приехали! Я сейчас! И бокальчики, и все что надо принесу. Вас шестеро, как и предупреждали?

Кухарка оказалась яркой блондинкой. Из-под тульи с козырьком выпадала пышная белая челка, доходившая до бесцветных выщипанных бровей. На щеках зажегся румянец, руки метнулись собирать на поднос подготовленные салаты.

– Идите, не волнуйтесь! Я быстренько, – заверила кухарка.

Я уже разглядел за стеклянной дверцей шкафа винные бокалы и решил подстраховаться:

– С бокалами я справлюсь сам. А вы приготовьте легкую закуску под вино. Юрий Борисович просил.

– Не проблема. Все уже готово. Только из холодильника достать.

На веранду я вошел с шестью высокими бокалами на круглом подносе. Вернувшийся Вадим уже держал бутылку и уверенно ввинчивал штопор:

– Юрий Борисович, вам вашего любимого, «Киндзмараули»?

– Начнем с сухого, открой «Саперави».

– А мне белого! – выкрикнула Ира.

– Сейчас и «Цинандали» открою, – пообещал Вадим.

Я сразу же постарался перехватить инициативу по разливу вина:

– Вадим, давай я, как самый молодой, за всеми поухаживаю. – Пальцы ухватились за горлышко с торчащим штопором.

– Чего уж там. – Вадим не отпускал бутылку. Но я проявил настойчивость:

– Нет, бутылки открою я, а ты лучше дам развлеки. У меня это хуже получится.

Евтимов уступил, но, как мне показалось, неохотно. Вошла кухарка с большим подносом, заставленным тарелочками. Держалась она неловко. Очень много нагрузила, подумал я.

– Новенькая? Как зовут? – Юрий Борисович с интересом рассматривал вошедшую.

– Татьяна, – тихо представилась женщина. Она не поднимала глаз и смотрела только на стол.

– Шашлык замариновали, Танечка?

– Да, еще с вечера, чтобы настоялся.

– Хорошо. Попозже я сам готовить буду.

– А где же вилки? Что нам, есть руками? – недовольно скривилась Светлана.

– Ой! Я сейчас. Одну минуту, – встрепенулась кухарка.

– И принесите ножи. Если нетрудно, конечно, – язвительно напомнила секретарша.

Я не раз замечал, что обслуживающий персонал, меняясь ролями, становится чрезвычайно требовательным к другим.

– Тиша, ну что там с вином? Хватит разглядывать бутылки, – торопила Ирина. – Так хочется выпить!

– Уже готово! – Я дернул рукой, звучно укнула вынутая пробка. – Кому красного, кому белого?

– Ну разве ты не помнишь, я просила белого.

– Мне «Саперави», – показал Калинин.

– Пожалуйста, пожалуйста! Всех обслужу. – Я обошел стол с двумя открытыми бутылками, наливая в бокалы по желанию белое или красное вино. Женя отстраненно стояла около перил. Я подошел к ней. – А тебе? Что будешь пить?

Она обернулась, в глаза не смотрела, тихо выдохнула:

– Воды.

– Тиша! Я и красное хочу попробовать! – выкрикнула Ира. – Юрий Борисович рекомендует.

– «Боржоми» будешь? – шепотом спросил я Женю и громко крикнул через плечо: – Уже несу!

Евгения наконец подняла глаза и утвердительно хлопнула ресницами.

– Тиша, я устала ждать. – Ира вышла из-за стола и направилась ко мне.

– Женечка, – позвал Калинин, – тут фрукты, свежие овощи, садись к нам.

Ирина перехватила меня, сунула руку под локоть. В вытянутых пальцах подрагивал пустой бокал:

– Наливай! Красное, говорят, полезнее.

– Всё есть лекарство, и всё есть яд. Всё дело в дозе! – назидательно провозгласил я древнюю мудрость.

– Вот и наливай, – по-своему истолковав сказанное, согласилась Ирина. – И сядь рядом со мной! Что ты все бегаешь как официант. – Она с явным раздражением покосилась на Женю.

– Только воды отнесу, и я – твой! – На лице включилась дежурная улыбка.

– Ей? – Ира брезгливо сморщилась.

– Ну, как вино? – Я подлил в Ирин бокал «Саперави».

– Давайте я покажу дом! – громогласно заявил Калинин. – Что мы на вещах сидим?

– Это, наверное, интересно, – взвизгнула Ира.

– И мы в нем будем спать? – серьезно поинтересовался Вадим.

– Ну не в лесу же, право слово.

Все встали из-за стола и потянулись в дом. В гостиной загудел зычный голос Калинина. Он что-то объяснял.

Женя осталась на веранде. Я наполнил бокал водой и поднес ей.

– Спасибо. – Тонкие пальцы с длинными ноготками обхватили хрупкое стекло.

Наши руки на миг соприкоснулись. Я представил, как острые ногти впиваются мне в кожу в порыве желания. Легкий озноб возбуждения пробежал по телу. Женя пристально взглянула на меня, и я скорее угадал по движению губ, чем услышал ее слова:

– Нужно идти.

В гостиной Юрий Борисович тыкал пальцем в кабаний клык и объяснял:

– Это из нашего леса трофеи. Борова при моем участии завалили. Мясо мы потом жарили на углях, вкуснятина, я вам скажу, а шкура висит в другой комнате, наверху. Там есть и волчьи шкуры. Вы еще увидите. Да-а, раньше здесь и медведи водились, а сейчас только волки остались. Они совсем обленились и наведываются на помойку к санаторию. А заодно и пьяных отдыхающих грызут. Поэтому за забор ночью – ни-ни! – Он рассмеялся: – Шутка. Пойдемте наверх, распределим спальни.

Дубовая лестница с пузатыми балясинами сонно поскрипывала под нашими ногами.

– Тут три спальни, – он указал в коридор. – А нас три пары. – Он поискал глазами Женю, шагнул к ней, широкая ладонь по-хозяйски стиснула девушку за плечи. – Дальняя наша. Я привык к ней. Ирина, бери следующую, а Вадик со Светой расположатся здесь. Предлагаю разместить вещи, умыться с дороги, если надо, а через двадцать минут встречаемся внизу.

Ирина, опередив всех, тут же увлекла меня в среднюю комнату. Она прыгнула на широкую кровать и вытянула руку:

– Тиша, иди сюда.

Мимо распахнутой двери прошли Юрий Борисович с Евгенией. Калинин заглядывал радостно и открыто, а та, ради которой и был устроен этот спектакль, не удостоила сцену даже поверхностным взглядом.

– Тиша, здесь очень мягко, иди ко мне! – Голос Ирина повысила, чтобы даже те, кто не смотрит, могли услышать.

Я прикрыл дверь и зашипел:

– Ну что ты орешь?

– А ты почему все время вертишься около этой профурсетки? – Ирина села, выудила из сумочки зеркальце и что-то поправляла на лице. – Вырядилась, фифа. Все напоказ! Ей только в стриптизе выступать. Шлюха!

– Ира, мы в гостях. А Женя, она совсем не такая.

– Не защищай ее, а то я обижусь. Ну хочешь, я тоже лифчик сниму? А что, нет проблем! – Она сунула руки за спину, повела плечами. Потом выдернула бюстгальтер через ворот. – У меня грудь в десять раз лучше. А такие прыщи, – она кивнула в стенку, – только зеленкой мазать.

Я увидел, как чуть-чуть обмякла знакомая грудь под Ириным платьем. Она медленно накрутила бюстгальтер на палец и поверх него игриво стреляла глазками.

Но я мог думать только об одном. Калинин увел Женю в соседнюю комнату, где есть точно такая же широченная кровать. Зачем он объявил перерыв на двадцать минут? Что он будет делать целых двадцать минут наедине с Женей? А чем еще могут заняться мужчина и женщина в спальне, кроме как…?

Я обессиленно присел на кровать. Ирина тут же запустила пальцы мне под рубашку.

О чем я беспокоюсь и переживаю? Если ничего не произойдет сейчас, то потом наступит длинная ночь. Женя будет рядом, всего лишь за стенкой, но в постели с другим мужчиной. Возможно, кровати прислонены к одной стене, и я буду слышать их движения. Я буду здесь, а она там! Она будет на расстоянии вытянутой руки, но… Но в объятиях другого мужчины! Смогу ли я это пережить?

Ирины пальцы расстегнули пуговицы рубашки, ее ладошка гладила мою грудь, скользя по напрягающимся мышцам, как лодочка по волнам.

Ира права. Демонстрация любви – это защита. Я должен выглядеть счастливым! Пусть Женя завидует. Она со старым Папиком, а я с молодой интересной женщиной! Пусть ей будет больно! Так же, как мне.

Ира выдернула рубашку из брюк, ее ладонь просунулась под ремень. Я перехватил запястье:

– Потом, позже. Вся ночь впереди. Идем на веранду. Я еще не пил вина.

Я вырвался из объятий и сбежал по пружинящим ступенькам. На веранде было пусто. Сдвинутые плетеные стулья в беспорядке стояли вокруг стола. Один из стульев был подвинут вплотную к перилам. Там, накинув на плечи пестрый цыганский платок, сидела Евгения. Я узнал ее по бесподобным кудряшкам волос и торопливо принялся застегивать рубашку на голой груди.

Она мельком обернулась, глаза оценивающе скользнули по растрепанной одежде:

– Резвитесь? – Она глотнула воды, пальцы держали бокал за длинную ножку. – Зачем мы сюда съехались в такой странной компании?

Я хотел сказать, что цель поездки выявить убийцу и оправдать ее – Евгению Русинову но тут мой взгляд упал на стол. В душе будто щелкнуло, взметнулась сжатая спираль тревоги.

Что-то было не так!

Я еще не понимал, что именно, глаза лихорадочно метались по столу в поисках причины беспокойства. Вроде все по-прежнему: бутылки, бокалы, тарелки с закусками. Все на своих местах, ничего не добавилось, не прибавилось. Но что-то явно меня тревожило.

И тут я увидел причину наступающего волнения.

ГЛАВА 37

Я смотрел на бокал с красным вином, стоящий напротив стула, за которым ранее сидел Калинин. Вино более чем наполовину заполняло бокал. И в этом была основная странность!

Я всем наливал вино только на одну треть. К тому же люди пили. Другие бокалы остались практически пустыми, а этот отбрасывал рубиновую тень на светлую поверхность стола. Кто-то подлил вино, пока нас не было. Кто? Неужели Евгения? Мы последними покинули веранду, она первая вернулась. Кто еще, как не она, мог это сделать?

Сомнения давили, я переминался в нерешительности, не зная, что предпринять. Проверить вино с помощью железного купороса или лучше вылить? А кроме бокала есть еще две раскрытые бутылки, в которые тоже могли подсыпать яд. Как потактичнее расспросить Женю? Или лучше сделать вид, что ничего не заметил?

Евгения взглянула через плечо и, видимо, по-своему оценила мое смятение.

– Будь проще, – посоветовала она, – не напрягайся.

– Я? Да ничего такого…

– Ты на меня все еще обижаешься?

– Обижаюсь? Не совсем так. Понимаешь, там, в прокуратуре…

– Проехали! Выкинь из головы и забудь. Давай о чем-нибудь другом.

Забыть, стереть из памяти прошедшие дни, вот, оказывается, как надо относиться к неприятному прошлому. Я рад бы, но… Образ любимой девушки, вышедшей из кабинета самодовольного начальника, ее доступная обнаженность, хрупкая беззащитность и холодный циничный взгляд. А еще, комочек нижнего белья в прокурорском кулаке с рыжими противными волосками на пальцах. Я не могу это забыть, Женя!

Но она просит сменить тему разговора. Ну что же.

– Ты сразу спустилась на веранду? – спросил я Женю.

– Я только взяла платок – и на воздух. Здесь лучше.

– Тут никого в этот момент не было?

– Если не считать вашу собаку. Вон она, обнюхивает все закоулки. Такая активная.

Евгения указала на Шавку. Та приняла стойку, ожидая команды, умные глаза внимательно смотрели на меня. Команды не последовало, Шавка вильнула хвостом и продолжила изучение владений.

Я размышлял. Мы с Женей ушли с веранды последними. Потом все разошлись по комнатам. Женя вернулась первой. Вино могла подлить она, либо кто-то другой за то время, пока нас не было. Но кто? Ирина была рядом со мной. Калинин с Женей сразу же прошли дальше в свою комнату. Оставались водитель и секретарша. Мог ли кто-нибудь из них успеть незаметно спуститься? В коридоре ковры, шагов не слышно. Если спускаться медленно, лестница не скрипит, к тому же я не прислушивался. Женя отсутствовала минуты две. Вполне достаточное время, чтобы подлить вино, подсыпать яд и скрыться. Еще остается кухарка. Но она совершенно незнакомый человек, зачем ей убивать Калинина?

Из распахнутых дверей дома донесся настойчивый стук и командный баритон Калинина:

– Эгей! Выходите! Я вам еще не все показал. Послышались приглушенные шаги и голоса. Гости вышли из комнат.

– Наверное, нам тоже надо идти? – спросил я. – Чтобы ничего не подумали.

– Что подумали? Ты боишься своей Иры? – Легкая усмешка приподняла уголки губ. Но в следующее мгновение Женя посерьезнела и отвернулась. – Я здесь уже была и все знаю. Сейчас он покажет бильярдную, затем комнату с охотничьими трофеями и доспехами. Там даже картина висит: «Охотники на привале», как в музее. А еще есть баня. Хочешь все это увидеть? Иди.

Нет. Один раз я уже отошел от стола с напитками и теперь гадаю: кто подлил вино Калинину? Есть ли там яд? Надо все-таки добавить в бокал железный купорос и посмотреть на осадок. Я нащупал в кармане баночку с резиновой пробкой. Саша Евтушенко раздобыл ее на химическом факультете университета. Но если Женя преступница, она увидит мои манипуляции и впредь станет осторожнее. Господи, о чем я сейчас подумал! Я же сам разработал этот план, чтобы доказать ее невиновность!

