Брайан Майкл СТЭБЛФОРД

ВРАТА РАЯ

Внутри нас есть что-то, что не хочет уходить, что всегда хочет вернуться, нечто, спасающее нас от самих себя, что делает нас тем, чем мы являемся. Оно питается нашей кровью, ласкает нам кожу и вонзает жало в пространство за глазами.

Деревья начинают двигаться и уходят прочь, образуя шеренги и толкаясь руками. Цветы падают с неба, а дождь льет как слезы, теряясь в тумане. Вся белизна мира уходит прочь, оставляя вас под луной, в безграничном море черноты, горящей в море слез.

Затем исчезла и луна, глаза затуманились веками тьмы, веками мира, опечатавшими вас. Навечно.

И КАК-ТО РАДОСТНО, ЧТО ЭТО ВРЕМЯ НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ.

ПРОЛОГ

Вы идете по коридору. Из стен вырастают руки; их медлительные скользкие пальцы ощупывают ваши кисти и лодыжки. Паутина цепляется за лицо, лаская его, и вы чувствуете на себе взгляды огромных жирных пауков, следящих за вами. Они недвижимы, но это вас не радует.

Поблизости есть духи, но вы никогда не увидите их. Они внутри стен, где привидения предпочитают жить по соседству с холодным камнем. Это ваша судьба: ждать ухода вечности, погребаемой в монолитный камень, пробираться через барьеры, находясь в стороне от места, в котором живут другие.

Другие?

Теперь, вы один из них. Иллюзорное создание, бессмысленный, как нуклеиновая кислота, разлитая в грандиозной игре жизни. Плоть и кровь… плоть, созданная для того, чтобы чувствовать боль; кровь, сочащаяся внутри так, что кажется наименьший булавочный укол проткнет вас, прольет и сморщит, и будет кормить вампиров до тех пор, пока вы не ссохнетесь и не угаснете, и не уйдете, чтобы покрыться грудой холодных-прехолодных стен.

Вампир поблизости и не следует забывать об этом. Он никогда не пьет вина. Как прекрасны эти звуки… но ему они не нравятся, они нереальны. Глаза его не мечут красные молнии, у него нет клыков. Он — создание теней. Его лицо чересчур безобразно даже для того, чтобы его представить. Вы никогда не слышите как он подходит, но всегда осознаете, что вас хватают. Это чувство сродни удушью. Смертоносное, тошнотворное тепло: мгновение, когда нет дела ни до чего. Как тяжело вам пытаться сделать что-то, вы не можете двигаться, вы пытаетесь оторвать свои члены, но в них тяжесть: и кровь, кровь сжимается внутри… сжимается до тех пор, пока не взорвется…

Попробуйте кричать!

Это сон!

Все не так, как вам кажется.

(Вы знаете, это сон. Вы всегда знаете… Но какая разница, если вы не в состоянии избежать его? Пробуждение тоже является сном, но вы не можете пробудиться от существующего пробуждения, как и не сможете пробудиться от существующего сна. Почему же тогда у существующего сна есть и существующее пробуждение? У сна есть инерция и он не даст вам уйти, вас схватят и будут сжимать до тех пор, пока вы не взорветесь как волдырь и не будете кровоточить, кровоточить…)

Стыдно.

Но вы не должны никого обвинять. Вот лестница, которая поднимается все выше и выше, круг за кругом. Ступеньки — деревянные, дерево покоробленное, а посредине они обвисли. Они — гладкие (полированные? смазанные жиром? воском от свечей или мертвой человечьей плотью?), изгибаются, с каждым шагом вы рискуете поскользнуться, но нельзя ступать жестко и вы почти плывете, если делаете это хорошо… плывете и летите с распростертыми руками и ногой на весу сзади, словно фигурист на льду.

Но плавание заканчивается. Чувствуются тиски рук и удушающее течение из глубин. Лестница становится круче, стены нависают, и вы знаете, что когда достигнете вершины башни, места для отступления не останется, и ночное небо не будет вам помощником, потому что звезды так же холодны, как и чертовски далеки.

Насекомые, летающие ночью, нисколько не лучше пауков и мышей, которые садятся на ваше лицо и душат вас шерстью, пока не всосутся в вашу кровь и приведут вас в бешенство, которое не излечит даже метод Пастера… но лестница все тянется и тянется, и другого пути нет.

Нет пути вовсе.

И нет времени.

Ваше дело простое.

Раскайтесь в своем преступлении.

Вы слышите его приход сейчас, как гам за обитой бронзой дверью, шум, напоминающий остановку воздуха в горле, раздраженном и тяжело вздыхающем, и вы знаете, что бегство невозможно.

Даже здесь! Вы завываете (молчаливо), словно в удивлении, хотя всегда знали, или желали знать…

Бегство в космос.

В гонке не победить. Вам следует встретить это лицом. Вы вне пределов досягаемости собственных рук и пытаетесь лететь, закинув голову назад, будто ищете солнце, страстно желая парить, но все, что происходит — это то, что вас ждут руки, хватающие и сжимающие вас до тех пор, пока не затрещат кости. Ваша обувь погружается в мягкое дерево, засасывающее ее внутрь, но вы ступаете так же, как и вошли сюда — плотно собравшись, точно человек на перекрестке, а тени обтекают вас с их болезненным теплом и своим любовным касанием, все готовы смеяться.

Это все сон, говорите вы себе снова и снова, потому что думаете, что если вы это говорите достаточно часто, то сможете выпрыгнуть за двери сна.

Я хочу уехать.

Должен вас огорчить…

Мне нужен ты…

Но все это безнадежно, и вы знаете об этом. Теперь вы во власти вампира и он управляет всем этим. Вы в его милости, но ему неведома милость. Он может пережевать вас и выплюнуть, а вы беспомощны, потому что в вашем сердце растерянность, и вы хотите его. Вы всего лишь мешок крови и желаете, чтобы вас выдавили.

Через мгновение после того, как он обовьется вокруг вас, вы не будете измордованы сразу. Но вы поймаете облик, который слишком безобразен, чтобы на него смотреть. Зрелище, достаточное для того, чтобы почувствовать ужас.

Не бывает течения, которое только приливает и отливает, когда-то, оно подмывает и обрушивает берега.

Вы не в состоянии кричать, вам не оставили такой возможности; все что вы можете — это шептать про себя.

ЭТО СОН, СОН, ИДИОТСКИЙ, МЕРЗКИЙ СОН…

И вампир открывает свой красногубый рот, чтобы показать вам тьму внутри.

…и он говорит:

КОНЕЧНО, ЭТО СОН.

ОН — МОЙ.

Конец кошмара.

Из-за него я проснулся в поту. У меня всегда так бывает. Простыня липкая от пота, измятая и скомканная, обмоталась вокруг моих лодыжек.

Я пытаюсь распутать ее.

Первым чувством является глубокая вера. Я пробудился. Ушел от этого кошмара, вернулся в мир реальности. Ничто в этих тенях не может мне повредить.

Я включил настольную лампу, чтобы убедиться. Проверил бледно-голубые стены, хроматографы, эскизы видов марсианских пейзажей и Кукхэма на Темзе. Чисто и опрятно. Сердце медленно успокоилось, паника ушла.

Существуют ли они?

Пытаюсь вспомнить, и затем осознаю. Это не просто кошмар. Необходимое, но не достаточное условие.

Он был таким длинным, но я его не забыл и в нем нет ни тени сомнения. Когда он настоящий, то он — настоящий. Он не надоедает, он реальность.

Моя рука начинает дрожать, я напрягся. Необходимо взять себя в руки. Я могу пройти через все это… Знаю, что могу… если только начну осторожно и все сделаю правильно. Никто не должен знать, да и никто не узнает, если только я буду осторожен!

Последнее, что мне запомнилось — и вовсе буднично. Канун Нового Года. Счастливое Рождество, две тысячи четыреста сорок четвертый… Не мог ли бы ты сказать мне, а что же случилось за последние несколько часов две тысячи четыреста сорок третьего?

Я подумал, что нет.

Это было не из-за выпивки. Я пропустил всего лишь стаканчик. Во всяком случае, помню лишь один… но что-то со мной еще не в порядке, да и похмелье меня не мучит. Провалы в сознания у меня не из-за пьянки. Все что получает мистер Хайд происходит не из-за алкогольных полосканий или веселящих таблеток. Там был Зено… все были, кроме Шумана. И все это не могло продолжаться более часа. Что же можно сделать за час, особенно на вечеринке, в окружении многих людей? Даже если я на самом деле обезумел, кто был этому причиной? Вечеринка является защитным камуфляжем. На ней вы можете делать все, что вам заблагорассудится. Совершенно мило, если вы ничего не делаете. Можно крупно разыграть, хотя это и не должно задеть Ли Каретту. Можно попасть в точку по их оценке… а можно и нет.

Я полагал, что все это осталось на Земле. И я в действительности оставил Землю.

Ведь Сул чертовски далеко. Пятьдесят шесть миллионов километров от ближайшего привала. Ты считал, что убережешься, забравшись на орбиту с мертвым миром, за три гиперпространственных перехода от Земли и на Крутящемся Камешке под ногами? Рассчитывал, что невменяемость оставит под чужой луной?

Никто не должен знать! Могут сейчас же отправить домой. Только не теперь. Я скрывал это раньше, сумею и теперь. Если сомневаетесь, проверьте. Я в состоянии это сделать. Знаю, что смогу. Что значит час памяти, когда ты среди друзей?

Я откинул голову на подушку, но не для того, чтобы спать. Не мог понять, ну что же так непонятно во сне? Сон — это то состояние, в котором приходят кошмары.

Вот то состояние, в котором стоит провести Новый Год!

Конец кошмара?

Да, может быть.

А может и нет.

1

Я сидел у телевизора и перелистывал страницы самого последнего бюллетеня, когда Зено постучал в дверь. Не ожидая моего приглашения, он вошел.

Он глянул через мое плечо, чтобы увидеть, что демонстрируется на экране.

— Праздник, — сказал он. — Ты собираешься обойтись без него, а?

— А у тебя на Каликосе есть праздники?

(Это была одна из тех глупых мыслей, которые внезапно кажутся необычными не из злого умысла. Я как-то прежде не думал, что чужеродные существа, пусть даже и похожие на людей, имеют праздники).

— Конечно, — ответил он. — Даже этот праздник — начало Нового года.

— Но не Рождество?

— Нет, — сказал он. — Рождества нет.

Он бы улыбнулся, если бы мог, я уверен в этом. Анатомически, как и все каликосцы, с человеческой точки зрения, он выглядел грустным. Конечно, у них была своеобразная шкала мимики, но по нашим меркам, выражения его лица являлись всего лишь разновидностью постоянной мины, от небрежно грустной всевозможных оттенков до предельно печальной. В общем-то, оно соответствовало его жизненному пути. По его мнению мир не был благоуханным, тем, что мы с вами называем полным жизни. Сам Зено был темно-зеленого цвета, с чешуйками алмазной формы жесткого покрова, и несколько эксцентричными хрящевыми отростками там и здесь, но помимо всего этого, он был мало примечательным.

— Это не работа, — уверял я его. — Я лишь принялся за новейшие разногласия между биохимией и таксономией. Мы копаемся, чтобы суметь в них разобраться. Генетики всегда должны быть третейскими судьями в подобных спорах. Хороша была вчерашняя вечеринка, не так ли?

Мне следовало бы восхититься манерой, которой я усыплял его бдительность. Но расследовать все необходимо было быстро.

— Не уверен, — осторожно ответил он. — Трудно узнать, что человек считает хорошим.

Зено — это не его «настоящее» имя. Это было всего лишь имя, которым он пользовался, проживая среди людей. Он иногда говорил, что уже подобрал себе имя более современного философа, но «Шопенгауэр» слишком громоздко и, после изучения возможных кандидатур, он склоняется к тому, чтобы назвать себя «Кант».

— Мне кажется, я слишком много выпил, уж слишком туманны мои воспоминания.

Это надежно. Всегда следует подготовить себе алиби.

— Странно, — сказал он. — Мне показалось, ты пил весьма умеренно и рано отправился спать.

Я нахмурился. Это не обнадеживало. Возможно, в момент потери памяти меня уже не было на вечеринке. Если это так, тогда у какого черта я был? И что там делал?

— Вижу, Скарлатти считает, что у него вирус, подхваченный от его подопытного мышонка, — сказал я, указывая на страницу бюллетеня, которая была на экране. — Мне думается, это бред параноика.

Зено изменение темы беседы принял грациозно.

— Не думаю, что мышь слишком мучилась, — произнес он. — Когда я последний раз говорил со Скарлатти, она была в прекрасном состоянии. Тем не менее, это серьезная вещь. Перекрестно-системная инфекция не проходит легко, даже предположительно. Однако…

Он вежливо кашлянул, и я вспомнил, что он, должно быть, пришел по делу. Последнее, что он сказал, было упоминание о празднике. Он не опустился до обсуждения нуклеиновых кислот, общей или прогрессирующей индукции экспериментов.

— Чего стоишь? — спросил я.

— Шуман хочет тебя видеть.

— Почему же он не воспользовался видеофоном?

— Он воспользовался. Говорил со мной. Он хочет видеть нас обоих.

На мгновение я очень встревожился. Теперь же был просто обеспокоен. По крайней мере, если я что-то натворил, то Шуман еще не знает, что это исходит от меня. Я озабоченно сглотнул. Что же я мог сделать на Земле через час после наступления Нового Года, что привлекло так быстро внимание директора к моей скромной персоне? Но ведь тогда мы уже не были на Земле? Мы были на Суле, в месте, где человек, делающий что-то, что не в состоянии вспомнить на следующий день, может быть опасен для окружающих.

— О'кэй, — согласился я.

Выключил дисплей и встал. Зено был выше меня почти на голову. Не знаю, был ли он просто высоким индивидуумом среди своего народа или каликосцы — раса гигантов. Несколько каликосцев были на марсианской базе, еще какое-то количество на Земле, но у него было уникальное положение. Он был чужаком, помогавшим нам в изучении чужеродной биологии. Он был очень полезен, не только потому, что хорошо работал, но также и потому, что обладал целой традицией научных исследований, отличной от нашей собственной. Без сотрудничества с Зено мне не удалось бы добиться тех успехов, которых я добился. Мы были хорошей командой.

— Какие праздники есть у вас на Каликосе? — спросил я по пути к административному отсеку.

— Имеются ли какие-либо отличия? — поинтересовался он. — Я полагаю, да. В путях. Они установлены традицией. Гораздо легче назначить праздник, чем отменить его. Как и ваши, наши дни отдыха унаследованы из прошлого. Некоторые — религиозные праздники, другие — служат напоминанием о важных исторических событиях.

Никто не мог не изумиться параллелям в развитии людей и каликосцев. О них было легко думать как о человеческих существах в смешных костюмах карикатурах на нас. Их мир, казалось, имеет так много общего с нашим собственным, что мог бы быть созданием какого-то сатирика, если исключить то, что сатира испытывает нехватку многозначительности. Биохимическая судьба, казалось, не имела ни чувства юмора, ни дидактических возможностей.

До кабинета Шумана было не далеко — административный был направо от резидентского в противоположном направлении от лабораторных комплексов. Руководители не любят ходить далеко к рабочему месту. Его помощница с сердитым выражением на лице энергично жестикулировала нам. И это показывало, что она не на службе сейчас. Ее, очевидно, вызвали для обычных целей, и по-всему было видно, что долго задерживаться она не собирается.

— Погляди, — сказал я Зено. — Мы, люди, давно разучились относиться к праздникам серьезно. Вот почему мы — раса хозяев Галактики. Держу пари, ты лишишься еще многих воскресений.

Времени ответить у него уже не осталось. Мы были в главной приемной.

Шуман был лысым, и его борода контрастировала со сверкающей головой. Возможно, мы его побеспокоили. Он как раз собирался уходить.

— Что-то случилось, — сказал он.

Я сжал зубы и приготовился к дурным новостям.

— Сорок минут назад пришло сообщение с гиперпространственного лайнера "Земной Дух", — продолжал он.

— Они порожняком с Земли и пополнят здесь запасы. Они реквизируют пищу, оборудование… и вас.

Я никак не мог взять в толк. Я был готов ко всему, но не к таким новостям.

Зено, должно быть, тоже удивился. По крайней мере, он ничего не сказал. Мы оба ожидали от Шумана продолжения.

— Если будет какой-либо повод, — сказал он, — мы будем стараться оставить вас.

— Найдите зацепку, — услышал я свой голос, как бы со стороны. — С каких это пор Сул стал дозаправочной базой для звездолетов? И с какой стати нас записали в подкрепление? Я в самом деле не хочу становиться членом экипажа "Земного Духа" или любого другого звездолета.

Директор пожал плечами.

— Садитесь, — сказал он. Он никогда сразу не распределял обязанностей, а тратил немного времени, чтобы подготовиться к ним, как бы мимоходом.

Мы сели. Шуман тоже.

— "Земной Дух" задержали с марсианской базы в момент выхода из гиперпространства, — сказал он. — Он тоже двигался к Земле. Джесон Хармалл… он из агентства космических происшествий на марсианской базе прибудет сюда, чтобы его встретить. Он доставит женщину по имени Ангелина Хесс… Это имя что-то значит для вас?

Я глянул на Зено.

— Она биолог, — пояснил я. — Физиология… связана с нашей областью. Очень хороший специалист.

— Возможно, — продолжал Шуман. — Она тоже высокого мнения о вас. Она назвала ваш тандем единым целым. Хармалл запросил вас, как секундантов, а требованиям его я должен подчиняться.

Долгое время я не мог сообразить что к чему, пока через несколько минут до меня не дошло.

— Боже мой! — воскликнул я. — Они нашли ее! Землю Три!

— Я полагаю, — пробормотал Зено, — мой друг имел в виду Каликос Три.

Разным образом это означало одно и то же. У нас числилось двенадцать миров, входящих в земноподобную биологию, но только два из них были мирами с разумными человеческими существами, где люди и каликосцы могли гулять совершенно свободно. Остальные не имели жизни более сложной, чем простейшие одноклеточные, и кислорода было слишком мало для дыхания человека. За пятьдесят лет мы нашли всего лишь третий мир. И все же это было слишком много, словно я попал в мишень точно в установленное время и место. Политически рассуждая, Земля-III могла принадлежать Джесону Хармаллу (кому угодно), но биологически, она определенно могла стать моей. И Зено, конечно. Не стоит упоминать Ангелину Хесс… я был уверен, существует достаточно возможностей оставить ее за бортом.

— Не уверен, что понимаю, — между тем сказал Зено. — Любой, кажется, действовал бы так, хотя в этом деле была некоторая настоятельность. Но не лучше ли вернуть "Земной Дух" на орбиту Земли, чтобы оснастить его как следует?

— Это весьма долгий путь, — возразил Шуман. — Орбитальная звездная станция сейчас на другой стороне солнца. А "Земной Дух" должен вернуться назад с минимально возможным промедлением. Вас ожидает не приятное и увлекательное путешествие. Существуют определенные проблемы.

— Сколько? — поинтересовался я. — И какие?

Директор отрицательно покачал головой.

— Ничего не могу сказать по этому поводу, — посетовал он. — Нам сообщили только то, что необходимо сделать. Корабль причалит через тридцать шесть часов. Можете ли вы уладить за это время свои дела здесь? Кому можно передать ваши обязанности?

Я вздрогнул от неожиданности, потому что уже совершенно потерял интерес к своим обязанностям.

— Вы должны знать лучше меня, — ответил я.

— Мне не известно, с какими проблемами они там столкнулись, — сказал Шуман. — Все что мне известно, так это то, что гиперпространственный звездолет "Земной Дух" вернулся домой с другим кораблем — «Ариадной».

— Никогда не слыхал о гиперзвездолете «Ариадна», — заметил я.

— Совершенно верно, — согласился Шуман. — Если верить документам, корабль «Ариадна» оставил орбиту Земли триста пятьдесят лет назад. Он проделал долгий путь.

Я уже был переполнен удивлением. И не мог скрывать его.

— Хорошо, хорошо, — сказал я так, словно это была самая естественная вещь в мире. — Значит, один из летающих морозильников растаял. План «В» после всех перипетий сработал.

— Прошу прощения, — вмешался Зено. — Я не совсем понял.

Я глянул на Шумана, но тот опустил глаза, давая мне возможность объяснить.

— Это произошло задолго до того знаменательного момента, когда две наши расы открыли, что они не одни, — сказал я. — После того, как мы впервые обнаружили, что гиперпространство открыло нам широкую дорогу во Вселенную. Но мы не могли ориентироваться в ней. Мы потеряли какое-то количество кораблей, которые не смогли найти дорогу домой. Затем стали посылать одни гиперпространственные корабли. Зонды возвращались назад через ничто. Они помогли нам определить, как велик космос и как мала Солнечная система. Люди поразились, узнав то, что сейчас кажется очевидным. Без точных координат, гиперпространство всего лишь безбрежное море из ничего. Оно стало понятным для людей достаточно быстро. Для этого понадобилось всего лишь перевести гиперпространственный звездолет обычным пространством до Альфы Центавра или Плуто, чтобы затем вернуться назад в гиперпространство. Все это делало освоение вселенной делом медленным и болезненным, но это все, что мы могли делать — и все, что мы делаем…

— Теперь, конечно, мы используем автоматические корабли, которые настойчиво посылаем с орбиты Земли, нацеливая их на все звезды типа Ж, находящиеся поблизости. В те дни не было столь очевидно, что существовал иной путь. Мы еще не знали, как мало таких звезд, имеющий планеты для заселения — хотя и предполагали, что поблизости их нет, исходя из факта, что еще ни один гиперпространственный звездолет не вернулся. Умные парни решили, что поскольку гиперпространство так сложно, то гораздо проще положить в корзину яйца. Поэтому летающие морозильники были рассчитаны на то, что их экипажи периодически меняются, а пассажиры находятся в анабиозе, как яйца, готовые стать цыплятами к определенному моменту. Главная идея была в том, чтобы они, путешествуя от звезды к звезде, отмечали переходы, но долго не оставались бы у них. При известных обстоятельствах, как было задумано, они нашли бы новую Землю и могли бы сесть для ее колонизации.

— Не вижу в этом смысла, — хмыкнул Зено.

— Нет, — возразил Шуман. — Теперь нет. Но тогда казалось, что есть. Теперь мы знаем, что существует очень и очень мало миров, пригодных для обитания; и мы также знаем, что можем жить везде, если есть подходящее место для заселения. В те дни такие вещи не были столь очевидными. У нас не было стандартов для сравнения. Существовал расхожий миф, настоящая тема для болтовни на пару сотен лет, что где-то в космосе мы можем найти райскую планету — зеленую, любимую и гостеприимную, только и ожидающую переселения людей. Действительно, мы думали, что их десятки. Идея колонизации двадцати или тридцати планет через гиперпространство, казалась не вызывающей сомнений. Но слишком трудно поддерживать достаточный интерес к проблеме, чтобы посылать корабли в путешествия… и слишком много кораблей, чтобы искать маловероятное. Теперь, конечно, если мы действительно стучимся во Врата Рая, следует основательно позаботиться обо всем, даже если понадобятся тысячи поездок — потому что мы знаем, что это случается раз в дюжину поколений. Раньше надеялись, что это будет достаточно обыденной вещью: достаточно одного решительного наскока. И подобная тактика, казалось, имеет смысл.

— Это было не совсем так, — воспротивился я. — Шла последняя четверть двадцать первого века. Время Великого Краха. Мы делали большие шаги в космосе, а спотыкались о свой дом. Сама Земля была на неверном пути. Корабли-колонии имели другое предназначение: они были разновидностью политики страхования. Семена… на случай, если родительское гнездо погибнет. Большое количество яиц во многих корзинах, понимаете?

— Думаю, да, — ответил Зено.

Я снова повернулся к Шуману.

— Как далеко забралась «Ариадна»?

Он покачал головой.

— Никаких фактов… нет записей, указывающих, что они пользовались гиперпереходом. Приняв в расчет релятивистский эффект, я могу сказать, что корабль покрыл сто пятьдесят-сто восемьдесят световых лет. Известное пространство, как мы привыкли его называть, является неровным сфероидом около шестидесяти световых лет радиусом. Только Ж-тип звезд в его пределах является «известными», конечно… и не все из них. Мы можем сделать все лучше, если будем усерднее работать. Больше кораблей, лучшая стратегия, больше здравого смысла. Станция на расстоянии ста восьмидесяти световых лет — даже если это будет всего лишь станция, а вовсе не мир для заселения, — очень полезная ступенька.

— По направлению к галактическому центру? — спросил я.

Он кивнул. После небольшой паузы добавил.

— Это все, что мне известно. Терпеть не могу подталкивать вас, когда такие замечательные известия, но здесь еще есть дела, которые необходимо закончить. Мне бы хотелось спросить — нет ли у вас работы, которую вы могли бы закончить за полтора суток?

— Кому нужно передать нашу работу?

— Это уже ваша забота, — возразил Шуман. Это было сказано таким тоном, словно директором был я и знал, кому можно подкинуть дополнительную нагрузку. Лично я простил ему жесткость. После всего сказанного, он оставался на Суле, в то время как нас посылали на Большое Приключение.

— Пошли, дружище, — позвал я Зено, — все дело в том, что мы нужны цивилизации. Мы — конкистадоры новой Земли.

Я оглянулся на Шумана и сказал:

— Наверное, они думают, что мы классные ребята, если выбрали из массы достойнейших людей именно нас.

— Об этом ничего не знаю, — ответил директор, приглаживая назад несколько седых волос, еще остававшихся у него. — Может, они считают, что вас можно использовать как расходный материал.

Я рассмеялся. Потому что в самом деле подумал, что это была шутка.

2

Мы вернулись назад в лабораторию, и сели лицом друг к другу у главной скамьи.

— Что нам следовало бы сделать, так это решить, с каким проектом мы можем повременить, а какие следует передать другим, — сказал Зено. — Было бы значительно легче, если бы можно было отложить наш отъезд. Есть по крайней мере полдюжины дел, которые необходимо сдать в бюллетень до отъезда. Материалы нуждаются в дополнительном аннотировании.

— Зи, — заметил я, — у тебя искажено чувство очередности. Ты в самом деле полагаешь, что любое из этих дел нужно теперь?

— Конечно. Ведь это дела.

— Это — утиль, — возразил я. — Грязь из какого-то куска скалы. Бросовая жизненная система. Эволюционная абэвэгэдейка, азбука. Жизненные мешки химикатов. Уверен, их нуклеиновые кислоты плещутся в своих микроскопических клетках. У них свои мутации и свои вирусы, и все другие скверные маленькие неприятности, которые наследует плоть, но все это потерянное время. Никого это не волнует. Если такая жизненная система была бы размазана Новой, никто бы не проронил и слезы. Это упражнение для развития пальцев, Зи… оно позволяет нам практиковаться перед настоящей работой, отшлифовать нашу технику и заострить ум. Но оно ничего не предлагает… оно даже не угрожает нам, даже если какой-то вирус будет способен напасть на нее. Забудь это!

Он вежливо выслушал меня, затем поднял трубку телефона.

— Вызываю Тома Торпа, — произнес он. — Он сумеет разобраться в моей дряни прежде чем нас заберут. Я полагаю они возьмут нас?

Я кивнул, но не ответил на его вопрос. Лишь прислушивался как он извинялся перед Томом за то, что беспокоит его в праздник, и просит уделить ему время и спуститься в лабораторию. Том согласился, отлично. Как и все, включая меня, он был помешан на своей работе. Сообразительность существенная черта характера тех, кто смог получить направление в лаборатории Сула, что само по себе означало близость к вершинам профессии. Хотя вырвать человека из гравитации Земли и доставить его к Марсу было не просто, однако ни у кого не вызывало сомнения, что это следовало делать.

Зено был, конечно, прав, но я все еще хотел урвать немного времени, чтобы тщательно обдумать все. Это была одна из тех вещей, о которых мы все мечтали… кроме, конечно, того случая, когда нас мучили кошмары.

— Ли, — мягко произнес Зено (мое имя Лиандр — Ли точно так же сокращается как и Зи), — ты ведь не знаешь, нашли ли они обитаемый мир… или нашли ли они вообще мир. Мы только знаем, что «Ариадна», находясь в гиперпространственном переходе, обратилась за помощью. Там могла возникнуть своя собственная проблема, никак не связанная с открытием новой планеты.

— И поэтому они нуждаются в психологе и двух генетиках, специализирующихся на чужеродных жизненных системах?

— Кто знает? — спросил он.

— Уверен, — ответил я. — Корабль был захвачен лягушкоподобными чудовищами — монстрами, напоминающими лягушек даже больше, чем ты. Или длительное облучение космическими лучами породило некую безобразную жизненную форму в инкубаторной фабрике, которая начала питаться свежим мясом полноправных членов экипажа. Тогда снова…

— Тогда снова, — уступил Зено, — они могли найти новый мир с жизненной системой, немного жутковатой. Их собственные биологи не могут с ней справиться, поэтому они и отсутствовали триста пятьдесят лет. Я согласен… бритва Оккама отсекла твою версию. Теперь есть большая работа для двоих.

Том Торп пришел в лабораторию и подозрительно осмотрел нас.

— Привет, Зено, — поздоровался он. — И ты, Ли, здесь? Куда ты исчез прошлой ночью?

Это был главный из десятка вопросов, смущавших меня.

— Ну… ты знаешь, — сказал я, надеясь, что он не знал. Тридцать шесть часов и меня здесь не будет, и никому до этого не будет дела.

— Иногда, — заметил Том, — у меня появляется чувство, что ты антиобщественный элемент. Ну, в чем дело?

Я весьма пространно рассказал ему, что случилось. Так, чтобы он забыл эту небольшую прелюдию к нашей беседе. С помощью Тома мы начали разрабатывать план изменения работы, которую мы сделали для кого-то. Мы кое-что сделали в биохимии, психологии и совсем немного в патологии. Все дело в изменившихся определениях. Как объяснил Зено, еще оставалась немалая работенка. Если бы направление, в котором мы работали до этого, не было потеряно — продолжали бы мы разрабатывать наши линии или нет — у нас было бы до черта написано. Мне надоело записывать и я отставил диктофон. Запись никогда не была моей сильной стороной.

После полудня я попытался получить разъяснения для того, чтобы послать телеграмму матери, но моя просьба была отвергнута. Они называли это "информационным временным контролем", но на самом деле под этим подразумевалась цензура. Космическое Агентство очень чувствительно к подобным вещам. Они всегда говорят Советы, но никогда свободная пресса. Марсианская база является независимым политическим районом во всем, кроме имени, и не означает республику. Нет даже тени демократии. Для этого, конечно, существовали причины. Они всегда находятся. Я урвал время, чтобы написать матери письмо. Некоторые части его, вероятно, будут вычеркнуты и предстоит «неизбежная» задержка в передаче, но достаточно будет ей дать знать, что я переезжаю и не нужно беспокоиться, если она долго обо мне не услышит.

Ей это не понравится. Как-то, в течение последних лет, она убедила себя, что Сул неподалеку, за углом, и мы иногда смотрели друг на друга по телику. Она не воспринимала вещи такого рода, как прыжок через гиперпространство, и кто может ее в этом обвинить? Это было нелегко даже для нее… моего отца убили, когда мне было три года, и в течение пятнадцати лет я был ее единственным компаньоном. Потерять меня в космосе было бы достаточно скверно. Потерять же в гиперпространстве было несколько лучше, чем получить известие о моей смерти.

Я подготовил длинное письмо и пообещал, что каждый ГПП-корабль, который вернется с нового маршрута, будет доставлять от меня весточки. Она была приучена постепенно к моему отсутствию… первой был университет, затем назначение в Америку, затем Сул. Хотел бы я знать, приземлюсь ли когда-либо на Землю и доживет ли она, чтобы увидеть день, когда я это сделаю. Это была невольная мысль, ввергшая меня в ту разновидность одиночества, которую я совершенно не мог переносить.

Я всегда ел в своей комнате, или в лаборатории. Я не переносил общую комнату, даже если и знал, что в меню есть что-то особенное. Поглощая привычный рацион из синтетической пищи, я продолжал обдумывать свое положение. Большое Приключение скрывалось в засаде на несколько часов в будущем, и я не хотел, чтобы кто-либо еще спрашивал, где я был в течение критического часа. Кто-то, полагал я, должен знать, но мне не хотелось встречаться с тем, кто мог бы заинтересоваться состоянием моей психики.

Когда я наконец отправился спать, заснуть не представляло особой трудности, и если я спал, грезы милосердно обошли меня.

3

Следующий день был длинным и утомительным, каким только может быть дело приведения в порядок нашей работы. Когда мы раскрутили все это, я отбросил пустяковые ссоры с Зено для того, чтобы сбросить свое раздражение и решил, что настало время замкнуться и изолировать себя.

Я выбрал один из валов ступицы, и карабкался по ступенькам на верхние палубы до тех пор, пока позволяла идти лестница. Я двигался по направлению к ступице станции и, по мере того, как я шел, гравитация уменьшалась в соответствии с изменением угловой скорости. Мне всегда нравилось это чувство постепенного уменьшения веса, когда ощущаешь легкое расслабление. Уменьшение бремени тела всегда разгружает мозг.

Перемещение из кружащейся станции в «неподвижную» ось дало мне чувство небольшого головокружения и мне пришлось присесть, чтобы сделать паузу у главного входа. Потому что в оси сила гравитации была равна нулю и этого оказалось достаточно, чтобы заставлять думать где верх, а где низ. Но в своих мысленных представлениях я всегда видел дверные створки «внизу», а башню наблюдения «сверху». С того места вы могли бы увидеть небо с обнаженными звездами. И созерцая ужасную, засыпанную песком звезд вечность, вы должны думать о себе как о глядящем вверх, только потому, что верх, метафорически, означает прямой путь к небесам.

Ребята в астрономическом отделе принялись за работу. Ведь по нашему календарю, имитирующему земной, уже второе января и праздник закончился. Они не обращали на меня внимания. Сами они не использовали для наблюдения смотровую площадку: астрономия и простое разглядывание звезд — две большие разницы, уверяли они меня.

Я подплыл к поручню и закрепился у него так, что смог смотреть на созвездие Стрельца, где центр Галактики скрывался за завесой межзвездной пыли.

Конфигурация ярких звезд, которую еще древние назвали Кентавром-Стрельцом, терялась в море звездной пены, чей свет ослеплял глаза и будоражил воображение. Этот свет нужно уметь использовать некоторые находят его слишком сильным, чтобы переносить безболезненно. По всему видно, что только половина персонала станции бывала здесь хотя бы раз, а остальные за пять лет службы ни разу не взглянули на обнаженные звезды. Некоторые утверждали, что вид звезд пробуждает у них чувство, словно они стоят перед Господом; другие, что они такие крохотные, словно песчинки. Они вынуждены были подавлять подобные чувства, специфические и многосоставные. Для меня сенсацией было все, что не переходило в разряд благоговейного молчания. Это был уникальный опыт сам по себе, поскольку он не нуждался в сравнении с каким-либо видом трансцендентальной бессмыслицы.

По перилам полз крохотный паук, совершенно не обращавший внимания на грандиозное зрелище за стеной, хотя у него было достаточно глаз, чтобы видеть. Конечно, это земной паук. Главная задача станции состояла в изучении чужеродной биологии, но мы не позволяли образцам свободно разгуливать. Возможность занесения опасного заболевания запрещала подобное безрассудство, за исключением самого Зено, проведшего на Каликосе долгий срок карантина. Во всяком случае, лишь Земля и Каликос имели жизненные системы достаточно развитые, чтобы произвести организмы столь развитые, стоящие так высоко по эволюционной шкале, как пауки.

Я сдул паука с его высокого насеста, зная, что он может поплыть, вращая невидимую нитку серебра до тех пор, пока не ухватится за что-то твердое. Было похоже, что он имел большой опыт в обращении с невесомостью. Он мог расти здесь сотни поколений. Я заинтересовался, какие изменения могли произойти на биохимическом уровне в результате естественного отбора, опирающегося на приоритет невесомости. Следует ли мне ловить его, чтобы подготовиться к длительному изучению? Затем я вспомнил, что у меня нет времени, и отметил про себя, что нужно записать свои соображения на диктофон. Прийти, чтобы тщательно все обдумать: пауки предполагали мух некоторые особи могут питаться кусочками человеческой кожи и другими осколками, собранными здесь в изобилии. Может быть, подумал я, здесь, при нулевой силе тяжести, есть полноценная экосистема.

Я взглянул на сверкающую панораму, заинтересованный, где же может находиться звезда, вокруг которой обращается Земля-III. Она была бы видимой звездой, пришел я к выводу, если только это спектральный класс Ж и расстояние не более двести световых лет. Но среди множества подобных светил она может быть невыразительной.

