Александр Проханов

За оградой Рублевки

ЧАША СИЯ

Когда-то, молодым писателем, я жадно осваивал открывшиеся мне картины мира. Писал о гигантских заводах, о новых городах в тайге и пустыне, о хлебных жатвах, об экспериментальных взрывах атомных бомб. Целый период моей жизни посвящен военным походам: Афган, Кампучия, Никарагуа, Мозамбик, Ангола, Ближний Восток. Это породило целый цикл романов и повестей.

После катастрофы 91-го года небо упало на меня. Мир сомкнулся до точки. Мне казалось, я умер духовно. Когда обморок стал проходить и я стал оглядываться, не было великой страны, великой «Красной империи». Но жизнь продолжалась. Я пытался узнать об этой жизни то, что не успел познать в прошлом. Я стал совершать «экспедиции» в тюрьму, в абортарий, в крематорий, на свалку и там, в этих «запретных зонах», искал ответы на вопросы, меня волнующие. Так родился цикл «Чаша сия». Приведенные тексты – это эскизы моих романов последнего десятка лет. Повторяю: это чаша сия.

ГОРОД ЗОЛОТЫХ УНИТАЗОВ

Есть на земле места великих аномалий. Там искривляются магнитные силовые линии, ломаются компасы и приборы навигации. Возникают турбулентные взрывы атмосферы, утягивая в пучину корабли и сбрасывая с небес самолеты. В таинственной воронке истории пропадают народы, исчезают могучие армии, рушатся непобедимые царства.

Есть на земле места, отмеченные великими злодеяниями, где искривляются силовые линии нравственности, ломаются координаты людских представлений о добре, не действуют божественные уложения и заповеди…

К таким местам относятся болота вблизи Меконга, где были забиты насмерть, мотыгой в череп, миллионы кампучийских мучеников. Или Освенцим, где по сей день вырастает крапива в два человеческих роста, удобренная пеплом сожженных евреев. Или каменные пустыри у палестинских лагерей Сабра и Шатила, где израильские командос учинили резню безоружных беженцев. Или город Грозный, разрушенный чудовищем, с погребенными под бетоном тысячами чеченцев и русских. Если смотреть на эти места из космоса, на фотоснимках они отмечены непрозрачной туманностью, таинственным излучением зла. Если приблизиться к ним по земле, внезапно испытаешь беспричинный ужас, как вблизи Чернобыля, где в светлом солнечном воздухе льется невидимая лучистая гибель. Если принести в эти места икону, она начинает плакать.

К таким средоточиям зла, к скоплениям величайших пороков и преступлений, из тех, за которые Данте помещал грешников в последний, самый страшный круг ада, – к таким сгусткам тьмы относятся поселения новых властителей России, укрывшиеся в реликтовых борах вдоль Успенского шоссе, в старинных дубравах, что у Барвихи и Жуковки, в чудесных лугах у Москва-реки, подле Усова и Николиной горы. За последние несколько лет там выросло целое царство, окруженное непроницаемой для взора завесой, с бесчисленной вооруженной охраной и военными постами, бетонными изгородями и колючей проволокой, электронной сигнализацией и телевизионными камерами слежения, с парящими в небе вертолетами. Лишь издали, сквозь цветочную пыльцу лугов, волнистую листву дубов сверкнет золоченная крыша дворца, блеснет беломраморная колонна. С шоссе на голубой асфальт скользнет стремительный кортеж лимузинов. Постовой подобострастно приложит к фуражке ладонь, отдавая честь священному облачку бензиновой гари.

Совершим путешествие в этот «рублевский рай», где проводят свой краткий земной век вельможные злодеи и святотатцы, перед тем, как опрокинуться в железный раскаленный центр земли, в девятый круг ада. Там, в преисподней, Вельзевул грызет кричащего от мучений, прошедшего курс китайской медицины, Ельцина.

Осеним себя крестным знамением, оберегающим от адовых сил. Оборонимся Христовой молитвой. Облачимся в непроницаемую броню священных текстов, заслоняющих, как скафандр заслоняет спасателя от смертельных доз радиации. Исследуем эти селения, как ученый исследует насекомых-убийц, или особые виды ядовитых грибов, или психические патологии серийных убийц, или способы совокупления болотных жаб, или виды раковых заболеваний, или способы пыток.

Если вам удалось проникнуть сквозь кордоны вооруженных постов, убедить суровых стражей перед полосатым шлагбаумом в том, что вы – «свой», или гость «своего», или вызванная к «своему» прислуга, вы окажетесь среди великолепных особняков, роскошных дворцов, фантастических замков, словно перенесенных по воздуху из других эпох и культур.

Вы увидите небольшой Трианон, уменьшенная копия настоящего, нежно-изумрудный, с барочными вавилонами и фонтанами, – услада французских королей. Отделенная от него пышным парком, стоит усадьба в викторианском стиле, напоминающая чертог английского герцога, окруженная ярко-зеленым войлочным газоном и цветастыми клумбами. За усадьбой белеет средиземноморская вилла, утопающая в розах, с чугунными решетками балконов и изгородей, – обиталище богачей Ниццы и испанского побережья. В золотом сосняке, под сенью туманной хвои – скандинавские, финские виллы, обложенные гранитными валунами, с застекленными верандами, с лазурным бассейном и затейливым изделием из раскрашенных тележных колес, украшающих зеленую лужайку. Чуть поодаль в дубравах, – германская готика, или каменные башни романского замка, или причудливые очертания мавританской базилики, или нечто, напоминающее буддийские пагоды, или тонкая стилизация под мечеть, или фантастические, не имеющие прообразов, сочетания сфер, кубов, параболлоидов, стеклянных конструкций, хрустальных шпилей, – плод футуристического воображения.

Трудно объяснить пристрастие хозяев к тому или иному стилю. Быть может, первый успех, превративший советского служащего в миллионера, был связан у него с Палм-Бич во Флориде, или поездкой на Канары, или с «дольче фар ниенте» в Италии. Или удачливый делец пригласил для проектирования загородного дворца архитектора из Германии, или Эмиратов, или Израиля, и тот, тонко льстя хозяину, навязал ему стиль своей страны, коим пользуются представители «золотого миллиарда», вкрапленные даже в самые бедные и гибнущие народы. Или самодовольный, «из грязи да в князи», хозяин нарисовал на бумаге свои фантазии, как рисуют их дети, иллюстрируя сказки Пушкина, и архитектор, ужасаясь в душе безвкусице самодура, воплотил в драгоценных материалах гибрид Эйфелевой башни и колокольни Ивана Великого, окруженный маленькими пирамидами Хеопса.

Строительные материалы доставляются кораблями и самолетами через моря и океаны, поражая великолепием и отделкой. Здесь увидишь колонны и капители из светящегося родосского мрамора. Фасады из розового, дышащего ракушечника и вулканического туфа. Валуны и глыбы, доставленные из фьордов Скандинавии.

Брус, украшающий веранды и галереи, выточен из черного африканского дерева. Колонки беседок – из карельской березы. Дно бассейнов выложено византийской мозаикой. Окна, переплеты, двери, сантехника, светильники, обои, мебель, доставленные из Италии и Германии, созданы именитыми дизайнерами. Стены украшают картины, купленные на аукционах Сотби, коллекции лучших авангардистов России, Европы, Америки. На одном из дворцов, принадлежащих тамбовскому бандиту, можно увидеть фамильный герб, похожий на татуировку, с птицей, пистолетом Макарова и надписью: «Век свободы не видать», украшенный самоцветами, с золотыми и платиновыми инкрустациями.

Каждая усадьба имеет свою репутацию, свою сокровенную тайну, свое чудо, которое разносит молва.

В одной усадьбе есть дельфинарий с дрессированными морскими животными, для которых каждое утро доставляется живая рыба, и опытный дрессировщик учит их хватать серебристую скумбрию из рук хозяина виллы, после чего, стоя на хвостовых ластах, дельфин сгибается перед повелителем в благодарном поклоне. В другой усадьбе существует домашний зоопарк с вольерами, где у зеленых стожков пасутся африканские антилопы, на деревьях дремлют черно-белые абиссинские бабуины, а в стальных ограждениях нежатся обкормленные леопарды и львы. Здесь существует дворец, подле которого в почти невидимой полупрозрачной клетке, высокой и просторной, летают живые бабочки Борнео и Бразилии, на тропических пахучих цветах висят коконы ночных бабочек Нигерии и Индии. Хозяин, желая сделать гостю подарок, входит в вольер с сачком и снимает с цветка золотистую живую нимфалиду. Тут есть ботанический сад, собравший коллекцию редких растений со всех континентов, включая крохотные полыни пустыни Гоби, орхидеи Перу, секвойи Австралии. Ландшафтные архитекторы создают вокруг дворцов английские парки, липовые аллеи русских дворянских поместий, японские садики с ручьями и прудиками, где белеют пахучие лилии. А в глубине усадьбы еврейского банкира, знатока Ветхого Завета, раскинулись висячие сады Семирамиды, напоминающие усыпанный цветами Крымский мост.

Один владелец славится лошадями, на которых гарцует по утрам на отрытом манеже, прежде чем пересесть на бронированный «Мерседес». Другой купил голландских коров, которые пасутся на приусадебных лугах, создавая трогательную пастораль. Третий, по виду совсем не калмык, приобрел верблюда, что бродит среди античных колонн, оглашая окрестность печальным звоном бубенчика.

Каждый дом имеет охрану, поваров, садовников, прислугу, домашних музыкантов, шутов, парикмахеров, звездочетов и колдунов. Один владелец, строгий, как баптистский пастор, приобрел домашнюю челядь на невольничьем рынке, и теперь изумрудные лужайки подстригает негр в малиновой жилетке, блюда к столу подает негр в ослепительно-белых перчатках, за рулем длинного, как ящерица, «Кадиллака», развозящего по домам гостей, восседает негр в голубом цилиндре.

Есть тонкие признаки – стиль, конфигурация виллы, обширность участка, породы деревьев, обилие телевизионных тарелок, плотность охраны, – с помощью которых определяют имущественный ценз владельца, от десятков миллионов долларов в офшорных банках, до миллиардов в «Бэнк оф Нью-Йорк».

Кто они, заселяющие заповедное Подмосковье, выпадающие, как золотые самородки, из мутных водоворотов русской жизни, которую черпает зубчатая драга «либеральных реформ»?

Особняк, чем-то напоминающий университетские коттеджи Принстона, безукоризненно строгий, с хрустальной, светящейся днем и ночью оранжереей, в которой драгоценно зеленеет зимний сад, – дворец принадлежит известному магнату. Он начинал в советское время младшим научным сотрудником, изучал экономические структуры мира, а затем, после краха страны, пустился в спекуляции компьютерами, беспризорной недвижимостью. Как головастик в лягушку, он превратился в банкира, совладельца телеканалов, умного и осторожного дипломата, перепрыгивающего, как в виндсерфинге, с одной политической волны на другую. После нескольких неудачных на него покушений, сделавших его заикой, он стал вести замкнутый образ жизни, без друзей и приемов. Лишь глубокой ночью в его дворец проскользнет перламутровый лимузин, на котором верный охранник доставляет ему очередную красавицу, прошедшую медицинское освидетельствование.

Тут же – роскошная средиземноморская вилла, оплетенная розами, с пернатыми пальмами, со множеством затейливых пристроек, веранд и беседок. Из них в лазурь возносится дым жарящихся шашлыков, звучит гортанная кавказская речь, сопровождаемая звоном кинжалов. Тут обитает выходец из горного чеченского аула, маленький, свирепый и жизнерадостный. Он сделал свое состояние в качестве телохранителя банковского бухгалтера, разделил с ним успех операций с фальшивыми «авизо» и быстро пошел в гору. Прокрутил добытые деньги через солидный коммерческий банк с безупречной репутацией разбойничьего. Вложился в казино, в проституцию, в транспортировку русских девушек в Турцию и на Ближний Восток. В годы первой Чеченской войны был посредником между Дудаевым и Кремлем. Специалистам по электронной борьбе удавалось перехватывать его разговоры с Дудаевым, где раскрывался план подкупа кремлевских властителей, после чего победоносное наступление российских войск в Аргунском ущелье было остановлено, обезглавленные русские пленные были выброшены на кормление воронам, и русские проиграли войну. Теперь чеченец стал респектабельным бизнесменом, учит английский язык. Лишь иногда к нему съезжаются соплеменники, набивают двор иномарками, и тогда трудно дышать от вкусного шашлычного запаха, слышны воинственные крики, выстрелы в воздух. Сквозь чугунную ограду видно, как на поляне, при свете костра, гости водят священный хоровод.

Дом, построенный в традициях норманнской архитектуры, напоминает старые английские замки – валуны, грубая мощная кладка. Круглые башни, предполагающие винтовые лестницы. Основательные подклети, предполагающие винные погреба. Стрельчатые окна, предполагающие сводчатый зал, грубый дубовый стол, рыцарей, вкушающих жареные окорока, подымающих кубки с вином, кидающих кости урчащим собакам. Хозяин дома – последний советский министр, по виду миловидный и тихий, похожий на сельского пастушка. Видно, в нем дремало потаенное рыцарство. Он разбогател на афере «Урожай-90», когда исчезли из государственного оборота огромные деньги, а также на операции «Детское питание», накормившей множество «детей перестройки». О министре забыли среди новых великих воровских операций. Он тихо пропал в какой-то европейской стране. Выплыл недавно руководителем международного фонда, патронирует малый российский бизнес, напоминающий овечку, которую стригут большими железными ножницами. Живет скромно, своей семьей. Иногда приглашает к себе состарившихся сослуживцев, не успевших вскочить в экспресс «Москва – Вашингтон». Сидят себе у огромного средневекового камина, глядят на пылающие бревна, пересказывают старые, времен Горбачева, сплетни.

Иное дело – обиталище богатого азербайджанца, имеющего странное пристрастие к античности. Дом напоминает Парфенон, белый, с колоннадой и портиком. Жаровня, где жарятся присланные самолетом гянджийские бараны и в азиатских котлах кипят бараньи семенники, – скопирована с Эрейхтеона. Служебные постройки для слуг воспроизводят храм Артемиды. В самшитовой роще белеет амфитеатр, где если и не разыгрываются трагедии Эсхила, то сладкозвучно поет выписанная из Баку восточная красавица. Сладострастно втягивает и выпучивает смуглый живот, под цоканье и воздыхание зрителей. Хозяин дома общителен, хлебосолен, но любит побродить в одиночестве по аллеям, уставленным статуями античных богов и героев. Поразмышлять, подобно Аристотелю, о смысле бытия, а также о том, как ловчее переправить через границу очередную партию наркотиков к балтийскому порту, а оттуда в благословенную Европу.

Бывший тюменский бандит, в советском прошлом чемпион по биатлону, построил себе жилище по чертежам Белого Дома в Вашингтоне. Те же колонки, те же милые скромные окна, та же овальная комната, куда он приходит позабавиться с секретаршей по имени «Моника». Когда в России возник увлекательный вид спорта, основанный Гайдаром и Чубайсом, биатлонист и отличный стрелок подался в охрану к молодому нефтяному магнату. В Сургуте, Самотлоре, Нижневартовске, в других местах, воспетых композитором Пахмутовой, он стал чемпионом по отстрелу конкурентов своего хозяина. Весной, когда таяли снега, появлялись под неярким сибирским небом несговорчивые коммерсанты с аккуратным пулевым отверстием в черепе и с отрубленными пальцами ног. Чемпион ощутил красоту новой экономики, понял изящные законы нефтяного рынка, и, устав охранять, прострелил хозяину череп, стал владельцем его нефтяного хозяйства. Свои сибирские деньги он пустил в московский игорный бизнес. Пульсирующие павлиньи перья, призывающие богачей в игорные дома и ночные клубы, отмечают его полет над ночной Москвой. В недавнее время, под воздействием друга, ревнителя русской старины, кто выманил у него деньги на фильм о Сибири, православной России, смиренных царях, брадобреях и волонтерах гражданской войны в Америке, – под влиянием этого русского патриота спортсмен построил за Белым Домом деревянную часовню. Приглашает батюшек служить панихиды по невинно убиенным в тайге. И тогда всю ночь, как в Александровской слободе времен Ивана Грозного, звенят колокола, слышатся рыдающие моленья об отпущении грехов, обещания застроить церквами все Рублевско-Успенское шоссе от «Горок-2» до пансионата «Сосны».

За бетонной изгородью с чуткими электронными системами, вооруженными охранниками, телекамерами слежения, сложился загадочный, небывалый в России уклад, заслоненный от остального народа не только пулеметными стволами, но и изощренной отвлекающей пропагандой, разноцветной, как трупная пленка, играющая всеми цветами радуги. Как шапка-невидимка, заслоняет она этот преступный уклад от остального народа, стенающего, ненавидящего, ищущего причину своих несчастий. Не находит, хватает не горло своего мучителя, а разноцветную пустоту, льющуюся с телеэкранов. В этом укладе узнают «своих», как узнавали друг друга масоны, – по тайным знакам, по скрещенным пальцам, по вывернутым наружу носкам ботинок, по кодовому слову и взгляду. Соседи роскошных дворцов могут не общаться друг с другом. Но они помещены в общий для всех образ жизни, как драгоценные самоцветы в золотую оправу. Составляют тайное братство, закрытый орден, куда принимают по золотым и платиновым кредитным карточкам, по степени приближенности к кремлевскому тронному залу, по встроенности в небывалую тайную секту богачей, из которой сложился особый народ. Не еврейский, не чеченский, не русский. Племя, именуемое «золотым миллиардом». Меньшинство, захватившее несметные сокровища богатейшей страны мира. Здесь, в России, на этих богатствах они строят рабовладельческую цивилизацию ХХ! века.

Вы увидите палаццо, странным образом напоминающее Дом Советов на Краснопресненской набережной. В полном согласии с Фрейдом, который объясняет тяготение преступника к месту совершенного преступления, владелец палаццо, – член правительства времен Черномырдина, поддержавший расстрел парламента, ликовавший по поводу кровавых расправ над патриотами. Ныне, всегда загорелый, с сильными лошадиными зубами, посетитель яхт-клубов, гольф-центров, тайских бань и немецких кегельбанов.

Маленький, вечно взвинченный, похожий на возбужденного спаниеля, владелец медеплавильных заводов, прокатных станов, доменных печей, возведенных во времена пятилеток. Построил аналог усадьбы Кусково. Преодолевая комплекс еврейского плебея, обласканный августейшим Чудовищем, проникнув в «святая святых» нового уклада, – в раскаленные чресла неутомимой в любви Царевны, он отдыхает от сделок, от переговоров с «Маннесманом» и «Дженерал электрик», облачившись в камергерский камзол, слушая клавесин, глядя спектакли домашнего крепостного театра.

Бывший «теневик» скупил по бросовым ценам советские заводы-гиганты, выпускавшие атомные реакторы, турбины исполинских ТЭЦ, корпуса космических кораблей, оболочки подводных лодок. Выстроил обитель, похожую на огромный склеп. Даже в самый жаркий день от сооружения веет могильным хладом. С мертвенно бледным лицом, провалившимися щеками, с костными швами на лысом черепе, сам напоминает вставшего из могилы покойника. В подвале дворца разместил родовое кладбище, свез в него прах своей многочисленной родни, поставив над ней плиты из уральских камней с магическими шумерскими заклинаниями.

Тут же в тереме из золотых бревен, с пристройкой, напоминающей церковь в Коломенском, с кокошниками и вензелями, абсидами и шатрами, точеными витыми столбцами и узорными крыльцами поселился известный режиссер, преданный слуга всех режимов. Певец НКВД, хулитель Сталина, монархист, друг раввинов, с наглыми хохочущими глазами веселого плута и обманщика. Похож на раскормленного хомяка, в чьих защечных мешочках, смоченные слюной, хорошо перетертые, хранятся евангельские заповеди вперемежку со статьями «Морального кодекса строителя коммунизма».

Все эти дворцы и виллы, усадьбы и замки вписаны не просто в чудесную подмосковную природу, но в сложную геометрию, где каждое сооружение находится на определенном, выверенном расстоянии от главного центра. От огромной, окруженной борами, озерами и речными поймами, дачи Ельцина. Замка Кощея Бессмертного. Так вокруг черного солнца вращаются сумрачные планеты. Подчиняются его гравитации, движутся по орбитам и радиусам, заданным астрономическими законами, по которым создана галактика смерти.

В этом райском уголке, на острове красоты и благополучия, все так прочно, надежно, устойчиво, потому что вовне тонут подводные лодки, рушатся с небес самолеты, падают мосты, взрываются газопроводы. Здесь так благоухают цветы, так серебрится в фонтанах вода, потому что города превратились в трущобы, в скопища болезней и смрада. Здесь так вкусно едят, учат детей за границей, отсылают любимых рожениц в клиники Парижа и Лондона, потому что туберкулез и сифилис косят народ, русские женщины делают аборты ржавыми гвоздями, и комочками пыли летят по России беспризорные дети. Здесь для услады хозяев поет приезжий тенор Ла Скала, стены увешаны Матиссом и Михаилом Шемякиным, потому что страна погружается в беспросветную тьму, забывает родной язык, перестает читать и учиться. Здесь так чутко внимают миру, ездят на давосские форумы, посещают Карнеги-центр, принимают в гостях теоретиков глобализма, потому что Россия каждый год лишается миллиона своего населения, пустеют Сибирь и Приморье, и на картах Бжезинского вместо России начертано десять остроугольных осколков.

Отсюда, из-под колоннад и хрустальных куполов, излетает в Россию непрерывное, неизбывное зло, которое плодится без устали в этих дворцах и усадьбах, принимая в отдаленных городках и поселках образ умершего от СПИДа ребенка, безумной, исколотой наркотиком девушки, висящего в петле старика.

Именно здесь, в этих особняках и замках, вы поймете тайну разрушения СССР, когда закрытый клуб, состоящий из партийной элиты, «теневиков», внешних разведчиков, носящих в ладанке портретик Андропова и высохшую лапку летучей мыши, принял решение о передаче госсобственности горстке криминальных дельцов, «красных директоров» и либеральных политиков. Обрек на смерть великую «красную цивилизацию», выращивая в ее хладеющем трупе сгусток ненасытных червей, которые сегодня съедают остатки России.

Именно здесь вы почувствуете, как отняли у России ракеты, научные школы, орбитальные станции, порыв молодежи к знанию, лидирующее место в науке, культуре и спорте. Превратили ядерные технологии в импортную сантехнику, титановое производство в индустрию туалетной бумаги, боевые и медицинские лазеры в мастурбаторы для пресыщенных буржуазных гетер.

Именно здесь, среди скользящих «мерседесов», арабских иноходцев, валютных проституток и тайных посиделок кремлевских политтехнологов вы осознаете ужас великого, беспомощного народа, который всеми своими миллионами помещен в огромную газовую камеру, откуда остальному миру не слышны его предсмертные стоны.

За восточным достарханом, или изысканным европейским обедом, или на веселой еврейской пирушке, или на ночной, при свечах, игре в покер, или у крутящейся золоченой рулетки вы увидите, кто оказался владельцем богатств, созданных мучениками Гулага, землекопами Беломоро-Балтийского, инженерами «шарашек». Кто захватил бесценную собственность государства, созданную в надрывных хрипах предшествующих поколений, последнее из которых глухо умирает среди праздников и фестивалей, гремящих в честь новых хозяев.

Среди ампирных дворцов и вавилонских зиккуратов вы ощутите абсурд истории. Блюмкин расстреливал в гаражах белых офицеров и царских министров. Первая Конная неслась, как смерч, опрокидывая в море остатки Белой гвардии. Комсомольцы вручную строили города на Амуре. Пехотинцы тысячами гибли под Сталинградом и Курском, вламывались в столицы европейских держав, водружали простреленный флаг над рейхстагом. Гагарин летел в космос. Студенты ехали на целину Казахстана. И все для того, чтобы кавказский «теневик», усыпав бриллиантами короткие волосатые пальцы, тыкал в сторону принадлежащего ему завода-гиганта. Чтобы еврейский банкир с тройным гражданством скупал по бросовым ценами нефтяные поля Сахалина и кимберлитовые трубки Архангельска. Чтобы худосочный поэт-педераст, картавя, с желтой пенкой у губ, декламировал похабный стих о России.

«Эльдорадо» на Рублевском шоссе – уродливый завиток истории, как кудряшка на голове Явлинского и Немцова. Но завиток распрямится самым печальным для кудрявых макушек образом.

В этом «заповеднике счастья», среди экзотических строений, тенистых аллей и аркад, есть небольшая площадь, где высится алтарь из бадахшанского лазурита. На нем, сияющий, овально-гладкий, человекоподобный, установлен золотой унитаз. Божество новой буржуазной элиты. Идол нового буржуазного времени. Ему поклоняются исповедники буржуазной религии. Приносят к его подножию цветы. Приводят молодоженов. Принимают присягу охранных подразделений. Появляются с новорожденными банкирами. В Дни Независимости из него излетают салюты. В дни принятия Конституции 93-го года, называемой невежественным народом «кровавой», сюда стекаются бывшие сутенеры, киллеры, члены Политбюро, маршалы авиации, лауреаты Ленинских премий, а ныне либеральные министры, магнаты, меценаты и кавалеры «Мальтийского ордена». Встают на колени и молятся, как во дни Вавилонского царства молились медному змию. Спрашивают, как у сфинкса, что сулит им близкое и отдаленное будущее. Идол невнятно бурчит, булькает, хлюпает, обещая им вечное «просперити». Прораб перестройки, хромой, с выпавшей от ненависти к коммунистам прямой кишкой, завещал похоронить себя внутри золотого унитаза. Сообщество миллионеров в знак высшей признательности к магистру удовлетворило его ходатайство.

Обокрав могилы предшественников, убив вскормившую их страну, украв у народа историю, они совершили самое страшное злодеяние, – «грех отцеубийства», именуемый на языке правосудия преступлением против человечности. Превратив в рабов свободолюбивый народ, сломав ось русской истории, решили обратить вспять вековое стремление русских к Справедливости, Красоте и Добру. Тем самым совершили космогонический грех, переведя назад часы мироздания.

Академик Вернадский, творец учения о ноосфере, утверждал, – развитие человечества неодолимо, ноосфера очистит людское сообщества от скверны. Ноосфера, воплощая стремление человечества к Богоподобию, победит.

Над Рублевским шоссе, где, укрытые от глаз, свили гнездо пришельцы «золотого миллиарда», пролетела птица с пурпурными крыльями и снесла яйцо. В этом яйце вызревает птенец революции. Четвертая Русская Революция вырвется, как шаровая молния, помчится над Рублевкой, сметая «мерседесы» и «вольво». И тогда встанет в лугах за Москвой-рекой огненный Ангел. Утопая по колено в цветах, направит на обитель нечестивцев испепеляющий взор. Под действием небесного лазера станут вспыхивать, как размалеванные картонки, обугливаться, как нарисованные на фанере потемкинские деревни, – античные храмы, буддийские пагоды, романские замки. И о былом величии и богатстве будут напоминать лишь одичалые, убежавшие из вольеров олени. Да влюбленную парочку вдруг испугает взлетевший на ветку павлин.

МОСКОВСКИЙ ВАВИЛОН

Липкий, расплавленный, как жидкое, поток лимузинов. Раскаленный желоб проспекта в туманной плазме. Жилые дома новой буржуазной постройки, похожие на готические соборы и романские замки. Голубые, словно гроздья кристаллов, здания банков. Церковь, цепляющая крестами вывеску ночного клуба, заслоненная цветастой рекламой бюстгальтеров, – разбухшие от довольства и сытости млечные груди красавицы. Дневная толпа, обморочно бегущая в синеватой бензиновой гари. Среди бульваров, автомобильных пробок, окруженный тяжелыми фурами, истошным воем «мигалок», – рынок, накрытый бетонным куполом. Кажется, под крышкой, в нагретой кастрюле кипит и взбухает варево, брызгает пеной, источает ароматы, выбрасывает струи кипятка, хлюпает, булькает, вырывается пузырями. Летучий пар колеблет высокое солнце, вонзившее в город раскаленный добела электрод.

Как Иван-дурак, жаждущий чуда, нырни в котел, под колпак, полагаясь на волшебную достоверность русских сказок с иллюстрациями художника Билибина. «Боже мой!» – только и охнешь радостно, очутившись среди разноцветья и гама. Словно поместили тебя на кончик кисти и вписали в золотой завиток хохломского цветка. Нарисовали тебя на перламутровом изразце. Посадили среди ухающих медных тарелок. Забросали кипами душистых трав. Покатили навстречу огромные, с алыми надрезами арбузы. Наклонили перед тобой рог изобилия с виноградом, яблоками, сочными ягодами. Поставили тебя перед огромной языческой богиней, чьи сосцы в золотых каплях меда, в пухлых руках бьется серебряная рыбина, в волосах, подобно венцу, сияет золотой полумесяц дыни, колени, будто круглые белые сыры, шея, как нежный творог, а хохочущие белозубые уста надкусили смугло-розовый персик. Твоя душа радуется, веселится. Глаза ненасытно поедают зрелища рынка.

Вот мясные ряды, – розовое, белое, багрово-красное, парное. На чистых материях, кинутых на каменные прилавки, навалены горы мяса. Мясные города. Соборы из почек и ливера. Дворцы из телячьих мозгов. Башни из сочной вырезки. Ломти шашлыка отливают перламутровой пленкой. Фиолетово-синяя, глянцевитая печень похожа на жирный георгин. Бычьи сердца напоминают груду мокрых булыжников. Разрубленный окорок на сахарной косточке с малиновой сердцевиной. Продавщицы, ядреные, грудастые, в фартуках, хватают комья мяса. Шмякают на весы. Поддевают на крюк. Тяжелый шматок свешивается к прилавку, напрягая пружину.

– Бери, не отказывайся!.. На холодечек!.. Пальчики оближешь!.. С лимончиком, с хреном, под водочку!.. Сами поросенка растили, молоком отпаивали!..

Блеск ножей, стук топоров, хруст рассекаемых хрящей. Пятерня в розовой сукровице. Пальцы в клейком жиру. В подставленную кошелку валят мраморное слоистое сало. Бережно окунают сочный кус телятины. Бойко суют поросячью ногу копытом наружу, в котором еще сохранилась печеная черная кровь.

– Ахмет, барашка возьми!.. Ты человек кавказский, для вас овец держим…. Спасибо, заработать даете… Чеченцы – народ хороший, если автомат не давать!..

Отрубленная свинячья башка топорщит розовые уши. Наставила бронзовое строгое рыло. Смотрит надменно голубыми глазами в белых человечьих ресницах. Напоминает голову античного императора. Навалены желтые туши, меченные чернильным штемпелем, как почтовые марки. Висит на цепи телячий зад с ободранным остроконечным хвостом. Огромное, во весь прилавок, повалено тулово копченого быка, с распахнутым чревом, где в сумерках, как шпангоуты, светятся бело-розовые ребра.

– Говядинки возьмите, мужчина!.. Борщ сварите, три тарелки съедите!.. Такую говядину в Кремле подают, потому там все такие красивые!..

Бумажные деньги. Падающие на кафель монеты. Кожаные кошельки. Кровь, жилы. Бабий вскрик. Стук топора. Петр Первый на синей мокрой купюре. «Утро стрелецкой казни».

В глубине прилавков – огромные плахи, неохватные, из ливанского кедра, или дуба, что рос у Лукоморья, или реликтовой библейской секвойи. Смугло-коричневые, пропитанные кровью и соком тысяч тельцов и овенов, иссеченные по торцу топорами, громоздятся, словно жертвенные алтари. Сами жрецы, мясники, помахивают острыми топорами, расчленяют тушу, отделяют хрустящие мослы, рубят мелко розовые ребра, отшвыривают хлюпающие шматки. Широченные в плечах, с разбухшими мускулами, толстыми шеями, гладкие, покрытые ровным лоснящимся жиром, вызывают восхищение торговок, жадно взирающих на их белые куртки, голые волосатые груди, православные золотые кресты. Но их божество – не Христос, а языческий бык с золотым кольцом в ноздре, чей образ они странно воспроизводят в своих лбах, плоских носах, жарких, при ударе топора, выдохах.

Вечером вытирают насухо топоры. Сволакивают с себя пожелтевшие от крови куртки. Смывают с жилистых рук сало и жир. Облекаются в вольные дорогие костюмы. Уезжают с рынка на «мерседесах». Об одном из них рассказывают, что он любит посидеть в ночном клубе, в шелковом французском галстуке. Держит в могучей руке с золотым перстнем рюмку «камю». Рассказывает наивной подруге, какой он знаменитый поэт. Читать наизусть стихи Северянина.

Мясо, отборное, всех сортов, на любой вкус, для любого, самого экзотического блюда, доставляется на прилавки теплым, с московской бойни, с подмосковных мясокомбинатов, где в красном дыму качаются на блестящих цепях дергающиеся коровьи туши. В их рогатых, пронзенных током головах меркнет разум. Рабочий, поспевая за конвейером, делает полуживой корове длинный надрез на брюхе. Другой, сменяя первого, с треском сдирает теплую пятнистую шкуру.

Скот в России вырезан наполовину. В суп провинциала кусочек мяса попадает раз в три недели. Охота бедняков за обглоданными костями напоминает что-то собачье. Но Москва, несметно богатая, плотоядная, ненасытная, тонет в дыму шипящих жаровен. Забывается в праздниках и пирах. Капает себе на грудь коровьей кровью. Облизывает с толстых пальцев сладкий бараний жир.

В рыбных рядах обосновались молдаванки, немолодые, чернявые, в теле, золотозубые, с золотыми серьгами и кольцами, с пышными полуоткрытыми грудями, на которые увядание наложило первые морщинки и складки, с неисчезнувшим бабьим озорством в зыркающих лиловых глазах. Молдаване, возмечтавшие о Великой Румынии, надменно выдающие себя за потомков римских легионеров, едут в Россию на заработки. Штукатурят московские квартиры, шабашничают в подмосковных поселках, роют колодцы в деревнях, холят клумбы и дендрарии на виллах богачей, стоят на рынках в рыбных рядах.

Прилавки – ряды холодильников с прозрачными стенками, за которыми, освещенные лампами, как в аквариумах, проглядывают рыбы. Зубастые белоглазые семги, словно длинные сияющие зеркала. Остроносые осетры, похожие на зубчатые пилы. Белуги, огромные, как торпеды. Горбуши, отливающие вороненой сталью, будто их отковали в оружейных мастерских. Разрезанная поперек рыбина, огромная, как откормленная свинья, с алым торцом, в котором белеет нежный позвонок. Прозрачные, дышащие розовых светом, лепестки краснорыбицы, в каждом из которых золотится капля янтарного жира. Громадные банки в налете инея, полные черной икры, похожей на блестящую охотничью дробь. В деревянных корытах, среди мелкого толченого льда, почти бесцветные усатые устрицы, как подвески в прозрачной хрустальной люстре. Черные ножи – длинные, остроголовые угри. Темно-зеленые морские раки, пупырчатые, с раскрытыми объятьями крабы, россыпи раковин, груды мидий, скопления вмороженных в лед моллюсков. Все сверкает, светится, переливается чешуй, пялит неживые остекленелые глаза. Поднялось из морской пучины, всплыло на московском рынке, поражая обывателя невиданными плавниками, колючими усами, раздвоенными русалочьими хвостами.

– А эта откуда? – спрашиваешь торговку, указывая на огромную чешуйчатую зверюгу.

– Это семга, норвежская. Ее в стойле, как скотину выращивают.

– А это откуда? – обращаешься все к тому же знатоку в молдаванской юбке, чьи познания сравнимы с Ивом Кусто.

– Это форель, из Германии.

– А это? – Ты восхищен и подавлен эрудицией ихтиолога.

– Из Италии.

– А эти? – Ты чувствуешь на губах вкус пива, хруст нежной скорлупы, сладость ломтика нежного мяса.

– Королевские креветки, из Аргентины.

– А этот красавец? – указываешь на изумрудно-розового осьминога, дремлющего на куске льда.

– Из Японии.

– Хоть что-то есть из России? – спрашиваешь с уязвленным чувством патриотизма, отчаявшись увидеть родную речную рыбину

– А это я сама! – взыграла торговка, поведя обнаженными плечами, плеснув полными руками, колыхнув под прилавком пышными бедрами. Ты изумляешься ее женскому перевоплощению. Женщина-оборотень в прозрачной мраморной ванной, колышит хвостом, блещет чешуйчатыми бедрами, раздувает розовые сочные жабры, прижимает руки к белым грудям, прикрывая их пучком синей морской травы с крохотной, шевелящей усами креветкой.

Не много покупателей в этих диковинных рядах – больше ротозеев. Не по карману московскому служащему осьминог с Хоккайдо, или замоскворецкой старушке – копченый белужий балык, или учителю русской словесности – семужья туша. Пару лепестков розового нежного мяса. Горстку креветок для закадычного друга. Ложечку черной икры для больного родственника. Зато вдруг появляется настоящий покупатель, которого ждут, которого знают, для которого самолетами, рефрижераторами, огромными морозильниками доставляют со всех морей и океанов обитателей подводных пучин, выловленных сетями и тралами, среди бурь и штормов.

Появляется живописная пара. Впереди хозяйка, рыжая, с выпуклыми зелеными глазами, жадно и метко озирающими прилавок. Ее немолодое лицо, многократно подтянутое в салонах красоты, покрыто гримом, перламутровыми полутонами, малиновой французской помадой, выражает царское величие и превосходство над теми, кто заискивающе заманивает ее к своему торговому месту.

– Роза Самойловна, ко мне, ко мне пожалуйте!.. Для вас специально скандинавскую семгу держу!.. Сладкая, как мед! Вам понравится!..

Следом за наряженной, слишком полной, слишком носатой, слишком размалеванной хозяйкой, чье лицо рисовал художник, выдавливая из тюбика краски прямо на шершавый холст, – следом шагает охранник, здоровенный, натренированный в спортивных залах, быть может, бывший спецназ или чемпион по вольной борьбе. Вместо ручного пулемета держит в руках корзину, почтительно, на шаг, отставая от хозяйки.

– Вот эту давай! – тычет рыжая иудейская красавица в красного чешуйчатого зверя, чья огромная голова с зубатым клювом лежит отдельно на льду – И эту давай! – показывает пухлым пальцем в бриллиантовых кольцах на осетра, огромного, как кит, в котором пророк Иона переплыл океан, – Да не взвешивай, милая! Клади целиком! Наум Семенович просил на два стола закупить. Он префекта у себя принимает!..

Торговка, ахая, льстя, восхищаясь туалетами и драгоценностями, кладет в подставленную корзину рыбин. Сыплет шуршащие ворохи устриц. Черпает совком вместе с хрусталиками льда влажных мидий. Запахло морем, причалами, черными ладьями, смоляными снастями. Охранник с тяжелой челюстью, узким лбом, подозрительно и враждебно смотрит на морскую снедь, словно она заминирована и таит угрозу его госпоже. Обо уходят с рынка. Она – впереди, сама, как экзотическое, всплывшее из моря существо, украшенное перламутровыми рогатыми раковинами. Он – сзади, враскоряку, не сдвигая толстенные ляжки, неся на согнутой атлетической руке корзину с осетровой мордой.

– Сама, как рыба-пила. Пилит своего Наума, как лобзиком! – смеется вслед торговка, пряча в кожаный, пропахший рыбой кошелек обильные наторгованные купюры.

Вечером, уставшие, источая запах рыбьего жира, молдаванки вернутся в свои перенаселенные каморки. Пересчитают выручку, оставшуюся от многочисленных оброков и поборов. Спрячут ее в платок на своем животе, чтобы не утащили ночью товарки. Забудутся коротким сном, вспоминая молдавские сады, голубую звезду над яблонями, безработных мужей, что отослали их в Москву на трудные заработки.