Женя вернулась к столу и поставила бокал. Рука выудила из вазы с фруктами синюю сливу. Под распахнувшимися углами платка я разглядел маленькую, величиной с ладонь, белую сумочку. И сразу же новая мысль – она взяла с собой не только платок, но и эту сумочку! И не упомянула о ней. Она ее скрывает! Что в ней? Яд? Ну, конечно, где же еще ей держать его? Платье без карманов, к тому же просвечивает, а огромный платок она прихватила не только для тепла. Под ним совсем не видно рук. Можно наклониться над столом и незаметно подсыпать яд.

О боже! Опять я подозреваю ее. Надо определиться: я ее противник или друг? А что, если спросить в лоб? Нет, не прямо, а с подковыркой. Она советовала быть проще. Что ж, буду. Как она отреагирует на мой вопрос? Испугается, огрызнется, защитится напускным равнодушием? Когда человек обманывает, это заметно.

Я впился взглядом в лицо Евгении и безразличным тоном произнес:

– Пока меня не было, кто-то подлил вино в бокал Юрия Борисовича.

– Я, – простодушно созналась она, откусила сливу, задержала кусочек во рту: – Сочная. Как я люблю сливы!

– Зачем? – опешил я от неожиданной откровенности.

– Сливы вкусные, хочешь попробовать? – Она протянула мне надкусанную синюю мякоть.

– Я говорю про вино. Зачем ты налила вино в бокал Калинина?

– Ты что, следователь? – Женя прищурилась, отдернула руку. – Вчера меня терзала одна мымра с носом в виде клюва своими дурацкими вопросами. Теперь ты?

На веранду вышел Юрий Борисович, сбоку ему заглядывала в лицо Ирина. Она семенила рядом, а он что-то объяснял ей. За ними шли Светлана и Вадим.

– Нет, Ирочка, в этот домик путевки не продают. Это, можно сказать, ведомственное учреждение. А ружье наверху самое настоящее, по осени из него уток будем стрелять. Женечка со мной участвовала в охоте, сама стреляла. Если захочешь, и тебя, Ирочка, приглашу. – Калинин заметил нас, дружелюбно распахнул руки: – Вот и наши отщепенцы! Отрываетесь от коллектива? Не позволим! Это не по-партийному. – Он хлопнул в ладоши: – Так! Все за стол, все за стол. Вадим, наполни бокалы. У меня есть тост.

Водитель быстро выполнил просьбу шефа. Я бы сказал, подозрительно быстро, не переспрашивая и не уточняя. Калинин прищурился и хитро улыбнулся:

– Я хочу выпить за любовь. Это то чувство, благодаря которому каждый из нас появился на свет. Это то чувство, без которого человек не бывает счастлив. Это то чувство, ради которого мы живем. Да, да! Не ради денег, не ради мирской славы и почестей, а ради любви. За любовь!

Он поднял бокал, рука поднесла изящный сосуд к лицу, губы вытянулись. Я окинул взглядом присутствующих. Каждый напряженно следил за движениями Калинина. Никто не улыбался и не прикасался к вину, все ждали.

Бокал в руке Калинина наклонился, рубиновая жидкость за тонким стеклом сместилась к краю, еще мгновение и…

Я не успел проверить вино, а он даже не держит во рту леденец!

Я шагнул к Юрию Борисовичу, разжал пальцы, громко ойкнул. Мой бокал грохнулся об пол и разлетелся вдребезги. Я дернулся в сторону, намеренно задев локоть Калинина. Красное вино огромной кляксой выплеснулось наружу и в виде разлапистой амебы шлепнулось на брюки Юрия Борисовича.

– Извините, хотел чокнуться, и голова закружилась, – промямлил я.

– Боже! – запоздало всплеснула руками Светлана.

– На счастье, – выдавила улыбку Женя, глядя на осколки.

– Вино так плохо отстирывается, – тревожилась секретарша.

На шум появилась кухарка, холодно оценила обстановку:

– Сейчас приберу.

Я подхватил Калинина под руку:

– Вам надо переодеться.

– Да, – он очумело рассматривал последствия. – Хорошо, что запасные брюки взял.

– Пойдемте. – Я уволок Калинина в гостиную и зашипел: – Вы что, забыли об опасности? Где ваш леденец под языком? Любой напиток сначала нужно только пригубить. А это вино наливал не я.

– Вадим?

– Нет. Женя. Она спустилась первой и наполнила бокал, пока никого не было. Только ваш бокал.

– Там был яд? – Калинин беспомощно остановился на лестнице, его глаза поблекли: – Значит, она?

– Не знаю. Под каким предлогом она вышла из комнаты?

– Сказала, что хочет подышать. Накинула платок, взяла сумочку. Если она, я этого не переживу.

– Еще ничего не ясно.

– Тихон, ты уверен, что вино подлила Женя?

– Она сама сказала.

– Сама? Тебе? – Калинин испуганно таращился на меня.

Снизу послышались тихие шаги. Я посмотрел между ступеней, кухарка Татьяна не спеша прошла с веником и совком.

– Идемте в вашу комнату. – Я подтолкнул Юрия Борисовича.

– Почему она призналась тебе? – вцепился в меня Калинин, когда мы прикрыли дверь.

– В чем призналась?

– В том, что налила что-то мне в бокал!

– Она упомянула только вино.

– И когда с Андреем приключилась история, она тоже позвала тебя. Что у тебя с ней? Ты с Женей заодно? Что за игру вы ведете?

– Успокойтесь, Юрий Борисович, еще ничего не ясно.

– А шприц в ее квартире? А бутылка из-под коньяка?

– Какая бутылка?

– Та самая! Вчера у нее на квартире кроме шприца нашли и бутылку со следами яда.

– Она же ее выбросила!

– Тут у вас нестыковочка вышла. Она промыла бутылку и оставила под раковиной. Следователь изъяла. Сегодня произведена экспертиза. Обнаружены следы яда. Того самого, от которого скончались Воробьев и Ногатин!

– Что же вы молчали!

– Я сам только сегодня узнал. Думаешь, мне прокуратура первому докладывает? Фиг! Они меня сами за соучастника держат. Все приходится узнавать окольными путями.

– А шприц? В нем тоже есть следы цианида?

– В нем, как ни странно, нет. Но, возможно, был другой шприц, который она выбросила.

– Тогда бы она не забыла и про бутылку.

– Э-э, что теперь гадать. Я тоже на подозрении. Но ничего, есть еще связи, выкручусь. А вот Женя…

– Что ей грозит?

– Могут задержать в любой момент. Если бы она только раскаялась, я бы все простил. Черт с этими Воробьевым, Ногатиным. Если даже она против меня убийство замышляла, все прощу! Лишь бы между нами все осталось по-прежнему. Я подошел к дорожной сумке Русиновой:

– Я посмотрю ее вещи?

– Теперь уже все равно.

– Вы только про леденцы не забывайте и очень осторожно пробуйте напитки.

Мои ладони скользили между сложенной одеждой. Пальцы прощупывали ткань. Вот теплая кофта, легкие брюки, а это – маленький лоскуток чего-то тонкого и ажурного – нижнее белье. В висках опять застучали молоточки, дыхание перехватило, кровь отхлынула от головы. Каждый раз на подобные прикосновения, сближающие меня с Женей, я реагирую одинаково. Включается фантазия, я млею от любовной истомы.

Кроме одежды и обычных средств гигиены среди вещей ничего не оказалось. С другой стороны, у нее еще есть маленькая сумочка, которую она держит при себе. Все самое зловещее может храниться там.

Открылась дверь, на пороге появилась Евгения. Я отдернул руку, которой поправлял вещи во взрыхленной сумке, к идиотскому выражению лица добавилось мурлыканье популярной песенки.

– Ковер хороший, – тоскливо брякнул я, глядя под ноги на потертый узор.

– Женя, – выдохнул Юрий Борисович и опустился на кровать в еще не застегнутых новых брюках.

Евгения молча присела рядом и склонила голову ему на плечо. Очки она сняла и с закрытыми глазами была похожа на уснувшего усталого ребенка. На лице первого секретаря горкома расплывалась счастливая улыбка. Вот так, без слов и лишних движений она сгладила все подозрения. Какую власть имеет красивая женщина над влюбленным мужиком! Я глубоко завидовал Калинину в этот момент.

– Пойду, пожалуй, – хмуро сообщил я своим кроссовкам. Они послушно направились к выходу.

Оказавшись в пустом коридоре, я поспешил вниз, подальше от противной сцены семейной идиллии. Но через несколько шагов неожиданная мысль заставила остановиться. А что, если проверить вещи остальных гостей? Сейчас прекрасная возможность.

Первым делом я зашел в свою комнату. Одежда Ирины была разбросана на постели, распотрошенная сумка стояла рядом. Похоже, она только начала разбирать вещи, когда Юрий Борисович всех сдернул для продолжения экскурсии по дому. Я прощупал одежду – ничего заслуживающего внимания. Сунул руку в сумку. Наткнулся на пакетик с комплектом белья, который почему-то не вызвал того щемящего чувства нежности, как несколько минут ранее в комнате Жени. На дне сумки под пакетом лежала коробка из-под обуви. Наверное, еще одни босоножки или кроссовки для прогулки по лесу. Ничего интересного.

Пальцы небрежно сдвинули коробку, чтобы осмотреть уголок сумки под нераскрывшейся молнией. Ухо уловило стеклянный перестук. Что это? Я встряхнул коробку, стеклянный звук повторился. Ирина завладела хрустальными туфельками Золушки?

Растопыренные пальцы приподняли крышку. Обувью внутри и не пахло, разило совсем другим! Коробка источала непонятный медицинский запах. Около десятка разнообразных пузырьков и баночек были переложены комьями ваты. Так моя мама сохраняла шары для новогодней елки.

Я осторожно извлек несколько пузырьков. Каждый плотно закрыт, ни один не подписан. В одних нечто похожее на мазь, в других – порошок, в некоторых плещется вязкая жидкость.

Ну и дела! Как порошки, так и жидкости вполне могут быть ядами, ведь некоторые цианиды плавятся уже при комнатной температуре. Визуально распознать их я не мог. Евтушенко объяснил мне, что бромциан представляет собой бесцветные кристаллы. Вот здесь что? Я потряс маленький пузырек. То ли крупная поваренная соль, то ли бромциан!

Возросшее волнение отдалось в пальцах мелкой дрожью. Я убрал баночки в мягкие лунки и сжал ослабевшие ладони.

Что мы имеем? Допустим, это не яд. Тогда получается, что Ирина взяла с собой на отдых целый набор медикаментов неизвестного назначения. Для чего? Она ничем не болеет, да и препараты выглядят странно. Ни одной фабричной упаковки, даже надписей нет! Неужели за всем произошедшим стоит именно она? Ведь вырвалось у нее в первый день: «Я убью его»! И даже если в коробке лекарство, то ничего принципиально не меняется. Как я недавно упомянул: лекарство от яда отличается только дозой, увеличь концентрацию и получишь яд! Но зачем ей такой арсенал? Зачем нужно такое разнообразие? Возможно, ею продуманы несколько вариантов действий в зависимости от складывающейся ситуации? А где она раздобыла столько химикатов? Тут, пожалуй, все просто. Не надо забывать, что она научный сотрудник крупного университета, в котором есть факультет химии.

Я еще раз осмотрел коробку. Пустот нет, все баночки пока на месте, Ирина ничего не взяла с собой. Данное обстоятельство несколько успокоило.

Надо возвращаться на веранду, долгое отсутствие становится подозрительным.

Я вышел в коридор. Взгляд невольно упал на дальнюю дверь. Там Женя с Папиком! Еще не выходили. Я услышал скрип своих зубов. Господи, в каком идиотском спектакле я участвую! Я люблю девушку, но всеми силами пытаюсь спасти ее любовника, с которым она и сегодня будет спать. А она, возможно, старается избавиться от него, чтобы стать свободной и соединить свою жизнь с моей! И я мешаю ей в этом. Я люблю ее и ненавижу его. Но мешаю любимой и помогаю сопернику. А сам собираюсь спать совсем с другой женщиной.

Как я запутался!

Что предпринять? На чью сторону встать? Но нельзя же допустить, чтобы произошло новое убийство? И мне страшно подумать, что милая хрупкая Женя причастна к двум предыдущим отравлениям. Хотя хрупкой она кажется только внешне, на самом деле она сильная и решительная, в этом я уже убеждался.

Я должен во всем разобраться. Мы здесь для того, чтобы окончательно распутать этот узел. С такой болью в сердце жить нельзя. Нужна операция. Пусть болезненная и кровавая, но потом последует выздоровление.

С этими мыслями я остановился около спальни Евтимовых. Для полноты картины требуется проверить их вещи.

Я осмотрелся. Тишина. Рука надавила рычаг защелки, я юркнул в открывшуюся дверь. Времени с того момента, как я покинул веранду, прошло много, надо действовать быстро. Где их вещи? Ага, тут любят порядок. Сумка под вешалкой при входе. Большая. Похоже, что одна на двоих. Другой, по крайней мере, не видно. Я обошел все помещение и вернулся ко входу.

Приступим к осмотру сумки. Замочек проехался буквой «П» по широкой молнии, я откинул большой клапан. Одежда, тапочки, зубная паста со щетками, бритвенные принадлежности, две пачки сигарет. Больше ничего, можно закрывать.

Я поправил сумку, чтобы не было заметно постороннее вмешательство, уже отвел взгляд, мысленно прощаясь с комнатой, как пальцы наткнулись на еще один замочек молнии. С торца сумки имелся большой карман, который я сразу не обнаружил.

Молния вжикнула тоньше, взгляд протиснулся в раздвинутую щель, пальцы извлекли запаянный полиэтиленовый пакетик. Я изучил краткую инструкцию на этикетке. Ух, ты! Антидот – армейский спецкомплект мгновенного действия против отравлений ядами и химикатами. В кармашке лежал второй такой же.

Что же получается? Вадим запасся спецсредством, чтобы в случае необходимости нейтрализовать воздействие сильного яда. Так, интересный вариант вытанцовывается.