Все звезды, которые были видны с орбиты Марса, могли быть достигнуты через гиперпространство, но мы управлялись лишь с их пригоршней. Остальные манили нас светом, покинувшим их сотни и тысячи лет назад, но в гиперпространстве они не были видны. Все прыжки в гиперпространство, за исключением тех, что были освоены людьми, были прыжками во Тьму; и темнота, в согласии с исчислением вероятности, существовала всегда при подобных прыжках. Наши ГПП-корабли прыгали к звездам настолько отдаленным, что с Земли их не было видно, и даже в межгалактическую бездну за нашим спиральным рукавом, зная, что мы могли попасть домой снова через обратный гиперпространственный прыжок к орбите Марса. Не найдя другой звездной системы в прыжках наугад, они прыгали вновь и вновь, чтобы вынырнуть в пределах нескольких миллионов километров от чужой звезды, что было гораздо труднее, чем попытаться отыскать полдюжины иголок в стоге сена.

МОЖЕТ БЫТЬ ГОСПОДЬ, думал я, ПЫТАЕТСЯ СКАЗАТЬ НАМ ЧТО-ТО, ИЛИ МОЖЕТ ЕМУ НЕ НРАВИТСЯ ДАВАТЬ ПОДОБНЫЕ ДАРЫ БЕЗ УСИЛИЙ С НАШЕЙ СТОРОНЫ.

На любого человека иногда накатываются приступы философствования. Даже на меня.

4

Челнок, доставивший Джесона Хармалла и Ангелину Хесс с марсианской базы, пришвартовался ранним вечером за четыре часа до обусловленного с "Земным Духом" срока. До нас уже дошел слух, что они прибыли для совещания с Шуманом, и мы ждали в лаборатории вызова, который, как было понятно, должен последовать. Долго ждать его не пришлось.

Хармалл был высоким мужчиной — почти таким же, как и Зено — но очень стройным; пальцы у него были длинными и изящными, челюсть продолговатая и зауженная. Он был блондином с голубыми глазами. Ангелина Хесс в противовес ему была много проще, с серьезными темно-серыми глазами и каштановыми волосами. Обоим им было около сорока, что делало меня, я полагаю, частично ребенком (Зено, если перевести его возраст в наше исчисление, стукнуло пятьдесят).

Человек из космического агентства, демонстрируя превосходную способность не видеть очевидного, вежливо поинтересовался сколько мне лет. Я объяснил, что сделал так много в своей жизни, что мой возраст не имеет никакого значения. Он продолжал делать такие же пошлые (и немного оскорбительные) замечания Зено и относительно своего собственного положения на Суле. Я старался не обращать на них внимания и был рад, когда мы смогли перейти к делу.

Благодаря Шуману у нас был настоящий конференц-стол; кроме него открытый стенной экран, указывавший, что в нашем распоряжении небольшой проектор для демонстрации кинопленки и слайдов. "Земной Дух", очевидно, был занят передачей на узком луче информации марсианской базе.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поняли, — пояснял Хармалл нам с Зено, что эта работа только для добровольцев. Если в какой-то момент вы захотите отказаться, просто скажите и вы вернетесь. Еще хочу вам сказать, что вся информация находится под жестким контролем и я должен просить вас не распространяться об этом… это всего лишь формальность. Нужно еще сказать, что работа связана с опасностью. Мне бы хотелось знать, готовы ли вы взяться за нее, доктор Каретта?

— Да, — согласился я без колебаний. Легко быть смелым, когда идет абстрактный разговор.

Он только глянул на Зено, который спокойно кивнул.

— Хорошо, буду краток. Капитан д'Орсей, последняя с «Ариадны», прибудет на "Земном Духе" и она сможет подробно рассказать вам всю историю в деталях. «Ариадна» была нацелена в созвездие, отстоящее на 150–140 световых лет в направлении ядра Галактики. В созвездии было порядка сорока звезд и более половины из них относятся к спектральному классу Ж. Достигнув места назначения, она сделала перелет к еще двум звездам, чтобы осмотреть их на предмет обнаружения земноподобной планеты, но ничего кроме пустоты не обнаружила.

"Ариадна", как вы знаете, корабль-колония, несущая три экипажа с остановленными жизненными циклами. Офицеры периодически просыпались, чтобы осуществлять проверки систем и оценивать поступившую информацию.

В одном из созвездий она попала точно в точку — по всему было видно, что, по крайней мере, десять звезд имеют планетные системы, которые смогут поддерживать жизнь. И «Ариадна» направилась прямо для тщательного исследования и нахождения этой.

Шуман приглушил свет и Хармалл слегка нажал кнопку на экране одним из своих длинных пальцев. Это был слайд, не видеозапись, но он был таким же отчетливым, как и в действительности.

Земля из космоса выглядит голубой с участками белых полос. Континенты никогда не были различимыми достаточно четко и всегда были смазанными… испещренными и грязными… по сравнению с гладким, ярким океаном. Этот мир в отличие был больше бело-зеленым. Облака могли быть и земными, белыми и обширными. Другой «земноподобный» мир не имел облаков похожих на эти. У них даже атмосфера, обновляемая растениями. Поверхность под облаками, если она действительно твердая, была повсеместно зеленой. Если же там была вода, она, по всей видимости, была наваристым супом из фотосинтезирующих водорослей.

Краем глаза я глянул на Ангелину Хесс. Она разглядывала меня. Ясное дело, она тоже увидела брошенный украдкой взгляд.

— Это простая разновидность нашего собственного мира, — продолжал Хармалл. — По всей видимости, хотя этот и более устойчивый. Меньше осевой наклон, немного меньше и с более коротким днем. Одна луна, но много меньше нашей собственной… меньше влияние приливов и отливов. Слабые признаки тектонической активности и нет заметного вулканизма. Гор не много; моря мелкие, вместе с огромными мелководными болотами покрывают почти половину поверхности планеты. То, что мы с вами называем твердой поверхностью, занимает всего лишь семь процентов всей площади, если не считать островков посреди топей, которых — легион. Пустынь нет, но полярные ледяные поля, скрыты здесь, под облачным покровом. Имя, данное этому миру дежурным экипажем — Наксос.

— Почему? — заинтересовался я.

— Наксос, — пояснил Хармалл, — был островом, где Тезей оставил Ариадну, и с которого она была спасена Дионисием, поместившим ее среди звезд.

Я не был убежден в правильности этого, но спрашивать мне было неудобно.

— Был оживлен один экипаж, — продолжал блондин. — Капитан д'Орсей, в соответствии с планом, произвела посадку технического персонала на поверхность. Они установили резиновый купол, придерживаясь правила создания стерильной среды проживания. Купол был полностью герметичен, с промежуточным пространством между двумя оболочками, двойным шлюзом и обычными приспособлениями для слива вниз. Никто не выходил наружу без стерильного костюма. Эта наземная команда состояла из двадцати человек. Тридцать резервных ожидали на борту корабля. Шестеро из двадцати были аналитиками экосистемы, но, как вы можете представить, у них не было возможности для экспериментирования, это рутина нашего времени. Дело в том, что их оснащение было не приспособлено для таких работ в полевых условиях.

Все предварительные результаты предполагали, что планета была обитаема и безопасна. Одной из очевидных угроз было кислородное отравление: удельное давление кислорода в атмосфере на уровне поверхности немного больше на Наксосе, чем на Земле. Они не обнаружили явного признака биологической угрозы. Удалось определить, что основой жизненной системы была нуклеиновая кислота, обычная ДНК, и биохимическая клетка была приемлемым аналогом нашей собственной. Они работали, конечно, главным образом с установленными особями, и проводили свою работу со всеми обусловленными предосторожностями… по крайней мере мы полагаем, что так было. Однако, если иметь в виду то, что случилось, должны появиться некоторые сомнения. Возможно, они стали небрежны, когда не было обнаружено ничего опасного.

Он выждал и снова начал тыкать кнопку под экраном. Зеленый мир исчез, уступив место серии видов запечатлевших поверхность планеты. Все стихли. Мгновенная смена слайдов и увеличение изображения перемежевались. Виды деревьев, одиночных цветущих растений, ровная поверхность, поросшая высокой травой. Водоемы и ручьи, заросшие густой растительностью или стелющимися плантациями сорной травы. Насекомые занимали внушительную популяцию, от маленьких округлых жуков до крупных стрекоз, за которыми выпрыгивали химероподобные бестии… Несколько созданий несли свои скелеты снаружи, вместо того, чтобы иметь их внутри, но ни одно не больше моей руки. Главная особенность — мягкая и влажная кожа, вряд ли они оскорбились, если бы вы назвали бы их лягушками.

В чередовании кадров было несколько моментов, когда мне хотелось остановить демонстрацию, но в последний момент я удержал себя. Еще будет время. Путешествие на сверхсвете — довольно нудное занятие… что еще делать при невесомости, как не изучать тщательно материал?

Затем слайды стали отображать внутренние помещения. Купол и его штат. Люди — в работе и на отдыхе. Лаборатория, где каждый носил пластиковые мешки и полифеновые гирлянды, что превращало всю рабочую зону в подобие камеры, перегороженной мембранами. Хроматограммы чужой жизненной системы. Белая мышь, защищенная пластиковыми оболочками, свободно бегала и ждала, чтобы предупредить любые патогены своим заболеванием или смертью. Канарейки тоже испытывали местные семена на удобоваримость. Мышь и канарейки оказались подозрительно здоровыми, комментировал Хармалла, внесшего свой последний взнос в сагу Наксоса.

Демонстрация закончилась без показа чего-то неприятного. Вспыхнул свет.

— И? — спросил я человека из космического агентства.

— Кто-то нанес удар, — сказал он. — Они все мертвы. Все до последнего человека умерли в одну ночь. Они так и не получили шанса узнать, что же это было. Экипаж корабля не нашел ничего, что могло бы разгадать эту головоломку. Они стали умирать и возможности бороться у них не было.

— Перекрестная инфекция, — констатировал я. — Мгновенная эпидемия. А вы что думаете?

— Не знаю что и думать, — признался Хармалл. — Решить предстоит вам, если вы согласитесь работать.

— Никто еще не выходил с корабля?

Хармалл покачал головой.

— К этому времени экипаж установил ГПП на орбите и готов был к перемещению. Капитан д'Орсей считала, что возникло критическое положение. Совет капитанов провел обсуждение и командование перешло к Джухачу. Он решил не посылать второй экипаж вслед за первым, а подождать решения через гиперпереход. Он считал, — вполне обоснованно — что за триста пятьдесят лет технического прогресса и накопления знаний, можно накопить значительно большие ресурсы, чем они имели на «Ариадне». Все дальнейшие наблюдения на планете производились невозвращаемыми автоматическими зондами.

— Нас троих, как я понял, пригласили поиграть в детективов? — пришел вопрос от Зено.

— Верно, — согласился Хармалл. — Как я уже сказал, существует явная опасность. С другой стороны, вы начнете с очевидным преимуществом: есть тела для исследований. Вскрытие может выявить причину смерти. Предупрежден заранее — значит вооружен.

— Сколько времени они оставались покойниками? — поинтересовался я.

— Около двух месяцев, — ответил он.

Очевидно предстоит работа не из приятных. С другой стороны, я — всего лишь скромный генетик. Ангелина Хесс — психолог. В моем понимании это выдвигало ее в кандидаты номер один на должность потрошителя. Мы с Зено были тертыми ребятами и не проходили никакого курса лечения, чтобы суметь идентифицировать какую-либо болезнь.

— Почему нет паталогоанатома? — допытывался я.

— Есть один, — ответил Хармалл. — Он прибудет на станцию.

— Русский?

— Да. Везенков… знаете его?

Я отрицательно покачал головой. Теоретически, принцип свободы информации употребляется, чтобы исследовать находки «чистой» науки. Но бюллетени, публикуемые в Англии русскими не интересовали меня, поскольку я давно уже убедился, что не найду в них того, чего бы уже не знал. Вероятно, у нас были агенты, которые знали все, что публиковалось в русских бюллетенях, точно так же, как и они имели агентов, осведомленных о состоянии перспективных направлений науки в Англии. Но эта информация не просачивалась к чернорабочим науки, делавшим основную работу.

— Это дело интересует всю расу, — примирительно произнес Хармалл. Мы делаем одолжение, разрешая советскому наблюдателю участвовать в наших исследованиях. Мы попросили их обеспечить соответствующим профессионалом и они, конечно же, согласились. Он прибудет через два дня. "Земной Дух" тоже будет готов к отправке, если вы сможете загрузить его необходимым оборудованием достаточно быстро. Габаритные размеры и вес можете обсудить с квартирмейстером. Остаетесь с нами?

Я все еще был с ними. Мне и в голову не пришло отступить. По-всему видно, команда «Ариадны» ошиблась. О себе я думал, как о человеке, который никогда не ошибается. Поэтому, там нет ничего страшного.

Я начал разговор о том, что мне казалось более важным.

— На основе всего, что вы нам показали, — сказал я, — Наксос не так… хорошо развит… как Земля. В эволюционном смысле так это и есть. Все позвоночные, представленные на этом снимке, есть то, что мы называем примитивным. Амфибии. Я подозреваю, что у них еще нет даже внутренней температурной регулировки, как у земных млекопитающих. Я исхожу из того, что уже было сказано. Такое состояние не может быть слишком удивительным климатическая стабильность и изобилие воды там в порядке вещей. Я прав?

— Не обнаружено доказательств существования млекопитающих, — ответил он. — Тем не менее, наша информация весьма ограничена. Мы затрудняемся сделать об этом заявление всему миру на основе того, что было открыто в одном районе за двадцать дней.

— У вас есть дополнительные доказательства, полученные при помощи роботов.

— Очень мало, — сказал он.

Он разыгрывал застенчивость. Это не было простой научной предосторожностью. По какой-то причине, он не хотел прыгать к ох-какому-впечатляющему заключению, что Наксос — девственный мир, пригодный для заселения. Хотя он и был в состоянии продемонстрировать, что люди могли жить там. Может быть, думал я, это официальная линия, выбранная так, чтобы обеспечить оправдание за сдерживание Советов подальше от радикального заключения. Если Наксос был тем, чем он казался, тогда он мог угрожать ей, как любая иная биологическая головоломка без реального практического применения. И в этом случае космическому агентству было бы легче его контролировать.

Я не стал развивать эту мысль. Меня это и в самом деле не очень интересовало.

— Закончим ли мы вовремя? — спросил Шуман.

Хармалл кивнул, что времени хватит, продолжая разглядывать нас, надеясь увидеть не собирается ли кто-то отступить.

— В таком случае, — сказал директор, — возьмите лучше доктора Хесс в вашу лабораторию, Ли. С марсбазы оборудование не прибыло, и сомневаюсь, захватит ли его Везенков на Пояс. Лучше вам решить, в чем вы нуждаетесь до того, как квартирмейстер "Земного Духа" начнет говорить вам, что этого вы не можете получить.

Я покидал комнату последним и, когда обернулся, Шуман сказал: «Удачи». Тогда я определил, что он уже смирился с существенной потерей.

— Не думаете ли вы, что там действительно есть что-то, с чем мы не сможем справиться? — спросил я его.

— Как ты думаешь, почему включили и Зено? — возразил он. Сказал это негромко, хотя Зено был уже в коридоре и удалялся.

— Потому что мы с ним хорошая команда? — предположил я.

— Клоп, нокаутировавший людей, возможно предпочитает вот этих, сказал он, сцепив пальцы. — Каликосца могли также взять, чтобы проверить разницу в выживании. Может быть, это сработает каким-то образом. В любом случае, кто-то может оказаться покрепче, видеть как это все произошло и воспроизвести историю. Это опасно, как и думает Хармалл.

— Вы чересчур опасаетесь, — сказал я.

Все директора склонны к осторожности до самой паранойи. Я предпочитал думать, что Зено включили по той же причине, что и Везенкова. Потому что каликосцы были также заинтересованы в открытии «Ариадны».

— Ну, — сказал он, — всяческих удач.

— Благодарю, — сказал я. — Я расскажу вам обо всем, когда вернусь.

Мне пришла в голову мысль, что я, со своими обещаниями, уж очень великодушен.

5

Когда мне сообщили, что департамент решил собрать группу для прощания, я вовсе не был вне себя от радости. На самом деле я чувствовал отчетливое оседающее чувство в моем желудке. Но все-таки, едва ли я мог отказаться, этого не следовало делать ни при каких обстоятельствах, кроме всего, это многих бы обидело. Нужна была небольшая разрядка, кто мог бы сказать, что находясь за много миллионов миль от дома они не нуждаются в этом?

Как всегда, они убрали расчленяющие перегородки вниз с тем, чтобы увеличить размер общего помещения и подготовить его для танцев. Лампы были тусклыми и разноцветными, и пары уже танцевали. Я не собирался присоединяться к ним. Не то чтобы затемнение вмешалось в мои альфа-ритмы, но я был чертовски уверен, что не хотел бы сорваться. Я выбрал ярко освещенное местечко за баром и устроился потягивая мелкими глоточками местное варево, которое члены нашей общины с удовольствием звали «вином». Я попытался посмотреть на себя со стороны и пришел в удовлетворение от своего места и возможностью объяснить свою скованность, тоской по Сулу, который был домом из домов для меня.

Несколько человек подходили ко мне, предлагая свои услуги и вежливо интересовались, куда это я собираюсь и почему. Они не особенно расстроились, когда я объяснил, почему не могу ответить им.

Мне было интересно узнать, сколько я способен продержаться, перенося докучливых собеседников и сожалея о том, что не выспался, когда ко мне обратилась женщина, которую я не знал. Ей было около пятидесяти, с коротко остриженными волосами среди которых пробивалась седина, она выглядела как старшая сестра моей матери.

— Доктор Каретта? — спросила она.

— Я — Ли Каретта, подтвердил я. В создавшем положении было что-то, что смутно меня встревожило, но что это было я не смог себе точно представить.

— Я — Катрин д'Орсей, — сказала она. Я неопределенно кивнул и она нахмурилась.

— Д'Орсей! — воскликнул я. — Вы — капитан…

— Не более, — безжизненным голосом сказала она. — Я возглавляла команду.

Мой рот все еще оставался открыт, но я ни смог вымолвить ни слова. Было легко понять, что она не хочет продолжать разговор на эту тему. Я подошел с другой стороны.

— Вы не выглядите достаточно старой, чтобы быть моей пра… прабабушкой, — сказал я, наблюдая какое впечатление это произведет на нее.

Она не обратила на комплимент внимания.

— Вы не выглядите достаточно старым, чтобы быть одной из значительных фигур в своей области, — возразила она.

— Вы знаете, как это бывает, — сказал я, нанизывая колкость на колкость. — В наше время, если ты не сделаешь свое дело до тридцати, то ты его уже вообще не сделаешь.

Она дала упасть одной игральной кости и, после соответствующей паузы, сказала:

— Вы не будете возражать, если мы переговорим где-нибудь в другом месте, где нам не помешает музыка?

Я положил свою пластиковую чашку на полку и вытер руки сзади о свои брюки, потому что жидкость замочила мне пальцы.

— Я думаю, — сказал я, — мы сможем ускользнуть в помещение лазарета. Это прямо вниз по коридору, там никогда не больных.

Снова она слегка поморщилась, точно не считала лазарет достаточно приемлемым помещением, но все же согласно кивнула. Когда мы уходили, я оглянулся в направлении веселящихся.

— Не много изменилось с нашего времени, я полагаю?

— Нет, — сказала она. — Это самая тревожащая вещь за эти последние несколько дней. Все так утомительно обычно.

— Невозможно отличаться слишком, если не прошло лет семьсот, — заметил я. — За исключением того, что мы не имеем изощренных костюмов. Танцы и выпивку трудно изъять из образа жизни людей.

— И секс, — сухо добавила она.

— Да, — ответил я. — Это тоже.

— Если бы я попала из 1744 года в двадцать первое столетие, — сказала она, — я заметила бы массу отличий. Но из двадцать первого века в двадцать пятый… Я внимательно приглядывалась, но черт меня побери, если я что-то смогла найти.

Я открыл дверь и стоял, позволяя ей пройти. Она взглянула на кровати, застланные пластиковыми покрывалами и пошла к главному письменному столу. Она выдвинула кресло из под него, я присел поблизости на одной из кроватей.

— На то есть свои причины, — сказал я, ссылаясь на отсутствие существенных изменений в условиях жизни.

— Я слышала, — ответила она.

— Что я могу сделать для вас?

— Вы можете дать мне некоторые разъяснения.

Я недоуменно поднял брови, как бы спрашивая: А почему я?

— Я уже пыталась говорить с Хармаллом, — сказала она. Говорила и с вашим боссом, Шуманом. Меня загнал в угол. Тайное распоряжение свыше.

— Так вы думаете, что я скажу вам то, чего не захотели говорить они? Что вас заставляет думать, что я смогу сделать это?

— Я полагаю, что вы не сможете, — сказала она. — И что должен быть ответ, в котором я нуждаюсь. Если вы не знаете, вы должны предположить… а предположения не являются секретом, не так ли?

— При очень большой вероятности, что они могут быть не правильными.

Она вздрогнула.

— Почему они не позволили мне побывать на Земле? — выпалила она вопрос, точно выстрелила из ружья.

— Может быть они нуждаются в вас на борту "Земного Духа". Для путешествия назад по новому ГПП, — предположил я. — Хармалл сделал нам своеобразное обещание полного инструктажа о положении, которое открывается в связи с открытием «Ариадны».

— На борту «Ариадны» масса людей, которые могут проинструктировать вас по прибытию, сказала она. — Вы не хотите задуматься об этом сами. Я не собиралась возвращаться. Я планировала доставить все новости домой. И я намеревалась переговорить с как можно большим количеством людей… и гораздо более значительных людей, чем Джесон Хармалл. Дела находятся в таком состоянии, что я даже не знаю, знает ли кто-либо на Земле о том, что «Ариадна» достигла свое цели.

— Они узнают, заверил я ее. Возможно, кое-кто не захотел, чтобы все стало известно широким массам. Информационный контроль.

— Это, — сказала она, — не нуждается в объяснении. Они сказали мне, что о Наксосе не собираются сообщать… что все будет держаться в секрете среди группы политиков и ученых.

— Все верно, — сказал я ей, — это удивляет вас?

— Не совсем, — ответила она с коротким вздохом. — Но я бы могла удивиться, если бы вы видели, что я имею в виду.

Я кивнул.

— Это утомительно обыденно, — сказала она. — Все то, к чему я уже возвращалась. Все еще существует советский блок, как я слышала, и они все еще «они», так же как мы остаемся «нами». Я действительно нахожу, что очень тяжело проглотить все это, после такого времени. И это после всего того, что вся солнечная система, отправляя меня, была в подвешенном состоянии.

Я нашел кусок бумаги и начал старательно скручивать ее. Говорят, что листики бумаги ведут до самой Римской империи, если верить утверждениям, что тогда бумаги не было. Скрутив до предела, я решил вставить свою реплику.

— Не так ошибочно, мне кажется, — сказал я ей. — Вы имели парусник в огромном звездном море на заре Краха. Я никогда не был точен в датах, но это был настоящий крах — скорее разновидность медленного выдыхания. Мир шел к концу одним ударом или издыхая, его точно опускало в своеобразную апатию. Обанкротившаяся сельскохозяйственная база преследовала несчастьями шесть или семь поколений. Никаких других причин… кроме постепенного разбалансирования механизма экосистемы. Пора войн и их последствий произвели ужасные изменения, но они не были критическими. Истребление лесов, загрязняющие атмосферу выхлопы, выделения — в какой-то степени виной были они. Ископаемое горючее никогда не уходило, достаточно странно, но получали его из земли… это добавляло неприятностей. Шахты и промышленность оставались, но основная производительная система медленно катилась к черту, и все катилось вместе с ней. Была насильно пересмотрена очередность, зеленый механизм разломали, а сколько усилий потратили на то, чтобы восстановить его снова! Они потерпели неудачу. Им только и осталось ждать, когда он сам починит себя. Много людей умерло… тем не менее, не все, словно прошел второй потоп или чума, один за другим, десятилетие за десятилетием. Распространялся голод. Если вначале он был только в Африке и Юго-Восточной Азии, то затем наступил повсеместно. Все, будь то латиноамериканский крестьянин или гражданин Нью-Йорка, должны были думать о выращивании своего огорода…

— В этом есть своеобразная ирония, я думаю, что каждый рассматривал экосистему как что-то удивительное и вечное, а политическую систему как что-то скоротечное и произвольное. Ведь столетие зеленого дома, когда природа неистовствовала, существовали правительства с их бюрократами и идеологами. Они терпели все это с удивительным упорством. Были революции и вторжения, и прочие обычные рутинные вещи, но в конце концов карта выглядела значительно более привлекательно, чем в начале. Уровень двуокиси углерода в атмосфере нарастал, становилось жарче, но это продолжалось недолго — теперь мы можем сказать хладнокровно, хотя многие погибли тогда, те дни показали, что их жизнеспособность удивительна. Экосистема регенерировалась без нашего вмешательства, самостоятельно залечила нанесенные ей повреждения. Сейчас на Земле не найдешь заметных следов того, что было в двадцать первом столетии. У нас было триста пятьдесят лет, или около того, которые мы не смогли использовать для дальнейшего прогресса из-за происшедших на Земле событий. Как вы вероятно поймете, мы недалеко продвинулись по пути теоретических и практических исследований. Существует стереотип мышления, имейте в виду, который говорит, что Крах не принес существенных отличий какого-либо рода. Что мы всегда приближали конец прогресса, по крайней мере теоретически, просто потому, что всегда пытались убедить себя в том, в чем мы хотели быть убежденными, накладывая ограничения на человеческую чувствительность.

Нужно сказать, что есть еще одна точка зрения, о которой не мешало бы упомянуть. Существовал крохотный сегмент человеческой расы, у которого всегда хватало забот. Здесь, в космосе, вещи всегда выглядят несколько другими. Космонавты не были независимыми от Земли. Им всегда было чем ответить на те небольшие расходы, виновными в которых они были. Взамен они давали многое, главным образом, лучевую энергию, и люди на Земле всегда поддерживали их приоритет. Думаю, вы знаете больше, чем я представляю.

— И прогресс продолжается ступенчато, несмотря даже на выход в космос? — подвергла сомнению она.

— Это зависит от того, какой прогресс вы имеете в виду, — сказал я. Большей частью я сказал бы да. Ничего подобного Сулу не было ни сто лет назад, ни даже пятьдесят. Исследовательское хозяйство в космосе было чем-то действительно необычным, даже в те времена, когда я ходил в школу. Прогресс, которого здесь удалось достигнуть после столетий упорной работы был только физическим прогрессом. Мы строили вещи. Мы постепенно вытягивали человеческую сферу обитания. Новые станции, новые корабли. Все время, конечно, не останавливаясь для того, чтобы полюбоваться на новые миры, и мы стали немного циничнее за последние годы.

Она помолчала несколько минут, обдумывая услышанное. Я дал ей время подумать и молчал достаточно долго. Я жалел теперь, что не захватил свою выпивку с собой. В горле у меня пересохло.

— Так советский блок все еще существует, — сказала она. — И все еще остается «свободный» мир…

— Это несколько более сложно, чем то, что было раньше, — сказал я.

— Это всегда было сложно.

— Между этими системами действительно не осталось антагонизма, сказал я. — Помимо того, что у них разные законы, касающиеся частной собственности и они не прекращают нападок друг на друга по философским проблемам в связи с интересами их собственной социальной солидарности. По крайней мере, Советы-в-космосе делают поразительные успехи даже по сравнению с нами-в-космосе. Есть и другое измерение «нас» и «их». Существуем «мы»… и существует кто-то на дне большого хорошо.

— Хорошо?

— Гравитационного хорошо. Земля — это большое хорошо. Марс маленькое.

— Да, — сказала она, — конечно. И кто же этот самый неизвестный, кто заинтересован в поддержании секретности? Он из нас… или он из нас?

— Не знаю.

— Или осторожничаете?

— Кассы взаимопомощи не существует. Я попытаюсь сжиться с этим. Сложилась школа мышления, которая основана на том принципе, что послекраховая цивилизация мудрее, чем докраховая, потому, что она не ждет от вещей совершенства. Мы все допускаем — так гласит этот образ мышления что живет в несовершенном мире, и он всегда будет несовершенным. Идеализм и гедонизм, считает она, заметно изменились с момента их расцвета.

— Вы придерживаетесь высказываний, — сказала она, — но вы не верите ей?

— Откуда мне знать, что было в прежние времена? Скажите-ка мне?

— Я попробую, — заверила она меня, — если только смогу найти отклонение.

— Вы особенно не нужны мне, чтобы рассказывать обо всем этом, сказал я. — Существуют разнообразные исторические записи в хронологическом порядке. Вы можете нарваться на встречный удар, пытаясь разобраться во всем этом месиве.

— Могу, — сказала она. — Но записи не обязательно вобрали в себя вещи в соответствии с тем, что пытливый ум хочет и нуждается знать. И записи, кроме того, не в состоянии делать предположений.

— А я тоже не делаю, — сказал я.

— Вы доверяете Джесону Хармаллу? — выстрелила она в меня.

— Никто не в праве спрашивать меня об этом, — воспротивился я.

— Следует ли вам доверять ему?

— Я не доверяю никому, — ответил я. — За исключением своей матери. И может быть Зено. Но он выглядит как кусочек подделки под меня, если это можно так назвать. Зачем?

— Доктор Каретта, — сказала она мягко. — Я провела в полете триста пятьдесят лет, преодолев огромную пустыню пустого космоса. Я постарела на десять лет, живя в короткие промежутки из десяти-пятнадцати недель. Все это я делала потому, что страстно верила в то, для чего была направлена «Ариадна»… У меня здесь сложилось впечатление, что никого здесь в действительности не беспокоит, для чего посылали «Ариадну» и что препятствует мне донести всю информацию людям. Я хочу, чтобы миссия «Ариадны» была полностью завершена. Джесон Хармалл не остановит меня. Я обращаюсь к вам за помощью… вы должны помочь мне сделать Наксос безопасным для колонизации.

— Хармалл не хочет останавливать вас, — попытался я слабо возразить ей.

— Не знаю, чего добивается Хармалл, — настаивала она. — Но я не собираюсь чего-либо допускать.

Я заколебался, прежде чем спросить, но в конце концов вынужден был:

— Как вы думаете, что погубило ваш экипаж?

— Если бы я это знала, — сказала она, — мы бы не нуждались в вас, не так ли?

— Предположительно, — озабоченно продолжал я, — что бы это ни было, это не могло произойти мгновенно. Считаете ли вы, что это сделает Наксос навечно необитаемым для людей?

— Если это действительно было делом случая, — ровно произнесла она, тогда «Ариадна» не выполнила свою миссию. У нас уже было три с половиной столетия. Было бы неудобно потерять еще три или два.

Она пожелала мне доброй ночи, но я чувствовал, что у нее еще достаточно вопросов, чтобы еще раз обратиться с ними. Она храбрая леди, решил я, но только немного странная. Возможно у нее есть право быть такой.

Когда женщине перевалило за четыре сотни, у нее есть право беспокоиться о своем возрасте.

6

Путешествие в гиперпространстве, не привлекательное для описания, было некомфортабельным и нудным. Первые полтора дня я болел. Частично из-за нулевой силы тяжести, но главным образом из-за рывков, хотя они и защищали меня от физических эффектов невесомости. Путешествие не было рассчитано на длительный срок, но в гиперпространстве вы никогда не можете быть уверены каким длинным оно будет, и предстоит ли ему посадка на новый мир с ослабевшими мышцами!

Невесомость наполняет меня необыкновенно сильным чувством усталости, если мне приходится оставаться при ней слишком долго. Мне нравится плавать и чувствовать, что ничто не беспокоит, но я считаю, что работать в невесомости трудно, а мне тяжело переносить такое положение, когда я не могу ничем занять свои руки и ничего не делать. Вглядываться в экраны это не настоящая работа, которую можно делать.

Наиболее неприятным из всего существующего на "Земном Духе", тем не менее, было приспособление ко сну. Только капитан — не Катрин д'Орсей, капитан "Земного Духа" — имел собственную каюту. Остальные были размещены в трех нишах на другой стороне прохода, такого узкого, что вдоль него можно было продвигаться только боком. Для уединения в нем была тонкая пластиковая занавеска, расцвеченная в соответствии с вашими пожеланиями. Моя была черной. Я не любил спать там, где другие люди могли меня услышать. Иногда я разговариваю во сне.

Экипаж "Земного Духа" состоял из шести человек, не считая капитана. Его звали Аланберг. Корабль не был рассчитан на дополнительных пассажиров. Наше оборудование также было рассовано повсюду, заполнив все свободное место. Все знали, что мы должны лететь вместе с ним, но никто не подозревал, что на любой свободный клочок места будет столько претендентов.

Аланберг делал все от него зависящее, чтобы сглаживать возникающие трения. Он приглашал нас по одному в багажное отделение, где наблюдал, как мы улаживаем свои инструменты и проверял нас. Когда наступил мой черед, я был немного удивлен, когда увидел что не все заполнено. То, что изображал экран, было тем, что предположительно происходило снаружи, но на самом деле все это — компьютерная игра. Вся информация поступала туда: ГПП разбрасывал проекции на весь мир, как красные стрелы усеивали военную карту.

— Это действительно выглядит так? — спросил я его.

— Это никак не выглядит, — ответил он. — Свет распространяется в гиперпространстве, но наугад. Он, фактически, является мгновенным, но находится во всех разновидностях пространственного течения. Луч нарушается и рассеивается очень быстро. Если посмотреть отсюда на гиперпереход «Ариадны» — который, конечно, не излучает в видимом спектре излучений выглядит как вид неудачной кривой. Компьютер сортирует фотоны по приблизительной длине волны и составляет вероятностное направление источника, затем постепенно строит развертку. Мы просто точка в районе высшей судьбы и позволяем искривленному полю швырять нас в том направлении. Затем мы наносим на диаграмму результаты и снова прыгаем. Такого вида траектории мы придерживаемся, но это не путь в прямом смысле слова, скорее оптимум, который является чем-то похожим на три прыжка в час по корабельному времени. Если мы будем делать более длинные прыжки, то улетим слишком далеко от цели, и при длинном маршруте это отклонение может быть очень существенным.

— Невозможно попасть точно в цель при прыжке?

— Такая вероятность существует, — сказал он. — Чтобы совершить три перехода до Марса потребуется меньше времени. Однако корабли, которые не могут прибыть домой, не сообщают причины этого. Мы получаем информацию только от полетов, которые заканчиваются удачно. Это то, чего мы должны придерживаться до тех пор, пока какие-нибудь знатоки пространственной геометрии не разберутся в теории достаточно хорошо, чтобы сказать нам что, черт побери, мы должны действительно делать. Все мы знаем, что пока все это работает… как правило.

— Я уверен, что над этой проблемой работают, — пробормотал я. Это было достаточно сложно представить, безошибочно, когда открыли, что обычное время имеет четыре направления. Экстренно необходимы были изображения гиперпространства для того, чтобы не разрушить наши математические законы, но наше трехмерное мышление просто не в состоянии воспринять эти новые понятия и правила…

Каюта была наименее заполненной частью корабля, куда мы с удовольствием заходили. Хармалл и Аланберг, возможно, делили тайную любовь к словесным играм. Весьма вероятно, что Хармалл просто играл роль ВИПа [ВИП — весьма важная персона].

Остальной экипаж работал с тем, что они называли «автоматами», по определенной причине. Независимо от квартирмейстера, они тщательно следили за машинами и подправляли их. Квартирмейстер следил за людьми. С ними трудно было говорить об их работе, в том смысле, что всегда трудно разговаривать с высококвалифицированными специалистами, но они были вполне сносными собеседниками благодаря своим увлечениям. Один был помешан на музыке восемнадцатого столетия; другой писал роман; третий работал над книгой о начальной социальной эволюции человека и историческом периоде, отделяющем охотничье-собирательские общества от земледельческих; четвертый использовал свободное время корабельного компьютера для того, чтобы провести фундаментальные исследования в области искусственного разума; последний (квартирмейстер) в свободное время упражнялся в компьютерной живописи… Я так и не осмелился выяснить, чем же занимается в свое свободное время капитан Аланберг. Преимуществом всех этих хобби было то, что ни одно из них не занимало места больше, чем пара книжных полок и ниша для принадлежностей. Неприятностью, связанной с занятием биологией, заключаются в том, что вы нуждаетесь в органических веществах (предположительно живых единиц), чтобы работать с ними. На звездолетах нет любителей-натуралистов.