А вот ряды, умиляющие своей деревенской, «колхозной», бесхитростной снедью, что родится на подмосковных огородах, в лесных и садовых ягодниках, на грибных полянах. Чистые синеглазые старушки в платочках, словно явились в церковь, разложили пучки петрушки, букетики пряного укропа, вымытые оранжевые морковины. Сухолицые, до срока увядшие женщины, своей строгой печалью похожие на послевоенных вдов, молча, одними глазами, приглашают купить зеленые пупырчатые огурцы, белые плотные вилки капусты, золотые луковицы, ядреные головки чеснока. Толстогубые, чуть бестолковые мужики, уселись на мешки картофеля, выставив напоказ непомерно крупные, бугристые клубни, которыми впору мостить дорогу. Дедка в картузе, корявый, как лесной сучок, насыпал на вафельное полотенце веселые лисички с приставшими еловыми иглами, смуглоголовые боровики, тугие, в красных шляпках подосиновики, от которых пахнет бором, прелой листвой, детством. Молодая, белокурая, с нежным румянцем красавица поставила лукошко с матово-синей черникой, и другое, с малиной, которая от жары стала течь, выпустила на прилавок алый язык. Тут же пасечники, одинаковые, чистоплотные, с промытыми осторожными пальцами, в чистых рубахах, которые благоухают нектаром, сладким воском. Поставили перед собой золотые прозрачные жбаны с цветочным, луговым, липовым медами, миски с нарезанными сотами, в которых застыла коричневая тягучая сладость. Один режет ножичком вощину, подносит ко рту покупателя рифленый ломоть, и тот пьянеет от запаха, пьет, жует, зажмуривает от наслаждения глаза, и оса, Бог весть откуда взявшаяся, норовит усесться на медовые губы своим черно-желтым, узким в талии тельцем.

– Не ходите в ГУМ, не подымайте шум!.. – зазывает к пучкам запоздалой, бело-фиолетовой редиски разбитной мужичок, кажется слегка под хмельком. – Редиска французская, из Парижу, ничего не вижу!.. Жак пропил пиджак!.. Потому что не закусывал… Редиска – самая закусь!

– Я-то думала, на огурец будет спрос, три гряды посадила, а им все рынки завалены, – жалуется соседке долгоносая, похожая на цаплю, торговка, – А укроп берут хорошо, на засолку. Денег скоплю, внуку велосипедик куплю. Родителям не под силу. Бабушка, помогай!

– Ба, смотри-ка, Петруша идет! Три дня пропадал. Кисленького ему, а не то помрет! – Круглая, как колобок, бабенка открывает эмалированное ведро, откуда пряно пахнула квашеная, крупно резанная капуста, залитая до краев зеленовато-прозрачным рассолом.

Петруша, испитой, небритый мужик с трясущимися руками, достает из кармана мятые деньги, из другого железную кружку. Бабенка черпает ему капустного рассола. Петруша молча, Божья душа, закрыв костяные веки, двигает кадыком, вливает в свой желудок, опаленный многодневным загулом, спасительную влагу. Просит еще и еще. Женщина прячет деньги, отпускает рассолу, сердобольно вздыхает:

– Петруша, отстань пить, а не то помрешь!..

Хорошо идти вдоль рядов, под оклики волоколамских, нарофоминских, звенигородских женщин, глядеть на их родные любимые лица, и среди них одна, сухая, статная, в синем платье, в красной кофте, с длинным смуглым от загара лицом, похожа на Параскеву Пятницу, покровительницу торгов.

Но цвет рынка, его парад, его вершина, его великолепный натюрморт, – это фруктовые ряды, при взгляде на которые ахаешь в восхищении, стараясь подобрать сравнение, и ничего не находишь, кроме образа райского сада. Есть, есть Эдем, охраняемый ангелами небесными. Есть Древо Познания Добра и Зла, на котором созрели эти огромные, как светильники, золотые яблоки. Есть упругие ветви, что удерживают на себе литую тяжесть медовых груш, напоминающих светящиеся лампады, от которых и ночью исходит золотое сияние. А эти персики, смуглые с одного бархатистого бока и розово-желтые с другого, – от одного взгляда начинают сочиться сладчайшими каплями. А эти помидоры, если их поместить на башню маяка, станут светить вдаль заплутавшим в морях кораблям. А этот виноград, чернофиолетовый, золотисто-зеленый, смугло-синий, – его на серебряном блюде вносила в шатер царя Соломона искусная в любовных утехах Царица Савская. Боже мой, на каких горячих бахчах, под какими лазурными минаретами созрели эти луновидные дыни, которые отсылал в свой гарем эмир Бухарский, покуда не погнал его с трона неугомонный генерал Скобелев. А эти арбузы, алые внутри, как огнедышащий зев негритянского саксофониста, – их, должно быть, везли верблюды из далекого ханства, и легкие наездники с пиками наперевес атаковали медлительный караван, протыкая острием полосато-зеленый шар, вышибая наружу сочную, как кровь, мякоть. И над всем этим несметным богатством, охраняя его, подобно музейным коллекционерам, создавая из плодов невероятные изваяния, подобно скульпторам-модернистам, взирая на них, как астрономы взирают на небесные светила, священнодействуют продавцы-азербайджанцы. С маленькими усиками, синей выскобленной щетиной, с персидскими влажными глазами, хранители волшебных садов, тихо читают сладкозвучные стихи Фирдоуси.

– Купи, дорогой, арбуз!.. Самый сладкий в Москве!.. На, сам попробуй!.. – тянет он тебе в рот алую, вырезанную из сердцевины пирамиду, брызгающую огненными пузырьками.

– Дыня чистый, как девушка!.. Селитра нет, химия нет!.. Сладкий, как поцелуй!.. – Он целует длинный, словно челн с загнутыми краями, ломоть дыни, и сиреневые глаза его смотрят на тебя с обожанием.

Ты вспоминаешь персидские миниатюры из «Бабур-Наме», и только потом задумываешься о нашествии в Москву азербайджанских переселенцев, коих уже больше миллиона, а они все прибывают и прибывают, совершая великий исход из Ленкорани, Гянджи и Лачина, наполняя столицу разгромленной империи своими горбоносыми сине-коричневыми лицами, придавая ей бакинский колорит.

Молодые мужчины призывного возраста, толкующие о ненавистных армянах, отнявших священный Карабах, они не пожелали взять в руки оружие и с криком «Аллах акбар!» ворваться в Степанакерт. Вместо этого предпочли опасным ручным гранатам вполне безопасные ржаво-красные, набитые сладкими гроздями, огромные гранатовые плоды. Впрочем, и вольнолюбивый Карабах, перессоривший все народы Советского Союза, весь, как один, перекочевал в Москву. Смиренно чинит автомобили, жарит шашлыки, торгует в лавках, забыв, как генерал Макашов арестовал мятежный комитет «Крунк», вызвав тем самым негодование у всех армян Вселенной.

Гейдар Алиев, ревностный коммунист, сладкозвучный льстец Брежнева, мнительный и коварный, как старый беркут, посадил в тюрьму незадачливого Сурета Гуссейнова. Стал хозяином нефтяных полей, которые не превратили Азербайджан во второй Кувейт, но стали собственностью Нахичеванского клана, оседая золотом и бриллиантами в банках Швейцарии. Азербайджанцы, при советской власти ставшие народом ученых, поэтов, нефтяников, открывшие сибирский Самотлор, построившие фантастические города на воде, превратились в народ торговцев, денежных менял и кочевников, чьи бивачные костры видны у обочин русских дорог, где высятся арбузные пирамиды, словно черепа на картине Верещагина. Работая без устали днем и ночью, вдали от жен и детей, экономя на воде и хлебе, боясь прикоснуться к алой помидорине или золотой виноградине, они накапливают деньги и отсылают их с оказией в свои многодетные семьи. Иные, доллар к доллару, сколачивают в Москве состояния. Из безропотных торговцев становятся держателями прилавков, хозяевами лавок. По-восточному ловкие и сметливые, умножают капитал, приобретают магазины, пекарни, заводики, мастерские. Самые удачливые становятся богачами, завладевают ресторанами, супермаркетами, подмосковными агрофермами. Дружно, держась один другого, посыпая перед собой скользкую дорогу золотым песочком, проникают во власть. Становятся супрефектами, прокурорами, руководителями компаний. Селятся в богатых квартирах, в особняках. Покупают детям места в университетах. И вот уже молодые блистательные азербайджанцы управляют банками, возглавляют кафедры экономики, занимаются русской филологией.

Мелкий торговец, оторванный от домашнего очага, заводится в Москве русской подругой, которую ставит за прилавок, гоняет за едой, заставляет стирать белье. Уезжает на свою каспийскую родину, оставляя в Москве мать-одиночку с чернявым миловидным ребеночком. Другой сознательно женится на русской женщине, заводит русский дом, русский быт, записывает ребенка русским, крестит его, давая начало яркому, темпераментному роду, которому нет переводу. Москва, как омут, затягивает в себя народы, языки, верования, рождая загадочное народонаселение, похожее на обитателей Вавилона. «Два Вавилона пали, Москва – третий, а четвертому не бывать.»

Смотрю на деликатного торговца, держащего на смуглой ладони пылающий помидор, словно это не человек, а канделябр. И не верится, что этот обаятельный азербайджанец мог в Сумгаите резать груди молодой армянке или в Баку стрелять из винтовки в русского мотострелка.

Покупатели – приливами, отливами, толкутся, торгуются, пробуют на зубок, отходят, опять возвращаются. В пятницу является «братва», в золотых цепях, скупает центнерами мясо для воскресных шашлыков. Кажется, что одно мясо покупает другое. Приходят кавказцы из аристократов, набирают в сумки баранину и самую вкусную часть, семенники, для дорого гостя. Являются повара из богатых домов, беря осетров, поросят, фазанов, чтобы потом, на званом обеде, увенчанные бумажными плюмажами, звери и птицы украсили необъятный стол. Обветшалый московский интеллигентик прибывает купить цветочек для юбилея. Потоптавшись среди огромных черно-алых роз, доставленных самолетом из Амстердама, покупает синенькую скромную астру. Бабуся в долгополой юбке, долго прицениваясь, покупает для внука один-единственный персик, расставаясь с третью месячной пенсии. Рынок кормит Москву, одних обильно, других не очень, но даже бомжи к вечеру погружают свои обросшие звериные мордочки в прелую мякоть раскисших арбузов, выбирают из груды мусора раздавленный, с кулак, помидор.

Глядя на это изобилие, думаешь о бессчетных стадах, пасущихся на тучных пажитях, о несметных рыбьих стаях, гуляющих в морской глубине, о райских птицах, сидящих на волшебных яблонях. И все это создал Господь Бог на усладу людям, для их вкушаний, утех, любований. Так воздадим же благодарность Создателю, сотворившему леса и моря, всякого зверя и рыбу, всякий плот и злак, отдавшего все это в утешение и ублажение человеку.

Однако под разноцветным покрывалом, среди веселящих звуков, опытный глаз приметит сокровенную жизнь рынка.

Наряд милиции озирает ряды, обходит дозором рынок, присматриваясь к сумкам, к оставленным у мусорных куч пакетам, не запрятана ли взрывчатка, не взведена ли «адская машина», подобно тем, что взрываются на рынках Махачкалы, в подземном переходе на Пушкинской, в троллейбусах русских городов, присылая жуткий привет с фронтов Чеченской войны.

Какие-то вкрадчивые молодые люди неторопливо обходят ряды, и торговцы безропотно, почти охотно, передают им деньги, кто сотню, а кто и три. Похоже, налоговая инспекция и санэпидемнадзор посетили свою вотчину, собирают оброк.

Другие люди, все крепыши, с раздутыми бицепсами, берут с прилавка без спроса сочные груши. Надкусывают, втолковывают что-то черноусому торговцу. Тот пробует возражать, но на него замахиваются, он испуганно закрывается локтем, послушно кивает. Быть может, финансовый конфликт с контролирующей рынок «преступной группировкой». Конфликт, после которого на некоторых рынках находили изувеченные трупы торговцев, а возбужденная толпа азербайджанцев выкатывалась на московские улицы и шла демонстрацией, возмущая московских обывателей видом своих смуглых, горбоносых, протестующих лиц.

К вечеру, когда закрытый рынок остывает, как сковорода, под которой погасили огонь, из дирекции выносят аккуратный кейс и везут куда-то, в район префектуры. Выделяют долю дневной выручки, от которой одна часть прилипает к пальцам районных чиновников, а другая, как ручей, бегущий из долины на вершину горы, устремляется в мэрию.

Великолепна эта гора с золотящимися склонами, по которой, от подножия к вершине, с рынков, магазинов, автомобильных стоянок, рекламных щитов, бензоколонок, винных и табачных фабрик, от сутенеров и миловидных, зараженных СПИДом проституток, из ночных клубов и казино, – отовсюду бегут неистощимые золотые ручьи, вверх, к небу, к ослепительной вершине, где, иногда укутываясь в тучи, иногда ослепительно сияя, стоит Золотой Телец. Верховное божество этого великолепного буржуазного мира, перед которым наклоняют головы политики и генералы, священники и поэты, мыслители и журналисты. Золотой вавилонский бык, победивший «красного тореадора», поднял рога выше золотого храма Христа, главенствует над Москвой. И кажется, достигнута, наконец, высшая гармония, вселенский порядок, осмысленная иерархия ценностей, охраняемая ракетами, спецслужбами, тюрьмами, телеканалами. И толстенький упругий мэр, один подпускаемый к быку, снимает перед ним свою кепку. Снизу, из долины, где копошится недостойный люд, видно, что лысина его покрыта чистейшим золотом.

Бреду понуро по рынку, чувствуя бессилие человечества, возмечтавшего о Рае Земном. Несокрушимо царство Быка. Неколебим треножник, на котором человек, с золотым яйцом вместо головы, возжигает жертвенный огонь Вавилонскому Зверю.

Отдаленный шум, свист, туманное потревоженное пространство, из которого, как сверхплотный сгусток, сжатый вихрь, стиснутая в напряжении спираль, выносится неистовая материя. Раскручивается, приближается, наполняет рынок блеском, хрустом, разящей страстью. Обретает вид несущихся вдоль рядов подростков. Бритые наголо головы, яркие злые глаза, визжащие рты, бьющие кулаки. Одинаковые, неистовые, как популяция свирепых зверьков. Промчались, сметая с прилавков арбузы и дыни, опрокидывая пирамиды яблок и груш, ударяя кулаками и палками в смуглые лица торговцев. Пробежали и канули, растворились в толпе, в накаленных московских дворах и улицах. Как наваждение. Как жестокий знак. Как надпись на стене во время Валтасарова пира. Как посланцы неведомого жестокого мира, который, подобно возмездию, приближается из туманного будущего.

Расколотый, с красной требухой арбуз. Плачущий, собирающий раздавленные груши торговец. Пьяный бомж, волосатый, как спаниель, смеется маленькими, глядящими из шерстки глазами.

КРАСНАЯ ЛАСТОЧКА РЕВОЛЮЦИИ

Я видел, видел ее! Поверьте мне, маловеры. Доверьтесь моим глазам, слепые. Положитесь на мой слух, глухие. Я видел красную ласточку Революции. Прянула с высоты из-за кремлевских башен. Пролетела над Манежной площадью с нелепыми фонарями Лужкова. Сверкнула над Охотным рядом, вдоль Думы с окаменелым советским гербом. Свистнула пулей у виска продажного депутата. Ослепила застывшего на посту омоновца. Радостно окликнула стоящего в пикете ветерана. Унеслась вверх, к Лубянке, растворяясь в туманном московском небе.

Мой рассказ – о «красном» пикете перед зданием Думы, где принимался очередной, угнетающий Россию закон.

Московские власти отвели пикету узкую черту тротуара, у гостиницы «Москва», вдалеке от подъезда Думы. Огородили стальными турникетами, выставили милицейское оцепление, окружили дубинками, бронежилетами, железными шлемами. Так в тюрьмах охраняют выпущенных на прогулку арестантов. Так в резервациях содержат покоренных индейцев. Мимо, заливая Охотный ряд стеклянно-металлической жижей, несутся лимузины. Иные подкатывают к порталу Думы. Из них выходят узнаваемые депутаты «Яблока», «ОВР»,

«Единства». Вальяжные, с глянцем власти, вершители судеб, отшлифованные в словопрениях, как морская галька, скрываются в дверях, уверенные в победе над «левыми». Тех меньшинство, они терпят одно поражение за другим. Идут сегодня заседать в буржуазную Думу, заведомо зная о проигрыше.

Дума – политическая машина, насыщенная кнопками, электронными системами, агентами влияния, параноиками, деньгами для подкупа, интересами партий, людскими пороками, коварными и злыми интригами, заминированная динамитом, который по прихоти может взорвать президент. Экзотический гриб, выросший на обугленном пне расстрелянного Верховного Совета. Сегодня в ней происходит невидимое миру столкновение. Пикет на Охотном ряду – отражение политической схватки, ее продолжение на улице.

Пикет лениво, неохотно собирает людей. Из метро, из троллейбусов, вытягиваются вдоль витрин с драгоценностями для буржуазных дам, с заморскими деликатесами и винами, манекенами в дорогих туалетах, с заморской мебелью из ореха и дуба. Простоватый московский люд, утомленный, небогато одетый. Не торопясь достают складные тросточки, похожие на удочки. Навешивают на них бумажные рукодельные транспаранты. Деловито развертывают полотнища с протестными лозунгами. Извлекают портретики вождей, флажки, намалеванные, похожие на горбоносых чертей рожи олигархов. Бумажное оружие неимущих, прошедшее сквозь баррикады 93-го года, вынесенное на груди сквозь пожары и побоища. Здороваются, обнимаются, как однополчане. Обмениваются новостями и жалобами. Пикет немноголюден. Напоминает издали узкую красную ленточку, протянутую у тротуара.

Мимо, в удобных «мерседасах» и «вольво», в толстобоких джипах и узконосых БМВ катят клерки, банкиры, директора корпораций, торопясь в свои конторы и офисы. Посматривают с легким презрением на красноперый тротуар, который им вовсе не страшен. Ибо Москва принадлежит им, Россия принадлежит им. Железные дороги, атомные станции, гарнизоны, недра, златоверхие храмы, казино и ночные бордели, – все записано за всевластным, безнаказанным классом, который, как опухоль, вспухает на теле России. Они не боятся тросточек и бумажных плакатов. Их охраняет ОМОН, броня «мерседесов», буржуазная Дума, создающая из законов непробиваемую стену между народом и властью.

Пикет медленно взрастает. Наливается красными соками. Похож на бутон шиповника, в котором зреют огненные лепестки.

По соседству с «красными» занимают позицию «голубые». Буржуазные профсоюзы, уменьшенная карикатура американских, которые, как холеные жирны псы, на поводке капиталистов, спецслужб и «крестных отцов». Мохнатая когтистая лапа буржуазии, засунутая в голодное чрево рабочего. Из комфортабельного джипа выходят профсоюзные функционеры. Достают синие, по стандарту выклеенные транспаранты. Надписи уверенно одобряют буржуазный закон. Воспевают гармонию труда и капитала, союз миллиардеров и нищих, братство жирующего ненасытного класса и вымирающего народа. Тротуар заполняют привезенными на автобусах смазливыми секретаршами, накачанными охранниками коммерческих структур, раскормленными профсоюзными боссами. И сразу же между «синими» и «красными» затевается перебранка. Негромкая ссора, перерастающая в потасовку. На гладком, без трещин тротуаре – трещина социального раскола. Рубец классового антагонизма, о котором страна не ведала семьдесят лет.

Когда-то единый советский народ раскололся, как упавший с печки горшок. На партии, нации, сословия, конфессии, республики. Раскол нарастает, погромыхивает взрывами, похлюпывает кровью. Власть стремится замазать трещины. Лепечет о стабильности, о социальном мире, добиваясь его обманами, еще большим дроблением и раскалыванием, превращая народ в пыль, вышибая из него протестную волю, используя сложнейшие рецепты успокоения. Подкуп нестойких народных лидеров. Покачивание дубинками и автоматными стволами. Выборная вакханалия, в которой всегда победит электроника подсчета голосов, находящаяся в руках спецслужб. Непрерывная, многослойная ложь. Зрелища и потехи, как наркотики, усыпляющие нестерпимую боль социальных переломов и вывихов.

Компартия, избравшая вялое думское маневрирование, многократно, под угрозой роспуска, отступавшая перед Ельциным и Черномырдиным, дремавшая, словно в 93-м ее укусила муха цеце, теперь с опозданием пытается напрячь вялый бицепс. Силится одолеть летаргию, очнуться от затянувшегося обморока. Нюхает вату с нашатырным спиртом. Сегодняшний «красный» пикет организован коммунистами.

Тротуар наполняется. Пикет, как варенье, зреет, густеет. Начинает нагреваться, вскипать. Людей все больше. Все тесней и тревожней за железным барьером, за милицейской цепью. Из метро, как из подземной трубы, выпирает донная, глубинная сила. Больше красных знамен. Злей транспаранты. Громогласней мегафонные вопли. Яростней схватки с «голубыми». Кто бывал в больших скоплениях народа, тот знает эту медленную, нарастающую реакцию взрыва.

Милицейский полковник с рацией, потный, красный, осатанело кричит на пикетчиков, грубо гонит в глубину тротуара. Несколько ловких ментов толкают стальной турникет в народ, рассекают толпу, стараясь расчленить ее массу. Вгоняют в нее железный шкворень.

Лопнуло, взорвалось. Мускулистые пикетчики, побросав транспаранты, хватают железные стойки, толкают их обратно в милицейскую цепь. Схватка, крик, треск одежды, матерщина. Дружный нажим ментов. Сторукий, стоглавый ответный напор пикетчиков. Цепь охранения прорывается. Бурдюк лопается. Хмельно вино хлещет струей, изливается из тесной горловины на проезжую часть. Народ сметает оцепление, рассеивает беспомощных охранников, – под колеса, под троллейбусы. Запрудив разом Охотный ряд, докатывается красной гудящей волной до подъезда Думы, разливается к Манежу, к памятнику Марксу, который молча глядит из неподвижной каменной трибуны на кипящий люд.

Радость, ликование, упрямая злость. Дохнуло ветерком 93-го года, когда прорывали оцепление, катились валом от Октябрьской площади через Крымский мост, к осажденному Дому Советов. Здесь, на Охотном похожие лица, похожие рывки, похожие мундиры ОМОНа. Не истлела Икона Восстания. Не затмил ее наспех намалеванный, без левкаса, на сырой доске, образ нового президента-лилипута. Опадает на глазах позолота. Затихает на устах не начатая ложная молитва. Под слоем невысохшей краски, вместо миловидного личика, проступает все то же клепаное железо омоновского щита.

От Манежной площади подъезжают автобусы. Из них высыпает молодое разношерстое племя, – президентское движение «Идущие вместе». Весельчаки-студенты. Смешливые, с голыми животиками, барышни. Крепкие парни в красных футболках. На спине надпись «Все путем!». На пузе – президент, напоминающий детеныша кенгуру, что выглядывает из брюшной сумки. Молодежи не дают расползтись. Деятельные функционеры расставляют линию поперек Охотного ряда, оснащают длинными цветастыми лентами, на которых слова поддержки пропрезидентскому закону. Строгие приказы. Мобилизующие жесты. Из автобусов подносят ящики с «боеприпасами», – спелыми помидорами, куриными яйцами для метания. «Президентская рать» выстраивается, посвистывает, похохатывает, пританцовывает, попивает из бутылок пепси, насмешливо поглядывает на разлив красных знамен и протестных лозунгов.

Пикет моментально отзывается на появление «все-путистов». Выстраивается защитный редут. Плечом к плечу, молодые и старые, с портретами Сталина, с гвоздиками, с православными крестами. Протягивают через всю улицу красное, заграждающее полотнище. Две рати выстраиваются на Охотном ряду. Источают энергию неприязни. Обмениваются свистами, взмахами кулаков. Прицеливаются недружелюбными взглядами. Между ними, прошивая улицу черной дратвой, пробегает ОМОН, в бронежилетах, с черными дубинками, поддерживая у бедер стальные застекленные шлемы. Не дает сблизиться двум фалангам, сомкнуться двум полушариям, из которых может прянуть взрыв.

Бойцы ОМОНа, в черном, в косых беретах, стройные крепкие парни, цветущие русские мужчины. Не пухлые сынки банкиров, не чахлые племянники олигархов, не испитые завсегдатаи ночных клубов и экзотических ресторанов. Побывали в Чечне, ходили на «зачистку», попадали под огонь гранатометов, взрывались на фугасах, хоронили товарищей, падали на землю, кроша пулеметами непролазную «зеленку». Здесь, в Москве, разделяя две враждующие толпы, стоят, словно черные изваяния, с напряженными желваками и тоскующими голубыми глазами. Не понимают смысла борьбы. Готовы по приказу начальства выхватить дубины и, как в 93-м, молотить стариков и женщин. Расшибать черепа ветеранам, добивать баррикадников, а потом вливать в себя огненную водку, запивая тоску. Так уж устроено государство миллионеров, что разжиревшие уроды, мерзкие горбуны, зловонные карлики, чьи подагрические пальцы усыпаны алмазами, на свои несметные миллионы покупают проституток, журналистов, политиков и этих статных русских бойцов. Кидают их на народ, защищая свои яшмовые писсуары.

Солнце, как электрод, горит над Москвой. Пекло на Охотном ряду. Колышутся красные факелы флагов. Люди двигаются, гудят, сходятся для коротких бурных дискуссий. «Свободу Милошевичу!», «Русскую землю русским крестьянам!», «Грефа на нары!», «Путин – ты Распутин!», «КПРФ – будь смелее!», «Ельцина – в Гаагу!», «Жидократы в Кремле!», «Коммунисты, вперед!», «Черная лампочка Чубайса!», «Аксененко, верни шпалы!», «У Немцова грудь Хакамады!» – множество плакатов, лозунгов, надписей на фанере, карикатур. Кого только нет в толпе. Фронтовики с женами, едва идут, как былинки, трогательно помогая друг другу. Крепкие отставники-офицеры, иные в погонах, иные в камуфляже. Комсомольцы с мегафонами. Секретари райкомов с телефонами. Депутаты-коммунисты, среди которых сияет крепкий, круглый, как шар, череп Шандыбина. Московский секретарь с мобильником связывается с Думой, справляется о ходе голосования. Бородатенький человек с двуглавым орлом на рубашке, с иконкой Спаса на шее. Другой, в шитой шелками шапочке, в черной хламиде, похожий на монаха, но с эмблемой Че Гевары. Участники баррикадных боев. Беженцы из Казахстана. Нищенка, словно черная тень, заклеила глаза бумагой, на которой слезная мольба. Все движется, меняется местами, начинает петь, скандирует, читает стихи. Этих лиц не увидишь на телевидении. Не найдешь в передаче «Глас народа». Не обнаружишь в дискуссиях о собственности. Это исконные народные лица, исконные голоса. Надеются, наивно верят, страстно ненавидят, сотворяют мифы о своих и чужих вождях. Предсказывают, кликушествуют, оплакивают, взрываются негодованием. Доведенные до предела, готовы облить себя смолой и поджечь. Готовы мгновенно полюбить, возненавидеть, простить. Русский народ представлен на пикете, как он представлен на церковной паперти, на военной пересылке, на тюремном этапе, на деревенской посиделке и рабочем перекуре. Здесь нет пока что лимоновцев, нет скинхедов, нет анархистов и антиглобалистов, нет православных радикалов, поднимающих голос за убиваемый русский народ. Но есть анпиловцы, есть «Союз офицеров». И тайная мысль: неужели начинает медленно замешиваться будущее восстание, бродят дрожжи в квашне грядущей революции?

В народ вкалывают отравленные иглы пропаганды. Вливают разноцветное пойло оглупляющих телепрограмм. Отравляют алкоголем и СПИДом. Наводят дула орудий. Хотят, чтобы вместо живой жаркой крови по жилам текла жидкая лимфа, перемешанная с синим гноем. Но этот пикет – как сгусток красных кровяных телец, бегущих по живым артериям несмиренного народа. Посмотрите в него, как в зеркальце русской революции, и увидите в волшебном стеклышке, как горят особняки на Успенском шоссе, как в панике летят из Шереметьева самолеты, набитые ворами и преступниками, как входит в кабинет Дерипаски рабочий с красным бантом, садится директорствовать в кресло алюминиевого короля.

И ты убеждаешь себя: «Все еще только начинается. Русская история не окончена. Россия заново прочитает Владимира Ленина, заново продекламирует стих Маяковского. И народный лидер, молодой, синеглазый, с трибуны съезда объявит: «Товарищи, четвертая русская Революция свершилась!»

На стыке Тверской и Охотного ряда, где, разделенные частоколом ОМОНа, сошлись путинские кенгуру и «красные» пикетчики, накаляется противостояние. Как две электрические спирали, нагревают тигель Охотного ряда. Молодежь выкрикивает короткие язвительные лозунги в поддержку закона. Многократно, яростно, входя в транс, под дирижирование опытных вожаков, яростных чернявых диск-жокеев, разбитных бабенок с круглыми бедрами. Из красных рядов несется: «Банду Ельцина под суд!» «Меняем Грефа на Глазьева!» «Гитлерюгенд Путина!».

Путинская дискотека запевает какой-то «рэп», в два притопа, в три прихлопа. Раскачиваются в танцевальных ритмах, плещут над головой руками, страстно подергивают ягодицами и животами. В ответ из красных рядов, – «Варшавянка», «Артиллеристы, Сталин дал приказ», «Война народная». Сражаются танцы, сталкиваются песни, дерутся лозунги.

Из молодежных рядов полетел помидор, шмякнул на асфальт, забрызгал расквашенной жижей белую рубашку пикетчика. Из пикета взлетело куриное яйцо, разорвалось в воздухе и липким киселем пролилось на головы кенгуру. Минутная дуэль помидорами, яйцами. Пока не камнями, не бутылками с «коктейлем Молотова», не резиновыми пулями, как было у гостиницы «Мир» в 93-м, не пулеметными очередями, как в Останкине, не танковыми снарядами, как на Краснопресненской набережной.

«Охотнорядцы» нового времени – «красные», «синие», «черные», «пестрые». У каждого свой стиль, свой «политический театр». Каждый учится, нарабатывает методики для будущих схваток, совершенствуется в стойкости, жестокости.

Молодежь завербована Еврейским конгрессом, за пейджеры, мобильники, хорошие отметки в зачетной книжке. Ее натаскивают, как борзых собак, перед будущей настоящей охотой. Из этой веселой, жестокой, американовидной, путинофильской, чубайсоподобной молодежи выйдут будущие депутаты «Единства», будущие министры, будущие агенты политического сыска, новые бейтаровцы, старые, как мир, мерзавцы.

Сейчас они глумятся над стариками. Рыжая толстобедрая самка, кривляясь, оперлась на клюку, ходит перед рядами, изображая пенсионера, и ряды, воспитанные на «Московском комсомольце», счастливо заливаются. Вот двое надели на шеи пеньковые петли, в которых, как жернов, тянущий на дно, закреплена какая-то книга, то ли старый том Ленина, то ли Конституция СССР, то ли советский Уголовный кодекс.

Молодежь вошла во вкус противостояния. Ей подвозят бутылки с водой, сникерсы, пиццу. Вся она в непрерывном движении, как перестальтика огромного жующего червяка. Начинает блестеть от пота. Из-под ее шеренги медленно выползают на асфальт ворохи мусора, раздавленные бутылки, пивные банки, оболочки конфет, бумажные тарелки от пиццы. Политические экскременты. Это вызывает брезгливость. Мерзость этой молодежи не в том, что она участвует в политической борьбе, а в том, что она слепа, глуха, аморальна в своем противоборстве с отцами и дедами. Включена в инфраструктуру миллиардеров, как включены в нее сутенеры, садовники, дворцовые архитекторы, спичрайтеры и тайные убийцы.

В «красных» рядах много импровизации, народной выдумки, политической самодеятельности. Но нет патриотических художников, кукольников, музыкантов, режиссеров. Пусть от пикета к пикету, от митинга к митингу создают политический революционный театр, который исхлестал бы кистью, пером, яростной музыкой и игровой импровизацией сытые рожи буржуев.

Летят в воздухе переспелые помидоры и куриные яйца. Разрываются на асфальте маленькими фонтанчиками ненависти.

Хочется сказать: «Господа, вам весело, вы танцуете, но ведь это симптомы гражданской войны. Стук копыт Первой Конной. Стрекот тачанки. «Тяжелый рок» гаубичной артиллерии».

Здесь, на Охотном ряду, – низкий поклон советским старикам, явившимся сюда, быть может, на последний в жизни бой. Выиграли войну, распахали целину, построили великий флот, взлетели в космос. Ожидали чуда для своих сыновей и внуков. Были брошены в пучину бед, самая страшная из которых – разрушение Родины. Идут в пикет, увешанные орденами, опираясь на костыли, передавая молодым партийцам «красные заветы», тайну «красного смысла», чтобы она переходила от поколения к поколению и «красная свеча» не погасла.

У думского подъезда – свой фронт, свои знамена и лозунги, свой «театр». Кинули на асфальт синюю тряпку, отобранную в схватке у враждебных профсоюзов. Немного потоптали, немного поплевали, подожгли зажигалкой, покоптили и тут же загасили, – дескать, больно смердит. Члены «неподкупных» отраслевых профсоюзов развернули среди дружественных красных стягов свои производственные эмблемы, полотнища. Колотят о думские ступени пластмассовыми касками, стараясь достучаться до сердца Явлинского, не ведая, что у того вместо сердца облачко дыма из выхлопной трубы натовского транспортера.

Как черт из табакерки, выскочил вездесущий Жириновский. Заорал на пикетчиков, в кого-то плюнул, кого-то дернул за волосы, и в ответ разгневанные женщины погнали его древками транспарантов, улюлюкая, загоняя обратно в Думу. Странный пузырь газа, вспухший в российской политике из таинственных тлетворных болот. Лопнет, оставив маленькую липкую воронку, лужицу слякоти и эмблему ЛДПР в виде лысого чучела сокола.

Множество партий, напоминающих эпидемии гриппа, исчезнут вместе с их экзотическими, как разноцветные жучки, лидерами. Но коммунисты останутся. Если станут подлинным авангардом несдавшегося народа. Если воспримут активные методы борьбы, от которых хрустят кости и начинает звенеть железная арматура баррикад. Если будут учиться у палестинской интифады, у антиглобалистов Америки и Европы, у своих русских великих предшественников. Молодежь может увлечься романтической мечтой о будущем Мировом Восстании, опрокидывающем манхэттенскую башню Нового мирового порядка. Интеллектуалов привлекут дискуссии, в которых вновь зазвучит «левая идея», как революционный протест против протухшего буржуазного мира, унылого конформизма, предательства и бесстыдства. Рабочий придет в партию, если она придет к рабочему, – вернется в цех, в забой, на хлебную ниву.

Пусть разгромлены три русские революции. Четвертая вызревает в недрах оскорбленного, убиваемого народа, «готового на муки, на подвиг, на смертный бой».

Вернадский в самые страшные месяцы фашистского нашествия, когда танки с крестами утюжили Смоленск, Малоярославец, Волоколамск, повторял: «Ноосфера победит». Потому что ноосфера, соединяющая в себе мировое Добро, Справедливость и Красоту, есть магистральное развитие жизни – от вируса к амебе, к рыбе, Гайдару, Ельцину, и дальше – к человеку.

Пикет идет четыре часа. Невыносимое московское пекло. Люди изнемогают. В глазах малиновые пятна. Жажда, усталость. Кому-то из стариков стало плохо. Журналисты, высматривающие своими стеклянными телевизионными глазками все самое лакомое, выхватывающие своими жадными кривыми клювами кусочки сенсаций, – и те исчезают, как утомленные грифы.

Власти, чувствуя ослабление пикета, начинают акцию по выдавливанию. Змейкой бегут солдаты внутренних войск, в камуфляже и касках. Тесней сдвигается ОМОН. Идет милицейская машина с мигалкой. По обе стороны Охотного ряда медленно ползут тупоносые грузовики. Как бульдозеры, сдвигают толпу. Короткие схватки. Крики, визги, наклоненное красное знамя. Народ неохотно уходит с проезжей части к гостинице. Открывается пустое пространство улицы. Едет поливальная машина, рассыпая пышные ворохи воды, сметая сор. И вслед за ней, еще неуверенно, потом все смелей и яростней, устремляется автомобильный поток. «Мерседесы», «вольво», «ауди». Клерки, бизнесмены, разбогатевшие сутенеры, не пойманные киллеры, раскормленные эстрадные певицы, изолгавшиеся политологи, катят по своей Москве. С презрением поглядывают на узенькую красную ленточку пикета, отороченную черной бахромой ОМОНа.

В Думе принят еще один буржуазный закон, в согласии с которым все так же будут падать пассажирские самолеты, норвежские фирмы станут подымать утонувшие подводные лодки, Шойгу продолжит гоголем гулять по горящей, замерзающей, затопляемой России, в Чечне взорвется очередной фугас, растерзав на части еще одного омоновца. И кремлевские сычи, сидя в золоченых кабинетах, глядя на малахитовые остановившиеся часы русской истории, будут думать, что они навсегда победили.

Но я видел, видел красную ласточку Революции, которая вихрем пронеслась над Охотным рядом, и, радостно сверкнув оперением, скрылась, чтобы снова вернуться!

ТЮРЬМА-МАТУШКА

Если ходишь босиком по зеленой траве, если в глазах твоих голубая бескрайняя даль, если сердце ликует от избытка воли и непомерных, непочатых сил, не заблуждайся. Кто-то смотрит на тебя сквозь тюремный глазок, проточенный в звездном небе. Следит за тобой невидимый Надзиратель, сторожит каждое твое побуждение, учитывает каждый вздох и желание. И душа твоя, помещенная в камеру-одиночку из решетчатых ребер, запечатанная в бренную плоть, со множеством замков и засовов, вдруг затоскует о небывалой свободе, о недостижимой воле, о далекой Родине, откуда ее восхитили. Станет биться о кладку, в которую замурована, стенать о помощи, умолять тюремщиков. Не услышав ответа, упадет без сил на каменный пол, зальется слезами.

Тюрьма, которую мне надлежит осмотреть, – это женский следственный изолятор, расположенный на краю Москвы, в Печатниках, среди складов, железнодорожных депо, проносящихся товарных составов, ревущих на шоссе самосвалов, подле монастыря и столь близко, что кажется – одно продолжает другое. Церковные главы естественно переходят в кирпичные тюремные башни. Церковная ограда соединена с огромным железным забором тюрьмы, на который строители неслучайно наварили тяжелые металлические кресты, сочетающие темницу и келью, храм и карцер, монастырь и тюрьму. Образ Рая, воплощенный в земной жизни золотыми главами, колоколами, дивными фресками, перед которыми молится братия. И образ Ада, с темницами, глухими стенами, за которыми страдают заключенные, распределенные на адовых этажах, по адовым кругам, расплачиваясь за земные прегрешения земными страданиями, предваряющими будущие адские муки.

Ворота тюрьмы, огромные, склепанные из железа, напоминают борт броненосца. С колесами, валами, электрическими моторами, двутаврами, телевизионными камерами, ромбовидным зрачком. В потеках ржавчины, словно окислилась, стала неразличима древняя надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Тюремные ворота, как плотина, удерживают страшное давление душ, рвущихся на свободу. Выгибаются изнутри. Сотрясаются от ударов, молений, неутешных взоров, неслышных стенаний. Отделяют пленника от свободного, преступника от законопослушного, грешника от праведника, человека от человека, поколение от поколения, народ от народа, Землю от Мироздания. Такие ворота есть в каждом живущем. В каждом деянии. В каждых мысли и слове. Не дают соединиться в единое, бессмертное, славящее Бога человечество, одухотворенное Красотой и Любовью. Ворота начинают скрежетать, крутятся несмазанные колеса, тяжкая плита медленно отъезжает, открывая глухую кладку двора. Наружу выкатывает автобус, голубой, нарядный, с прозрачной кабиной, взятой в легкие стальные решетки, за которыми удобно разместилась вооруженная стража. С глухим, лазурного цвета коробом, где скрыта узница, увозимая на суд. Автобус, легкий, нежно-синий, словно выпорхнувший мотылек под музыку Моцарта, вливается в потоки машин. Малая часть тюрьмы отрывается от материка, погружается в московские улицы. Смотрю вслед, молясь за неведомую душу. Пусть будут к ней милосердны и справедливы судьи. Пусть этот суд, земное подобье Суда Небесного, отпустит ей вины человеческие.