Семейная парочка не исключает возможности отравления. Или планирует его?

Надо обмозговать новую информацию.

Но подумать мне не удалось. Прямо за дверью раздались шаги. Точнее, я услышал только последний шаг, ковровая дорожка в коридоре и толстые двери исправно гасили любые звуки.

Я пихнул антидот в сумку. На двери дрогнула ручка, кто-то взялся за скобу защелки. Я пропал! Призрачный шанс спрятаться за дверью отпадал, створка упиралась в стену узкого коридорчика.

Сейчас мое присутствие будет обнаружено!

ГЛАВА 38

Моя рука инстинктивно схватилась за рычаг на двери, не давая ему опуститься. Снаружи дернули сильнее. Я держал.

– Что-то не открывается, заело, – послышался голос Светланы.

– Дай я попробую, – вмешался Вадим.

Ну все, дальше держать глупо, он почувствует сопротивление. Я в безнадежном отчаянии окинул взглядом комнату. Шторы, кресло, кровать, журнальный столик… Кровать! Низкая, но под нее можно протиснуться.

Пружинящий шаг, толчок ногами, вытянутое тело скользит по ворсу ковра. Голова уже под кроватью, интенсивно шебуршу ногами, протискиваясь в узкое пространство. За спиной щелкает замок.

Голос Вадима:

– Все работает. Мягче надо. Тут сила не нужна. Проходи.

Каждое последующее слово звучит громче, это открывается створка двери. Вадим пропускает вперед женщину. Его джентльменский поступок дарит мне еще секунду, и я успеваю втянуть под кровать торчащие пятки.

– Одену куртку. Здесь, в лесу, прохладнее, чем в городе, и комары, – произнесла Света.

– Этот студент кажется мне подозрительным, – задумчиво произнес Вадим. Кровать напряглась под усевшимся телом, в двадцати сантиметрах от моего носа торчали мужские ботинки.

– Я замечала, что в его присутствии Юрий Борисович ведет себя как-то неадекватно.

– Ну и родственничками начальник обзавелся.

– Меньше гулять надо по молодости.

– И по старости тоже!

– Вадик, ты опять о прошлом? Мы же договорились больше об этом не вспоминать!

– Трудно мне забыть об этом. Из-за него, старого козла, у нас никогда не будет детей!

– Судьба его накажет.

– И, даст Бог, уже сегодня.

– Вадик, старайся вести себя естественно. И не забудь взять препарат, он может понадобиться в любую минуту.

– Да, конечно, – Вадим поднялся, шаги обогнули кровать, скрипнул толстый брезент сумки.

– Я что-то боюсь сегодняшнего вечера, – вздохнула Светлана.

– Доверься мне, и все закончится нормально.

– Хотелось бы.

Послышался звук поцелуя, шуршание одежды.

– Ты чего? – хохотнула Светлана.

– Я на природе завожусь.

– Да ну тебя, ненасытный! Пора идти.

Захлопнулась дверь, я переждал немного и вылез из тесного убежища. Значит, аборт для секретарши не прошел бесследно. Светлана не может иметь детей, и чета Евтимовых имеет на Калинина большой «зуб».

К тому времени, как я спустился на веранду, там уже собрались все гости охотничьего домика.

– Тиша, ну где ты пропадаешь? – нахмурилась Ира, рывком усаживая меня рядом с собой.

– Заколов, – громко позвал воспрявший духом Юрий Борисович, – наполни бокалы! Раз вызвался быть нашим барменом, будь им весь вечер.

На столе я заметил несколько новых бокалов и стаканы для воды. Стаканы были из голубого стекла, и это мне не понравилось. Сбоку не было видно, есть в них что-нибудь на дне или нет. К тому же бутылки с минеральной водой кто-то равномерно расставил по столу, и каждый мог налить самостоятельно.

Вошла кухарка, наклонилась к Калинину:

– К какому часу шашлыки приготовить?

– Это я сам, Танечка, сам. Возьму на себя роль шашлычника. – Он вальяжно расправил мнимые усы. – Жаль, усов нет, а готовить я умею лучше любого кавказца. Ты пока дровишки в мангале разожги. Мы скоро туда переместимся.

Я открыл очередную бутылку, обошел стол, наполняя бокалы. Юрий Борисович сидел между Евгенией и Ириной. Русинова находилась справа. Ее руки с маленькой сумочкой, накрытые платком, располагались рядом с его бокалом. Стакан для воды стоял слева от тарелки Калинина, как раз там, где находилась Глебова. Каждая из девушек имела прекрасную возможность незаметно подсыпать яд. А если добавить, что Вадим сидел на противоположном конце стола рядом с открытыми бутылками вина, то можно понять, как бегали мои глаза.

Уследить за всеми было нереально. Наливая вино Калинину, я шепнул:

– Карамель под язык.

Он вздрогнул, лицо побледнело, губы сжались.

– Юрий Борисович, – бойко окликнула Светлана, – вы обещали рассказать нам что-то важное про отравления.

– Про убийства? – хмуро переспросил Калинин, остановив тяжелый взгляд на каждом из присутствующих. – Да, обязательно расскажу. Но позже. Скоро мне доложат последние данные, тогда все окончательно прояснится.

– А у вас уже есть предположения? – поинтересовался Вадим.

– Это работа следствия, – уклончиво ответил Калинин. – Но я им помогаю. А возможно, даже знаю больше их.

– Кто же этот злодей? – всплеснула руками Светлана.

– Или злодейка, – тихо добавила Женя. В ее голосе сквозила мрачная убежденность.

Все посмотрели на нее.

– Может и так, – согласился Юрий Борисович, звучно прихлопнув комара на лбу. – Одно бесспорно. Это кто-то из тех, кто был в тот день в моем кабинете.

– Ой! Я там была, – хихикнула захмелевшая Ирина.

– Там был каждый из присутствующих, – мрачно изрек Калинин.

Улыбки исчезли, возникла неловкая пауза. Из гостиной доносилась танцевальная мелодия в исполнении оркестра Поля Мориа, а я слышал, как под столом шуршит фантик от конфетки в руках Юрия Борисовича.

– Помянем моих товарищей, Андрея и Петра Кирилловича, – предложил Калинин. – Пусть земля им будет пухом.

Выпили молча. Калинин сначала только пригубил вино, а лишь потом сделал полный глоток. Все, как я учил. Вилки и ножи застучали по тарелкам. Дальше разговор не клеился. Каждый погрузился в собственные раздумья, время от времени искоса разглядывая собравшихся. Я внимательно следил за напитками. Вадим несколько раз пытался подлить вино соседям, но я каждый раз вежливо перехватывал бутылку, позволяя ему обслуживать только себя и жену.

Из дверей дома за нами наблюдала кухарка. Судя по сосредоточенному выражению ее лица, она мучительно высчитывала, что еще и в каком количестве понадобится к столу. О чем еще может думать кухарка в подобной ситуации?

Молчание прервал Калинин:

– Ну что, удовлетворили первый голод? Хорошо. Но помните, это только закуски. Основное блюдо – шашлык нас ждет позже.

– Ничего себе закусочки. Тут на три хороших ужина продуктов хватит, – искренне удивилась Ирина.

Светлана снисходительно скривила губы, как столичный житель при оплошности дремучего провинциала. Евгения, которая почти ничего не ела, взяла бокал с водой и отошла к перилам. Юрий Борисович засуетился, поискал глазами кухарку:

– Танечка, угольки подошли? – Кухарка кивнула, Калинин хлопнул в ладоши: – Вот и отлично! Прошу всех к мангалу. Там удобная беседочка есть. А я буду колдовать над мясом.

– Вино брать? – Вадим вскочил как по команде.

– Бутылочку красного захвати. Шашлык сбрызнуть и жажду утолить.

Ирина томно посмотрела на меня, потянула к себе:

– Ой, Тиша, я что-то опьянела, помоги мне.

Я никогда не видел Ирину выпившей, и мне трудно было понять, играет она или действительно находится под воздействием алкоголя. Я помог ей подняться, она тут же прильнула и повисла на мне, пришлось крепко обхватить ее за талию.

– Может, отвести в комнату? – предложил я.

– Нет, сначала на шашлыки! – взвизгнула Ира. – Ты должен съесть мяса, у тебя будет больше сил.

Я заметил, как она украдкой взглянула на Женю, словно изучая реакцию. Та хладнокровно смотрела в темноту кустов.

Калинин подошел к Евгении и засюсюкал, норовя чмокнуть в щеку:

– Женечка, котенок. Идем со мной. Мне будет приятно, если ты будешь рядом.

Евгения как жалом полоснула меня глазами и демонстративно взяла Калинина под руку. Она держалась гордо и невозмутимо, но чувствовалось, что за этим стоит определенное усилие. Мы с Ирой шли за ними. Сзади Вадим нес поднос с недопитыми бокалами и новой бутылкой вина. Светлана осталась курить на веранде. Я понял, что теперь не услежу за махинациями с вином. Оставалось надеяться на случай.

В беседке, стоявшей в полной темноте в окружении деревьев, Вадим сразу же предложил выпить:

– Разбирайте, где чьи бокалы. Вина я еще долью. Первым он подсунул поднос Калинину. Юрий Борисович стоял около мангала и ворошил жаркие угли. Перед ним подрагивал бокал с вином рубинового цвета, который так и просился в руку.

Я быстро усадил Иру и шагнул к Вадиму:

– А где мой бокал? Ну, теперь уже и не найдешь. А у меня легкая простуда, могу заразить других, если бокалы перепутают. Лучше их помыть.

Я сделал устрашающий знак глазами Калинину. Тот нахмурился и опустил уже взятый бокал.

– Да, будет лучше, если их вымоют. Вадим, сходи на кухню, распорядись. Или пусть Татьяна даст новые. А я пока займусь шашлыками. Мясо требует мужских рук.

– Выливать, Юрий Борисович? Это же ваше любимое «Киндзмараули»!

– Ну и что. Там в коробке еще есть. А лучше-ка захвати на обратном пути бутылочку «Хванчкары».

– Штопор у меня с собой, откроем здесь, – предупредил я. Вадим отвернулся и состроил недовольную гримасу, считая, что никто этого не видит, и ушел в дом.

Пока готовились шашлыки, неугомонная Ирина металась от мангала к беседке. Она восторженно кудахтала над мясом, а наглотавшись дыма, прибегала ко мне. Сидеть она предпочитала исключительно на моих коленях. Если замечала, что на нас смотрит Евгения, тут же обвивала мою шею и целовала в губы. Я испытывал неловкость, пытался ее остановить, но каждый следующий поцелуй был более требовательным и длительным. Женские руки ворошили мои волосы, мягкие ягодицы давили на пах, и я смущенно констатировал, как в молодом теле пробуждается заложенный природой основной инстинкт.

Спиной я ощущал чей-то взгляд. После очередного поцелуя мои блудливые глаза натолкнулись на жесткий прищур Жени. Она резко отвернулась и прильнула к Калинину. Так все и продолжалось. Ирина настойчиво обнимала меня, Женя в ответ ластилась к Калинину.

– Котенок, у меня руки, – извинялся Юрий Борисович, колдуя над мангалом. Женя иногда ласково обхватывала его со спины и нежно прижималась щекой.

Надо ли говорить, что наблюдать за процессом разлива вина я уже не мог. Бутылки с бокалами стараниями Вадима переместились на маленький столик в центре беседки. По тихому бульканью я узнавал, что вино подливается. Но Юрий Борисович держал свой бокал рядом с мангалом, лишь изредка поднося к губам. Женя совсем не пила, а Ира часто подхватывала бокал и, запрокинув голову, выпивала вино. Движения ее становились все резче, голос громче, а в интонациях появился легкий налет вульгарности.

– Тиша, Тиша, – шептала она мне на ухо и терлась грудью, а потом вдруг резко откидывалась, трясла запрокинутой головой и громко заявляла: – Ой, как мне хорошо!

Светлана хихикала, а Женя демонстративно старалась не замечать эти выходки, но по скованным движениям я понимал, что видеть все это ей крайне неприятно.

– Вот и все! Шашлычок готов! – победно провозгласил Юрий Борисович. – Где будем вкушать плоды моей стряпни?

– Здесь! Конечно здесь, – воскликнула Светлана. – Тут так славно.

– Можно и так, но стол маленький. Будем есть прямо с шампуров. Наполните бокалы.

Вадим орудовал штопором, откупоривая очередную бутылку. Я отстранил Иру и попытался проследить за его движениями. Неожиданно в руке Светланы блеснула стекляшка пузырька. Ее пальцы отвинчивали крышку, причем секретарша старалась это делать незаметно. Она сидела рядом с бокалами и легко могла подсыпать яд. Рука с открытым пузырьком поднялась над столиком, а Вадим, напевая песенку, словно ненароком заслонил обзор.

Вот и наступила ожидаемая развязка! Убийца обнаружен! Как хорошо, что это не Евгения. Дальше медлить было нельзя, Вадим уже раздавал бокалы с вином.

Я отпихнул его и вцепился в запястье Светланы в тот момент, когда она пыталась спрятать пузырек в сумочку. В глазах секретарши вспыхнул нешуточный испуг.

– Вот и все! – заявил я, гордо оглядываясь на Калинина.

– Зачем пихаешься? Я чуть вино не разлил! – возмутился Вадим. Заметив, что я держу Светлану, грозно набычился: – Отпусти ее!

– Что это? – Я показывал на темно-коричневый пузырек в перехваченной руке.

Светлана испуганно молчала, оглядывалась на мужа.

– Отпусти! – наседал Вадим. – Иначе…

– В какой бокал ты это подсыпала? – требовал я ответа от секретарши.

– Это… Это лекарство. Таблетки.

– Для кого? В чьем они бокале?

– Я сама их выпила. Это гомеопатические таблетки. Я принимаю их по времени, – оправдывалась секретарша.

– Сейчас проверим, – настаивал я, отмахиваясь от Вадима. – Если это безобидные таблетки, выпей их при мне.