В противовес распространенному мнению, проживая близко с другими людьми, вы тем не менее заперты каждый в своей норе. Возможность быть самим собой становится ценным товаром, когда вы заняты исполнением основных вульгарных обязанностей. Звездолетная жизнь предоставляет возможности для выработки искусства игнорирования людей — и к равноценному, хотя и часто недооцениваемому искусству быть игнорируемому. Вы становитесь настолько сведущими в этих очаровательных искусствах парадоксально — что чувствуете угрозу одиночества. Весь аппарат товарищества, который так легко сохранить, когда вы находитесь во взаимодействии с другими только по выбору и в пределах неограниченных периодов времени можете легко расстроиться, или прийти, чтобы показаться невероятно пустым и бездумным, когда вы заключены в пространстве не большем нескольких метров с пятью людьми в течение двадцати трех часов из двадцати четырех. Только господь знает, как подобное могут выносить кролики.

Не стоит говорить, что серьезное обсуждение невозможно в подобном месте, или что наше транзитное время было бесплодным в отношении изучения предмета, который мы должны были знать. Проигрывая в обратном порядке хронологию событий, представленную капитаном д'Орсей на ручных калькуляторах, мы улучшали свое знакомство с информацией о судьбе ее погибшего наземного экипажа и обеспечивали себя пищей для размышления, в которой мы отчаянно нуждались, чтобы подправить наши замороченные мозги.

— Все, сообщил я по секрету Зено и Ангелине Хесс во время одного из наших частых семинаров, — сведено к одному простому выводу. Они не умерли. Лица их были мертвенно напряжены, словно все произошло совершенно одинаковым образом.

(Я не говорил об этом раньше — только теперь, когда у меня появилось подходящее настроение.)

— Это — странно, — призналась Ангелина.

— Это невозможно, — отважился Зено, — они умерли в результате какой-то неполадки с оборудованием. Разгерметизации, например. Малейшая физическая причина кажется мне более вероятной, чем биологический агент, который поразил бы так внезапно и так быстро.

Я не был до конца уверен в этом, но последние сообщения сделали это абсолютно очевидным, что жертвы сами думали, что подверглись биологической атаке. Они рассказали симптомы и признаки, и хотя для них невозможно было испытать какова действительная причина смерти — из-за очевидных причин короткие комментарии, которые они дали способу своей смерти, говорили об удушье или условном отравлении, причиненных неисправностью их системы жизнеобеспечения (хотя устных показаний не было).

— Аллергия, — сказал Везенков, который, не включаясь в обсуждение, прислушивался к нему. Он был крепко сложенным мужчиной моего роста в очках со стальной оправой. Его английский не был так хорош, как мог бы быть почти как у Зено — но он преувеличивал свое слабое знание языка, говоря главным образом короткими фразами и однословными предложениями.

— Может быть, — допустила Ангелина Хесс, — но трудно согласиться с тем фактом, что у всех произошла одинаковая реакция на один и тот же аллерген, путь даже и проникший в окружающую их среду. Очевидно, кто-то неумышленно принес что-то из лабораторной зоны в спальное помещение. Без процесса стерилизации это мгновенно поразило их. Мне кажется, что это был вирус и проник он не снаружи, а изнутри.

— Знаете ли вы, как трудно получить приемлемую совместимость между человеческим ДНК и чужеродным вирусом? — противился я. — Это было сделано, но Скарлатти должен был адски вкалывать, чтобы добиться этого. И не в любом случае есть чужеродный вирус, даже когда процесс приживания направлялся для того, чтобы надежно повредить хозяина. У вирусов нет многофункциональной приспосабливаемости, и они не в состоянии действовать в клетках из другой жизненной системы.

— Биохимическое окружение человеческой клетки не является слишком чуждым с точки зрения вируса — даже вируса взятого из выделений некоторого мира, где жизнь никогда не выходила за ступень примитивного супа, заметила она.

— Уверен, сказал я. — Биохимическая судьба гарантирует, что воспроизводящие молекулы, которые возникают в так называемых земноподобных окружающих средах всегда очень просты, и метаболический путь их построения также прост… но для созданного Наксосом вируса воспроизвести себя в человеческой клетке — это все равно, что китайскому крестьянину попытаться воспроизвести себя на Суле.

— Для того, чтобы убить, вирусу не следует чувствовать себя "как дома", — возразила она. Совершенно наоборот, в действительности. Многие вирусы обращаются со своими хозяевами довольно мягко. Хорошая практика. Немедленная смерть хозяина явится легким вымиранием для вирусов, которые нуждаются в бесконечной замене одного хозяина на другого. Очевидно, то, что случилось с наземной командой «Ариадны» явилось ошибкой, если вы сравните с земными вирусами, заражающими земных хозяев, или наксианскими вирусами, нападающими на наксианских хозяев.

— Не вирусы, — лаконично вмешался Везенков. — Петля не давит холодом.

Он имел в виду то, что вирусы стремятся быть особой разновидностью, или по крайней мере ограниченными в ряду простейших видов. Мы не можем простудиться от удавки даже в пределах нашей собственной жизненной системы.

— Я сказала, что это была ошибка, — высказалась Ангелина.

— Ошибочным является только вранье, — заметил я. — Ты всего лишь защищаешь гипотезу от критики.

— Пищевое отравление, — сказал внезапно Зено. — Это имеет смысл, даже если они из тюбиков, как поступаем мы… но они были на поверхности и, может быть заразились из общего источника. Наверняка стерильного… но там могли быть токсины снаружи, которые и стали причиной произошедшего.

— Это достаточно легко проверить, — заметила Ангелина. — Пища приходила из какого-то источника, и какова могла быть его история?

— Канарейки, — вмешался Везенков. — И мышь.

— Это зацепка, согласился я. — Что случилось с животными? Они тоже умерли? А если так, то когда?

Минуту мы размышляли над этим. Никто не знал. Нет фактов. Мы проверили у Катрин д'Орсей, но она тоже не знала. Она, тем не менее, высказала мнение, что пища поступала из индивидуальных тюбиков, а не из общего источника, который давал возможность совершить двадцать одновременных нападений с помощью отравленной пищи.

Это поставило нас, как вы понимаете, перед драматическими гипотезами. Ошибавшиеся вирусы, из-за их повторной тщательной разработки, казались наиболее предпочтительными. В тайне, без сомнения, мы все рассматривали варианты чужаков, зловредных туземцев, уничтоживших всех землян телепатическими паразитами сознания, но никто не решался высказать подобное предположение вслух.

— Я все думаю об этом, — заметил я, тем более мне кажется, что этот таинственный убийца может подкрадываться к нам тоже.

Только это прекратило обсуждение. Я мог бы прийти к единственному мнению, но мы все разошлись, каждый со своими мыслями. Обсуждение казалось бесцельным. Мы все знали это достаточно хорошо. Существовала древняя легенда о Вратах Рая, медленно открывавшихся миру, со святым Петром, стоявшим там, чтобы сказать нам, что мы служили нашим желаниям и должны очистить первородный грех и можем теперь вернуться. Может быть Катрин д'Орсей чувствовала это хуже, чем остальные, но у нас всех это было — даже у Везенкова и Джесона Хармалла.

Мы не избегали опасности потому что мы знали, что змея все еще скрывается в засаде под деревом знания, и что это время мы должны потратить на свои маленькие хитрости. Вы не можете надеяться на жизнь в раю без того, чтобы заплатить соответствующую цену. Теперь вы можете?

7

"Земной Дух" был разновидностью подвижной консервной банки из-под сардин. «Ариадна» в противовес ему, была древним замком, где никто не жил за исключением горстки туристов и короля без королевства.

По своей планировке она была устаревшей и напоминала лабиринт. Это было странное место. «Это», конечно, было более правильным, чем «она» [в английском языке корабль традиционно женского рода], я не мог думать об «Ариадне» как о корабле. Это был маленький мир.

Замки, конечно, главным образом населены гостями из отдаленного прошлого. Их стены и лестницы перекликаются звуками марширующих вооруженных людей, факельным светом и пытками, рыцарством и мученичеством. Вокруг них холод. «Ариадна» заселена главным образом гостями из будущего. Ее чрево было наполнено миллионами неродившихся детей, яйцеклетками, готовыми начать деление, но бездушно прерванным. Пустые пластиковые лона терпеливо ожидали заполнения. А пока холод…

Там был ряд над рядом хрустальных саркофагов, где вы могли уснуть сном без сновидений, если желали, без перевоплощения или с ним, остановив временные часы.

Король без королевства?

Это — Мортен Джухач, капитан над капитанами, ему Катрин д'Орсей передала свою мало прожившую и несчастливую команду. Лицо у него было ястребиное, твердое, машина для отдачи приказаний. Он был длинным и тощим, и легко верилось, что он мог бы пустить себе пулю в лоб, если бы единственным остался бы в живых. Его внимание к нам было сдержанным. Неизбежная логика заставила его призвать нас, но по всему было видно, что это ему не нравилось. Думаю, ему пришлось бы больше по вкусу, если бы эту работу выполнял один из членов его экипажа. Он не хотел привлекать со стороны никого для решения своих внутренних проблем. Еще больше ему пришлось бы по нраву, если бы уцелел кто-то из первого наземного экипажа… если бы Наксос был также гостеприимен, как казался. Он знал достаточно хорошо, что необходимы квалифицированные эксперты в чужеродной биологии для серьезного расследования. В этом его убеждал личный опыт и официальное расследование, поэтому его люди должны были посторониться.

Только через несколько дней мы выйдем на следующий этап путешествия посадку. Я испытывал большую усталость от длительного путешествия на "Земном Духе", где большую часть времени я провел в своей койке, но спал очень плохо, почти боялся сна. Иметь четыре стены вокруг себя, отделяющие мое пространство от остальной вселенной, было необходимой роскошью. Я не особенно хотел вдаваться в это, оставаясь долгие часы один на один с самим собой — мне только хотелось знать, что я имею это, и чтобы оно было, если уж я в нем нуждаюсь.

На «Ариадне» не было ознакомительного обхода корабля. Мы не изучали экосистему ее, чтобы выдвинуть какие-то новые предположения. Это многого не решило. Гипотезы, которые приходили были теми же, которые мы рассматривали; новая информация относящаяся к природе жизненной системы Наксосу использовалось для того, чтобы сравнить с теми данными, которые мы уже имели на Земле и Каликосу. Существовало несколько замечательных путей, по которым шла эволюция жизненной системы, основанной на воде, и Наксос обнаружил все легкие ответы на все трудные проблемы. Обсуждение не пришло к единому выводу потому, что мы многое не знали и нам ничего не оставалось, как продолжить свои исследования на поверхности планеты.

К этому времени, когда я удалился из своей клетки одиночки, истощение по-настоящему съедало мой дух и я начал чувствовать депрессию. Я знал, что весьма вероятно приближаюсь к ночному кошмару, но знание не помогало. Все что ни случалось, приближало вероятность этого. Я хотел прильнуть к кровати, но обстоятельства отвлекли меня, устроив заговор в образе посетителей. Я не был единственным, кто хотел уединиться этим вечером.

Первой персоной, заявившейся ко мне, был Джесон Хармалл.

Он тщательно прикрыл за собой дверь и стал ждать, пока я приглашу его присесть. Садиться, за исключение кровати, было негде. Я сел в голове и пригласил его присаживаться в ногах кровати.

Он извлек из своего кармана маленькое устройство, которое напоминало коробочку мака с отделяющимися на три дюйма стеблем, если не брать во внимание того, что она была металлической.

— Что это? — покорно спросил я, когда он передал это мне.

— Микрофон, — сказал он. — Он не будет работать сразу. Вы запишите в него послание, а затем включите. Он запишет послание и передаст его, как разновидность беспорядочных звуков.

— У вас есть такой приемник, чтобы получать информацию?

Он кивнул.

— Я не тайный агент, — заметил я.

— А я — да, — ответил он ровно.

Я взглянул на вещицу, которую держал в руке несколько мгновений, затем спросил:

— А почему мне?

— Не думайте, что вы в привилегированном положении… У доктора Хесс тоже есть экземпляр.

— Главная мысль заключается в том, что я могу что-то обнаружить, что является важнейшей информацией, мне кажется? Если мы проделываем это впервые, мы забыли проинформировать Везенкова.

— Я не особенно беспокоюсь о Везенкове, — сказал он. — Я не дурак. Я знаю, что вы должны работать вместе и что будете вносить в общий фонд свои источники. Везенков может сказать что-то, что ему нужно будет уточнить… и Зено тоже, конечно. Но Джухач настаивает на посылке вместе с вами одного из его людей… он предлагал полдюжины, но я убедил его, что одного будет достаточно. Это будет капитан д'Орсей, не ученый. У вас не будет особых хлопот от того, чтобы удерживать ее подальше от своих исследований. И когда вы узнаете ответ, вы скажете мне, а не ей… и не Джухачу…

— Я не понимаю, — сказал я.

— А вы и не должны.

— Я не обязан сотрудничать с вами.

Его голубые глаза не дрогнули.

— Доктор Каретта, — сказал он вежливо. — Я полагаю, что вы намерены вернуться в солнечную систему, когда это закончится. Вы же не собираетесь оставаться здесь навсегда?

Я задумался.

— Хорошо, — сказал я. — Я вынужден сотрудничать. Но я работаю лучше, когда понимаю, что делаю.

— Все довольно просто, — сказал он. — Миссия «Ариадны»… устарела. Она всего лишь недолгий каприз наших настроений. Капитан д'Орсей, я боюсь, не понимает этого. Капитан Джухач еще меньше. Я не вижу ни малейшего шанса заставить их смотреть на вещи так, как смотрим мы. Следовательно… может так статься, что придется провести независимую акцию. Тихо, конечно. Очень тихо. Для вас нет надобности чувствовать любого рода моральную дилемму. В ваших интересах играть с нами… более того, я пойду дальше и скажу, что вы один из нас.

Я слишком устал, чтобы аргументировать против нас и их, но появился один пунктик, который показался мне ценным.

— Они собираются опустить нас вниз, на поверхность планеты? Нас швыряют в закрытой жестяной банке как в омут.

— Это точно, — подтвердил он.

— Это означает, что нам придется подниматься снова. Я думаю, что забирать нас назад будет "Земной Дух", но зависеть в первую очередь мы будем от челночного корабля, «Ариадны» и Джухача, если мы войдем с последним в конфликт.

— Вам не следует ни о чем беспокоиться, — заверил он меня.

— Объясните мне.

— Доктор Каретта, — сказал он своим мягким приятным голосом, — если вы найдете, что убило этих людей… и дадите нам шанс устранить это… вам не следует беспокоиться о возможности быть высаженным на необитаемом острове. Мы проложим тропинку к вашей двери.

Я снова вгляделся в металлическую игрушку, которая была безошибочно частью вооружения каждого хорошо оснащенного шпиона в известном пространстве.

Я пожал плечами и сказал:

— Не вижу, что мне терять.

Он ободряюще кивнул. Он был человеком прагматического склада ума. Затем он ушел.

Когда раздался повторный стук, я почувствовал слабую волну отчаяния. Я подумал, что это Катерина д'Орсей, пришла оторвать меня ото сна, чтобы при известных обстоятельствах навеять плохие сны в беспокойной перспективе работать на обе стороны. К счастью, я был неправ. Это была Анна Хесс, которая хотела обсудить положение шпиона одной стороны.

Она показала мне свою маленькую игрушку, и я сказал:

— Кха!

— Я чувствую неудобство, будто нахожусь в кошачьей лапе, — сказала она. Очевидно, она была не больше меня готова к подобной роли. Ее точно так же вырвали из собственной лаборатории. Она была слишком хорошим биологом, чтобы получать удовольствие от шпионажа.

— Если бы мы были в кошачьей лапе, в нас уже запустили бы когти.

— Глупо, — сказала она. — Я точно не определила, какая ценность могла бы быть у этой планеты. Когда объявили эту новость, я подумала обо всем этом, как о грандиозном провале… в контексте изучения параземной биологии. Другие соображения…

Она оборвала предложение.

— Они не позволили д'Орсей связаться с Землей, — мрачно произнес я. Она сообщила мне по секрету. Она не поняла, что за жареный каштан это был… но я надеюсь, что теперь до нее дошло. Она возвращалась в систему, надеясь найти гуманистическую Утопию, сцементированную вместе тремя с лишним столетиями технического и морального прогресса. Я думаю, то что она нашла ее разочаровало.

— Как вы думаете они прореагируют, когда поймут, что Космическое Агентство хочет отбросить их программу… через триста пятьдесят лет?

— Не очень приятным. Особенно, когда они сделают успешный шаг.

— Они посходят с ума, — сказала она. Возможно, что она воздержалась от более резкого высказывания.

— Что они могут сделать? — спросил я. Это подразумевало соответствующее выражение лица и пожатие плечами, имея в виду, что Джухач, Катрин д'Орсей и остальные — как и мы — были просто беспомощными пешками судьбы, которой они не могли управлять.

— Они могут отключить ГПП, — ответила она спокойно.

У нее не было времени обдумать свой конфиденциальный разговор с Хармаллом. Теперь у меня было свое собственное мнение — попытаться вспомнить, как лишилась иллюзий Катрин д'Орсей на нашей маленькой вечеринке, и попытаться вообразить, как Мортен Джухач мог воспринять новости, с которыми она возвратилась.

— Ты полагаешь, — окончательно подвел я, — что, возможно, Хармалл мог ожидать очередного рейса "Земного Духа"? — могло легко прийти на ум, что в любой момент из гиперпространства мог вынырнуть транспортный корабль с солдатами.

— Может быть, — сказала она.

— Все здесь, — начал я, — может превратиться в настоящее осиное гнездо.

Она задумчиво покачала головой. Больше похоже на то, что Хармалл захочет разыграть все это помягче. Напрячь струну. Дать им обдумать наш план. Он не захлопнет ловушки, пока держит у себя все карты. Наша работа должна разрешить вопрос первой, прежде чем кто-то сможет действовать.

— По нашему плану, вы имеете в виду Хармалла… Космическое Агентство…

— Он не наш?

Я был в этом не уверен.

— Если Хармалл вернет меня на Сул, — сказал я, — сказав мне, что я должен оставаться в стороне, я плюну ему в глаза.

— Ты считаешь, он не сделает этого? — сочувственно спросила она.

Я допускал эту точку зрения.

— Когда-нибудь, — продолжала она, — думал ли ты, что лучший путь эксплуатации Наксоса, принимая во внимание то, что мы живем в 2444 году, а не в 2094, позволить зиготам «Ариадны» пойти в дело? Если этот мир обитаем и не заселен разумной жизнью — это одно дело…

Я вгляделся в ее глаза.

— Не вижу причины, почему бы «Ариадне» не следует придерживаться первоначального плана, — сказал я. — Миры — это большие места. На них хватит места для каждого.

— Космическое Агентство так не думает.

— Хотел бы я знать, как они думают. Придя к этому, я хотел бы знать точно, чьи интересы отстаивает Хармалл. Являемся ли мы частью «нашего» плана? Точно ли план, который подсовывает нам Хармалл, является первоначальным планом «Ариадны»? Кто его запутывает? Замешан ли «их» блок? Придет ли к этому Земля. Мы, бедные кошачьи лапы, даже не знаем, кто избавляется от кота. Чем больше я думаю об этом деле, тем меньше оно нравиться мне. Если они приблизили ГПП…

— "Земной Дух" мог все еще находиться на пути домой, — ответила она.

— Но, если мы упустим его, — прокомментировал я, — мы не успеем на последний автобус.

— То что выключили, можно включить но новой, — сказала она.

— Э-э-э… но когда? Программа «Ариадны» достаточно долгосрочная. Если Джухач хочет, чтобы все обошлось хорошо и на поверхность не нужно было высаживаться, ему понадобятся годы. Двадцать, может быть тридцать. Это очень здорово стать самым главным в галактике экспериментом по биологии Наксоса, но пока я не желаю быть пионером.

— Ты достаточно молод, — сказала она с сухой улыбкой.

— А ты недостаточно стара, чтобы быть моей мамочкой, — возразил я ей.

Наступило короткое молчание. Она нарушила его.

— У нас не появилось много вариантов для выбора, не так ли?

— Не совсем, — утверждал я. — Или мы играем с Хармаллом, или не играем вообще. При втором варианте возможности уволиться не существует.

— Я полагаю, вы рассчитали, что получишь взамен за свое самопожертвование на Наксосе? — заметила она не без тени сарказма. — Да еще в таком нежном возрасте, к тому же.

Мне не нравилось, что она заостряет внимание на моем возрасте.

— Это оплачивает прямолинейность, — сказал я ей. — Это только путь к достижению чего либо в этом мире. Ты должна знать это… ты можешь иметь стаж в десять-пятнадцать лет, но не слишком впечатляющий перечень своих достижений, если его положить рядом с моим. Вся моя работа в сотрудничестве. Когда вы работаете над парателлурианской биологией, сотрудничество в парателлурианином может вам дать полное преимущество.

— Позвольте спросить об этом, — сказала она, выглядя достаточно удовлетворенной открытием, которое позволило ей изменить направление беседы. — Как ты пришел к этому?

— Совершенно случайно, — ответил я. — Зено был в группе каликоских студентов, которые прибыли на Землю учиться. Мы познакомились в колледже… Полагаю, что мы сошлись потому, что оба были иностранцами. С точки зрения большинства американцев среднего запада, Англия — это так же далеко, как и Каликос. Мы делили пространство в лаборатории. Это стало привычкой.

— Я работала с каликосцем на Марсе, — сказала она. — Не так тесно как вы с Зено, конечно, но достаточно хорошо, чтобы узнать их… если возможно. Не находите ли вы их несколько… сдержанными?

— Полагаю, что они отличаются так же, как и мы, — ответил я. — Зено мрачноват… он отбрасывает кумиров, не находит радости в созерцании Сотворения Мира… и его жизненный идеал несет в себе что-то аскетичное, но он вовсе не враждебен. Мы сжились вместе.

— Может быть ты и сам мрачноват?

— Я не сказал бы так. Аскетичен, возможно. Может быть сдержан… но не угрюм. Каждый день на пути жизни становится лучше. Может быть. Мать всегда наказывала мне смотреть на светлую сторону. Я обещал, что буду, если найду эту светлую сторону. А мужчина не может нарушить обещание, которое дал своей матери, не так ли?

— Не ваша ли мать говорила вам, что нужно быть прямолинейным, чтобы достигнуть чего-то в этом мире?

— Да.

— Думаю, это могло быть. Она не упустила шанса сказать, чтобы ты ничего не брал у необычных мужчин?

Она держала при этом свое маленькое шпионское устройство. Я поднес и коснулся его своим, как будто чокаясь бокалами.

— Успеха, — сказал я.

Она рассмеялась, окончательно разряжая некоторую неловкость, возникшую раньше.

— Нам лучше немного поспать, — сказала она, двинувшись в дверь. Завтра нас ждет трудный день.

Я посмотрел как она уходит и шутливо отдал честь.

Затем поспешил пристегнуться ремнями безопасности к койке, чтобы быть уверенным, что при любой случайности ночью не налечу на металлическую стену. В свободном падении сон может быть опасным.

8

Следующий день был сугубо деловым и состоял почти всецело из хлопот у тех из нас, кто собирался работать на планете. Исследовательские данные поступали от модулей, совершивших мягкую посадку. Мы получали очень узкий обзор на одно и то же пятно, и отчетливо осознали, что местная фауна с любопытством бросает взгляды на чудовищную черную металлическую вещь, которая пришла свистя из ниоткуда и тащится неизвестно куда.

Особое внимание я обратил на изображения, присланные зондами, которые приземлились в болотистой местности. Мои рассуждения были простыми. По всем данным на Наксосе было много болот. Большие массивы твердой почвы были сравнительно редки, а океаническое пространство открытой воды были и вовсе нетипичными. Большая часть планетной воды была расположена понемногу на поверхности. Ее топи, без сомнения, были разнообразными — может быть мы должны придумать пятьдесят новых приблизительных синонимов для слова «болото» с тем, чтобы начать работать над оценкой их срытых разновидностей — но если что-то и было на Наксосе нормальным, так это некоторые виды топей. Десантная группа «Ариадны» поэтому приземлилась где-то в исключительном месте; факт того, что они мало чего обнаружили в смысле животной жизни, не был особенно удивителен. Чарльз Дарвин не нашел много интересного в своей поездке по Патагонии. Настоящие богатства жизненной системы Наксоса будут выявлены лишь при тщательном изучении болот.

По сравнению с Землей, Наксос действительно напоминал по форме биллиардный шар. Нет больших тектонических плато, вгрызающихся друг в друга, поднимающих горные кряжи и вызывающих землетрясения. Нет огромного количества вулканов. Нет глубоких разломов в океанических глубинах, где континентальные массы буквально несли себя в сторону в их непрекращающемся дрейфе-толкотне. Безмятежный мир, чьи воды жестко двигались мягкими приливами, вызываемыми маленькой луной. Жизнь здесь была более легкой, по сравнению с Землей.

Какие приложения следовали за этим фактом я не знал. Дело в том, что все сведения, которые доставили средства «Ариадны» не выявили ничего более сложного в эволюционном смысле, чем лягушка. Однако это не убедило меня, что там нет ничего сложного типа «позвоночных». Было заманчиво принять линию аргументации, по которой следовало, что поскольку Наксос был более миролюбивым миром, чем Земля, природный естественный отбор не играл роль могущественного изменяющегося фактора, и это одно, следовательно, предполагало, что ее жизненная схема сохранит множество предположительно примитивных черт. Можно было поверить, что жизнь на Наксосе только начинает действовать на Земле так же хорошо как и в воде, и те, вынесенные приливом неспециализированные амфибии были в порядке вещей. Мне сильно не нравилось такое решение, уже из-за его видимого правдоподобия.

Мне не нравилось оно по двум причинам. Первая была связана с предположением, что поступь эволюции на Земле ускорилась тенденцией постоянного формирования поверхностного рельефа и изредка катастрофическими изменениями. Эволюция лучше всего происходит в борьбе за выживание, но это не означает, что чем больше существа должны бороться за существование с превратностями природы тем большего прогресса они добьются. Катастрофы в окружающей среде не являются необходимыми для того, чтобы склонить в свою сторону евгеников — они слишком неразборчивы. Один мог доказывать, что скорость изменения окружающей среды является плохим показателем для эволюционного процесса, потому что она вызывает слишком много разновидностей, чтобы стать инстинктом, причиняющим в многократном массиве постоянные рефлексы. Мы стремимся принять то, что случилось на Земле за природное движение вперед, особенно теперь, когда мы знаем о том, что случилось на Каликосе, являвшемся нашей углеродной копией. Но что на всех остальных землеподобных мирах, где враждебное окружение таково, что жизнь может только добавить недостающее звено таких жалких существований как первобытный суп или что-либо еще, что трудно даже назвать?

Спорно, что реальны прогрессивные изменения в эволюции — по направлению к большей организованности и сложности в сторону большей индивидуальной приспосабливаемости и всего ряда поведенческих возможностей, включая и разумность — но приходит от изучения враждебного окружения, от специфической конкурентности и отбора. Моей теорией, по крайней мере было то, что настоящие жизненные изменения в эволюции земного прошлого произошли не как результат катастроф и волн инстинкта, но в течение геологически спокойных времен, когда виды имели жизнь относительно легкую, когда мутации не карались так сурово и генные взносы могли разнообразиться — когда там было время для природы руководить экспериментами.

По такой логике, нет нужды в предположении, что Наксос «примитивный» родственник Земли. Существовала веская причина, вне сомнения, ожидать его "отличие", но прийти к выводу, что он находится на том же эволюционном пути, только более благоприятном, чтобы удержаться на амфибийном уровне, казалось мне слишком непростительным. Может быть вся жизнь на Наксосе — весь комплекс живой жизни, по крайней мере — был амфибийным… но если так, заключил я, она не нуждается в том, чтобы там было что-то более сложное, чем лягушка. Это могло произойти из-за того, что на Наксосе слишком много воды, так обильно распределенной, что нет большего преимущества в том, чтобы не быть амфибией.

Второй довод, который мне не нравился в эволюционно запретительной гипотезе было то, что (так я мог толковать факты) она не оставляла места для растений. Они не укладывались в укатанную колею, чтобы обеспечить подобие растительности Девония. Тогда существовало множество цветущих растений, много разнообразных деревьев и — самое многозначительное — много различного рода трав. Насекомые тоже были весьма разнообразны. Может быть там не было рептилий, которые могли откладывать яйца в твердой защитной скорлупе, помогавшей выжить в период засухи. Может быть там не было птиц, но по-моему, это только подразумевает, что сложность позвоночной жизни должна выражаться каким-то другим путем. На Земле амфибий «заменили», на Наксосе они остались — может быть делали то, чего амфибии на Земле никогда не имели возможности сделать.

Я нянчился с этими идеями, пока не обратил внимания на недостаток скудной информации и невозможность получить ее на «Ариадне». Я не обращался к своим компаньонам достаточно громко. Для такой осмотрительности были свои причины (Причина, по которой я не должен ничего делать из-за страстной тяги Джесона Хармалла к секретности и, кроме того, я был не в состоянии защитить свои предположения перед лицом строгих критиков и факта, что любой ученый хочет иметь маленькую теорию в своем рукаве на случай, когда она поможет ему первым ответить на неожиданную головоломку. Внутриспецифическое состязание не является особенностью только генного набора).

После нескольких часов изучения фотографий и сравнения фактов, я начал чувствовать, что закон об уменьшающихся отдачах был определенно навеян колокольным звоном, и что там не много можно будет узнать без того, чтобы действительно не ступить на поле. Осторожность все-таки напоминала, что я солдат ищущий жизненных ключей к загадке смерти авангарда «Ариадны». Зено и Ангелина Хесс также допускали своеобразие жизни Наксоса. Кроме Везенкова, который, все же как паталогоанатом, мало интересовался экологическими анализами или общими разговорами.

— Время идет, — объявил он в своей неподражаемой манере. Обыкновенная чертова глупость. Ответ в трупах. Сгнивших.

Он повторил свое мнение капитану д'Орсей, которая пообещала, что мы приступим к этому, как только прибудет все оборудование с "Земного Духа", которое постепенно в капсулах доставят на поверхность.

— Это не легкая работа, — заметила она. — Падение сквозь атмосферу не является таким гладким, как скольжение в гиперпространстве. Даже с лучшими парашютами существует небольшой удар при контакте с поверхностью.

— Следует использовать челнок, — ворчал русский.

— Расточительно, — возразила она. — Один челнок за десять рейсов принесет груз четырех капсул, если в нем. Мы хотим, чтобы челнок привез весь экипаж, если не будет ничего угрожающего… если вы поможете нам установить, что произошло и предотвратить повторение этого.

— Во всяком случае, вы должны использовать челнок для того, чтобы поднять нас, — отметил я.

— Если бы вы доказали, что опасности нет, — ответила капитан, челнок, который опустит вниз второй экипаж, сможет забрать вас назад. Если же вы докажете. что опасность слишком велика, то тогда может появиться вариант, что вас вообще не будет нужды возвращать назад.

Я мог оценить выгоды довода, но он мне не нравился. Очевиден факт, что использование челнока, способного садиться и взлетать снова энергетически более дорого, чем заброска в защитных капсулах, но я думал, что особые обстоятельства не дают причин особо скупиться. По крайней мере вероятна случайность, что мы сможем доказать непригодность планеты к заселению и все еще будем нуждаться в подъеме… и был также шанс, когда наше выживание будет зависеть от способности унести побыстрее ноги.

— Я слышал, что Джухач хочет послать с нами весь экипаж. — заметил я.

— Даже сделав так, — ровно ответила она, — они отправятся вниз тем же образом, что и первая группа. Мы не станем использовать челнок.

Извинив ее, я предположил, что пройдет десять поколений и более, сидя взаперти в большой консервной банке с замкнутой технологией, пока найдут одно достаточно ощутимое техническое решение касающееся вопроса экономии энергии.

— Вы уверены, что сможете опустить капсулу на правом пятне? — спросил я.

Она опустила вопрос, сделав движение рукой.

— Компьютеры рассчитают траекторию и будут управлять спуском по радио. С этим не будет проблем.

Я отвернулся, вглядываясь в рисунки. Позднее, мы все достигли успехов в бесконечных таблицах, которые были насыщены данными, переданными исследовательским отрядом, предшествующим нам. Снова там не было и близко того, что делать. Могли быть ключи, но возможности в их получении были минимальными. Знание состава чужеродных биомолекул мало что дает, если вы не знаете об их активности и функциях.

— Ладно, — сказал я Зено в конце всего, — есть идеи?

— Чего-то не достает, — сказал он. — Сухопутная экосистема не имеет значения. Поверхностная растительность — грандиозная биомасса. Некому есть ее, за исключением насекомых. Если там достаточно насекомых, роящихся над травоядными, что едят насекомые? В болотах что угодно может скрываться в засаде под водой — но на земле, где им прятаться?

— Возможно они совершенно миролюбивы, — сказал я.

Он покачал своей ороговевшей головой.

— Там должно быть что-то большее, чем это.

Я не был так уверен. Травоядные не обязаны быть размером с корову. Они могут быть и под поверхностью — если то, что принимается за уровень, из которого растет трава считать «поверхностью». Они могут быть любых размеров, от полевой мыши до свиньи. Я отбросил это.

— Что-то, — настаивал он, — упускаем. Не в мире, а в его набросках. Есть там что-то, чего ни люди, ни роботы не в состоянии увидеть.

— Может быть они слишком хорошо маскируются? — предположил я.

— Может быть, — согласился он. Могу добавить, что он не был убежден.

Мы продолжали обсуждения долго, без сомнения мало что получив, но как это бывает, шанс нам не выпал. Нас пригласили, возможно, потребовали исполнения было бы лучшим словом, пообедать с самим капитаном Джухачем, и мы рассыпались для того, чтобы подготовиться к событию. Я взял распылитель и изменил свой костюм. Несомненно, если и был какой-то способ одеться официально для обеда, я его реализовал, но корабельная жизнь не располагает к таким мелочам бытия.

Я был слегка удивлен, что среди приглашенных не было ни Хармалла, ни Аланберга. Вероятно, Джухач всегда говорил им в последнюю очередь. За столом было шестеро — пятеро нас, членов предстоящей экспедиции, и сам начальник.

С момента начала и до самого окончания трапезы, я чувствовал себя неловко. Джухач не говорил много, пока мы ели, он только разглядывал нас одного за другим, и у меня создалось впечатление, что он не был сильно восхищен тем, что увидел. В самом деле, казалось, что нас и не было. Я не мог представить о чем пойдет речь, пока он не заговорил. Но как только он начал развивать свою мысль, как я понял, что это не совсем то направление, которое мы намечали на Суле. Джухач решил не ждать дальнейшей помощи с Земли.

— Вы можете этому не поверить, — сказал он, — но мы не будем ждать пока "Земной Дух" придет в ответ на нашу молнию ГПП. Мы смотрим на световой переход скорее как на ритуал — поднятие флага, возвещающего о нашем успехе. Мы ожидали послание с поздравлением или же молчание. Это может показаться глупостью но мы не ожидали, что сделаем уникальное открытие. На самом же деле, у нас было предчувствие нашего маленького и длительно откладываемого триумфа, как достаточно ординарного события. Настоящее положение относительно исследования галактики заставляет удивляться. Конечно, когда капитан Аланберг изучал наше затруднение, он сразу потребовал, чтобы его разрешали силами Земли, а не своими собственными. Казалось нет причин отклонять его предложение… но вы можете догадаться почему был… и являюсь… противником этого.

Он сделал паузу, но никто не хотел комментировать его высказывание.

— Я не ожидал, что вы принесете с собой национальное разграничение и собственные интересы, — добавил он. — «Ариадна» пришла сюда в интересах всего человечества. Это мое мнение, надеюсь оно и ваше тоже, что работать здесь в интересах всей расы.

Он поглядел сначала на Везенкова, а затем на меня.

— Что он знает? — заинтересовался я. — И что он предполагает?

— Проблема, — заключается в том, чтобы узнать, в чем же состоят эти самые интересы всей расы.

— "Ариадна" и родственные ей корабли не были запущены для того, чтобы увековечить конфликты, которые были болезнью ее века, — сказал он так, словно это было своеобразное объяснение. — Она попробовала превозмочь эту болезнь. Капитан д'Орсей и я — капитан Айфер тоже — были уполномочены стать не только хозяевами корабля, но и быть творцами нового мира. «Ариадна» была создана для того, чтобы нести семена утопии, ее посадка была предназначена стать глашатаем перерождения человечества — в новое и лучшее.

— И когда прибыл "Земной Дух", — сказал я, — это было словно прошлое сошлось с вами в рукопашной схватке.

Я сказал это сухо, стараясь, чтобы это не прозвучало презрительно.

Он посмотрел на меня своими бесцветными глазами и мне стало трудно выдерживать его взгляд. С его точки зрения, полагаю, я должен казаться гостем из отдаленной эры, символизирующей много грехов, которые Мортен Джухач пытался оставить на Земле.