В тесной глубине входной башни, над которой вьется стальная лоза зубчатой спирали Бруно, у зарешеченных окон, толпятся родные узниц. Печальные мужчины – отцы и мужья подследственных. Огорченные, с запавшими глазами женщины – матери и сестры заключенных. Ребятишки, растерянные, бестолковые, – дети, отлученные от арестованных матерей. У всех одно и то же выражение лица, словно к каждому приложили трафарет, подкрасили рты и морщины, подогнали глазницы и брови под одинаковую маску печали. Выстраиваются в очередь к окну передач, заполняют какие-то бланки, о чем-то друг друга выспрашивают, рассказывают похожие одна на другую истории, – про затянувшийся суд, про бессердечных следователей, про бездеятельных адвокатов, про несправедливость, про несчастную случайность, погубившую их дочерей и жен. В таких же очередях, с такими же кошелками стояла моя родня, когда в Бутырках сидели тетки, дядья, а потом в уральские лагеря, в красноярскую ссылку летели из нашего дома письма, полные любви, сострадания, надежды на встречу. Ответом было молчание. Бабушка доставала из фамильного сундука с музыкальным замком свадебные бело-голубые скатерти, резала их на платки, продавала на рынке. На вырученные деньги, на проданные серебряные ложки покупала любимым узникам продукты, теплые вещи. Отсылала за Урал. Спасала от лагерного мора, от тоски бессрочных поселений. Не чурайся, брат, этой очереди к зарешеченному окну, за которым суровая мужеподобная женщина в военной форме принимает кульки передач. Ты встанешь в нее когда-нибудь. Или прежде уже стоял. Или кто-то, кого ты любишь и помнишь, простаивал ее день за днем, год за годом. Посмотрись ненароком в домашнее зеркало – и к твоему лицу приложили фанерный трафарет, обвели темными кругами глаза, опустили уголки иссохших губ, капнули в зрачки чернильную дрожащую боль.

Нажимаю твердую красную кнопку на железных дверях служебного входа. Слышу глубинные лязги многих замков, словно приближается танк. Дверь отворяется, и я погружаюсь в камень, в железо, в стальные прутья, в масленые засовы и скобы. Тюрьма сглатывает меня каменным ртом, сжимает металлическими зубами, всматривается мертвенными зрачками телекамер.

Мой Овидий, ведущий меня по этажам и ступеням узилища, – молодая крепкая женщина с красивой прической, золотыми серьгами, чья полная грудь, плотные бедра, округлый живот ловко и удобно зачехлены в камуфлированную военную форму. Из нагрудного кармана торчит портативная рация. У пояса висит резиновая дубинка. На плечах, на рукавах – погоны, нашивки, цветные шевроны Министерства внутренних дел. У этой женщины есть семья, она родила и воспитывает детей, покупает им сказки Пушкина, ее обнимает ночами муж, всей семьей они ходят в парк смотреть на голубые фонтаны, она посещает хорошего парикмахера, любит туалеты и модные туфли. Но попадая сюда, надевая пятнистую форму и военные тяжелые бутсы, пристегивая дубинку, вызывая по рации посты охраны, превращается в элемент тюрьмы, в ее замки, решетки, обыски, карцеры, слезы молодых арестованных женщин, в припадки, истерики, передачи с воли, выезды в суд и унылое покорное следование осужденных преступниц по этапу, в отдаленную трудовую колонию.

Проходим сквозь толщу стен и вместо преисподней, где в черных пещерах кипят котлы, пузырится смола и грешникам вливают в кричащие рты ложки с расплавленным оловом, мы оказываемся на пустом, очень чистом, прямоугольном дворе, посреди которого разбита нарядная клумба, пахнет ноготками, душистыми табаками и флоксами. Двор окружен ровными брусками бетонных трехэтажных строений, которые на стыках встроены в круглые кирпичные башни. По всем фасадам, словно нарисованные на клетчатой бумаге, темнеют одинаковые квадратные окна, прикрытые железными заслонками. Двор пустой, солнечный, гулкий, пахнет цветами. И вдруг из железного окна раздается негромкий звук, похожий на стон. Ему откликается другое, на противоположной стене, железное окно. Голос, бессловесный, тягучий, бабий, похож то ли длинный зевок, то ли на сдавленный вопль. Солнечный двор перекатывает эти звуки, ослабляет, выпаривает в пустоту неба. Пока вновь не прозвучит одинокий вскрик, ему отзовется урчаньем и стоном другое окно, кратко взвизгнет третье. Кажется, что ты оказался на звероферме, где в одинаковых клетках выращиваются норки. Бесшумно снуют в своих отсеках, время от времени издают тоскливый звериный вой и снова бесшумно мечутся в тесном загоне. Их убивают, хватая за ноги рукой, зачехленной в кожаную варежку. Вздергивают на воздух головой вниз, вкалывают ампулу с ядом. И потом ловкие скорняки сдирают трескучую шкурку, розовой мездрой наружу, откидывая прочь красные остромордые тушки с черными выпуклыми глазами. В опустелые клетки огнеметчик пускает пышное пламя, выжигая смрад, грязь, предсмертный ужас умертвленного зверька. Клетка слабо дымится, поджидая нового обитателя.

Идем по длинному пустынному коридору. Слева – масленые глянцевитые стены, справа – железные двери камер. Из удаленного конца коридора приближаются двое. Девушка в домашнем облачении, в мягких домашних тапках, белокурая, круглолицая, держит руки за спиной. Следом – надзирательница, в военной форме, с дубинкой, приотстав на шаг. Поравнявшись с нами, выполняют маневр, предусмотренный перемещением заключенных по тюрьме. Девушка прижимается лицом к стене, продолжая держать за спиной руки. Надзирательница, отделяя ее, пропускает нас, видимо защищая от возможного нападения. От броска, удара, который может последовать от непредсказуемого и потому опасного заключенного. Прохожу мимо, ловя косой моментальный взгляд настороженных девичьих глаз, серых, из-под золотистых бровей. Наша встреча молниеносна, случайна, больше никогда не повторится. Она, кого ведут под конвоем в комнату следователя, где станут допрашивать, выведывать, выматывать, а она, неопытная, наивно используя свои женские уловки и хитрость, будет ускользать, увиливать и спасаться, окруженная опытными и опасными недругами, – эта девушка скроется для меня навсегда в огромной, неоглядной, клубящейся жизни, столь разной для нас обоих. Но в краткую секунду, когда встретились наши зрачки, я стараюсь передать ей мое сострадание, любовь, мудрость, необильный запас моих духовных сил, чтобы они ей были подспорьем, чтобы она ими воспользовалась в свою горькую минуту.

Двери камер, мимо которых проходим, напоминают вход в ракетный бункер, люк броневика с бойницами для пулеметов, защитную плиту в отсеках ядерного хранилища. Мощные заклепки. Скобы и цепи, фиксирующие дверную щель. Замки, поворачиваемые тяжелым амбарным ключом. Блокирующие устройства. Трехгранное, похожее на амбразуру углубление с тремя смотровыми отверстиями, сквозь которые панорамно обозревается камера. Автоматическая кормушка, приводимая в движение электричеством. Эта дверь – изобретение, над которым работал талантливый выдумщик, получив на нее патент. Ее проверяли на взрыв. На попадание пули. На женскую истерику. На удар белокурой головы. На изъедающие неутешные слезы. На бессловесную молитву. На предсмертный вопль. Она выдержала все испытания. Талантливый изобретатель может спокойно есть хлеб с маслом. Он не зря прожил жизнь. Оставил по себе память. Как Толстой – свои книги. Фидий – скульптуры. Мартин Лютер Кинг – свободолюбивые проповеди.

Перед этими дверями меня посещает прозрение. Животные, убивая и терзая друг друга, изгоняя слабых, захватывая чужие территории, отбивая самок у одряхлевших самцов, поливая кровью тундры, саванны и джунгли, не придумали друг для друга тюрьмы. Не помещают в камеры поверженных врагов. Человек, долго изучая себя и себе подобных, узнав из Священного Писания, что Господь наделил человека свободой воли, тем самым вырвал его из слепого царства природы, сделал богоподобным, – наблюдательный человек построил тюрьму, как способ лишить собрата высшей, дарованной Богом ценности, – свободы. Тем самым, причиняя собрату утонченное страдание, человек совершает акт богоборчества, отнимает у другого человека божественную привилегию, отрицает в человеке Бога, отрицает Бога в себе и в мире. Тюрьма страшней, чем разрушение храма и осквернение иконы. Страшней, чем хула на Духа Святого. Христос плачет на небесах, глядя на тюрьмы.

Приближаюсь к амбразуре, пахнущей кислым железом. Робею, готовясь совершить недозволенное. Сильный, здоровый, свободный, движимый любопытством, хочу посмотреть в тюремный «глазок» на несчастных невольниц, впадая в непростительный грех. Вершу этот грех. Вдвигаю голову в стальную трехгранную нишу. Отстраняю железную нашлепку «глазка». Заглядываю в камеру, одну за другой. Кажется, вижу кадры сюрреалистического фильма.

Узкое помещение, в котором играет «кассетник». Четыре застеленные кровати, и на каждой, закрыв глаза, под музыку, стоя, колышатся, всплескивают плавно руками, мерно волнуют тела четыре молодые женщины. Босые ноги, полураспущенные волосы, сжатые веки. Кажется, они танцуют в лунатическом забытьи, парят в невесомости, и их несет сквозь засовы и стены в синеватом пустынном Космосе.

Большая камера, заставленная двухъярусными кроватями. На ближних, на скомканных простынях, спят женщины. Молодая кореянка с тонкими, вытянутыми руками. Чернобровая, с сильным носом, смуглым красивым лицом, какие встречаются в кавказских селеньях. Белокурая, розоволицая, похожая на пастушку, коих изображали на пасторальных картинах. Морщинистая, с седыми спутанными волосами старуха, с коричневой высохшей грудью. Кажется, их всех усыпил чародей, и они будут здесь лежать, покуда не явится витязь, не разрушит злые чары.

Две сокамерницы схватились в яростной ссоре, какие бывали на кухне между соседками по коммунальной квартире. Разъяренные лица, брызжущие губы, мужицкое сквернословие. Вцепились друг другу в волосы, дерут, визжат. Их товарки подали наружу сигнал, в коридоре загорелась лампа в толстом флаконе, и на этот свет спешит надзирательница, отстегивает дубинку.

Близкая, аккуратно застеленная кровать. Девушка, вполоборота, склонилась над кроватью, где лежит большая целлулоидная кукла. Девушка пеленает ее, нежно подхватывает под спину, укутывает, убаюкивает, подпевает колыбельную. И когда слегка поворачивается, виден ее большой вздутый живот – скоро станет матерью, учится пеленать младенца.

Сквозь смотровое отверстие ударил мне в зрачок слепящий жестокий свет, словно вонзилась стрела. Отбросила, отшвырнула. Это гневный Ангел направил на меня разящий, запрещающий луч. Я отпрянул. Ослепленный, с выколотыми глазами, побрел прочь по гулкому коридору.

Баня для них – праздник. Не только чистота, столь необходимая женщинам. Не только смена изнурительно однообразной обстановки в камере. Но и потеха, и радость, и что-то еще, связанное с водой, блеском, шелестом, прозрачной вольной стихией.

Сначала их ведут коридорами под конвоем, – сомкнутый строй, руки за спину, дубинки в руках охраны. Вводят в предбанник, где они покорно совлекают верхнюю одежду, оставаясь в белье, босые, на бетонном полу. Вот таких же, жмущихся, робеющих, с расширенными черными глазами, всучив им крохотное мыльце, гнали в бетонный бокс, куда впрыскивали газ «циклон», и потом долго и вяло дымилась труба крематория. В белых сорочках, с распущенными волосами, прижимая руки к груди, они похожи на фреску мучениц перед темной яминой.

Но стоит им войти в баню, где шелестят душевые струи, звенит о кафель толсто-серебряная, бьющая из крана вода, гулко звякают эмалированные расписные тазы, вскипает радужная пена шампуня, как все они, бело-розовые, обнаженные, блестящие, покрытые драгоценной прозрачной пленкой, превращаются из узниц в счастливые морские существа, подобные дельфинам.

Ныряют, скользят, ласкают друг друга, плещут ластами, волнуются глазированными телами. Эта бьющая из бетона вода соединяет их со всей мировой водой – с реками, озерами, дождями, пенными морями, необъятными седыми океанами, в которых несутся своей легкой стаей, выскальзывают в фонтанах брызг на поверхность. И юный сигнальщик на борту военного крейсера в бинокль с изумлением углядит морское белотелое диво – выскользнуло из воды, белогрудое, ясноглазое, оглядело его, смеясь, и кануло в зеленую пучину.

Одна из них, с вьющимися золотистыми волосами, стоя в эмалированном, расписанном цветами тазу, как в перламутровой пенной раковине, появилась на картине Боттичелли и теперь пребывает в Италии, в галерее Уфицци.

Карцер – такая же камера, как остальные, только одиночная, с уменьшенным рационом питания, без прогулок. Здесь не мучают, не обливают ледяной водой, как в американских фильмах, не врываются насильники. Хрупкая девочка, на вид лет семнадцати, недвижно сидит на кровати, в профиль, как выточенное изваяние. Не знаю, за что ее арестовали. Быть может, за хранение и распространение наркотиков. Или за пособничество в мошенничестве. Или за кражу. Или за нечаянное, нанесенное кому-то увечье. Не знаю, почему она очутилась в карцере. С воли, после ареста, после дома, дискотек, кавалеров, прогулок по нарядной ночной Москве, вдруг оказалась в изоляторе, где врач осмотрел ее на предмет венерических заболеваний, исследовал отклонения в психике, склонность к самоубийству, и ее посадили в переполненную душную камеру, где царит жестокий закон сокамерников, и это привело к нервному срыву, истерике, драке, нападению на вошедшую охранницу, которая, охаживая ее щуплые ребра дубинкой, отвела нарушительницу в «одиночку».

Я этого не знаю. Знаю только, что эти узницы, – не главные нарушители закона, не те злодеи, что остались безнаказанны после всех преступлений – заказных убийств, разграбления народной собственности, махинаций с миллиардами уплывших за границу долларов, фабрикации «дефолта», подтасовки результатов президентских выборов, развязывания Чеченской войны, незаконной торговли гаубицами и гранатометами, создания наркотранзитов, подготовки передачи Курильских островов Японии, затопления станции «Мир», стравливания православных и мусульман, потопления российского флота, геноцида русских. Вся эта вельможная сволочь живет во дворцах, заседает в министерствах, ест с золота и серебра, хохочет, глядя на умирающий, бесправный народ.

Смотрю на девочку, на точеные, худые плечи, на железную койку карцера. Благодарю академика Сахарова и Елену Боннэр за «гражданское общество», которое они нам построили.

Прогулочный дворик – каменная глухая бочка посреди прямоугольного тюремного двора с открытым, зарешеченным верхом, с узким зарешеченным проходом из основного здания, по которому, как дрессированных зверей на арену цирка, проводят заключенных. Внутри этой бочки топчутся женщины, наблюдая сквозь клетчатое небо проплывающее облако, пролетающую птицу, ловя на лицо каплю дождя или прохладную снежинку. Эти прогулки, носящие оздоровительный, освежающий характер, таят в себе глубинную муку, подчеркивая, что в тюремную решетку заключены солнечный луч, вечерняя звезда, мимолетная ласточка или пернатое летучее семечко.

Но не надо ужасаться тюрьмы. Она – не позор, а жизненный опыт. Не пятно, а крест. Вся Россия из века в век идет через тюрьмы, этапы и лагеря. Сколько далеких предков пропылило с кандальным звоном в Сибирь. Сколько близких родственников простучало в тюремных вагонах за Урал. Сколько нынешних твоих современников перебывало в «Матросской тишине» и «Лефортове». Поклон вам, Варенников и Макашов, Анпилов и Лимонов, боевые полковники Чеченской войны Поповских и Буданов. Не заречемся от сумы и от тюрьмы, вспоминая, сколько песен, стихов было сложено о «тюрьме-матушке». Поется и читается поныне.

И на штыке у часового горит полночная луна…

А я Сибири, Сибири не страшуся…

Сибирь ведь тоже русская земля…

Ты, начальничек, начальничек, отпусти на волю…

Лениво сгибая колени, две клячи телегу везут…

…Где мчится поезд «Воркута – Ленинград»…

И идут по той дороге люди, люди в кандалах…

Муж в могиле, сын в тюрьме. Помолитесь обо мне…

Помимо подследственных, изнывающих от неопределенности, подвешенных между следователем и адвокатом, ждущих от суда своей участи, в изоляторе содержатся те, кто уже осужден. Они составляют обслугу, – стирают, готовят пищу, трудятся, зарабатывая для тюрьмы нехитрые деньги изготовлением матрасов, выпечкой хлеба. Их камеры напоминают комнаты женских общежитий. Нарядны, в салфеточках, кружавчиках, с портретиками и иконками, вырезками из журналов и фотографиями близких. К ним часто приходят письма, их навещают родственники. Они сидят в мастерских, держат между колен комья черной свалявшейся ваты, дергают ее мелкими, непрерывными щипками, словно ощипывают темноперую Птицу Времени, как античные парки, ведущие счет дням, месяцам, годам, – до освобождения. Смотрят телевизор. Зачитывают до дыр библиотечные книги. Берут уроки золотого шитья, которые дает им монастырская золотошвея. Участвуют в праздничных концертах вместе с охраной. И тогда под светомузыку, под звон электронных гитар поют сочиненные ими песни, где славят родную тюрьму, ее образцовый порядок, умных и добрых надзирателей.

Надзиратели, воспитатели, другой персонал тюрьмы действительно ничем не напоминают жестоких американских тюремщиков, которыми Голливуд пугает черную Америку и белую Россию. Они – самые обычные женщины – хозяйственники, врачи, бухгалтеры, офицеры МВД, кому вручено это мучительное заведение. Оно должно функционировать, обогреваться, снабжаться пищей, водой, горючим для автомобилей. Это хозяйство – как и заводы, аэродромы, школы, гарнизоны – лихорадит от неразберихи и хаоса, порожденных

«великими реформами». И эту тюрьму Чубайс отключал от электричества и воды за неуплату долгов, и администрация выбивалась из сил, чтобы не заморозить заключенных в камерах, где на стенах начинал проступать сырой иней. Чубайс заморозит и Ад, отключив тепло от смоляных котлов и лишив зарплаты чертей. За что надеется снискать в Раю жизнь вечную.

В тюрьме есть храмик, часовня, расположенная внутри башни, в тесном выкроенном пространстве, так что аккуратная главка и венчающий ее крест находятся внутри каменной кладки тюрьмы. Окружены со всех сторон решетками, отделены от неба сетчатой сталью, и ангелы, реющие над чашей во время евхаристии, напоминают пленных, пойманных птиц. Крылья их то и дело бьют по железным прутьям. Ангелам больно, но они не улетают.

В храме проходит обряд крещения. Перед резным иконостасом, под строгими взорами святых и апостолов, сооружена купель, выложенная зелеными изразцами. Смиренный батюшка в потертой золотящейся ризе, запалив над купелью свечи, читает молитву. Мать, она из заключенных, в ситцевом наивном платочке, в холщовой юбке, держит на руках новорожденную девочку. Заглядывает в белый конвертик умиленным, веснушчатым, курносым лицом, и оттуда что-то светится, льется, тихое, чудное.

«Крещается раба Божия Евгения!..» – возглашает священник, принимая на руки крохотное живое тельце. Сучащие ножки, орущее, сморщенное личико. Мать страшится, у нее отобрали самое дорогое, священное. Но одновременно верит, доверяется белобородому кроткому батюшке. Тут же, подле купели, стоят пожилые мужчина и женщина, крестные мать и отец, из посетителей соседнего монастыря, из числа православных обитателей Печатников.

Священник читает книжицу Евангелия. Лампады перед иконостасом, свечи на краю купели, лицо молодой женщины, – все туманится, дышит, словно заключено в лучистый одуванчик света.

Глава Евангелия – о Рождестве в Вифлееме. Не разбирая напевных, рокочущих, речений, взлетающих и ниспадающих песнопений, представляю ясли, сидящих на насесте петухов и кур, выглядывающих из сумрака коров, лошадей и овец. На соломе, под Вифлеемской Звездой сидит Богородица, в наивном платочке, курносая, веснушчатая. Прижимает к груди ненаглядное чадо.

Мне душно от слез. Я прошу прощенья у этой незнакомой узницы, у священника, у крестных родителей, у стоящих подле охранниц с дубинками. Прощенье за мою вину перед ними, за наш общий грех, непонимание жизни, неведение об истинном устройстве мира, о Божественном замысле, который не умеем постичь, тщимся воплотить в нашей краткой земной юдоли. Молюсь за крохотную новокрещеную девочку, получающую имя в тюремном изоляторе. Молю, чтоб ее избежали напасти, охранили синекрылые ангелы. Чтобы жизнь ее была счастливой, вольной, среди добрых людей, зеленых лесов, белых снежных полей. Чтобы Родина вздохнула, наконец, млечной чистотой и свободой. Простерла над своими сыновьями и дочерьми благословляющие, сберегающие длани.

Покидаю тюрьму не угнетенный, не ожесточенный, не павший духом. Верю. Люблю.

Еду по Москве из Печатников, мимо Текстильщиков, где тянутся заводы, теплоцентрали, бойни. При подъезде к Таганской меня обгоняет кофейного цвета «Мерседес» с толстобоким джипом охраны. Впереди, мигая лиловой вспышкой, надсадно подвывая, движется милицейская машина, прорывает путь в автомобильном потоке вельможному лимузину.

В «Мерседесе», на заднем сиденье сидит толстый красногубый преступник, на чьем счету несколько заказных убийств, незаконная приватизация громадных советских заводов, перекачка миллиардов долларов из чахнущей России в офшорные зоны, нефтяные махинации, благодаря которым чеченские боевики получают деньги на покупку оружия. Сейчас он торопится в Министерство финансов, чтобы верные друзья посоветовали, как лучше скупить по дешевке «советские долги», чтобы Россия выплачивала ему эти долги по полной стоимости. Он отдыхает, прижимает к себе надушенную красивую шлюху. Не стесняясь водителя, лезет ей под юбку. Кортеж обгоняет меня, обдавая запахом порока и крови. Гляжу ему вслед. Ненавижу.

«МЕЖ ЛЮЛЬКОЮ И ГРОБОМ…»

Московская Кольцевая дорога – кольцо Сатурна в сверкающем размытом свечении, в ртутной туманной гари. Словно фреза, вытачивает гигантский город из зеленой русской равнины. Четыре стороны света. Четыре московских окраины. Четыре крематория окружают Москву, будто стражи, заключая ее в невидимый чертеж, куда помещены университеты, министерства, военные штабы, супермаркеты, жилые районы. Туда, в бессчетные людские жилища, из родильных домов, окруженные цветами, умиленной родней, в разноцветных одеяльцах, перевязанных шелковыми лентами, заносятся дивные новорожденные младенцы. И откуда, под рыдания близких, под медные воздыхания оркестров, в деревянных гробах, обложенные венками и погребальными букетами, выносятся покойники. Крематории, как сторожевые башни, выше кремлевских, выше Останкина, выше вавилонских столпов, нерукотворные, сотворенные загадочным божеством, из чьей огнедышащей пасти вырывается жаркий факел. «Меж люлькою и гробом спит Москва…» – написал Боратынский, чувствуя в ночи колебания огромного маятника, несущего человека от рождения в неизбежную смерть. Маятника, на котором он сам со своим гусиным пером, белым листом бумаги, стеариновой оплывшей свечой был, словно пылинка, промелькнувшая в мироздании.

Крематорий облицован ракушечником, архитектура восьмидесятых годов. Похож на дворец культуры, плавательный бассейн, административное здание, народный суд. Приличный, невыразительный советский стиль, равняющий все стороны человеческого бытия, усматривающий в нем признаки единой, доступной управлению машины. Стою у крематория, на краю сырого зеленого кладбища, вдоль которого тянутся цветочные лотки. Сочно-малиновые георгины, нежно-фиолетовые хризантемы, мясистые багровые розы – одни из бумаги и проволоки, другие живые, на срезанных стеблях. Издали неотличимы, уравнивают живое и неживое, подлинник и подделку, вечное и сиюминутное. Смотрю на кровлю крематория, на одинаковые каменные бруски вытяжных труб, ожидая увидеть дым очередного испепеленного мертвеца. Небо белесо-голубое, чистое, и только едва различимо стекленеет воздух, как легкий мираж, в котором колеблется безымянная, улетающая в пространство материя.

Через каждые полчаса подъезжают погребальные автобусы. Черно-серые, одинаковые, с выразительной, черной рекламой фирмы «Ритуал», с ее телефоном, по которому вы можете позвонить, если в вашем доме случится покойник. Двери автобуса открываются, и на солнце, щурясь, прижимая букетики, выходят родственники, среди которых сразу угадаешь самых близких, горюющих, по черным платкам и костюмам, по исплаканным лицам, по тому, как окружают и поддерживают их остальные. Водитель, невзрачный на вид, обходит автобус сзади, открывает люк, и становится виден гроб, кумачево-красный, или нежно-сиреневый, или розовый, или смугло-коричневый, из нехитрого набора, предлагаемого бюро ритуальных услуг. Водитель – античный перевозчик Харон, переправивший усопшего через Стикс, от одного берега к другому, из московского микрорайона, через город и Кольцевую дорогу, к причалу, к дверям крематория. Терпеливо ждет, когда живые мужчины неумело, толпясь, неловко хватаясь, извлекут из его ладьи бездушное тело, спрятанное в деревянный, с матерчатыми оборочками, саркофаг. И тогда он направит свой челн обратно в огромный туманный город, где в какой-нибудь московской больнице, или на уютном дворике с детскими грибками и лесенками ждет его очередной мертвый странник.

И пока прибывшие выстаивают очередь, пугливо поглядывая на закрытые врата, с другой стороны крематория выходят одинокие люди. Несут в руках керамические урны с прахом, глазированные, с выпуклыми узорами, похожие на большие пивные кружки. Удаляются все в одну сторону, словно знают, где в огромном городе находится пивной переполненный бар, и веселый, одуревший от пьяных паров бармен открывает начищенный кран, из которого хлещет пенное шипящее пиво.

Эти плотно закрытые двери, перед которыми покорно ждет малая горстка людей, за день глотают сорок покойников. Дневной урожай мертвецов, сгорающих во всех четырех крематориях, равен двумстам. Это половина всех, умирающих за день в Москве, которая, как огромное ветвистое дерево, шумит, качается, наращивает ветвистую крону, теряет листву. Московские кладбища не вмещают покойников, разрастаются, шевелятся, покрываются рыхлыми буграми, бетонными памятниками, жестяными оградками. Где вчера было чистое поле, сегодня пестро от венков, мускулистые могильщики роют могилу за могилой. Гора рыжей глины, сырая холодная ямина, и где-то за ветром охает и вздыхает оркестр, плывет над головами очередной красный короб.

Что можно угадать, стоя на холодном осеннем солнце перед крематорием, пропуская мимо дребезжащий катафалк, дохнувший тебе в лицо струйкой бензиновой гари, дуновением сырых цветов?

Ты остро почувствуешь, как расслоился народ на богатых и бедных. Какой разрыв между жизненными укладами, из которых смерть вырывает москвича, переносит в жароупорную камеру газовой печи, где стираются грани между бедностью и богатством, «красными» и «белыми», монархистами и коммунистами. В шуме газовой горелки наступает царство социальной справедливости и равенства, реализуется невозможная при жизни утопия.

Приезжают хоронить какую-нибудь тетушку из хрущевских пятиэтажек, куда та переехала из коммуналки или пригородного барака вместе со всеми соседями, фикусами, швейной машинкой «Зингер», да так и прожила лет сорок среди новоселий, свадеб, денной и нощной работы на ближнем заводе, среди домашних ссор, пересудов, рождений детей и внуков, и когда после хворей, в переполненной больничной палате, умерла, потянулись ее провожать постаревшие, отяжелевшие подруги, сестры и братья, прикатившие из-за Урала, молодая поросль, для которой это первые, самые загадочные и пугающие похороны. Московские обыватели собрались у гроба, и ты узнаешь эти лица под черными платкам и кепками. Встречался с ними в троллейбусах, в магазинах, на рынках. Они родные тебе, как станция метро «Текстильщики», или мелькнувший за окном электрички город Подольск, или старая кирпичная церковь рядом с силикатным заводом.

Из автобуса высыпает стайка московских клерков, провожающих своего сослуживца. Чуть потертые, с одинаковыми замученными благообразными лицами, какие носят в министерских коридорах со множеством одинаковых дверей и тусклыми, через одну, горящими лампами, или в лабораториях, где давно уже нет серьезных военных заказов, и коллективы, прежде запускавшие спутники и космические корабли, теперь перебиваются с хлеба на воду. Они тихо вздыхают, негромко переговариваются о делах, держа букетики дешевых цветов. Иные невесело улыбаются, даже смеются, спохватываясь, смотрят в сторону заплаканной вдовицы и худого, лысоватого молодого мужчины в черном несвежем пиджаке. Ждут терпеливо, когда завершится обряд прощания и их отвезут на квартиру, где можно будет выпить, поесть, пошуметь, повспоминать, помянуть Петра Тимофеевича, который ушел туда, где «скоро все мы будем».

И вдруг вместо тихой черно-серой ладьи с одиноким перевозчиком в античной хламиде, воды Стикса пенит боевая галера со взмахами многих весел, с пышной свитой, с обилием жрецов и наложниц. Длинный «Кадиллак» с глухим лакированным кузовом, словно вырезанный из черного хрусталя, подвозит мертвого миллионера. За ним поспевает кортеж. Мощные, с блестящими радиаторами джипы, узконосые «вольво», пухлые, с упитанными задами «мерседесы», блистательные «ауди» и «ниссаны». Вся площадка перед крематорием наполняется жаркими радиаторами, бронированными стеклами, громадными букетами роз, тяжелыми и сочными, как окорока. Плотная холеная толпа исполнена печального величия. Среди темных дорогих пиджаков и шелковых галстуков узнаешь банкиров, директоров нефтяных компаний, знаменитых певиц и актеров, представителей столичных властей. Катафалк окружает охрана, могучие, с бицепсами и откормленными ляжками молодцы, с усиками антенн за ушами, с раздутыми кобурами под мышкой. Словно ждут нападения, когда прянут к «Кадиллаку» бесы с перепончатыми крыльями, станут тащить из гроба тело хозяина. И тогда от живота, беглым огнем, по козлиным бесовским мордам, загнутым хвостам и рогам из пистолетов-пулеметов «агран» и «беретта», отбивать у соперников драгоценный любимый труп. Но нападения нет. Из откинутого торца «Кадиллака» выглядывает гроб, похожий на огромный письменный стол из мореного дуба, с ящиками, медными гнутыми ручками, начищенной бронзой, словно покойник, едва попав на тот свет, не теряя времени, сядет за стол и начнет подписывать банковские счета, договоры, лицензии, с раздражением откликаясь на звонки клиентуры, «достающие» его по подземному кабелю из-под солнца в глубинах земли.

Немного постояв перед крематорием, вы с болью заметите, как поредели русские роды и фамилии, как мало остается живой родни, сколько одиноких бездетных пар, вымороченных ветвей, навсегда отсыхающих со смертью бездетного старца. Однажды к крематорию подкатил облупленный скрипучий «Москвич», управляемый дряхлым дедком. Поверх «Москвича» на багажнике стоял кустарный, из неотесанных досок гроб. На заднем сиденье привалилась мертвая старушка. Дедок обратился за помощью к работникам крематория: «Подсобите, ребята, ни денег, ни сил не осталось». И те положили легкую, как пушинка, старушку в тесовый гроб, предали огню.

Здесь, перед вратами в царство Аида, поймешь, что таинство смерти включает в себя хозяйство смерти в виде муниципального предприятия «Ритуал», располагающего автопарком погребальных автобусов, деревообделочными мастерскими, сколачивающими гробы, керамическими цехами, создающими глиняные глазированные урны, а также самим крематорием, где ведется подсчет не только покойников, но и выплат за газ, электричество, заработной платы работников, сопричастных смерти, которой, в широком смысле, сопричастна жизнь, регулярно поставляющая клиентуру хозрасчетному предприятию, чей доход возрастает по мере убыли населения России.

Медленно растворяются врата крематория, и на пороге появляется женщина в строгом темном костюме, с медленными плавными движениями, исполненными печали. Приглашает в ритуальный зал с высокими потолками, откуда свисают кованные светильники. Подобные залы бывают в дворцах бракосочетаний, в вестибюлях кинотеатров, в зданиях музеев, если бы не одинокий постамент, предназначенный для гроба, и не арка в стене, куда, как в туннель, уедет вагонетка с гробом. Женщина с печальным лицом – это Ангел Смерти, встречающий усопшего на последнем отрезке его земной юдоли, прежде чем он перейдет в неземные миры. У Ангела Смерти все тело, каждое перо на крыле, лицо и руки и ноги покрыты всевидящими, недремлющими глазами. У этой немолодой женщины два утомленных глаза и заученные слова негромкой печальной речи, с которой она двадцать раз в день обращается к удрученным людям, отдающим ей своего покойника.

Она прекрасно изучила психологию этих беспомощных перед лицом смерти людей. Управляет ими, мягко командует. Просит поставить гроб на постамент. Просит открыть крышку. Поправляет цветы. Приглашает проститься. И все, кто ни есть, доверяют ей, охотно исполняют ее указания. Приближаются, отдаляются, застывают в безмолвном поминовении, медленной вереницей идут ко гробу, наклоняются над белым длинноносым лицом, целуют костяной лоб. Остаются у незримой черты, когда вагонетка уплывает в туннель под звуки органа, за которым сидит слепой музыкант, как будто наполовину уже умерший, принадлежащий к промежуточному, меж двух миров, бытию.

У этой женщины, выполняющей роль печального конферансье, есть семья, дети, любимый муж, домашнее хозяйство, приготовление борща, стирка белья. За годы работы в крематории она научилась заслоняться от энергий смерти, что ежедневно ударяют в нее, пронизывают ее одежду, плоть, душу, умертвляют ее. Если бы она была эмоциональна, впечатлительна, возбудима, она бы не смогла здесь работать. Ее бы замучили ночные кошмары, съела меланхолия, источила неведомая хворь. Но она управляет своими чувствами, прежде работала в торговле, по случаю оказалась здесь, в крематории. Она не говорит знакомым о месте своей работы. «Работаю в коммунальном хозяйстве».

Встречая ежедневно двадцать погребальных процессий, уделяя каждой не больше десяти минут, она, тем не менее, многое успевает заметить. Как недружелюбны и ревнивы друг к другу две жены усопшего, нынешняя и разведенная, которая злорадствует горю соперницы, уравнявшему их, наконец. Как робеет и мучается любовница, не смея подойти к любимому мертвецу, заслоненная стеной законных родственников и знакомых. Как тайно удовлетворен чиновник, целуя лоб умершего начальника, уступившего ему место на ступеньке карьеры. Как вяло и неохотно служит панихиду священник, которому заплатили вдвойне, чтобы отпел некрещеного. Как заходится в причитаниях плачея, надувая на горле синюю жилу, а сама зорко взглядывает сорочьим глазком на серьезного сумрачного вдовца, приготовившего для нее конверт с деньгами. Как, прощаясь, люди незаметно суют в гроб под цветы последние подарки усопшему – кто гребенку, кто мыло, кто бутылку водки, кто мобильный телефон, веря по-язычески в бытовые проблемы загробной жизни. Как стараются все поскорее отпустить покойника, оттолкнуть от себя, развязаться с ним, в бессознательной радости продолжить жизнь, и только матери готовы кинуться вслед за сыновьями в полукруглый туннель, уйти вместе с ними в смерть.

Эта благообразная женщина, привратница смерти, сохраняет спокойствие. И только, когда хоронят малых детей, не выдерживает и рыдает со всеми.

Где душа усопшего в момент, когда гроб с бездыханным телом вносят под свод крематория? Носится заполошенно над больничной койкой, где пробилась сквозь тощие ребра, излетела под белый потолок, как бабочка-капустница? Или не отпускает плотское свое вместилище, следует за ним в холодную теснину морга? А потом летит над погребальным автобусом через московские улицы, мимо рекламных щитов с сигаретами «Ротманс», под гроздьями уличных фонарей? Или остается в доме, где прожила столько лет, смотрит из верхнего угла, как соседки накрывают поминальный стол, ставят винегреты, салаты, бутылки с водкой? Где пребывает душа на день девятый и день сороковой, когда тело уже испарилось в огне, распалось на бесцветные атомы, и их несет ветром над Тихим океаном? Кого отпевает батюшка в золотом облачении – незримую душу или холодное окаменелое тело?

И как обойтись с бесчувственным прахом, чтобы этим обращением не оскорбить излетевшую душу, и Бога, и задуманный Творцом миропорядок, в котором – звезды, травы, человеки, вулканы, руды, и любовь, и боль, и ненависть, и великое непонимание этого загадочного мира, куда тебя поместили на час? Отдать ли свой прах Земле-Матушке на съедение червякам, в жадные объятия сосущих кореньев? Или исчезнуть в огне, как славянские князья, уложенные в челн, окруженные смоляными поленьями? Или расточиться в соленой воде океана, в белом саване, с камнем на ногах, как погребают умерших матросов? Или отдать свое мертвое тело на съедение песцам и лисицам под полярными радугами, как поступают в эвенкийских стойбищах? Что угоднее Богу и Матери-Природе?

Православная Русь хоронила в земле, ставила крест на могилу, и родня поклонялась родительским костям, ставила в изголовье рюмочку с красным вином, и казалось, цветы, вырастающие на могиле, сотворены из плоти любимого человека.

Советский строй, «отрекшийся от старого мира», порвал с православным обрядом. Обратился к мистике огня. Первый советский крематорий был построен в 30-х годах в разоренном Донском монастыре. Первая печь запылала в перестроенной церкви. Там сжигали вождей Революции, героев нового строя. Урны с пеплом замуровывались в Кремлевской стене, в мистическом «красном пантеоне», у которого, отдавая священные почести, облучаясь таинственной «красной энергией» двигались полки, шумели демонстрации, гремели залпы салютов.

В Донском крематории сжигали останки людей, погибших в многочисленных авариях и катастрофах, когда создавалась техническая цивилизация Советов, спешно запускались заводы и домны, взмывали серии боевых самолетов, совершались перелеты через Северный полюс, испытывались новейшие виды оружия. Взрывы и разрушения уносили жизни рабочих, инженеров, воздухоплавателей, и их обезображенные останки предавались огню.

И еще в Донском крематории сжигали расстрелянных в подвалах Лубянки. Торопящиеся на работу москвичи под музыку «Утро красит нежным цветом» видели над стенами монастыря легкий дымок, не ведая, что это чадит Тухачевский.

В ритуальном зале – последние минуты прощания. Вдова с заплаканными глазами снимает с груди серебряную ладанку на узорной цепочке, ссыпает ее змейкой в гроб к покойному мужу. Крышку надвигают. Громче играет слепец на органе. Гроб на лафете медленно плывет к полукруглой арке, погружается в глубину. Черный бархатный полог опадает, отдавая бездыханное тело иному миру, «где несть болезней, печалей». Все тихо уходят, сопровождаемые траурной женщиной.

Однако, по другую сторону бархатного полога, за стеной, куда пролезает гроб, нет апостола Петра, сине-крылых ангелов, а два крепких молодца в комбинезонах перекладывают гроб на каталку, загоняют в крышку блестящие гвозди, завозят поклажу в накопитель, где уже находятся другие гробы, ждущие своей очереди в печь. Стоят на каталках рядами, разноцветные, длинные, напоминают завернутые в фантики конфеты.