– Парень, ты что себе позволяешь? А ну-ка отпусти мою жену!

– Сначала она докажет, что это лекарство.

– Но я уже выпила, – секретарша побледнела. – Больше нельзя.

– Придется.

– Юрий Борисович, да что он творит здесь? Он ненормальный! – обратился за помощью Вадим.

– Мне больно, – захныкала Светлана, – отпусти.

Я осторожно забрал из ее руки пузырек, отвинтил крышку. На донышке перекатывались мелкие круглые горошинки. Я никогда не видел, как выглядят гранулы бромциана, кто знает, может, они бывают и круглыми.

– Что там? – тревожно спросил Калинин. Все встревоженно сгрудились в беседке.

– Пока не знаю, – признался я и обратился к секретарше: – Сколько вы приняли таблеток?

– Четыре.

– Хорошо. Примите еще одну.

– Не могу. У меня график. В следующий раз я должна выпить три таблетки.

– Ничего, еще одна не помешает.

– Нарушится цикл лечения. Я уже целую неделю их принимаю. Сначала увеличивала дозу, теперь уменьшаю.

– Козел! Ты чего пристал к ней? – терпению Вадима приходил конец.

– Пусть выпьет еще одну таблеточку и я отстану. Или сам выпей.

– Я? – удивился Вадим.

– Да. Если ты доверяешь жене, почему бы тебе самому не выпить? – Я протянул пузырек.

– А ты думаешь, что это яд?

– Я не говорил этого слова. Ты сам его произнес.

– Юрий Борисович, что он себе позволяет? – растерялся Вадим. – Остановите его, а то я…

– А ты выпей, Вадим. И закончим этот спектакль, – спокойно предложил Калинин. – А то шашлыки стынут.

– Но это же лекарство. Мне его не надо.

– Никому не надо.

– Но я ничем не болею. А вдруг оно вредное? Калинин пристально посмотрел на взволнованного Вадима и решительно произнес:

– Ну тогда я. Мне, старому, терять нечего.

С этими словами Юрий Борисович выхватил пузырек, вытряхнул на ладонь пару горошин и мгновенно забросил их в рот. Это произошло настолько быстро и неожиданно, что я ничего не успел предотвратить. Все замерли.

А в следующее мгновение Калинин дернулся, прикрыл глаза, ноги его подкосились, я с трудом успел поймать оседающее тело. Выпавший пузырек звякнул об пол и покатился по доскам.

ГЛАВА 39

Испуганно взвизгнула Светлана. Глухой утробный возглас издала Ирина. Побледневшая Евгения ошарашенно наблюдала за происходящим.

Я усадил безвольное тело Калинина на скамью. В голове метались сумбурные мысли. Срочно вызвать «Скорую». Хотя нет, все равно не успеют. Отнять антидот у Вадима, вколоть Калинину, вдруг поможет. Или задержать убийцу? Он известен. Точнее, их двое. Чета Евтимовых, как я и предполагал. Они изобличены и терять им теперь нечего, поэтому чрезвычайно опасны. Справлюсь ли я с ними? На растерянных девушек надежды мало.

От дома послышались шаги бегущей кухарки.

– Ага! – раздался торжествующий возглас. Я сначала не понял, кто его произнес.

– Ага! Испугались! – Калинин открыл глаза и поднялся. – Отлично я вас разыграл.

– Ой! – вскрикнула Света.

Обалдевший Вадим шлепнулся на скамью. Ирина испуганно отпрянула.

– Юра, так не шутят, – нервно произнесла Женя и отвернулась.

– А то вы совсем приуныли. Давайте будем веселее! Такой вечер! – громогласно провозглашал Калинин.

Он схватил бокал с вином и сразу сделал жадный глоток.

«Вино! – мелькнула неясная мысль. – Я не проверил вино!» Я изучал лицо Юрия Борисовича, ожидая непоправимого. Калинин замер, его веки плавно закрылись. Сейчас свалится по-настоящему. И бокал разлетится вдребезги, почему-то пожалел я. Кончик языка вывалился изо рта Калинина. Юрий Борисович медленно облизнул губы и душевно промолвил:

– Хорошо-то как! Настоящее грузинское вино. – Глаза распахнулись. Он огляделся: – А мясом-то как пахнет! Где наш шашлык?

Я потрясенно смотрел на бодрого Юрия Борисовича, выбирающего шампур с шашлыком. Видимо, я стал слишком мнительным, надо успокоиться. Светлана подобрала с пола пузырек. Ирина задумчиво посмотрела на стекляшку и встрепенулась.

– Я совсем забыла, – прошептала она под нос, вышла из беседки и припустилась к дому.

Нет, успокаиваться рано. Убийца еще не найден, а вечер предстоит длинный. Кстати, о чем вспомнила Ира, глядя на пузырек? Только подумав об этом, я почувствовал, как на лбу проступает холодный пот. Ноги сами понесли меня к дому.

– А шашлык? – раздался позади возглас Калинина.

– Не может без девушки. Приспичило, – грубо съязвил Вадим.

Около дома Ирины не было. Распахнутая гостиная на первом этаже тоже была пуста. Мне показалось, что на втором этаже скрипнула дверь. Все гости и любопытная кухарка оставались около беседки, значит, наверху может сейчас находиться только Ирина.

Я вбежал по лестнице и зашел в нашу комнату. Рука нащупала выключатель, вспыхнувшие по бокам кровати лампы осветили пустую комнату. Я вспомнил свой недавний маневр и на всякий случай заглянул под кровать. Никого. Только неловко запихнутая дорожная сумка Ирины. Проверив ее содержимое, я сразу обнаружил отсутствие таинственной коробки с баночками и пузырьками. Ира забрала сразу все непонятные химикаты. Но для чего? Если она подойдет к столу с такой коробкой, это не останется незамеченным. Может, она хочет перепрятать коробку, а с собой возьмет одно-единственное верное средство?

На первом этаже хлопнула дверь. Я стремглав спустился вниз и столкнулся с входящей кухаркой.

– Ирину не видели?

– Вашу девушку? Я думала, вы всегда вместе.

Неужели Ира уже вернулась в беседку? Тогда надо спешить. Я бегом возвратился к нашей компании, оглядел присутствующих:

– А где Ира? – вырвалось у меня.

Женя, подавшаяся было навстречу, поджала губы и отвела потускневший взгляд. Ее ладонь легла на плечо Юрия Борисовича.

– Вот молодежь, ни минуты не могут друг без друга, – саркастически улыбнулся Вадим.

– Поешь шашлык, – предложил Калинин. – Я приготовил, а вы разбегаетесь.

Я жевал сочное мясо, запивал вином, пропуская мимо ушей фривольные анекдоты Вадима. Мне не давал покоя вопрос, куда могла деться Ирина со странной коробкой? Я постоянно вглядывался в окружающую темноту. Не знаю, как истолковала Женя мое смятение, но она уж больно нарочито терлась о Калинина, частенько чмокая его в щеку. Не хочу я быть рядом при этом, не собираюсь!

Рука раздраженно метнула пустой шампур в землю, широким шагом я двинулся к дому. На полпути я обернулся. Евгения стояла в стороне от Папика и провожала меня грустным взглядом. В этот момент из-за угла дома появилась Ирина. Я подбежал к ней и демонстративно обнял:

– Ира, ну где ты была? Я скучал.

– За кофтой ходила. Холодно. – Она поежилась и прижалась ко мне. – А теперь мне тепло. Особенно с тобой.

Я вспомнил о подозрительной коробке:

– А куда… – я осекся. Нельзя же признаться, что копался в чужих вещах. – А почему так долго?

– Ты скучал?

– Конечно, – краем глаза я заметил, что Женя наблюдает за нами и вновь придвинулась к Юрию Борисовичу. Скрипнув зубами, я крепче обнял девушку: – Идем, попробуешь шашлык.

В беседке все разбились на пары: Калинин с Евгенией, я с Ириной, Вадим со Светланой. Общий разговор распался на отдельные шепотки. Мне уже было плевать на все яды мира, я видел, как другой мужчина обнимает мою любимую девушку, и сам в ответ теснее прижимался к нелюбимой. Огонь ревности и боль отчаяния терзали мое тело. И мне казалось, что та же самая боль разрывает изнутри Женю. Иногда я встречал ее беглый взгляд и убеждался в этом. Глаза не могут врать. Я и она хотели выглядеть счастливыми, но чем больше мы старались в этом преуспеть, тем сильнее боль накрывала нас. Показной любовью мы истязали друг друга.

– Пойдемте к дому. Там музыка, можно потанцевать, – предложил Вадим.

Мне было все равно, куда идти, лишь бы разорвать ненавистный сжимающий обруч боли или хотя бы немного уменьшить ее. При выходе из беседки я оказался рядом с Женей. Запах духов, все тот же неуловимо-легкий, как и при первой встрече в университете, заставил учащенно биться сердце. Как заколдованный я потянулся за ней и старался быть рядом. Она, не оглядываясь, быстро шла вперед.

Незаметно мы немного отдалились от других. Женя, до этого словно не замечавшая меня, неожиданно шагнула с тропинки в кусты. Ее рука дернула мою ладонь.

– Тиша, – еле слышно выдохнула она, словно легкий ветерок пробежал сквозь листву.

– Женя, – прошептали в ответ мои губы.

Мы держались за руки, пожирали глазами друг друга и не находили больше слов. Боль таяла и покидала нас. Но так продолжалось недолго. В наш хрупкий мир вломилась Ирина.

– Тихон, ты куда пропал? – запыхавшись, спросила она и повисла на моей шее. Ее губы бесцеремонно ткнулись в мой рот. Резкий запах алкоголя разрушил аромат свежести, исходящий от Жени.

Ирина настойчиво ерзала губами, Женя порывисто отвернулась и убежала, задетый куст недовольно качнул ветками. Я расцепил руки Ирины и насильно прижал их к ее бокам.

– Иди к веранде, я сейчас приду.

– Куда ты? – крикнула она мне вслед.

Я догнал Женю на узкой тропинке, ладонь ухватилась за локоть под платком. Она выдернула руку, в моих пальцах осталась только мягкая ткань.

– Постой! Платок упадет.

В два шага я опередил ее, накинул платок. Руки легли на плечи, пальцы сжались, я не хотел ее упускать.

Она смотрела вниз, спутанные волосы почти касались моего лица, среди летнего леса я вновь почувствовал тонкий аромат морской свежести. Я клюнул носом в черные кудряшки. Запах был таким, словно охапкой полевых цветов играл холодный морской прибой. Мы простояли так с минуту. Я с наслаждением втягивал пьянящий воздух, она вздрагивала. Потом Женя подняла лицо.

– Нельзя так мучить друг друга! – с болью в голосе прошептала она. В темных глазах блестели слезы.

– Прости, – только и мог выдохнуть я. Мои губы мягко коснулись ее лба.

– Еще, – шепнула она.

Я сдвинул густые волосы и нежно прижался широко раскрытым ртом к пульсирующему виску.

– Еще. – Женя запрокинула лицо, прикрыв глаза.

Я коснулся щеки, влажных ресниц, кончика носа. Девушка стала ближе, а нежный шепот околдовывал меня:

– Еще, еще.

Я окунулся в мягкую влажность приоткрытых губ. Они вздрагивали. Тонкие ладони змейками обвивали поясницу.

– Тихон! – донесся требовательный голос Ирины. Женя схватила меня за руку, сдернула с тропинки:

– Побежали.

– Куда?

– Я здесь все знаю.

Женя увлекала в темноту леса. Мы быстро шли между деревьев, огибали кусты, под ногами шуршали сухие иголки. Вскоре деревья расступились, перед нами оказался одноэтажный бревенчатый дом с маленькими окошками. За ним угадывался спуск к реке, и виднелось темное небо с тусклыми песчинками звезд.

Женя привалилась спиной к стене.

– Это баня, – сдерживая учащенное дыхание, объяснила она. В ее широко раскрытых глазах звезды мерцали ярче, чем на небе.

Мы поцеловались. Глубоко, долго, до головокружения.

– Пойдем, – губы в губы шепнула она и потянула внутрь.

Скрипнула низкая дверь, мы шагнули в темное помещение. Здесь пахло теплыми досками и влажными листьями, видимо, к приезду гостей баню протопили. Мои руки вновь поймали стройное тело, оно было податливым и упругим. Я прижимал гибкий стан девушки, стремясь обнять сразу со всех сторон. Что-то мешало. Сумочка, которую она всегда прятала под платком! Пальцы перехватили вышитую бисером поверхность сумочки:

– Что ты носишь в ней?

Женя рассмеялась, отпрянула. Щелкнул раскрытый замочек. Она выудила продолговатую темную сливу:

– Смотри! Я так люблю сливы. Кусай!

В мой рот уперся овал с прохладной кожицей. Она прижимала сливу продольным боком. Я разжал зубы и откусил половинку сочного плода. Женя выдернула из образовавшейся щелки плоскую косточку.

– Смотри, что получилось. – Она держала передо мной надкусанную сливу. Миндалевидную дырку от косточки обрамляли две дуги красной мякоти. Сверху и снизу пошире, а по бокам – плавно сужаясь. – Это губы. Сочные, зовущие. К ним хочется прикоснуться. Попробуй, поцелуй!

Я прижался к сочным «губам» плода, осторожно присосался, кончик языка скользнул во влажную дырочку. Женя оторвала сливину, в темных глазах резвился озорной блеск.

– А теперь меня. Так же.

Я обнимал самую желанную в мире девушку. От восторга каменели мышцы, наши рты впивались друг в друга, кисловатый вкус сливы смешивался с теплой пьянящей сладостью.

В какой-то момент Женя отстранилась, выскользнула вниз, в моих руках остался платок.

– А теперь посмотри, – она вновь показала половинку сливы, но держала ее вертикально. – Это тоже губы. Но другие… Лизни…

Я представил вертикальные губки, взревел и вырвал сливу зубами из вытянутых пальцев. Женя звонко рассмеялась. Ее руки потянули подол вверх, на секунду лицо скрылось под вуалью тонкого платья, перестукнули скользнувшие по ткани камешки бус, скомканное кольцо марлевки упало на лавку. Туда же я бросил платок.