— Я хочу, чтобы вы понимали то, что вы будете делать здесь. Я не намерен превратить Наксос во вторую Землю. Я не позволю никому сделать его таким.

— Капитан Джухач, — спокойно сказала Ангелина. — Я думаю, каждый из присутствующих здесь будет рад разделить эту мечту, которую вы пронесли через триста пятьдесят лет и расстояние в сто пятьдесят световых лет. Я не думаю, чтобы в своеобразные задворки солнечной системы, где все ошибки земной истории могут повториться. При некотором рассмотрении можно сказать что вы проповедуете обращение в новую веру. Дело в том, что «Ариадна» не одинока во вселенной. Наксос не является некоего рода испытательным полигоном, где ваш триумвират может управлять экспериментированием в области социальной инженерии. Как вы сказали уже, это есть что-то, в чем все люди имеют ставку. Я предполагаю, конечно, что под «человечество» вы подразумеваете и "все Люди", а не некое трансцендентальное коллективное бытие?

Снова он не стал спорить, чтобы поверхностно обсуждать проблему, просто начал снова.

— Командую здесь я, — сказал он. — Капитан д'Орсей и капитан Айфер, естественно, участвуют в процессе выработки решения, но мы все единомышленники. Иной власти кроме меня нет, и пока вы вовлечены в это предприятие, вы должны принимать эту власть и ничего больше. Это понятно?

— Как незаинтересованный наблюдатель, — вставил Зено с хорошо скрытой иронией, — могу ли я сказать, что вы — существо неуважительно-оскорбительное в принятии того, что каждый из моих компаньонов имеет интересы и стремления, сродни вашему, заключающееся в дальнейшем продвижении человечества. Что касается меня, я не колеблясь беру на себя те же обязательства. Люди всегда уважали права и устремления каликосцев и цель каликосцев — работать в гармоническом содружестве с людьми. Считаете ли вы, что я здесь исключительно для того, чтобы следить за интересами моего собственного вида и шпионить, с тем, чтобы украсть этот мир у вас?

Джухач заколебался. Я мог оценить его затруднение. Может быть в таком мнении была истина. Но говоря так, тем не менее там было что-то еще. Как отметил Зено, для него было трудно определиться со своими подозрениями относительно каждого из нас.

— Никто не оспаривает вашу власть, капитан, — сказала Ангелина. Она могла остаться на этом, рассеяв все сомнения, если бы не Везенков.

— Проклятье, все не так, — сказал он резко. — Моя власть — Советы. И никто другой. Вы хотите помощи? Я помогаю. Все друзья. Никаких слуг.

Пока Джухач взвешивал, я начал действовать. Во внезапно нахлынувшем приступе безумия, я решил послать ко всем чертям дипломатию.

— Вы можете не рассчитывать и на меня, — заявил я. — Я не считаю, что вы владелец этого мира, и если вы думаете так, то вы тешитесь опасной фантазией. Это не для вас — даже не для вашей Святой Троицы — определять что есть большее добро для всего человечества. Искать, что же убило ваших людей внизу — одно дело, а подчиняться вашим приказам — другое.

Я взглянул на Ангелину, которая одарила меня кивком головы и сухой улыбкой. Джухач тоже поглядел на нее, приглашая высказать свое мнение. Она промолчала. Он не стал побеспокоить сдержанного Зено. Ни Везенков, ни я не сказали ничего такого, что не было бы очевидным, но трудность была в том, могли ли мы оставить это недосказанным, удовлетворившись тем, что заставили капитана напрячься. В конце концов он обратился ко мне.

— Советы тоже ваша власть? — с мертвенной улыбкой обратился он ко мне.

— Не совсем, — ответил я.

— Нет, — сказал он, голосом выразительно подтверждающим неприятность истины. — Ваша власть — Космическое Агентство, представляемое господином Хармаллом, который кажется — если только я правильно его раскусил — связан с некоторым безымянным союзом западных наций, но автономен до определенной степени.

— То что они именуют свободной, — вставил Везенков с необыкновенным для него отсутствием краткости, — является всего лишь незнанием, кто отдает дьявольские приказы.

Это можно было рассматривать как своеобразный остроумный комментарий, в других обстоятельствах.

— Я работаю на Агентство, — сказал я. — Так же, как и Зено. Технически, думаю, вы тоже.

Полагаю, это тоже не было самым умным из сказанного. Это был путь, объясняющий собственное положение визави Хармалла, которое гарантировало наиболее сильное сопротивление.

— Мир, из которого пришла «Ариадна», — сказал Джухач, — не ваш мир. Вашему миру мы ничем не обязаны.

Каждый за себя, это не было удовлетворительной стряпней, ни с чьей точки зрения.

Когда мы остались одни, я сказал Везенкову:

— Вы, конечно, один запутали все, не так ли?

Он глядел на меня с удивлением, возможно обидой, какое-то мгновение-другое. Затем усмехнулся, решив принять это за шутку. Похлопал меня по плечу и сказал:

— Должен найти ответ. Чертовски быстрое время. Звезды выстрелят раньше…

Затем он снова рассмеялся и стал перебрасывать себя вниз по коридору, подтягиваясь на руках по бегущей перекладине.

9

Когда я вернулся к своей кабинке, возле нее кто-то стоял. Очевидно, это вовсе не препятствие для меня, что они начали формировать очередь.

Он выглядел моложе меня — может быть двадцать два или двадцать три года. Он был маленьким и жилистым, с той разновидностью охотничьего выражения, которое очень хорошо подходило к интеллектуальному климату на борту корабля.

— Доктор Каретта? — с сомнением произнес он. — Я — Симон Нортон.

Я пожал его протянутую руку. Он затрясся вместе с рукопожатием… не часто пользовался нулевой гравитацией.

— Я слышал. что вы из Англии, — сказал он. Это прозвучало не очень уверенно.

— Я родился там, — сказал я ему. — Прошу прощение за банальное сравнение, но я прошел длинный путь от итальянского мороженщика. Но пока не видел темных сатанинских мельниц.

Он неуклюже двинулся и рассмеялся.

— Я родился в Нотингеме, — сказал он. — Кажется, еще только вчера я был там.

Я шире открыл дверь и пригласил его внутрь. Он неловко продвинулся мимо кровати, о которую оперся рукой.

— Неплохо бы выпить, — сказал я, — но как вы видите я живу в спартанских условиях.

— А все мы? — воспротивился он слабо.

Мне пришло в голову, что когда он говорил о своей милой старой Англии, то был более литературен, чем я предполагал. В отличии от Катрин д'Орсей, которая по расписанию дежурила, этот свеже выглядевший юноша должно быть спал в течение всех трехсот пятидесяти лет. Его последним воспоминанием должно быть было путешествие в челноке с Земли.

— А какой была Англия? — спросил я, завязывая разговор. И опустился в голове кровати, застегнув ремень безопасности вокруг лодыжек.

— В основном на опасном пути, — сказал он. — Кроме Оксфорда… и предположительно Кембриджа тоже. Два столетия они шли постоянно замедляя движение.

— Что вы изучали? — спросил я.

— Генетику.

Мои брови подскочили вверх.

— Вот что мне удивительно, — признался я. — Где же легионы глубоко замороженных ученых, сгорающих от нетерпения вкусить плоды столетнего материального прогресса? Вы — это вся делегация?

— Я не думал быть здесь, — признался он.

— О, — сказал я. — А почему?

— Приказ.

— Почему?

— Полагаю, думали, что вы будете слишком заняты. Они не желают, чтобы мы отнимали ваше время. Но…

— Но? — подсказал я.

Он наклонил голову, скрывая грубую ухмылку.

— Я хочу знать ответ на основную загадку. Полагаю, мне следовало быть математиком… тогда я бы только спросил, разрешена ли последняя теорема Ферма.

Я не имел понятия, решили ли теорему Ферма… или, что то же самое, что за дьявольщина это была. Наиболее неприятным было то, что я понятия не имел, в чем же заключалась основная загадка. Я сказал ему об этом, и он какое-то мгновение выглядел совершенно пораженным. Затем его лицо прояснилось.

— О, — сказал он, — конечно. Однажды вы расщелкали проблему, и она не является загадкой. Вы забыли как она называлась.

— Ну? — сказал я, когда он снова заколебался.

— Для вас, — сказал он, — это казалось проблемой. Она стояла долгое, долгое время… более, чем столетие. Думаю, нам следовало получить ответ, но фактически, все растянулось на два или три поколения из-за отвлечения биотехников. Коммерциализация выжимала и без того скудные ресурсы, и теория пользовалась низкой репутацией повсюду — существовал модный аргумент о конце теории… потому что мы считали, что уже убедились в большинстве того, в чем можно было убедиться с помощью человеческих чувств.

— Я знаю это, — сухо сказал я.

— Дело в том, — продолжал он, — что у нас не было настоящей связи между биохимической генетикой и анатомией. Насколько мы знали… и знанию было более ста лет — гены в ядре были точной копией протеинов: химическая фабрика. Мы знали, что изменения в генном наборе поражало грубые структуры, но не знали как. В шестидесятых годах двадцатого столетия казалось, что, связывая между собой микро- и макрогенетику, можно попасть в точку, но мы так и не получили этой точки. Брешь в эволюционной теории была очень серьезной, но как я говорил, наиболее горячей была другая теорема.

— В чем основная загадка?

Он кивнул.

— Мы даже больше отклонились от темы чем вы, — сказал я. — Мы не только не знаем ответа, мы понизили вопрос в важности. Пока вы отсутствовали, было много проблем и отчаяний. Крушение цивилизации — это одна из причин. В мое время генетики только начали преуспевать. Теперь у нас есть новый контекст для всей науки, хотя… это не совсем биология в значительной степени, это — парателлурианская биология. Вместо одной жизненной системы мы имеем дюжину. Это дает нам шанс сделать много подборок фактов и внести их в каталог — с обильным практическим объяснением, конечно. Нет еще великого теоретика, неожиданно объявившегося, который бы связал все это вместе. Вообразите, в системе только полдюжины соответствующе оснащенных лабораторий, поэтому это не удивительно. Мы — четверо странствующих рыцарей, которые прискакали. чтобы спасти вас, членов очень специализированной элиты… хотя, я не думаю, что трое ваших капитанов по-настоящему ценят этот факт.

Он глядел на меня, как на сумасшедшего. Я знал почему. После всего, едва ли это была моя ошибка.

— В ваши собственные времена, как и в мое, — напоминал я, — нации Земли боролись с проблемами значительно более существенными, чем ваша основная загадка. Об этом может быть неприятно думать, но много людей находятся в 2444 году на краю голода так же, как и в 2044, и, возможно, значительно больше, чем было в 1644 году. Временами — между 2044 и 2444, то есть, — дела обстояли всегда хуже и никогда не лучше. С тех пор, как вы оставили дом, всегда было неспокойно! Вот почему вы его оставили! Технология — особенно биотехнология — существует и всегда преуспевает. Вы должны понимать это.

— Но я не понимаю, — воскликнул он. — Как вы можете иметь технологию без науки? Если технология необходимость, наука тоже должна быть, она необходима; наука существует и всегда преуспевает. Вы должны понимать это.

— Приблизительно, — допустил я. — Но ошибочно полагать, что преимущества в технологии зависят от преимуществ в науке. Технологии, которые формируют экономику Средних веков — водяные мельницы, ветряные мельницы, тяжелые плуги и хомуты для лошадей — нисколько не зависели от любого усовершенствования научной теории. То же истинно для машин, которые произвела промышленная революция. Действительно, это было распространение теории, которая последовала за технологическими нововведениями, как обратная сторона медали. Биотехники основательно увлекаются стряпней. Их теоретическая база была заложена в тридцатых годах ХIХ века, но мы не истощили ее и сейчас и может быть никогда не истощим. Новые знания могут открыть новые технологические горизонты, но это вовсе не обязательно, ведь вы можете найти соответствующие практические достижения там, где вам уже все известно.

Он медленно покачал головой.

— Почему вы еще не получили знаний, относящихся к наследственной структуре? У вас все еще большие трудности с биохимическими отпечатками и вы еще мало знаете об эмбриональных единицах?

Я кивнул.

— Может быть тот аргумент о конце теории вовсе уж не является таким уж идиотским, — сказал я.

Мне стало интересно, а что бы чувствовал сам я, если бы был перенесен в будущее и мне сказали местные знатоки, что они и на дюйм не продвинулись в решении всех проблем, которые казались такими безотложными и такими отчаянно необходимыми мне. Не удивился бы сильно, во всяком случае. Легко стать однажды циником в отношении прогресса, когда узнаешь как долго пользовались машинами.

— Тогда вы нам не нужны, — сказал Симон Нортон. — Вы ничем не лучше нас. Когда мы обратились за помощью к Земле, мы предполагали…

— Дело в том, — сказал я, — что вы не знаете всю подноготную о любой биологии, за исключением Земли. Я знаю. Я знаю биохимию и отличия дюжины жизненных систем. Я работаю рука об руку с одним из продуктов такой системы. То что внизу, ново для меня так же, как и для вас, но это новизна иного качества. Для меня — это только часть образца. Для вас — это первое столкновение с чужаками. Вы видите различия?

Он думал над этим мгновение, допускаю, что думал.

— После всего, — заметил я, — вы действительно посвятили свою жизнь благородному поиску разрешения основной загадки, не так ли? Вы бросили ее в надежде быть повивальной бабкой нового мира. Обыкновенный биотехник.

Он оскалился.

— Кажется, хорошая идея пришла вовремя, — сказал он.

Ухмылка не была кислой или саркастической, и отвечала скорее его личным амбициям, чем отражала существующую атмосферу на «Ариадне». Но меня внезапно поразило, что его отношение отличалось от того, что было у капитанов Джухача и ДО.

— Почему? — спросил я спокойно.

— Это было большое предприятие, — сказал он. — Путешествие к звездам. Самым основным была романтика. Генный банк казался хорошей идеей, по сравнению со многими вещами, угрожавшими послать к черту все вокруг к черту. И была перспектива нахождения нового мира…

— Похоже на то, что получили обратный билет в Рай, — подытожил я за него.

— Действительно, глупо, — сказал он.

— Не так глупо, — ответил я ему. — После всего, вы пришли домой, не так ли? Мертвая точка.

— Кроме всех тех мужчин и женщин, там внизу… мертвых.

— Даже, если там внизу была причина, по который люди никогда не смогут жить на поверхности, — сказал я, — «Ариадна» проделала хорошую работу. ГПП, установленный здесь, — самый важный плацдарм, который есть у нас так далеко по направлению к центру галактики. Даже если бы мы не могли использовать Наксос, мы нуждались бы в его орбите. Ожерелье из станций-спутников с интервалом в шестьдесят градусов это то, в чем мы нуждаемся больше всего. Это могло бы изменить темп и направление нашего, так называемого, завоевания космоса. Вероятно, потребуются настоящие биотехники. Тем не менее, смертоносная жизненная система может, и наверняка будет изучаться.

Он, казалось, не думал, что что-то в этом не так. В его глазах не было блеска паранойи, того блеска, от навязчивого желания быть полубогом, взирающим на приход человека в Райский Сад.

Я думал, как обойти это и сказать ему что-то, что отличалось от того, что вдалбливали ему его капитаны, и ничего не мог придумать.

— Я не думаю, что смог бы отправиться домой, — сказал он задумчиво. Заявление казалось похожим на что-то расплывчатое, но выражение его лица было красноречивым.

— Нет, — согласился я. — Вы, кажется, намерены держаться подальше от дома. Ваше будущее здесь.

После паузы он спросил.

— Думаете, сумеете решить проблему там, внизу?

— Это зависит от того, какого рода проблема, — ответил я. Мне не хотелось возвращаться ко всей этой болтовне снова, поэтому я был сдержан.

— Ладно, — сказал он. — Желаю вам всего наилучшего.

— Удачи, — ответил я, — ничего не поделать с этим.

Про себя я отметил, что это был только способ положить конец беседе. Я, конечно, не понимал, что чертова ложь сбудется.

10

Всего было четыре капсулы. Одну загрузили оборудованием, пока капитан д'Орсей составляла расписание одиночных спусков, разделив поровну остальные приспособления по оставшимся капсулам. Зено и Везенков должны были спускаться вместе, а я разделил один из аппаратов с Ангелиной. Я не потрудился узнать, кто составлял распределение людей.

Капсула, которая должна была доставить нас вниз, была основательно сферической, но выпячиваясь в талии, как своеобразная юбка. Основание было экранировано, чтобы защитить внутренности от тепла, возникающего при трении, и край юбки был оснащен маленькими реактивными двигателями для изменения положения корабля. Конечно же, она не имела двигательной установки — ракетные движки были предназначены только для снижения перегрузки, возникающей в разные моменты полета.

Все проходило так, как и ожидалось. Сильная встряска. Сидения были прочно прикреплены и ремни безопасности хорошо пригнаны. Все это вместе взятое наводило на мысль, что никто не был всецело уверенным в неизбежности мягкой посадки.

Большая часть оборудования была закреплена вокруг нас. Все оно было тщательно упаковано, поэтому трудно было рассмотреть, что же там было.

Спуск прошел достаточно гладко, и я не чувствовал особого беспокойства от тяжести, которая навалилась на меня прежде, чем нас тряхнуло. Мы находились в состоянии невесомости некоторое время, и долгие дни проведенные в этом состоянии привели к тому, что оно казалось нам совершенно естественным. Мы были облачены в специально сконструированные герметические костюмы. Обычные стерильные костюмы носят на протяжении нескольких часов. Наши были рассчитаны на то, чтобы их носили три или четыре дня, и могли предохранять нас вдвое большее время без настоящей опасности для жизни. Основные модификации, конечно представляли интерес поскольку имели различные габариты и объемы годной пищи. У нас имелись легкие рюкзаки, содержащие установку очистки воды и пищевые тюбики, которые могли соединиться и разъединяться без нарушения герметичности костюма. Это требовало ловкости акробата, но это можно было проделать. Я не имел сомнений относительно этого, особенно, когда в достаточной мере проголодаюсь. Воздух внутри костюмов находился под давлением и обеззараживающий аппарат подавал его через особую дыхательную втулку. Пластик был достаточно тонок, чтобы сквозь него можно было переговариваться, но мы должны были говорить довольно громко, чтобы слышать, находясь поблизости. Радиофон в капсуле нужно было прижимать к пластику с тем, чтобы можно было вести серьезную беседу с «Ариадной». Я предполагал, что то же следовало делать с передатчиком Хармалла, который я положил во внешний карман.

Мы слышали спокойный голос техника, когда он сказал Катрин д'Орсей, что капсула открывается. Минутой позднее он послал такое же лаконичное послание Зено и Везенкову. Мы знали, что все будет в порядке, когда пришло плохое известие.

— Капсула четыре, — сказал он с болезненной ясностью, хотя и не долго оставался лаконичным. — У вас неправильное срабатывание.

Я взглянул на Ангелину. Она тоже смотрела на меня. Мне стало интересно, а был ли цвет моего лица так же ужасен, как и у нее. Я снял микрофон с его подставки и сказал:

— Какого рода неисправность?

— Вы в безопасности, капсула четыре, — ответил голос. — Неисправен один ракетный двигатель. Ошибка, которую вы не сможете скорректировать, но вы в безопасности. Пожалуйста, будьте спокойны. Парашюты откроются через десять секунд… считайте.

Он не подразумевал, что он считает. Какой-то молчаливый кристалл высвечивал прямо перед ним убегающие секунды. Я подсчитывал в уме, когда внезапно стало страшно, что все неверно и парашют не собирается открываться. Я заинтересовался, насколько жестким будет удар и сгорим ли мы прежде, чем грохнемся о поверхность, и столкновение будет считаться самой большой катастрофой, которая случалась при посадках. Это как-то обнадеживало, но не вселяло надежды.

— Парашюты открылись, — доложил техник. — Капсула четыре, спуск осуществляется нормально. Все находится под контролем.

Я посмотрел на Ангелину снова, и протянул микрофон ей в ответ на сигнал.

— Это ошибка, — сказала она быстро, — если мы не скорректируем ее, что будет?

— Все еще рассчитываем, — ответил техник. — Держитесь, пожалуйста. Капсула один, приближаетесь к поверхности. Считайте до тридцати.

К черту первую капсулу, — думал я. — Что о нас?

— Капсула четыре, — сказал голос с отчетливой ясностью, не давая намека на тревогу, — вы пропустите цель и продрейфуете. Мы попытаемся рассчитать дрейф. Опасности нет… приземление будет мягким.

— Ублюдки! — сказал я. Я попытался устроиться поудобнее, но был жестко закреплен. Мой голос был слышен Ангелине, но может быть не донесся до «Ариадны». Она не отпустила кнопку передатчика, просто опустила микрофон, чтобы поговорить со мной.

— Ты видишь? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

— Чертова неисправность! — зашипел я словами, словно они были какой-то вонючей субстанцией. — Этот ублюдок Джухач мешает нам.

Техник говорил капсуле два, что ее посадка осуществлена, и мы слышали согласие д'Орсей.

— Почему? — спросила Ангелина. Глаза ее были широко открыты, она не верила этому.

— Из-за чертовых передатчиков Хармалла. Он знает… он не дурак, если не брать во внимание его навязчивый план. Нас поместят так, что Везенков и Зено смогут первыми найти доказательства. Таким образом Джухач получит новости раньше Хармалла. Может быть, Хармалл не получит их вовсе, это уж точно. Его волшебные грибы не попадут в запретную область, благодаря этому мы выведены из игры! Сто пятьдесят световых лет покрыть для того, чтобы разгадать тайну и у нас хлопнули дверью прямо по окровавленным лицам! Ублюдки!

Я был слишком переутомлен, чтобы попытаться забрать назад микрофон и выразить им то, что я о них думаю! Но Ангелина, всегда осторожная, вряд ли позволила мне это сделать.

— Мы не знаем этого, — сказала она. — И даже если бы это было правдой…

Она не закончила свое предложение.

Капсула три, с Зено и русским, приближалась к поверхности. Когда это подтвердили, Ангелина вновь открыла канал связи. Я должен восхититься ее спокойствием.

— Как далеко от цели мы шлепнемся? — хладнокровно спросила она.

— Еще не определили, — сказал техник. — Погодите. Мы зафиксируем точно как только вы снизитесь. Вы дрейфуете на юго-запад.

Я попытался вспомнить рельеф местности, но не смог. Одно направление казалось одинаково как хорошим так и плохим, так же как и другое. Я несколько раз выругался про себя, надеясь, что это заставит меня почувствовать лучше.

Затем мы получили предупредительный сигнал о посадке и я начал отсчитывать секунды. Это не было необходимостью, но успокаивало. Моя мать всегда говорила мне, что ругань является симптомом недостатка воображения.

Мое тело теперь наливалось тяжестью, и я ужаснулся на мгновение, ожидая удара, уверенный в том, что мои кости, ослабевшие при нулевой силе тяжести, непременно переломаются. Я сцепил пальцы и закрыл глаза…

…и мы приземлились ревя, качаясь, кренясь и закручиваясь.

Какие-то мгновения у меня возникло ощущение неправильности того, что капсула опускается и раскачивается. Затем я понял.

— Мы плывем! — сказал я слишком слабо, чтобы это могло показаться криком, — Они зашвырнули нас в чертово море!

Грохот стих, сменившись слабым звуком, напоминавшим постукивание пальцами по металлической поверхности.

— Могло быть и хуже, — добавил я на удивление спокойно, — это дождь.

— Привет, «Ариадна», — сказала Ангелина. — Как далеко мы от цели?

— У нас уже есть точные данные, — доложил техник. — Вы — в ста шестидесяти километрах.

Я снова выругался, демонстрируя свой недостаток воображения. Что еще было делать?

— Мы приземлились на воду, — доложила Ангелина.

— Вы приземлились в районе, который мы назвали заболоченным, сообщил техник. — Думаю это очевидно.

— Далеко ли от нас суша?

— Я полагаю, вы имеете в виду твердую поверхность… участок поверхности, прилегающий к цели?

Она и в самом деле хорошо владела собой. Все что она сказала, было:

— Да, я именно это и подразумевала.

— Около ста километров, — сказал он. — Возможно, чуть больше. В действительности, хотя там большая часть вода, это только лучше для вас. В капсуле находятся спасательные средства, плот. В капсуле два есть моторный глайдер, но доставить вас на нем не смогут, он рассчитан на одного человека.

Она искоса глянула на меня.

— Они упаковали с нами плот, — сказал я. — Они знали, куда они нас посадят.

Она покачала головой, все еще не веря, что мы стали жертвами подлого заговора. Она опустила микрофон, и пятьдесят секунд мы прислушивались к дождю. Тяжесть придавила меня, и без сомнения, ее тоже. Кости не были поломаны, но мне стало интересно, как же это я ухитрялся таскать такие тяжелые кости в течение многих лет своей жизни.

— Ли, — сказал новый голос. — Ты там, Ли?

Я взял микрофон и сказал:

— Привет, Зи. Я здесь. Все еще в упаковке. У вас дождь?

— Нет, — сказал он. — Небо ясное.

— Некоторым людям не везет.

— Мы можем чем-то помочь?

— Сомневаюсь, — сказал я. — Посмотри с такой точки зрения… пока вы анатомируете разлагающиеся трупы в куполе, мы будем здесь, где происходит настоящее действие, наслаждаясь предоставленными каникулами.

— Это не помощь, — сказал он.

— Может быть пока не помощь, — угрюмо буркнул я.

— Извини, — сказал он. — Не будем об этом.

— Пустяки!

"Ариадна" ждала, чтобы прийти снова. Появился новый голос. Я узнал его раньше, чем он представился. Это был Джухач.

— Доктор Каретта, — сказал он, — мы все очень расстроены. Я могу заверить вас, что перед спуском двигатели проверяли. Не могу понять, что сработало не так, и почему.

— Это уже произошло, — сказал я, поймав предостерегающий взгляд Ангелины. Ваш техник сказал, что у нас на борту есть спасательный плот. Надеюсь, он оснащен пропеллером. Из меня плохой гребец.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы соединиться с остальными у купола? — спросил он.

— Несколько дней, — ответил я. — Хотя, возможно, несколько больше. Надеюсь, к тому времени когда мы доберемся до купола, он будет надежно стерилизован. Нас беспокоит вопрос, хватит ли нам пищи и ресурса регенерационной установки. Если один из костюмов неисправен, мы умрем. Вы понимаете, о чем я говорю?

Если он и заметил, что я чересчур агрессивен, то своим голосом этого не выдал.

— Вы будете нести с собой радио, — сказал он. — Таким образом мы сможем засечь ваше местоположение и будем направлять вас, если вы собьетесь с пути.

— Я полагаю, мы можем верить вам, поступая соответствующим образом?

— Конечно, — ответил он.

— Хармалл есть? — спросил я.

— Он возле меня.

— Привет, Ли, — раздался голос Хармалла. Он звучал совершенно спокойно и нейтрально. — Мы извиняемся за неполадки. Никто не виноват. Я уверен, вам ничто не угрожает.

— Вероятно нет, — сказал я, — но боюсь, это затруднит миссию.

Он знал, что я имел в виду, но не придал значения.

— Ничего не поделаешь, — сказал он. — Постарайтесь побыстрее примкнуть к остальным. Тем временем, я уверен, Зено и доктор Везенков сделают все, что смогут.

— Мы сможем вернуться назад вовремя, чтобы зарыть их, если они ошибутся, — прорычал я, сдерживая дыхание. Это не было своеобразной передачей другим.

Я положил микрофон назад в гнездо и повернулся к Ангелине.

— Ну, — сказал я, — по крайней мере мы уже здесь.

11

Мы видели множество картин, вариации на тему болотной страны, но камера никогда не подготовит вас к восприятию действительности. Мир имеет три измерения, которые камеры никогда не улавливают. И я не подразумеваю это в буквальном смысле. Когда вы смотрите фильм, вы — сторонний наблюдатель, который заглядывает внутрь. Когда же вы на месте, сцена окружает вас и полностью захватывает ваше сознание.

Казалось, вокруг больше цвета, чем можно передать в картине. Поверхность воды выглядела плоскостью, окруженной листьями, чьи края были рифлеными и покрытыми прожилками, и они, казалось, тянутся группками по три из центральных стеблей, заканчивающихся чашеобразными желтыми цветами. Разнообразные насекомые кружились над цветами по двое-трое, мечась взад и вперед, когда коротко окунались в середину цветка, из которой томно распускались лепестки.

Ближайший «остров» был в шестидесяти, или около того, метрах в стороне и состоял из огромного одинокого дерева, вокруг которого собиралась свисающая шапка растительности. Невозможно было сказать, сколько одиноких растений были перекручены в безумной путанице, но по крайней мере не менее пятидесяти видов. Большая часть цветов была белого и желтого цвета, но были также и алые, и фиолетовые. Цветы на дереве были розовыми. С расстояния острова и отмели, поросшие травой, давали иллюзию, что вода представляет собой озеро, совершенно заросшее.

Звуки сигналящих насекомых — негромкое раздражение или простое стрекотание — были внятно слышны через пластик моего костюма.

Дождь прекратился, но небо еще не прояснилось. Все выглядело так, словно он мог снова начаться вскоре, но насекомые, казалось, пытаются наверстать представившуюся им возможность.

Так называемый спасательный не был надут. Когда мы впервые глянули на него, настроение упало: это была булочка из пластика, выглядевшая тщательно сложенной дождевой накидкой. Мы ослабили проволочную петлю, державшую ее в бандаже, и стали свидетелями маленького технологического чуда. Конструкция лодки была впрессована в пластическое волокно как его молекулярная память, и прямо у нас на глазах, оранжевый материал раскатался и постепенно принял желаемую форму. Она была длинной, плоскодонной и не слишком широкой, но очень жесткой и крепкой для своего веса. В дополнительном ранце были изогнутые прутья для поддержки пластикового навеса в средней части корпуса. Спереди и на корме находились каркасы, на которые можно было натянуть резиновые мембраны для того, чтобы остановить прорывающуюся внутрь воду. Мембраны, как и чрево лодки, были окрашены в ярко оранжевый цвет. Это действительно была спасательная лодка — теоретически, любой человек был в состоянии использовать ее для своего спасения.

Ха, ха.

Были винт. Действительно, имелся и мотор, приводимый в движение электрохимическим энергетическим пакетом. Энергетические пакеты были у нас в избытке, но у меня все еще оставались сомнения относительно его конструкции. Пропеллер вращался над водой, но вопреки предохранительной петле, он выглядел ужасно уязвимым от сучков и веток в такой загрязненной воде. Я не тешил себя иллюзией, что наш мотор будет достаточно мощным, чтобы нести нас поверху, спасательная лодка была сконструирована для спасения в земноподобных морях. Довольные собой, мы забрались внутрь. Главная проблема, с которой нам пришлось столкнуться — или, чтобы быть совершенно точным, наиболее проблематичное решение, которое мы должны были принять — был вопрос, что взять с собой на лодку. Вахтенный офицер на «Ариадне» зачитал нам перечень всего, что было у нас на борту и затем мы стали торговаться. Было жалко оставлять аппаратуру, доставленную с Сула "Земным Духом", но более сложные виды приборов были слишком громоздки. У нас было достаточно энергетических пакетов и припасов для наполнения наших костюмов, и нужно было оставить место и для них. Конечно, мы должны взять радио. На всякий случай взяли пару весел, ружье и сигнальный пистолет. Мне это казалось ненужным, но, как заметила Ангелина, мало ли что встретится нам на стокилометровом пути?

Как мало она знала.

К тому времени, когда все было готово, наступил уже полдень. Следовало бы остаться и провести ночь на привязных сидениях капсулы, которые бы обеспечили нам удобный сон по сравнению с тем, который нам предстоял на протяжении будущей недели. Но мы торопились, потому что должны были достигнуть купола раньше, чем закончится автономный комплект наших костюмов. Опечатав капсулу, мы отплыли и сообщили об этом Зено… «Ариадна» была вне прямой связи.

Путешествовать на лодке было лучше, чем пешком, но и она не была достаточно быстрой, кроме того курс, который мы держали, был неопределен. Нельзя было надеяться двигаться по прямой линии — мы вползли в лабиринт и лишь один вариант был возможен, поворачивать и снова поворачивать, стремясь все время держаться к северо-востоку. Мы петляли, разворачивая румпель туда-сюда.

Мы продвигались около часа, когда винт натолкнулся на скрытую водой береговую полосу. Я предполагал, что это будет постоянной проблемой, но невозможно было предположить, как долго это будет продолжаться.

Пока лодка дергалась среди обломков веток, Ангелина наблюдала за лягушками, двигавшимися возле нас. Они были небольшими, раскрашенными в яркие цвета. Некоторые разевали морды с пульсирующими жилами, жуя листья. У некоторых глаза были расположены высоко, как у земных лягушек, так что они могли высматривать насекомых и хватать их налету клейкими языками. Я видел как одна поймала крупную муху и моментально ее проглотила. Значительно более крупные особи были на островах, мимо которых мы проплывали, они не могли жить здесь, на древесном мусоре, так как были очень тяжелыми.

— Сколько разновидностей лягушек можно увидеть с этой точки? спросила Ангелина, когда я вновь опустил винт обратно в воду и посадил двигатель на место скобами.

— Откуда, к черту, мне знать? — огрызнулся я. Очистка винта — работа не из приятных.

— Вряд ли есть хотя бы две похожих, — продолжала она свои наблюдения. — Даже когда похожа форма, отличается раскраска.

— Наши домашние лягушки имеют разную расцветку, — сказал я. — Они разнообразны по форме и меняют цвет, маскируя себя.

— Эти лягушки не маскируются под цвет окружающей среды, — возразила она. — Это, скорее, предупреждающая окраска. Хотя можно только предполагать кого они предостерегают.

— Вероятно, здесь существует большее разнообразие, — допустил я. Но цвета могут означать что-угодно: ухаживание, приближение хищника.

Как только лодка снова двинулась, лягушки попрятались, их большая часть нырнула в воду, когда увидела оранжевый нос, движущийся прямо к ним. Это была разумная программа поведения — если сомневаешься, послать все к черту.

— А знаешь, — сказала Ангелина, — здесь достаточно приятно.

Сразу после этого, конечно же, пошел дождь.

Когда стемнело, мы решили пришвартоваться к одному из ближайших островов. Мы выбрали один крупный, по-настоящему походивший на твердую поверхность, в надежде размять ноги. Я попытался провести лодку в грязный проход в тени густых веток деревьев, где на плаву не было обильных обломков. После безуспешных попыток подгрести румпелем, я взял весла, надеясь при помощи рычага направить ее в нужное направление. Опершись на свисающую ветку, я чуть не упал, так как она прогнулась. Тогда я попробовал протолкнуть весло под воду, зная, что здесь должно быть мелко. Это позволило маневрировать лодкой так, как я хотел, и Ангелина помогала мне. Когда я запустил весло в воду, то получил испуг, который трудно испытать в жизни.

— О боже! — заорал я и отшвырнул весло в сторону.

Вцепившись зубами в его конец, прямо в пластмассу, свисала штуковина, похожая на морского угря, с коричневым туловищем, длиной и толщиной с мою руку. Она безумно билась, возможно, находя не слишком приятным факт извлечения ее из грязевого мира обитания.

Весло приземлилось в воду и временно исчезло под поверхностью. Когда оно всплыло снова, я тщательно изучил его и передал Ангелине. На нем четко виднелись отметины зубов. Если бы на месте весла оказалась нога, один из нас мог лишиться герметичности своего костюма и, возможно, вынужден был бы продвигаться на одной ноге.

— Хорошо, — сказал я, — что никто не становился в воду.

Дождь слегка накрапывал. Небо было свинцово-серым, без какой-либо отметины луны или звезд. Сумерки спускались быстро, оставляя нас в стигианской печали. Мы вышли на берег, но пробиться сквозь ветки и обломки деревьев было трудно, так что нам пришлось вернуться обратно к лодке, где мы натянули мембраны таким образом, чтобы оказаться хоть в каком-то укрытии внутри.

Я в растерянности огляделся.

— Не лучшее место для сна.

— Голая земля хуже, — ответила Ангелина. — По крайней мере, оснований считать иначе у нас нет.

— Если это устроил Джухач, — сказал я, — то мы в неоплатном долгу перед ним.

— Он достаточно беспокоится о себе, — ответила она. — Даже если это подстроил он, вычеркни все это из головы. Кто-угодно может потерять равновесие, когда проведет лучшие годы своей жизни, просыпаясь каждые десять лет или около этого для того, чтобы пару недель поработать пастухом на крохотной жестянке, полной машин. Во всяком случае, я считала, что ты одобрял его действия. Твоя мать могла бы.

Я вспомнил, что говорил о прямолинейности. Как только забывчивость прошла, я пошел на компромисс. Простил ей недостойный щелчок и оставил отмщение для Джухача.