Грузчики гробов, крепыши. Один ярко-рыжий, с седым пучком надо лбом, делающим его похожим на лиса. Другой чернявый, горбоносый, восточного вида, чем-то напоминает оленя. Люди – тотемные звери. Забивают гробы, как забивают посылки на почте. На каждом гробе записка, – имя и адрес отправления. Инструкция требует, чтобы гроб уходил в печь заколоченным, ногами вперед. Нарушение инструкции карается строгим начальством. Все разговоры о том, что покойника тут же раздевают, обирают, снимают с него хорошую одежду, чуть ли не выдирают коронки, – мрачная мифология, сопутствующая смерти. Грузчики гробов отвечают классическому типу могильщиков. Все, что не скажут друг другу во время работы, заколачивая гвозди, – какую женщину имели накануне, какой футбол смотрели по телевизору, какой обед проглотили, – все будет казаться странным, философским, значительным. Ибо их молча слушает из-под крышки третий собеседник.

Смерть ужасна, отвратительна, абсурдна. Невыносима для человеческого разума. Является главным фактором жизни, содержанием этики, веры, искусства. Сознание вращается вокруг смерти, как вокруг черного солнца. Старается ее объяснить, обойти, преодолеть. Убеждает нас в «жизни вечной». Объясняет смерть как досадную мучительную паузу между жизнями земной и загробной. Заполняет эту паузу погребальной музыкой, прекрасной архитектурой церкви, стихами псалмов. Обещает человеку воплощение в другом существе. Или в цветке. Или в лучистой энергии разлетающихся бесцветных молекул, которые соединятся в другой жизни. Человек хочет быть бессмертным в своих детях. В надгробных памятниках. В деяниях рук своих. Он верит в Воскрешение, – либо в чудесное, после Второго Пришествия, когда вострубят ангелы и мертвые восстанут из гробов. Либо через федоровское «общее дело», когда народится просветленное и просвещенное поколение, способное общим деланием воскресить умерших предков, воссоздавая их по остаткам костей, по горсткам пепла, по дуновению души, оставившей невидимый след на речной воде. И если человек не верит в «жизнь вечную», если верит в «вечную смерть», то его земное бытие становится страшной угрозой всему живому. Он, исповедующий безнаказанную религию «однова живем», оставляет после себя в мире жуткую рытвину.

Все фрески и манускрипты, папирусы и пергаменты, все мировые религии и философские школы учат тому, что между земной, несовершенной жизнью, и жизнью вечной, идеальной, где райские яблоки, несказанная красота и блаженство, – между тем и другим стоит стена смерти. Усилия человечества, его непрерывный подвиг направлены на то, чтобы сделать эту стену тоньше. Сблизить земное и небесное. Соединить его в богоподобном человечестве.

Два погребальных труженика с лисьей и оленьей головами, рассказывая анекдот про еврея, толкают каталку к печи. Приближают узкий конец гроба к стальной заслонке.

Конец ритуала, начало индустрии. В крематории день и ночь работают четыре печи. Каждый покойник горит полтора часа. Младенец, не успевший создать свою плоть, сгорает без следа, не оставляя пепла, и родным не выдают урну с прахом. Охотнее всего сгорают тучные люди, как стеарин или чашка с жиром. Плохо горят раковые больные, ибо хищные клетки съели все углеводы, оставив кости и сухожилия. Печь крематория – не «буржуйка» и не «голландка», не камин и не домашний очаг. Это сложная машина, сконструированная в научно-исследовательском институте. Раскаленный газ, воздух подсоса, режим горения, автоматика и электроника, фильтры, экологическая безопасность. Агрегат, которым надо уметь управлять.

Машинист печи, зоркий, сосредоточенный, следящий за пульсирующими электронными цифрами, за разноцветными кнопками пульта. То и дело приближает лицо к огненному глазку, отчего на его лбу начинают скакать красные отсветы.

Он истопник, следящий за работой котлов. Он летчик, управляющий четырьмя раскаленными соплами, ведущий свою огненную машину в бесконечном космосе. Он акушер, принимающий роды смерти. Он таинственный дух в маске человека, кому доверено таинство, заказанное людскому глазу и разумению.

В первой печи, если приблизить зрачок к огненному окуляру, гроб едва тронут газовым факелом, курится, дымится, на нем обгорает материя, начинают обугливаться доски. Он кажется черным бруском, взлетевшим к красному солнцу. В другой печи из распавшихся обугленных досок видно лежащее тело, охваченное белыми брызгами, фонтанами сгорающей плоти, протуберанцами раскаленного газа. В третьей печи, в бело-розовом бушующем пламени – остаток таза, догорающая берцовая кость, раскаленный добела костный кальций.

Приближаю глаз к четвертой печи, и там, среди слепящего огнеупорного кирпича, упираясь головой в потолок, раскрыв крестом горящие руки, с факелом, дующим из беззвучно орущего рта, с красными струями из лопнувших глаз, с пылающей, прогоревшей утробой, смотрит на меня мертвец. Что-то силится мне прокричать.

Померещилось. Без сил отхожу от печи. Читаю защитительную молитву.

Одна из печей прогорела. Газ выключен. Печь остывает. Загрузка второго покойника невозможна, покуда в ней находится первый. Все разговоры о том, что прах многих покойников смешивается, и родственникам выдают обезличенную смесь – неправда. «Один мертвец – один прах» – таков незыблемый демократический принцип крематория, который бы удовлетворил даже такого борца за права человека, как Сергей Адамович Ковалев.

Когда печь остывает, истопник открывает заслонку и длинной хромированной кочергой, напоминающей пушечный банник, лезет в печь. Сгребает пепел в хромированную, заложенную под днищем шкатулку. От прикосновения кочерги печной поддон искрит. На лице машиниста блестящие капли пота.

Остывший прах с недогоревшими костями помещают в мельницу, где с рокотом вращаются стальные шары, напоминающие пушечные ядра среднего калибра. В этой кофемолке прах перетирают в гранулированный, бело-серый порошок, похожий на минеральные удобрения. Порошок пересыпают в пластмассовую капсулу, а потом помещают в глиняную глазированную урну, что стоят на полках в отделе «выдачи заказа», словно горшки в цветочном магазине.

Люди приходят за прахом, забирают урну. Уносят ее, как цветочную вазу, в которой начинает для них прорастать цветок новой жизни. Память об умершем человеке в сердце близкого – это загадочное продление его бытия. Мистическая связь живого и мертвого.

Таинственное общение, которое не прекращается со смертью, но лишь обретает новые черты.

Администрация крематория жалуется, что в последние годы участились случаи невостребованного праха. О чем это свидетельствует? Об очерствлении душ? О нарастании атеизма среди все новых открывающихся церквей и монастырей? Об угасании родов и фамилий, когда за прахом последнего в роде уже некому прийти?

Этот невостребованный прах, составив протокол, ссыпают в земное хранилище во дворе крематория, где в вазонах краснеют живые цветы.

Ухожу из заведения уставший, опечаленный, с остывающим пеплом сгоревших переживаний. Навстречу попадается рыжеволосый, похожий на лиса, рабочий. Не замечает меня. Подбрасывает на ладони вдовью серебряную ладанку с блестящим ручейком цепочки.

Если прийти к крематорию ночью, когда кругом пусто и осенью пахнет соседнее сырое кладбище, то увидишь, как над кубическим зданием разноцветно и бездонно мерцают созвездия. Те, что над трубами, едва заметно, стеклянно дрожат. Это улетают ввысь безымянные молекулы исчезнувшего тела, устремляясь к другим мирам, чтобы войти в состав других галактик, других бессчетных, неведомых жизней.

ПСКОВ ЗЕМНОЙ И НЕБЕСНЫЙ

Я рос без отца, сложившего голову под Сталинградом. И без братьев – мама и бабушка взращивали меня среди голода, разрухи, не давая погаснуть последнему огоньку нашего побитого рода. Псковские друзья были мне отцами и старшими братьями. Теперь, когда их нет на земле, я чувствую их присутствие в себе постоянно, как тайные слезы, любовь, сокровенную веру в бессмертие, в грядущую, нам уготованную встречу. Под стенами Изборской крепости с каменными крестами, бойницами, крохотными, растущими из развалин березами. Или на Труворовом городище, на каменных ступенях маленькой, драгоценно-белой Никольской церкви, куда в жару приходили овцы, и мы, окруженные их пыльными горячими телами, зелеными библейскими глазами, смотрели на озеро с плавающим лебедем. Иногда просыпаюсь и вижу себя молодым в разрушенном коробе Мальского храма. Старательно прикладываю рулетку к щербатым стенам, обмеряю апсиду, проем окна, остатки каменных шершавых столпов. Бережно заношу контуры храма на неумелый чертеж, выполняя поручение любимого друга, реставратора Бориса Степановича Скобельцына, для меня – просто Бори. И он сам вдалеке приближается ко мне по цветущей горе, машет ржаным колоском. Не дойдя до церкви, делает несколько снимков, прицеливаясь в меня стареньким «Киевом», изгибаясь в странный иероглиф, похожий на большого журавля. Выхватывает из сияющего пространства исчезающую секунду, которая ныне, как засушенный цветок, лежит в моей коллекции фотографий, сделанных замечательным художником.

Говорят, что Андрей Рублев внес в русское Средневековье, в пору Московской Руси, лучистый свет Возрождения. Утверждают, что Пушкин под угрюмые своды тяжеловесной Российской империи привнес ослепительную радость Ренессанса. Быть может, в «красной» советской империи, в ее северо-западном уголке, во Пскове, явилось краткое чудо Возрождения, привнесенное в железную музыку жестокого века горсткой ликующих, гениальных людей, к которым принадлежал Скобельцын.

Они вернулись живыми с самой жестокой войны, иные израненные, другие сотрясенные ужасом потерь и страданий. Вырвались опаленные из огнища, не веря в чудо спасения, обожествленные великой Победой, страстно желая восполнить бессчетные смерти, наделенные избыточно энергией павшего на войне поколения. Из окопа – в аудитории ленинградских институтов, а оттуда – во Псков, на закопченные руины церквей, на изглоданные башни монастырей и крепостей, на которых еще виднелось «Мин нет». Вся их страсть и любовь, запоздалое ожидание чуда раскрылись в работе по воссозданию храмов, среди восхитительной псковской природы. Намоленные, с блеклыми фресками стены, их живая неостывшая древность, и Ангел Победы, витавший над русской порубежной землей, возвысили этих людей, многократно умножили их таланты и знания, поместили в них светоносные силы, сделали людьми Возрождения.

Скобельцын неутомимо ходил по псковской земле, исхаживая ее, как землемер. Мерил ее вдоль и поперек длинными, не знавшими устали ногами, словно высчитывал шагами расстояние от церкви до церкви, от горы до горы, от озера до озера, отыскивая спрятанный клад, обозначенный на каком-то, ему одному ведомом чертеже. Я едва поспевал за ним. Глядел, как он шагает, увешанный аппаратами, с полевой военной сумкой, где хранились обмеры дворянской усадьбы или монастырского погоста. Видя, как я устал, он оборачивался красивым, глазастым, загорелым лицом. Белозубо хохотал, бодрил, трунил, звал в цветущее поле, на травяное ветряное городище, в красные сосняки, уверяя, что клад будет найден. И клад открывался.

Часовенка Ильи Мокрого на Печерском тракте, у блестящей струйки ручья, который мелко вилял по равнине, а потом опрокидывался вниз, с кручи, к озеру, питаясь по пути ключами, родниками, донными струями. Наливался, шумел, бурно гремел водопадами, вращал на своем пути пять водяных мельниц с зубастыми сырыми колесами, стуком каменных жерновов, белой ржаной пудрой на спине потного мельника. В часовне теплый сумрак, аляповатый образ Ильи Пророка, вянущий букетик цветов, и Боря, наступив на блестящую воду, фотографирует нашу спутницу, прелестную женщину, выходящую из часовни на свет.

Усадьба Вылышово под Порховом, старинный обветшалый дворец без дверей и окон, с крапивой посреди гостиной, с лопухами, заполонившими кабинеты и спальные, с ласточками, проносящимися сквозь танцевальный зал, где когда-то блистательные офицеры и дамы, заезжие петербургские гости и соседские румяные барышни танцевали котильон и мазурку. Боря фотографирует грифонов среди золотых одуванчиков, на которых пасутся белые козы. Мы идем по аллеям с дуплистыми расщепленными липами. И такая сладость и боль, чувство исчезнувшей, испепеленной жизни, которая никогда не воскреснет. И в просторных весенних полях, среди розовых пашен – озеро, круглое, ярко-синее, наполненное небесной лазурью, и по берегу – разноцветный, как на иконе Флора и Лавра, ходит табун лошадей.

Никольская церковь в Устье, там, где река Великая впадает в Псковское озеро. Белая обветшалая главка выступает из высоких бурьянов. Мы пришли к ней по жаркой низине, где, сложенные из камней, с продырявленными крыльями, стоят ветряные мельницы, похожие на летательные аппараты древности, так и не взлетевшие со своих аэродромов. Сидим с Борей в причаленной длинной ладье. На мокром днище сорванная сырая кувшинка. Он читает мне сонеты Шекспира – о смуглой леди, о чьей-то мучительной безответной любви. И больная сладкая мысль: неужели когда-нибудь, утомленный и старый, я приду к этой церкви и буду вспоминать кувшинку, маленькую книжицу в Бориных загорелых руках, его звучное страстное декламирование и на синей озерной воде медлительные длинные лодки, на которых крестьяне везут с островов накошенные зеленые копна, и лица гребцов – красные при свете низкого солнца.

Мы поднимаемся по крутым ступеням в каменной толще псковского Троицкого собора. Ступень за ступенью под кровлю, под толстенные деревянные балки, пугая голубей, по шатким деревянным лестницам, под самые купола, в горячем смуглом сумраке. Он хочет сделать снимок из-под крестов, из неба, и мы совершаем долгое мучительное восхождение, задыхаясь, хватаясь за сердце, страшась падения в душную мглу, сквозь трескучее дерево ветхих перекрытий и лестниц. Попадаем в накаленный шар жестяного мрачного купола. Открываем оконце в обшивке. И сияющий ветряный мир врывается в сумрак – блестят озера и реки, белеют храмы, вьются в полях дороги. Мы под крестами, среди свиста стрижей, тугого ароматного ветра. Возносимся на золотых куполах, как на воздушных шарах, ликующие, пережившие внезапное, небывалое счастье, любовь к этой неоглядной родной земле, над которой летят наши любящие бессмертные души.

Земля, по которой ходил Скобельцын, открывала ему свои сокровенные долины, ручейки, небывалые просторы, разноцветные каменья, придорожные кресты, заросшие лесом, брошенные монастыри и погосты, тускло-золотые иконостасы, шумные ливни, падающие в цветущие льны, сахарно-белые льдины, плывущие по Великой вдоль стен Мирожской обители, бесконечную красоту облаков над шатрами кремля, над крестьянскими избами, над разливами вод у Залита, когда из облака вдруг падает прозрачно-синий шатер лучей, шевелит лопастями, как Божьими перстами, словно ищет кого-то, пока не загорится ослепительно белый, на зеленой горе, псковский храм. Земля искала своего певца, своего художника – и нашла его в моем друге. И он сам, ленинградец, горожанин, уроженец иной культуры, иной имперской идеи, неустанно пылил по псковским проселкам, отдыхал на сеновалах, пил из ручьев и колодцев, покрываясь смуглым загаром, белесой пылью, тусклой сединой. С каждым походом, с каждым рисунком и фотоснимком, с каждой обмерянной и отреставрированной усадьбой и церковью становился сыном этой земли, ею самой. Питался ее тайными животворными силами, говорил ее таинственным живым языком.

Когда я смотрю на картину Рериха «Пантелеймон Целитель», писанную на мальских горах, где чудный старец идет над озером среди разноцветных трав и камней, я вижу Борю, – прислонился к огромному нагретому солнцем камню, с которого вспорхнула малая бесшумная птичка.

Во Псков, полюбоваться на храмы, приезжали из других городов ревнители старины – архитекторы, писатели, студенты. Скобельцын водил их по городу, как проповедник, открывая их жаждущим, наивным душам таинство веры. Вел по Запсковью, Завеличью, увозил в Изборск и Печеры. Из его уст они слышали имена церквей, как имена псковских посадских. Василий-на-горке, Николасо-Усохи, Илья Мокрый, Никола-на-городище. Он говорил о церквях, как говорят о людях, – о живых, одушевленных, неповторимо разных, со своим нравом, характером и судьбой, проживших долгий век среди озер, облаков и зеленых нагорий.

В первые годы нашей дружбы он не был религиозным. Не веровал в канонического Бога. Не трактовал храм, как образ Мироздания, вместилище Божественной идеи, чувствилища, через которое вставшие на молитву люди познают Бога Живого. Он рассматривал церковь как техническое, архитектурное сооружение. Оценивал его геометрию, конструкцию столпов и сводов, крепость замковых камней, прочность и надежность барабана, устойчивость апсид, гармонию закомор. Он видел в храме акустический прибор в виде голосников – вмурованных в стены глиняных сосудов-резонаторов, усиливающих глас поющих. Исследовал оптику храма, когда в оконца, на разных высотах, в разное время дня, проникал в церковь луч солнца – на восходе, на закате, в сияющий полдень. В подклети он искал валуны, не подверженные действию грунтовых вод и подземных ключей. В звонницах, много раз перестроенных, отыскивал первооснову, созвучную с изначальным замыслом.

Но инженер, архитектор, любивший в институте рисовать самолеты и корабли, он был художником, ощущавшим красоту храма. Чудо его появления. Божественную простоту, рукотворность. Теплоту слепленных руками стен, напоминающих беленые русские печи. Человекоподобие – выпуклые груди апсид, округлая шея, крепкая, ладная голова, мягкие складки одежд, которые у земли соединяются с зеленой травой. Он ощущал абсолютную точность, с какой был поставлен храм, соединяющий гору, реку и небо. Необходимость, неизбежность, с какой архитекторы древности завершали сотворенный природой ландшафт.

Он реставрировал церковь. Возвращал ей первозданный облик. Перед этим просиживал в архивах, рылся в церковных книгах, перелистывал летописи и воспоминания земских краеведов. Мерил, делал чертежи, рисовал, фотографировал, прежде чем позвать каменщиков, плотников, кровельщиков, возвести вокруг развалин строительные леса и начать реставрацию. Каждая воссозданная им церковь – это Лазарь Воскрешенный, к которому прикоснулись любящие, чудодейственные руки Скобельцына. И повторяя работу своих верящих, религиозных предтеч, благоговея перед ними, перед их созданием, перед божественной природой, он, храмоздатель, испытывал религиозное благоговение перед жизнью, в которой через Истину, Красоту и Добро проявляется Божество.

Через много лет его отпевали на старом псковском кладбище. Сквозь синий кадильный дым я смотрел на его строгое неживое лицо, на бумажный венчик с поминальным напутствием, что обрамлял его холодный лоб. И было в нем странное сходство с церковной главой, по которой неведомый псковский мастер пропустил бегущую строчку орнамента.

Скобельцын был из древнего дворянского рода. Генеалогическое древо, начертанное его острым витиеватым пером, выводило род Скобельцыных из постельничих или сокольничих Алексея Михайловича. Он был племянником известного физика Скобельцына, открывателя «элементарных частиц», обласканного Сталиным. Борин аристократизм, как у многих родовитых русских людей, проявлялся в глубоко почтительном, любовно-сердечном отношении к народу, с которым вместе своевал страшную войну, где не раз закрывал глаза молодым крестьянским парням и усталым деревенским мужикам. Народ был для него такой же основополагающей, божественной категорией, что и Природа, Архитектура, История. Его любили в деревнях, открывали перед ним двери, пускали на постой, подносили крынку молока и ломоть хлеба, охотно отвечали на его выспрашивания, вешали на стену его фотографии, где хозяева были изображены в своих садах и огородах, у сельских храмов, в окружении деревенской родни. В его коллекции снимков вслед за крепостями и монастырями следовали псковские люди, потомки тех, кто строил Псков из крепкого известняка и песчаника.

Рыбаки, вернувшиеся из озера со снетковой путины, черные от солнца, выволакивают на берег влажные огромные сети, развешивают по заборам, кольям, кустам, и тогда весь остров Залит становился похожим на рыбину, попавшую в прозрачную сеть, вместе с избами, кручами, острием колокольни. Рыбачки, счастливые, дождавшиеся мужей, топят бани, достают белое мужичье белье, ставят на стол бутылку водки.

Кузнецы, бородатые, блестящие, потные. В фартуках, с перевязями на лбах. Один клещами держит на наковальне сияющую, прозрачно-белую подкову. Другой бьет ее точным коротким ударом. Даже на снимке слышен звенящий звук, видны пернатые искры. В полукружье каменной кузни, на свету, виден привязанный жеребец, тревожно навостривший уши, и бескрайняя, как на картинах итальянцев, даль с озерами, реками, темнеющими на воде челноками.

Косари в вольных навыпуск рубахах, по пояс в цветущих бурьянах. Художник уловил моментальную силу взмаха, напряженье выставленного крутого плеча, шелест падающих стеблей, мокрый блеск косы, влажную сочную кипу, в которую погрузилось железо. И крестьянское лицо, одновременно удалое и усталое, яростное и смиренное, как у пехотинца, у ратника, в извечных трудах и сраженьях.

Пожалуй, таких лиц теперь не сыскать – кажутся мельче, суетней и нервозней. Или это мастер осветил их своим благоговением и обожанием. Нарисовал их просветленной оптикой. Донес до наших дней исчезнувшее, одухотворенное время.

Мы останавливались в Малах у кузнеца Василия Егоровича. Целый день гремел железом, краснел лицом над горном, раздувал сиплые, дующие пламенем мехи. Жена его Екатерина Алексеевна – на колхозных полях, на сенокосах, на комариных болотах, где резали на зиму торф, выкладывали его сырыми ковригами. Мы с Борей обмеряли развалины Мальской церкви – шелушащийся каменный свод, поросший сладкой, растущей на камнях земляникой. К вечеру кузнец усаживался в саду под яблонями и мастерил большой жестяной крест, заказанный ему в соседнем селе, где случились недавние похороны. Крест собирался из витых полосок, завитков, жестяных цветков, сваривался, спаивался, свинчивался. Был похож на узорный прозрачный куст, увитый вьюнками, горошком, повиликой, с бутонами и побегами. Такими крестами, изделиями кузнеца, были уставлены окрестные погосты, напоминавшие кустистые заросли. Василий Егорович, простукивая молоточком, рассказывал нам о своем житье-бытье, расспрашивал о разных разностях. И почему-то каждый раз сводил разговор к Индии. Он мало где побывал, разве что во Пскове да в Тарту, и никогда в Москве. Но мечтал побывать в Индии, как мечтали наши предки посетить сказочное Беловодье. Должно быть, в этом мальском кузнеце жил Афанасий Никитин, или Марко Поло, или Васко де Гама. Поневоле привязанный к крохотному кусочку псковской земли, свою мечту, свое сказочное упование он воплощал в чудесном изделии, в железном кресте, одухотворяя его, превращая из железа в растение. Мы отдыхали от дневных трудов, говорили об Индии, сквозь прозрачный крест синело мальское озеро, за черной рыбацкой долбленкой тянулся стеклянный след, и яблоки над каменным колодцем были золотые, как в райском саду.

Спустя тридцать лет я побывал в Малах. Нашел на церковном кладбище могилы кузнеца и его доброй жены. Помянул горькой чаркой. Поставил свечу. И крест над могилой был, как серебряный куст, в повители вьюнков и горошков, и озеро с темной лодочкой голубело сквозь витые узоры.

Не один Скобельцын был певцом и ревнителем псковской земли. Но и его друг – реставратор Всеволод Петрович Смирнов, воссоздатель кремля и Печер, отковавший медный прапор, что гремит на ветру под стенами Давмонтова города, отчеканивший образ Великомученика Корнилия, что вмурован в стену Печер, – мудрец, весельчак, труженик, своей могучей статью похожий на Покровскую башню, его любимое детище на берегу Великой. И конечно же, Гейченко – кудесник, ревнитель, поднявший из праха Михайловское и Тригорское, однорукий инвалид Великой Войны, озаренный Пушкиным, как Ангел Хранитель с одним крылом, выросшим на месте оторванной руки, витавший над Соротью и городищем Воронич. И Творогов – собиратель рукописей, хранитель усадебных библиотек, знаток старины, склонявший свои пыльно-серебряные тяжелые кудри над рукописными житиями. И археолог Гроздилов, приезжавший каждое лето из Эрмитажа копать древний Псков, его полуистлевшие деревянные мостовые, полусгоревшие черные срубы, каменные фундаменты исчезнувших храмов, мечтавший, вслед за новгородцами, найти берестяную грамоту, – нашел, наконец, под слоем вековых отложений начертанное на бересте послание. И Лев Павлович Катаев – московский архитектор, друживший, как и я, со Скобельцыным и Смирновым. И ленинградский писатель Радий Погодин. И московский художник Петр Оссовский, попавший однажды на остров Залит и с тех пор по сей день рисующий его камни, кручи, лодки, небесные знамения, неведомые, встающие над островом светила, загадочные письмена, всплывающие на неоглядных водах. Сюда приезжал Лев Гумилев, войдя в псковское братство, здесь, в Пскове, проверявший свою теорию пассионарности, когда вдруг из космоса упал прозрачный таинственный луч на обгорелые руины и унылые пепелища и явил на свет когорту неистовых, неутомимых творцов, создавших заново чудный град.

Псков тех лет был центром притяжения для всей культурной России. Всяк побывавший здесь встречался с чудом. Словно огромный голубой мотылек легко касался его крылом, и он, преображенный, уносил легчайшую пыльцу, делавшую его человеком «не от мира сего». И я, постаревший, на своем утомленном лице, несу драгоценные пылинки, оставленные псковским голубым мотыльком.

Это была удивительная пора в истории Родины, когда страна, исцелившись от огромных хворей и бед, отдохнув от надрывных трудов, вдруг расширилась в высоту и глубину. Устремилась в пространственный Космос, строя космодромы, ракеты, космические корабли, научая первых своих космонавтов. И одновременно, сделав глубокий вздох, устремилась в Космос духовный, в свою историю, веру и красоту. Два эти Космоса готовились встретиться – ракеты, похожие на белые колокольни, и соборы, стремящие в лазурь свои кресты и маковки, – сулили стране небывалое будущее. Гагарин, Леонов, Титов были космонавтами материальной Вселенной. Скобельцын, Смирнов, Гейченко были космонавтами духовной России. Выразителями высшего смысла русской истории.

Люди эпохи Возрождения – это не святоши, не схимники, не унылые книжники, а страстные деятели, дуэлянты, творцы. Кисть сменяла кинжал, философский трактат приходил на смену политическому воззванию, любовные истории перемежались с путешествиями, опыты в лабораториях не мешали мистическим религиозным прозрениям. «Псковское возрождение» не было исключением. Среди лазурных озер, крепостных стен, богооткровенных икон мои друзья яростно и неутомимо работали, любили прекрасных женщин, состязались, ревновали, схватывались в жестоких спорах, ссорились насмерть. Снова мирились, устраивали пиры на деревянных столах при горящих чадных светильниках, напивались допьяна, издевались над партийными самодурами, не щадили монастырских лицемеров, и все их бытие было нескончаемым творчеством, неусыпным трудом, после которого оставались возрожденные храмы, чудесные картины, кованые светильники, фотовыставки, напоминавшие развешанные по стенам скрижали, где языком фотографии были начертаны заветы и заповеди псковской земли.

– Не спи, не спи, художник, не предавайся сну, у времени заложник, у вечности в долгу! – будил меня по утрам Боря, подымая из зеленого душистого сена на каком-нибудь деревенском сеновале, и начинался наш огромный, светоносный, похожий на подсолнух день, когда мы вновь пускались в странствия, пили из ручьев студеную воду, пробирались по болотам, пугая журавлей, к развалинам Крыпетского монастыря, по пути читая стихи, споря до крика, приходя к согласию над розовой полевой геранькой, у каменного придорожного креста, под темным небом с белыми лучистыми звездами.

Два друга и единомышленника, Скобельцын и Смирнов, два художника, соседи по дому, сослуживцы по реставрационным мастерским, почетные граждане города Пскова, окруженные поклонниками и поклонницами, принимавшие в оба своих дома паломников из обеих столиц, пример для творческого подражания, образец бескорыстного служения и братского единения, – оба они вдруг поссорились вдрызг, так что не переносили друг друга на дух, не разговаривали, перебегали при встрече на другую сторону улицы, приходили в ярость, когда остальные друзья хотели их примирить, за глаза осыпали друг друга беспощадными, без выбора слов, упреками.

Природа этой ссоры была неясна, поводы ее были пустячны. Быть может, она гнездилась в стремлении каждого быть единственным выразителем «псковской идеи», в единственном числе представлять ее перед миром. Двум художникам и творцам было тесно в одном городе, в одном историческом времени, и они, повторяя горький опыт предшественников, впали в желчное, изъедающее неприятие друг друга.

Мы, их друзья, горевали. Поклонники, создавшие миф о «псковской гармонии», о «райском бытие», о мудрецах и философах «псковского братства», кручинились, сетовали. Кончилась гармония, кончился Ренессанс. Наступили сумерки. Все затмили близкие неизбежные беды, надвинувшиеся на страну. Оба старились, болели, тускнели лицами, погружались вместе со всей остальной страной во мглу.

Так было угодно Кому-то, Кто вывел их живыми из кромешной войны, привел обоих во Псков, указал перстом на святые руины, простер над ними благословляющую длань, сделал творцами, счастливцами, обладателями богооткровенных истин, а потом разлучил, разделил, поставил между ними стену повыше стены Довмонтова города – так было угодно Судьбе, чтобы оба в одно время оказались в одной больнице, на разных этажах, сраженные одной и той же болезнью.

Боря умирал, впадал в забытье. В краткие минуты просветления тужил о незаконченной выставке, о жене и детях. Снова, усыпленный наркотиком, погружался в сумеречность, не узнавал никого. За полчаса до кончины к нему спустился Смирнов. Уселся на край кровати, глядя на бредящего, отходящего друга. На краткий миг Боря пришел в себя. Узнал Смирнова. Не имея сил говорить, протянул ему руку. Тот принял ее. Держал в ладони, пока Боря не испустил дух. Они примирились в последние минуты перед Бориной смертью, за которой следом пришел черед и Смирнова. И это тоже было угодно Богу, в этом было назидание, притча о жизни и смерти, которую мы, покуда живые, непрерывно разгадываем.

Эпоха псковского Ренессанса кончалась вместе с другой, огромной эпохой. Два Космоса, в которых отыскивала себя страна, – Космос материальной Вселенной и Космос бесконечного Духа – не встретились. Перестройка, перестраивающая рай в ад, мощь в бессилие, державу в мусорную яму истории, подходила к своему триумфальному завершению. Боря мучился физически и душевно, объясняя свой телесный недуг болезнью страны. Работал, как никогда, готовил выставку за выставкой, систематизировал свой огромный фотоархив, записи, письма. «Прибирал горницу», перед тем как уйти.

С Левой Катаевым мы приехали к нему во Псков и втроем отправились в Устье, где на круче, сияющими очами в Псковское озеро, стояла белоснежная Никольская церковь, любимое творение Бори. Длинная старая лодка лежала на берегу носом в бурьяне, ветхой кормой в голубом мелководье. Быть может, в ней много лет назад мы сидели с Борей, и я слушал сонеты Шекспира, и мимо краснолицые гребцы везли в ладьях копны зеленого сена.

Мы сели втроем в лодку. Мимо проходил случайный прохожий. Боря передал ему аппарат, попросил сделать снимок. «Ладья отплывающая» – так называю я этот снимок, где двое из нас уже уплыли в бесконечный разлив, и только я задержался, терпеливо жду перевозчика, всматриваюсь в блеск вод, где исчезли мои друзья.

Борю хоронили поздней морозной осенью на старом псковском кладбище. Гроб стоял у открытой могилы. Священник служил панихиду. Мерцала в стаканчиках поминальная водка. Боря лежал среди кипы замерзших пышных цветов, строгий, с серебряной бородой, отчужденный от нас. Внезапно, сквозь кадильный дым, песнопения, колыханье толпы, из неба прянул голубь. Слетел прямо в гроб. Встал на груди у Бори. И это было чудо, это было знамение. Продолжение притчи о Жизни и Смерти и о грядущем Воскресении. «Святой дух», – тихо сказала женщина.

Через много лет я явился в Псковско-Печерский монастырь. Прошел сквозь надвратную церковь Николы, столь любимую художником Рерихом, где сейчас, в теплом сумраке, мягко пылают лампады перед образами иконописца Зенона. Спустился по брусчатке «кровавой дорогой», по которой Грозный Царь нес на руках обезглавленное тело Корнилия, обагряясь кровью, ужасаясь своему злодеянию. Монастырь поместился на дне глубокой промоины, на ручье, и стены его и башни, подымаясь на обе стороны вверх, образуют подобие могучих крыльев. Сама же птица – разноцветная, перламутровая, сидит внизу, на гнезде. Готовая взлететь, тянет к солнцу сияющие купола, волна за волной, дышит белизной, синевой, золотыми звездами, прозрачными, как лучистый дождь, крестами. Ликование, радость. Яблоки наливаются в высоком монастырском саду. По лестнице вниз спускается процессия монахов, черные клобуки, мантии, тяжелые бороды. Настоятель несет впереди золоченый потир. Шествуют, словно спускаются с небес. Погружаются в зелень густых деревьев. Исчезают, словно проходят сквозь монастырские стены в окрестные поля и леса, в бесконечность, не касаясь земли, неся перед собой золоченый лучик света.

Звонница – белый каменный великан, держит в могучих руках гремящие колокола. Монахи с земли тянут вервие, раскачивают тяжелую медь. Действуют ногами, вставляя стопу в ременную петлю. Бьют руками, натягивая крученый канат. Качаются огромные, редко ухающие компаны. Им вторят средние, в зеленой патине, с отлитыми надписями, образами, заполняя ровным гулом промежутки грозных ударов. Часто, радостно, посылая к солнцу счастливые звоны, торопятся те, что помельче. И совсем уже малые, как бубенцы, развешенные на слегах и перекладинах, рассыпаются под ударами молоточков, коими ловко играет монах. И все это расплывается густыми волнами звука, воспаряет сочными фонтанами, летит брызгами, сыплет сверкающей пылью, повергая дух в счастливое изумление, в ликование. Молодой синеглазый монах подоткнул рясу, давит ногой в ременную петлю. Воздел к небу счастливое молодое лицо.

Из-под этих звонов, золотых куполов, солнечных ликующих деревьев вхожу в пещеры. Погружаюсь в гору, во тьму, сырость, хлад, неся перед собой тонкую робкую свечку. «Богом сданные пещеры», катакомбы первохристиан источили гору, изъели песок, изветви-лись потаенными ходами. Сюда много лет назад мы спускались с Борей, чтобы исследовать подземные кладбища, братские погребения, могильные опочивальни в песчаных стенах, куда укладывалось тело воина, погибшего при осаде монастыря, прах почившего монаха, бездыханная плоть усопшего князя или поместного дворянина. Долбленую нишу прикрывали песчаной плитой с выточенными письменами или глиняной керамикой с зеленой глазурью. Боря неутомимо, сотня за сотней, фотографировал надгробия, чтобы потом знатоки церковнославянских текстов расшифровали надписи, составили опись уникального некрополя. А я уходил в глубину пещер. Подносил свечу к провалу в стене, где от пола до потолка один на одном стояли гробы. Верхние, еще сохранившие древесный цвет, плющили своей тяжестью нижние, черные. Эти горы гробов, наполненные прахом и костями живших до меня поколений, среди которых под спудом лежали Адам и Ева, вызывали не страх, а таинственное волнение. Как на иконе «Сошествие во Ад», сюда, на эти гробы, сквозь толщу горы спустится светоносный Христос. Протянет руку, подымая из праха мертвецов, возвращая в пустые глазницы радостный блеск глаз, одевая голые черепа пышным шелком волос, покрывая черные кости живой нежной плотью.

Перед приездом в Печеры я совершил поминальное странствие по Псковщине. Поклонился могиле Пушкина. Печально полюбовался на остатки усадьбы Кутузова. Побывал в местечке Чернушки, где Матросов кинулся грудью на дот. Проплыл на моторке у Вороньего камня, где на льду сражался с тевтонами Святой Александр. В десантной дивизии постоял у памятника Шестой героической роты. На могилах друзей осушил поминальную чарку. Купался у Устья, смотрел с воды на чудный, воссозданный Борей храм.

Псков стал иным, порубежным. Чужие дивизии вот-вот подойдут под Изборск. Страна уменьшилась, ослабела. Горемычный, тающий народ приуныл. Только Москва, как ночная танцовщица, бросает в русские сумерки разноцветное павлинье зарево, которое из провинции смотрится как сполох беды. У Москвы нет идеологии, нет заботы о России, нет слов для народа. Но они есть тут, во Пскове.

На псковских землях живут два православные старца – Иоанн Крестьянкин и Никола Залитский. Здесь, в глухой деревушке, удалившись от мира, пишет дивные иконы монах Зенон. Здесь живут и работают талантливые художники, умные литераторы, помнящие Скобельцына и Смирнова. Кому, как не им, осмысливая древнюю и недавнюю историю Пскова, его жертвенность, стоицизм, радостное миросознание, – кому, как не им, возгласить слово Русской Победы, идею Русского Воскрешения. Это слово на устах, вот-вот разразится.

Я стою один глубоко под землей. Свечка моя погасла. Вижу, как вдалеке, на перекрестке ходов, монах ведет богомольцев. Слышится негромкое пение. Загораются огоньки и гаснут. Кажется, под землей один за другим летят тихие светляки.

Смотрю на вереницу огоньков, протекающих в царстве пещер. Слабо озаряются лица. Крестьяне соседних селений. Богомольцы с дальних приходов. Кузнец Василий Егорович держит свечку в большой тяжелой руке. Жена его Екатерина Алексеевна с легкой птичьей походкой. Монахи, что убиты на стенах, отражая Стефана Батория. Пушкин наклонил к огоньку кудрявую голову. Князь Александр Невский в плаще и доспехах. И князь Михаил Кутузов с перевязью на правом глазу. В этой веренице, коей нет конца, среди ратников и пехотинцев вижу Александра Матросова в изорванном пулями бушлате. Вижу «красного» ополченца, разбившего наступавшее воинство кайзера. И Шестая десантная рота, строгие, истовые, с автоматами, в бинтах, в камуфляже. Проходят Боря, Сева и Лева, три одинаковых, мягко проплывших свечки. И мой отец, лейтенант, павший в Сталинградском сражении. Экипаж погибшего «Курска», все как один, с легким свечением лиц. И я сам, молодой, почти отрок, иду среди них, боясь загасить свечу. И ведет нас Ангел с голубыми крылами, прохожий на лазурного мотылька. Лицо Ангела, прекрасное, чудное, кажется мне знакомым. Где я видел его? На рублевской «Троице»? На картине Чимабуэ? Или это тот самый прохожий, что набрел на нас, сидящих в старой ладье, сделавший снимок на память?

Погибший моряк «Курска» написал в предсмертной записке: «Не надо отчаиваться».

Я не отчаиваюсь. Мне не страшно в русской святой катакомбе. Нас ведет Ангел с голубыми очами. Не в подземный Ад, а в небесный Рай, где в саду поспевают яблоки, золотятся главы соборов и звучит немолчное колокольное пение.

«ДУХ ДЫШИТ, ГДЕ ХОЧЕТ…»

Московские, в липком асфальте, дворы среди каменных стылых теснин, на которых в утренней мгле зажигаются первые мутные окна. Неопрятные, в коросте и слизи, мусорные баки, неуклюже и грязно поставленные среди рассыпанных бумаг и разбитых бутылок. Жильцы, заслоняясь от промозглого ветра, проходят мимо помойки. Брезгливо швыряют свернутый кулек, опрокидывают мусорное ведро, выпугивают из железного короба злобную кошку или трусливую безобразную крысу. Торопятся обратно в тепло, в квартиру, отмывая руки душистым пенистым мылом. К помойке, едва различимые в сумерках, проскальзывают странные существа, то ли женщины, то ли мужчины. С бородами из-под бабьих платков. В мужицких бутсах из-под мятых юбок. Наклоняются над мусорными контейнерами, роются. Вытягивают какую-то ветошь, складывают в сумки винные и пивные бутылки. Выискивают старую обувь, изношенную одежду, поломанный абажур, испорченный электрический чайник. Поодаль, светя голодными зелеными глазами, смотрят на них бездомные кошки. С грохотом, крутя оранжевой вспышкой, озаряя двор слепящими фарами, вкатывает во двор мусороуборочная машина, уродливая, горбатая. Здоровенные мужики в рукавицах двигают лязгающие бачки, цепляют к погрузочному устройству. Машина подымает мусорный бак, опрокидывает в черный раскрытый зев его содержимое. Дым, грохот, крики. Липкие потеки. Хромированный блеск пневматики. Машина набивает стальное брюхо отходами человеческой жизни. Чавкает, жует, замыкает их в металлическом кожухе. Светя фарами, разбрасывая рыжие вспышки, покидает двор. Пропадает в туманных мерцаниях проснувшегося огромного города.