Дальнейшее невозможно описать.

Когда-то в детстве на горке я ремонтировал велосипед и выронил колесо. Оно медленно катнулось по пологому склону, сминая травинки. В какой-то момент показалось, что колесо свалится на бок. Но уклон стал круче, колесо набрало скорость, спицы с шуршанием разрезали воздух. И колесо уже мчалось, взлетая на ухабах. Тонко свистели спицы, солнечные зайчики отпрыгивали от хромированного обода. Это была уже не бездушная железяка, ее Величество Скорость демонстрировала свою удаль. Темп нарастал, подскоки становились выше и чаще, и вот наконец колесо взлетело над обрывистым берегом озера. Оно высоко подпрыгнуло, зависло на какое-то время в солнечных лучах и ухнуло вниз, вспоров дрожащую водную гладь. Пена и брызги поглотили колесо. Я подумал, что в этот момент оно было безгранично счастливо. А поверхность озера еще долго трепетала мелкими волнами.

Когда мы отдышались, я спросил, уткнувшись носом в ямку на плече Жени:

– А такое счастье еще может повториться?

Ее длинные ногти блуждали по моему затылку. Я замер, чтобы услышать ответ. В мои распухшие губы влипли локоны ее волос, но избавляться от них не хотелось.

– Я верю и надеюсь, – шепнула она, и мы синхронно улыбнулись. Чтобы узнать это, мне не нужно было видеть ее лицо.

За стеной послышались шаги. Кто-то шел по мелким камешкам тропинки.

– Евгения! – Голос Юрия Борисовича заставил нас вздрогнуть. – Женя, ты здесь?

Скрипнула ступенька крыльца.

– Туда, – шепнула Женя, указав в темные глубины баньки.

Свет мы так и не включали. Мы подхватили одежду, обувь и на цыпочках двинулись внутрь. Женя успела подвязать платок под мышками. Она первой прошмыгнула в парилку. Прикрывая за собой дверь, я увидел ее платье, упавшее под лавку. Но возвращаться было поздно. Входная дверь в предбанник дрогнула, щель наружу стремительно расширялась.

Оставалось надеяться, что Калинин не обратит внимания на комок тряпки на полу. И что он не пойдет дальше.

Мы сидели на лавке в остывающей баньке и напряженно ждали. Сидели порознь друг от друга, словно это могло нас оправдать. Я прикрыл наготу ворохом одежды, не решаясь пошевелиться хотя бы для того, чтобы натянуть трусы.

– Евгения, – тихо позвал Калинин. – Евгения, ты здесь? Хлюпнула вода в задетой кадке, шаги остановились.

А пусть он увидит нас, бесшабашно решил я. Я люблю Женю. Люблю, люблю! И никому ее не отдам! И она меня любит, убедил я себя. Лицо повернулось к Евгении. Она деловито поправляла растрепанные волосы, выуживая что-то из раскрытой на коленях сумочки.

– Женя, – как-то совсем безнадежно вымолвил Калинин.

Евгения напряглась, глядя на дверь, глаза смотрели холодно и жестко. За стенкой что-то стукнуло, скрипнула доска под грузным шагом, хлопнула наружная дверь.

– Ушел, – спокойно констатировала Женя, поднялась, безупречные ножки ловко юркнули в трусики.

Я тоже стал одеваться.

– А где же платье? – удивилась Женя.

– Там осталось.

Мы вышли из парилки. Расправленное платье лежало на скамье. Мне стало грустно. Я представил состояние Калинина после этой находки.

– Заметил.

– Он нас не видел! – твердо произнесла Женя.

– Догадался.

– Это ничего не значит.

– Неудобно. Может, нам во всем признаться?

– Я сама решу этот вопрос, – строго оборвала Евгения, подбирая волосы.

Вместо вольно распущенных прядей от ушей в стороны торчали два озорных хвостика. Я невольно улыбнулся:

– Ты похожа на примерную школьницу.

– Это мой боевой прикид, – серьезно сообщила она. – Не нравится?

– Есть женщины, которым идет любая прическа. Я попытался ее обнять. Она отстранилась:

– Нужно идти.

Мы вышли из бани. Показалось, что стало прохладнее. Где-то вдали беззвучно сверкнула молния, через пару секунд докатились глухие раскаты грома. Я с наслаждением втянул свежий воздух:

– Похоже, будет гроза.

– Хорошо бы. – Женя посмотрела в ночное небо и странно улыбнулась. А я подумал, что между нею и непредсказуемой стихией есть что-то общее. Она быстро чмокнула меня и сказала: – Ты иди по тропинке, а я лесом. Подойдем к дому с разных сторон, так будет лучше.

Юркая фигура тут же скрылась за кустами, не дав мне возможности возразить.

Я брел по дорожке и пытался разобраться в сумбуре эмоций, нахлынувших в последний час. Я приехал сюда, чтобы спасти Калинина и выявить убийцу. Нет! Я приехал в охотничий домик, чтобы спасти Женю от ложных подозрений. Или я здесь для того, чтобы выпутаться из неприятной истории самому? А может, я согласился на поездку, чтобы раздразнить ее? Вариантов много, но только одно не подлежало сомнению – я безумно люблю Евгению Русинову. Лучше ее нет никого! И после сегодняшнего вечера, после того пронизывающего счастья, что я здесь испытал, других женщин для меня не существует.

Я подходил к углу дома и мучительно прикидывал, как объясню все Ирине. И так и этак выходило подло.

Вдруг в стороне что-то грохнуло. Взметнулись уснувшие птицы. Беспорядочное хлопанье крыльев, шелест задетых веток, разноголосые неприятные крики. Выстрел! Несомненно, это был выстрел из охотничьего ружья. Кто-то пальнул по птицам ради удовольствия? Но сразу послышался стон. Сначала неясный, потом отчетливый, с обрывками слов.

Стонал терзаемый болью человек. Стонал в той стороне, куда ушла Женя.

ГЛАВА 40

По искаженному стону нельзя было определить, кто страдает: мужчина или женщина. Первая страшная мысль – что-то случилось с Женей.

Я бегу по тропинке, огибаю дом. Поляна перед верандой. Со ступенек сбегает Ирина, она кричит. Кричит недоуменно, односложно, как оперный певец, разогревающий голос. Она устремляется к автомобилям.

– Ира! – Я догоняю ее.

– Тиша, там… – Она беспомощно тычет пальцем в сторону автомобилей и шлепается мне на грудь.

– Что там?

– Там… стреляли.

– Кто? Куда?

– Там… Юрий Борисович.

– Он стрелял? – дальнейшее произнести страшно. «В Женю?»

Но Ира больше не может говорить. Я слышу хруст веток за автомобилями и опять стон, но ничего не вижу. Из окна второго этажа высовывается Вадим:

– Что случилось?

На крыльце дома появляется кухарка. Она скидывает белый фартук и бежит на стон мимо нас. Я пытаюсь двигаться за ней. Ирина цепляется за мою рубашку и дрожит. Приходится ее обнять и успокоить, мы огибаем «Волгу». Здесь темно, свет от веранды почти не доходит. Оба автомобиля отбрасывают длинные тени.

У кромки леса лежит человек, над ним на коленях стоит Женя в светлом платье. Она жива, какое счастье! Эта первая мысль заслоняет общую картину.

Но потом приходит понимание, что стряслось нечто непоправимое. Рядом с лежащим человеком суетится Татьяна. В ее руке появляется фонарик. На редкость предусмотрительная кухарка.

Желтый пучок света выхватывает искаженное болью лицо Юрия Борисовича. Глаза зажмурены, рот перекошен, на висках обильный пот. Его руки на животе, фонарь сдвигается туда, Ирина вскрикивает, прячась за меня. В желтом пучке света мы видим, как окровавленные пальцы зажимают большую рану, клочки рваной одежды влипли в разодранные шматки кожи, кровь неумолимо разбухает между пальцами. Луч фонарика долго дрожит на ужасной ране.

Я почему-то сразу успокаиваюсь. Неясное напряженное ожидание сменяется некоторой определенностью. Значит, яда сегодня не будет. Вместо яда Калинин получил заряд крупной дроби. Стреляли с близкого расстояния. Судя по всему, вот из-за тех кустов. Но кто?

Фонарик переползает на фигуру Русиновой. Я невольно смотрю на Женю. Бледное лицо, закушенная губа, сузившиеся глаза.

– Никому не двигаться! – жестко произносит Татьяна. У нее даже голос изменился.

Я ничего не понимаю. Наоборот, надо бежать, звать на помощь, вызывать «скорую», милицию. Что себе позволяет шустрая кухарка?!

Пальцы Татьяны задумчиво въезжают в пышную прическу. И вдруг белый шар волос с пришпиленным козырьком сползает вниз. Рука отшвыривает парик, кухарка встряхивает головой. Черные короткие волосы ложатся на привычное место, и я с изумлением узнаю следователя прокуратуры Татьяну Воронину. Только обесцвеченные ресницы смотрятся неестественно на строгом лице.

– Да, это я. – Воронина посмотрела на меня с брезгливой улыбкой тонких губ. – Решила за вами понаблюдать. Знала, что-нибудь подобное обязательно сегодня случится. Кто свидетель?

Ирина вздрогнула, еще сильнее вцепилась в меня. Воронина почувствовала ее слабость, уперлась жестким взглядом:

– Говори!

– Мы сидели с ним на веранде, – промямлила Ира. – Юрий Борисович был очень расстроен. Потом его кто-то позвал.

– Откуда?

– Отсюда, из кустов.

– Как позвал?

– Очень тихо позвал, я почти не слышала. Мне показалось, сказали «Юра». И он сразу пошел. Скрылся за машиной, и тут… бабахнуло.

– Голос! Чей был голос? – наседала следователь.

– Не знаю. Тихо все было.

– Женский или мужской?

– По-моему – женский. Да, женский!

– Так-так, – Воронина удовлетворенно сцепила пальцы. – Теперь все окончательно прояснилось.

– Что прояснилось? О чем ты? – нервно переспросил я, догадываясь о ходе ее мыслей.

Калинин распахнул сжатые глаза. Воронина тут же спикировала вниз:

– Юрий Борисович, вы видели, кто стрелял? Скажите, если видели. Имя, имя, Юрий Борисович!

Калинин смотрел осмысленно и понимал, чего от него требуют. Он приподнял руку, облизал губы, намереваясь что-то сказать, но в последний момент словно передумал. Вертикальная складка четко прорезалась над переносицей, Калинин пристально посмотрел на Женю. В его глазах был укор, потом веки устало закрылись.

– Итак, ясно, кто убийца. – Воронина зловеще взглянула на Русинову.

Женя не выдержала агрессивного взгляда и склонила голову. Два хвостика спускались вниз застывшими струями фонтана.

К месту происшествия подоспели уже все обитатели домика. Испуганные глаза Светланы выглядывали из-за плеча растерянного Вадима, оба ошарашенно смотрели то на Калинина, то на преобразившуюся кухарку. Между ног путалась любопытная Шавка. Женя достала платочек из сумочки, накрыла им кровавую рану.

– Ему надо помочь, – отстраненно произнесла она.

– Воды, – еле слышно шевельнулись губы Калинина. Женя вскочила, готовая бежать, чтобы выполнить просьбу.

– Сидеть! – рявкнула Воронина и тихо добавила: – Воды ему все равно нельзя, только хуже будет.

– Нужно перенести его в дом, вызвать «скорую», – настаивал я.

– До приезда врачей трогать не будем. Можем только навредить. – Воронина оглядела всех. – Заколов, ты самый вменяемый сейчас, сбегай в дом. Там телефон с выходом на санаторий. Набери сто одиннадцать, объясни, что к чему, пусть пришлют врача и свяжутся с городом. Нужна «скорая» и следственная бригада. А пока здесь ничего не трогать!

Телефон я нашел в гостиной. Сонная девушка на том конце долго не могла понять, что от нее требуется, а может, моя речь была слишком сумбурной. «Вы где? Какой домик? Что случилось? А кто звонит?» – бесконечно спрашивала она, пока я не потребовал позвать директора. Вместо директора дали старшего администратора. Пока ее искали, я сумел четко сформулировать сообщение. Администратор вначале запричитала, но дважды ей повторять не пришлось.

Положив трубку, я попытался собрать разрозненные мысли в кучку. Судя по звуку, стреляли из ружья. Откуда его взяли? Я взбежал на второй этаж, заглянул в курительную комнату с охотничьими доспехами. Лишь вмятая полоска ворса на ковре напоминала, что раньше здесь висело ружье. Патроны в охотничьем домике наверняка имелись. Один вопрос снят.

Но кто мог взять оружие? Ирина во время выстрела сидела на веранде. Если бы кто-нибудь выходил с ружьем, она бы, несомненно, обратила внимание.

И тут меня осенило. Я спустился вниз, прошелся по всем комнатам. Так и есть! Конечно же, в доме имеется второй выход – небольшая дверь с торца здания недалеко от кухни. Преступник мог воспользоваться ею, обогнуть дом по лесу и встретить Калинина напротив фасада. А это мог сделать и Вадим, и Светлана, и даже переодетая Воронина, при условии, что после выстрела быстро вернется в дом.

Я покинул дом через служебный вход и попытался, не выходя на поляну, достичь того места, откуда, скорее всего, был произведен выстрел. Для прояснения ситуации не помешает небольшой следственный эксперимент. Я шел на голос Ворониной, она настойчиво задавала какие-то вопросы.

А вот и подходящий куст, отсюда не больше пяти метров до раненого Калинина. С такого расстояния даже новичок не промахнется. Свежий лесной воздух портил едва уловимый запах пороха. Среди травы что-то блеснуло. Я наклонился. Ружье! Преступник бросил его после выстрела.

– Кто там? Выходи! – раздался грозный окрик Ворониной.

– Это я, Заколов. Я ружье нашел.