— Ночь будет долгая, — сказал я. — Может быть было бы лучше продолжить движение. Даже если мы покроем лишь несколько сотен метров, это уведет нас дальше.

— Если мы налетим на скалу, — заметила она, — то по-настоящему застрянем здесь.

Она подперла подбородок рукой. И была права. Спешка ничем не поможет, если в ближайшее время мы погибнем.

Я вызвал Зено, чтобы узнать, что происходит на месте, где мы должны были быть.

— Мы у купола, — сообщил он, — но не собираемся выступать в ночь. Нужно захватить оборудование. Пока же, просто разобьем временную палатку. Если тебе от этого станет лучше, то могу сообщить, у нас начался дождь.

Когда в зону связи вошла «Ариадна», я описал все ей. Они быстро сообщили наши текущие координаты. Мы не слишком далеко ушли от места посадки. И это было неудивительно. Но я надеялся, что визуальные впечатления могут быть обманчивы.

— Лучше попытаться уснуть, — сказал я Ангелине. — Я сейчас спать не буду. Не думаю, что что-то произойдет, но будет спокойнее, если пару часов я побуду на карауле.

Какое-то мгновение я думал, что она последовала моему совету, но вдруг она вздрогнула и уселась спиной к перегородке и взволновано задышала. Я выключил свет, присел и стал вглядываться вперед. Снаружи ничего не было видно, даже когда мои глаза привыкли к темноте. Света звезд не было видно совершенно.

В подобных условиях у любого падает чувствительность к звукам. А пластмассовый костюм вообще отрезал много звуков, по сравнению с теми, что я обычно слышал. Но все же доносились тихие шумы, полностью захватившие мое внимание. Кваканья, к которому мы привыкли на Земле, не было. Это были свистящие шумы — звуки, которые могли напоминать высококлассный свист или звук флейты — но кто их издавал: позвоночные или беспозвоночные, я сказать не мог. Ближе ко мне раздавались частые пошлепывания, издаваемые, как я предполагал, лягушками, выныривающими из-под плота. Пару раз нас мягко подталкивали снизу, я подумал, что это угреподобные существа пробуют лодку на вкус.

Наконец я позволил своим мыслям пуститься в долгий путь — в запутанную паутину воспоминаний из недавнего и отдаленного прошлого, которая нарастала постепенно и несвязно. Усталый от дневных мучений, я должен был заснуть, но мне не спалось. Когда лодка резко накренилась, я мгновенно насторожился.

Вероятно, не только я удивился. Снаружи тоже раздался необычный фыркающий звук. Нацелившись фонарем на источник звука, я включил его. Фырканье мгновенно умолкло со своеобразным гнусавым шумом, но затем вновь разразилось визгом.

Мои глаза не очень хорошо восприняли вспышку, хотя и не так, как у загадочного существа. По крайней мере я знал заранее, что это произойдет. Для него (или может быть нее) это была совершенно немыслимая ситуация. Я увидел большие вглядывающиеся глаза, скорее смешные, чем страшные, и округлый череп, выравнивающийся на краю морды. Зубатый рот находился снизу. Но в первый момент я обратил внимание на резиновые губы, морщинящиеся над зубами, и секундой позже что-то ударилось о пластик купола с резким шур-р.

Затем, существо исчезло, растворившись в грязной тьме.

Ангелина, сидя прямо, сказала:

— Что это было?

Я направил фонарь в ее направлении, заставив ее прикрыть глаза серебрящейся рукой.

— Не знаю, — ответил я. — Оно выглядело как гибрид плезиозавра и морского льва, но я видел лишь голову. Думаю, тело отдыхало на берегу, пока шея исследовала листья. Мы привлекли его необычностью линий. Чертово существо вздумало проткнуть мне глаз и было озадачено не меньше меня.

— Большое? — допытывалась она.

Я кивнул.

— Большие особи выходят порезвиться, когда темнеет, — сказал я. — Вот почему мы никогда не видели их в фильмах. У него большие глаза, хотя… оно не охотится с помощью обоняния.

Она выглянула в кромешную ночь и сказала:

— Должно быть, оно есть много морковки. — Это было скрытое упоминание древнего фольклора.

— Оно не выглядело очень уж опасным, — сказал я. — Маленький рот. Меня беспокоить лишь одна деталь.

— Какая?

— Отмель является специфическим оборонительным рубежом, на котором можно проводить большую часть своего времени, находясь под водой. На земле его обычно атакуют амфибии. Он может не быть чудовищем, охотящимся ночью.

Она мгновение подумала, затем сказала, что вскоре мы выберемся из болота и станет получше.

Я вынужденно согласился.

12

Как говорят знающие люди, самое темное время наступает перед рассветом. Это, как и большинство вещей, о которых «говорят», дьявольская ложь. Перед рассветом небо начинает постепенно получать освещение из-за эффекта преломления света в атмосфере. Часы перед нашим первым рассветом на Наксосе казались даже более светлыми от факта, что в облаках были просветы. Дождь ослабел и появились звезды.

Я и в самом деле проснулся, словно для того, чтобы проверить все это. Я был уже готов очнуться от дремы, когда наступила ночь из-за крайней десинхронизации между природными событиями и искусственным днем-ночью на борту "Земного Духа", который сохранялся и на «Ариадне». Ночь на Наксосе была разделена на десять земных часов. Я привык всегда спать до семи (я мог бы ложиться и после семи, если бы не опасался ночных кошмаров). Следовательно, я проснулся за час до рассвета, и загляделся на яркие звезды, чей свет просачивался сквозь щели в "лодочной кабинке".

Я хорошо все видел, это казалось самой естественной в мире вещью.

Когда я двинулся, лодка накренилась и Ангелина проснулась. Можно сказать, она была готова вскочить в любую минуту, ее рука инстинктивно легла на ружье, лежащее у меня на коленях.

— Что случилось? — прошептала она. По крайней мере, это звучало как шепот. Я слышал слова и этого было достаточно, чтобы удовлетворить ее.

Я не стал включать фонарик, просто положил ладонь на ее едва видимую руку, успокаивая.

— Ничего серьезного, — произнес спокойно. — Осмотрись. Подожди пока.

Мне стало неловко, что я говорю как Везенков. Но сказанное ее удовлетворило.

После минутного размышления, во время которого я сосредоточился на вещах практических, прежде всего человеческого сосуществования, почти забыв о традициях галантности, я передал ружье ей, прикладом вперед. Взамен оставил себе сигнальный пистолет. В нем было только два заряда, но грохот был чудовищным, не многие пугаются ружейных выстрелов, но яркой вспышкой можно обратить в бегство кого угодно, включая и тиранозавра.

Я был осторожен и не опускал ноги в воду, когда выбирался на берег. Никаких признаков моего длинношеего приятеля не было. Я постоял в тени ближайшего дерева совершенно спокойно в ожидании, пока не успокоюсь на все сто процентов, возвращая себе уверенность и бдительность. Звезды были все так же ярки, много ярче тех, что мы видим с Земли. Сеть веток, которая протянулась от ствола дерева как раз над моей головой, бросая причудливую паутину очертаний звезд на поверхности, как ореол, окружающий район темноты.

После шести или семи минут, я прошел через паутину решетчатых теней и начал двигаться через густой пролесок так спокойно, как мог.

Что-то размером с небольшую свинью, жирное и длинноногое, метнулось прочь с моей дороги по направлению к воде. Я принял это существо за крупную лягушку, хотя и не смог разглядеть ее отчетливо. Что-то еще вырвалось прямо из-под моих ног, и я тотчас ощутил зубы, вцепившиеся в искусственную кожу сапога. Но безногое существо всего лишь желало убраться с моего пути.

На всякий случай я попытался ступать более осторожно.

Посредине участка открытого пространства лежала область поверхности, где растительность была не столь буйной и запутанной. По крайней мере она выглядела почти плоской. Я направился туда, демонстрируя, таким образом, опасности разведки. Я не побеспокоился спросить себя, почему это выглядело плоским. Ответ же получил тогда, когда достиг этого места и правой ногой ступил на него. Это вовсе не была твердь, это был участок воды.

Я вскрикнул и попытался откинуться на спину, но потерял равновесие. Если бы озерцо было глубоким, я кувыркнулся бы вперед и полностью ушел бы под воду. Но на счастье мои ноги коснулись дна, я тут же вцепился рукой в траву, а левой ногой оперся о заросший травой берег.

Затем, что-то вцепилось мне в ноги, сжав их вместе, и я понял, что попал в беду. Первым делом я попытался разнять эту хватку, но не сумел даже двинуть ногами. Тогда меня начали тащить под воду и я оказался перед перспективой окунуться в грязь, беспомощно пытаясь сохранить равновесие, в то время как что-то продолжало тащить меня к себе.

Мне нельзя было стрелять из пистолета вниз из опасения, что это повредит мне больше, чем напавшей твари, поэтому я нацелился в небо и надавил на спусковой крючок. Выстрел взметнул вверх яркую желтую искру, затем распустился красным огненным цветком, опалив весь остров адским огнем.

По крайней мере вы понимаете, что на это дьявольское пламя отреагировали местные обитатели. Мой мозг сосредоточился на других вещах и обстоятельства не оставляли мне достаточно времени для регистрации окружающих, но я все же разглядел с полдюжины неуклюжих созданий, представлявших из себя помесь бычьей лягушки и черепахи. В траве образовывались извилистые полосы, когда они убегали на своих неловких перепончатых ногах. Я увидел еще что-то краем глаза… что-то, что двигалось несравненно быстрее и гораздо более непринужденно. Не могу с уверенностью утверждать было ли у него две или четыре ноги, но оно не ползло… оно бежало. Я слышал шлепанье, точно местные хозяева возвращались в свои воображаемые замки, конечно, находившиеся ниже уровня воды.

Ничего воображаемого, тем не менее, не было в штуковине, вцепившейся мне в ноги. Самым неприятным было то, что вспышка красного света не произвела на него впечатления. Я уже собирался закричать, зовя на помощь, когда на краю провала показалась Ангелина с оружием наготове. Я указал на поверхность в метре передо мной, в том направлении, куда меня тащила эта тварь.

— Пару выстрелов туда, — попросил ее.

Ангелина выстрелила и я мгновенно почувствовал облегчение. Хватка на моих лодыжках ослабла и вода забилась, как казалось, дюжиной молотящих щупалец. Я отполз и посветил фонариком, который держал в левой руке. Точно корчащиеся руки захватывали листья на поверхности, мы видели — неистовое бурление воды усиливалось.

— Смертельное ранение, — прокомментировал я. Точное определение, конечно, существо мертво.

— Идем назад? — спросила она тоном, подразумевающим, что мне не следует сидеть здесь.

— Нам, ученым, нельзя позволять себе пугаться обычных опасностей, стал внушать я ей.

— Конечно, — согласилась она, — но ты дойдешь назад до лодки?

— Да, черт побери, — ответил я. — Вернемся утром посмотреть, что же это было.

Мы вернулись как только забрезжил ранний утренний свет, взглянуть на то, что можно было еще увидеть. Озерцо все еще бурлило и было окрашено в специфический молочно-розовый цвет. Я использовал искусанное весло, чтобы вытащить существо. У него было двенадцать щупалец, каждое почти полутораметровой длины, и сложное тело, бывшее очень мягким и, вероятно, способное изменяться.

— Можно назвать это головоногим или анемоном подземного моря? спросил я. Это было не ясно.

— У этих существ красная кровь, как и у нас с тобой, предположительно сказала она.

— Да, — согласился я. — Беспозвоночные и напоминают позвоночных. Нет гемоглобина, но имеется что-то, заменяющее его. Замечательное химическое постоянство, если я правильно помню.

Она погрузила руку в молочно-розовый суп, словно испытывая строение желе.

— Тогда что-же это за гадость с кровью? Просачивающаяся протоплазма?

Я не знал и отвернулся в сторону, исследуя все, что не заметил во время ночной драмы. Я заметил его метрах в двадцати в стороне. Одно из крупных, раздутых созданий, которое не могло хорошо двигаться. Оно было, конечно, мертвым. Я приблизился, заинтересованный, погибло ли оно от потрясения, вызванного неожиданным светом.

Причина смерти была совершенно очевидной и значительно более примечательной. Существо было пригвождено к грунту, нанизано на древко из тонкого куска дерева, которого, возможно, ночью не было. Я вытащил древко и увидел, что было сделано. Пика пронзила лягушкообразное существо через шею.

И она не напоминала копье. Вне всякого сомнения это было именно копье. Я подозвал Ангелину.

— Смотри, — сказала она, глядя на сморщенный труп. — Когда эти существа истекают кровью, они не просто ее теряют, они растекаются.

Совершенно точно, под телом образовалась молочная липучка.

— Да, вероятно, — согласился я. — Но то, что у меня в руках, гораздо более примечательно.

Она изучила копье и уставилась на меня. Лицо ее выражало большее, чем она могла бы выразить словами.

— Люди-лягушки, — сдержанно хмыкнула она.

— Когда я включил фонарик, — спокойно произнес я, — что-то бросилось прочь. Я не разглядел, что это было, только сам факт движения. Нисколько не похоже на этих уродливых созданий, — указал я на убитое существо. Оно было больше похоже на жабу, чем на черепаху, но по-всему было видно, что прыгать не могло. Его члены не могли формироваться под воздействием собственного разума или служить одновременно ногами и плавниками. Они были трехпалыми, но никаких признаков костей пальцев не наблюдалось; заканчивались они веерами из ткани. Глаза были небольшими, круглыми и черными, а рыло округлое, как у свиньи.

— Это изменяющееся существо, — заметила Ангелина.

— Да, — подтвердил я. — Оно изменяет все.

Мы медленно пошли назад к лодке.

Я взял микрофон и потребовал внимания всех, кто мог слышать. Дежурный офицер с «Ариадны» ответил немедленно, но я должен был подождать Зено. Наконец, отозвался и он.

— Этот мир вовсе не так примитивен, как внешне выглядит, — сказал я. — Есть доказательство присутствия здесь разумной жизни.

— Какое доказательство? — спросили с орбиты.

Я рассказал.

— Подождите, — сказал офицер. — Я вызову капитана.

— Как, оно оставило свой ужин? — спросил Зено, не выказавший особого удивления поворотом событий.

— Я отпугнул его вспышкой света, — пояснил я. — Наше прибытие сюда, кажется, имеет травматологический эффект на все и всех.

— Как было заточено копье?

— Ничего сложного, — ответил я. — По-моему его заточили куском камня. Древко достаточно рядовое… оно растет в этих болотах. Это не говорит о высоком уровне развития технологии. Это не то место, где можно было бы надеяться на раннее развитие кремневого топора.

— Тогда, может быть, вовсе и не разумные, — сказал Зено. — Животные также используют инструменты.

— Заточка предполагает терпение и предвидение, — заметил я. Конечно, это не довод. Многие животные думают после свершения. Так или нет, но "мышь строит планы, а собака их осуществляет".

— Что там еще за пика? — спросил новый голос с более чем заметной агрессивностью. Это, конечно, был Джухач. Понятно было, что он недоволен.

Я повторил свой рассказ.

— Вы лжете, Каретта, — сказал он. — Это всего лишь уловка.

Я был поражен.

— Зачем мне это? — спросил я.

— Вы знаете чертовски хорошо, — ответил он. — Вы пытаетесь саботировать эту миссию.

Он обнаглел, — подумал я. — По всему видно, он — параноик.

— А вы действительно уверены, что посадили людей там, где нужно? спросил я его. — Я мало разбираюсь в механике, как вы знаете… вмешиваться в работу двигателей мне не по силам.

— Вы сошли с ума, Каретта.

— Теперь-то я знаю, что вы — нечестный человек, — парировал я.

— Ничто не говорит о существовании разумной жизни на Наксосе. Ни данные зондов, ни сообщения наземного экипажа. Это невозможно! Там нет ничего более привлекательного, чем амфибии — ни рептилий, ни млекопитающих.

— Ладно, — примирительно сказал я, — теперь такие данные есть. И вам не нужно насиловать себя. Наземная партия ничего не нашла потом, что она приземлилась в чертовски неудачном месте. Здесь, где развиваются события в болотах все дело. И ваша неисправность зашвырнула нас точно туда, куда и следовало. Случай разбивает маленькие трюки, не так ли?

— Это вы используете трюки! — воскликнул Джухач. — Но этот не сработает. Вы не сумеете провалить миссию подобным образом. В действительности, вы абсолютно не в состоянии ее провалить.

Я покачал головой и передал микрофон Ангелине.

— Капитан Джухач, — произнесла она достаточно слащаво, в соответствии с обстоятельствами. Это — Ангелина Хесс. Артефакт настоящий. Он совершенно недвусмысленно исполнил свое функциональное назначение. Это предполагает разум. Это не означает, что мы имеем здесь какую-то альтернативную разумную расу… но, во всяком случае, кого-то, кто может сначала думать, а потом создавать оружие. До тех пор, пока мы не узнаем больше, мы не можем говорить много об этих существах. Даже птицы и ослы на Земле могут делать фокусы в определенной последовательности. Это не может быть ничем другим. Но это не мистификация, и мы с Ли Кареттой вовсе не являемся частью заговора, направленного против вас и вашей миссии. Я прошу вас поверить в это.

— Хотел бы суметь, доктор Хесс, — ответил Джухач. — Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы так было.

Больше он ничего не сказал.

— Зено? — спросила она.

— Я все слышал, — подтвердил Зено. — Что я могу сказать?

— Единственный, кто его может убедить — Катерина д'Орсей, — сказала она. — А ее убедить сможешь только ты. Только ты сможешь оправдать Ли.

— Я попробую, — пообещал он.

Ангелина отключилась и посмотрела на меня. Я достал маленькое устройство Хармалла из кармана и раздраженно разглядывал его.

— Со мной такого никогда не случалось, — сказал я. — Думаю, я его исковеркал.

— Оставь, — сказала она устало. — Нам еще долго идти.

Каждый шаг, который мы делали, казалось был более длинным и более трудным. Более сложным по любым меркам.

— Только подумать, — посетовал я, — ведь Шуман предлагал мне отказаться.

Никогда, ни одно мгновение я не размышлял об этом. Почему никогда никто не избегает того, чего от него ждут?

— Я не знала, — угрюмо сказала Ангелина.

13

— Мы входим сейчас в жилые отсеки, — сказал Зено. Его голос, даже по радио был кристально чистым и так же прочен, как и камень. Я ничего не узнал. Он знал, что мы прислушиваемся и они с Везенковым не нуждались в любых незначительных остановках. Ангелина очищала пропеллер. Мы прошли большой путь за всю первую половину дня и вынужденная остановка была первой.

— Большинство тел в спальных мешках, — комментировал Зено. — Один у радио. Он пытался одеть стерильный костюм, но не успел. Что-то поразило их быстрее. Тела кажутся хорошо сохранившимися. Нет очевидных внешних признаков для того, чтобы строить какие-то предположения. Я заканчиваю… Везенкову нужны мои руки. Я расскажу обо всем, когда мы вернемся.

Я отвернулся от радио, чтобы выглянуть наружу.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал я. — Нам следует вести наблюдение.

Ангелина даже не взглянула.

— Зачем? — спросила она.

— В сторону правого борта. Метров двадцать. Над поверхностью появилась пара глаз.

Я смотрел теперь в другом направлении, пытаясь не подавать вида, что я что-то заметил. Ее взгляд тоже был обычным.

— Ты прав, — сказала она. Кем же мог быть один из наших ночных посетителей?

— Глаза по правой стороне у того, что фыркнул мне в лицо, — сказал я. — Но у этого сверху, как раз, чтобы смотреть.

— Ты хочешь стрелять? — Нет. Это может быть она. Как ты думаешь, у них разумный интерес?

— Не болтай, — сказала она. Она провернула пропеллер испытывая, затем стала устанавливать двигатель в рабочее положение. — Направимся в его направлении? — спросила она.

— Он только поднырнет, сказал я. — Мне даже кажется, что он последует за нами. Он мог бы даже постепенно принять наш облик. Возможно, мы напоминаем ему еду.

— Все что у нас есть, это некоторые образцы ткани от мертвых существ на островке, — заметила она. — Я захватила их.

Ангелина завела мотор и направила лодку в сторону нашего движения. Затем я оглянулся назад, на наблюдателя. Он исчез.

— Сможем ли мы убраться с его территории к вечеру? — спросил я ее.

— Не знаю, — ответила Ангелина. — Мы можем вскоре получить новую поломку. Тебе что, не терпится прогуляться?

Особенного желания пройтись пешком я не испытывал, но перебираться вброд мне и вовсе было не по нраву. Я сказал об этом.

Небольшое создание похожее на ящерицу-василиска промчалось через плотики из листвы к бортовому отверстию, демонстрируя как можно бежать с гибким горизонтально качающимся хвостом. Разноцветные насекомые усеяли купол везде, где было пустое пространство, и отдыхали. Светило солнце, но на западе появились крупные облака, которые медленно продвигались к нам. Было очевидно, что нам не избежать и мы все равно попадем под дождь.

Ангелина открыла одну из пластиковых сумок и начала осматривать ее содержимое.

— Эта, молочного вида гадость, которая сочилась вместе с кровью, сказала она, — была необычна.

— Это выглядит как гель, который сочится из мертвых слизняков в смертельных выделениях, — заметил я.

— Существо, на которое ты наступил было беспозвоночным, не так ли? сказала она.

— Верно.

— Но другое было обычной жабой. Нет никакой связи.

— Вероятно нет.

— Беспозвоночные используют тур горное давление для того, чтобы сохранить свою форму, — сказала она. — Ты надеешься на их выделения. Не надейся, что такое же выделение у позвоночных.

— Не много мы сделаем, если будем придерживаться какой-то одной идеи об их биохимии, — отметил я.

— Есть что-то основательно странное в животном царстве их жизненной системы, — упрямилась она. Я не собирался противоречить ей.

— Разумные амфибии невозможны, — сказал я. — Взгляни на пальцы земных лягушек. Нетрудно представить их модифицированными в руки с отстоящими пальцами. Некоторые разновидности жаб очень хорошо хватают, на самом деле. Живя главным образом под водой, они обладают потенциальной возможностью развить крупные головы для того, чтобы говорить. Всматриваясь в это объективно, можно заинтересоваться, почему же лягушки не сделали этого на Земле? Как расточительно изобретать рептилий и млекопитающих, чтобы достигнуть по-настоящему вершинного образца. Если бы условия были бы верны для земных амфибий, путь, который они преодолели здесь… мы могли бы произойти от собственных жаб.

— Бородавки и все такое прочее, — добавила она.

— Не помнишь ли чего-то подобного у тритонов? — спросил я ее.

— Насколько помню, нет.

— Жаль, наше управление этими эксцентричными особями приводит их к вымиранию, — заметил я. — Было бы интересно увидеть тритонов и аксолотлей во плоти. — Еще глаза, — сказала Ангелина. — Снова по правому борту на том же расстоянии. Две пары.

Я посмотрел. Они снова маячили там. Не двигаясь. Только следили за нами и пыхтели.

— Они не используют копья, — сказал я. — Они не могут.

Я не был достаточно уверен, хотя и утверждал так.

— Зонды никогда не отмечали что-либо подобное им, — сказала она.

Мы оба знали, что это ничего не значит. Существует миллион мест на Земле, где вы можете скинуть зонд, который сидел бы годы, но так и не обнаружил бы ничего более интересного, чем насекомые. Вы можете приземлиться посреди зоопарка или национального парка и все еще ничего не увидеть.

Я вызвал «Ариадну» для того, чтобы получить новые точные координаты нашего положения. Дежурный офицер передал данные мне и успокоил меня тем, что мы приблизились к краю заболоченного района и что недалеко уже сухая земля.

— На вашем месте я попытался бы найти реку, — сказал он. — Там большие отмели, поэтому лучше передвигаться глубоководным, с тихим течением, водным путем.

— Я полагаю, вам неизвестно, есть ли поблизости удобная река? спросил я.

— Я не знаю, — сочувственно произнес он. — Но не могу утверждать, что ее нет.

Я поблагодарил его дружелюбно. Когда он попрощался, вмешался другой голос.

— Привет! — сказал он. — Это — Везенков. Заключение было неправильным. Не аллергия. Все скрыто и закончено. Нет вируса. Смерть от яда.

— Яд! — воскликнул я. — Какая разновидность яда?

— Одно исследование, — сказал он. — Я знаю, но нужно доказательство. Легко. Несколько минут. Ждите.

Я медленно опустил микрофон.

— Держите связь, — сказал дежурный офицер. — Я проинформирую капитана Джухача.

Везенков, тем не менее не стал ждать. Он ушел.

— Зено? — спросил я.

Ответа не было.

Я все еще ждал, пока не подошел Джухач. — Что за отравление? — хотел знать он.

— Я не знаю, — ответил ему я. Затем он стал вызывать Зено и Везенкова. Никто не откликался на его просьбы. Прошло только несколько минут, как Везенков приступил к работе.

Пропеллер натолкнулся на своеобразную лиану, и лодка начала крениться. Едва я вытянул ее из воды, как пошел дождь. К тому времени, когда я очистил пропеллер, Везенков все еще не отзывался. Прошел, по крайней мере, час, пока он ответил.

— Нужно использовать лабораторию, — сказал он. — Извините. Всего лишь две пары рук. Во всяком случае, это — правда. Яд в воде. Пили ее с кофе.

— Вы имеете в виду, что их водный запас стал непригодным? — пришло от Джухача.

— Да, — ответил Везенков. — Отравление нервно-паралитическим ядом. Подобным некоторым видам яда земных змей. Или земное химическое оружие. Несомненно.

— Как это произошло? — захотел знать капитан.

— Легко, — сказал Везенков. — Просто кровожадный убийца.

На мгновение нависло абсолютное молчание.

— Повторите снова, — попросил я.

— Есть убийца, — сказал он. — Нет никакого сомнения. Одна деталь. Девятнадцать мертвецов.

— Поэтому?

— Должно быть двадцать. Один ушел. Бесследно.

— Вы говорите, — медленно сказал капитан, — что один из членов команды убил девятнадцать других и, затем, оставил купол?

— Это гипотетически, — сказал русский. Была очаровательная законченность в том, как он это сказал.

— Это бессмысленно, — сказал Джухач.

— Яд в воде — факт, — сказал Везенков. — Запасы опечатаны и очищаются.

— Это невозможно, — настаивал Джухач.

— Совершенно очевидно, — доложил русский.

— Но почему?

— Это ваша проблема, — оправдываясь ответил Везенков. — Не моя. Я свое дело сделал.

Это не могло убедить Джухача поверить сказанному Везенковым. В этом случае мы ему уже были не нужны, если ужасно коварная чужеродная чума отсутствовала. Любой из его людей мог достаточно легко решить проблему.

Судьба испытывала его не менее жестоко, чем нас.

Но Джухач теперь был на пути принятия другой точки зрения.

— В таком случае, — сказал он, — мир безопасен. Завтра я смогу послать вниз другой экипаж.

— Не следует так говорить, — лаконично сказал Везенков. — Люди не умерли от болезни. Убийца мог быть больным, как еще объяснить убийство?

Я взглянул на Ангелину. Если его линия правильна, то это могло стать нашей проблемой.

— В таком случае, — сказал капитан, — вам лучше найти его, не так ли?

— Не его, — возразил Везенков. — Ее. Это игла в стоге сена. Проблема ваша, а не моя.

Раздосадованный Джухач отключился. Я откинулся назад и поместил микрофон на место, не говоря в него ни слова.

— Безумие, — спокойно обратился я к Ангелине.

— В качестве вероятного исхода мне это в голову не приходило, призналась она.

— Неужели больше нет никого, кто явился бы причиной отравления запаса воды?

— Кто знает? — сказала она. — Выше нос. Похоже, что так. Хотя может быть что-то таинственное. И нам, возможно, удастся это разгадать, когда мы доберемся на место.

— Уверен, — согласился я. — Если только нас не убьют по пути во сне.

14

Постоянно останавливаясь, трогаясь и возвращаясь, мы не смогли достигнуть края болот до прихода ночи, как я надеялся. Мы решили воздержаться от любых дальнейших экспедиций — облака, во всяком случае, нависали крупной массой над нами всю ночь, и дождь так и не останавливался. Все время кто-то из нас находился на страже; я спал первым, затем принял у Ангелины ружье и фонарь. Ночь прошла без инцидентов.

Мы знали, что будем продвигаться до тех пор, пока позволит дорога. Наконец, деревья стали расти гроздьями, в виде достаточно частых островков, затрудняя путь плотной растительностью. Мы вынуждены покинуть лодку, хотя до того, что я назвал бы твердой землей, было еще далеко. За те несколько часов, которые мы хлюпали, перебираясь через пруды и тростниковые клумбы, вымотавшись, мы преодолели небольшой путь, едва покрывая два километра в час. Даже выбравшись из трясины, не получили облегчения. Все изменения заключались в более густой и высокой растительности. Так что вместо перехода вброд по воде, пришлось пробиваться сквозь спрессованную траву и колючие лианы. Только вера в то, что мы были в районе, где небесный свод формировался за счет густого переплетения деревьев, защищавших от солнечного света и не дававших траве развиться, поддерживала нас. Но такие области были удивительно небольшими и лежали далеко друг от друга. Временами наша средняя скорость возрастала, но по всему было видно, что шестьдесят километров суши не будут слишком приятной прогулкой, как это могло бы показаться. Мы были уже две ночи в топях и две ночи в лесу. Мои язвительные комментарии по поводу наших костюмов уже готовы были сорваться у меня с языка, когда мы, наконец, стали разбивать палатку.

Зено, Везенков и Катерина д'Орсей, казалось, имели гораздо более приятные времена, они уже зарыли тела погибших. Зено объяснил, почему так легко удалось добавить яд в воду. Бак с запасом воды находился за внутренним шлюзом, и мог быть вскрыт простым поднятием крышки. Это не было доказательством саботажа, потому что конструкторы никогда его не предполагали. Он не был запечатан, потому что находился в месте, абсолютно стерильном и полностью защищенном. Для того, чтобы убить всех, нужно было только поднять крышку и высыпать какую-то дрянь.

Проблема в том, чтобы определить причину, приведшую к такому повороту событий. Какие мотивы могли быть у убийцы? И какое будущее его ожидало. Ведь он избежал общей развязки, а герметичный полевой скафандр защищал его не более нескольких дней? Даже если окружающая среда была безопасной и костюм можно было снять, какую жизнь она могла вести в этой чужеродной дикости?

Вероятное существование на Наксосе разума — возможно, гуманоидного не добавило по-настоящему многого к воображаемым причинам проникновения извне, на чем можно было бы построить разумное объяснение. Если, конечно, не принять посылку, что чужаки получили некий сверхъестественный вид контроля над девушкой и вынудили ее совершить убийство или, напротив, это был один из чужаков, который совершил ужасный поступок… все это казалось маловероятным.

Неизбежно, все было хуже. Тем вечером, когда мы с Ангелиной попытались обеспечить себя некой разновидностью тента, используя купола из шлюпки и перегородки, которыми покрывали носовую часть и секции на корме, которые мы навалом высыпали из «Ариадны».

— Доктор Каретта, — сказал голос, который я прежде не слышал на линии связи, хотя и узнал его владельца. — Отзовитесь, доктор Каретта.

Что-то конспиративное было в тоне говорившего.

— Я здесь, — сказал я.

— Доктор Каретта, это — Симон Нортон. Вы помните меня?

— Помню.

— Я подумал, что вы должны знать, — сказал он. — Капитан Айфер и некоторые офицеры попытались захватить управление "Земным Духом" час назад. Они потерпели неудачу, но Джесон Хармалл и капитан Аланберг под стражей на борту «Ариадны». ГПП отключен. Капитан Джухач считал, что корабли с Земли попытаются достигнуть нас… Я не знаю, правда ли это. Некоторые из наших офицеров-ученых арестованы. Не знаю, что собирается делать капитан. Я ухожу… Я здесь только временно, пока техник отлучился по нужде.

Я слышал щелчок кнопки передатчика, прежде чем смог поблагодарить его. Мне не хотелось спрашивать, слышал ли еще кто-то. Если и слышали, они ничего не сказали.

— Ладно, — сказал я Ангелине, — какие еще козни придумает дьявол, чтобы отбросить нас?

Все зависит от того, что у Джухача на уме, — значительно ответила она.

— Все, что у Джухача на уме, — сказал я, — это много пустого пространства, где раньше был мрамор. Чего нам не хватает теперь, так это обмена залпами между "Земным Духом" и «Ариадной».

Они могли испепелить себя, оставив нас в роли Робинзона Крузо. А после Везенков и капитан д'Орсей могли бы начать перестрелку за власть. И онемевший ГПП, который мог вечно вращаться вокруг планеты, пока туземцы достигли бы пространственных путешествий через восемьдесят тысяч лет или около этого. Удивились бы они?

— Принято. Ты не собираешься соперничать? — спросила Ангелина.

— За что?

— За место императора.

— К черту, нет, — сказал я. — Я не так стар, помнишь?

— Не думаю, что нам следует слишком уж беспокоиться об этом, сказала она после раздумий. — Мы не фигурируем в их грандиозных планах как бы они не были, в конце концов, величественны. Думаю, после всех нежелательных моментов он вернется назад, к "Земному Духу". Нет никакого вреда в том, чтобы отправить нас домой. Это займет триста лет, если двигаться со скоростью меньшей скорости света.

— Первое, — сказал я, — мы должны попасть на «Ариадну».

— Держу пари, — предложила она, — что к тому времени, когда мы достигнем купола, опустится первый челнок. Поскольку чумы нет, Джухач захочет работать по плану А. Вот почему, вероятно, он разругался с Хармаллом и развязал маленькую войну. Мы прибудем, чтобы найти наши бумаги на высылку подготовленными и подписанными. Мы будем высланной крупной научной оппозицией и, конечно, не очень популярной дома. Копьеносцы везде плохие новости. С другой стороны Хармалл официально назначен на должность жестянконосца. Мы сыграли свою роль на столько, насколько нам позволили.

Она великолепно выражала общие чувства, когда была в форме. В подобные мгновения, она напоминала мою мать.

— Было бы прекрасно не оставлять так много не связанных концов, заметил я.

— Всегда остаются не связанные концы, — заметила она. — Мы могли бы работать половину своей жизни здесь, чтобы связать эти концы. Но не связанные концы напоминают голову Гидры.

— Геркулес справился, — подметил я.

— Геркулес был героем. Но затем, — добавила она с ухмылкой, — Леандра тоже была в какой-то степени героем, а?

Я усмехнулся в ответ.

— Не совсем, — сказал я. — Герой был другим.

Она не поняла о чем я говорю. Все, что ей было известно, это то, что Леандра — греческое имя, со смутными аналогиями.

— Герой и Леандра были любовниками, — рассказывал я. — Она зажгла свет в своем окне ночью, чтобы он мог переплыть Геллеспонт для встречи с любимой. Она была жрицей, которой свидания запрещены. Он же утонул в эту штормовую ночь и она выбросилась из окна в отчаянии. Об этом сложены поэмы, но я не читал их.

— Милый, — сказала она, — ты хорошо плаваешь?

— Приблизительно так же, как ангелы летают.

— Я обожаю летать, — заметила она, ниспровергая шутку. Я же не стал продолжать.

— Если говорить о штормовых ночах, то лучше было бы нам подготовить безопасное убежище. Дождь льет сильнее, да и ветер усиливается, — сказал я.

Мы не могли вколотить колышки, поэтому решили закрепить навес грузом, нашли для этого с полдюжины больших округлых камней, вдавленных в грунт. Они были твердыми, но не тяжелыми, несмотря на свой внушительный вид. Они напоминали баскетбольные мячи, хотя весили менее двадцати килограммов.

Дождь шел почти весь день и погода не собиралась улучшаться. Цикл испарения и конденсации на Наксосе казался постоянным. Сложные факторы, которые проистекали в несправедливом земном перераспределении делали Наксос идеальным местом службы для ленивых метеорологов.

Как обычно, Ангелина дежурила первой. Однажды установив последовательность, мы не хотели нарушать ее. Нерегулярные привычки, говаривал мой дядюшка (бесстрашно идя на возможность самоопровержения) являются гибелью для хорошо организованной жизни.

"Палатку" трясло больше, чем это было на лодке, несмотря на то, что мы подбросили несколько использованных силовых батарей, чтобы увеличить нагрузку. В ней было едва ли достаточно места, чтобы лежать. Изнеможение, тем не менее, великий успокоитель, и я вскоре заснул. Греза, которая запомнилась, когда я проснулся, была не слишком приятной, но она не имела отношения к моим пятизвездным кошмарам. Я проснулся потому, что Ангелина лягнула меня и закричала что-то о палатке, унесенной ветром. Я вынужден был вскочить на ноги и помочь ей вытащить силовые батареи наружу, чтобы укрепить палатку в ураган.