Город проживает свои очередные, отпущенные Богом сутки. В чешуйчатом блеске Садового кольца, в розовом видении Кремля, в белых, как опустившиеся облака, окраинах. Работает на заводах, ест в харчевнях, изобретает в институтах и лабораториях. Упорно и многошумно создает законы в парламенте. Пишет картины, молится в храмах, считает деньги. Болеет, предается разврату, озаряется пожарами, вспыхивает фейерверками празднеств. В блеске ночных витрин, в озаренных, как прозрачные льдины, дворцах, среди радужных, словно павлиньи перья, казино, понемногу утихает. Укладывается на боковую, совокупляется, родит младенцев, закрывает глаза старикам. Сбрасывает с себя прожитые сутки, отдавая их на истребление безымянному бесконечному времени. Превращает семейные трапезы в отходы помоек. Научные диспуты – в отбросы незавершенных мыслей. Порывы вдохновения – в подмалевки неудачных картин. Благородные страсти и помыслы – в израсходованный мусор несостоявшихся идей и переживаний.

Как избавляется город от своих отходов, ежесуточно сбрасывая с себя мертвую кожу бытия, выползая из-под нее, как змея, проскальзывая торопливо в новый день? Как живое распоряжается мертвым? Как бытие, помещаясь на искрящейся тонкой кромке, отбрасывает от себя огромный остывающий шлейф изглоданной и оскверненной материи?

Мчатся по городу «мусоровозки» среди драгоценных иномарок, роскошных лимузинов, лакированных кабриолетов, выполняя угрюмые каждодневные маршруты. К мусоросжигательным заводам, что на окраинах, вдоль Кольцевой дороги. И на дальние кладбища отходов, «полигоны», где накопленные за день отбросы погребаются в котлованы.

На заводах, в газовых французских печах, сжигаются отходы больниц, мясокомбинатов, вивариев. Зараженная гнойная вата, кровавые тампоны операционных, ампутированные конечности, органы паталого-анатомических вскрытий, трупы подопытных собак, не идущие в переработку жилы забитых быков. Все, что насыщено болезнями, трупными ядами, источниками опасных инфекций. Печи обращают отходы в пар, в костную муку. Фильтры улавливают токсины. В атмосферу города излетают прозрачные водяные испарения, как незримые слезы убитых животных.

Иногда к «истопникам» обращаются со смиренными просьбами хозяйки умерших собак и кошек. Облаченные в траур, исхудавшие от горя, приносят обернутые в саван трупы дорогих домочадцев, с кем прожили в московских квартирах долгие годы, привязались к ним, как к членам семьи. Просят кремировать труп и вернуть «пепел милый», протягивая «истопнику» конверт с деньгами. Их просьбы охотно выполняются. Им отдается маленькая урна с теплой золой. Быть может, скоро, невдалеке от людских крематориев возникнут крематории для умерших домашних животных, где гробик с сиамской кошкой или спаниелем будет встречать служительница ритуального зала, произносить надгробную речь, утешая хозяйку, и под тихую музыку мертвый зверь исчезнет в траурной арке, приобщаясь сонму звериных душ. А урна звериного праха пополнит колумбарий с изображением кошек, собак и птиц.

Второй маршрут – от московских дворов, от продовольственных магазинов и рынков, за Кольцевую, по шоссе, за Москву, мимо деревень, перелесков, в закрытое, невидимое постороннему взору место, именуемое «полигоном», где днем и ночью ведется изнурительная борьба с лавиной отходов, напоминающих сползающий с Антарктиды ледник.

Место для «полигона» тщательно ищут геологи, в стороне от людских селений, подыскивая ложбину, чье дно покоится на глинистых породах, непроницаемых для воды. Такую ложбину углубляют, вычерпывают из нее почву и грунт, до глинистой толщи, сквозь которую не просочится влага, сохраняясь в этом огромном глиняном блюде. В ложбину вживляются бетонные дырчатые трубы, как на полях ирригации, протачиваются дренажи и желоба, по которым потекут зловонные ядовитые фильтраты. Их соберут в стоки, направят на станции очистки, обезвредят и выведут на поверхность, где их испарит солнце и развеет ветер. Мусор станут валить слоями, обезвреживать химикатами, прессовать тяжелыми катками, засыпать прослойками почвы, вновь закладывая начинку отходов, как в пирожном «Наполеон», покуда ложбина не переполнится. Тогда «полигон» законсервируют, засыплют плодородной почвой, посадят деревья, и через десяток лет на месте смрадного хранилища зазеленеют молодые дубравы и рощи. Но и тогда контролеры не перестанут брать анализы окрестных земель и вод, пробы воздуха, где все еще могут присутствовать молекулы ртути или кадмия, корпускулы радиоактивных металлов. «Полигон» – это химическая машина, заложенная инженерами в биосферу. Нечто среднее между аэродромом и мелиорированным полем, где в природу возвращается изнасилованная человеком материя.

Человечество борется со своими отходами, ведя беспощадную, с неизвестным исходом, войну. В мартены падают искореженные, отжившие машины, обломки бесчисленных механизмов, чтобы в кипятке расплавленной стали, в бесцветном слепящем свечении обрести новое воплощение. Кладбища и крематории принимают бессчетных мертвецов, как ворохи облетевшей древесной листвы. На свалки вывозится нескончаемый мусор человеческого общежития, чтобы в нем не утонули шатры кремлевских башен и шпили высотных домов. Храмы, где молится засоренная грехами душа, есть своеобразная очистительная станция, где возвращается чистота замусоренному духу, а батюшка-исповедник, выслушивающий на тайной исповеди чудовищные темные тайны, – есть своеобразное вместилище духовных отходов, которые отравляют и сжигают скорбящую душу священника.

Революции, словно бури, пропалывают гнилые корни мертвых слоев и классов, очищают забитые поры жизни, давая народам свежий глоток истории.

Если согласиться с этими аналогиями, то храм, где из «бесноватых» изгоняются миазмы духа, и «полигон», где уничтожаются миазмы материи, уравниваются в своем назначении. Гревская площадь в Париже, где отсекли голову королю Людовику, ничем не отличается от бетонной площадки «полигона», куда подкатывают один за одним мусоровозы, похожие на огромные липкие гильотины.

Они несутся ревущими вереницами на «полигон» по утренней бетонке. Ведомые молдаванами, татарами, мордвинами, приехавшими в Москву на заработки из захолустных, охваченных безработицей селений. Изможденные, работающие на износ, торопящиеся совершить как можно больше ездок, гонят свои зловонные экипажи, считая часы, перевезенные тонны, заработанные деньги. Останавливаются перед шлагбаумом, где стражи «полигона» проверяют накладные, дабы не было несанкционированного груза. Процеживают содержимое контейнеров радиометрами, чтобы, не дай Бог, в мусоре не затерялся изотопный источник или железяка с наведенной радиацией. Разгрузка мусора на свалке ведется в присутствии наблюдателя, чтобы не просмотреть укрытый под отходами безымянный труп или использованный при убийстве ствол. Конфискованный таможенниками контрабандный товар – сигареты, консервы, куриные окорочка, как правило, недоброкачественные и отравленные, уничтожаются по акту. Сжигаются нарядные, с золотым ободком, пачки «Данхилл», источая зловонье клозета. Закатываются тяжеловесным катком банки с сельдью, брызгающие рыжей сероводородной струей. Воздух над «полигоном» туманится смрадом разложения, сыростью распада. В нем витают бесчисленные стаи птиц – чаек, ворон, воробьев, кормящихся у «синильного моря» свалки.

С горящими фарами, запаленный, потный, подкатывает горбатый мусоровоз. Водитель в кабине, черный, зазубренный, в грубом комбинезоне, жмет рычаги. В хвосте грузовика медленно растворяется заслонка, и оттуда выдавливается огромный спрессованный брикет мусора. Валится на землю, распадаясь, окутываясь паром. Следом – вторая машина, третья. Мусорные кубы выпадают из железного парного лона, словно машины в муках рожают. Но младенец тут же разрушается на рыхлые комья тряпья и объедков, и оранжевые тяжелый бульдозер ровняет груды, давит катками, прессуя чавкающий зловонный пласт.

Всматриваюсь в ворох мусора. Порванные разноцветные упаковки стирального порошка. Грязно-прозрачные целлофановые обертки. Раздавленные пластмассовые бутылки из-под пива. Капустные вялые листья. Разодранная, с остатками молнии, сумка. Консервная банка с блестящей металлической кромкой. Гнутая спинка поломанного старого кресла.

Служители «полигона» по виду мусора определяют, из какого района Москвы он доставлен. Богачи в элитных домах используют дорогие продукты в иностранных упаковках, банки с оливками, деликатесы в обертках, и в мусоре богачей можно отыскать почти новые, с малыми изъянами, предметы домашнего обихода, которые не ремонтируются, а выбрасываются, тут же заменяясь новыми. Бедные, рабочие микрорайоны почти не используют оберток, там – одни очистки, рваные газеты, доломанные до неузнаваемости предметы, истрепанные детские игрушки, изношенная до дыр одежда.

Если остановить взгляд на отдельном фрагменты мусорной кучи, мысленно обвести его рамой, то получится картина художника-модерниста – поп-арт Татлина, кубический этюд Пикассо.

Крупная, ярко-красная упаковка с зеленым английским словом. На нее наложился засохший букетик цветов. Тут же – металлически-рыжая, изрезанная ножом консервная банка. Из-под нее выглядывает излохмаченный шелковый абажур. На оранжевом грязном шелке покоится иссохший, из костей и перьев, труп голубя-сизаря. Хоть сейчас помещай в дорогую итальянскую раму, вывешивай на выставке современного искусства, у Марата Гельмана или в «Вельте», и множество искусствоведческих статей в «Коммерсанте», «Итогах», «Независимой» прославят шедевр неизвестного мастера, который устало сидит в кабине мусоровоза, вяло смолит сигаретку.

В чем тайна эстетики поп-арта? Что заставляет художника рыться в помойках, выхватывая «умершие» предметы – возвращать их в жизнь, сотворяя из «падали» искусство? Что побуждает человека, если он не бомж и не старьевщик, к посещению свалок, заставляет рыться в грудах «убитых» вещей, делает его археологом? Быть может, то, что раскопки Трои и подмосковная свалка – это хранилища исчезнувшего, мертвого времени, которое, соединяясь с живым, пульсирующим в человеке, силится восстать и воскреснуть? Обломок кресла, в котором дремала твоя любимая бабушка. Абажур, мягко освещавший мирные семейные трапезы. Букетик цветов, подаренный любимому существу. Игрушка, которой забавлялся твой маленький сын, когда утром, в пятне морозного солнца, сидел в кроватке и тряс разноцветным целлулоидным попугаем, а на окне, среди перламутровых сосулек, ворковал голубь-сизарь. «Поп-арт воспоминаний»…

Свалка кормит птиц, собак, лесных лисиц, землероек, муравьев, червяков. Она кормит также странных человекоподобных существ, без пола, без возраста, покрытых шерстью, с намотанным на тело тряпьем. Существа появляются, словно призраки, в тумане свалки, среди колеблемых птичьих стай. Бомжи приходят на свалку с матерчатыми сумками, куда тщательно складывают обретенные на свалке предметы, сортируя их по загадочному признаку. Этим людям запрещено появляться на «полигоне». Они могут быть разносчиками инфекции, или случайно попасть под каток уплотнителя, или украсть консервные банки с испорченным содержимым, чтобы сбыть их по дешевке в торговлю. Но охранники «полигона» смотрят на бомжей сквозь пальцы, боясь их обозлить и обидеть. Ибо рассерженное, оскорбленное существо может мстительно затаиться в кустах и поджечь свалку. И тогда пластмассовый мусор загорается зловонным пламенем, и пожарные машины с воем мчатся тушить ядовитое возгорание.

Вот еще один бомж притулился на расколотом ящике. Вертит в руках старое электросверло, пытается его починить. Грязно-рыжие, обвисшие усы, растресканные губы, корявые пальцы, уродливая одежда, пропитанная зловонием. Он осторожно вертит в руках обломок сверла, дышит на него нежно, совершая чудо воскрешения.

Говорят, что вороньи гнезда на соседних погостах выложены изнутри алюминиевой фольгой, цветными ленточками, нарядными блестками. Птицы подбирают на свалке полюбившиеся частички, украшают ими свои жилища.

Помимо государственных «полигонов», где отходы погребаются с соблюдением всех мер контроля, по научно обоснованной технологии, вокруг Москвы существуют обычные, неконтролируемые свалки, превращающие чудесные подмосковные леса и речушки в смердящие отстойники. Помимо этих «гнойников» и «болячек», имеется несколько коммерческих «полигонов», принадлежащих частым лицам. Эти лица обносят свою частную собственность непроницаемой стеной и колючей проволокой, встречают вас в комфортном офисе, наливают рюмочку коньяка. На обнаженной волосатой груди директора переливается толстенная золотая цепь, а на бритой круглой голове подозрительно и жестоко мерцают стальные глазки.

На эти «полигоны» попасть весьма трудно, ибо на них есть что скрывать. Сюда, под кучей пищевых отходов, без всякого досмотра, могут провезти контейнер с ртутью. Отсюда на колбасные заводы или магазинные прилавки могут отправить синеватую, облепленную мухами тушу коровы или слипшиеся, испорченные куриные окорочка. Катки вместе с мусором могут закатать обезображенный безымянный труп или важную криминальную улику. К тому же, на таких «полигонах» за колючей проволокой трудятся десятки бомжей, нанятых за грошовую плату, перебирающие мусор, извлекающие из него цветные металлы.

Это маленький очаг рабовладельческого общества, где историк может наглядно изучить методы работорговли, способы наказания провинившегося раба, рационы питания из непроваренной каши, нехитрые забавы невольников, в виде попоек под музыку старенького «кассетника», а также показательные казни, когда строптивый раб забивается насмерть железной трубой, кладется под медленный оранжевый каток с шипами и многотонными валиками. Если искать в России самых несчастных, обездоленных людей, то это не матери-одиночки, не вдовы погибших десантников, не беженцы и погорельцы, а эти отверженные, потерявшие имена люди, выловленные умелыми ловцами в джунглях современной русской жизни, привезенные на коммерческий «полигон» для выполнения рабской работы. Роясь в отходах, они сами являются отходами «демократических реформ», которые превратили некогда могучую и цветущую страну в страшный мусорный «полигон».

В чем мучительная эстетика распада, болезненное влечение, заставляющее созерцать тление, разрушение, разложение? Что заставляло живописцев Ренессанса писать анатомические театры с разъятыми трупами? В чем патологическая красота развалин, военных руин, обращенных в лунный пейзаж городов, затонувших кораблей, подбитых танков? И разве «Ад» Данте Алигьери, – не описание страшного могильника погибших душ, в который неотрывно вглядываются живые глаза с ужасом и наслаждением? А Иероним Босх, создавший свои бреды и кошмары, разве он не поставил бы мольберт на этом мусорном «полигоне», где в смрадных испарениях туманятся обломки цивилизации, корчатся страшные маски умершей эпохи, валяется облезшая кожа отторгнутых идеалов и истин, блестит смрадная слизь загубленных репутаций?

Свалка – в копошении странных уродцев, кривых горбунов, лысых колдуний, ошпаренных кипятком двуглавых младенцев. Вот проползает на перебитых ногах размалеванная, с напомаженными губами обезьяна, похожая на демократическую поэтессу. Следом, вприпрыжку, голый, в бронежилете, с возбужденными чреслами, в намалеванных по голым бедрам лампасах, проходит генерал, расстрелявший Дом Советов. С усиками на крысином лице, злобный, с тихим повизгиванием, проскальзывает юрист, составивший текст «Беловежского соглашения». Из мусорного брикета, как из гнилой копны, с огрызками арбуза на ушах, с колечками кислых огурцов на скрюченных пальцах, с берцовой костью в гнилых зубах вываливается по-медвежьи разрушитель страны, весь в трупных пятнах, в гниющих фиолетовых венах на мертвенном лице. И над всем, в промозглом небе – непрерывное мелькание нетопырей, птеродактилей, испачканных пометом ворон и чаек. В напряженных когтях пролетающей черной птицы – обломок двуглавого золотого орла и рубиновой красной звезды.

Лучезарный Космос наполнен обломками спутников, ракет и погибших межпланетных станций. История завалена уродливыми осколками минувших эпох.

Земные народы, некогда цветущие, стоязыкие, теперь превращены в свалку умирающих этносов, растоптанных третьесортных государств, над которыми высится победный столп Манхэттена, объявившего себя вершиной мироздания.

Смерть превращает бытие в абсурд. Вселенную – в место казни. Бога – в палача. Стремление к справедливости и гармонии – в источник непрерывных страданий. Земная юдоль с лазурным небосводом, любимой женщиной, молитвенным благоговением становится камерой пыток, где отбирают твоих любимых и близких, а потом самого кладут на больничную койку, вкалывают в вену иглу, и ты сквозь тупую боль видишь черную дыру Мироздания, которая приближает к тебе свои жадные губы. Ад становится победителем Рая. Прячет в своих угрюмых глубинах историю отдельной жизни и всего человечества. «Восстание Ада» – есть мечта о воскрешении мертвых. «Революция преисподней» – есть сокровенная, заложенная во Вселенную страсть. Христос, сойдя с креста, спустился во Ад и совершил чудо воскрешения. Одел бренные ржавые кости в дышащую плоть, окропил скелеты красными кровяными тельцами, вывел мертвецов из мрака на траву, под лучезарное солнце.

Святость кладбищ, неприкосновенность памятников старины, драгоценность археологических раскопов – люди готовятся к воскрешению, к преодолению смерти, к бессмертию. В научных лабораториях строят «геном», отыскивают голографическую природу души. В храмах и монастырях совершенствуют грешного, падшего человека, устремляя его к богоподобию. Художники, музыканты, поэты управляют магическими энергиями мира. Уподобляясь Творцу, сотворяют одушевленные миры.

Грядет Пасха. Люди чают Второе Пришествие, явление Христа, который через огонь и плазму, взрывы звезд и преображение материи создаст нетленные Землю и Небо, населенные воскрешенным ангелоподобным человечеством.

Христос, Бог бедных и верящих, опустится из неба не в «Городе Золотых Унитазов», не в кристаллическом небоскребе Манхэттена, не в малахитовых и разукрашенных залах Кремля. Он откроет свой лик не бого-мильным проповедникам, не фарисействующим епископам, не лукавым вождям и лидерам. Он придет в дом вдовы командира «Курска», невесты десантика Шестой роты. Откроется нищенке у Савеловского вокзала, бомжу на свалке отходов.

Из мглистого предзимнего неба в районе Солнечногорска, под Хметьевом, вдруг прянет ослепительный луч. Откроется в тучах лучезарное окно. По лучу в белых ризах, с золотым венцом, на гиблое место, на мертвую зловонную свалку с копошащимися бомжами спустится Спаситель. И станет эта смрадная убитая земля «яко снег». И все, кто нищ духом, кто обижен и попран, кого согнуло непосильное горе, кто замотан в лохмотья и пропитан ядовитым дымом помоек, все будут взяты в Царство Бессмертия.

Ночь над полигоном. Воспаленно светя огнями, мчат по бетонке мусоровозы. Угрюмо, сминая мусор, движутся катки. Мелькают фигуры в лохмотьях. К звездам, туманя мерцающие холодные россыпи, подымается льдистый пар. Летят в небеса молекулы распавшегося вещества, сочетаясь с бесчисленными атомами, из которых когда-то были слеплены храмы и короны царей, женские тела и бесследно исчезнувшие манускрипты. Из этих атомов состояли мой отец, убитый под Сталинградом, и убивший его немецкий солдат, Сталин и Гитлер, колесница Цезаря и танк Т-34. Из Космоса летят на землю неслышные волны энергий, омывая все сущее на земле, связывая его с Мирозданием. В этих неслышных и незримых волнах присутствует тайная весть о неизбежном воскрешении. Высоко, среди звезд, едва различимый, состоящий из прозрачных лучей, несется осенний Ангел. Чуть слышно трубит в печальную дудку осени.

ИЖОРСКИЙ РЕАКТОР

Мне предстояла поездка в Петербург на Ижорские заводы, где создается реактор для иранской атомной станции в Бушере. Отправлялся с тяжелым чувством. Знал о печальной судьбе металлургического ленинградского гиганта, который славился грандиозностью своих изделий и был остановлен, как вся советская цивилизация. Умертвлен, как мамонт, в годы либерального оледенения. Для ревнителя технократической красоты советского строя нет ужасней зрелища ржавых заводов, наполненных трухой и смрадом, разгромленными станками и погубленными прецизионными приборами, с прохудившейся кровлей, сквозь которую хлещет дождь, сыплет снег, светит жестокое беспощадное солнце. Невыносимо смотреть на недостроенные, застывшие на стапелях авианосцы, на зачехленные, в белых намордниках, космические челноки, бесчисленное количество машин, сотворенных гениальными руками советских творцов, над которыми словно взорвалась нейтронная бомба. Сожгла все живое, оставив бессмысленные изделия загадочной, ушедшей в небытие цивилизации.

Ижорскому заводу столько же, сколько и Петербургу, – 300 лет. Здесь, на светлой и чистой Ижоре, князь Меншиков, не только плут, похожий на нынешних кремлевских царедворцев, но и неутомимый строитель, чего не снилось последним, – поставил свои водяные лесопильни. Колеса, приводимые в движение рекой, двигали длинные пилы, кроили лес, и из этого леса Петр строил Балтийский флот. С тех пор Ижорский завод преданно служил русскому флоту. Здесь отливались первые образцы корабельного железа и корабельной стали. Сменяя друг друга, рождались поколения бортовых пушек. В годы Великой Отечественной в километре от завода проходила линия фронта, в цеха подтаскивали на тросах дымящиеся сожженные танки, и ижорцы под огнем ремонтировали их и отправляли в бой. Из цехов на фронт уходили закованные в корабельную броню бронепоезда и с ходу вели стрельбу, отражая нашествие немцев. Здесь, на Ижоре, в ленинградском пригороде Колпино, среди белесых чухонских равнин, начинался советский атомный бум. Один за другим вводились в строй грандиозные реакторы, уходили под Смоленск, под Курск, в Запорожье, на Кольский полуостров, в Армению. Один за другим выковывались и вытачивались сияющие валы, вращающие турбины и генераторы. Атомное электричество питало бурный рост советской индустрии. В засекреченных цехах рождались поколения компактных реакторов для подводных флотилий. Этими реакторами оснащались советские лодки, месяцами, без всплытия, ходившие в мировом океане. Ныряли под полярные шапки, уходили к берегам Флориды и Калифорнии, неожиданно обнаруживали себя в Атлантике и в Тихом океане. Ижорский завод был маткой, которая неутомимо рождала советскую мощь. Отсюда сотнями являлись атомные реакторы удивительной красоты и конструкции, как сияющие стальные младенцы, которые тут же превращались в великанов, – в грандиозные подводные крейсеры, в атомные города, очеловечивали пустыни и тундры.

С горькими предчувствиями я приближался к Ижорскому гиганту. С ожиданием боли переступал порог цеха.

Цех – множество стальных параллельных линий, сходящихся в бесконечности. Железные перекрестья, двутавры, зачерненное стекло, врезанные в бетонный пол блестящие рельсы. Уходящая вдаль синева, похожая на предгрозовую летнюю тучу, в которой сгустилась и плавает ртутная молния. Эта синева, пропитанная мельчайшими каплями эмульсии, брызгами смазки, стальной пудрой, металлическим паром, – воздух, которым дышат живые машины. Цех – живой, наполнен звуками, эхом ударов, скольжениями туманных, чуть различимых теней, далекими, как зарницы, вспышками сварки. И ты успокаиваешься. Ты – не на кладбище, не среди металлических огромных мертвецов. Ты – в живой, творящей реальности.

Люди – пожилые рабочие, почти старики, седые, иные в очках, ветераны. Не ушли со своих постов, старились за это десятилетие невзгод вместе со своими машинами. Значит, не все из них уныло прозябают в непонимании жизни, брюзжат, страдают перед ядовитым изображением телевизионных экранов, доживают век оскорбленными и отвергнутыми. А вот и юнцы, свежие, румяные лица в черных мазках копоти, склонились над сварочными аппаратами, действуя шлифмашинками.

Значит, не вся молодежь торгует у лотков или танцует напролет в дискотеках, или тупо и омертвело спивается, наполняя вытрезвители и следственные изоляторы. Молодежь – в цехах, среди умных машин. Под пластмассовой каской возникает смуглое, чернобровое лицо иранца – эксперт, специалист по приемке оборудования, инженер из Бушера. Через несколько шагов китаец, представитель из Ляньюньганя, наблюдает, как здесь же, рядом с иранским, создаются два реактора для Китая. Завод жив, загружен, производит ультрасовременную продукцию, встроен в мировое хозяйство.

Ижорский завод, как и вся обломанная по краям послегорбачевская Россия, покачнулся, стал падать. После чернобыльской аварии, когда взорвался постылый четвертый блок и на головы белорусов, украинцев и русских посыпался радиоактивный пепел, в публике возникла паника, распространилась на политиков, инженеров, ученых. Ядерный бум был остановлен. В атомном реакторе стали усматривать монстра, который готов погубить все живое. Антиядерная пропаганда, которую развернули неистовые газетчики, настроила общество против атомных электростанций. Люди готовы были сидеть при лучине, есть траву, вернуться к кочевому скотоводству, но не желали видеть на горизонте цилиндры и трубы атомных станций. Уже при Горбачеве началось бездумное, в угоду американцам, разоружение. Было остановлено строительство флота, перестали вводиться новые боевые единицы. Резко упала необходимость в реакторах для подводных лодок. Последующая военная капитуляция, пацифизм, разгром армии превращали Россию в третьестепенную державу, понуждали ее отказаться от Мирового океана, статуса великой страны, уступить американцам с такими трудами добытые акватории в Ледовитом, в Тихом, в Атлантике. Когда флот, лишенный средств и дотаций, был намертво причален к пирсам, когда свертывались и уничтожались первоклассные базы флота на Кольском полуострове, завод испытывал муку, чувствовал конвульсию умирающей сверхдержавы. Прекратил строительство атомных реакторов. Начались простои, удержание заработной платы, рассеивание огромного коллектива рабочих и инженеров. Так умирают планеты, остывая, теряя атмосферу и массу, утрачивая гравитацию.

Случилась вторая беда, вторая чума. В каждый дом, как мошенник и тать, пришел ваучер. Началась приватизация. Менялась форма собственности. Завод, который был произведением всей нацией, был сотворен могучим, жертвенным, великим народом, был воплощением «красного строя», символом «красной цивилизации», этот завод-галактика вдруг перешел в руки частного собственника. Как авторучка или носовой платок. Загадочный, доселе никому не известный богач Бендукидзе, как странная глубоководная рыба, обитавшая в сумрачных глубинах советской «теневой экономики», всплыл на поверхность, оглядел обмелевшую страну своими рыбьими выпуклыми глазами. Приватизировал вначале «Уралмаш», теперь и «Ижорские заводы». Завод повис над пропастью. Казалось, еще усилие, еще малое дуновение «ветра перемен», последний малый толчок «великих реформ» – и всей своей непомерной громадой он свалится в бездну.

В эти кромешные годы коллектив завода, как экипаж подбитого крейсера, боролся за живучесть. Старый и малый, директор и мастер, новый чистюля-менеджер и старый советский хозяйственник, собственник Бендукидзе и старый советский технократ, презирающий капитал, уралец и ленинградец, – все объединились. Так во время пожара на острове среди воды сбиваются олени и волки, куропатки и филины. Спасали завод, удерживали его на шаткой грани, не давали свалиться в пропасть. Создали невиданный для России конгломерат – Объединенные машиностроительные заводы, которым отныне предстояло сохранить российское тяжелое машиностроение.

Нагревательная печь закрыта огромными, черными створами. Дрожит, напрягается. Сквозь узкие щели просвечивают тонкие огненные полосы, словно в глухой ночи, над лесами и долами занимается рассвет. Створы медленно, с содроганием размыкаются и, алая и могучая, восходит заря. Печной зев полон дрожащего, прозрачного стекла. В шуме, в свете, в протуберанцах и вихрях жара появляется слиток. Огромное, раскаленное солнце в темных пятнах окалины, в пузырях газа, в радиации жара и света. Этот слиток сварен тут же, на Ижорах, в соседних мартенах, куда брошены ржавые бесформенные остатки убитых машин. Они распускаются, расплавляются в огненную жидкую сталь, готовые принять в себя формы, которые предложат им новое время, новый неуемный человек. Слиток, как тесто, куда добавляется множество тончайших присадок, доливаются растворы, вбрасываются металлы, засыпаются смеси. В стальной квашне взбухает огненный каравай – ижорская сталь, со своими секретами, неповторимыми качествами, всемирно известная, выдерживающая удар бронебойного снаряда, лучевой поток радиации. Идет на сотворение реактора. Слиток, подхваченный могучими железными зубьями, медленно выплывает из печи в сырое пространство цеха, озаряя все до мельчайших крупиц металла, морщины на лице мастера, оброненную на пол гайку. Этот горячий, живой алый свет наполняет твое усталое сердце радостью, ожиданием, надеждой на возрождение и чудо. Все мы, стоящие перед проплывающим слитком, – рабочие, инженер из Ирана, директор завода и я, грешный, как подсолнухи, поворачиваем головы в одну сторону. Огнепоклонники, поднимаем лица к плывущему над нами светилу.

Завод чем-то похож на меня. Мучительное десятилетие реформ напоминал кита, выброшенного из бушующего сочного океана на отмель. Без глубины, под палящими лучами высыхал, умирал и страдал. И было неясно: успеют ли набежать новые волны, наполнить обмелевший залив, чтобы кит ощутил плавниками и ластами мощь стихии, поплыл, ушел в глубину. Или ему суждено здесь исчахнуть, быть расклеванным хищными, жестокими чайками.

Завод жадно искал заказы. В отличие от других, мелкотравчатых производств, он не мог изготовлять памперсы или одноразовые шприцы. Он нуждался в огромных изделиях, созвучных его машинам, прессам, пространствам. Такие изделия дала нефтехимия. Нефтеперегонные цилиндры, башни, сосуды, огромные сферы, они чем-то напоминали ядерные реакторы. Для них нужна была такая же прочная сталь. В них протекали такие же едкие и разрушительные химические реакции. Они были столь же циклопичны. Завод строил эти сияющие параболоиды, шары, огромные серебристые самовары, кипятившие нефть, направлял на перегонные заводы Сибири. Вершиной этого производства явился «пермский сосуд», огромная бочка, склепанная и выточенная здесь, на Ижорах. Она была столь велика, напоминала космическую ракету для лунного старта. Для ее отгрузки потребовалось строительство специальной дороги, которую завод проложил от цеха к берегу Ижоры. Медленно, на множестве шасси, с трудом подлезая под контактные сети, сопровождаемая сиренами ГАИ, двигалась эта громада к берегу Ижоры. Но эти нефтяные колонны не могли загрузить завод в полную меру. Завод ждал, перебивался заказами, терпел, совершал подвиг стоицизма, сберегал технологии, сохранял коллективы, накапливал внутреннюю энергию сопротивления, ожидая большой воды, большого заказа. Такой заказ пришел из Ирана – строительство реакторов для атомной станции в Бушере.

Пресс упирается в бетонный пол могучими стальными ногами. Давит длинную малиновую болванку с усилием 12 тысяч тонн. Дрожит от напряжения, отекает железной росой, исходит стальной горячей испариной. Мнет, плющит болванку, словно мягкий пластилин. Выдавливает ее в длину, лепит черными чуткими пальцами. Наращивает, ослабляет усилия. В бесформенной малиновой жвачке смутно просматривается образ будущего сияющего вала, на котором засверкает, засвистит раскаленная турбина. Люди за диспетчерским пультом едва заметны, кажутся крохотными на фоне грандиозного слоновьего пресса. С помощью чуткой электроники отслеживают давление стальных бицепсов, переворачивают с боку на бок накаленную лепешку. Похожи на скульпторов, которые из огромной красной глыбы сотворяют будущую скульптуру. Пресс устал, устарел, принадлежит к тому поколению громадных машин, которые отработали свои сроки, выпустили на свет несчетное количество могучих изделий, и время ему уходить. Но его не отпускают с завода. Нет денег на обновление станочного парка, и механики продлевают ему жизнь. Направляют в ремонт, массируют его утомленные суставы, впрыскивают лекарства, продергивают новые чувствительные электронные нервы. На время исцеленный, ветеран снова возвращается в дело. Снова мнет и плющит громадные детали, ожидая того мгновения, когда ему на смену придет новая молодая машина, а его разрежут на части, кинут в стальное варево мартена, и из его надорванной, утомленной плоти родятся новые механизмы.

Заказ на строительство иранского реактора имеет свою историю. Еще в правление шаха в Бушере Иран заложил свою первую атомную электростанцию, предвкушая бурное развитие своей индустрии, оборонной промышленности, рывок своей уникальной иранской цивилизации. Эту станцию Ирану подрядился выполнять немецкий «Сименс». Он рыл котлованы, закладывал бетонные основания, разработал проектную документацию, создавал чертежи для будущей электростанции, используя особый немецкий тип реактора. Иранская революция смела проамериканского шаха, ожесточила Запад, ожесточила Америку. Антиамериканский, антизападный смысл этой мистической мусульманской революции вызвал со стороны атеистического прагматичного Запада волну репрессий – военных, политических, экономических. «Сименс» прервал контракт, ушел со строительства. Бросил недостроенную станцию, совершил экономическое предательство. Иранская экономика чахла от нехватки энергии. Иранские политики и экономисты искали страну, которая смогла бы помочь Ирану достроить станцию. Такой страной стала Россия.

Пренебрегая экономическим эмбарго, игнорируя американскую блокаду, русские заключили с Ираном долговременный контракт, по которому взялись завершить огромный атомный объект. Необходимо было переосмыслить первоначальный немецкий замысел. Не уничтожая сделанного, вписаться в этот долгострой. Сопрячь немецкую технологию с русской инженерной мыслью. Тысячи изделий, приборов, тончайших труб, хрупких капилляров, электронных датчиков, которые рассчитывались немцами, были заменены русскими системами, проверены нашими расчетами, нашими технологическими допусками.

Бушерская стройка неповторима. Как если б младенец был зачат в одной утробе, а потом был перенесен в другое материнское лоно, выращивался среди другого организма, омывался другой кровью, другим материнским дыханием, – так создается атомный Бушер. Иранская цивилизация, которая сегодня способна запускать космические ракеты, заниматься биотехнологиями, строить ядерные станции, предлагает миру уникальный пример, когда небесное, божественное управляет земным, человеческим, побуждает земное к совершенствованию и развитию. Русский человек, строящий ядерную станцию в Бушере, не только учит иранцев, помогает им в технических новшествах, но и учится сам. Пытается осознать этот принцип соединения небесного и земного, рациональную земную техносферу и фундаментальные представления о вечности и Божестве.

Вслед за Ираном заказы на Ижорском заводе разместил Китай. Строятся два реактора для Китая, и, глядя на их зеркальные поверхности, можно угадать отражение грандиозных свершений на берегах Янцзы и Хуанхэ. Индийские эксперты стали часто бывать на заводе. Присматриваться к тому, как идет строительство гигантских изделий. Следят за сроками, за качеством работ. Возможно, в ближайшее время последуют и индусские заказы.

Россия, создавая эти реакторы, помогает соседям войти в число индустриально развитых стран. Соседи, размещая на Ижорах свои заказы, помогают России удержаться на уровне развитых индустриальных стран.

Карусельный станок похож на непомерных размеров гончарный круг, на котором вращается колоссальный черно-ржавый сосуд. Его стенки напоминают шершавую кору древнего библейского дуба. Сто человек, взявшись за руки, смогут обхватить этот морщинистый древний ствол. Резец касается черной коросты, обжигает ее зеркальной вспышкой. Протачивает длинный бесконечный надрез. Вещество, еще секунду назад черное и шершавое, начинает искриться, драгоценно мерцать. На землю падает раскаленная, синяя от перегрева кудрявая стружка. На это мерное вращение хочется смотреть без конца. Созерцать, как очищается утомленная поверхность металла, с него соскабливаются, срезаются все накипи, раковины, дефекты покрытия – и возникает безупречная сияющая зеркальность. Так с души, утомленной в сомнениях и неверии, в едком разлагающем нигилизме, сходит накипь разочарования и неверия. И опять начинает сиять немеркнущий смысл.

Этот полый цилиндр составляет часть реакторного корпуса. В него будут погружены тонкие, наполненные урановыми таблетками ТВЭЛы. Станут раскалять бурлящий перегретый кипяток. Эта огненная вода станет передавать свой жар другой воде. Пар с колоссальной силой и скоростью ударит в легированные лопатки турбины. Турбина провернет генератор – и станция станет выплескивать одну за другой невидимые чаши энергии. Высоковольтные линии, как небесные электрические реки, потекут над селеньями, садами, мечетями.

Водо-водяной реактор (ВВР) – последнего поколения, преодолевший все дефекты и недостатки «реакторов чернобыльского типа». Всей своей стальной сверхпрочной массой он погружается в огромный кожух бетона. Этот бетонный чехол предохраняет реактор от всех неприятный сюрпризов. От возможных аварий, землетрясений, случайного падения самолета. Реакторы подобного типа работают безаварийно практически на всех атомных станциях России. Иранцы, не подверженные «чернобыльскому синдрому», смело берут на вооружение русские реакторы подобного типа.

Колпино, петербургский пригород, живущий заводом, с огромной надеждой следит за этими сияющими, рождающимися на карусельных станках цилиндрами. Для города – это заработки семьям, уверенность в завтрашнем дне, надежда на то, что труд поколений не рассыплется в прах, будет продолжен в грядущем. Как крестьянин среди холодов по первым проталинам, по голубому свету сосульки, по теньканью синиц угадывает приближение весны, так и здесь, на Ижорском заводе, улавливается потепление замороженной российской экономики. Каждый круг, совершаемый карусельным станком, увеличивает на одну минуту световой день, усиливает эти надежды. Только бы не было остановки, только бы не остановились часы, не замер этот гигантский станок. За время, пока вытачивается на нем деталь для чужого реактора, покуда завод наделен заказами, ускоряющими чужое развитие, Россия должна одолеть упадок, совершить огромное количество политических, экономических и культурных деяний: устранить из политики предателей, удалить от казны воров, вернуть народу чувство величия. И тогда на завод поступят заказы новых, еще невиданных машин и реакторов. Успеем ли, впишемся в этот узкий, исчезающе малый зазор, отпущенный нам историей?

Это ожидание, это тревожное ощущение, эта чуткая, невыразимая словами надежда присутствует в жизни Колпина. Как и повсюду, здесь – политические партии, те или иные симпатии, выборы, агитация. Здесь сильны коммунисты, хотя большинство людей пожилые. Иногда на стенах появляются призывы ЛДПР. На обшарпанных домах-пятиэтажках нет-нет, да и возникнет листовка РНЕ. Молодые интеллектуалы искушаются на риторику Союза правых сил. Но все это не выражено, не явно, не объясняет общегородской психологии, общегородского ожидания. Политический идеал Колпина – это зеркальная поверхность огромного стального цилиндра, возникающего под твердым давлением резца. В это стальное зеркало глядят глаза города. Там они прозревают свое и общероссийское будущее.