– Не трогать! Ничего не трогать! – Она напролом сунулась ко мне. – Ну да! Ружье из нашего домика. Я так и думала. Ты не дотрагивался?

– Нет.

– В санаторий позвонил?

И тут я увидел за ее спиной сбоку нечто ужасное. Нет, то, что я увидел, не было ужасным в общепринятом смысле этого слова, но для меня это стало страшным потрясением.

Вопрос об убийце снимался.

ГЛАВА 41

– В санаторий звонил? – раздраженно повторила Татьяна.

Мои глаза с упрямым отчаянием смотрели на предмет, зацепившийся за ветку куста. Она почувствовала мое напряжение, подбородок поплыл вслед за моим взглядом, но зрачки косились на меня.

– Да! Звонил! – Я схватил Татьяну за руку, мешая обернуться. – Сейчас придет их врач.

– Вот и хорошо. – Она разжала мои вцепившиеся пальцы и повернулась. На ветке висел платок Евгении Русиновой. Лицо Ворониной просияло: – Нуда! Еще одно доказательство.

Я вспомнил, как мы расстались с Женей около бани. Платок был на ней. Через несколько минут прозвучал выстрел. Случайности быть не могло, платок обронила именно она.

– Чего скис, Ромео? – Татьяна ущипнула меня за щеку. – Хорошо тобой попользовалась девочка?

– Отстань! Мне надо еще кое-что проверить.

Татьяна прильнула ко мне, пальцы вцепились в поясницу, я видел провалы ноздрей задранного носика и узкие прорези глаз:

– Она ведьма! Ты разве этого еще не понял?

В небе сверкнула молния, и сразу же раскатился гром. Я молчал. Воронина отпустила скомканную рубашку, снисходительно улыбнулась:

– Действуй, Шерлок Холмс. Я понимаю, как тебе плохо, сама была в такой ситуации, мною тоже пользовались. Но скоро чары ее рухнут, тогда, если пожелаешь, я смогу тебя утешить.

Ее ладонь бесцеремонно сжала мне ширинку. Я отстранился. Татьяна подхватила платок и вернулась к Калинину. Сквозь кусты звучал ее уверенный голос:

– Гражданка Русинова, вот очередная улика. Ваш платок найден на месте выстрела. Что скажете? Опять молчите. Бесполезно.

Я засек время и побежал между деревьями к служебному входу в домик. Вот ступеньки, за спиной хлопнула дверь, я остановился только посередине гостиной. Шестнадцать секунд показывали стрелки. Я передвигался безо всякой конспирации, поэтому примем этот результат как минимально возможное время, достаточное, чтобы преступник незаметно вернулся в дом.

Теперь предстояло оценить время с того момента, как я услышал выстрел, до того, как увидел Татьяну и Вадима. Я вернулся задом. Вот здесь меня застал звук выстрела. Две-три секунды скинем на растерянность. Потом я быстро пошел. Так, шесть секунд – и я около веранды. Вадим уже высовывался из окна, Воронина выбежала в следующую секунду. Получается десять секунд. Как ни крути, а они не могли выстрелить и вернуться в дом. Ирина во время выстрела сидела на веранде. А где была Светлана? Ведь она появилась позже всех, уже около раненого.

На поляну перед домом вышла женщина с медицинским чемоданчиком и в накинутом на плечи белом халате, недовольно представилась:

– Я врач, из санатория.

– Одна? – удивился я.

– А вам что, бригаду подавай? У нас не больница, и ночь на дворе! Только я и медсестра дежурим. Да и она куда-то запропастилась. – Она зевнула, прикрыв рот ладонью, огляделась: – Где?

Я указал, но она уже и сама услышала сдавленный стон и устремилась на звук.

– Ой, господи! Какой кошмар! Как же это? – послышался ее голос.

– Не скулите! – оборвала Воронина. – Осмотрите рану и сообщите степень тяжести.

– А я что делаю! – огрызнулась врач. – Начальнички нашлись. Лучше посветите сюда.

Я подошел к Светлане, тронул за рукав:

– Где вы находились во время выстрела? Бдительный Вадим пытался заслонить жену:

– А тебе какое дело?

– Это нужно для следствия.

– Ишь ты, неугомонный! – вмещалась Воронина. – Ну ладно. Светлана Евтимова, сообщите, где вы были в тот момент, когда прозвучал выстрел?

– В туалете. Мне было плохо. Меня тошнило.

– А-а, это ваш хрип я слышала, – кивнула Воронина. – Вы были на втором этаже?

– Да.

– С чего вдруг поплохело? Вина перебрала?

– Из-за нервов, наверное. После того случая, в кабинете Юрия Борисовича, я все время боялась отравления. Ведь я тоже могла случайно выпить кофе из той чашки. Муж принес специальный армейский комплект против отравлений. У друзей достал. Я его с собой всегда носила и сюда взяла. У меня вдруг голова закружилась, я вспомнила про вино.

Последняя бутылка была очень кислая. Я сразу в туалет. Там и услышала какой-то хлопок. А потом попросила мужа сделать укол. Я очень отравлений боюсь.

– Не будет больше отравлений, – заверила Воронина. Она посмотрела на Русинову, наблюдавшую, как врач оказывает помощь Калинину. – Отлеталась наша птичка. Ждет ее крепкая клетка.

Женя подняла тревожный взгляд:

– Я? Я не стреляла.

– Пой, пой, моя птаха. А коньячок отравленный в твоей квартире? А труп Воробьева? А платочек на месте выстрела?

– Я не стреляла.

– Да и потерпевший на тебя указал. – Татьяна равнодушно махнула рукой, поймала ищущий взгляд Калинина. – Юрий Борисович, вы говорить можете? Чей голос вы слышали? Кто вас звал? Кто стрелял из кустов? Имя?

Калинин часто и мелко дышал, лоб покрылся испариной, зрачки тяжело двигались на неподвижном лице. Наконец он остановил взгляд на Русиновой. Рука приподнялась, губы прошептали:

– Женя.

– Что, Юра?

– Женя… зачем ты…

Он не договорил. Врач как-то задела рану, Калинин дернулся и прикрыл глаза от боли и усталости.

– Лучше молчите, – приказала врач, метнула взгляд на Воронину: – И вы не лезьте с расспросами.

– Он назвал ее! – довольная Татьяна ткнула пальцем в Русинову. – Все слышали? Я раскрыла это дело!

– Подождите! – Я вспомнил запах пороха около брошенного ружья. Так же должно пахнуть от рук стрелявшего. – Покажите ваши руки! Каждый.

– Ты что опять удумал, Заколов? – Воронина поморщилась, словно увидела назойливую муху.

Не обращая на следователя внимания, я схватил кисти рук Светланы, повертел их перед носом и даже понюхал. Отчетливый запах мыла, и больше ничего. Так же я проверил руки Ирины и Вадима. Чисто. Я подошел к Ворониной:

– Покажи.

– Зачем тебе это надо?

– Порох. Запах пороха.

– А-а, ну смотри. – Татьяна игриво накрыла ладонью мой нос. – Нюхай, песик, нюхай. А хочешь, лизни. И эту попробуй. Кобелек молодой.

Она подставила вторую руку. Я перехватил ладонь, тщательно рассмотрел и даже заглянул между пальцев. Никаких следов пороха, как и у других. Все руки хранили легкий запах шашлыка. Все, кроме рук Светланы. Я метнулся к ней?!

– Она успела помыть их! Она выстрелила, убежала в дом и вымыла руки. Про тошноту – это вранье!

– А ну, отцепись! – вмешался Вадим. – Ты чего лезешь к ней!

– Это сделала она, больше некому! – отчаянно кричал я.

– Заколов, остынь! – рявкнула Татьяна. – Ты забыл обнюхать еще одну подозреваемую.

Палец указывал на Евгению. Я качнулся в ее сторону, словно на меня накатила дремавшая волна опьянения. Женя все так же сидела на коленях на голой земле, подмяв чистое платье. Я шлепнулся рядом. Узкие, безумно красивые кисти рук с длинными прямыми пальцами оказались в моих ладонях. По коже пробежала невесомая дрожь, тело еще помнило острые ноготки в диком порыве страсти. На меня смотрели утомленные глаза уставшей девочки. Еще совсем недавно сквозь полуприкрытые ресницы я видел в них искры возбуждения. Сейчас все накрыл мертвый холод.

Когда мы расстались около бани, Женя растворилась в лесу. Она хотела подойти к дому с другой стороны от тропинки, то есть как раз со стороны служебного входа. Ей здесь все знакомо, она могла быстро оказаться в доме и взять ружье. Она умела стрелять и наверняка знала, где хранятся патроны. На ее голос Калинин пошел бы не задумываясь.

Чу! Чу! Какие дьявольские мысли закопошились в голове. Прочь! Женя не делала этого!

Я развернул ее руки ладошками вверх. На левой руке блеснул жирный след. Я провел пальцем. Масло. Машинное масло! «Ружье всегда смазано. Дожидается сезона», говорил Калинин. Я поднял правую ладошку и вдохнул через нее воздух. Запах пороха щекотнул в носу.

Руки безвольно опустились. Наши колени касались друг друга. Я поднял глаза вверх вдоль стройной фигуры. Изгиб талии у сидящей девушки казался еще изящнее, торчащие соски отодвигали прозрачную марлевку от впалого живота, на шее нервно пульсировала жилка. А выше – круглый подбородок, пухлые щеки и два дурашливых хвостика по бокам. В глаза я смотреть боялся и бессильно прикрыл веки.

Сразу возникла картина. Я видел, как подпрыгивают хвостики, когда Женя взбегает по лестнице. А вот она уже осторожно спускается, и в ее руках ружье. Она крадется сквозь чащу, и хвостик задевают торчащие ветки. Ее красивая рука раздвигает листву, на веранде виден озабоченный Калинин. Она зовет его. Всего одно тихое слово, но этого достаточно. Калинин радостно спешит к темному кусту, как мотылек на свет. Приклад упирается в плечо, взгляд ловит приближающуюся фигуру сквозь прорезь мушки. Длинные волосы не мешают глазам, они заранее скреплены резинками. Палец уверенно давит на курок. Выстрел! Хвостики дергаются после отдачи.

Он падает. Что-то происходит с ней. Страх, раскаяние? Она видит его боль, бросает ружье и спешит к нему. Платок цепляется за куст. Она первая у тела, потому что была ближе всех. Потом подошли остальные.

– Ну как? – Татьяна тормошит и пристально смотрит на меня. – Я вижу, ты убедился.

– Я не делала этого, – мотает головой Женя.

Я по-прежнему боюсь смотреть ей в глаза. Карие омуты обволакивают и засасывают, я помню их власть надо мной. Колдунья, сказала Воронина.

– Ты мне не веришь? – Женя ищет мой взгляд, но я отвожу глаза.

«Колдунья, колдунья», – стучит в пустой голове. Женя беспомощно дергает меня, потом склоняется к Калинину:

– Юра, ты тоже мне не веришь? Калинин болезненно морщится.

– Не трогайте его! – окрикивает врач, заканчивая хлопоты над раной.

– Может, его отвезти в больницу? – Вадим кивает на «Волгу».

– Нет. Разминемся со «скорой». Они сейчас будут. Евгения падает на Калинина, трясет его за плечи, в голосе истеричные нотки:

– Юра! Это не я!

– Уберите ее! – вскрикивает врач. – Она убьет его!

– Это не я, Юра!

– Да что же вы медлите! Женя бросается ко мне:

– Тиша, посмотри на меня! Умоляю!

В моей груди пусто. Внутри огромный стадион без единого зрителя! Нет, там взлетное поле аэродрома, где нет самолетов! Там океан, из которого выкачали воду! Там вселенная без звезд!

Я встаю. Моя пустая оболочка шатается из стороны в сторону. Сзади цепляется рука Евгении. Она что-то объясняет, оправдывается. Мне все уже объяснил Отто Францевич. Он уверял, что любовница не может быть честной. Адюльтер приучает ко лжи, к игре, где обман – одно из главных правил. Я отталкиваю девушку. Толчок сильный. Она падает. И плачет. Впервые за этот вечер.

– Тиша! Юра! – отчаянно зовет Женя. – Тиша-а!

Я не хочу говорить, Юрий Борисович не может. Нам больше не о чем разговаривать! Взгляды и прикосновения ни к чему! Все закончилось, я умер. Если удастся воскреснуть, то это будет совсем другой человек.

Женя вскакивает и убегает. Камешки хрустят под носками ее легких ног.

– Убежала, – растерялась Ирина.

– Не уйдет. Ей некуда деваться, – спокойный голос Ворониной проводил беглянку. Потом следователь нахмурилась: – Лучше догнать, чем после искать всю ночь по лесу. Догоню чертовку!

Воронина устремилась за Женей.

Около лежащего Калинина остались врач, чета Евтимовых, Ирина и я. Снова громыхнуло, излом молнии разрезал небосвод над рекой. Отдельные крупные капли бестолково дубасили по лбу, застревали в волосах.

– Закурить есть? – спросила распрямившаяся врач.

– Вот, – Вадим выхватил пачку из нагрудного кармана.

– Что с ним? – осторожно спросила Светлана.

– Ничего хорошего. Большая потеря крови. Потребуется переливание. Какая у него группа крови? Лучше знать заранее.

– Группа? У Юрия Борисовича в паспорте есть отметка.

– Узнайте.

– Я сейчас. – Светлана убежала в дом.

Врач посмотрела в хмурую ночную мглу. Капли падали чаще и слаженнее.

– Нужно перенести под навес, – вздохнула она. Мы с Вадимом подошли к Калинину, примерились, как поудобнее поднять. – Только осторожнее, ребятки.

Я приподнял Калинина за плечи. Он открыл глаза, скривился от боли.

– Потерпите, – с обезоруживающей непосредственностью попросила Ира. Калинин попытался улыбнуться.

Где-то рядом за деревьями застрекотал двигатель.

– Моторная лодка, – удивился Вадим. – Здесь на берегу есть причал.