Мы только закончили свою работу, когда мне пришло в голову, что не особенно и нужно.

— Что случилось с чертовыми камнями? — спросил я, когда мы растянулись внутри.

— Они пошли прогуляться, — без тени иронии сказала Ангелина.

— И что же они использовали в качестве ног? — саркастически спросил я.

— Это не шутка, — сказала она, впервые выявляя неуравновешенность за все это время. — Это не камни… это животные. Они отрастили головы и ноги и отправились по своим делам. Они могут менять форму, а также… кажется… строение и свойства своих тканей. По типу черепахи, если рассуждать логически.

Я начал сожалеть, что не наблюдал этого.

— Это должно быть было поразительно, когда ты включила свет, — сказал я.

— Открытие, дорогой мой мальчик. Помнишь проколотую тварь? Жидкая протоплазма. Существо, которое жило в озерце, и существа, которые выходили из воды, чтобы немного поесть, имели какую-то ограниченную способность модифицировать свою форму. Этот неплохой фокус можно повторить, если вы амфибия. Когда вы движетесь от одной среды обитания к другой, вы приспосабливаетесь. В этом так много смысла. Интересно, почему амфибии Земли не пошли по этому пути? Зачем придерживаться одного метаморфоза, когда такой талант более удобен для выживания?

— У них не было бы шанса, — пробормотал я. — Жизнь была слишком суровой для них. Они получили выгоду в участии в эволюционной игре. Неправильное мутационное наследство — и нет времени закрепить признак, прежде чем бурная окружающая среда оттолкнула их в сторону. Удивительно, как они добились этого?

— Чуда нет, — сказала она. — Зародыш может это делать. Дело только в том, чтобы сохранить непостоянные таланты во зрелом возрасте и научиться широко использовать их. Необязательна трансформация; когда ваша хромосома знает как легко изменяться.

— Аксолотли могут не раз изменять свою форму, — напомнил я. — И они могли бы задержать это изменение тоже, если бы хотели… они могли бы размножиться как подростки или взрослые. Я говорю, жаль, что мы добились их вымирания. Дьявол!

— Что случилось?

— Туземцы. Они могут быть расой кровожадных оборотней.

— Лягушек-оборотней, — поправила она.

— Нет, — сказал я, присаживаясь и пытаясь осмыслить сказанное. — Это серьезно. Если это дарование является широко распространенным в жизненной системе — своеобразная фундаментальная необычность животного царства — тогда преимущество получают те его члены, которые используют это свойство лучше.

— Не обязательно, — заявила она. — Разум есть отличительный момент применимый в целом. Вы могли бы найти, что эти особи, не способные изменять свои формы, взамен должны были развивать сообразительность. Коровы имеют три желудка, а у летучих мышей имеется сонар, но у людей нет даже когтей… их трюки заменяют их.

— Но это совсем другое! — воскликнул я. — Вся эта система отличается… не углеродная копия Земли или Каликоса. Эволюция может преступить предел биохимической судьбы. Мы всегда знали, что это возможно, но не было примера. Мы не можем потерять это из-за паранойи Джухача. Не можем.

— Ты мог бы убедить в этом своего юного друга Нортона, — сказала она, — но не нашел бы подавляющего большинства голосов… оставаясь под началом Джухача.

Я покачал головой, а затем оперся на руку.

— Лучше спи, — сказала она, — у тебя еще два часа. Завтра предстоит тяжелый день. Оставь свои размышления на свободное время.

Это был не плохой совет, если бы ему только можно было бы последовать. Но я не мог. Хотя и устал, но не мог избавиться от инерции. Я дремал, несомненно, но слабый звук прервал мои сонные грезы, и когда настала моя очередь дежурить, я встал. Хотя никакой угрозы не было, я был готов к ней. Ничего любопытного заметного размера не околачивалось вблизи нашего навеса ночью, и только одно безумное жабообразное создание я высветил как-то у камней. Деятельные, они не выглядели очень уж отличными от существ на островке, к которым несомненно относились.

Чистейший фокус, — думал я, — ухитриться отрастить ноги. Но могут ли они отрастить руки, чтобы хватать. Можете ли вы отрастить у себя на затылке глаза? Можете ли вы сделать когти или отравленные клыки? И что вы делаете, когда наступает время заниматься любовью?

Возможности в моем мозгу были бесконечными. Во плоти, без сомнения, они были гораздо более ограничены. По-всей вероятности, они не могли сделать ничего большего, чем чем превратиться в камни и обратно. Вряд ли технология местных хозяев способна на что-то еще.

Среди ночи я наполовину был уверен, что вот сейчас деревья вытащат свои корни и уйдут прочь.

15

На следующее утро Джухач вызвал Катрин д'Орсей для того, чтобы проинформировать ее, что челночный корабль готов и можно осуществить посадку до прихода ночи. Глядя объективно, это было тяжелое окончательное движение, но в контексте отношений, преобладающих на борту «Ариадны», это было безошибочное заявление о заключении под стражу.

Даже Катерина д'Орсей спросила, разумно ли это, и я вслушался, пытаясь узнать, означает ли это развал в трехсторонней гармонии.

— Капитан Джухач, — сказал Зено после д'Орсей, — мы пришли к заключению, что обычный наземный экипаж никогда не закончит обзор. Их безвременные смерти никак не помогут справиться с возможной негостеприимностью местной жизненной системы. Нет адекватных участков суши, чтобы надеяться на безопасность Наксоса. Мы действительно очень мало знаем о биологии этого мира.

— Наши опасения касающиеся окружения Наксоса, — ответил капитан, были основаны на предположении, что чужеродная жизнь могла очень отличаться от нашей собственной и быть крайне несовместимой с ней. Ваше нахождение там успокаивает и наводит на мысль о том, что чужеродная биология достаточно проста для того, чтобы позволить людям преуспевать на другом землеподобном мире.

— В науке, — напомнил ему Зено, — мы не обобщаем такой ограниченный факт.

Я воспользовался минутной паузой, которая последовала за этим заявлением.

— Капитан, — сказал я, — это Ли Каретта. Мы с доктором Хесс стали очевидцами того, что несходства между жизненными системами Наксоса и Землей значительно большие, чем отличия между Землей и Каликосом. Я настаиваю на необходимости обождать, пока мы не соединимся с Зено и доктором Везенковым в куполе и не изучим биологию этого мира. А пока мы еще полностью несведущи.

— Ваши возражения приняты к сведению, доктор Каретта, — сказал Джухач, — и они отвергнуты. У меня есть свои собственные люди, которые смогут провести исследования, и я сожалею, что не смогу больше использовать вашу партию. Когда вы достигнете купола, то можете помогать моим людям до тех пор, пока мы не сможем вернуть вас на «Ариадну». Затем вам и вашим товарищам будет позволено вернуться на Землю.

Я почувствовал необходимость наорать на него и сказать, каким безмозглым глупцом он является и, чтобы удержаться, я передал микрофон Ангелине и пошел упаковываться.

— У вас масса времени, капитан Джухач, — услышал я ее. — Ваше путешествие длилось более трехсот лет. Целых пять поколений. Будет очень прискорбно, если все потерпит неудачу из-за того, что вы не сумели сдержать свое нетерпение.

— Мадам, — ответил капитан, — именно потому, что понадобилось пять поколений, чтобы достигнуть цели, наше терпение так быстро иссякло. Если бы вы искренне пришли помогать нам, возможно, все было бы иначе. Но вы пришли, чтобы воспрепятствовать плану, которому мы преданы всеми своими жизнями. У нас нет альтернативы, кроме как исключить вас в самый начальный момент проведения операции, чтобы избежать осложнений.

Она просила его пересмотреть свое решение. Это не звучало особенно убедительно. Она не касалась темы разумных туземцев. Это не помогло бы.

Ангелина стала помогать мне паковать багаж, а затем я закрепил ее часть груза у нее на спине.

— Мне уже больно, — сказала она.

— Ситуация вышла из-под контроля, — заметил я. — Джухач по инерции отклонился от курса. Тормоза его осторожности вышли из строя. Я только надеюсь, что Зено занят уговариванием Катрин д'Орсей относительно того, что Святой Троице было бы лучше без их главы.

— Может быть нам следовало работать на Хармалла, — сказала она. Убедить его позволить Джухачу делать все по своему, если только ГПП может быть восстановлена. Позволить Джухачу выполнить его программу… что в том, что это займет двадцать-тридцать лет? Что более важно — планета или шагающие камни?

— Если бы мы знали, что Хармалл согласится с этим, — отметил я, — мы бы значительно проще управились бы с таким вопросом.

— Это тоже можно было бы сделать без труда, если бы мы знали, с какой стороны можно подойти к планете, — сказала она. — Очень хорошо быть хорошим экологом, чтобы угождать политикам… но к какого рода приемлемому политическому решению мы присоединимся?

Я не был готов ответить на это. Я не думал, что было возможным решиться на что-то без знания всего о жизненной системе и опознании существ, которые были бы достаточно разумными, чтобы изготавливать охотничьи копья.

Мы присели перед дорогой. Ангелина была права, боль возобновилась как только мы тронулись, и вещи легче не стали.

— Хвала всем ранним исследователям, — сказал я, когда мы отдыхали в полдень. — Они проделывали подобные вещи играючи. Месяцы двигались через непроходимые джунгли, значительно более грязные, чем эти, без пластиковых скафандров, защищающих от малярии. И они столько совершили всего!

— У них были носильщики, — фыркнула Ангелина.

— Осталась одна длинная ночь, — напомнил я ей. — Скорее всего последняя. Мы легко с этим справимся, а потом будем есть, пить и веселиться.

— Но нужно быть настороже у воды. Убийцы всегда возвращаются к месту преступления.

— Если остаются в живых, — добавил я. Мысль была слишком здравой, чтобы удивляться.

— Могу я воспользоваться радио? — спросила она.

Я вытащил микрофон и передал ей. Она вызвала Зено. Когда он ответил, она спросила:

— Сделали ли вы с Везенковым анализ яда?

— Совершенно определенно, — ответил Зено. — Вам нужна формула?

— Не совсем. Меня интересует происхождение яда. Если его составляющие известны и использовались на Земле, то его могли принести с «Ариадны». Или легко синтезировать? А может быть у него местное происхождение?

— Мы рассматривали эту точку зрения, — задумчиво сказал Зено. Причина, по которой мы не докладывали, это то, что не уверены в ответе. Компоненты те же, что одно время производили на Земле… так меня, во всяком случае уверяет Везенков… для возможной химической войны. Их синтез был бы затруднителен и рискован, но мы не можем твердо гарантировать, что он не произошел посредством некоторых химических взаимодействий, безвредных за пределами купола. С другой стороны, он весьма похож на яды, производимые змеями как на Земле, так и на Каликосе. Он может происходить из местного биологического источника.

— Если бы вам нужно было предположить, — спросила Ангелина, — какому варианту вы отдали бы предпочтение?

— Второй мне кажется более подходящим, — допустил Зено, — но возможность, благодаря которой эти люди были отравлены, казалась весьма неподходящей, и этот пример заставляет меня постоянно быть настороже. Можно легко опуститься до неправильных выводов из-за поспешного теоретизирования.

— Благодарю, — сказала она. — Я буду помнить это.

Когда она передохнула, я спросил:

— Ну и что?

— Видел ли ты что-то с ядовитыми клыками?

— Это ничего не значит.

— Животные, которых они изучали прежде, были главным образом небольшими лягушкоподобными существами и насекомыми. Я полагаю, любое из них могло содержать отраву в своих телах. Обнаружив ее, исчезнувшая женщина могла использовать ее. И это не так уж эксцентрично.

— Мы уже знаем это, — сказал я.

Она покачала головой. После паузы я сказал:

— Ты думаешь, это сделали чужаки, не так ли? Не просто народ-лягушки, но и народ оборотень. Это настоящий ад, земля разворачивается под ногами от такого отхода от вида.

— У исчезнувшей имелась возможность, а не мотив, — спокойно продолжала Ангелина. — У туземцев был мотив, но не имелось очевидной возможности. Все дело в том, чтобы найти недостающий кусок.

— Может быть это первоисточник первого впечатления, которое у меня появилось? — спросил я. — У нас есть охотничье копье и ходячие камни, плюс молочно-алая тина и вид чего-то бегущего. Из этого можно предположить миллион несуразных выводов с помощью самого заурядного воображения.

— Знаю, — сказала она.

— Мотивы для преступления это не все, что трудно найти, — сказал я, если ты веришь, что у убийцы должны быть мотивы.

— Следует вернуться к версии умопомешательства, — сказала она. И добавила: — Если это не противоречит условиям.

— Мы говорим о человеческом существе, — напомнил я ей. — Что же довело его из нормального состояния до безумия?

По взаимному согласию, мы оставили эту тему. Поспешное теоретизирование, если можно назвать такие дикие посылки благородным словом теория, не намного сдвинули бы нас от теперешнего нашего положения. Основная наша проблема заключалась в том, чтобы найти силы для дальнейшей ходьбы, а не решать загадку вселенной. Неудобство загадок в том, что они могут не решаться вечно — гарантий нет. Проблема стоит на одной ноге, но тем не менее, ухитряется убегать от своего решения. Она ограничена с одной и с другой стороны от того, чтобы быть решенной. Решишь или нет. Мой характер не позволит мне взяться за другую, более простую проблему и сосредоточиться только на ней. В этой прямолинейности есть определенное преимущество.

Но она была разрешена ангелами, которых я не принимал во внимание.

ВЫ СТОИТЕ ПО КОЛЕНИ В ВОДЕ, НО ВОДА ЧЕРНАЯ И ТАКАЯ ЖЕ ВЯЗКАЯ, КАК НЕФТЬ. ОНА ОБВИВАЕТСЯ ВОКРУГ ВАС И ТАЩИТ НАЗАД. НЕБО ЧЕРНОЕ И ДЕРЕВЬЯ БЕЗ ЛИСТВЫ — БЕЛЫЕ И ОГРУБЕВШИЕ ОСЫПАЮЩИЕСЯ, КОГДА ВЫ КАСАЕТЕСЬ ИХ. ЛУНА МЕРТВЕННО БЕЛАЯ, ТОЖЕ НАПОМИНАЕТ УКРАДЕННУЮ ВЕЩЬ ТИХУЮ И МОЛЧАЛИВУЮ, НО ВСЕГДА МЕНЯЮЩУЮСЯ.

НЕТ НИ ЗВУКА, СОВСЕМ, ТАК КАК ДАЖЕ ВАШИ НОГИ НЕ ПЛЕЩУТ В ВОДЕ, КОТОРАЯ КАК ПАТОКА, КОГДА ВЫ ПЫТАЕТЕСЬ ПРОДВИГАТЬСЯ ВПЕРЕД. ВЫ КОСНУЛИСЬ ЕЕ ПАЛЬЦАМИ И ОНА ОБОЖГЛА ИХ ТОЧНО ДЕГОТЬ. ЧЕРНЫЙ ДЕГОТЬ И БЕЛАЯ ПУДРА В СОЕДИНЕНИИ ПРЕВРАТИЛИСЬ В СЕРУЮ ГРЯЗЬ.

ВЫ ДОЛЖНЫ ДОБРАТЬСЯ ДО КРАЯ, НО НЕ ЗНАЕТЕ, ГДЕ НАХОДИТЕСЬ. ЛУНА НЕ МОЖЕТ НАПРАВИТЬ ВАС, В ПУТИ ВАС НАПРАВЛЯЕТ ЗНАНИЕ, КОТОРОЕ ВНУТРИ ВАС. ОНО ЗАСЕЛО У ВАС В ГОЛОВЕ, СРЕДИ РАСЩЕЛИН И КАНЬОНОВ ВАШЕГО МОЗГА, НО У НЕГО ЕСТЬ ЗАОСТРЕННЫЙ ШТЫРЬ, КОТОРЫЙ ПРОНИКАЕТ В ВАШИ ВНУТРЕННОСТИ, ЖАЛЯ ВАС В СЕРДЦЕ.

ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО ВАШЕ СЕРДЦЕ МОЖЕТ ВЗОРВАТЬСЯ И ПРОСИТЕ ОСТАНОВИТЬСЯ, НО ОНО ПРОДОЛЖАЕТ ПОГОНЯТЬ ВАС, БЕЗ РИТМА, БЕЗ ПРИЧИНЫ, БЕЗ ЗАБОТЫ, БЕЗ СОСТРАДАНИЯ, БЕЗ НЕНАВИСТИ, БЕЗ МАТЕРИНСКОЙ ЛЮБВИ.

ОНО БУДЕТ УПРАВЛЯТЬСЯ ВАМИ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ВЫ НЕ ПРОВАЛИТЕСЬ, ИЛИ ДО ТЕХ ПОР — ЧТО ХУЖЕ — ПОКА ВЫ НЕ ВЗОРВЕТЕСЬ И НЕ РАЗОЛЬЕТЕ СВОЕ ЧЕРНО-ГОЛУБОЕ СУЩЕСТВО В МРАЧНЫЕ ВОДЫ, ГДЕ РЫБА БУДЕТ ЕСТЬ ЕГО ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ, КРОМЕ ХРУПКОЙ ШЕЛУХИ, РАСПЫЛЕННОЙ ПО ВЕТРУ. ТОГДА ТО, ЧТО У ВАС В ГОЛОВЕ, СМОЖЕТ РАЗРУШИТЬ ТЕМНИЦУ ВАШЕГО ЧЕРЕПА И РАСТИ…

и расти…

И РАСТИ…

НО ЭТО СОН.

ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО НЕ МОЖЕТЕ УБЕЖАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ДАЖЕ, ЕСЛИ ПРОСНЕТЕСЬ, ВСЕ РАВНО ДОЛЖНЫ ВЕРНУТЬСЯ. ВЫ МОЖЕТЕ СПАТЬ ВЕЧНО, НО ПРОСНЕТЕСЬ ТОЛЬКО НА СЧИТАННЫЕ ЧАСЫ. ПРОБУЖДЕНИЕ ЯВЛЯЕТСЯ УСТУПКОЙ СНА АМБИЦИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА, И СНОВИДЕНИЕ ЕСТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ТЩЕСЛАВИЯ.

ВЫ ДОСТИГЛИ СВОИМИ РУКАМИ ЛУНЫ И ПОПРОСИЛИ ЗАБЫТЬЯ, ХОТЯ НИКОГДА НЕ СОВЕРШАЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ. ВЫ ПРИЗНАЕТЕСЬ ВО ВСЕМ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ВАС ПОДЫМУТ НА АНГЕЛЬСКИХ КРЫЛЬЯХ И УНЕСУТ ПРОЧЬ ВЫСОКО В НЕБО В ПОИСКАХ ЗВЕЗД. ВЫ НАЧИНАЕТЕ ОБВИНЯТЬ СЕБЯ ВО ВСЕХ ЧУДОВИЩНЫХ ГНУСНОСТЯХ, ПОКАЗЫВАЯ, ЧТО НУЖДАЕТЕСЬ В ЗАБЫТЬИ… ПОКАЗЫВАЯ, ЧТО ВЫ ТАК СКВЕРНЫ, ЧТО ТОЛЬКО СВЯТАЯ ЛЮБОВЬ МОГЛА БЫ ОЧИСТИТЬ ВАС… НО ОНА НЕ УСЛЫШИТ. ОНА ПОВИСЛА В НЕБЕ, КАК ПАУК НА НИТКЕ, ПОВЕРНУВШИСЬ К КАМНЮ И СВЕРКАЯ СЕРЕБРОМ.

ВЫ ТОНЕТЕ, И ЗНАЕТЕ ОБ ЭТОМ. ВЫ УЖЕ ДАЛЕКО И И СТАНОВИТЕСЬ ВСЕ ДАЛЬШЕ. НАКОНЕЦ… ВЫ ПРЕКРАЩАЕТЕ БОРЬБУ. ВЫ ПОЗВОЛИТЕ МИРУ ВАШИХ ГРЕЗ, КОТОРЫЙ ПОСЛЕ ВСЕГО ЯВЛЯЕТСЯ ВСЕГО ЛИШЬ РЕАЛЬНЫМ МИРОМ. ДРУГОЙ НЕ ВАШ… ЭТО ЧУЖОЕ МЕСТО, НАСЕЛЕННОЕ ДЕМОНАМИ, НО В СВОИХ СНАХ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ВЫ БУДЕТЕ ПРОЩЕНЫ, СМОЖЕТЕ НАСЛАДИТЬСЯ ТЕМНОТОЙ И ЛЮБОВЬЮ… ВСЕЙ ЛЮБОВЬЮ… БОЛЬШЕЙ ЛЮБОВЬЮ, ЧЕМ ВМЕЩАЕТ МИР.

ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПЛЫТЬ, УСТУПИТЕ, ПЛЫВИТЕ В ЧЕРНОТУ, КОТОРАЯ КАЖЕТСЯ, ЕСЛИ И НЕ ДЛИННЕЕ, ТО ВЯЗЧЕ, НО НЕБЕСА И ОБЛАКА УДРУЧАЮЩЕ ВЫРАСТАЮТ ИЗ ВАШЕГО БРЕДА, ВВИНЧИВАЯСЬ ЗА ВАШИ ГЛАЗА, ФОСФОРЕСЦИРУЯ ЗВУЧАНИЕМ, ТОЧНО СЕМЕННЫЕ КОРОБОЧКИ ЛОПАЮТСЯ ВОКРУГ ВАС, А ТО, ЧТО СИДИТ ВНУТРИ ВАШЕЙ ГОЛОВЫ СОТРЯСАЕТСЯ В БЕЗЗВУЧНОМ ХОХОТЕ.

ПОЭТОМУ ПРОСИТЕ ПОЩАДЫ И ЗОВИТЕ НА ПОМОЩЬ, И ПРИЗНАЙТЕ, НАКОНЕЦ, ЧТО ЭТО НЕ ВАША ОШИБКА, ЧТО КТО-ТО ЕЩЕ ВИНОВЕН, И ЧТО ВЕСЬ МИР ЗАСЛУЖИВАЕТ СТРАДАНИЯ. ЕСЛИ ТОЛЬКО СМОЖЕТЕ УЙТИ СВОБОДНО, ПОТОМУ ЧТО ВЕСЬ МИР ГОРИТ И ТОЛЬКО ОДИН ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ СПАСТИСЬ. ИЗ ВСЕХ ОДИН, ОДИН, ОДИН.

ТОЛЬКО МИР ГРЕЗ МОРАЛЕН, И ТОЛЬКО ЗДЕСЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ МОЖЕТ БЫТЬ ЧАСТЬЮ ВАШЕГО СУЩЕСТВА, ХИМИЧЕСКОЙ СОСТАВЛЯЮЩЕЙ В ВАШЕЙ КРОВИ. ТОЛЬКО ЗДЕСЬ ВОЗМОЖНО ЧУВСТВО ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ ЗА ВСЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, ВСЕ ИСПЫТАНИЯ СПАСЕНИЯ, ВСЕОЧИЩЕНИЕ ОТ ВИНЫ. ЕСТЬ ЧТО-ТО ВНУТРИ ВАС, ЧТО НЕ ДАСТ ВАМ УЙТИ, ЧТО ВСЕГДА ХОЧЕТ ВОЗВРАТИТЬСЯ, ЧТО СПАСАЕТ ВАС ОТ САМОГО СЕБЯ, ЧТО ДЕЛАЕТ ВАС ТЕМ, ЧЕМ ВЫ ЯВЛЯЕТЕСЬ, И СОСЕТ ВАШУ КРОВЬ И ЛАСКАЕТ КОЖУ И ВОНЗАЕТ СВОИ ЖАЛА В ПРОСТРАНСТВО ЗА ВАШИМИ ГЛАЗАМИ.

ДЕРЕВЬЯ НАЧАЛИ ДВИГАТЬСЯ И УХОДИТЬ ПРОЧЬ, ФОРМИРУЯ ШЕРЕНГИ, ПЛЕЧИСТЫЕ РУКИ ПОЛНЫ ЦВЕТОВ, ПАДАЮЩИХ С НЕБА И ТЕКУЩИМИ КАК СЛЕЗЫ В ТУМАНЕ. ВСЯ БЕЛИЗНА МИРА УХОДИТ ПРОЧЬ, ОСТАВЛЯЯ ВАС ПОД ЛУНОЙ В БЕЗГРАНИЧНОМ МОРЕ ЧЕРНОТЫ, ГОРЯЩЕЙ В МОРЕ СЛЕЗ.

ЗАТЕМ ЛУНА СКРЫВАЕТСЯ, ГЛАЗ ПОМРАЧИЛСЯ ЗА ВЕКОМ ТЬМЫ, ВЕКОМ МИРА, ЧТО ОПЕЧАТАЛ ВАС

НАВЕЧНО

И КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ ВЫ РАДЫ, ЧТО ЭТО ВРЕМЯ НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ…

…КОГДА ЭТО ДЕЛАЮТ.

Так я проснулся, холодный и потный, и попытался стереть приторность с мокрых пальцев, проклиная одеяла, вцепившиеся в меня, точно весь мир запустил когти в мою кожу.

Голова болела и трудно было успокоиться и почувствовать себя в безопасности. Но солнечный свет всегда приводил меня в чувство и я почувствовал, что уже гораздо позже, чем мне казалось.

Я что-то забыл и, кажется, было что-то неотложное в большом черном провале моих воспоминаний, чего прежде не было. Я не мог вспомнить, где я и зачем, и усилие собирания своих рассеянных мыслей раскалывало мою голову от боли.

Я взял себя в руки, и сказал: "не будь идиотом, все будет хорошо". Мне нужно только принимать все спокойно, не вредить себе и быть уверенным, что никто не знает. Все из-за обмана и осторожности. Действительно, не дело, что я принес все это с собой, не только в солнечную систему, но и к царству холодных белых звезд. Это все еще во мне, крайне личное, до чего никому кроме меня нет дела. И пока об этом никто не знает, оно не существует по-настоящему. Оно только мое. И ничье более.

А затем я вспомнил где нахожусь, и понял, что что-то не так. Я провел рукой перед лицом, так что мог видеть растопыренные пальцы и чувствовать всем телом холод и сырость.

Я сел и увидел, что один. Вокруг меня пустыня. Исчез мой стерильный костюм и с ним все, что я нес, за исключением маленькой вещицы, зажатой в левой руке. Она выглядела абсурдно, как маковая коробочка, когда ее цветы опали, но сделана была из металла.

Я ничем не мог себе помочь.

И только выругался.

16

— Хармалл, — позвал я. — Это Ли Каретта. У меня неприятности. Не знаю, получите ли вы это… или, если получите, сумеете ли что-то сделать… но надеюсь, сможете. Вы — единственная моя надежда. Не знаю как эта штука, что вы мне дали, работает, но надеюсь, вы зафиксируете все. Я не собираюсь двигаться, так как не знаю, в каком направлении купол. Я могу кричать, чтобы привлечь внимание. Ангелина может быть поблизости. Но я не хочу двигаться. Передаю это сейчас, а через час или около этого постараюсь вызвать еще раз. Буду вызывать, потому что надеюсь, что эта штука работает. Попытаюсь еще что-то придумать. Мне нужна помощь, Хармалл. Чертовски. Окажите ее, если можете.

Я выключил запись, и нажал кнопку, передавая послание в виде сжатого сигнала спутнику, если «Ариадна» была за горизонтом. Я многого не знал, тем не менее попробовал. Получить сигнал было моей единственной надеждой. Мне не хотелось идти пешком, пока не будет крайней нужды. Я не знал, как далеко ушел от точки, где мы с Ангелиной разбили лагерь и в каком направлении. Последнее, что я помнил, это как мы закрепляли палатку, чтобы уберечься от дождя… Все остальное время для меня господствовала тьма и было несколько часов на то, чтобы попытаться все объяснить. Может быть большее время я засыпал, но даже в собственном сне мог ходить.

Я попытался звать Ангелину, но было далеко. Не думаю, что это следовало делать.

Я надеялся, что перед своим уходом не задушил ее. Я не думал… ничто в моих предыдущих отключениях не было связано с таким отвратительным затмением… хотя вряд ли это можно было принимать за довод. Если я убивал людей, тогда они схватились со мной.

С другой стороны, Наксос мог оказать на поведение человека такое влияние, какое меня серьезно беспокоило.

Раньше я всегда просыпался в кровати, и это успокаивало меня. Я всегда возвращался назад к обычному образу жизни и, следовательно, был способен допустить то, что никогда ничего не происходило. Может показаться абсурдным, но я никогда не пытался выяснить, что происходит во время моих необъяснимых провалов. Я никогда не спрашивал себя, почему они происходят. Единственное, что я пытался сделать, так это скрыть их. Я слышал предположения, где мог быть и что делать, но не для себя лично, а чтобы запастись правдоподобным ответом, если кто-то заинтересуется где же я был в это время. На самом деле я был заинтересован только в обеспечении себе надежного алиби.

Теперь все-таки было отличие. Я не проснулся в кровати, а оказался во враждебном лесу без гермокостюма, сапог и одежды, только в тонком комплекте, используемом как подкладочный под скафандр. Этот провал увлек меня из безопасности и оставил в отчаянном, угрожающем положении. Впервые у меня появилась мысль о провалах, как об опасном бытие. До этого я всегда молчаливо принимал их наличие, в каком-то неспецифическом чувстве благосклонности. Проблематичны, но не враждебны. Теперь они, без сомнения, были врагами.

Я мгновенно принял решение. Мне не нужны провалы, мне не хочется никаких кошмаров.

Решение — это одно, хотя… исполнение — другое.

Я сидел, прислонившись спиной к дереву. Земля была покрыта мягким лиственным черноземом, и была относительно голой. Передо мной было немного свободного пространства, накрытого от солнца ветками ближайших деревьев. Только передо мной в центре был пестрый диск освещенного места. Его занимал небольшой участок цветущих растений с вьющимися листьями и багряными цветами. Их запах был отчетливым и сладким, затмевающим другие лесные ароматы, доносившиеся в то место, где я сидел.

В тени было холодно, но температура воздуха медленно поднималась вместе с солнцем, взбирающимся вверх по небосклону. День обещал быть ясным… по крайней мере, мне не придется укрываться от ливня.

Мой мозг еще не успокоился… я был истощен и удручен, и не чувствовал необходимости встать и идти. Купол, как я догадывался, был не более чем в десяти километрах отсюда, вероятно на северо-востоке, но тогда десять километров могли, соответствовать световым годам. Земля спутала мои ноги. То, что на городских улицах отняло бы несколько часов ходу, здесь, в легких туфлях, представляло собой весьма сомнительную перспективу. Я мог бы решиться на это через какое-то время после определенной борьбы с болью и мучениями. Но ошибка в моем походе в пять-десять градусов от купола, послала бы меня в неизвестном направлении.

Так, по крайней мере, казалось. Это была пораженческая позиция, без сомнения, но оставляла время для того, чтобы собраться с мужеством. Особенно, когда я убедился бы, что послание не попало к Хармаллу или не нашло у него отклика.

Я обдумывал возможность примитивного сигнала и подумал, нельзя ли его подать при помощи огня, который можно добыть при помощи трения деревяшки о деревяшку. Попытаться можно было, но это не выглядело очень убедительно.

Голод не мучил меня. Хотя желудок был пуст, но питательная жидкость, которой я накануне заправлялся из тюбиков, поддерживала силы долго, так что я мог не волноваться. Тем не менее, мне хотелось пить — и это не способствовало долгому сидению на месте. Везде было мокро, но я колебался, стоит ли выбирать растения при высокой вероятности выжать из них несколько инфекционных капель, которые могли мне повредить значительно больше, чем принести пользы. Я находился в положении, допускавшем возможность чужеродной инфекции, порожденную обычаем принимать меры экстренной предосторожности, которых никогда обычно не хватало. Заключить сделку между жаждой и предосторожностью было нелегко, и могло быть делом долгим.

Чувство, что ко мне кто-то подкрадывается, формировалось медленно. Во-первых, это было на самом пороге понимания… Я застал себя на том, что внимательно рассматриваю занавес растительности, которая украшала кусты справа от меня, с беспокойным опасением. Успокаивая нервы, заставил смотреть себя в другую сторону, где были голые стволы деревьев и не было очевидных мест, чтобы спрятаться. Но мои глаза постепенно возвращались назад, в то время, как я снова пытался отвести их.

Однако время шло, а ничего не происходило. Когда я решил, что прошел час или около него, я достал устройство Хармалла и сказал в микрофон во второй раз:

— Хармалл, это — Ли Каретта. Это СОС. Я в беде. Зафиксируйте мое положение и пришлите кого-то на помощь. Торопитесь, вы можете успеть.

Я нажал пальцем на управление передачей, а затем морозно одеревенел, когда что-то выползло из кустарника.

Это был один из тех моментов, когда ненавидишь себя за то, что оказываешься прав.

Походка этого существа напоминала походку лягушки, но голова не была лягушачьей. Предплечья были длинными и это позволяло нести голову высоко, а глазам вглядываться вперед на мое лицо. Рот был длинным, с акулоподобными зубами, но губы трепетали и морщились точно были готовы плюнуть. Мне вспомнились небольшие лягушки и существо с длинной шеей в болотах, которые могли сбивать стрекоз хорошо нацеленной струей воды.

Оно застыло в четырех метрах передо мной, словно ожидая, что я буду делать. Это была нерешительность перед внезапным прыжком, но как то я определил, что существо не готово к нападению. Я встретился с его большими глазами, и не мог ошибиться — в них светился разум.

Еще два существа подползли к первому, заняв позицию рядом с ним.

Я сунул устройство Хармалла себе в карман и положил локти себе на колени, разведя ладони широко в стороны. Я намеревался выглядеть беспомощным, и полагаю, мне это удалось.

Их очертания стали растекаться. Линии рта и пасть начали изменяться, также как и члены. Они скорчились на своих ляжках, а затем начали выпрямляться. Формируя себя в подобие мне. Все это было невозможным, но ко времени, когда они стали на ноги это уже стало реальностью. Они перестали быть ужасными плотоядными, готовыми броситься на свою жертву и разодрать ее плоть, они стали гуманоидами с гладкой кожей, развитыми руками и уравновешенными глазами.

Средний пошевелил губами и снова я подумал, что он мог вонзить в мой глаз. Но взамен он испустил длинную последовательность звуков, похожих на флейтовые трели из щелчков и взрывов. Человеческий голос не в состоянии был издать звук, подобный этому, и я тотчас понял, что если бы мы попробовали говорить с ними, нам нужно было бы иметь синтезатор звуков.

— Остроумный трюк, — сказал я, пытаясь, чтобы это прозвучало дружелюбно. Я имел в виду изменение формы, конечно, но это не меняло дело. Я мог бы декламировать стихи или петь похабные песни… все это для них было бы пустым звуком.

Как оказалось, они даже не говорили со мной, просто это была команда начальника, а не попытка войти со мной в контакт. Это был приказ схватить чужака и крепко его держать. Так они и сделали. Они вцепились руками мне в ноги и дернули.

— Полегче теперь, — сказал я, стараясь, чтобы это звучало утешающе и, насколько возможно, приятно. Они удивились, несколько, вероятно, потому, что могли реконструировать свои мышцы и сухожилия меньше.

Вождь сделал своеобразный жест, аккомпанируя себе небольшими присвистываниями, и мои поработители начали меня передвигать, а затем просто потащили.

Я попытался указать словами и жестами, что если они хотят, чтобы я следовал за ними, я могу идти, но они продолжали тащить меня не взирая ни на что. Все попытки установить какие-то взаимоотношения не привели ни к чему.

В течение какого-то времени достижение согласия больше всего занимало мои мысли. Когда я оступился, двое держащих меня вцепились еще крепче. Кусты и жесткая трава рвали мои ноги и прежде чем мы покрыли пару сотен метров, я знал, что мои худшие страхи о возможности идти домой босиком, оправдываются.

Их ноги — в действительности, их совершенные ноги — защищены какой-то разновидностью рогового покрова темно-зеленого цвета, который контрастировал с шелковистым строением кожи, покрывавшим верхнюю часть их туловища. Может быть они думали, что я мог идти также легко, а может быть и нет. Они не останавливались и не пытались облегчить себе работу.

Через полчаса я был в абсолютной агонии и думал что это конец. Боль была ужасной. Решением сотрудничать, могла быть свобода, предоставленная мне для движения. Происходившее говорило само за себя. Куски плоти буквально сдирались с меня.

Я никогда не представлял себе первый контакт разумных существ в таком виде. Агрессивные прикосновения, непонимание рутины типа "проводите меня к своему вождю", уменьшение одного партнера в великий момент изумления, болевой шок, как следствие короткого пути в дикость.