Станок длиною с плавательный бассейн. Вытачивается вал для скоростной паровой турбины. Длинная, драгоценная деталь со множеством углублений, выточек, фланцев вращается, подставляя прожекторам округлые бедра, груди, живот. Металл отражает высокое туманное солнце, сияние ламп, мерцание далекой сварки. Обретает свойство телесности. Дышит, источает тепло, нежность, скрытую силу. Похож на дремлющее, сотворяемое на глазах существо. Так на картинах Микеланджело творящий Господь прикасается перстом к неодухотворенному, еще не воплощенному человеку. Пока еще неживой, без жизненных соков, напоминает мертвую прекрасную статую. Но вот легчайшее дуновение, вселение духа – и он ожил, засветился, принял черты Творца, стал подобием Божиим. Этот вал, когда он будет изготовлен, бережно, как хрупкую фарфоровую вазу, снимут со станка, облекут в чистейшие покровы, и в этих белых одеждах огромная деталь отправится через половину земного шара к месту своего назначения.

Здесь, на заводе, начаты уникальные работы по созданию принципиально нового аппарата – реактора XXI века. В течение полугода изготовлялся огромных размеров слиток. Сталь варилась, отливалась, подвергалась ударным и химическим воздействиям, просвечивалась на рентгене. Вновь расплавлялась и опять отливалась в слиток, предназначенный для будущих корпусных элементов. Этот реактор нового поколения должен прийти на смену устаревшим и изношенным агрегатам, которые через несколько лет сделают большинство наших атомных станций грудой мертвого холодного бетона. Для введения в производство этой новой реакторной серии еще есть время, но с каждым днем, с каждым часом его все меньше и меньше. Успеем ли сконцентрировать небогатые ресурсы, сложить новую концепцию экономики, накопить финансы, запустить эту могучую энергетическую серию?

России всегда не хватало времени. История всегда сжимала ее в своих стальных беспощадных объятиях. В надрывные предвоенные годы Советский Союз запускал свои домны, строил авиационные и тракторные заводы, готовил серии танков для будущей кромешной войны. Победа, которая подарила нам пятидесятилетие мира, включающее сонное прозябание брежневских десятилетий, стала результатом стремительной гонки, в которую было включено предвоенное поколение. Сегодня снова счет идет на месяцы и недели. Сознает ли нынешняя власть трагичность сложившегося положения? Обладает ли она стратегическим мышлением? Имеет ли президент на запястье хронометр, который мерит не только скорость на горных альпийских трассах, но и отпущенные нам исторические мгновения? Долго ли продлится та страшная ситуация, когда все российские финансы, весь заработанный страной приварок уходит за рубеж, питает чужие корпорации, оставляя обескровленным народное хозяйство России?

Сюда, на заводы, в лаборатории, должны быть направлены сконцентрированные средства. Ученые, сохранившие за «десятилетие погрома» свои открытия, готовы предложить России уникальные проекты и концепции. Рабочие, среди хаоса и разорения сохранившие свои станки, свое мастерство, готовы включиться в созидательную работу. Но правительство, рыхлое, колеблющееся, напоминающее компанию господ, собравшихся для игры в покер, – готово ли оно, вооруженное политической волей и национальной отвагой, реализовать эти проекты и эти умения? Да и сам Бендукидзе, – истратит остатки советского оборудования, добьет завод, схватит огромный барыш и снова нырнет в сумрачную бездну криминальной экономики, оставив в Колпине среди чахлых перелесков гнилые ребра огромного обглоданного животного?

В цеху, на разных высотах, под разными углами, в металлическом небе, в снопах металлического искрящегося солнца, двигаются элементы реакторов. Огромные чаши, цилиндры, параболоиды. Похожи на летающие тарелки, космические челноки, небесные модули. Кажется, что здесь, в невесомости, в безвоздушном космосе, происходит стыковка огромного орбитального города. Людей почти не видно. Высоко, в стеклянной корпускуле кабины, мелькнет лицо крановщика, похожего на космонавта.

Машины рождают машины. Они создаются здесь, в Ленинграде, в Санкт-Петербурге, как продукт высочайшей культуры, итог огромной истории, где русский народ творил оружие, дворцы, картины и книги, одновременно создавая свое государство протяженностью в десять часовых поясов. Эти зеркальные параболоиды и сферы в своей красоте и гармонии сравнимы с «Мадонной Литтой», висящей в Эрмитаже. Таинственным образом в них светятся муза Пушкина, мистический гений Достоевского, волшебный стих Блока. В устье Ижоры, где она впадает в Неву, князь Александр выиграл битву над шведом, за что и был наречен Невским, – в легированной нержавеющей стали туманно вспыхнет голубоватый доспех князя, сверкание русского меча.

«Национальные интересы» – это понятие приложимо ко временам Киевского княжения и Московской Руси. Приложимо к русскому царству и к петербургской империи. Им оперировал Сталин в пору «красной» советской империи. После десятилетия козыревского предательства, когда Россию топтали ковбои, понятие «национальные интересы» мучительно возвращается в политическое и народное сознание. «Быть или не быть России? Быть или не быть Родине?» – об этом говорят в министерствах и семьях. Бывают мгновения истории, когда человек, является ли он богачом или бедняком, владельцем концерна или скромным рабочим, принадлежит ли он к «левой» партии коммунистов или является консерватором, – ему один критерий: спасает ли он гибнущую Родину, служит ли национальным интересам, или же он враг Родины, служит интересам противника, и тогда его энергия, его капиталы, его сознание работают на другую страну. Сумеют ли новые владельцы Ижорских заводов пропитаться «национальными интересами», преодолеть личностный и корпоративный эгоизм, осознать себя наследниками величайшей экономики, величайшей истории? От этого претворения, от превращения Савла в Павла, превращения воды в вино и камня в хлеб, – зависит судьба России, чья индустрия больше не принадлежит всесильному государству, не принадлежит сплоченному народу. Она находится в руках малоизвестных, часто сомнительных, не проверенных историей персонажей, которым еще предстоит превратиться в лидеров национального капитала. Или же вместе со всем обществом свалиться в страшную, дымящуюся пропасть.

На стапелях – стальное кольцо, сквозь которое свободно может проехать автомобиль. Внутри кольца носятся вспышки света. Кажется, что по кругу мчится огненная, искрящаяся белка. Юноша с прозрачным щитком держит шлифовальную машинку, снимает с зеркальной поверхности невидимые пылинки. Поверхность должна быть безупречна, отшлифована до микрона, ибо в эту поверхность ударит бесшумная ядовитая радиация, изменит структуру стали, ослабит кристаллическую решетку металла. С годами реактор устанет, износится, и его придется выламывать, выкорчевывать из бетонного монолита станции.

Подхожу к этому сияющему кольцу, приближаю к нему лицо. Оно отражается в зеркале. Вижу свои зрачки, губы. От моего дыхания зеркальная сталь покрывается легкой дымкой. Сквозь это огромное стальное кольцо, как сквозь подзорную трубу, виден не только цех. Виден мир в хитросплетении политических тенденций, соперничества, запутанных и роковых противоречий. Видна Индия, где только что случились разрушительные землетрясения, которые потребуют от страны огромных ресурсов на восстановление, и ижорские рабочие, обсуждая индийскую трагедию, одновременно думают, хватит ли у индусов денег, чтобы заказать реактор в России. Отсюда виден Китай, могучий, неуклонный, строящий свою ядерную индустрию, укрепляющий ядерное оружейное производство, Китай, которому мы помогали в послевоенные годы, помогаем и теперь своим интеллектом. Видна Америка, с нарастающим раздражением наблюдающая за российско-китайским сотрудничеством, полагающая, что создаваемые на «Ижорах» реакторы еще больше усилят Китай, мешая Америке стать единственной, доминирующей сверхдержавой. Отсюда заметна, невидимая в обычном мире, тонкая и мучительная борьба, которую ведет нынешняя русская власть, стараясь вывести Россию из-под жестокого американского контроля, куда загнал ее Ельцин. Вопреки американским запретам, мы поставляем в Бушер технологию. Вопреки американскому желанию, мы сохранили на своем посту ректора Савельева, замечательного патриота-петербуржца. Кончились времена Собчака, который, словно дрозд, только и умел, что оглашать воздух своими трескучими, либеральными трелями, превратив нарядный Петербург в город трущоб, обвалившихся скользких фасадов.

Двигаюсь по огромному цеху среди белых, тесно составленных колонн. Это не колонны Исаакиевского собора, не колоннада собора Казанского. Эти белые, нарядные, медицинского вида цилиндры являются контейнерами для хранения радиоактивных отходов. Сложная машина безопасности, в которой, как в темнице, закупоривается, хранится под семью запорами переработанное ядовитое топливо. Нержавеющий цилиндр, созданный из сверхпрочной стали, замуровывается в бетон. Марки этого бетона засекречены, хранятся под грифом «секретно», идут на строительство подземных бункеров, ракетных шахт, которые должны выдерживать разящий удар прямого ядерного попадания. В эти белые бочки загрузят отработанные ТВЭЛы, завинтят их намертво, с осторожностью повезут в далекие сибирские хранилища, где они под землей будут ждать полвека, покуда не начнет затухать, распадаться на сопутствующие элементы их смертоносная начинка.

Когда случился энергетический кризис Приморья, когда лопались одна за другой чугунные батареи, замерзали младенцы и старики, обезумевшие от страдания люди перекрывали Транссибирскую дорогу и Шойгу, как гневная валькирия, прилетал в Приморье, казнил и миловал, менял ржавые коммуникации, стучал кулаком на обезумевших администраторов, директоров полудохлых ТЭЦ, когда Чубайс разглагольствовал о необходимости очередной реформы, грозя продолжением «веерных отключений», – здесь, на заводе, видели эту драму по-своему. Говорили, что следовало довести до конца задуманный советский проект и построить в Приморье атомную станцию, как это сделали на Кольском полуострове в Заполярье. Тогда бы Приморье не знало электрической беды, было бы насыщено теплом и светом.

Кончаются драгоценные нефть и газ. Кончается углеводородная энергетика. Изнашиваются турбины и генераторы тепловых электростанций. И нет альтернативы ядерной энергетике. В Минатоме подготовлена «ядерная программа». В ней – будущее развитие России, будущая безопасность России, неотделимая от реализации этого грандиозного ядерного суперпроекта.

За десять лет коммунисты превратили разрушенную, полуграмотную Россию в могучее царство заводов, университетов, аэродромов, подготовили к войне оснащенные «катюшами» армии. Либералы потратили десятилетие на разглагольствование, на борьбу партий, на расстрел Парламента, на воровство, на изнурительные переделы собственности. Россия нуждается в рывке, в развитии, в мощном прорыве. Сегодня национальная психология русских готова к этому рывку. Русский человек весь ХХ век был занят в тяжелой индустрии. Строил ледоколы, космические корабли, атомные бомбы. Изобретал новые способы перемещения, боролся с гравитацией. Создавал невиданные проекты и научные школы. Сегодня русский человек хочет вернуться к своему богатырскому созидательному труду. Его место не за торговым лотком, не в обменном валютном пункте, не в компании эстрадных смехачей и сутенеров. Его место здесь, на Ижорских заводах, среди изделий, соизмеримых по красоте и размерам с Колоссом Родосским.

Очередной элемент реактора, накрытый белым холстом, напоминающий спящую великаншу, уложен на длинную платформу. Его влекут могучие тягачи, разбрасывая оранжевые вспышки света. Ревут сирены автоинспекции. Кортеж медленно движется по дороге, продавливая тяжкий бетон. Поднимаются провода, пропуская под собой непомерное изделие. Кавалькада медленно движется к Ижоре, к специальному причалу, где изделие будет погружено на баржу, спустится к Неве, в порт, а оттуда на огромном сухогрузе двинется по Балтике, вокруг Европы, через Гибралтар, Средиземное море, Суэцкий канал, к Персидскому заливу, где уже высятся контуры иранской атомной станции.

Я убедился: русская цивилизация жива, сохраненная непомерным усилием людей, национальным подвигом ижорцев. Воплощенная в ядерном реакторе, предстает в своей ослепительной грозной красоте. Смотрю на удаляющуюся белоснежную громаду. Напутствую ее крестным знамением.

АЛЮМИНИЕВЫЙ АНГЕЛ[1]

Алюминиевый слиток в белом блеске – ярче, светлей серебра. Драгоценный, зеркальный. Хочется приблизить к нему лицо, отразиться, оттиснуть в его сияющей мякоти свои брови, губы, глаза. Удаляешься, и чудится, что он хранит в себе твой туманный отпечаток.

Ряды плавильных ванн, где булькает металлический суп. Насыщенное током, трепещущее пространство. Электроды, словно корни, погружены в раскаленную жижу. Жадно сосут электролит, отекают белой капелью. Пахнет горелым графитом, окалиной, кислотными испарениями. В стальных пролетах воздух синий, грозовой, с проблесками лиловых зарниц. Движение потных машин. Паренье жарких ковшей. Металлурги запускают в ванную длинный щуп, извлекают алую пылающую свечу. В оставленной скважине, как в рассеченной груди, пульсирует живое красное сердце. Хрупкие электронные графики на экране компьютора. Чавкающий лязг алюминиевых слитков, падающих с ленты конвейера. Красноярский алюминиевый завод в центре Сибири – собственность компании «Русский алюминий».

Здесь, на берегу Енисея, затевался советский суперпроект, оперирующий сибирским пространством, футурологическим временем, гигантскими ресурсами, на копленными в недрах советской цивилизации, в предчувствии ее следующего грандиозного рывка.

Перегородила Енисей могучая Красноярская ГЭС, кладезь дешевого, неограниченного электричества. Возникла громада завода с сотней плавильных печей. Глиноземные комбинаты в предгорьях Саян соединились железнодорожными ветками с заводскими цехами. Рядом с печами был построен металлургический завод с прокатными станами, штамповочными прессами, способными выдавливать из алюминия самолетные фюзеляжи и крылья, ракетные корпуса и обтекатели. Чертежи гигантских летательных аппаратов, космических кораблей, межпланетных станций уже лежали в КБ. Госплан планировал расходы страны на предстоящий прыжок в дальний Космос, на подводные поселения в океанских глубинах, на небоскребы в центрах молодых городов, знаменующие «алюминиевую эру» страны.

Небоскребы рухнули, не успев возникнуть. Космические станции сгорели, не успев вознестись. Самолеты-гиганты разбились, напоровшись в сумерках перестройки на черные скалы ельцинизма. Государство пало. Цивилизация Советов канула. Заводы, электростанции, исследовательские институты лежали бесхозные и ненужные, словно убитые великаны, и множество мародеров копошилось среди обломков, обирая бездыханных мертвецов.

В алюминиевом слитке переливаются образы неосуществленных звездолетов и станций, фантастических внеземных поселений. «Русский рай», отложенный еще на столетие, дышит в белом металле невоплощенными формами, необретенными замыслами. Словно души, лишенные плоти, томятся, ждут своего воплощения.

Как динозавры в период Великого Оледенения, исчезли в одночасье вельможные государственники, неподкупные партийцы, победоносные генералы, высоколобые знатоки и теоретики советского мироустройства. Одни превратились в ржавые скелеты, другие уменьшились, обросли шерстью, оскалили свои хищные комсомольские мордочки. Им на смену явились пронырливые «теневики», быстроглазые «завлабы», израильские коммивояжеры. Но и крепкие русские парни из бараков, пятиэтажек, рабочих общаг. Вышли, озираясь, на огромный советский пустырь с разбросанной казной, и среди них – красноярский спортсмен, молодой длиннорукий боксер Анатолий Быков. Алюминиевый Бык, как впоследствии его нарекут.

В становлении бандитского капитализма в России спортсмены сыграли свою особую, кровавую роль. Молодые, яростные, честолюбивые, привыкшие к командной игре, беспощадные в состязаниях, стойко переносящие боль, они покинули стадионы и стрельбища, борцовские ковры и боксерские ринги, сплотились в стаи, пошли охранниками к упитанным каплунам теневой экономики, жадно прибиравшим брошенное государством наследство – нефтяные поля, металлургические заводы, транспортные и авиационные предприятия. До поры до времени защищали своих хозяев, присматриваясь к методам ведения воровского бизнеса, а потом, простреливая лысые головы незадачливых магнатов, завладевали их ценными бумагами, банками и заводами. Это не о Щорсе, а о них сложили песню со словами: «След кровавый стелется по сырой траве». Таким был Быков.

Его боксеры, стрелки и самбисты промышляли рэкетом красноярских ларьков и рынков, выколачиванием долгов, пока не попали в поле зрение милицейских генералов замминистра МВД Егорова. Именно тогда теоретиками правоохранительных органов была разработана гениальная концепция управления криминальным миром с помощью бандитских авторитетов, взятых под крыло МВД. Избранные бандиты получали лицензию на отстрел «беспредельщиков», пропалывали заросшее сорняками поле криминального бизнеса, складываясь со своими правоохранительными «заказчиками» в единое преступное сообщество.

Молва числит за бандой Быкова множество трупов, всплывавших по берегам Енисея ниже Красноярска, отрытых в соседних лесах, обнаруженных на помойках и свалках. Атаманов российского бизнеса, что разъезжали в «мерседесах» и джипах, забавлялись в ночных ресторанах, возводили в пригородах дворцы и фазенды, – их находили с дырками в черепе, с выколотыми глазами, с затейливыми вензелями, выжженными на груди паяльной лампой. Когда в Красноярск для захвата плацдарма приехали два чеченских разведчика, «быковские», по наводке МВД, отловили их, сломали обоим правые руки и отправили обратно на запад. Когда отмстить за изувеченных горцев приехали грозные кавказские автоматчики, их перестреляли на дальних подходах и скинули с железнодорожной насыпи. После этого чеченцы проезжают Красноярск, не выходя из купе.

Быков резко возвысился в ореоле кровавого героизма. Тогдашний глава КРАЗа, недавний «красный директор», подобно своим собратьям бессовестно захвативший несметное богатство советских заводов, пригласил группировку Быкова опекать алюминиевое производство. Это стоило директору хлебного места, едва ли не жизни, когда в директорскую иномарку заглянуло несколько аккуратных вороненых стволов. К Быкову тянулись заводчики, бизнесмены, банкиры, прося его, словно императора, принять их под милостивую длань. Он превращался из обычного бандита в хозяина громадного сибирского края, друга губернатора Зубова, партнера краевых генералов ФСБ и милиции.

Плохо образованный, но по-русски талантливый, беспощадный, но по-бандитски сентиментальный, из простолюдья, но с сибирским размахом, Быков собрал вокруг себя молодых интеллектуалов, экономистов, проектировщиков, создавших ему образ «русского Робин Гуда», защитника слабых. Быков строил мечети и церкви, помогал обездоленным, скупал журналистов, обзаводился карманными политиками. Начинал сколачивать алюминиевую империю, куда должны были войти плавильное производство, гидростанция, глиноземные мощности, металлургия, то есть те советские составляющие, что были растерзаны и разобщены идиотизмом либеральных реформ. Советский экономический централизм, оболганный и раздавленный, вновь стал проступать под обломками социализма в руках талантливого дельца, поделившего с израильскими «мафиози» братьями Черными несметные прибыли алюминиевого бизнеса. Ручеек этих прибылей весело омывал благотворительные деяния Быкова, но главный поток, питавший когда-то народное хозяйство страны, теперь утекал за кордон.

Его ценили в Москве, ценил Березовский. Еврейские «Известия» создавали ему образ «мирового алюминиевого короля». Ему отдавали на откуп богатейший край Сибири и прислали Лебедя, чтобы на деньги Быкова сделать его губернатором. Дать ему в прокормление Сибирь до той поры, когда изрытый болезнями Ельцин уйдет на покой, и тогда из Сибири в Кремль, в алюминиевой короне, явится грозный генерал с кулаками-булыжниками, с головой, напоминающий круглый ледниковый валун.

Быков дал Лебедю деньги. Они обнимались перед телекамерами. Быков в лице Лебедя получал послушного благодарного губернатора, который не засидится надолго в Сибири, переедет в Москву, и тогда у красноярского магната появится «свой» президент. Быков возвел Лебедя на губернаторский пост, окружил его своими людьми, видя в нем марионетку, с помощью которой достроит алюминиевую и электрическую империю. Но Лебедь, честолюбец, гордец и упрямец, видящий себя президентом, вышел из-под контроля. Сибирь, затаив дыхание, смотрела на схватку двух яростных беспощадных животных, еще недавно лизавших один у другого загривки, а теперь ударявших друг друга клыками.

Лебедь обвинил Быкова в кровавом бандитизме, в «отстреле» конкурентов, которыми можно было бы заселить средних размеров кладбище. Но улик не осталось. Генералы МВД, посылавшие Быкова на убийства, замели следы. Исполнители казней исчезли или тоже были убиты. И Быков, владелец алюминиевого завода, не давался Лебедю, вел с ним беспощадную, на всю Сибирь, войну.

Наконец, нашелся мелкий урка по кличке Паша-Цветомузыка, который под давлением госбезопасности, увешанный звукозаписывающей техникой, проник к Быкову, разговорил его «на предмет убийств» и принес в прокуратуру пленку с записью. Быков был арестован. Сидит в Москве на алюминиевой цепи. Как кость в горле Лебедя и у новых владельцев завода, оттеснивших израильтян Черных. Обещают Быкову свободу, выезд за границу в обмен на алюминиевые акции. Но тот по-боксерски выносит боль ударов, держит акции, управляет из тюрьмы депутатами Краевого собрания, платными журналистами, и народ, читая хроники быковских подвигов и страданий, видит в нем мученика за народное дело.

Алюминиевый слиток, словно зеркало, в котором кривятся личины смутного времени. Разбойники, лжепророки, осквернители святынь, сатанисты. Вылетят из металла крылатой перепончатой стаей, заклюют очередную беззащитную жертву. Обидят вдову, погубят художника, затеют войну и канут, оставив на белизне алюминия красную капельку крови.

Под грохот гексагеновых взрывов в Москве, под рев «Ураганов», испепеляющих Грозный, под харкающее пламя огнеметов «Буратино», сжигающих Ведено и Шали, менялась проржавевшая кремлевская власть. Из нее извлекали сгнившие валы и колеса, заменяли новыми, неизношенными запчастями. Перекройка власти в Москве, появление новых центров влияния и угасание старых очагов приводили к перепахиванию собственности на пространствах России – в нефтебизнесе, металлургии, в банковском секторе, о чем мог бы поведать великий теоретик Ленин и о чем, за неимением Ленина, азартно сообщали газетные хроники скандалов, силовых захватов, убийств, губернаторских побед. «Левые» ренегаты, став губернаторами, усаживались в подаренные «мерседесы», передавали губернскую промышленность новым магнатам. Проваливались в преисподнюю могучие еврейские олигархи, оставляя за собой светящийся свет болотных гнилушек. Появлялись таинственные персонажи, скупавшие целые регионы с недрами, реками, малыми народами, которые ударами бубнов славили появление новых правителей. Роман Абрамович, как тихий крот, прорывший подземный ход из Кремля на Чукотку, и дальше, под Беринговым проливом, в Америку, решил повенчать нефть с алюминием. Стал основателем компании «Русский алюминий», пригласив в партнеры другого баловня новейшего российского бизнеса Олега Дерипаску, нареченного «ходячим компьютером». Оба продолжили сотворение алюминиевой империи, прерванное арестом Быкова. Советский централизм загадочным образом и после смерти своей продолжал реализацию грандиозного проекта Сибири, соединяя металл с электричеством, Красноярск с Амстердамом, власть с войной, могущество с несчастьем. Оба магната, невидимые сквозь слепящий блеск лакированных светских журналов, обнаруживают себя в тумане плавильных ванн, в проблесках высоковольтных мачт, в вареве красноярской политики, все больше обретающей цвет алюминия.

Так создается новая монополия в гравитационном поле гигантских заводов, величайших на земле гидростанций, невиданной концентрации капитала и власти. Неясно, чего в ней больше, – человеческих воли и замысла или угрюмого закона, заложенного в техносферу земли.

«Русский алюминий» соединил металлургию Красноярска и Братска. Бокситы Гвинеи, Армении, Украины, Румынии. Электростанции Енисея и Ангары. Протягивает щупальца в авиационную промышленность России, остановленную «реформаторами». Присоединяет к своей империи автомобильные заводы Нижнего Новгорода и Тольятти, создавая внутренний рынок белого металла, провидя будущие конструкции алюминиевых самолетов и автомобилей. За Компанией – второе место по производству мирового алюминия.

При неявной поддержке президента компания отвергла претензии Антимонопольного комитета, объясняя обществу, что только мощный организм монополии способен конкурировать на внешнем рынке, отстаивая «национальные интересы» России. Умные менеджеры, с легкой насмешкой в холодных глазах, объяснят вам, что сверхмонополия в руках политического руководства страны способна влиять на мировую политику не меньше, чем авианосцы и космические группировки. Что централизм монополии, присутствующей во многих регионах страны, стягивает экономическими обручами распадающиеся пространства. Что мощь монополии распространяется на увядшие, захиревшие отрасли, давая им новую жизнь. Что прибыль компании не уходит за рубеж, как было при Быкове и братьях Черных, гнавших несметные деньги через офшорные зоны, заставляя работать оборудование на износ, но остается в России, служит обновлению и развитию производства, улучшению экологии, внедрению технологий, социальному благополучию многих тысяч рабочих, которые не бастуют, не бунтуют, не ходят под красным флагом. Используя профсоюзы, устанавливают с капиталом социальное партнерство. Ездят на курорты, посылают детей в оздоровительные лагеря, отдыхают в дворцах культуры. В деятельность заводов вернулось перспективное планирование, аналог социалистического соревнования с «маяками» трудовых успехов.

Как хочется верить в эту идиллию истосковавшемуся разуму, наблюдающему повсеместный распад, воровство, догнивание великой цивилизации, созданной «красным гением», от которой каждый год отламывается сочный кусок. То взорвется и канет в пучине атомный «Курск». То сгорит сбитая с орбиты божественная станция «Мир».

Неужели здесь, среди хлюпающего металла, электрических и магнитных полей, в этой накаленной слепящей купели, получает крещение долгожданный младенец, имя которому «национальные интересы»? Неужели эта гроздь гигантских заводов и электростанций, железнодорожных узлов и прокатных станов – и есть те самые «полюса развития», куда следует вкачивать небогатые, сохранившиеся после разорения ресурсы, чтобы из этих «полюсов», как из плодоносных почек, ударили побеги русской цивилизации XXI века? Неужели прибавочная стоимость от продажи алюминия на мировых рынках питает не чужие заморские империи – их «боинги», небоскребы, межпланетные станции, а возвращается домой, в Россию, пополняя казну налогами, оплодотворяя русские пространства, на которых в последние советские годы страна, черпая из общенациональной копилки, могла строить два новых города в год? Кто эти таинственные хозяева компании, демонизированные патриотической прессой и проигравшими, укатившими за рубеж олигархами – «глобалисты» и творцы еще одной транснациональной корпорации, выпивающей из государства последние соки? Или «национальные предприниматели», сдвигающие с мели осевший корабль российской промышленности?

Убедиться в этом можно, лишь исследуя тайную бухгалтерию компании, ее связь с нефтяным дочерним бизнесом Абрамовича, невидимые глазу перемещения его капиталов, прямые и косвенные результаты вложений. Получает ли в итоге российская армия, воюющая в Чечне, новые типы приборов ночного видения? Прибывают ли вклады в национальную компьютерную сеть? Снижается ли зараженность населения туберкулезом и СПИДом? Увеличивается ли рождаемость в русских семьях? Начинает ли звучать на телевидении русская народная песня?

Такого анализа нет. Бухгалтерия компании носит закрытый характер. Алюминиевый монстр, созданный не трудами металлургов и химиков, а захваченный Абрамовичем и Дерипаской в кровопролитных «алюминиевых войнах», этот монстр не питает, а иссушает страну. Алюминиевое солнце не озаряет Родину, а погружает ее во тьму, как ослепительное светило в черном небе на картинах художников-космистов.

Компания в крае ведет сразу несколько войн. Одна – с РАО ЕС, с Чубайсом. Тот диктует высокие электротарифы, умертвившие российскую экономику. Компания нуждается в дешевом электричестве, снижающем стоимость выплавляемого алюминия. Война ведется успешно. Уже директором «Красэнерго» поставлен человек «Российского алюминия». Компания строит собственную ЛЭП от близкой Красноярской ГЭС к заводу, к плавильным печам, в обход магистральных сетей. Когда линия будет построена, простым нажатием рубильника Чубайс будет «отключен», и его ненавистная народу голова станет в бессильной злобе грызть обесточенные провода. Что, впрочем, будет являться победой Компании, но не всей российской промышленности, питаемой из общей сети.

Вторая война – с закованным Быковым, который томится в тюрьме, не отдает Абрамовичу свои кровные или «кровавые» акции. Мешает монополии, подстрекая своих сторонников в крае, готовых на выборах отдать голоса подследственному народолюбцу. Компания нервничает, засылает в камеру к Быкову гонцов, которые просят, грозят, торгуются, показывают ему виды Канар и Борнео, но тот «ботает с ними по фене» и выставляет вон. Компания страстно желает, чтобы Быков был осужден. Паша-Цветомузыка, главная улика Быкова, не исчезает из подконтрольных компании телеэкранов, хотя уже сам в тюрьме.

Третья невидимая миру война в бархатной форме начинается с геополитическим конкурентом – компанией «Норильский никель», захватившей север баснословно богатого края. Два великана, медленно взрастая, напоминают баобабы из «Маленького принца», готовые разорвать своими узловатыми, роющими корнями незадачливую планету. Сталинский гигант «Норильский никель», построенный «зэками», составлявший жемчужину советской экономики, сегодня, под дланью Потанина, является мировым монстром, питающим Красноярский край налогами, а мошну хозяев баснословными прибылями. Цель сражения двух монстроидальных конкурентов – посадить в Красноярске «своего» губернатора, который обеспечит победившей стороне доминирование. Льготные тарифы, распределение финансовых потоков, преимущество в переделе собственности – за это неслышно разгорается борьба на подступах в краевое Законодательное собрание, куда обе компании проталкивают своих депутатов. Незримо, словно большая вода на плотину, начинают давить на политические процессы в крае огромные деньги. Захват телеэфира, «пиаровские» акции, тайный подкуп кандидатов, переговоры со всеми партиями, в том числе, с конкурентами. Нынешняя фаза соперничества отмечена выработкой правил, осторожным зондированием, установлением разделительных полос и границ. Край поделен на временные сферы влияния. Заключен своеобразный красноярский «Пакт Риббентропа – Молотова», по которому каждой из сторон отведена своя зона влияния. Этот пакт носит временный характер и будет нарушен без объявления войны, когда настанет черед выбирать губернатора. И тогда мы увидим взрывы гигантских информационных бомб, испепеляющие пожары компроматов, ядовитые дожди из миллионов долларов. И множество калек, изувеченных в этой беспощадной информационной схватке.

В алюминиевом слитке туманятся небоскребы Манхэттена, на построение которых был потрачен русский металл. «Боинги» взлетают с аэродрома «Кеннеди», созданные из красноярского белого сплава. Америка жадно глотает русские алюминиевые слитки, и ее выпученные от переедания глаза смотрят во все стороны света.

Губернатор Красноярска генерал Лебедь тоскливо доживает отпущенное ему политическое время. Когда-то ярко пылавшее, а теперь тлеющее полено его судьбы, с последними угольками недогоревших смоляных сучков, источает не тепло, а дым и угарную головную боль. Красноярск оказался тупиком, куда заехал и намертво встал его бронепоезд, не в силах попятиться, выйти на новую колею.

Если развернуть свиток этой уникальной судьбы, то прочитаешь множество эпизодов русского смутного времени, написанных каракулями современников. Здесь и «горячие точки» на территории гибнущего СССР, когда армию возили лицом по окровавленным мостовым Тбилиси, Баку и Вильнюса, и видимо именно тогда голова Лебедя обрела свою необычную, не влезавшую в каску форму. Здесь и ГКЧП, когда незадачливый Язов стянул войска в Москву, и десантники Грачев и Лебедь, почуяв неладное, нарушили присягу и переметнулись к Руцкому и Ельцину. Здесь и поездка на войну в Приднестровье, когда Лебедь миротворческими ударами пушек погасил атаки молдаван, а в стане приднестровцев таинственно и бесследно исчезли лихие комбаты, не желавшие прекращать огонь. Мы узнаем о том, как Лебедь, командующий 14-й тираспольской армии, выполняя приказ Ельцина, душил и губил вольнолюбивую республику. Как воспылало его пурпурное сердце мечтой стать Президентом России, и он заколесил по миру, давая тайные зароки Америке, неутомимо забавляя журналистов своими свирепыми афоризмами, от которых беременели впечатлительные дамы. Тут и защита Дома Советов в 93 году, когда Лебедь вначале обнадежил своего друга Руцкого, а когда того посадили в клетку, выдал Москве списки отважных приднестровцев, воевавших на московских баррикадах. Его взбухание, подобно огромному желваку, в атмосфере страхов, когда в нем видели «сильную личность», русского Пиночета, способного раздавить «красную гидру». Его дерзание на президентских выборах, когда, по замыслу Березовского, с помощью беззастенчивого каскадера Невзорова Лебедь выступил с «русской идеей», обобрал патриотический блок Зюганова и ссыпал добытые голоса, как церковные медяки, в кошелку Ельцина. Играя то в ястреба, то в миротворца, он заключил хасавьюртовский мир, сдал Чечню террористам, снискав ненависть армии и любовь Басаева. Сел на «красноярское кормление» при поддержке Кремля, лобызаясь с Березовским, выписав из Парижа набальзамированный труп Алена Делона, зевая квадратным ртом на агитационных концертах Аллы Пугачевой. Верил в то, что с Красноярских столбов сиганет в президентское кресло, которое занимал паралитик, фиолетовый от удушья, повязанный мокрым слюнявчиком. Но был обманут лукавцами, посчитавшими, что он слишком чванлив, честолюбив, своеволен, может сдуру выйти из-под контроля всесильных кремлевских невидимок. Те выбрали не его, а полковника КГБ, к которому он, боевой генерал, испытывал нескрываемое презрение. Оно стало особенно явным, когда лазутчики донесли Президенту нелестные высказывания Лебедя. Не любя друг друга, разделенные Уралом, они двигаются в разные стороны. Молодой президент, принятый в общество мировых властителей – в полную катастроф неизвестность безумного мира. Лебедь – в тусклое безвременье. Еще иногда слышен его рык из губернаторской резиденции, но теперь он вызывает не дрожь, а смех, как в зверинце, когда злые дети дразнят старого беззубого льва. С севера на него давит никелированный пресс Потанина. С юга его подпирает алюминиевая плита Абрамовича. И в глазах у него больная беспомощность.

Слиток алюминия дышит, переливается голубизной, целомудренным нежным светом. В нем – картина сибирского мистика, красноярского живописца Поздеева. Таинственная чаша мира. Голубой кристалл мироздания. В нем утихли бури и страсти, земные несовершенства и слезы. И возникло божественное равновесие мира. Нежно-синий «Кристалл Поздеева».

КАТАКОМБЫ КРАСНОЙ ВЕРЫ

Вы плывете на белом корабле по синему Енисею, мимо огненно-красных и желтых гор, и не ведаете, что прибрежный осенний хребет, пламенеющий в студеной синеве, весь проточен, изрыт внутри каменными туннелями, штольнями. В граните летят поезда, работают реакторы, тысячи людей в белоснежных халатах трудятся, добывая плутоний, и в толще гранита, незримая для глаз, недоступная удару ракеты, скрывается катакомбная цивилизация, которой нет равной в мире.

По преданию, место для подземного атомного комбината указал Сталин, припоминая те годы, когда тихоходный пароход вез его по Енисею в ссылку, из Красноярска в Туруханский край, и он смотрел на каменные угрюмые горы, подступавшие к воде.

Из-под солнца, где – лесная еловая круча, падающий золотой лист, голубой завиток пушистой белки, я, словно Данте, погружаюсь в гору, в черный огромный зев с бетонными, вывернутыми наружу губищами. Туннель высотой с Триумфальную арку, с полукруглым, как в храме, сводом, вдоль которого дует ровный подземный сквозняк, как ветер из центра земли. Железная колея, поблескивающая в лучах фонаря, словно металлическая нить размотанного стального клубка, помещенного в сердцевине планеты.

Полвека назад бригады зэков и военных строителей вгрызались в толщу, взрывали породу, выкалывали ниши и полости, коих накопилось триста пятьдесят километров с тупиками, огромными залами, подземными площадками, тайными лабиринтами и хранилищами. В них заплутает непосвященный, собьется заблудший путник, не ухвативший в руку нить Ариадны. Сюда, в бездну, закачивается с поверхности воздух, прошедший множество фильтров на случай отравления земли и неба. Туннель, мерно погружаясь, вдруг расширяется, создавая просторную, как Храм Христа Спасителя, камеру, – ловушку для атомной ударной волны, если взорванный на поверхности заряд направит в туннель свой клубящийся раскаленный вихрь. Ход ему перегородят чугунные выдвижные ворота толщиной в три метра. Подземное царство с запасами продовольствия, пресной воды, источниками электричества, продолжит существование, даже если испепеленная земля покроется ядовитым прахом и сорванная с поверхности жизнь в ужасе улетит в мироздание. Здесь, под землей, как в ковчеге времен потопа, сохранится код жизни, множество предметов и форм, из которых состояла цивилизация ХХ века, его научные открытия, авангардные знания. Когда остынет ожег земли и отхлынут воды потопа, они снова будут выведены на поверхность.

Комбинат, производивший оружейный плутоний, был заложен в годы, когда Америка господствовала в ядерных вооружениях. Наносила на советскую карту цели для атомных ударов. Окружила страну базами бомбардировочной авиации. Была готова испепелить СССР. Сталин дал приказ на строительство комбинатов, производящих ядерную взрывчатку. Двух наземных, в Челябинске и Томске, и одного подземного, на Енисее, с секретным городом атомщиков. Открытое наименование – Красноярск-26, закрытое – Железногорск.

«Ядерный апокалипсис» был реальностью двадцатого века. Подземное царство, куда собиралось укрыться человечество от «гнева Господня», является памятником сталинизму. Советский Союз был смыт не волной всемирного ядерного потопа, а тихими ядовитыми струйками, подтекающими из бачка «перестройки». Подземный город в Саянах – памятник исчезнувшей эре, советскому периоду всемирной истории. Этот русский опыт строительства «подземной цивилизации», множество невиданных инженерных решений, создание уникальных систем жизнеобеспечения, исследование психологии человека, переместившегося из-под солнца в кромешные подземелья, вписывают этот город в футурологическую мечту русского космиста Циолковского и его предтечи Федорова. Оба чаяли бессмертие человечества, воскрешение грешников, помещенных в адские подземелья. Планировали расселение человечества на необитаемых, лишенных атмосферы планетах, опаляемых радиацией звезд.

Три реактора работали тридцать лет под землей, вмурованные в гранитную толщу, омываемые охлаждающей водой Енисея. «Сжигали» в своих стальных оболочках уран. Облученные таблетки урана накапливали в себе малые толики оружейного плутония, который выделялся в сложнейших химических циклах, – в ядовитых кислотных растворах, фильтрациях, смесях, где вещество перемещалось в емких сосудах из нержавеющей стали, пронизанное смертоносной радиацией. Автоматы, индикаторы, электронные графики, выведенные на огромные пульты, управляли из диспетчерских залов безлюдным, упрятанным в бетон и сталь производством, где создавалась начинка для будущих атомных бомб. Бомбардировщики с подвесками, барражировавшие над Северным полюсом, стратегические ракеты в шахтах и на мобильных установках, нацеленные на военные объекты Америки, подводные лодки, укрывшиеся под полярной шапкой и в течениях южной Атлантики снаряжались оружием, произведенным в красноярских катакомбах. Плутониевые заряды лепили, как куличики в детских песочницах, в неимоверных количествах, способных разнести вдребезги всю Солнечную систему. И, наконец, по договору с Америкой производство плутониевых боеголовок было прервано. Два красноярских реактора, утомленных, уставших рожать оружие, были остановлены. И лишь третий, работающий, как атомная электростанция, питающая Железногорск электричеством и горячей водой, продолжает трудиться.