Калинин скосил тревожный взгляд в сторону звука. Вадим понял его и пообещал:

– Я сейчас сбегаю. Вас перенесем, и я мигом! И ворота надо открыть для «скорой».

Двигатель моторки набрал обороты, забурлила встревоженная вода, очередной раскат грома заглушил хлопающие по волнам шлепки корпуса лодки. А скорость приличная, вяло констатировал я.

Мы внесли Калинина в гостиную, положили на диван. Сверху по деревянным ступеням зашлепали твердые подошвы Светланы:

– Четвертая, – кричала она, тряся раскрытым паспортом. – У Юрия Борисовича четвертая группа крови!

– Это хорошо. В крайнем случае, любая подойдет, – облегченно вздохнула врач. – Где же «скорая»? Позвоню узнаю.

Слова проходят сквозь меня, как ветерок через листву. Но неожиданно зацепилось: «Четвертая… Любая подойдет… Четвертая». Где-то я уже слышал про группу крови.

В гостиную осторожно вошла Шавка, на полу оставались мокрые следы крупных лап. Она ткнулась умной мордой мне в колени, я почесал жесткую шерсть за ухом. Яркая молния блеснула за окном, задрожали стекла. «Четвертая, четвертая…» Во мне что-то щелкнуло. После природной вспышки электрический свет показался тусклым. Пустота внутри стремительно сжималась в крепкое ядрышко уверенности. Мышцы напряглись, я встал, решительно скомандовал:

– Шавка, за мной!

Ноги вынесли на поляну. Дождь набирал силу. Еще несколько минут, и вода смоет все следы. Предстояло действовать быстро. Я подбежал к ружью.

– Шавка, милая, нюхай, – указывал я на брошенное оружие. – Бери след. Мне нужен след. Шавка, след!

Большие собачьи глаза внимательно следили за мной. Она все поняла. Подвижный влажный нос заметался над ружьем, лапы осторожно обступали приклад то с одной стороны, то с другой. Потом Шавка подняла морду вверх и замерла.

Куда она двинется, напряженно ждал я. Через кусты, на которых зацепился Женин платок, к месту, где лежал Калинин? Или окружным путем в дом? Шавка повернулась к поляне, тело подалось вперед, передняя лапа приподнялась…

Значит, все-таки Женя.

Но Шавка круто развернула морду и устремилась в другую сторону. Она углубилась в лес, я еле поспевал за ней, боясь потерять из виду. Потом ее путь стал забирать влево. Она вышла на тропинку, ведущую в санаторий, и помчалась в сторону основного корпуса. Я догнал ее около калитки в глухом заборе между территориями, Шавка нетерпеливо совала нос сквозь вертикальные прутья.

– Сейчас открою, – пообещал я.

Рука приподняла скобу защелки, створка отъехала под собственным весом, собака ринулась по узкой дорожке и скрылась за поворотом.

Я выскочил на асфальтовый тротуар. Впереди в темноте белел пятиэтажный вытянутый корпус. Голова приподнималась от глубоких вздохов, капли дождя смешивались с потом на висках. Собаки не было.

– Шавка, Шавка! – позвал я.

В полный голос кричать я стеснялся. Но умная псина отозвалась. Из-за угла справа послышался короткий отрывистый лай. Она сидела на задних лапах перед узкой дверью без таблички, вытянутая морда указывала на замок.

Я потянул заручку, дверь не поддавалась. Искать другой вход некогда, время не ждет. Взгляд уперся в соседнее окно, дождь звонко барабанил по жестяному подоконнику, брызги проникали в расстегнутый воротник. Недолго думая я вывернул крашеный кирпич из ближайшей клумбы и ухнул в окно. Разномастными осколками двойное стекло со звоном осыпалось внутрь помещения. Зацепившийся в пазах верхний кусок пошатнулся и вывалился наружу. В последний момент я отдернул ногу Застрявшие в раме стеклянные зубья выбивал снятой кроссовкой. Потом нащупал ручку шпингалета, повернул и толкнул раму внутрь. Собака одобрительно наблюдала за процессом.

– Сможешь забраться? – обратился я к Шавке. – Давай через меня.

Я присел, склонил голову. Собачьи лапы толкнулись в спину и переправились на подоконник. Вытянув морду, Шавка выбрала безопасное место и бесшумно спрыгнула внутрь. Я залез следом, огляделся. Маленькое помещение с таблицей для проверки зрения на стене. Похоже, мы проникли в кабинет офтальмолога. Я отщелкнул замок и вышел в коридор. Шавка юркнула мимо и спустилась к закрытой двери, которая преградила нам дорогу в корпус.

– Ищи, след! – скомандовал я.

Шавка повела носом и бросилась обратно в коридор. Она пробежала с десяток метров и остановилась у дальней двери. Внизу виднелась полоска света. «Массажный кабинет» сообщала табличка на стене. Я осторожно надавил на створку, дверь была закрыта изнутри.

– Точно? – шепотом переспросил я Шавку. – Здесь?

В ответ она скребнула лапой по двери. Я отошел, встал боком и с разгону врезался плечом в дверь. С хрустом сломанного косяка мое тело ввалилось внутрь.

Испуганный женский взгляд – первое, что я увидел. Она сидела за столом и резко обернулась.

Я сразу узнал ее. Крашеные волосы, успевшие давно отрасти и обнажить седину у корней. Наметившиеся мешки под глазами, одутловатые щеки. Имя, имя? Но имя не вспоминалось. Хотя это сейчас и не важно.

Главное – другое. Если Шавка вывела меня правильно, то именно эта женщина стреляла в Калинина! Она, а не Женя! И мотив теперь, кажется, ясен. Но первые два отравления? Ведь она не могла их совершить. Значит, у нее должен быть сообщник. Или сообщница?

Ирина? Светлана? Женя? Опять я вернулся к страшной версии, от которой только что радостно избавился.

– Ты кто? – испуганно спросила женщина.

– Я Заколов. Студент. Мы раньше виделись.

– Студент? Ты один? – она тревожно вглядывалась за мою спину.

– Зачем вы стреляли в Юрия Борисовича Калинина?

– Я? – Она ухмыльнулась и отвернулась к столу. Крепкие пальцы ухватили стопку с прозрачной жидкостью, вздрогнул запрокинутый затылок, женщина крякнула, пустой стакашек тюкнул донышком о стол. – С чего ты взял?

На меня вновь смотрели припухшие глаза. Только испуг в них сменился пьяным задором. Очевидно, выпитая стопка была не первой.

– Вы даже не удивились моему вопросу. Значит, знали о выстреле в Калинина!

– Кто ж об этом не знает. Вся администрация санатория в курсе. Звонили уже. Сообщили.

Черт, какой прокол! Я же сам сообщил эту новость по телефону. Шавка сидела между нами и переводила строгий взгляд с одного на другого.

– Собака взяла след и вывела на вас!

– Собака? – Она покосилась на Шавку. – Дура твоя собака! Или колбасу учуяла. – Женщина подцепила ломоть вареной колбасы, положила на хлеб. Челюсти сомкнулись и смачно оторвали кусок бутерброда.

– Но, подождите, – я вспомнил про пороховой запах рук. – Покажите руки!

Она выставила растопыренные пальцы:

– А что руки? Руки как руки. Я этими пальчиками уже двадцать лет массаж делаю.

Я ткнулся носом в протянутые ладони, втянул воздух. Резко пахло спиртом, будто руки вымыли в нем. Шавка осуждающе склонила морду.

А у Жени руки пахли порохом! И Калинин назвал ее имя! Я горестно опустился на застеленную клеенкой кушетку.

– Правильно, сядь. В ногах правды нет, – участливо сказала женщина. – А Борисыч наш как, жив?

– Врач говорит, ранение очень тяжелое, – промямлил я.

– Может, еще выходят. Большим начальникам всегда лучшие условия. Не то – что нам. Ведь так?

Мне было все равно, я думал только о Жене.

– Стекло звенело. Ты окно, что ли, грохнул? – спросила женщина.

Я кивнул. Она посмотрела на вход:

– И дверь сломал. Платить теперь придется. Ты вот что, давай-ка выпей. Полегчает. Я тебе разбавлю.

Она налила спирт во вторую стопку, плеснула туда воды. И впрямь лучше напиться. Я взял стопку.

«Четвертая, четвертая группа», – застрекотало в голове. Ну конечно! Как я мог забыть об этом? Собака вывела меня правильно!

Я как в калейдоскопе припомнил все обстоятельства первого дня нашей встречи с этой женщиной. У нее была возможность впрыснуть яд в коньяк! И наша встреча в тот злополучный день была не единственной. Я видел ее еще раз! Эти характерные непрокрашенные волосы – я помню их! Это произошло в тот день, когда… Ну, точно! Сейчас я ее дожму! Сейчас мы поговорим другим языком. Вот только выпью для бодрости.

Рука поднялась ко рту, губы коснулись стеклянного края. Я задержал дыхание и глотнул разбавленный спирт.

И сразу кольцо удушья охватило горло. Комната наполнилась туманом и опрокинулась.

ГЛАВА 42

Меня засасывало в бесконечную вязкую воронку, монотонное движение было необратимым и безысходным. Потом вдруг резкий толчок, как удар электрическим током, тело напряглось, веки распахнулись. Трясущийся взгляд выхватил грязный пол. Между ног расплывалась зловонная жижа. Кто-то стучал мне по спине, из раскрытого рта рывками выхаркивалась блевотина.

Уверенный возглас сверху:

– Будешь жить, парень. Все позади.

Я с трудом узнал голос Вадима, поднял глаза. Он улыбнулся и пояснил:

– Когда ты с собакой убежал, я за вами двинул. Чувствую – жареным пахнет. А ты хоть парень и крепкий, но бесшабашный.

Так и голову можно потерять. Хорошо, успел. Вижу окно разбито, потом шум, лай. Я внутрь залез. Тут ты копытами кверху, но хрипишь еще, а рядом стакашек валяется. Я мигом сообразил, что к чему. Антидот тебе всобачил, хорошо он при мне. Считай, с того света тебя вытащил. Коньки бы откинул – точно.

Я осмотрелся. Женщины в комнате не было. Язык с трудом заворочался в кислой слюне, заполнившей рот:

– А где…?

– Тетка? Да там, твой пес ее в коридоре прижал. Не беспокойся, она не сбежит. Он пасть ей на горле держит. А кто она?

– Мать Иры Глебовой.

– Ни хрена себе! Это она все учудила, с ядами, с ружьем? Я кивнул, глаза заметили на столе знакомую коробку с баночками из Ириной сумки. Я вспомнил табличку на двери кабинета, и все стало ясно.

– А Ирина с ней заодно? – не переставал изумляться Вадим.

– Нет, Ира ни при чем, – твердо ответил я.

– Что с мамашей делать будем?

– Сдадим следователям. Они приехали?

Вадим не успел ответить. Послышались торопливые шаги, в кабинет ворвалась Воронина, за ее спиной маячил Николай, с которым она проводила обыск в общежитии.

– Что здесь произошло? – Татьяна окинула все строгим взглядом. – Опять ты, Заколов, накуролесил. Кого держит Шавка в коридоре?

– Ты даже знаешь ее имя? – удивился я.

– Собаки? Конечно. А женщины – нет. Шавка ее не загрызет?

– Шавка, ко мне! – скомандовал я. На пороге, поджав хвост, осторожно появилась собака. Увидев мой одобрительный взгляд, Шавка с достоинством подняла морду, завиляла хвостом. – А твой коллега пусть за женщиной присмотрит. Это та, кого ты разыскиваешь.

– Отравительница? – Воронина сделала знак Николаю.

– Она и меня отравить пыталась.

– Кто она?

– Здешняя медсестра. Мать Ирины Глебовой.

– Так-так. Мать Ирины Глебовой, которая в свое время с Калининым… – задумалась Воронина и строго потребовала: – Объясни!

– Потом. Где Женя?

– Евгения Русинова? – Воронина хмуро потупилась. Я вскочил с кушетки, заподозрив неладное:

– Где Женя? Что с ней?

– Ты только не волнуйся, еще ничего не ясно, – попыталась успокоить Воронина.

– Что с ней? Говори! – Я тряс Татьяну, жестко вцепившись в плечи.

– Она уплыла на моторной лодке… – Ну?

– Она не умела ей управлять и…

– Не умела? Ты говоришь в прошедшем времени?! Что случилось?

– Она врезалась в баржу. Больше мне ничего не известно! – вспылила Воронина.

Я оттолкнул Татьяну и выбежал в коридор.

Сколько времени ушло на бег, я не знаю, но когда остановился, то обнаружил, что нахожусь на кромке пустого причала. В лицо хлестали дождевые капли, под ногами плескалась вода, впереди по течению темнел низкий силуэт большой баржи. Всполохи фонарных огней и неясные крики, доносившиеся с борта, многократно усилили тревогу. Женя! Любимая. Где ты?

Я, не раздумывая, бросился в реку.

ГЛАВА 43

Ранним утром следователь Воронина позвонила в больницу справиться о состоянии Калинина. Мы сидели в кабинете директора санатория.

– Операцию сделали. Все худшее позади, – глубоко затягиваясь очередной сигаретой, равнодушно сообщила она. – Ему повезло, что в патронах была дробь на уток.

– Я хочу поговорить с ним, – решил я.

– Ты? Прямо сейчас?

– Да. Лучше сейчас.

Татьяна хотела что-то возразить, посмотрела на мою еще не высохшую одежду, но потом обреченно махнула рукой:

– Поехали. Мне по пути.

Воронина на собственной «копейке» подвезла меня к городской больнице.

– Тебя подождать? – спросила она.

– Не надо. Потом я хочу побыть один.

– Ты уверен? – Ее рука легла мне на колено. Я не стал отвечать.

– Подожди! – Она дернула меня за рукав, когда я уже открыл дверцу машины. На ее лице блуждали мучительные сомнения. Бескомпромиссного следователя прокуратуры вновь заслонила обычная женщина. – Я хотела спросить, – она замялась. Я равнодушно ждал, за несколько предрассветных часов на злополучной даче мы обсудили, казалось, все вопросы. Она нерешительно выдохнула: – Мы еще увидимся?