Тем временем мы остановились. Я давно перестал обращать внимание на окружающее. Казалось, невозможно обращать внимание на что-нибудь по-настоящему, но к моему удивлению, когда меня бросили на землю, я удивился, насколько быстро мне удалось собрать свои мысли. Боль не оставила, она стала как-то тупее. Она не была больше мучением, просто стала постоянной болью, которую можно было терпеть.

Я смахнул рукавом слезы с глаз и старался не смотреть на свои израненные ноги, когда глядел вперед.

Сначала мне показалось, что наступил вечер, но я затем понял, что мы в своеобразном растительном гроте. В радиусе тридцати метров вокруг земля была чиста, сюда не доставали ветки окружающих деревьев. Существовали здесь и перегородки, сделанные из грубой «ткани», обрезанные прямоугольниками, делящими области личного пространства. Огня не было, только несколько артефактов, изготовленных из дерева. Чашки, шары, ложки, копья.

Я неуверенно огляделся на собравшуюся толпу. Их вглядывающиеся глаза излучали любопытство, и я смог понять весь их путь через биологическую бездну между нашими видами. Меня поразило то, как просты они были в этом обычном облике. Не было доказательств сексуального деморфизма. Хотя, конечно, небольшие индивидуальные отличия и были — вероятно, у детей частично. Их было свыше тридцати, но не более пятидесяти. Я точно не подсчитывал.

Встать было невозможно, но я мог привстать, поддерживая себя на одной руке при помощи поврежденных ног. Я сделал это, пытаясь занять более качественное положение. Они следили, словно ожидая своеобразного представления. Они, казалось, проявляли интерес к любому, что произошло природно.

ТЫ ЗДЕСЬ, СТРАННОЕ СУЩЕСТВО… СДЕЛАЙ СВОЙ УКУС.

— Что вам нужно? — спросил я. Мой голос не утешал и не мог бы звучать утешительно, даже если бы я захотел. — Я не могу спеть свою песню или станцевать. Я не умею делать магию, а без своего оборудования творить чудеса. Знаю, что предполагал убедить вас, что я бог, для того, чтобы спасти себе жизнь, но не могу придумать как. Я мог бы познакомить вас с чудом огня при помощи зажигалки, но у меня ее нет. Они вышли из моды четыреста лет назад. Все что у меня есть, так это вещь, напоминающая семенную коробочку. Она не делает ничего неприятного.

Я выждал и огляделся вокруг, чтобы определить какой эффект имела речь. Они не сновали в проходах, но и не бросали гнилыми овощами.

— Только у вас имеются разнообразные ухищрения, — сказал я им. — Вы самые лучшие плотоядные лягушки, даже по сравнению даже с теми, которых я видел в Музее Национальной Истории в Лондоне. Хотя там и был образец одной, вымершей миллионы лет назад. Только вы ведь не собираетесь вымирать, не так ли? Амфибии Наксоса идут своим путем. Зачем вам откладывать яйца, когда у вас есть своя приспосабливаемость, а? Изменение формы и разум — сознательное управление формированием тела. Держу пари, вы долгое, долгое время культивировали эту маленькую хитрость. Держу также пари, что разумные, вы никогда не станете цивилизованными. Вам не нужен огонь для того, чтобы готовить пищу, потому что вы можете изменить себя для того, чтобы переварить любую пищу. Вы можете стать похожими на то, что вам нравится. Вы исследовали чудеса камня. Это благодатный материал.

Они смотрели на меня как зачарованные. У меня сохранялась безумная идея, что мне следует говорить, чтобы не дать выход более худшего для меня варианта.

— Вы смотрите на меня, — говорил я им, — самую высшую точку земного эволюционного процесса. Человеческое существо феноменально разумно и много знает, способно организовать пересечение лабиринта внешнего космоса — не лично, как вы понимаете, но я — представитель этой расы. Скромный труженик на ниве науки… собиратель в полях знания, пытающийся поднять россыпи, которые мои предки оставили в стороне, когда засевали великую жатву мудрости в девятнадцатом и двадцатом столетиях… извините, я имел в виду пожинали великую жатву. Вы должны простить меня… я плохо себя чувствую. Мои ноги повреждены. Я совсем не выдающийся представитель своего вида, полагаю, но я — англичанин, что может подразумевать, что я имею некоторое отдаленное отношение к Шекспиру. Это говорит о том, что если пойти дальше по наследственным линиям, прихватив всех теперь живущих, относящихся к знаменитостям. Англия и Шекспир с точки зрения чужаков в ста пятидесяти световых годах позади, но он мог писать речи получше, чем я… Это королевский трон, это остров скептиков… Это земельная собственность, это местоположение Марса… Это другой Эдем, полурайский… крепость, созданная Природой для себя… против инфекции и войны…

Я понял, что смеюсь, не зная из-за чего.

ЭТО ДРУГОЙ ЭДЕМ, ПОЛУРАЙСКИЙ… ПОЛУРАЙСКИЙ.

Внезапно это показалось очень убедительным. Но я не думал об Англии. Ни о чем более.

Теперь они пробовали мое представление. Это было видно по их глазам. Они хотели следующего акта. Я заинтересовался, что же это будет. Затем из толпы вышел один из них. Он мог быть тем, кто первым приблизился ко мне, но это было трудно утверждать. Когда я увидел, что он несет, мне захотелось завизжать.

Вместо визга (который не помог бы), я нажал на кнопку передатчика Хармалла и начал орать в него.

— Хармалл! Вычислите меня и вытяните отсюда. Эти ублюдки-чужаки захватили меня и собираются убить. Я передаю и снова буду передавать. Продержусь столько, сколько смогу.

Я записал послание и снова открыл канал связи. Я жал кнопку раз за разом, записывая несколько секунд непонятного шума, а затем передавая его. Мне хотелось провести телеметрию передатчика Хармалла, чтобы дать лучшую возможность засечь мое положение.

Если он мог

Если он слушал

Если его не было, мне конец.

17

Вещь, которую держал чужак, была своего рода хлыстом. Не световым хлыстом… хлыстом, в виде "длинного, гибкого прута"… хлыстом, как у ездового. Хотя он и выглядел смыслящим в верховой езде.

Я попытался встать на ноги и сдвинуться в сторону, но шансов у меня не оставалось и он это знал. Блеск в его глазах подразумевал не интерес или разум, а жестокость. Он собирался разрезать меня и это доставляло ему удовольствие.

Я добрался и метнул себя вперед, целясь в его мягкий белый живот. Я услышал его свист, когда он не успел достаточно быстро увернуться, но весь маневр причинил мне больше боли, чем ему. Он стукнул меня коленом в лицо и я почувствовал, как хрустнул у меня в носу хрящ и хлынула кровь.

Затем посыпались удары, и я ничего не мог сделать, только как кататься подобно шару и пытаться отразить их, насколько это удавалось. Я попытался принимать их на руки, но он был везде, куда мог достать, и он не беспокоился тем, что я делаю. Проклятая штуковина свистела, разрезая воздух… звук, который мог иметь значение в их сумасшедшем языке.

Я почувствовал, как одежда у меня на спине затрещала и из нее хлынула кровь.

И теперь я завизжал. Это не было приятно, но ничего другого мне не оставалось.

Мой кулак сжимался раз за разом вокруг прибора, посылая послания в пространство. Все, что слушало, было способно услышать секундные записи многосоставного воя. Я только надеялся, что это не примут за механические помехи.

Внезапно точно так же, как это началось, все закончилось. Я был распластан лицом вниз, все еще в сознании. Как и прежде, в момент раздирания плоти, боль стала обычной. Она была невыносимой, но стала привычной. Я снова мог думать… я мог даже действовать, если бы был способен найти достаточно сил, чтобы оторвать голову от земли.

Я попробовал, не имея ничего лучшего, демонстрировать свою непокорность.

Я взглянул вверх, в лица, наклонившиеся ко мне, пытаясь сфокусировать на них взгляд.

И попытался сказать им что-то.

— Вы… — начал я. Я собирался оскорбить их, если бы мог выбрать нужные слова. — Вы…

Но затем я был вынужден остановиться, потому что видел что-то, что было абсолютно неправдоподобно, так удивительно, что это должно быть продуктом расстроенного сознания. Мысли мои похолодели, и я попробовал сфокусировать взгляд.

Я пробовал…

и я видел…

И это было реально!

Это было…

ТЫ! НА СПИНЕ, СМОТРЯЩИЙ В БЛЕДНЫЙ БЕЛЫЙ ПОТОЛОК, ЧУВСТВУЕШЬ ТАК ТЯЖЕЛО, КАК БУДТО ТВОИ ЧЛЕНЫ СДЕЛАНЫ ИЗ СВИНЦА, И ТЫ ИНТЕРЕСУЕШЬСЯ, ЧТО ЗА ПРОБЛЕМА ВОЗНИКЛА И ПОЧЕМУ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ДВИГАТЬ ГЛАЗАМИ… ПОКА, ВНЕЗАПНО, ТЫ НЕ ПОНЯЛ, ЧТО МЕРТВ, И ЛЕЖИШЬ НАГИМ В ГРОБУ.

ГОРЯТ ШЕСТЬ ЧЕРНЫХ СВЕЧЕЙ И ТЫ СЛЫШИШЬ КАК БОРМОЧУЩИЕ ГОЛОСА ОПЛАКИВАЮЩИХ СТАНОВЯТСЯ БЛИЖЕ, И ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ОНИ ПРИШЛИ ПОСМОТРЕТЬ НА ТЕБЯ, ВЗГЛЯНУТЬ И ПОСМЕЯТЬСЯ НАД ТОБОЙ, КАК ТЫ ЛЕЖИШЬ ТАМ, ПРИЗВАННЫЙ ПРОШЛЫМ. ОНИ ОДЕТЫ В ЧЕРНОЕ, В ВЫСОКИХ ЧЕРНЫХ ШЛЯПАХ, И ИХ ЛИЦА КАЖУТСЯ ДЛИННЫМИ, КОГДА ОНИ ПРОПЛЫВАЮТ ПО ПЕРИФЕРИИ ВЗГЛЯДА. ОНИ ГЛЯДЯТ ВНИЗ НА ТЕБЯ, КАК СТЕРВЯТНИКИ, ПРЕДВКУШАЮЩИЕ СВОЕ СЛЕДУЮЩЕЕ БЛЮДО И ОНИ НЕВНЯТНО БОРМОЧУТ СКОРОГОВОРКОЙ, НИЗКИМИ ГОЛОСАМИ, ТАК ЧТО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ СЛОВ, КОТОРЫЕ ОНИ ПРОИЗНОСЯТ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТОГО, ЧТО ЭТО ВСЕ О ТЕБЕ И НИЧЕГО ХОРОШЕГО В ЭТОМ НЕТ.

СЛЕЗЫ УПАЛИ, И ТЫ МОЖЕШЬ ЧУВСТВОВАТЬ КАК ОНИ СОЧАТСЯ ПО ТВОЕЙ КОЖЕ, НО ТЫ НЕ МОЖЕШЬ СКАЗАТЬ НАСТОЯЩИЕ ЛИ ЭТО СЛЕЗЫ ИЛИ КРОВАВЫЕ. ОНИ ИЛ ТВОЕЙ ПЛОТИ, И ЗАСТАВЛЯЮТ ТЕБЯ ЧУВСТВОВАТЬ НЕУВЕРЕННОСТЬ, ДЕЛАЯ ТЕБЯ ПАХНУЩИМ, КАК ВЗДУТЫЙ ПУЗЫРЬ… РОСКОШНЫЕ ОБЪЕДКИ ДЛЯ ВАМПИРОВ.

ТЕПЕРЬ ТЫ СЛЫШИШЬ МУЗЫКУ… ТОРЖЕСТВЕННУЮ СЛУЖБУ ИГРАЛИ НА ДЕШЕВОМ СВИСТКЕ, И ЛИЦА ОТСТУПАЛИ НАЗАД, КОГДА ТЫ СТАЛ ПЕРЕМЕЩАТЬСЯ ВНИЗ ПО ПРОХОДУ БОЛЬШОГО КАФЕДРАЛА, ЧЕЙ СВОДЧАТЫЙ ПОТОЛОК ЗАТЯНУТ БЕЛЫМ, ТАЩИТ ТВОЙ ВЗГЛЯД ВЫШЕ, ЧЕМ ТЫ ДАЖЕ МОЖЕШЬ ПРЕДСТАВИТЬ И СЛЕПИТ ТВОЙ ВЗОР.

ТЫ НИКОГДА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛ, ЧТО СМОЖЕШЬ УСЛЫШАТЬ СВОЮ ЗАУПОКОЙНУЮ СЛУЖБУ, И ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО МОГ БЫТЬ ВИНОВЕН В НЕКОТОРОМ ОСОБО ПАГУБНОМ СОЗЕРЦАНИИ ЭРОТИЧЕСКИХ СЦЕН. ТЕБЕ НЕ СЛЕДОВАЛО БЫТЬ ТАМ, ХОТЯ КУДА БЫ ЕЩЕ ТЫ НЕ СЛЕДОВАЛ ИЛИ МОГ БЫТЬ ВНЕ ПРЕДЕЛОВ ТВОЕГО ВООБРАЖЕНИЯ. НАД ЗВУКОМ МУЗЫКИ И БОРМОЧУЩИХ ГОЛОСОВ — ИЛИ ВОЗМОЖНО ЗА ЭТИМИ ЗВУКАМИ — ЕСТЬ ДРУГОЙ ШУМ, КОТОРЫЙ ИЗОЛИРУЕТ СЕБЯ И КАЖЕТСЯ ГРОМЧЕ И МЯГЧЕ В ОДНО И ТО ЖЕ ВРЕМЯ. ТЫ МОЖЕШЬ СЛЫШАТЬ ЕГО, НО ТЫ УВЕРЕН, ЧТО КОНГРЕГАЦИЯ НЕ ПОМОЖЕТ. ЭТОТ ЗВУК ТОЛЬКО ДЛЯ ТВОИХ УШЕЙ.

ЭТО ЗВУК РЫДАНИЯ.

КТО-ТО КРИЧИТ… КРИЧИТ, КАК-БУДТО НАСТАЛ КОНЕЦ МИРА, И ТЫ НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ

НИЧЕГО.

НИЧЕГО.

НИЧЕГО.

И НЕ ПОТОМУ ДАЖЕ, ЧТО ТЫ МЕРТВ, А ПОТОМУ, ЧТО ЖИВОЕ СУЩЕСТВО НЕ В СОСТОЯНИИ СДЕЛАТЬ МАЛЕЙШЕГО ОТЛИЧИЯ. ЭТО СЛАБОСТЬ, КОТОРАЯ ОГОРЧАЕТ ВЕСЬ МИР, ЧУМА, КОТОРАЯ ГНИЕТ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ ПЛОТЬ, КОТОРАЯ ВЫЕДАЕТ ПУТЬ В СЕРДЦЕ КАЖДОГО, РАК, ПОТРЕБЛЯЮЩИЙ ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ, ЖАДНО ЗАГЛАТЫВАЮЩИЙ ЗВЕЗДЫ.

ПОХОРОНЫ НЕ КАЖУТСЯ НЕОБХОДИМОСТЬЮ, ХОТЯ МИР ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ТЫ ИЗБРАЛ СВОЮ ДОРОГУ ЗНАЧИТЕЛЬНО, ЗНАЧИТЕЛЬНО РАНЬШЕ… ХОТЯ ТЫ И НЕ НУЖДАЛСЯ В СМЕРТИ.

РАЗНОЦВЕТНЫЙ СВЕТ, СТРУЯЩИЙСЯ ЧЕРЕЗ ОКНА КАФЕДРАЛА СТАНОВИТСЯ ТУСКЛЕЕ, ТАК КАК БЫСТРО ОПУСКАЕТСЯ НОЧЬ. ГОЛОСА УГАСАЮТ, И МУЗЫКА ДОСТИГАЕТ ОКОНЧАТЕЛЬНЫХ ЖАЛОБНЫХ АККОРДОВ ПЕРЕД ПОСЛЕДНИМ ВЗРЫВОМ. НЕТ БОЛЬШЕ ПРАЗДНОВАНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ, ТОЛЬКО ДРАЗНЯЩИЙ ТАНЕЦ, КОТОРЫЙ ТЫ УЗНАЛ КАК КОНЕЦ "ФАНТАСТИЧЕСКОЙ СИМФОНИИ" БЕРЛИОЗА, КОТОРУЮ ТЫ ЗНАЕШЬ ТАК ХОРОШО, ГДЕ ДЕМОНЫ И ДУХИ НАСЛАЖДАЮТСЯ СВОИМИ ЛУННЫМИ ТАНЦАМИ В ОЗНАМЕНОВАНИЕ ТРИУМФА ГРЕХА.

ГОСТИ ВЫШЛИ ИЗ СТЕН, НЕ ОПАСАЯСЬ СУМЕРЕК, НО В ИХ ПРЫЖКАХ ЕСТЬ ЧТО-ТО ПАТЕТИЧЕСКОЕ, И ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ БОЯТЬСЯ ИХ, ИХ КОМПАНИЯ ЗДЕСЬ ИЗ-ЗА ТЕБЯ, И ОНИ НЕ МОГУТ БЫТЬ ЗДЕСЬ ИЗ-ЗА ЧЕГО-ТО ЕЩЕ, ПОЭТОМУ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. ЕСЛИ ДЬЯВОЛ САМ ПРИВЕТСТВУЕТ ТЕБЯ, ТЫ НЕ БОИШЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО ЗНАЕШЬ — ты всегда знал — ЧТО ПРИНАДЛЕЖИШЬ ЕМУ, И ЧТО ДЬЯВОЛЬСКИЙ ОГОНЬ БЫЛ БЫ ДЛЯ ТЕБЯ НАГРАДОЙ. ТЫ ПЕРЕПОЛНИЛСЯ ЧУВСТВОМ ВЕРЫ, ЧТО ЭТО ВСЕ НАД…

ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ, КОНЕЧНО, ЧТО ЭТО НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

ТАМ ВСЕ ЕЩЕ ЕСТЬ КРОВЬ. ЕЙ НУЖНО РАЗРЕШИТЬ УЙТИ. ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО ПРОСТО, КАК ПРОКОЛОТЬ НАРЫВ, НО ЕСТЬ ЕЩЕ ЧТО-ТО ОБ ИДЕЕ, КОТОРАЯ ДЕЛАЕТ ТЕБЯ РАБОЛЕПНЫМ И УСЛУЖЛИВЫМ, ЧТО-ТО, ЧТО ЗАПОЛНЯЕТ ТЕБЯ ТАКИМ БЕЗГРАНИЧНЫМ УЖАСОМ, ЭТО РАЗДИРАЕТ ТЕБЯ СОБСТВЕННЫМ РАЗУМОМ И ОСТАВЛЯЕТ ХНЫЧУЩИМ, КАК ЖИВОТНОЕ. ЭТО НУЖНО СДЕЛАТЬ. НО ЭТО ХУДШЕЕ, ЧТО ЕСТЬ В МИРЕ, ЕСЛИ СРАВНИТЬ ИЗЛУЧАЮЩЕЕ ПЛАМЯ АДА С МЯГКИМ ДЫХАНИЕМ СОЛНЦА.

УДУШЬЕ ПОДЫМАЕТСЯ В ГОРЛЕ, РОТ ПЕРЕПОЛНЕН И ТЫ МЕДЛЕННО ЗАДЫХАЕШЬСЯ

КРОВЬ ПОДХОДИТ…

ПОДХОДИТ…

И внезапно, безумно, мечта сменяется бредом, и тепло опаляет мне ресницы. Я борюсь, чтобы открыть их и небо горит красным.

ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Но это может, и есть, и красный огонь везде, и вместо сна, несущего меня прямо в ад, бессонница превращает мир в ад. Не только вид горения, но также звук и запах.

И звук, также, ружейного огня.

Я понял, что красное пламя является пламенем фосфоресцирующих ракет, расцвеченных кровью и опасностью, и что ружейный огонь рассеивает демонические силы, убивает вампиров и предает их прах проклятию.

Я хотел двинуться, но боль была слишком велика, и даже триумф не смог поднять мою плоть на ноги, как он поднял мой дух. Я не умер, но очень, очень ослаб.

Тем не менее, я знаю, падая назад в колодец Тьмы.

Знаю: я спасен.

18

Я проснулся снова перед прибытием подкрепления из купола с морфием, чтобы унять боль. Думаю, меня разбудила боль.

Надо мной склонилась Ангелина Хесс с сигнальным пистолетом в одной руке и ружьем в другой. Был вечер, сгущались сумерки. Она была напугана тем, что наступает ночь и туземцы могут вернуться.

Она увидела, что я открыл глаза.

— Хэлло, Ли, — сказала она.

— Хармалл получил послание? — спросил я.

— Он получал их. Я должна была достигнуть первого пункта менее за час после того, как ты оставил его. Когда они засекли второй раз, я мчалась так быстро, как могла. Партия из купола появится здесь в любую минуту.

Я крутил шеей, разглядывая ближайшие тела. Не трудно было различить что-то гуманоидное. Вытекала молочно-алая жидкость и вся форма, казалось, была наполовину растаявшей.

— Это не приятно, — сказала она.

— Полагаю, я не выгляжу много лучше.

— С тобой будет все в порядке, — сказала она. Ты потерял много крови, да и кожа подпорчена. Они ободрали тебя живого, не применяя ножа. Но ты выживешь.

Наступило мгновенное молчание, и затем я прошептал:

— Зачем?

— Не знаю, — ответила Ангелина устало. — В этом нет никакого смысла, насколько я могу видеть. Другие миры… чужие пути. Они — донеолитические дикари, Ли. Мы не можем ожидать цивилизованного обращения.

— Если Хармалл получил послание, — сказал я, меняя предмет, — значит ли это, что он больше не под стражей на «Ариадне»? Или война все еще продолжается?

— Не знаю, — ответила она.

— О н и, должно быть, меняют формы.

— Не знаю, — снова сказала она. — Принимай это легче, Ли. Помощь придет через минуту. Они подходят.

Разговаривать мне было не по силам. Я откинулся назад в бредовом полузабытьи и лежал до тех пор, пока не прибыла спасательная партия, но в полном исступлении раскачивался туда-сюда от обычной боли.

Я потерял все представления о времени. Грезы, которые приносит морфий слаще чем те, которые приходят во сне. Когда я окончательно пришел в себя и огляделся вокруг, от агонии не осталось следов, только притупленное ощущение, хотя и далекое от удобства, но непереносимое лишь тогда, когда я двигался.

Я лежал на животе в секции купола. Ангелина — без стерильного костюма — сидела у кровати, пока Зено, упакованный более осмотрительно, работал при помощи маленького настольного компьютера.

— Мы стерильны, — полюбопытствовал я, — или нет?

— Мы в лабораторном отделении купола, — сказала она мне. — Мой костюм был изорван, когда я кинулась спасать тебя. Возникло много проблем, связанных с этим. Помимо всего, тебе нужно было сделать переливание крови, а моя подходила.

— Как я? — спросил я. Мой голос прозвучал натянуто, а язык был ватным. Зено оставил экран и подтянул свое кресло к кровати.

— Не так уж хорош, — сказала Ангелина. — У тебя регенерируется много тканей. Ты можешь это сделать, но времени уйдет много.

— Они хорошенько отделали меня, а?

— Да, — согласилась она. — Точно.

— В каком состоянии Великий план Джухача?

— Катится по инерции, — сказал Зено. — Он хочет видеть, разовьется ли у вас какая-то инфекция. Если этого не произойдет, он намерен оперировать тем, что опасности нет.

— Тогда он двинется напролом?

— Это вероятностный путь, — сказала Ангелина. — У нас нет доступа к его сокровенным мыслям, как ты понимаешь. Существование туземцев не меняет его мышления.

— ГПП?

— Все еще не работает, как тебе известно.

Ничего, казалось, не изменилось.

— Ли, — мягко произнес Зено. — Можешь ли ты рассказать нам, что случилось? Нам следует знать. Все довольно запутано, с нашей точки зрения.

Я глотнул воды, а затем рассказал им, что случилось… как чужаки впервые появились, изменили форму и потащили меня, пока не стали забивать на смерть.

— Вспоминай тщательнее, — сказал Зено. — В самом конце… что происходило?

Я напряженно вспоминал.

— Я сжимал проклятый передатчик Хармалла, вызывая на помощь. Помню, взглянул вверх. Я видел…

Я поднял руку, как будто вижу что-то, и жест точно замер. Челюсть моя окаменела, и я замер на середине слога, на целых полминуты. Я осознал факт, что они вглядываются в меня, но не знал, как продолжать.

— …что-то, — закончил я, очень слабо. — Я не могу вспомнить, что видел.

— А что о последнем послании? — спросил Зено, голос его был все еще мягок.

Я с трудом вспомнил.

— Думаю, я сказал: "Они захватили меня и собираются убить… Я передаю, и начну снова… Буду держаться, сколько смогу". Все, что до вас дошло, должно быть было набором бессмысленных звуков и крика.

Мне не понравилось, как они посмотрели на меня.

— Это не то, что я имел в виду, — сказал Зено. Но Ангелина жестом заставила его молчать, и более пристально вгляделась в меня.

— Это, когда ты был в беспамятстве? — спросила она, тщательно подбирая слова.

— Точно, — сказал я. — Что-то еще, что пришло, должно быть было звуком их переговоров между собой.

Она повернулась к Зено и сказала:

— У тебя есть запись?

Он передвинулся к столу. Я следил за ним, как он вернул маленькую воспроизводящую машинку с поверхности стола.

Он поднес ее и включил. Я услышал последние слова, которые говорил… последние слова, которые я помнил, что говорил. Затем наступила длинная серия включений и выключений передачи, с пустыми промежутками. Это продолжалось около трех минут. Затем, к моему удивлению… возникла другая устойчивая передача. Она продолжалась около сорока пяти секунд. Большая часть шумов была запинающейся, с лающими звуками, которые больше походили на хрюканье свиньи, чем на человеческий голос. Это звучало так, будто пытались подобрать слова, но задыхались, не способные выдавить больше, чем необычные согласные звуки. В середине одно слово оформилось более ясно. Безошибочно, это было слово «вампир». Затем, запинание увеличивалось все больше и больше, трижды повторялось то, что я принял бы за «проклятие». Окончательно голос трансформировался в сверхъестественный крик, простой протяжный звук "Ииииииии!" вознесшийся высоко наподобие скрипа обратной связи радио.

После всего, Зено выключил запись.

— Это мое? — спросил я.

— Больше там никого не было.

Это замечание пришло от Зено.

— Что это значит, Ли? — спросила Ангелина.

Я с трудом сглотнул и произнес:

— Не знаю.

— Когда я подкралась ближе, — низким голосом произнесла Ангелина, они били тебя не долго. Они нагнулись над тобой так, словно боролись за то, чтобы завладеть тобой. Сначала я подумала, что ты мертв, и они борются за мясо. Но это было не так… они не были шакалами во время убийства. Они не пытались сосать твою кровь, Ли… и кусочки плоти тоже. Каким-то образом они проглотили часть этого, но не через рты. Но это было позже… это было через десять минут после того, как ты послал последнее послание. Ты думал, что что-то видел… можно что-то использовать из этого?

Я покачал головой и опустил глаза.

— Не знаю, — прошептал я. — Не помню.

Наступила долгая пауза, пока Ангелина и Зено глядели друг на друга, делясь своим замешательством.

— Взгляни, Ли, — сказала она. — Как все складывается с чужаками. Мы с Зено думаем, что все стыкуется. Мы считаем, что знаем, что случилось, но необходимо все это осмыслить. У нас есть предварительная версия без настоящего обоснования того, что я видела в действительности. Думаю, мы могли бы доказать это Джухачу, но, возможно, сможем лишь объяснить все себе, найдя недостающее звено. Мы не уверены, но вероятно, ты видел что-то очень важное. Не хочу основываться на предположении, что ты был в слишком тяжелом состоянии, но, если мы правы, эта планета не подходит для колонизации — ни тем путем, которым ее хочет осуществить Джухач, и ни тем, который мог бы предложить Хармалл. Этот путь слишком опасен и его невозможно просчитать, да и не поверит никто. Не думаю, что нам стоит медлить и пассивно созерцать. Я считаю, что все мы в смертельной опасности. Нам необходимо, чтобы ты вспомнил, Ли… и вспомнил добровольно. Это всего лишь проверка, которая призвана подтвердить нашу теорию.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказал я, — но это невыполнимо. Я не могу вспомнить.

Ангелина повернулась к Зено и сказала:

— Мы должны рассказать ему.

Зено покачал своей ороговелой головой и сказал:

— Пока нет.

Она задумалась на мгновение, а затем согласилась:

— О'кэй. — Затем повернулась обратно ко мне. — Почему ты ушел один в лес? — спросила она. — Что случилось с твоим гермокостюмом? Чужаки отобрали его у тебя, а?

Я не ответил. Окончательно, она сказала:

— Ты не можешь вспомнить даже этого, Ли?

Я откинулся на подушку и сказал:

— Нет.

— Что ты помнишь?

Снова я не мог найти подходящий ответ.

— Помнишь ли ты что-то после того, как покинул палатку?

Для меня это ничего не значило, и я ничего не мог поделать с этим. Мой ответ был спокойным и безэмоциональным.

— Были ли такие провалы у тебя раньше?

— Не здесь.

— Где-то еще?

— Иногда.

— Новогодняя вечеринка, — внезапно вмешался Зено.

Это было только предположение, но я принял его.

— Тот был первым за долгое время, — пояснил я. — Я никогда не терялся так, как в ту минуту, с тех пор, как самый первый раз прибыл на Сул. Кошмары — да, но не потеря памяти.

— Кошмары? — эхом отозвалась Ангелина. — У тебя часто бывают кошмары?

— Да, — подтвердил я. — Да.

— В ночь перед этим у тебя был кошмар?

— Да, — признался я. — И… когда они били меня… может быть после того, как они остановились… у меня была галлюцинация. Я был мертв, но слышал свои похороны… началось это страшно, а затем перешло в безумие.

— Там был вампир?

— Вампир всегда присутствует, — сказал я. — Но не обычного рода. Удушающий… я не знаю. Что-то необычное. Необъяснимое.

— Ты советовался с психиатром об этих кошмарах?

— Конечно нет. Думаешь, они позволили бы мне выйти в космическое пространство, если бы знали… если бы хоть кто-то знал?

— Возможно, они были бы правы, — предположила Ангелина.

Удивительно, раньше я об этом не думал. На мгновение, она удержалась от вопросов. Я не видел, в какой степени это касается нас. Вероятно, многого добиться не удалось, несмотря на то, что вопросов было задано в избытке.

— Думаю, мы можем помочь ему вспомнить, — сказал Зено.

Я не был уверен, что это понравится мне. Я знал, что все идет к тому, но сейчас все казалось более зловещим. Таким образом они хотели заставить меня вспомнить все.

— Сказать тебе, что случилось? — спросила Ангелина. — До того, как ты решишься сам.

Ее тон предполагал, что это было что-то, о чем она не особенно хотела говорить. Теперь, тем не менее, все мы были частью какого-то идиотского тайного заговора, и я знал, что это все должно быть раскрыто.

— Продолжай, — сказал я хмуро.

— Я попробовала соблазнить тебя, — сказала она и остановилась.

— Что!?

Это восклицание, казалось, пришло из пустого воздуха. Она не реагировала, хотя должна была чувствовать, что мы оба изучаем ее. Она смотрела то на одного, то на другого, пока не сказала:

— Ну, чего ты хочешь… удар на удар?

Никто не проронил ни слова.

— Это не могло быть удивительным, — сказала она. — Кроме того, мы были в пластиковых костюмах! Но это был последний шанс, когда мы могли насладиться любым уединением. Я не видела в этом многого… я только хотела, чтобы ты… обнимал меня, думаю. Говорил со мной. Проявлял жесты внимания. Это не так уж неестественно, как ты знаешь. Герой и Леандра, помнишь?

Я выслушал это замечание молча. Все еще не мог вспомнить чертовы события.

— Но, если ты считаешь, — начала она, — что я достаточно стара…

Мы говорили очень спокойно, и манера, которой я оборвал ее, прозвучала наподобие молнии.

— Замолчи!

Но никто не реагировал на это. Словно мы двигались по территории, где нет ничего удивительного.

— Вечер, — сказал медленно Зено, — тогда на Суле. Последний раз я видел тебя, когда ты говорил с девушкой… одним из новых специалистов, которые прибыли с рождественской сменой. Из астрономического, как мне кажется…

Он умолк.

— Точно, — сказал я, когда стало ясно, что никто не собирается нарушать молчание. — Потому что у меня нелады с женщинами. Это может показаться удивительным, но что меня не беспокоит много, так именно это. Я женат на своей работе, и не вижу ничего плохого в этом. Мы живем в просвещенные времена, не забывайте. Я сам возглавил бег своей жизни. Все остальное меня не волнует.

— Откуда же провалы в памяти? — спросила Ангелина. — Потому, что они не волнуют тебя? Почему ты отбросил их… потому что они кажутся тебе разновидностью неудачи?

Зено оказался рядом и схватил ее за руку. Она тотчас умолкла:

— Извини, Ли, — сказала она.

— Все верно, — сказал я. Затем, после минутного колебания добавил. Это не значит, что они подразумевают очень многое. Я не впадаю в бешенство, когда теряю память. Я не причиняю боли или каких-то убытков. Зачем же мне бросать все, если я потерял несколько воспоминаний тут и там? Они — личные… они не вредят моей работе. Я один из лучших специалистов в своей области. Что мне делать, когда меня вернут назад? Все жизненные исследования в парателлурианской биологии подвергаются карантину — на спутниковых станциях, марсианской базе. Чего еще, к дьяволу, вы ожидаете?

— Ли, — сказала Ангелина, и ее голос смягчился. — Думаю, ты видишь кого-то в них. В кошмарах. Ты действительно мог бы найти почему…

— РАДИ БОГА! — заорал я на нее. — Я знаю из-за чего у меня кошмары.

Она сжалась от моего крика.

— Ну?

— Конечно. Думаешь, я терплю кошмары в своей проклятой жизни не зная причины?

Она повернулась к Зено и сказала:

— Это не помогает. Это не то, что нам нужно узнать.

— Может быть, — сказал мягко Зено. — Ты хочешь остановить нас, Ли? Мы не будем ковыряться в твоих личных воспоминаниях. Мы подумали… ты мог вспомнить: что-то увиденное, что подтвердило фантастическое предположение. Это не очень важно… кроме того, мы, кажется, удалились от цели. Но, если ты знаешь какой-то путь, который поможет…

Я попробовал подняться на локтях, чтобы приподнять голову повыше.

— Мы можем говорить об этом в открытую, — сказал я со вздохом. — Если бы я не сказал вам об этом, вы бы сгорели от любопытства, но сможете ли вы спокойно слушать? Лучше было бы, если бы нашелся какой-то другой путь для доказывания…

— Кошмары начались у меня с тринадцати лет. Ужасные кошмары… разновидности которых до сих пор заставляют меня просыпаться в холодном поту… может быть, даже крича. Иногда, события, которые встречаются в моей жизни вызывают их… иногда, события, которые происходят со мной, но значительно чаще события, о которых я слышал. События в книгах… новостях, значительно чаще. Я полагаю, существует единственная причина, по которой мне всегда хотелось вырваться в космос. Потому что было бы лучше убраться прочь из мира, прочь от защелок, которые напускают грезы. Это был лучший вариант. Лучше, но они не перестали… они никогда не прекращались… Я знаю это. События, которые случатся со мной, чтобы напомнить… и хотя я могу выбросить их из памяти, не могу остановить их формирование моих грез. Я не могу прекратить кошмары, потому что причина всегда остается, и никто не сможет вышвырнуть ее из моей головы.

— Когда мне было тринадцать лет, мы жили с матерью. У нас не было много денег и снимали мы двухкомнатную квартиру в небоскребе. В далеко не лучшем районе города. Грабежи были свойственны данной местности… поколения людей проживали в районе в течение столетий тяжелых времен. Может быть тысячи лет борьбы за цивилизованное существование. За поколения здания сносились и перестраивались, может быть дважды за каждые сто лет, но всегда оставались одинаковыми. Мир менялся… Крах пришел и ушел; с того времени все виды изменений пошли по обратному пути, к индустриальной революции. Но одно оставалось тем же: люди, подобные нам, были на обочине, на истрепанной окраине общества. В каком бы состоянии не находился мир, мы были бедными. Не умирали от голода, за исключением поколений Краха, но означали бедность, обиженную бедность, рассерженную бедность. Слабину в сильной нации, не обильную в богатом обществе… условно говоря.