Нахожусь в реакторном зале остановленного реактора, залитого ровным люминесцентным светом, озаряющим округлую бетонную глубину, полые, окисленные скважины, из которых извлечены металлические и графитовые стержни, стальные элементы, змеевики, трубы охлаждения. Разобранный, умертвленный реактор напоминает кита, который выбросился на рифы, и из него уже выклевали глаза, выели мягкие ткани, выдрали внутренние органы, и сквозь лопнувшую кожу виднеются голые ребра. И это мертвое, обезображенное смертью существо все равно прекрасно. Видно, с какой изумительной красотой и разумностью оно было создано. Каким мощным и совершенным было в ту пору, когда плавало в океанские просторах, – просторах громадного ХХ века с его бурями, потоками великих идей, взрывами небывалых надежд, черными безднами катастроф и разочарований.

Когда закрывали реактор, простым нажатием красной кнопки отключали его от истории, на его успение собрался коллектив атомщиков, – инженеры, химики, управленцы, военные. Многие годы они оставались вместе с реактором. Питали его, лечили, принимали его роды, справляли его юбилеи. Сознавали себя частью огромного советского мира, который поручил им тайное, жреческое дело, как весталкам, сберегавшим в недрах горы священный огонь. На мертвый реактор положили цветы. Его оплакивали. Его отпевали.

Сейчас за озаренным пультом, где приборы в пластмассовых футлярах несут в себе эстетику пятидесятых годов, и еще можно заметить слабые биения отдельных умирающих клеток реактора, дежурит один-единственный престарелый оператор в белых одеждах. Сопровождает меня директор реактора, немолодой печальный атомщик, похожий на смотрителя музея. Рассказывает о своем загубленном детище, как моряки, всю жизнь прослужившие на могучем крейсере, что по старости разрезан автогеном и пущен на металлолом. Эту округлую глубокую полость с остатками стальной арматуры зальют бетоном, чтобы в толщи окаменелого раствора медленно, в течение целого века, остывала радиация, гасла жизнь ядерной машины, которая первоначально называлась ЛБ-120, что значит «Лаврентий Берия». Директор напоминает верного стража, который не хочет расстаться с умершим князем и ждет, когда его погребут в кургане вместе с телом великого воина.

Я перемещаюсь в катакомбах, убеленных немеркнущим млечным свечением, в котором теряется смена дня и ночи, зимы и лета. Машинный зал атомной станции бархатно ревет турбинами, накаленным паром, белеет одетыми в асбестовые шубы генераторами, мерцает множеством циферблатов и стрелок. Отсюда, на землю, сквозь гранит, изливаются электричество, пар, кипяток, освещая и согревая великолепный город в сосняках, где центральные улицы застроены неповторимой архитектурой сталинского ампира, а в зеркальном озере отражаются высотные башни, окруженные золотыми и красными иконостасами осени.

Советский Союз, спроектированное государство, развивался рывками, от проекта к проекту. Ликвидация неграмотности. Севморпуть. Строительство океанского флота. Целина. Геополитическое переустройство планеты. Освоение ближнего Космоса. Среди этих грандиозных проектов, догонявших один другой, «Атомный проект» был вершиной советской цивилизации. Грозным острием, заточенным Иосифом Сталиным, которое от бревенчатых изб, тележных дорог, гнилых стожков устремлялось в ослепительное развитие, цель которого – другая история, другое человечество, другое, богоподобное бытие. Я счастлив тем, что мне посильно, за письменным столом и на полях сражений, было дано воплощать «красную утопию». Что я был свидетелем великого порыва людей вырваться из пошлости, филистерства, унылого миропорядка. Преодолеть гравитацию вековечного страха, тупой ограниченности, упования на слепые силы природы, куда нас снова, как в гнилое болото с горы, столкнула «перестройка» – последний антипроект советской эпохи.

Я двигаюсь по лесам и долам, среди золотых и коричневых гор, меж которых вдруг сверкнет ослепительной синевой Енисей. Горный комбинат – глубоко под землей, и лишь изредка дорога упрется в шлагбаум, в бетонный капонир с амбразурой. Маскировочная сетка прикрывает уходящую в глубь штольню с железнодорожной колеей. Охрана в камуфляже чуткими рысьими глазами зыркнет в твой пропуск. Здесь, под солнцем, продолжается жизнь комбината. По трубам изливается наружу радиоактивная жижа, смертельные испражнения химического производства. И вновь закачивается глубоко под землю, в водяную глубинную линзу, отделенную от водоносных горизонтов непроницаемой водоупорной породой. Эти хранилища смертоносных отходов, как воспаленные подкожные нарывы, тщательно охраняются, исследуются множеством невидимых приборов, углубленных под землю, утопленных в воду, поднятых в воздух.

Вот штольня, куда во времена Хрущева свозились для хранения первые термоядерные бомбы и где таилась его знаменитая, напугавшая Америку «кузькина мать». Вот ответвление бетонной трассы, ведущей в «могильник», где покоится на площадках привезенная из Чернобыля радиоактивная техника, – бульдозеры, бетонные миксеры, подъемные краны, грузовики, от которых и по сей день веет жестоким ветерком катастрофы. А вот из лесов подымаются призмы недостроенного завода по производству кристаллов кремния. Тончайшее химическое производство, способное выращивать черно-прозрачные драгоценные сосульки кристаллов, незаменимых для полупроводниковых приборов, солнечных батарей, будущих суперкомпьютеров и космической солнечной энергетики. «Силиконовая долина» под Красноярском. Завод окружен мертвыми рвами глины, залитыми жижей траншеями. На его завершение не хватает денег, как и на все в современной России, где казна пуста, ржавеют на стапелях заложенные во времена СССР космические корабли и океанские крейсеры, а деньги, которые прежде питали «цивилизацию будущего», теперь идут на утехи тупого и свирепого класса, синтезированного из гнойной спермы горбачевской перестройки. Чудесный город атомщиков, населенный учеными, инженерами, мыслителями, «архитекторами будущего», чахнет. Теряя подземный атомный комбинат, доживающий последние годы, Же-лезногорск не находит себе применения. Тоскливо смотрит на незавершенное кремниевое производство. «Города Солнца», которые строили Советы в тундрах, тайге и пустынях, сменились «Городами Золотых Унитазов», которые, как ядовитые поганки, усеяли упавший ствол русской государственности.

Тут же в лесах – второй «долгострой». Памятник злокозненным и бездарным лидерам перестройки, способным лишь умертвлять, разрушать, останавливать. Незавершенный завод по регенерации отработанного ядерного топлива. Его великолепный замысел – в том, чтобы, используя новейшие достижения химии и инженерии, вновь возвращать в энергетику «сгоревшие» в ядерных реакторах топливные элементы, делая «поленницу» ураново-плутониевых «дров», практически неисчерпаемой, каждый раз заново пуская в оборот израсходованное ядерное топливо. Множество электростанций, в России и за рубежом, обременены своими отработанными топливными элементами, которые извлекаются из реакторов и хранятся тут же, у станций, под слоем воды, в переполненных до предела хранилищах. Создать единое всероссийское хранилище, мощный регенерирующий завод, за большие, выгодные стране деньги перерабатывать топливо с иностранных станций, не отстать в этих мощных промышленно-коммерческих проектах от США, Германии и Китая – такова задача нынешних русских атомщиков, из последних сил удерживающих на плечах советский «атомный проект». Для завершения уникальной стройки нужны громадные деньги, которых нет у России и которые могли бы дать страны, заинтересованные в строительстве завода. Например, Тайвань, не знающий, куда деть свои «ядерные отходы». МИД России не хочет помогать атомщикам добывать тайваньский кредит, ибо боится осложнения отношений России и Китая. Но обязательно случится так, что тайваньское топливо заберет к себе Китай, достраивающий подобный завод, или Америка, которая уже «пристегнула» к себе построенные Советским Союзом атомные станции в Финляндии и Венгрии.

Многочисленные «зеленые», свои и чужие, субсидируемые американскими атомными концернами, а также проамериканские парламентские фракции, такие, как «Яблоко», препятствовали принятию Думой закона о «хранении и переработке ядерного топлива». Атомщики в великих трудах «продавили» этот закон, оправдывающий строительство завода. Но и сейчас «долгострой» омывается не бюджетными деньгами, не иностранными кредитами, а осенними сибирскими дождями, падающими на лишенные кровли громадные цеха.

Однако хранилище, завершенное к началу перестройки, успело заработать, принимает с ядерных станций отработанное топливо.

Из лесов, в моросящем тумане, на тусклой железной колее возникает видение. Платформы с одинаковыми белыми саркофагами, в которых под ребристыми плитами лежат мертвые великаны, окруженные едва заметным сиянием. Состав с грузом «сгоревшего» топлива, преодолев половину Евразии, подкатывает к проемам хранилища. Сквозь «царские врата», в стальные громадные створы, въезжает под своды. Медленно растворяются крышки огромных гробов. В них покоятся белые цилиндры, словно мумии с едва проступающими очертаниями забальзамированных бровей и носов. Желтый могучий кран цепляет цилиндр, извлекает его из вагона. Безлюдье. Движение огромных машин. Плавное качанье белых цилиндров, где хранятся горячие, источающие радиацию, элементы. Их погружают под воду. Пузыри, словно в темных глубинах, проплывает неведомое чудище, как в озере Лох-Несс, – сейчас взорвется поверхность и мелькнет драконий чешуйчатый хвост. Манипуляторы переносят топливо из контейнеров в нержавеющие стальные чехлы, запрессовывая в неразрушаемую оболочку. Будто подвески огромной люстры, движутся чехлы в тусклом пространстве цеха, опускаются в водяные хранилища. Цех, как огромный аквариум, где в ленивых водах дремлют недвижные рыбины, – чехлы с отработанным топливом, на долгие тридцать лет помещенные в водяные бассейны.

Стою на стальном полу необъятного цеха, словно на тонком льду, боясь провалится в черную бездну. Хранитель в белых одеждах открывает в полу люк. Зажигает подводный прожектор. Вижу в зеленом свечении таинственный предмет, отделенный от меня толщей воды. Словно утопленник слабо переливается в мертвенных донных течениях. Я, живой, думающий, временно возникший из молекул и атомов, готовый бесследно исчезнуть, нахожусь среди загадочных превращений одного вещества в другое, одного периода русской истории в другой, еще безымянный, ждущий своего философа и певца.

Я счастлив тем, что за мою долгую жизнь в разное время мне открывались контуры «Атомного проекта».

Молодым человеком в Туве с геологами я двигался таежными тропами среди изумрудных пахучих лиственниц и кричащих кукушек. В руках моих – длинная труба радиометра, вынюхивает рыльцем породу, упирается то в малиновый цветок «Марьины коренья», то в черный скользкий валун. Как слепец, держу перед собой его зрячий посох, ведущий меня по уступам Саян. И вдруг среди красных песчаников стрелка начинает дрожать, циферблат зашкаливает, и я стою пораженный среди огненно-рыжих урановых руд, и солнце, мешаясь с радиацией, выжигает под закрытыми веками фиолетовый вензель.

Мангышлак у лазурного Каспия. На кромке пустыни и моря встала атомная станция «на быстрых нейтронах». Рядом с ней – опреснитель морской воды, похожий на огромного рыцаря, закованного в сияющий доспех. Под латами стального великана вскипает морской рассол, опадает из раскаленных туч пресным дождем. Животворная река по трубам бежит вверх на скалы, и на ее берегах, там, где раньше пыльный верблюд жевал сухую колючку, как чудо, возникшее из мертвой пустыни, сверкают белоснежные башни, переливаются кристаллы домов, цветут, благоухают сады. Атомный «город солнца» Шевченко сотворен футурологами советской страны. Повторяя стихи Маяковского про «Город-Сад», подношу к каменной, выбитой динамитом лунке саженец дерева, погружаю корень в мягкую, привезенную за тысячу километров землю, подключаю к деревцу металлическую трубу с блестящей струйкой воды. Где-то и теперь в пустыне цветет посаженная мною черешня.

Секретный город под Томском. Фабрика по обогащению урана. В огромном зале крохотные центрифуги, жужжащие, как веретена. Разделяют изотопы урана. Драгоценные, сверхточные механизмы, плод инженерного гения. В стерильных безлюдных залах, пронизанных лучистой энергией, где невозможна жизнь кровяных телец, движутся ленты конвейеров, медленно качаются щупальца механических рук. Сквозь прозрачную защитную толщу вижу, как осторожная рука стального скелета извлекает из матрицы серебристое полушарие плутониевой бомбы. Несет мимо моих глаз с тусклым металлическим блеском. Сближение двух таких полушарий обеспечит взрыв, от которого, как тростинки, поникнут небоскребы Манхэттена. В этих залах создаются запасы энергии, которыми можно согреть ледяную Луну, перебросить на нее воздух и почву, засадить лесами, наполнить Мертвое море чистейшей, как в Байкале, водой, построить столицу оживленного спутника – Луноград.

На Семипалатинском полигоне двигаюсь вдоль хребта, где каждая гора взорвана и расколота, как горшок, с ломкой, превращенной в щебень вершиной. Еще одна гора заминирована ядерной бомбой. В штольню, от подножия, в центр скалы проложен туннель. От заряда наружу изливается черный кабель с тысячью проводов, по которым датчики, перед тем как сгореть и расплавиться, передадут бесценную информацию, – «портрет взрыва». Обратный отсчет времени: «Три… Два… Один…» И словно колыхнулась земля. По ногам ударило железным рельсом. Взрывная волна побежала вокруг земли. Вершина горы поднялась, словно кто-то огромный изнутри бился о нее головой. Осела, оставив над пиком облако грязной пыли. С полковником, искателем приключений, лезу в старую, полуобвалившуюся штольню, где десяток лет назад случился ядерный взрыв. Камни опадают на спину, луч фонаря утыкается в рваную сталь. В круглой сердцевине горы, оплавленной ядерным взрывом, сверкают драгоценные стекла, свисают стеклянные слюни, – «волосы ведьмы», как их называют атомщики. Я ощупываю пальцами лоно, где полыхнуло подземное солнце. На ладони – красные и зеленые бусинки.

Полк стратегической авиации готовится к взлету. Под покровом ночи пройдет над Белоруссией, Польшей. Теряя машины, прорвет ПВО Германии. Нанесет ядерный удар по штабам и танковым группировкам НАТО, по балтийским портам, по железнодорожным узлам и заводам, покрывая Европу, ее готические соборы, барочные дворцы и музеи пеплом ядовитых пожарищ. Смотрю, как в липком свете прожектора в бомбовый отсек самолета подвешивают бомбу, похожую на тучного сонного поросенка. Заводская маркировка, красные и черные литеры. Летчики прячут в кожанки запечатанные конверты с секретными указаниями целей. Садятся в кабины. Полк всей своей ревущей громадой, скользя в аметистовых прожекторах лучистыми плоскостями, выбрасывая красные метлы огня, уходит в небо. Молкнет гул последней машины. Мерцает звездное небо. И мысль: «Господи, неужели в последний раз вижу эти звезды, мну в руках листочек осенней полыни, и сейчас на горизонтах начнут разгораться красные шары взрывов, и меня, и мой дом, моих близких зальет белой слепящей плазмой…»

На космодроме «Плисецкий» присутствую при пуске ракеты. Далекая, невидимая в темноте, окруженная сырыми лесами, стоит на старте среди бетонных желобов и площадок, опаленных прежними пусками. Сверхдальняя, с разделяющимися боевыми частями, она должна установить долгожданный паритет с Америкой, сломить стратегическое превосходство противника. На командный пункт привел меня главком ракетных войск Толубко. Представил главным и генеральным конструкторам, генералам, членам комиссии. Те смотрят на меня недружелюбно, сторонятся, суеверно считая, что посторонний, незваный человек принесет им несчастье. Как женщина на корабле. Как некрещеный, забредший в алтарь. До старта – минуты. Мы выходим на смотровую площадку. Далеко, за лесами полыхнуло белым. Стало разгораться пышное млечное зарево. Узкий факел, убыстряясь, отрываясь от черных лесов, пошел в небеса, превращаясь в ослепительную колючую искру. Вошла в прозрачное перистое облако, небо наполнилось нежной радугой, словно над миром проплыло невесомое павлинье перо. Ракета, незримая, летела над тундрой, роняла ступени, вписывалась в траекторию, сопровождаемая радарами слежения. Пуск состоялся. Конструкторы и генералы, как дети, ликовали, смеялись, целовали друг друга, били по плечам и толкали. Меня обнимали, норовили щипнуть, приобнять, словно я был амулетом, который принес им удачу, и они хотели оторвать от меня лоскуток. По сей день вспоминаю летящего в небесах прозрачного ангела, несущего горящую свечку.

Дивизия мобильных ракет, неуязвимых для удара противника. Ночные броски по снежным лесам и равнинам. Тяжкие туши, груженные на лафеты, мнут проселки, давят сугробы, несут в электронных контейнерах координаты вражеских целей. Бэтээры охранения. Штабная машина. За окнами дремлющие городки, подслеповатые огни деревень. Придорожная сельская церковь с растворенной дверью, где ярко, красно от икон, светло от свечей и лампад. За околицей – внезапный, учебный налет «диверсантов». Схватка на зимней дороге. Стрельба автоматов, взрывы гранат, долбящий стук пулемета. Я лежу в снегу, в ребристой колее, продавленной ракетным тягачом. На руке моей кровянеет царапина. Заслоняя звездное небо, горбится огромное туло-во ракеты.

Атомная подводная лодка уходит из базы Гремиха. Покидает гранитный фьорд, толкая перед тупым черным носом мощный бурун океана. Погружение в пучину на несколько недель, под полярную шапку, где движется карусель из подводных лодок, своих и чужих. Идет непрерывная охота и слежка. Главная добыча – наш подводный «стратег», способный расплавить лед, швырнуть в небеса десяток тяжелых ракет, накрыть Америку зонтиком термоядерных взрывов. За нами ходит многоцелевой «американец», выискивает нас среди подводных течений, перепадов соленой и пресной воды, чтобы в «судный час» послать на шелест наших винтов ядерную стаю торпед. За «американцем», как гончий пес, по его турбулентному следу, ходит советская, оснащенная торпедами лодка, вслушиваясь в гулы моря, в рокоты надводных кораблей, в скрипы планктона, в жалобные крики касаток. Среди какофонии моря найдет чуть слышный, едва уловимый акустический всплеск, отраженный от скользящей подводной махины. Всплытие под Северным полюсом. Лодка упругой спиной ломает лед, выдавливается на поверхность черным огромным пузырем. Стоим с командиром в рубке среди шипенья и шелеста моря, звона льдистых осколков. Ветер, слезы в глазах. Над нами трепещет, полыхает сияние, словно кружит прозрачный подол небесной танцующей Девы.

Чернобыль. Четвертый блок, как гнилой распавшийся зуб, из которого дышит ядовитое зловонье. Вертолет, обшитый свинцом, завис над полосатой тубой, огибает облако гари, и я вижу, как в кабине пилота движется стрелка радиометра, и мне кажется, чувствую, как распадаются мои кровяные тельца. Вместе с шахтерами пробиваюсь в туннель под днище реактора, касаюсь рукой ребристой бетонной плиты, над которой, отделенное метрами монолита, тлеют комья урана. Медленно прожигают бетон, опускается вглубь, к грунтовым водам, которые готовы вскипеть, ударить в небо взрывом раскаленного пара. На кровле третьего блока с солдатами химзащиты убираем осколки графита. В бахилах, комбинезонах, полиэтиленовых колпаках вбегаем по одному в солнечное озаренное пространство. С совком, метелкой, подскакиваем к черному черепку графита, от которого веет смертью. На всю работу – десять секунд. Поддеть осколок совком, добежать до контейнера, кинуть страшный мусор в железный короб, уложить у дверей совок и метелку и выскочить из солнечного овального зала, уступая место другому. Снимаю комбинезон и бахилы. Они пропитаны липким потом страха, который капает на пластмассовый пол. В городе Припять, безлюдном, словно в одночасье улетел в небеса весь народ, катим на бэтээре по чистым цветущим улицам с мигающими светофорами, ошалелыми, перебегающими дорогу кошками. За городом, в золотых пшеничных полях, видна далекая египетская пирамида станции с затуманенным небом. На ум приходят слова апостола про Звезду Полынь, – чернобыльник.

На Новой Земле в последнее лето существования СССР, вместе с генералами, адмиралами, министрами, членами правительства осматривали полигон для возможных подземных взрывов. Уже веяло в воздухе бедой. Печальный Олег Бакланов, предчувствуя поражение, предавался мистическим размышлениям о бренности бытия. Мы кидали в студеное море удочки, выхватывая блестящих, сочных, шершавых, словно огурцы, гольцов. У берега колыхалась темная, отшлифованная морем доска, как след старинного кораблекрушения. Мы оба молча, думая об одном, смотрели на этот таинственный печальный обломок.

Об этом я вспоминал, перемещаясь в катакомбах красноярского горно-химического комбината. Мне было хорошо под землей, куда укрылась великая история прекрасной страны, изгнанная с поверхности, где торжествуют теперь мерзость, глупость, разбой. Великий народ, изгнанный из истории, мучится в тошнотворных выборах, избирая себе все новых и новых мучителей. Лучшими людьми слывут лавочники, проститутки, обманщики. Вместо атомных «Городов Солнца» возводятся «Города Золотых Унитазов». И на святом алтаре кривляется, строит мерзкие рожи золоченый, размалеванный языческий бог, распевая срамные скоморошьи частушки. Мне хотелось остаться под землей навсегда, двигаться в огромных каменных залах, встречаясь с исчезнувшими героями Родины, которые не умерли, не исчезли, а только переместились в подземное царство с немеркнущим млечным свечением.

Как в псковских Печерах упрятаны в песчаной горе кладбища праведников, высечены подземные храмы, движутся богомольцы, славя из-под земли Царство Небесное, так и я в катакомбах несу перед собой немеркнущую «красную лампаду», светоч моей любви и веры. Молюсь о завещанном «Русском Рае».

ИГОРНЫЙ ДОМ

Отель – высокий стеклянно-бетонный брусок, построенный в респектабельном районе Москвы, – вначале принадлежал комсомолу. В его названии есть отзвук комсомольской героической песни времен Гражданской войны. Напоминание о молодом «красном мученике», увлекающем в свой подвиг множество новых героев. Во времена комсомольских съездов в простых удобных номерах размещались молодежные делегации. В просторном холле, строго оформленном деревянными панелями и каспийским ракушечником, всегда можно было увидеть представительных комсомольских функционеров, загорелых ударников молодежных строек, дружественных визитеров из Африки, Вьетнама или Никарагуа, своими черными, желтыми и кирпично-красными лицами напоминающих плакат о дружбе народов. Я редко сюда заглядывал, но запомнил совещание молодых литераторов, собравшихся в конференц-зале, их запальчивую и наивную дискуссию о «положительном герое», занятом «нравственными исканиями».

Теперь я пришел сюда, как астронавт, улетавший в Космос, пропустивший несколько столетий земной истории. Вернулся, оказавшись среди иной цивилизации, иных народившихся без меня народов. Двигаюсь по отелю. Осторожно, как естествоиспытатель, исследую новые формы жизни. Как антрополог, изучаю новое, народившееся человечество. Как этнограф, вникаю в новые обряды и ритуалы.

От былого чопорно-респектабельного советского стиля, в котором при Брежневе возводились обкомы партии, академии общественных наук, номенклатурные санатории, – от этой строгой советской эстетики не осталось следа. Весь огромный холл переосмыслен, перевоплощен в экзотическое многомерное пространство, по мотивам античного эпоса, гомеровских поэм. Сине-зеленые волны на стенах, каменные остатки Трои, боевая колесница Ахиллеса, воинский доспех Агамемнона, греческие амфоры с письменами и меандрами, и огромный, под парусами, галеон, на котором Одиссей возвращался с победой домой, совершая свое волшебное странствие. Светотени изумрудных, пепельно-жемчужных тонов, легкая, словно льющаяся из раковин музыка моря, таинственные ароматы, – то ли незримых садов, то ли пленительных женских благовоний, то ли восточных яств – усиливают ощущение сказочности, нереальности.

В стене открываются тесные темные гроты, выложенные мерцающими лампадами. У входа тебя окликают улыбающимися перламутровыми губами полуобнаженные амазонки, нежные вакханки в прозрачных, не скрывающих женственность одеяниях. Босоногие, или в легких античных сандалиях, манят в грот, откуда веет таинственным теплым дыханием лабиринта. Если пройти под низкими сводами, блуждая в бархатных сумерках, держась за мерцающую нить Ариадны, вдруг окажешься перед лучезарным подиумом, где на золотистом песке лежит Одиссей, потерпевший кораблекрушение. Обнаженные девы склонились над ним, совлекают с него изорванные бурей одежды, припадают теплыми чудными телами. Возвращают ему жизнь, дыхание. Целуют его смуглые бицепсы воина, мощный торс борца, напряженные икры бегуна. Помещают его в золотистые лепестки прекрасного живого цветка, сотворенного из обнаженных тел, распущенных волос, девственной прелести и пленительных вожделений.

В холле, среди каменных сфинксов, античных развалин, рухнувших коринфских капителей помещается множество ресторанчиков и кафе, уютных баров и кофеен, где вы полакомитесь греческой, кавказской, китайской кухней, ее сладкими приправами, пряными травами, горькими маринадами и соленьями. Тут же, у стойки бара, рассеянно и прелестно восседают девушки, в коротких юбках, со стройными ногами напоказ, с сияющими, лунного цвета обнаженными плечами, на которых нежно голубеет изысканная татуировка. Цветы и травы, как на заиндевелом окне. Фантастические драконы, как на карнизе буддийской пагоды. Средневековый рыцарский герб с глубокомысленным латинским изречением. То одну, то другую девушку приглашает какой-нибудь, одурманенный напитками гость. Японец с лицом цвета чайной заварки. Азербайджанец с голым черепом, синим, как очищенное крутое яйцо. Мощный, набухший в своем пиджаке малый с коротким боксерским ежиком. Девушка, как птица с ветки, снимается с высокого стула, и, не касаясь земли, ускользает вслед за купившим ее хозяином, – к лифту, в номера, где гостю будет дано узреть сокровенный рисунок, – бабочку на белоснежном бедре или цветочек на розовой ягодице.

Тут же, среди уютных закоулков, дубовых стоек, гончарных амфор с олимпийскими бегунами царит охрана – рослые, на подбор, молодцы в одинаковых малиновых пиджаках, с фирменными бирками и рациями, стальными глазами воинов, невозмутимыми лицами евнухов, стоящих на страже ханских гаремов. Среди служителей выделяется огромный негр с лакированным прекрасным лицом, видимо, из бывших делегатов комсомольского съезда. Остался здесь, подрос и мощно окреп, демонстрирует надклассовый, глобальный характер увеселительного заведения.

Но главное диво этих обширных апартаментов, разноцветное и сияющее, словно ночные радуги Севера, пленительное и ласкающее глаз, как подводный мир Красного моря, чарующее и завораживающее, будто цветомузыка Лас-Вегаса, – это игральные автоматы. Стоят повсюду, рядами, группами, мощными батареями. Окружены бриллиантовым сверканием, наполнены, как колбы, разноцветными растворами, переливаются, подобно магическим призмам. Перед каждым – кресло, и в кресле – очарованный седок с околдованным лицом, по которому бродят сполохи страстей, светотени сомнений, вспышки восторга и затмения ужаса. Подобно ядовитому и чудесному цветку болот, что питается легковерными насекомыми, летящими на бриллиантовые ядовитые капельки сока, игральный автомат манит к себе посетителя. Гипнотизирует, усаживает в кресло. И тот прилипает, окруженный разноцветными щупальцами, которые выпивают из него не просто деньги, но потаенные энергии жизни, оставляя от человека чахлый пустой хитин.

Москва, в правление незабвенного мэра Лужкова, превратилась в огромный ядовитый цветок, протянувший свои отравленные ненасытные щупальца ко всей остальной России. Среди умирающей, погасшей страны Москва полыхает всеми цветами радуги, красуется и пленяет, раскрывает один за другими свои перламутровые смертоносные лепестки. Несметные деньги, отобранные у России, малыми каплями, крохотными ручейками, бесчисленными речками, по могучими бурливыми потоками стекаются в Москву, образуя великую золотую реку, могучую, как Енисей или Нил. На берегу этой вселенской реки построен волшебный «Город Золотых Унитазов», куда переместился центр Москвы. Затмевая Кремль и священные соборы, высится идол – Золотой Телец, на котором восседает лысый и голый, с золотым черепом и золочеными крепкими семенниками Властитель Москвы. Царь миллиардеров. Император золотых вампиров.

На огромном торжище, в которое превратился некогда священный и благодатный город, продаются старинные особняки, нефтяные месторождения, части океанского побережья, русские провинции с населяющими их невольниками, безупречные политики, непревзойденные художники, бактериологическое и ядерное оружие, картины великих мастеров и надгробные камни с могил великих писателей, человеческие органы и мальчики для восточных услад. Здесь продаются бесчисленные наслаждения, утоляющие зрение, слух, ненасытный желудок, воспаленную гортань, неутомимый пах, множество мучительных похотей и извращений.

Среди этих сладострастных похотей азартная игра становится мистической литургией денег, жертвоприношением Золотому Тельцу, соединяя сокровенную природу извращенного человека с сокровенной сущностью денежного знака. Как верующий отправляется в храм на вечернюю молитву, так одурманенный страстью игрок тянется в игорный дом, к драгоценно-мерцающему автомату. Замирает перед волшебным ящиком, как перед языческим идолом. Пьянеет от его неслышной сладостной музыки, его магических переливов и сверканий. Приступает к игре, не нуждаясь в партнерах, свидетелях, один на один с лучезарной бездной. Отдается тайной страсти, неутолимой, как рукоблудие, глубинной, как исповедь грешника, преступной, как самоубийство.

Игральные автоматы, словно часовни беса, расставлены повсюду – в дорогих гостиницах и культурных центрах, в церквях и музеях, в детских садах и тюремных изоляторах. Они стоят на кладбищах и в крематориях, в зданиях Думы и Правительства. В кремлевском кабинете президент, отпуская от себя очередного еврейского банкира или американского генерала, садится за игральный автомат, подаренный ему директором Всемирного Банка. И никто, даже Патриарх всея Руси, не смеет прервать его страстную самозабвенную игру.

Когда самолет взлетает над Москвой в ночное небо, сверху город предстает огромным, сияющим, словно павлинье перо, игральным автоматом, усыпанным бриллиантовой пылью. Или обнаженной, танцующей в стриптиз-баре ночной красавицей, у которой чресла повиты тончайшими нитками жемчуга.

Этим волшебным островом игральных автоматов в бывшей комсомольской гостинице, куда приплывает в своем странствии Одиссей, забывая перед перламутровой электронной раковиной о разгромленной Трое, о ждущей его Пенелопе, о неурядицах на работе, о скверном начальнике, о недокормленных ребятишках, о гибнущем самолетостроении, о лжеце-президенте, о взрывах на Пушкинской площади, о недавней смерти отца, – этим заповедником грез и сладких обманов заправляют чеченцы. Их не увидишь среди ресторанных столиков и пленительных проституток, русская охрана расхаживает вдоль кегельбанов и рулеток. Лишь иногда сторонкой пройдет зоркий смуглолицый кавказец, к которому подобострастно подбежит начальник охраны, по виду, бывший офицер спецназа. Еще недавно гонялся в Аргунском ущелье за братом владельца игорного дома, подрывался на фугасах, вытаскивал на брезенте убитых товарищей, искал среди осенних гор ненавистного врага, мечтая увидеть его исстрелянное растерзанное тело в теплой минной воронке. Теперь же служит у чеченского властелина, открывая дверцу его «Мерседеса», охраняет невольничий рынок в центре Москвы, где продаются русские красавицы, – собственность чеченского тейпа.

Игорный бизнес Москвы расцвел, как нарядная яркая плесень на срубленном древе святого русского города. Сметливые чеченцы, пользуясь расположением мэра, вложили «черные» деньги, добытые на фальшивых «авизо», рэкете, нефтяной контрабанде, торговле заложниками, – направили эти деньги в игорные дома. Превратили былую столицу научных институтов, университетов, библиотек и стратегических центров в столицу игорного бизнеса, которому в его нынешней, респектабельной форме тайно сопутствует торговля наркотиками, человеческими органами, живым товаром, и экзотическими видами оружия. Среди них «сибирская язва» – самое нежное и милосердное.

Русские генералы упорно утюжат танками горы. Ищут в приборы ночного видения проклятых бородачей, провозгласивших независимость Ичкерии. Но каждый снаряд, разорвавшийся в Ведено или Шатое, выдавливает из Чечни беженцев, которые уходят из гор в русские города. Пополняют не столько бандформирования Басаева и Хаттаба, сколько чеченскую диаспору, захватывающую контроль над русской нефтью, золотом, железнодорожными перевозками, портами, администрацией населенных пунктов, министерством внутренних дел, эстрадным бизнесом, православной церковью, хранителями «русской идеи», ракетным производством и внешней политикой. Борьба за независимость Чечни есть способ выдавливать чеченцев из необустроенных гор в построенные Лужковым комфортабельные районы Москвы, точно так же, как угроза «русского фашизма» и вечный «еврейский вопрос» ловко питают эмиграцию евреев на палестинские земли.

Игральный автомат включает в себя элементы красочной приманки, как цветок, нуждающийся в насекомых-опылителях. Этой приманкой служит разукрашенный витраж, напоминающий женское полупрозрачное платье, где сквозь узоры, пронизанные солнцем, скользят едва различимые контуры прелестного тела. А также набор изображений, нарядных и привлекательных, как сочные переводные картинки. Эти картинки, составляющие тематические серии, размещены на скоростных барабанах, приводимых во вращение нажатием кнопки. Совпадение или несовпадение картинок обеспечивает игроку либо выигрыш, либо разорение. Среди обманной светомузыки размещен скромный, едва заметный ротик, жадно глотающий денежные купюры. Темная плотоядная щелка, куда трепетная рука подносит пятисотрублевую бумажку, и ротик, нащупав губками деньги, жадно проглатывает пищу. Автомат – прожорливый хищник, которого кормят с рук. В состоянии раздражения, он способен откусить кормильцу пальцы, как и случилось с Первым Президентом России, игравшем на голодных инстинктах алчной номенклатуры.

Каждый автомат, отличаясь от соседнего, оперирует своей серией картинок. Ковбойская серия, состоящая из пистолетов, кожаных седел, сомбреро, бизоньих черепов и мустангов. Авиационная серия, наполненная самолетами всех времен, от двукрылых «фарманов» до «невидимок» В-1. Морская серия, представленная ракушками, рыбами и актиниями. Коллекция бабочек, среди которых сияют лазурью бразильские «морфиды», пламенеют алым и изумрудно-зеленым африканские «нимфалиды». Тут есть и колоды карт, в великолепии дам, королей и валетов. А также содержимое прилавков секс-шопов или, как целомудренно называют их в Москве, магазинов «Интим», – мастурбаторы, мазохистские плетки, женские бюстгальтеры. Выбираешь автомат, кодированный твоим тайным пристрастием, и вот уже на твоем воспаленном лбу, как тавро, чуть заметно светится бабочка или семерка червей, или удобный мастурбатор фирмы «Сименс».

Иду осторожно вдоль игральных пар: «человек-автомат», соблюдая этику невмешательства, чтобы неосторожным взглядом или бестактным приближением не спугнуть два совокупляющиеся существа. Кто они, эти опьяненные страстью люди, залетевшие в ночной гостиничный холл на манящее сияние игральных машин?

Маленький азербайджанец со вспотевшими синими волосами, владелец прилавков на столичном рынке, где отекают медовым соком персики, раскрывают алые хохочущие рты арбузы, лунно сияют желтые душистые дыни. Наторговал за день, собрал с подневольных соотечественников выручку, поделился с контролерами из криминальной группировки, с милицией, санэпидемстанцией. Сбросил пропахшую сладким тлением и фруктовой гнилью одежду. Облачился в модную тройку с круглым, прикрытым жилеткой животиком, и страстно насилует разноцветный ящик с крутящимися барабанами, где мелькают голые красавицы, прозрачные пеньюары, раскрашенные лобки. Оплачивает услуги электронной леди хрустящими купюрами.

Лысый, с желчным лицом сотрудник исчезнувшего научно-исследовательского института, где когда-то занимался управлением космических аппаратов, используя свои знания кибернетика в советском марсианском проекте. Проект не состоялся, институт распался, лаборатории с аппаратурой превратили в магазин итальянской обуви. А он, исчахнув от безработицы и тоски, специализируется на противоугонных системах для иномарок. В полоумной страсти спускает последние деньги, жмет проклятые кнопки, выбивая на крутящихся барабанах ландшафты марсианской поверхности, американских астронавтов, летающие «челноки» и космические станции, украшенные звездно-полосатым флажком.

Средней руки бизнесмен, работающий в фирме посредников, что качает нелегальную сибирскую нефть. Начальники, с которыми он прикатил из Сибири, и которые имеют счета в гибралтарских и кипрских банках, владельцы несметных богатств, развлекаются в ночных «казино», где разыгрывается перламутровый «Ситроен». А этот, среднего достатка делец, еще не имеющий визиток от Алекперова и Ходорковского, лишь привыкает к московским забавам. Жмет неумело на кнопку. Выбивает на барабанах изображение экзотических бабочек. Просаживает купюру за купюрой, поглядывая на проститутку у бара, что улыбается ему обольстительной перламутровой улыбкой.

Бледный, как синеглазый мертвец, импотент. Задыхается частым сиплым дыханием. Наваливается на аппарат узкой грудью. Толкает его пустым пахом. Шепчет ему ласковые, бессмысленные слова. Нажимает на кнопку с желанием причинить аппарату боль. Умоляет. Злобно рычит. Откидывается беспомощно, свесив обессиленно руки. Повисает на стуле, как старый мятый пиджак.

Щедро посыпанная влажной пудрой, похожей на негашеную известь, нарумяненная, как румянят восковые фигуры, морщинистая, будто старый ягдташ, эстрадная певица, певшая лет сорок назад, слывшая возлюбленной премьера Косыгина. С тех пор безнадежно забытая, является сюда, опираясь на костыль, распространяя запах лекарств и едких, как уксус, духов. Рукой в оплетке черных и фиолетовых жил с трудом нажимает кнопку. Наблюдает размытый вихрь крутящихся барабанов. И пока несется волшебная карусель, в ее склеротической голове вспыхивает голубое сияние рампы, летят на эстраду цветы, и сутулый, весь в черном, человек с седоватым бобриком, кладет перед ней букет алых роз, целует холодными губами ее жаркую пышную руку.

Нельзя переиграть автомат. Механик, его сконструировавший, обеспечил автомату победу над человеком. Редкие выигрыши, перепадающие отдельному игроку, не перекрывают общего проигрыша всех, сидящих перед искусительными машинами клиентов. Автомат, – это опытный карманник, вытряхивающий из кошельков азартных безумцев все содержимое.

В состязании с автоматом бессильна логика шахматиста, виртуозность шулера, колдовство чародея и мага. В автомат заложена матрица, гарантирующая проигрыш. И хотя суеверные завсегдатаи ищут среди автоматов «счастливые», стремятся угадать те из них, что уже утомились от многочасового обкрадывания обессиленных клиентов и в игре обязательно должен наступить «момент истины», но эта истина заключается в том, что кошелек окажется пуст, семейный бюджет обезвожен, душа испепелена.

Прозорливцы, обладающие интуицией, стремятся угадать среди ритмов проигрышей и выигрышей тайную, ускользающую закономерность, математический закон, «синусоиду удачи». Оседлать ее, как наездник в виндсерфинге садится верхом на волну, мчится на ее стремительном пике. Но напоминает гадание на кромке облаков, когда в этих случайных, вечно изменчивых контурах пытаются нащупать судьбу.