– Если вызовешь на допрос.

– Нет, не в кабинете, не по повестке, а… по другому поводу. Ну, ты понимаешь?

Я все понимал. За последнюю неделю я успел понять слишком многое в этой жизни. Можно сказать, я перегрузился знаниями и надорвался.

– Нет. – И я вновь подтвердил: – Я хочу остаться один. Татьяна отпустила мою руку, покорно и безвольно. Я был уже на ступенях больницы, когда она окликнула:

– Заколов! Мне еще понадобится запротоколировать ваши показания.

Блеснули глаза, хлопнула дверца, «копейка» резко сорвалась с места. Такой – решительной и непреклонной – я ее запомнил при первой встрече. Глаза проводили взвизгнувшие на повороте «Жигули».

Следователю районной прокуратуры Татьяне Витальевне Ворониной, раскрывшей громкое серийное преступление, предстояло сегодня еще много дел.

Как и подобает чиновнику высокого ранга, Калинин Юрий Борисович находился в отдельной палате, больше похожей на номер в приличной гостинице. Поначалу к нему пускать не хотели, точнее, никто не горел желанием брать на себя такую ответственность.

– Доложите Юрию Борисовичу, что пришел Заколов. Немедленно! – потребовал я у главврача, добравшись к нему по цепочке нерешительных медслужащих.

Как ни странно, официальный язык и строгий тон подействовали. Вскоре озабоченная медсестра проводила меня в палату.

– Только недолго, – хмуро напутствовала она у порога, но потом смягчилась и добавила: – Пожалуйста.

Калинин лежал на высокой узкой кровати, обставленной медицинским оборудованием, и застывшим взглядом смотрел в потолок. Когда я вошел, осунувшееся лицо с обострившимися морщинами повернулось, взгляд равнодушно скользнул по моей фигуре, и лицо заняло прежнее положение. Ни одна мышца не выдала никаких эмоций.

– Ее не нашли, – тихо сообщил я, неловко остановившись у кровати.

Сейчас я уже не был так уверен, что мне обязательно нужно поговорить с Калининым.

– Я знаю, – выдавил Юрий Борисович, почти не двигая губами.

– Моторная лодка, на которой она уплыла, врезалась в сухогруз. Когда экипаж осмотрел место столкновения, в искореженной моторке никого не было. Рядом на воде – тоже, – монотонно пересказывал я те подробности, которые, по всей вероятности, Калинину уже были известны. – Криков о помощи никто не слышал… Я был потом в этой лодке. Вот что я нашел.

Рука выгребла из кармана разноцветные гладкие камушки от индийского ожерелья Евгении. Я положил влажные самоцветы на белую простыню рядом с рукой Калинина.

Он задумчиво перебрал камни:

– Я купил их в магазине «Ганга» во время последней поездки в Москву. Вместе с тем самым платьем. Женя любила облегающее и не стеснялась прозрачного. Для нее это было естественно, как дышать. Но многим казалось, что она нарочно одевается вызывающе, чтобы подразнить окружающих мужчин.

Он задумался. Я не перебивал. Калинин отдышался и продолжил:

– Вообще, ей с мужчинами общаться было легче, чем с женщинами. Подружек у нее, по-моему, не было. А платье в тот день она надела в первый раз.

– Красивое платье.

– Некрасиво одеваться она не умела. Ты согласен?

– Согласен, – подтвердил я и вспомнил, как прекрасно Женя выглядела безо всякой одежды.

Калинин потянулся ко мне, обхватил пальцы и обреченно прошептал:

– Мы убили ее.

– Тело не найдено. Еще есть надежда, – каменным голосом произнес я.

– Мы убили ее. Ты и я. Убили своим недоверием. – Его ладонь сжалась. – Мы отвернулись от нее в самый важный момент. Мы предатели! Два самых близких человека не подали ей руки и сами подтолкнули к краю обрыва. Ты и я погубили ее. Ты понимаешь?!

Калинин с жаром произносил стандартные фразы, постепенно повышая голос, словно агитировал с трибуны. В комнату сунулось испуганное лицо медсестры. Калинин раздраженно махнул, медсестра скрылась за дверью.

Я понимал, что он прав. Ночью, доплыв до развороченной лодки, я в отчаянии нырял и нырял в темную глубь реки, пока меня не вытащили матросы. Вцепившись в перила, я мерз на борту баржи, глаза метались по равнодушному зеркалу водной глади.

– Выпей, парень, станет легче. – Кто-то протянул мне стакан с водкой.

Я выпил, вкуса не почувствовал, по озябшему телу разбежались теплые волны. Они расслабляли скованные мышцы и приносили отупляющее бессилие.

– Ты поплачь, не стесняйся, – посоветовал кто-то.

Но слезы не шли. А сейчас я почувствовал, как влага скапливается в уголках глаз.

Юрий Борисович вернул мне самоцветы:

– Возьми их себе.

– Нет. Это был ваш подарок.

– Бери! – настоял Калинин. – У тебя ничего не осталось от Жени. Возьми на память.

В ладонь ссыпались гладкие камешки. Они высохли и стали теплее. Я сжимал их, не решаясь сунуть во влажный карман. То, ради чего я пришел, завершилось, но я не решался уходить.

Калинин прервал долгое молчание:

– Почему Лида стреляла в меня? Неужели это месть за грешки молодости?

– Нет. Месть здесь ни при чем. Она опасалась, что вы отнимете у Ирины «Волгу».

– Что? Полнейшая чушь!

– Вы разве еще не поняли?

– Что? Что еще я упустил? Раньше я знал и понимал все, что происходит в моем городе.

Я смотрел на Юрия Борисовича и не мог решиться. Как сообщить такое? Но лучше об этом я расскажу сейчас, чем потом Калинин узнает из материалов следствия.

– Ирина Глебова не ваша дочь, Юрий Борисович.

Он недоверчиво посмотрел на меня и даже попытался приподняться. Лицо прорезала гримаса боли. Калинин рухнул на спину.

– Почему?

– Я понял это, когда узнал вашу группу крови. У вас четвертая, у Иры – первая. Биологически это невозможно, закон природы. Мать Иры, Лидия Николаевна, боялась, что вы рано или поздно об этом узнаете и заберете «Волгу». Автомобиль – ее большая победа в безрадостной жизни. Она не хотела ее потерять.

– А яд, это тоже ее рук дело?

– Да. Она во всем призналась.

– А кто же тогда отец?

– Кто отец Ирины, мне неизвестно. Возможно, не ведает об этом и Лидия Николаевна. Вы лучше меня знаете, чем ей приходилось заниматься. Недавно у нее появилась идея сыграть на отцовских чувствах. Разжалобить и поживиться на чувстве вины отца перед брошенным ребенком. Она скрупулезно перебрала все возможные кандидатуры отцов среди мужчин, имевших связь с ней, и остановилась на вас. Видимо, вы добились наибольших успехов с тех пор и представлялись самой лакомой добычей. Не знаю как, но она убедила вас, что вы отец Ирины. Это сработало. Она ожидала денег, но вы подарили машину. Обман мог в любой момент раскрыться, и она приступила ко второй части коварного плана сразу же, пока у вас не появились сомнения.

Я решил подробно рассказать Калинину о тех выводах, к которым мы пришли после недавней беседы с Ворониной.

– Помните, в тот день, когда вы приобрели машину, вы сначала заехали к Лидии Николаевне на квартиру, выставили на стол продукты, бутылку коньяка? В этот момент она и впрыснула туда яд. Вы, наверное, вышли из кухни. Она растворила кристаллы бромциана в спирте, воспользовалась шприцем, и яд оказался в бутылке. Вспомните, на кухне был медицинский халат, когда вы пришли. Она его как раз гладила. Именно халатом она обмотала бутылку когда протыкала пробку, чтобы не оставить отпечатков. Все делалось в спешке, и к пробке прицепилась белая ниточка. Затем она категорически потребовала, чтобы вы коньяк забрали. Было такое?

– Да.

– Она была уверена, что Ира распивать с вами откажется и вообще вас прогонит, но машину-то вы, как благородный человек, все равно вручите, раз дали слово. Дальше оставалось ждать сообщения о вашей смерти. – Я припомнил, как вздрогнула Лидия Николаевна от телефонного звонка в тот вечер и в тревожном ожидании дважды спросила Ирину: «Кто звонил? Что говорит?» – Она надеялась, что замысел удался. Но вот незадача! Коньяк выпил другой человек! Тогда она предприняла новую попытку. После похорон Воробьева, когда вы вернулись в кабинет, к вам приходила Ирина с просьбой о матери. Ира, кстати, вас ненавидела и даже хотела убить.

Калинин вздрогнул. Я продолжил:

– Я подозревал Иру до самого последнего момента. Вечером на даче я обнаружил в ее сумке целый набор непонятных химикатов. Но это оказались соли, мази, масла, кремы – все, что нужно для лечебных массажей. Лидия Николаевна забыла их дома, и Ира, воспользовавшись случаем, привезла ей. Мы ведь оказались в том санатории, где работала ее мать. А сначала Ира вас действительно ненавидела. Но это скорее была детская обида на отца, который много лет не вспоминал о дочери. Ее понять можно. Потом эмоциональный шок прошел, она привыкла к машине, вошла во вкус хорошей жизни. Одинокая молодая дама на «Волге» – привлекательно и романтично. За последние дни она раскрылась как женщина, расцвела, стряхнула скованность.

– Я заметил, – неожиданно прервал Калинин. – Ты молодец, помог ей. Молодость – она ведь для этого и дается. Но только в зрелом возрасте мы все окончательно постигаем.

Я вспомнил Ирину в последние часы на даче. Увидев мать под арестом, она мгновенно все поняла, обняла ее и долго плакала.

– Ее отношение к вам с тех пор выровнялось. Она переборола себя и даже пошла к вам просить за маму.

– Подожди, – остановил Калинин. – Ира была с ней заодно? Она знала, что она не моя дочь?

– Нет. Лидия Николаевна скрывала все даже от нее. Это точно. – Я заметил, что напрягшееся лицо Юрия Борисовича расслабилось. – Она сама попросила дочь сходить к вам, похлопотать о ее судьбе. Ирина хотела позвонить, но мать настояла на личной встрече. Наверное, это входило в ее план: невзначай проникнуть к вам в приемную. Пока Ира была в кабинете, мать вертелась около секретарши. Тогда она и подсыпала бромциан.

После второго убийства не того человека она испугалась и затаилась. А потом сработал уже наш план. Да, да! Распространив слухи о важном заявлении Калинина, о том, что найден след убийцы, мы подтолкнули ее к активным действиям. Мы ждали удара, правильно просчитали его время и место, но не угадали способ исполнения. Удар пришелся с другой стороны.

Лидия Николаевна каждый день разговаривала с дочерью по телефону и узнала о предстоящей поездке на служебную дачу. Ей нетрудно было выяснить, что едут именно в ее санаторий. Администрация, естественно, суетилась, готовилась. Яду она уже не доверяла. Практически невозможно отравить конкретного человека, не находясь в компании. Слишком велика вероятность, что яд примет не тот. К тому же с нами была ее дочь. То, что она не привлекла ее к выполнению своего замысла, как раз и говорит о полной невиновности Ирины.

Лидия Николаевна хорошо знала территорию дачи и санатория. Она догадывалась, что в охотничьем домике имеется оружие. Она заранее подготовилась, зарядила ружье и даже смазала дверь служебного входа.

Когда полностью стемнело, она взяла ружье, пришла в парк и стала выжидать удобного момента. Когда вы оказались рядом, она окликнула вас. Вы шагнули в кусты. А дальше… Дальше был выстрел. Она бросила ружье и вернулась в санаторий. Женя была рядом, побежала на шум, споткнулась, ее руки угодили на ружье. Потом она бросилась к вам, платок зацепился за куст. Все улики были против нее. И Воронина, я, мы… Ну, в общем, мы жестоко ошиблись.

– Я искал Женю.

Калинин сглотнул тяжелый ком в горле. Я поднес к его губам стакан воды с прикроватной тумбочки. Юрий Борисович благодарно глотнул и продолжил. Было видно, что ему хотелось объясниться:

– Я понял, что ты и Женя в бане. Вдвоем, скрывшись ото всех, в темноте. А на полу ее платье… Я не решился вас обнаружить. В тот момент мне было гораздо больнее, чем сразу после выстрела. А перед выстрелом я услышал голос. Меня звали. Я подумал, что Женя хочет объясниться, рванул в кусты и… Все-таки мы ее убили. Воронина как следователь давила на нее, почти впрямую обвиняла в убийствах. Это ее работа. Но я! Я ее не защитил. И ты, лучший школьный друг, отвернулся. Это было последней каплей, доконавшей ее.

Дальше говорить он не мог. Я тоже. Мы отвернулись, чтобы не видеть слабость друг друга. Я украдкой размазывал кулаком слезы по щекам. Молчание длилось долго. Мы застыли в воспоминаниях. Каждый в своем. Но их объединял жаркий ускользающий образ грациозной девушки со жгучим взглядом из-под водопада черных волос.

Заглянула медсестра. Испуганно засуетилась около бледного Калинина. Я вышел, не попрощавшись. В голове засели хриплые слова: «Мы убили ее. Мы убийцы. Я и ты».

Тело Жени так и не нашли.

Через неделю я покинул город Горький. До этого мне пришлось еще не раз встречаться и с Ириной Глебовой, и с Татьяной Ворониной, и с Ольгой Карповой. Я должен был сдавать практику и отвечать на вопросы следствия. Близкие женщины превратились для меня в безликие живые объекты: преподаватель, следователь прокуратуры, сокурсница. Былой пожар возбуждения сжался в теплый огонек поминальной свечи. В мягком пламени долго мерцала стройная фигура и затаенная улыбка самой удивительной и прекрасной женщины в моей судьбе – Женечки Русиновой.

Content

Сергей Бакшеев
Отравленная страсть

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43