— Как не говори, а это было плохое соседство. Всех грабили однажды в жизни… кто-то был преждевременно убит… кого-то серьезно оскорбили. Однажды ночью двое мужчин ворвались к нам в квартиру, когда мы спали. Красть у нас было нечего… они нашли иное, что по их мнению, имело ценность. Я вбежал в комнату матери. Они преследовали меня через гостиную. Я попытался кричать, но мне зажали рот, затем заткнули его тряпкой и обвязали так туго, что я не мог ее выплюнуть. Затем привязали к ножке кровати… не за лодыжки или запястья, а прямо за шею. Руки у меня были свободными, но я не мог развязаться и, чем больше я сопротивлялся, тем больше душил себя. Я почти задушился от полного ужаса.

— Они насиловали мою мать один за другим прямо на полу. Они говорили ей, что убьют меня, если она будет сопротивляться, и она не кричала. Ей трудно было сделать какой-то звук, но она не могла сдержать рыданий. Она плакала все время и не могла остановиться. Я не в силах был ничего сделать. Они заставляли ее… ну, хватит…

— …они… были в масках. Идиотских масках, сделанных из картона, какими обычно играют дети. Маски не прикрывали полностью их лиц — только глаза и носы. Не знаю, как они могли смотреть через глазные щели. Они не снимали масок. Никогда. Это были маски Дракулы. Всего лишь детские игрушки, хлам из уличных лавчонок или театральных магазинов. Тупые. Я ничего не мог сделать… только затягивал туже веревку вокруг горла, пока чуть не умер.

— После этого у меня начались кошмары. У матери начались раньше, но думаю, она пересилила себя… или возможно, научилась загонять глубоко внутрь. Когда они начались у меня, она пришла в мою комнату, села на кровать и держала меня. Но избавиться от них было трудно и она плакала, кричала, держа меня, точно так… как это было раньше.

— С тех пор, как вы понимаете, у меня всегда кошмары. Всегда. Все связанное с сексом… напоминает мне это все. Больше в этом ничего нет. Совсем.

Когда я поднял глаза, то увидел, что Ангелина плачет. Я не мог понять почему.

Она взглянула на Зено и сказала:

— Думаю, сейчас нам нужно оставить эту тему.

Казалось, он даже не слышит ее. Он очнулся, сосредоточившись на какой-то мысли. Затем его глаза сфокусировались на мне снова.

— Ли, — сказал он, — как звали твою мать?

Я не счел это уместным.

— Зовут, — сказал я. — Она живет, и живет неплохо. А зовут ее Эвелин. Все зовут ее Эви.

Ангелина была в не меньшем замешательстве, чем я, но Зено продолжал:

— Она была ниже среднего роста… ровные, тонкие черты… волосы темные, коротко остриженные? Извини, что говорю «была», но именно это я имею в виду. Тогда ей было тридцать по этому описанию?

— Да, — сказал я, все еще заинтересованный как и почему это квалифицируется как кульминация беседы.

— Такой же была женщина, чье тело мы не нашли, — спокойно сказал он. — Думаю, то, что ты видел и то, что ты думал, что видишь были разными вещами. Твой внутренний цензор мог слегка озаботиться. Думаю, что ты решил, что видишь лицо своей матери, перенятое одним из чужаков. И я считаю, что ты с таком усилием пытался сказать в последнем послании, которое не можешь вспомнить, было — "Адам и Ева". Может быть это правдой?

Я все еще не мог вспомнить проклятую вещь. Ничто не возвращалось назад в мой мозг, пока он не среагировал, потому что я внезапно определил, к чему Зено пришел, и понял, что его теория связывает чужаков и убийц в единое целое и означает невозможность колонизировать Наксос.

— Таким образом, после всего, мы стоим перед Вратами Рая, — прошептал я, — но не можем пройти через них.

19

— Неприятность в том, — сказал я, когда мы уже знали точно, что наша теория вызывает, — что вы не хотите верить нам. Кого мы могли бы убедить теми доказательствами, которые в нашем распоряжении?

— Везенкова? — предложила Ангелина.

Мы посмотрели на Зено, который знал Везенкова лучше нас. Он покачал головой. — Везенков паталогоанатом. Горизонты его воображения сдержаны человеческим телом и его болезнями. В любом случае, если бы мы могли привлечь его на нашу сторону, это не помогло бы нам. Он не многим более надежен, чем мы в глазах капитанов Джухача и д'Орсей.

— Симон Нортон опустился с десантной группой? — внезапно спросил я. Он поймет смысл этого… он — единственный, о ком я могу сказать, что он на правильной длине волны.

— Не знаю, — сказала Ангелина. — Я не знаю, что он из себя представляет.

Я только слышала его голос по радио, и не могу ничего сказать определенного.

— Спросите, — сказал я, — есть ли он здесь и передайте, если ему интересно поговорить об основной энигме генетики, Ли Каретта будет рад иметь его в компании.

— Что же является этой основной проблемой? — спросила Ангелина.

— Он знает, — ответил я ей.

Когда она вышла, я откинулся назад.

— Ты встаешь? — спросил Зено.

— Полагаю, — сказал я, — что не смогу подняться и отплясывать без боли, но умственная усиленная работа мне не повредит. Мне бы не хотелось иметь этого возвышения у себя на носу… Оно дает мне малоприятное чувство при дыхании. Во всяком случае, если вы оставите меня одного, чтобы я мог поспать, вероятнее всего у меня будут неприятные грезы.

— Прошу прощения, — сказал он. — О… это все…

Он обычно выражается много лучше. Долгое общение с людьми по-видимому плохо повлияло на его манеры.

— Подобные вещи случаются на Каликосе? — спросил я.

— Где есть разум, — сказал он, — там существует также зло. Где есть сознание, там бывают и кошмары. Где есть сила, там случается и насилие.

— И здесь тоже?

— Я уверен в этом.

— Черт, — выругался я, — думаю, что они могли иметь кошмары.

— Они будут бояться, как и мы боимся, — продолжал он, прочно закрепившись теперь в своей философской колее, — смерть, разложение, обезличивание… формоизменяющиеся люди-лягушки получат от нас уязвимое место и панику в наследство, — размышлял я, отказываясь принять это совершенно серьезно, как намеревался он. — Это стоит знать. Даже если они изобрели новую биологию, они придерживаются такого же старого экзистенциализма. Ради бога, говорю я. Оригинальный грех является большим нивелировщиком.

Он не сказал "тебе следовало бы знать", что показывало его чувствительность к чувствам других, и доказывало, что он был более сдержан, чем большинство человеческих существ. Не сверхчеловек, тем не менее… не как Адам и Ева Наксоса.

Впервые (или так это казалось) после долгого времени, удача склонилась на нашу сторону. Симон Нортон приземлился в челноке, и мое имя… или, может быть, упоминание об основной проблеме… было довольно искушающим, чтобы заставить его прийти.

— Как вы себя чувствуете, доктор Каретта? — спросил он как хорошо воспитанный мальчик, каковым он и был.

— Так хорошо, как только можно надеяться, — сказал я. — Меня зовут Ли, кстати. Присаживайтесь.

Когда он сел, то посмотрел на Зено и Ангелину, которые понимали, что он должно быть знает, что происходило на поверхности.

— Не говорите мне, что вы разрешили проблему, — сказал он. — Только думайте об этом.

— Нет, — сказал я. — Я не разрешил ее. Но я нашел идеальную лабораторию для ее изучения. Если вы хотите узнать об управлении этим управлением, вы могли бы сделать это за десять лет на Наксосе, чем за столетие на земле. Осталось только одна проблема.

— Какая? — спросил он.

— Та самая, которая делает Наксос такой идеальной лабораторией для вида исследований, делает его также предельно опасным местом, — я выждал для эффекта, и затем продолжил: Наксос слишком опасен, чтобы думать о его колонизации, Симон; Если Джухач попытается перебраться сюда, его люди будут уничтожены, а триста пятьдесят лет будут напрасно потеряны.

Я сжал пальцы.

Я пробовал говорить конфиденциально, что во мне нельзя сомневаться. Попытался говорить обычными словами, чтобы не возникло разночтения. Это сработало… почти.

— Вы должны убедить меня в этом, — сказал он.

— Знаю, — согласился я. — Потому что после того, как вы убедитесь, вы должны убедить Катрин д'Орсей, которая вернется, чтобы убедить Джухача. Если цепь прервется, люди погибнут.

— Продолжайте, — сказал он.

— Вы знаете про правило Хэккеля.

— Конечно. Ортогены определяют филогены. Только это неверно. По крайней мере в смысле, который вкладывал в это Хэккель. Он считал, что эмбрионы в прямую проходят через фазы эволюционных этапов развития этих особей. Это не так то просто, как кажется.

— Тем не менее, — сказал я, — человеческий эмбрион проходит структуры, которые проходили жабы. Есть ощущение, что человеческое существо не использует весь потенциал, впечатанный в его генетический аппарат. Ко времени, когда человеческое существо рождается, оно представляет уже собой довольно точную копию того, чем оно собирается стать, когда достигнет своей окончательной формы. То же, более или менее, верно и для рептилии, и даже для рыб. Но амфибии, которые занимают место между рыбами и рептилиями, культивирующие отдельный вид… называя это "онтологической философией".

— Мне известно все это, доктор Каретта.

— Знаю, — заверил я его. — Но в этом есть аргумент. Информация, которую вы носите… это — риторика, при помощи которой, я пытаюсь нацелить вас. Что вы знаете об аксолотлях?

— У них есть инстинкт.

— Кроме этого.

— Аксолотль был личиночной ступенью разновидности саламандр. Но он не мог претерпевать метаморфоз в зрелом возрасте перед размножением. Если его место распространения становилось достаточно влажным, он мог отрастить воспроизводящие органы на стадии личинки и размножаться не заботясь вообще о взрослой своей форме.

— Верно. Это сохраняет их онтологические выборы открытыми. Теперь, полагаю, вещи немного отличались на древней Земле. Предположим физические условия и климат были более стабильными. Предположим, вода была значительно щедрее распределена по поверхности. Предположим, селективное давление, которое развивает кладку яиц, благодаря чему, некоторая их часть становится рептилиями, не было бы очень сильным. Предположим, эволюционная история имела, то есть, взяла отличный курс, основное усердие вкладывая в основание, которое мы могли слабо выражено в аксолотле, с ударением не только на метаморфозе, но и на длинном ряду различных изменений и степени управления ими, который нервная система организма могла оказывать над процессами изменения. Вы видите аргументы?

Он вздохнул, и я мог уверенно сказать, что ему не терпится. Он хотел дойти до кульминации, но у меня были свои причины не спешить. Умозрительная часть аргументации должна быть так близка и безупречна, насколько это возможно, и при этом правдоподобна.

— Это приведет к миру, напоминающему Наксос, — сказал он, — где амфибии не оставили никакого шанса рептилиям и, где высшие животные имеют несколько вероятных форм и могут изменяться от одной к другой в зависимости от обстоятельств. Когда они плывут, то могут приспособить себя для плавания, когда они идут, они могут формировать себя для ходьбы, когда они нападают, то могут отрастить какой-то оборонительный аппарат, если они спят, то могут сделать себя неуязвимыми благодаря превращению в жесткую оболочку псевдокамня. Мы слышали от доктора Хесс о ваших приключениях в заболоченных низинах. Он сделал паузу и ухмыльнулся, а затем сказал:

— Кстати, правда, что вы повторяли речь Джона Гаунта из "Ричарда Ш", пока чужаки вас пытали?

— Только частично, — сухо ответил я. — И это было раньше, чем они начали избивать меня. Могу я вернуться к доказательству?

Он кивнул.

— Мы перейдем к части, которая также легка как АБВ, — сказал я. Поэтому, попробуйте сконцентрироваться. ТО, что делают болотные чудовища интересно, но это не самое восхитительное, даже для биологов-парателлурианцев, которых трудно удивить чем-то необычным. Если у туземцев ничего больше нет, то они останутся просто восхитительными уродцами. Я думаю, они умеют больше. Думаю, что они уникальны даже в пределах этой жизненной системы, по очень сильным эволюционным причинам.

— Тебе не кажется странным, что все другие животные виды, по сравнению с чужаками, захватившими меня, кажутся сказочно примитивными? НЕ кажется ли вам, что возникает разрыв в разнообразии форм?

— Ну, — сказал он. — Полагаю, что да. Но мне кажется, что возможности чужаков более примитивны, чем мы считаем. Не ошибусь, если скажу, что у них есть разум, на очень низком уровне, но артефакты, которые они используют, не намного изощренней инструментов, используемых на Земле некоторыми животными особями. Факт, что их нервная система достаточно сложна и довольно развита для того, чтобы развить крупный мозг, чтобы как вы сказали, управлять процессами метаморфоза. Мне кажется, что чужаки могли быть гораздо больше связаны с тем, что вы называете болотными чудовищами.

— Это здравая мысль, — сказал я, стараясь сохранить сладость в голосе. Но есть еще одна вещь, которая является вашей возлюбленной основной проблемой. Каким образом образовался этот случайный метаморфоз и его множительная наследственная структура.

— Не вижу особых затруднений, — это всего лишь усиление генетических возможностей, — сказал он. — Как аксолотли… только в большей мере.

— В случае примитивных животных — болотные чудища — могут быть такими, — сказал я. — Но думаю, высшие позвоночные, давным-давно в эволюционном прошлом развили чистую способность… уловку, которая вполне заметно увеличила их способности к выживанию.

— Нельзя иметь большие способности, — сказал он, — и вымереть поголовно, за исключением чужаков.

— ЭТО ТО МЕСТО, — доверительно произнес я, — где вы не правы. И ЭТО ТОТ ТРЮК, из-за которого один только вид высших позвоночных сегодня существует, и это та способность, что делает единственный вид высших позвоночных много более опасными, чем вы можете себе даже вообразить. Чужаки могут быть не особенно изощренными в технологии, но в смысле реальной собственной биологии туземцы не настолько примитивны, как вы себе их представляете.

Они продвинулись в этом смысле даже дальше нас. Продвинулись настолько, что здесь, на Наксосе, мы не можем состязаться с ними.

— Продолжайте, — сказал он.

— Ваша основная энигма, — напомнил я ему, — интересуется тем, как происходит что телам приходится иметь разнообразное строение, хотя они состоят из одинаковых ячеек с одинаковым набором генов. Они дифференцированы в сотнях различных типах, все специфически направляются для сотрудничества в организации функций. Ее интересует, каким образом яйцо, которое продолжает нести закодированные инструкции, может сработать так, что узел ячеек становится более сложным и более высокоорганизованным. Болотные чудовища кажутся более умными чем мы, так как их генетические системы не только должны организовать развитие одной организованной структуры, а нескольких. Это предполагает, что их генетический аппарат должен стать более экстенсивным и более высокоорганизованным сам. Предположительно существует ограничение для такого распространения и организации, которое подразумевает, что болотные чудовища не могут обладать всей той многосторонностью. Три или четыре стереотипных формы являются тем, чем они могут оперировать.

— Но есть другой род организации, которую жизненная система, подобная этой, может использовать. Полагаю, она содержит не одну генетическую систему достаточно сложную, чтобы развить четыре различных системы формообразования. Предположим, можно иметь две различных генетических системы, каждая из которых кодирует отличающуюся форму, так что организация проявления формы могла перейти от одной целостной системы к другой.

— О'кэй, — сказал он. — Принимаю это. И что?

— Это не только организация иного рода, — сказал я, — это новая разновидность игры в мяч. Потому что возникает новый путь для для организованного улучшения метаморфического ряда. Она не должна развивать новые формы через испытания и ошибки. Она может работать кооптируя новые возможности. Она может поглощать целые новые генетические системы. Новое свойство организма должно только развивать единственный оригинальный трюк — способность поглощать другие виды и их генетические потенциалы в себя, чтобы постепенно овладеть всеми полномочиями. Развитие высших позвоночных здесь на Наксосе было, в частности, делом приспособительного проникновения и развития новых специализаций. Но пришло время, когда разнообразие стало делом не произведения различных видов, так как виды изучили принцип сплавления и перестройку себя в простой вид, объединивший развитие всех отдельных видов.

— Туземцы не просто единственный вид крупных болотных чудовищ, Симон. Они не просто разумные лягушки. Это сотни видов, соединенных в один, и они способны включить в свой генетический потенциал любой новый вид, который приходит извне — даже если он пришел из другой жизненной системы! И поэтому вы видите, Симон, хотя жизнь здесь развивается по иному принципу, здесь существует более высокая степень биохимической совместимости. На фундаментальном уровне, наш генетический материал очень прост для них.

Я умолк, давая ему возможность проиграть все это в уме. Он не не поспевал за мной — я был много более сведущ в основах парателлурианской биологии чем он, и лучше приспосабливался к обстоятельствам, отыскивая новые возможности — но он был достаточно сообразителен.

— Вы имеете в виду, — сказал он, — что эти создания могли бы поглотить потенциал человеческой генетической системы. К своему репертуару они могли бы добавить человеческую форму.

— Хуже того, — сказал я ему. — Я пытаюсь доказать тот факт, что они уже делали это.

20

Катерина д'Орсей была много меньше подготовлена к тому, чтобы принять эту версию. Даже с помощью Симона Нортона у нас были большие трудности в том, чтобы убедить ее в том, что все это имеет смысл. Она проверяла эти предложения всесторонне.

— Вы говорите мне, — сказала она, — что девятнадцать человек в куполе были убиты чужаком, несущим обличье человека.

— Это всего лишь предположение, которое все ставить на свои места, сказала Ангелина. — Женщина, чей труп мы так и не сумели найти, должно быть была убита в лесу. Они взяли ее стерильный костюм, изрезали ее как Ли, выпили кровь и содрали в лохмотья кожу. Затем, добавили ее форму к своему набору и послали одного из своих к куполу в ее обличье и костюме.

— Но, даже, если я допускаю физическую трансформацию, этот чужак в маскировке не способен был пройти как человек. Он не мог бы говорить. Он не знал бы, как проникнуть внутрь.

— Подумайте, капитан, — ее голос почти молил. — Открыть дверь шлюза просто. На нем нет замка… никто не опасался вторжения в купол, потому, что знают, что несмотря на две двери, пришелец должен был пройти через стерилизующую камеру. Все, кто не несет стерильного костюма быстро бы погибли под обеззараживающим ливнем. Ребенок мог бы открыть дверь. Не нужно быть кем-то сверхразумным для того, чтобы ответить на приветствие. Все должно быть было заранее продумано. Все что нужно было проделать, это поднять крышку и плюнуть. Среди многих талантов чужаки включили в себя защитный механизм, который включает в себя слюнной яд. Когда все это было сделано, нужно было распечатать костюм и тем же путем уйти. Чужаки могут быть дикарями, но они не тупицы. Все что мы описали, подходит к их широкому диапазону поведения.

— Почему они сделали это? — спросил капитан.

— Потому что это их "модус операнди". Поглощение и разрушение. Слияние с потенциальным врагом, а затем, уничтожение его, чтобы после слияния не захотел вернуться. Это здешний закон жизни. Вы могли не делать никакой угрозы туземцам… они запрограммированы на борьбу за выживание.

— Почему они не пытались поглотить других членов партии. Почему?

— Они действовали в соответствии со своими представлениями. Они считали, что это не нужно. Они использовали яд, который могли производить… как и некоторые змеи на Земле, они не восприимчивы к собственному яду. Они приняли факт, что нуждаются в поглощении одного набора генов… потому что, как вы видите, в этом мире нет половой разобщенности. Она не нужна, так как ее преимущества у земных видов не применимы в местных условиях. Чужаки — гермафродиты, и они предполагают, что однажды смогли бы сделать многократные копии с одной человеческой личности и имели бы возможность размножаться в этой обычной метаморфозе, перестраивая и перераспределяя гены. Кровосмешение, конечно, но… их не волнуют наследственные дефекты в их отпрысках… Их наследники должны исключить поврежденные формы из своего набора. Они не поняли, что несмотря на игру в перестройку с человеческими генами, они нуждаются в двух дополнительных наборах. Со временем это им станет ясно, но будет слишком поздно идти в паре с их Евой. Слишком поздно… до тех пор, пока не прибыли мы.

— Теперь у них есть все, в чем они нуждались. Они могут не только принять появление человеческих существ… они могут размножаться в этом морфологическом состоянии. Вы видите, капитан, в смысле вы… или даже мы имеем для колонизации Наксоса единственный возможный путь.

Катерина д'Орсей взглянула на меня, а затем на Зено, как будто удостоверяясь, что все мы договорились. Потом она глянула на Симона Нортона с выражением, точно предназначенным ему за ужасную измену.

— Это безумие, — сказала она.

— Это чужая жизненная система, — проинформировал я ее. — Она не должна жить по вашей версии здравомыслия.

— У вас нет ни одного факта, доказывающего, что это что-то более фантастической истории.

— Все, что у нас есть, — ровно произнесла Ангелина, — это знание того, что это имеет смысл генетически.

— У вас по-прежнему нет доказательств. Я должна иметь доказательство… вы понимаете это?

— Да. — сказал я печально. — Но каким образом может состояться подобное доказательство?

Она обдумала, а затем сказала:

— Если бы мы могли захватить чужака…

— Трудно, — сказал я. — И возможно, что мы могли бы наблюдать в течение полугодия без его превращение в что-то более приемлемое, чем лягушка. Если бы нам удалось продержать его долго.

Она продолжала думать, изучая, нет ли каких-то зацепок, чтобы доказать нашу неправоту — если мы были неправы или убеждая себя в нашей правоте, если мы были правы.

— Капитан, — сказал я, — ваши люди ходят сейчас в стерильных костюмах. Это дает им некоторую защиту. Как могут здесь нормально жить люди, если существует вероятность, что мы можем оказаться правы относительно возможностей данной жизненной системы? Может не быть инфекционной угрозы из-за которой мы не можем разоблачиться, но смертоносная биохимическая несовместимость между местными фруктами и человеческими желудками здесь не имеет никакого значения… не в этом дело. Вы не можете драться с этими чужаками. Если вы сориентируете их на войну на истребление, существует вероятность, что вы проиграете. Они все преимущества, а у вас только огнестрельное оружие. Вы не можете сражаться с изменением формы, капитан… и война уже началась. Вы вполне хорошо осознаете, что если мы правы, доказательство появится быстро, когда начнут убивать ваших людей. Вы намерены ждать, пока это не произойдет?

Она посмотрела на меня, и выражение ее глаз стало очень странным, когда она ответила… ответ, который, как я думаю, могла дать только она одна.

Она сказала:

— Я вынуждена.

21

Когда мы объяснялись снова, говоря прямо по радио Джухачу, мы не получили совершенно враждебной реакции, как я предполагал. Казалось, он осознал, что может быть что-то большее, чем саботаж, насланный злыми земными правительствами для того, чтобы разрушить его великую миссию. Но он, также, был недоволен тем, что все еще существовала паутина внушительных предположений. Он хотел чужака, мертвого и анатомированного с их многосторонними талантами, проявляющимися в исчерпывающем изучении их невероятной философии.

Неприятность была связана с жидкой протоплазмой, так как она разлагается значительно быстрее, чем человеческая структура. Спасательная экспедиция доставила назад целый труп с места моей эпической баталии. А образцы тканей, которые они собрали, стали уже непригодны, когда Зено, Ангелина и биологи «Ариадны» попытались выявить отличия, способные определить их свойства. Попытки доказать нашу гипотезу не имели успеха Катерина д'Орсей приказала, чтобы никто не выходил из купола в одиночку, а вооруженная охрана охраняла оба шлюза, чтобы не допустить вторжения и быть готовыми использовать огнестрельное оружие.

Естественно, этого было недостаточно.

В течение второго дня нашей попытки найти доказательства в лаборатории, исчезли двое людей. Их послали собрать останки подстреленных Ангелиной чужаков. Они были радиофицированы и поддерживали контакт до тех пор, пока были поблизости. Затем наступило молчание.

Катерина д'Орсей пришла в больничное отделение, чтобы сообщить мне эту новость. Лицо ее было пепельным, когда она рассказывала это мне. Думаю, она знала тогда, что все кончено и что мое предсказание точно, но не могла согласиться с ним. Она была обязана увериться в окончательности доказательства, но миссия «Ариадны» теперь была серьезно скомпрометирована, чтобы прекратиться без самых точных доказательств.

Она могла приказать любому оставаться в куполе, но не стала. Она знала, что это только приведет к замедлению в получении заключения. Вместо этого она сделала упор на абсолютной осторожности и ждала, что всплывет что-то однозначное.

Это произошло на следующий день.

Двое из экипажа «Ариадны» — мужчина и женщина — были атакованы двумя личностями в стерильных костюмах. К счастью, хотя чужаки теперь имели два ружья, у нападавших не оказалось огнестрельного оружия. Возможно, оно не было им свойственно; возможно, они не были достаточно умны, чтобы воспользоваться им. Женщина была ранена во время рукопашной схватки одним из нападавших, но мужчина сумел унести ее после того, как нападавшие бежали. Он был уверен, что оба нападавших были ранены пулями, но тем не менее они успешно бежали. Он не преследовал их, сказал он, так как это было не по силам его спутнице. Катерина д'Орсей немедленно выслала поисковую партию, уполномочив их преследовать раненных чужаков, но Ангелина попросила ее подождать.

Раненную женщину перенесли в больничное отделение и уложили возле меня.

Ангелина спросила женщину, могла бы она узнать лицо того, кто на нее напал и та ответила, что сможет.

— Ты можешь встать, Ли? — обратилась ко мне Ангелине.

Я встал и повернулся лицом к кровати раненной. Катерина д'Орсей присутствовала, внимательно наблюдая.

— Это лицо? — спросила Ангелина.

Выражение женщины было совершенно непостижимым, когда она глядела на меня.

— Да, — сказала она. — Но когда он напал на меня, нос у него был целым.

— Конечно нет, — сказал я. — Это наследственный опыт, а не генетический.

Я повернулся к Ангелине и сказал:

— Счастье, что я так молод. У меня все еще есть лицо, которое природно заданно… более или менее. К сорока годам, как я говорю, люди имеют лицо, которое они заслужили.

Катрин д'Орсей я просто сказал:

— Ну?

Она попробовала держаться бесстрастно в ответ, но было ясно, что ее надежды окончательно разрушены кладбищенскими грезами.

22

Мы не разобрали купол… только опечатали, чтобы не впустить подсматривающие глаза и руки. Кто-то вернется, не колонисты, но кто-то. Симон Нортон спросил меня, могу ли я быть в их числе и я сказал:

— Возможно. — Это, конечно, не выходило за пределы вероятного.

— Это не невероятно, — сказал он инстинктивно, — что мы могли бы научиться ладить с ними и убедить их в преимуществе мирного сотрудничества.

— Это возможно, — допустил я, — но мне бы не хотелось учить их человеческому языку… хотя это было бы легче для них, чем для нас изучить его. В настоящий момент они не могут по настоящему сойти за человека, но если это им удастся…

— Сегодня Наксос, — пробормотал он, — завтра — Вселенная.

Я кивнул.

— Но, если мы сумеем похитить их детей, — сказал он, — и воспитать их в соответствии с нашими ценностями, что можем мы сделать с ними?

— Мы подготовим путь для своего постепенного разрушения, — ответил я. — Это может быть медленный процесс, чем позволить им просачиваться, но результат будет тот же. Они слишком совершенны. Мы не сможем управиться с ними.

Он покачал головой и сказал:

— Не знаю. По натуре он был оптимистом.

— Вам не следует оставаться на «Ариадне», — сказал я. — На "Земном духе" найдется свободная койка. Вы могли бы вернуться, если бы захотели.

Он выглядел искренне пораженным.

— Мы потеряли слишком много людей, — сказал он. — Людей и оборудования. Эта ошибка стоила нам дорого. Будет трудно, когда мы достигнем места назначения.

— Вы уверены, что найдете его где-то? — спросил я.

Он был уверен, несомненно.

— Сможете ли вы теперь вернуться в морозильник? — продолжал я. Может перед очередной посадкой пройдет еще триста пятьдесят лет. А когда вы достигнете, может быть другой мир похожий на Наксос, привлекательный, но смертоносный. Не будет кому помочь вам. Никто из трех капитанов не разрешит другой световой переход. Они оставят "Земной дух" на одной из орбит здесь, а Джухач будет анализировать опыт. Если вы думаете, что можно убедить формоизменяющихся в преимуществах взаимного сотрудничества, почему бы вам не подумать о подобном сотрудничестве с Землей?

— Думаю, вы не поняли, — сказал он.

— Нет, — возразил я. Не думаю. Позвольте назвать эту задачу, основную энигму.

Симон, конечно, был одним из умниц. Однажды приняв неизбежность, Катерина д'Орсей быстро отбросила свое внешнее спокойствие и солидность, но как много опыта дало ей эмоциональное банкротство, о котором я не мог судить. Я разговаривал с ней только раз, да и то коротко, перед подъемом челнока.

— Прошу прощения, что все так произошло, — сказал я. — Я не виноват.

— Вы никогда не были с нами, — бесцветным голосом произнесла она.

— Нет, но я никогда не был и против вас. Джухач был неправ, подозревая нас в этом. Ему не следовало высаживать нас в болото. Хотя, если бы он этого не сделал, все могло бы получиться хуже. Даже если взять в расчет тот факт, что я был почти ободран заживо, я считаю, что нам повезло. Мы прыгнули прямо к правильному выводу второпях. Это могло случиться много позднее и с большими смертями. Первый экипаж «Ариадны» погиб на Наксосе. Ваша миссия была близка к такому же концу.

— Если бы мы торговались намеками, — ответила она, — то один из нас мог бы сказать, что Леандра была убита штормовой ночью, когда пыталась встретиться с героем.

Я не обиделся на эту колкость. Она не знала, насколько это было близко… люди с «Ариадны» могли распространить слухи о моей декламации речи Джона Гаунта, но я ничего не говорил Зено и Ангелине, что могло бы способствовать этому.

— Неприятности с намеками, — сказал я, — в том, что никогда нет настоящей параллели. Ваш миф, как видите, это посылка Тезея… и в конце концов, это был Тезей, о котором судачит история. Вы могли рассказывать о темных лабиринтах среди звезд со множеством поэтических отвлечений, но кто вас через него провел?

Она посмотрела мне в глаза и, не меняя выражения, сказала:

— Человечество.

— Не верно, — заметил я. — Тезей оставил Ариадну. В данном случае, Ариадна оставила… если, конечно, вы не восстановите ГПП, когда достигнете назначения.

— Вы правы, — без сомнений согласилась она. — Это не годится. Если мы и дезертировали, то только из-за людей типа Джесона Хармалла. Но вы можете вспомнить, что смерть Ариадны на Наксосе была только короткой переориентацией ее карьеры. Окончательно она нашла свое место среди звезд. Это больше, чем можно сказать о Леандре.

Я вынужден был уступить. Было очевидно, что я не мог победить. Я никогда не наслаждался преимуществами классического образования, так как не имел его.

Я не получил возможности переброситься парой слов с Мортеном Джухачем после того, как мы вернулись на «Ариадну»… потерял возможность, о которой не сожалел. Было правда небольшое кризисное интервью с Джесоном Хармаллом. Оно началось достаточно хорошо, с нашими благодарностями ему за участие в спасении. Затем мы извинились за некомпетентное шпионство.

— Но это не имеет значения, так как все вон как обернулось, — заметил я. — Не так ли?

— Думаю, вы могли бы сделать большее усилие, — промурлыкал он.

— Могли бы, — согласился я, — если бы знали точно для чего и для кого мы работаем.

— Для Космического Агентства, — сказал он, точно это была самая очевидная вещь на свете.

— Бес сомнения, — ответил я. Но про себя попытался определить, чьим бы интересам не содействовало Космическое Агентство, я не видел необходимости в "плаще и кинжале".

— Забудь это, Ли, — сказала Ангелина. Это был хороший совет. Мудрец оценил бы его, но я все еще не оправился от недавних ран, и мое чувство благоразумия не было таким, каким ему следовало бы быть.

— Мы имеем больше общего с людьми «Ариадны», чем кажется на первый взгляд, не так ли? — спросил я. К «мы» я относил, конечно, Космическое Агентство. Я озаглавил его «мы», будучи его членом, хотя и на низком уровне. — Они провозгласили независимость, решив, что в своих руках держат судьбу человечества. Космическое Агентство делает то же, не так ли? Не то, чтобы марсианская база и спутники собираются объявить независимый курс… это все "де факто", что мы достигли информационного контроля. Мы изменили свои собственные цели для тех правительств Земли, и очень спокойно.

— Земля воткнута в колею, — ровно произнес Хармалл. — Она находится на краю бедствия и никогда не убежит с него. Прогресс, который осуществили за пятьсот лет — это прогресс в космосе. С точки зрения будущего, доктор Каретта, человечество — это мы. Не только Космическое Агентство… все не так узко, как оно. И не мир Советов. Это не мятеж, как вы знаете. Это значит, что мы — те, кто управляет судьбой. Это — свершившийся факт. Это дело предохранения от экспорта проблем Земли во Вселенную.

— Вы удивляете меня, — сказал я. Подразумевал я это буквально. Он улыбнулся, словно я был примитивным существом, и эта улыбка заставила меня подумать, что я пропал, хотя по-настоящему и не спорил с ним.

Когда он ушел, я сказал Ангелине.

— Держу пари, Везенков оказался лучшим шпионом, чем мы.

— Вероятно, — ответила она.

Мы присоединились к Зено поесть, так что он смог посвятить нас в то, как Наксос подходит к великой космической схеме. Он уже разрабатывал ее во всю. По его мнению должна быть некоторая разновидность метафизического многозначения всего этого вдали от игр с глупыми намеками на мифологию, и я знал, что это не будет гимном вечному величию человечества… или даже гуманоидов.

— Все другие миры, которые обладали тем, что мы называем парателлурианской биологией, — отметил он, — более сильны и больше склонны к изменениям чем Земля и Каликос. Разрушительные силы против которых должна бороться жизнь для того, чтобы сохранить свою организацию, есть то, что много больше, и жизнь проще и более примитивна в ее приложениях в следствие этого. Наксос — первый мир, где мы нашли что-то более стабильное, чем Земля и Каликос, где жизненная система не в споре с силами, даже такими бурными как те, которые действуют на наших родинах. Может быть, что для каждого мира похожего на Каликос, во Вселенной есть также мир, сходный с Наксосом. Наши надежды на распространение в Галактике и превосходство над ее видами может быть более хилым, чем мы себе представляем.

— Не совсем, — сказал я. — Формоизменяющиеся могут быть умнее нас… может быть, ты хочешь сказать, что они более приспособлены к их окружению. Это не значит, что они станут конкурентами. Мы могли бы доказать, что из-за того, что они много лучше приспособлены к их теперешнему окружению они не имеют стимула покидать ее. С нашей точки зрения, они, возможно, живут не лучшим образом, но по их мнению — жизнь удобна.

— Пересекающие пространство путешественники способны сказать то же самое о своих покинутых предках, — подсказал он. — И в любом случае, та невинность, которой народ Наксоса обладал, теперь разрушена. В их Рае появилась змея и, если они придут к соглашению с ней, они должны совершить прогресс… наш тип прогресса. Мы подсмотрели будущее, Ли, и оно не принадлежит существам похожим на нас. Мы транзитные пассажиры во Вселенной, продукты побочного эволюционного процесса. Если не люди, заселяющие Наксос, станут ее владыками, то во всяком случае, раса, родственная им, а не нам. Мы были бы безрассудными, если бы не определили значение того, что узнали о жизни в последние несколько дней.

— Это не воздействует на наши жизни, — заметил я. — Мы можем менять наши иллюзии до тех пор, пока проводим свое время здесь… как и капитаны «Ариадны».

— Конечно, — сказал Зено. — Но мы знаем, какие это иллюзии. Мы знаем, что мы только пешки в игре, управление которыми вне нашей компетенции.

— Мы всегда знали это, — сказал я. — Не так ли?

23

Мы провели пару дней на «Ариадне», прежде чем ее экипаж был готов воодушевиться, пока корабль сам не воодушевился, чтобы возбуждением и мечтой унестись к отдаленным звездам. Думаю, для нас всех это были тягостные дни. Что в них было хорошего — по крайней мере на мой взгляд так это то, что у меня была комната для перемещения и дыхания, и наслаждения небольшим уединением. Я не заглядывал вперед в длинное путешествие домой и судорожную расквартировку "Земного Духа". Это не обещало идеального состояния для моего постепенного выздоровления от сложных повреждений, полученных мною на Наксосе.

На второй день был восстановлен гиперпространственный переход, чтобы восстановить важную ступеньку в попытке человечества покорить Вселенную.

Это был вполне эмоциональный момент.

Когда все прощай были произнесены, Ангелина сказала:

— Полагаю, если бы я поцеловала тебя, тебя мучили бы плохие грезы, и ты стер бы это из своей памяти после пробуждения.

— Не знаю, — сказал я, — но мы можем попробовать.

Так мы и сделали, и никаких неблагоприятных последствий не было.

Конец кошмара?

Возможно.

Content

Брайан Майкл СТЭБЛФОРД
ВРАТА РАЯ