Не это влечет игрока к нарядной и бездушной машине. Не выигрыш, не денежный куш, не хрустящие, выманенные у автомата купюры, ласкающие ладонь победителя. Но мистическая надежда на чудо. Смертельный риск, когда, молясь о победе, закладываешь душу дьяволу. Сладострастное упование на жребий. На тончайший зазор в черной слепой стене, сквозь который, как в угольное ушко, брызнет ослепительный луч. Автомат становится орудием судьбы, электронным демиургом, который выбирает тебя из миллиардов существ, выхватывает из угрюмой безнадежности, впрыскивающий в твои охладевшие вены пьянящий озон. Ты богоизбран, замечен судьбой, поднят, как Илья Пророк, с земли на небо. Или оставлен здесь на бренной земле гнить, истлевать, пропадать.

Чувства, что испытываешь ты у автомата, нажимая пульсирующую цветную кнопку, подобны тем, что владеют игроком в «русскую рулетку», жмущим на спуск револьвера с одним патроном. Сладостному дыханию смерти, когда встаешь в рост на бруствер, искушая судьбу, подставляя себя под шальные пули. Или падаешь в затяжном прыжке к нарастающей страшной земле, до последнего не раскрывая парашют. Или встаешь на рельсы перед налетающим, жутко свистящим тепловозом, не освобождая ему путь.

В страсти игрока есть нечто от самоубийцы, от мазохиста и извращенца, испытывающего наслаждение от боли. Ты сотрясаешь свою отупевшую плоть, толкаешь свою уснувшую душу. Нащупываешь в ней, среди мертвых пластов, окаменелых безжизненных сланцев, огненную точку, сквозь которую ты связан с Мирозданием, с изначальным Хаосом, с ослепительной вспышкой, где одновременно и смерть и зачатие.

Пусть не обманывает вас затрапезный вид изможденного, в поношенном пиджачке человека, что нервно и страстно жмет раскаленную кнопку, вталкивая в ненасытные губки автомата последнюю купюру. Он не здесь, не в пошлом интерьере бывшей комсомольской гостинице. Он мчится в атакующей лаве, держа шашку наголо, среди падающих коней и наездников, желая долететь до ненавистного неприятеля, полоснуть сияющей сталью его жаркую плоть. Он монах, стоящий на ночной молитве, вымаливающий у Господа только одно, – его внимание, пусть даже отмеченное испепеляющим громовым ударом. Он приговоренный к расстрелу, слышащий в гулком коридоре тюрьмы шаги конвоиров, считающий последние, отпущенные ему секунды жизни.

Именно за это болезненное наслаждение платит игрок. За глубинное перевоплощение. За сбрасывание изношенных оболочек, чтобы прикоснуться обнаженной плотью к раскаленному шкворню. Чтобы разглядеть фиолетовый пышный цветок выстрела, с пустой сердцевиной от пули, попадающей тебе прямо в лоб.

Он играет уже много часов. Он страшно бледен и что-то беззвучно шепчет. Если измерить его температуру, она равна сорока двум. Он проиграл прочти все свои деньги. Последняя пятисотрублевая купюра исчезла в прожорливом клюве автомата. Электронные цифры, определяющие остаток денег, тают с каждым нажатием кнопки. Барабаны превращаются в разноцветные сполохи, выстраивают под стеклом изображения самых известных в мире храмов, мечетей и пагод.

Нажатие кнопки. Проигрыш. Химеры Собора Парижской Богоматери скалят свои заостренные личины. Еще нажатие. Проигрыш. Мечеть в Медине пронзает его своими лазурными минаретами. Остались последние деньги. Еще возможна удача. «Помоги!» – молит он Господа. Нажатие кнопки. Колючие и пушистые, как чертополохи, главы Василия Блаженного. Выигрыш. Не упустить ускользающую «синусоиду судьбы». Нажатие кнопки. Красно-золотые драконы буддийской пагоды. Снова выигрыш, крупный, счастливый. «Синусоида» плещет, как сверкающая, бьющая в сердце волна. Нажатие кнопки. Витражи и шпили готического собора в Кельне. Снова выигрыш. Надо бросать игру. Удача недолговечна. Сложить в бумажник толстую пачку купюр, и скорей на воздух, в реальный мир, в блеск и шелест проспекта. Не уйдет. Нажатие кнопки. Легкий и хрупкий, словно оледенелый дождь, Миланский собор. Проигрыш. Снова проигрыш. Барабаны вращаются, как дьявольский разноцветный волчок, как размытое скоростями изображение мира. Электронные цифры, как скачущие пузырьки, показывают, что осталась последняя малая толика. «Помоги!» – молит он, теперь не Бога, а дьявола, понимая, что открывает душу страшным, разрушительным силам. Нажатие кнопки. Разноцветный взрыв. Огромная бездонная попасть открылась в душе, куда он проваливается, пролетает вспять сквозь свои прожитые годы, сквозь юность, детство, младенчество, сквозь свой эмбрион, пульсирующий в материнском чреве, сквозь свои архетипы, – быка, рыбу, бабочку, прозрачную амебу. Влетает в первичную, неодушевленную материю, в разбегающуюся россыпь молекул и атомов, планет и галактик. В ревущей трубе, в которую дует страшное, владеющее Вселенной чудовище, изображенное Доре на иллюстрации к Дантовому «Аду», происходит его новое, кармическое воплощение. Он становится игральным автоматом, нарядным стеклянным ящиком, где в прозрачной витрине выставлен набор нарядных купюр. Доллары, марки, юани. Рубли и английские фунты. Лиры и японские иены. Новенький автомат занимает место рядом с другими, подобными. Владелец игорного дома, чей брат воюет в отряде Басаева, с изумлением узнает о появлении новой машины. Обходит ее, приближая смуглое горбоносое лицо. Старается выяснить страну-изготовителя. Находит надпись: «Гонконг».

РЕКВИЕМ ПО АТОМОХОДУ «КУРСК»

Атомная лодка «Курск» в бетонном ложе сухого дока страшна и беспомощна, как огромный чудовищный орган, вырванный из чрева умертвленной цивилизации, – непознанная, ускользнувшая, осталась в океане, среди рассолов, таинственных течений, гулов необъятных глубин. И теперь по этому черному, скользкому, в сукровице и слизи органу станут определять сущность и природу исчезнувшего, недоступного для глаз существа. Оружейники, металлурги, баллистики, специалисты по теории взрыва, криминалисты, прокуроры, разведчики – уже побывали на лодке. Исследовали ее, как патологоанатомы исследуют мертвое тело, как археологи изучают всплывшую Атлантиду, как астрономы обозревают огромный, прилетевший из Космоса болид. Теперь их нет, – только расхаживает вдоль черного непомерного тулова караул матросов, пролетает в тучах белая чайка, валяются на бетоне сигаретный окурок и обломанный, оброненный бутон красной гвоздики. Из-под сырого моросящего неба с морским душистым ветром вхожу в носовой пролом лодки, как в зев железного, выдранного из горы туннеля, где дует непрерывный ледяной сквозняк преисподней.

Жуткая эстетика взрыва – лохматый цветок из огромных рваных лепестков металла, скрученных в спираль шпангоутов, зазубренных кромок. Окисленное железо, обугленный кабель, спекшийся асбест. Подошвы скользят в желтой маслянистой жиже. На одежду капает ржавая грязь. Ноздри жжет удушливый сернистый запах, каким тянет из недр туманного кратера, из воронки вакуумной бомбы. Образ катастрофы. Так выглядит разрушенный Грозный, Разлом Большого каньона. Место падения Тунгусского метеорита. Стою в том месте, где пролетела раскаленная плазма огня, слепая взрывная волна, ледяной удар океана. Каждая живая клеточка тела, каждая кровяная частичка страшится, мертвеет от ужаса. Уродливый, стиснутый и сжатый металл – оттиск взрыва. Портрет неведомого убийцы лодки.

Подводный атомный крейсер строился на стапелях СССР. Стал вместилищем высших достижений советской техносферы. Предельным выражением мощи, смысла, развития, которое было остановлено ударом тектонической силы, переломившей остов не просто цивилизации Советов, но и всей мировой истории, затупив ее коммунистический вектор.

Двигаюсь в огромной гортани, куда взрывом загнало кляп скомканных металлических клочьев. Слышу слабый хрип и стон умертвленного времени. Рассматриваю множество сорванных с места деталей, элементов обшивки, приборов контроля, каждый из которых, – и та железная в заклепках плита, и крохотный лепесток серебра, и медная обожженная трубка, и стальная оплетка с выдранными волокнами кабеля, – каждая обессмысленная взрывом частичка таит информацию о целостном непомерном явлении, имя которому – Советский Союз.

В этом подводном ковчеге таинственным образом поместилась исчезнувшая «красная эра». Ее войны, стройки, проекты. Ее вожди и философы, художники и пророки. В ней фиолетовый луч «Авроры», лизнувший фасад дворца. И бешеный скок Первой Конной, туманящей крымское солнце. Комсомольские города на Амуре. Маяковский на фоне плаката. Дымящие домны Урала и пшеница первых колхозов. Оборона Москвы с ползущими немецкими танками и серый дымящий Берлин с красной капелькой флага. Серебристый корабль Гагарина и спелые хлеба целины. В этой лодке могила отца, погибшего в сталинградской степи, и седая голова моей матери. Наша крохотная комнатка, где на дедовском старинном столе переливался хрусталь чернильницы. И красная кирпичная школа, где худощавый учитель читал главу из «Тихого Дона».

Трогаю пальцами холодную вмятину на обожженной обшивке. Из рваной трубы сочится черная маслянистая жижа.

Шар огня, рванувший в первом отсеке, стальная плазма, испепелившая Главный пост, превратила в пар командира и штурмана, торпедистов, акустиков, и они, распавшись на малые атомы, растворились в мировом океане. Другие, оглушенные взрывом, с раздробленными костями, погибли в первые минуты пожара. Третьи, надев кислородные маски, в ледяной черноте, слушали, как хлещет вода, затопляя лодку. По горло в ледяном рассоле, на ощупь, колотили в обшивку, взывали о помощи, писали предсмертные письма, обнимались, молились. Скользкий свод лодки, мерцающий при свете моего фонаря, хранит размытые неясные контуры. Наскальные изображения, оставленные неизвестным художником. Отпечатки душ, бившихся о железо обшивки, вылетающих из стальной западни, сквозь зеленую муть океана, пенные волны, под низкие тучи с холодным косым лучом, в заоблачную бесконечную синь.

Ступаю по отсекам, чувствую сквозь меховую куртку ледяные языки сквозняка, чуть слышные, налетающие на лицо удары незримых бестелесных существ.

Моряки, погибшие в лодке, были советскими людьми, сохранившими в десятилетие смуты лучшие черты возвышенного благородного племени, населявшего «красный материк» СССР. Из городков, деревушек, из тесных квартирок и обшарпанных гарнизонных подъездов, простившись с матерями и женами, обняв отцов и детей, они встали на боевые посты. У могучих машин, у мерцающих электронных пультов, у торпед и ракетных контейнеров, направляли подводный корабль, огромный как город, в глубины мира. Когда случилась беда, они, умирая, плечом к плечу, стояли по грудь в воде, держа на своих головах безумный порочный мир с его святотатством, отступничеством, забвением веры. В минуты, когда они умирали, банкиры считали деньги, кривлялась на эстраде певица, ложился в мраморную душистую ванну уехавший отдыхать президент. И только женщина в курской деревне страшно закричала во сне. Проснулась, и в окнах ночной избы змеилась щупальцами жуткая золотая звезда.

Когда пришла им пора умирать, в черной воде встали рядом с ними Гастелло и Талалихин, Александр Матросов и Зоя, двадцать восемь панфиловцев и Маринеско. Они умирали, как «красные мученики». Причислены к лику «красных святых».

Два взрыва, один за другим, уничтожили Советский Союз. Взрыв 91-го года, когда Ельцин, роняя на гербовую бумагу квашеную капусту, поливая Беловежский пакт пьяной водкой, расчленил государство. И взрыв 93-го, когда танки Ельцина громили парламент, расстреляли восставший советский народ. Тротиловый эквивалент двух этих взрывов разорвал носовую часть лодки, потопил великое детище советской эпохи. Враждебная цивилизация Америки, лодка класса «Лос-Анджелес» подкралась и коварным ударом цокнула оболочку «Курска», как плут разбивает косым ударом пасхальное яйцо. Вмятина на правом борту несет в себе частицы титана, выплавленного на заводах Детройта. Еще захлебывались в черном железе моряки, когда президент США позвонил президенту России. В Москву прилетел главный разведчик Америки. Тайну гибели «Курска» знал русский командир, пытавшийся отчаянным маневром избежать столкновения. Знает командир «Лос-Анджелеса», исправляющего повреждение на ремонтном заводе Бостона. Знают президенты двух стран, связанные страшной порукой. Катастрофа и гибель «Курска» – есть невидимый, неназываемый фактор в отношениях двух государств.

Черная яма умолчания, на которую насыпан тонкий валежник ложных, отвлекающих версий, легковесный пестрый сор пропаганды.

Я уходил на атомной подводной лодке из самой северной базы флота Гремихи в Баренцево море, под полярную шапку, где совершалась невидимая миру борьба. Советские и американские лодки шныряли, догоняя друг друга. Ускользали от погони, прятались в ложбинах донных полярных гор, замирали, сносимые течениями, исчезали с гидролокаторов на кромке пресной и соленой воды. В рубке акустика, вслушиваясь в таинственную какофонию моря, в тихие музыкальные скрипы проплывавшего облака планктона, в нежное курлыканье касаток, в мелодичные посвисты рыбьих косяков, я уловил на секунду металлический, похожий на скрежет удар, – сигнал, отраженный от американского «стратега», чьи ракеты нацелены на Москву, Урал и Сибирь. Были всплытия у Полюса, когда титановая спина атомохода разламывала ледяной панцирь, и черная громада, отекая ручьями, вспучивалась среди ночных льдов, то изумрудно-зеленых, то нежно-розовых под сполохами сияний. Были ракетные стрельбы из-подо льда, когда вдалеке, на ледовой поверхности, начинало светиться пятно, словно со дна всплывало таинственное светило, и в пятне огня, белого раскаленного пара, прожигая торосы, медленно возносилась ракета, похожая на огромное, озаренное изваяние. Убыстряла лет, уменьшалась, уходила в черные небеса, оставляя искрящийся след. И потом в необъятной бархатной черноте драгоценно и грозно сверкали созвездия, и ладонь прилипала к поручню рубки.

В «Курске», хрипя от удушья, ужасаясь черной ледяной смерти, умирал и я. И меня отпевают смиренные батюшки в русских небогатых церквях.

Потоплению лодки радовались в Госдепе и Пентагоне, подсчитывая, насколько, после гибели «Курска», уменьшился ракетно-ядерный потенциал России. Радовались прибалтийские государства-карлики, ликующие при каждой русской неудаче, связывая с ней ослабление ненавистной империи. Ей радовались инородные круги в самой России, которые, подобно скользким червям, свили клубок в самой сердцевине русской политики и культуры, изъедая ослабевшую, опрокинутую страну. Тележурналисты, в свое время смаковавшие казни военнопленных, попавших в лапы чеченских бандитов. Истерическая женщина-гермафродит, вытиравшая ноги о красный флаг. Профессора, ратовавшие за расчленение СССР на восемьдесят независимых государств. Молодые пакостники андеграунда и старые геи «Пен-клуба». Агенты влияния и махровые русофобы. Все они тайно ликовали, узнав о трагедии «Курска», словно это их камланиями, их тайным колдовством и магическим действом была разорвана в пучине оболочка подводной лодки.

Теперь они направляли зрачки телекамер на рыдающих вдов и матерей, стараясь причинить как можно больше боли народу. Выступали в Думе с обвинениями в адрес адмиралов, предлагая «ликвидировать неуправляемый, изношенный флот, составляющий угрозу для всего человечества». В их ликовании была религиозная победа тех, кто видел сокрушение храма «красной веры». Как язычники, они молились своему двуглавому божеству на Манхэттене, поразившему Русского Бога, так же, как недавно молились потоплению советской космической станции «Мир». Станция, словно опаленная серебряная бабочка, неслась к океану, и в ней за штурвалами, окруженные малиновым пламенем, сидели Королев и Гагарин, Циолковский и Федоров, Филонов и Хлебников, Платонов и Чижевский, – экипаж блистательных русских космистов. И эта языческая злая молитва по таинственным законам мироздания, пройдя по неведомой спирали Вселенной, вернется на Землю и обрушится на Манхэттен истребляющей молнией.

Водолазы, впервые проникшие в «Курск», увидели мертвых матросов, которые, обнявшись, плавали под куполом лодки. Позднее, в доке, когда из лодки сошла вода, первая вошедшая в лодку бригада увидела мертвых окостенелых моряков, обнимавших друг друга, стоявших на коленях в молитвенной позе. Их смерть была смертью религиозных мучеников, братским военным подвигом. Ступая среди искореженных переборок, погнутых стоек, глядя на черные, с круглыми люками своды, я будто слышу их предсмертную молитву. О Родине. О любимых и близких. О сбережении флота.

Катастрофа «Курска» толкнула Россию, как землетрясение. Но не рассыпала, не разбросала народ, а сдвинула теснее. Впервые, после гиблой «перестройки» и чумовых «реформ», рассоривших сословия, верования, партии, ополчивших нацию на нацию, идеологию на идеологию, поколение на поколение, впервые эта беда оказалась вселенской. Обратила людей друг к другу. Испытывая горе и ужас, люди одновременно пережили долгожданное тяготение, ощутили себя единым народом, который страдает, думает, верит заодно. Эта беда прошлась по каждой семье, по «новорусским» хоромам и обедневшим хижинам. Люди со своими грошами, червонцами или сотенными поспешили наполнить общую копилку помощи. Народ на мгновение соединился с властью, которая на краткий миг растерялась, почувствовала свою беспомощность, обратилась к народу с понятыми и сердечными словами.

Гибнущие в пучине моряки сотворили духовное чудо, своей смертью воскресили лучшие качества народа, послав ему из мертвых глубин свой озаряющий спасительный луч. К ним не поспела помощь, но они пришли на помощь народу. «Не надо отчаиваться», – написал гибнущий морской офицер на бумажке, когда вода подступила под горло. И это было не только утешение близким. Это был наказ народу, у которого пытаются отнять флот, историю, национальную судьбу. И народ прочитал послание из глубин океана. Не отчаялся.

Смысл мученичества за Родину в том, что эти праведные смерти вселяют жизнь, охраняют живых, освящают земное бытие. Минувшее ужасающее десятилетие не выпало из русской истории потому, что была святая Шестая рота, погибшая в Аргунском ущельи. Был праведник Евгений Родионов, сложивший голову под чеченским ножом за Россию, Христа и Армию. Были герои «Курска», окропившие водой Баренцева моря, словно живой росой, всю нашу русскую жизнь.

Пусть прах обретенных в лодке моряков покоится на разных погостах и кладбищах, по разным городам и весям. Но есть ненайденные, унесенные огнем в океан. Зачерпнем бутылью соленую воду там, где погибла лодка. Вмуруем эту бутыль в розовую стену Кремля, великую усыпальницу «белых» князей и царей, «красных» вождей и героев. Их кости сто лет враждовали друг с другом. Не могли примириться, проклинали, ходили друг на друга в атаки. Фляга морской воды с прахом моряков примирит непримиримых, остановит вражду, соединит два периода русской истории, «белый» и «красный», вольет два распавшихся рукава в единое русло. Моряки «Курска» своим смертным подвигом установили мир в недрах русской истории.

«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими».

Уверен, весь экипаж лодки «Курск», от командира до матроса, будет прославлен во святых. Богооткровенный иконописец Зенон, смиренно проживающий в псковской деревне, напишет чудесный Образ, где в ладье стоят все пятьдесят четыре святомученика с золотыми нимбами, и ангел Божий своей дланью прикрывает пробоину в первом, торпедном отсеке.

Тусклый день поздней осени. Голый сад тоскливо сквозит черными кривыми ветвями, над которыми низко несутся тяжелые, словно темные глыбы, тучи, брызгает дождь, пугливо летит одинокая зябкая птица. В душе тоска, предчувствие неминуемых бед и утрат, отсутствие Бога и Света. Кругом вероломство, предательство. Зло торжествует, простирает над Родиной фиолетовое ядовитое зарево. Добро безответно, беспомощно.

Народ, когда-то великий и гордый, ныне обманутый, во власти лжецов и насильников, покорно несет ярмо, сгибается под ударом бича. Нет силы сражаться, нет силы молиться. Грех уныния овладел тобой, и ты, окаменев душой, смотришь сквозь мертвые ветки сада, как валят предзимние тучи, тяжелые, словно бетонные плиты.

Но что это? В тучах открылся малый прогал. Крохотная светлая скважина. Прянул луч, ослепительный, тонкий. Ударил в черную землю, и она загорелась, расцвела, задрожала сверкающей радугой. Прогал в небесах все шире, свет все ярче. Над черными деревьями сада, над пустыми полями и далекими сырыми лесами плывет небесный ковчег. Ясно видна на борту славянская надпись «Курск». Стоят у борта в длинном строю моряки, в пилотках, бескозырках. Над их головами, как золотые одуванчики, сияют нимбы. Чудный ковчег плывет над Россией, и всяк, кто видит его, исцеляется духом. Снова верит, любит, сражается. Спасает ближнего, утешает несчастного. «Не надо отчаиваться» – летит из небес беззвучная молвь. Смерти нет. Любовь бесконечна. Россия святая и праведная.

Когда из титанового корпуса лодки извлекут ракеты, вырежут ядерное сердце реактора, извлекут бесформенное месиво обугленного металла, и останется одна огромная пустая оболочка в сварных швах и тяжелых заклепках, – пусть этот корпус водрузят на крутом берегу Кольского залива, чтобы виден был всем плывущим в океане кораблям. Этот корпус станет не просто памятником, но храмом «красной эпохи», которая в длинной череде русских веков сохранится, как драгоценная заповедь, неисчезающая мечта, неистребимое звено истории. В этот храм пригласят лучших живописцев, которые покроют вмятины и ожеги корпуса фресками и мозаиками.

Баталисты напишут картины великих сражений и схваток, в которых рождалась «красная эра». Походы Гражданской, битвы Отечественной, сражения в Азии, в Африке, когда «красная вера» захватила планету, и революции, одна за другой, словно букеты цветов, распускались на всех континентах. Художники эпического склада изобразят великие стройки во льдах и песчаных пустынях, плотины на Енисее и Ниле, города в Каракумах, космодромы у Полярного круга. Портретисты напишут лики «красных» вождей и пророков, героев и мучеников, летописцев и провидцев. Художники-космисты напишут лучезарные бездны Вселенной, – их коснулись руки Гагарина, который, как волшебный фонарщик, зажигает в темноте разноцветные планеты и луны, развешивает лучистые лампады светил. Как садовод, сажает в Мироздании чудесный сад Русского Рая.

Этот храм «красной веры», неопалимой, пронесенной сквозь катастрофы и казни, будет местом паломничества бессчетных богомольцев земли. Народ никогда не забудет вселенского подвига «Курска», своей смертью поправшего смерть Родины, давшего новой России бессмертных героев и праведников.

Атомные лодки, скользящие в пучинах океана, как подводные монастыри, где экипаж подобен братии. Стоят на постах, на страже, на бессонном бдении, на чуткой молитве. Щупальца подводных радаров, лепестки эхолотов, ушные раковины гидролокаторов слушают какофонию моря. Гулы подводных течений, хрусты земной коры, игру китов и дельфинов, рокоты корабельных винтов. И среди бесчисленных звуков мира, музыки Океана и Космоса вдруг послышится едва различимый звук, загадочный знак, таинственное, едва уловимое слово. Весть о грядущем Рае. О Бессмертии. О божественной Русской Судьбе.

Иду в черной утробе взорванной лодки. Держу в руках крохотный, найденный среди обломков крестик.

СОДОМНОЕ КОЛЬЦО

Живое, милое сердцу москвича место на Садовом кольце. Тут и ампирные «Провиантские склады», построенные архитектором Стасовым. И под стать ему современное здание АПН, с пресс-конференциями для журналистской элиты. Через улицу, наполненную непрерывным, глазированным течением автомобилей, похожих на тесное стадо ныряющих дельфинов, – издательский центр Международной книги. Металлическая синусоида Крымского моста с рекой, монументом Петра, золоченым Храмом Христа, каруселями Парка культуры. Ты оказался здесь, в суете, в бегущей торопливой толпе, среди газетных и цветочных лотков, и прежде чем нырнуть в теплую гулкую глубину метро, на секунду очнулся. Увидел знакомые с детства фасады, яркое, как желток, солнце на белой стене, серебристый отпечаток ветра на Москве-реке, напоминающий вытканную плащаницу. Восхитился: «Мой город… Моя Москва».

Среди людного тротуара, автомобильных парковок, рекламных щитов и вывесок – козырек над входом, неоновая английская надпись: «Night Club». Обнаженная, из красных светящихся трубок, танцующая женщина. Темное, похожее на пещеру, углубление в стене, наполненное таинственным мерцанием. И если вы сделаете шаг в сторону от сверкающей, дымно-стальной

Садовой, то окажетесь в теплом бархатном сумраке, среди тропических ароматов, шелестов океана, фосфорных точек перелетающих светляков. Вам почудится, что вы оказались в Полинезии, под ночными пальмами, среди оживших полотен Гогена. Привратник, мускулистый, в глазированном трико, с яркими белками и ритуальной татуировкой на выпуклом плече покажется вождем первобытного племени. Благосклонно пустит вас под косматые пальмы, к бамбуковым хижинам, к прелестным островитянкам, которые тут же окружат вас веселой толпой, возьмут за руки, поведут, как желанного гостя, в свои пределы.

И если вы богаты, и ваша плоть полна желаний, и вы утомлены обыденностью жизни, деловым интерьером офиса, коммерческими переговорами, факсами из Тель-Авива и Лондона, надоевшей, неискусной в любви секретаршей, пробками по дороге в коттедж, когда ваш скоростной «Мерседес» залипает в клейком студне слипшихся автомобилей, если вам не хочется в свой трехэтажной особняк, где ждет скучающая, ленивая жена, томящаяся над кипой модных журналов, и огромный «панасоник» с пятьюстами мировыми телевизионными каналами, если все это наскучило, вы придете сюда, в этот ночной клуб, где каждую клеточку вашего грешного тела ждет наслаждение, где исполнят любую прихоть вашего изощренного, ищущего услад воображения. Остров любовных утех, затерянный в океане огромного города, пустит вас в свои кущи и заросли.

Вот яркая, среди тьмы, площадка, в перекрестье аметистовых лучей, молниеносных лазерных вспышек. Жаркая, ахающая и стенающая музыка. Блестящий металлический шест, соединяющий пол с потолком. Вокруг шеста, гибкая, как змея, вьется полуобнаженная женщина. Круговые движения пышных бедер. Всплески длинных ног в хрустальных туфлях. Удары влажного живота о стальную сверкающую штангу. Каждый наклон, то бесстыдный, то полный смущения, должен вызвать мужское вожделение, мучительное и необоримое влечение, любовное сумасшествие, когда, с воспаленными глазами и прилипшими ко лбу волосами опьяненный мужчина готов кинуться на озаренную площадку и целовать большие смуглые груди, натертые до блеска бедра, тонкую ленточку золотистой материи, едва прикрывающей пах.

Другой деревянный подиум, окруженный креслами. Стелется, клубится, ниспадает к ногам зрителей жемчужно-белый туман, по которому проносятся разноцветные, росистые вспышки, слепящие радуги. Музыка, сладостно-тягучая, словно из золотого саксофона изливаются языки душистого меда. И в этом мистическом тумане, в волшебной цветомузыке обнаженные девы, прекрасные, как языческие богини, ласкают полусонного юношу с золотым венком на русых волосах. Он в их власти, они владеют его волей. Нежными прикосновениями парализуют его мускулы. Усыпляющими поцелуями отнимают у него способность двигаться. Скользят над ним, вдыхают в него свои шепоты, оплетают руками. Каждой жилке его обессиленного тела, каждому лоскутку его изнеженной кожи уготовано божественное наслаждение, которое передается зрителям. Со своих кресел подаются вперед, ловят руками плывущий туман, хотят ухватить в нем лунно-мелькающие тела обнаженных красавиц.

Еще одна площадка под балдахином, из которого льется розовый свет. В шатре лучей, на пышном ложе, среди пенящихся материй, две обольстительных женщины ласкают друг друга. В их движениях нежность и неутомимость. Желание продлить утонченную сладость. Искусство получать несравнимое ни с чем наслаждение. Они напоминают то двух больших шелковистых кошек. То сочный сплетенный вензель. То живой, с шевелящимися лепестками цветок. Их соитие подобно танцу. Они проникают друг в друга, как два медлительных влажных моллюска, открывших свои перламутровые раковины в серебристой прозрачной воде. Публика, созерцающая их волнообразные движения, сама чуть заметно колышится и трепещет, словно по ней пробегают сладостная нега и дрожь.

В этом заведении для любовных утех, погруженном в теплую бархатную тьму, среди гротов и таинственных зарослей, вдруг возникают озаренные поляны, над которыми сверкают разноцветные светила и луны. В их мерцании и блеске совершаются языческие игрища и камлания, ритуальные танцы, славящие всесильное плотоядное Божество с красными от поцелуев губами, с мокрой от яростной страсти шерстью, с крепкими копытами, в которых он зажал обнаженную пугливую нимфу. Обнюхивает ее жаркими, вывороченными ноздрями. Наклоняет над ней бычью рогатую голову, увенчанную пучками душистых роз.

Когда на Москву опустились фиолетовые туманные сумерки, и улицы, как водостоки, набитые льдом, отяжелели от застрявших в пробках машин, и на тротуарах стало черно от текущей, как расплавленный вар, толпы, и в синем бархатном воздухе загорелись лимонно-желтые и оранжево– апельсиновые фонари, и по стальным синусоидам Крымского моста побежали прозрачные разноцветные сполохи, и над крышами Садовой, парящая, словно ее нес невидимый дирижабль, засветилась огромная лиловая надпись «Самсунг», – в этот час раннего московского вечера в развлекательное заведение явилась компания друзей, решившая скоротать вечерок в необычной, приносящей отдохновение обстановке.

Вошли в темный туннель, соединяющий утомленный, тяжело рокочущий город с потусторонним экзотическим царством. Мускулистый, в серебристом трико привратник, похожий на циркового гимнаста, вешал в гардероб их влажные плащи и отсырелые пальто. Любезно сгибался перед мужчинами, напрягая литые бицепсы. Осторожно, невзначай, касался дамских плеч, мимолетно прижимался набухшими мощными чреслами. Налетевшие, словно ночные колибри, щебечущие, в прозрачных пелеринах девушки отвели гостей в ресторан. Там был уже сдвинут стол, горели ночники, похожие на китайские фонарики. Девицы протягивали хрупкими ручками тяжелые карты меню. Улыбались перламутровыми ртами. Трепетали перед мужчинами теплыми голыми грудками. Шелестели слюдяными, как стрекозиные крылья, накидками, сквозь которые мерцали набедренные повязки. Легкие, очаровательные, в фосфорно-зеленых волокнах, казались русалками на берегу теплого ночного моря, опутанными светящейся морской травой.

Их было чуть больше десятка, удобно усевшихся в плетеные стулья за длинным столом, в стороне от сияющего светового кристалла, в котором длинноногая женщина вращала круглыми, как две луны, ягодицами с едва заметной ниточкой бус, уходящих в темную глубину ее бедер. Сброшенный лифчик чуть краснел на полу. Она колыхала двумя большими, сливочно-белыми грудями, сжимая ими хромированную стальную вертикаль.

В компании выделялся крепкий крупнолицый мужчина, с седоватым бобриком, в дорогом пиджаке и галстуке, с толстым обручальным кольцом, – полковник милиции, расследующий экономические преступления. Явился сюда после допросов в Бутырке, где терзал не сдающегося, не признающего вину миллионера, пойманного на контрабанде итальянской мебели.

– А здесь очень мило и развлекательно, и нет отрицательных эмоций, – радостно оглядывался он на далекую танцующую красавицу.

Рядом с ним удобно уселась пожилая пышная женщина с лакированной прической, в шелковом платье, открывавшем рыхлую, уже тронутую увяданием грудь, на которой сверкала алмазная брошь, – владелица модного московского ателье, где шили свои туалеты телевизионные звезды, жены министров и олигархов, и несколько раз заказывала вечернее платье жена президента, перед поездкой в Германию и Францию:

– Я знаю модельера, который конструирует «бикини» для эротических шоу. За последние годы он стал баснословно богатым.

Ей отозвался черноволосый, смуглолицый политик, чье красивое молодое лицо часто являлось на телеэкране, убеждая публику согласиться с набором в армию на контрактной основе:

– Как я устал от бестолковых словопрений в Думе и как рад оказаться в обществе добрых друзей, на этом плоту «Кон-Тики», причалившем к берегам Полинезии.

– Миклухо-Маклай знал, куда эмигрировать. Стеклянные бусы и конфетные фантики, а удовольствий на всю жизнь… – Это сказал рыжий конопатый человек с плотной шевелюрой, свалявшийся, как валенок, аналитик из Администрации президента, дающий безошибочные рекомендации о состоянии региональных элит, согласно которым на выборах должен победить угодный Кремлю кандидат.

– Нет уж, стеклянными бусами не отделаешься. Придется это все здесь оставить, – показал толстый, набитый долларами кошелек лысый узкоголовый фирмач, торгующий ювелирными изделиями и золотыми часами, чьи красные сочные губы влажно блестели, а выпуклые розоватые глаза жадно смотрели сквозь очки на танцующее в кристаллическом свете диво.

Две молодые женщины, похожие одна на другую своими пышными прическами, короткими юбками и обилием неприкрытого шелковой тканью тела, засмеялись, ущипнув с двух сторон держащего кошелек богача. Обе убежали из домов, воспользовавшись отъездом за границу своих деловых и богатых мужей, друг которых, ювелирный торговец, решил развлечь скучающих дам.

– Сегодня Юпитер встал напротив Сатурна, а Марс вошел в созвездие Козерога. День не самый удачный для сделок и радикальных решений, но благоприятствующий куртуазным похождениям и обретением новых сердечных партнеров. – Это сказала черноволосая, бледная, с сильным горбатым носом прорицательница, известная в кругах московских богачей и политиков, услугами которой пользовались военные, открывая Вторую чеченскую компанию, адмиралы, стараясь обнаружить причину гибели «Курска», а также министр финансов, старавшийся угадать мировые цены на нефть.

– Я был бы готов возразить вам, сударыня, с точки зрения богословия, осуждающего волхвов, звездочетов и магов. Но для этого не время и не место, – улыбнулся упитанный розовощекий господин с маленькой темной бородой, преподаватель истории Церкви в Духовной академии, чьи глубокие статьи украшали богословские журналы и церковные вестники.

– Здесь нет места спорам. Когда музы танцуют, маги и богословы молчат, – указал бледной стариковской рукой на сверкающую, словно гибкая змея, танцовщицу, трясущийся, очень бледный, с отвисшими щеками и подглазьями профессор, сначала учивший студентов мастерству советской журналистики, а затем, последнее десятилетие, выпускающий кадры для либеральных журналов и телепрограмм, славных своей ненавистью к коммунизму.

– А давайте пожрем, господа! – сиплым голосом сказал рыхлый, в неопрятной блузе, с косматой седой бородой и влажным морщинистым лбом телеведущий программы «Час Свиньи», известный тем, что вместе с Наиной Иосифовной лепил мясные пельмени на домашней кухне Ельцина, призывая зрителей голосовать «не только сердцем, но и желудком».

Тощий американец с ржавой бородкой и синеватыми костяшками пальцев, наблюдающий за свободой слова в России, громко и старательно выговорил:

– Русский стриптиз – это когда женщина постепенно снимает с себя водолазный костюм и остается в одной телогрейке, валенках и ватных штанах. – И американец засмеялся своей необидной шутке.

Официантки, веселые, как дрессированные обезьянки, несли угощения, подавая каждому выбранное им блюдо. Компания друзей жевала, чокалась, гремела ножами и вилками, проливала вино на скатерть, становясь говорливей и радостней. Было подано телячье мясо в гранатовом соусе. Шведская форель в шубе из спаржи. Молочный суп из розовых королевских креветок. Моллюски в соке грейпфрута на перламутровой раковине. Осьминог в лепестках роз. Чесночные грибы в кагоре. Суп из мидий с красным перцем. Птичьи мозги в сухарях. Ноздри медведя с брусникой. Семенники кенгуру с оливковым маслом. Змеиные яйца с печеным луком. Дикая утка, фаршированная заячьей печенью. Клубника в меде. Мороженные плоды манго с имбирем. Засахаренные жуки-плавунцы. Мармелад из листьев алоэ. Варенье из медуз.

Все это шумно поедалось. Несколько рюмок упало на пол. Прелестные служанки меняли блюда, подбирали оброненные салфетки. По столу проносились серебряные зайчики, отраженные от зеркального шара. Вдалеке, созданная из голубых лучей и лазерных вспышек, танцевала гибкая женщина. Служанки сунули в руки гостей затейливые складные книжицы со страницами в виде сердца, с красной надписью «Крези-меню», словно кто-то расписался губной помадой. И все углубились в чтение, не зная, на чем остановить свой выбор, окруженные легкомысленными островитянками.

– Посидеть напротив девушки с раздвинутыми ногами… Однако!.. – хмыкнул профессор богословия.

– Выпивая алкогольный напиток, вы можете «занюхать» сладким местом очаровательной девушки, – хохотнул полковник милиции.

– Измазать гостя сливками и облизать. – задумчиво прочитал ювелирный торговец.

– Танцевать с девушкой, придерживая ее обнаженную грудь! – цокнул языком кремлевский аналитик.

– Свальный грех, – покачал головой известный политик.

– Ну что ж, давайте отдадимся соблазнам, – произнесла черноголовая гадалка, – Грех – пережиток умирающих религий. Галактики и созвездия, цветы и драгоценные камни не ведают греха. Пусть каждый выберет себе «блюдо» по вкусу. Разойдемся, чтобы насладиться, а потом соберемся и поделимся впечатлениями.

Покинули застолье, разбрелись по волшебному острову, по его закоулкам, укромным полянкам и заповедным тропинкам, сопровождаемые легкими девами в прозрачных слюдяных облачениях.

Платным аттракционом с модным названием «За стеклом» решил воспользоваться университетский профессор с факультета журналистики. Обнаженная женщина, ослепительно улыбаясь, уселась в широкое стеклянное кресло, озаренная лучами прожектора. Старик по-собачьи залез под прозрачное седалище. Завертел головой, поднимая глаза вверх. Стал лизать лиловым языком стекло, к которому, как к стенке аквариума, прилепилась сочная розовая улитка. Впился в нее безумным поцелуем, засучил вялыми ногами, бессильно сник на полу.

Молодой политик, ратовавший в Думе за «контрактную армию», уединился в отдельном номере с рослой мускулистой женщиной, облаченной в кожаный лифчик, в кожаные плотные шорты. Перетянутая ремнями, вооруженная хлыстом, она приковала наручником обнаженного политика с специальному кольцу, вмурованному в шершавую стену. Стала его избивать, нанося хлыстом сочные удары. Политик вскрикивал, рыдал, дергался на цепи, жадно целуя протянутую руку своего жестокого палача.

Жены «новых русских» пошептались, полистали «меню» с перечнем игривых услад. Постучали лакированными коготками в полюбившуюся им строчку. Взяли за галстуки сидевших рядом лысого очкастого зла-тоторговца и рыжего, тяжеловесного чиновника президентской администрации. Вывели из-за стола, как двух покорных бычков. Повели в комнату, где стояла огромная пышная кровать с подушками, кружевами, под бархатным балдахином. Совлекли с нетерпеливых, разогретых телес легкие ткани. И все четверо повалились на упругое просторное ложе, свиваясь в змеиные петли, в гибкие мучительные клубки, отражаясь в огромном зеркале, среди туманного блеска.

Профессор богословия, туманно улыбаясь, пощипывая маленькую бородку, отдал себя во власть смуглой восточной красавицы с узкими вишневыми глазами. Она уложила обнаженного гостя на теплый, обрызганный благовониями топчан. Нанесла на его упитанное, в розовом жирке и темных курчавых волосиках тело легкий слой крема. Стала мять, нежно втирать, погружая в профессорскую плоть чуткие пальцы, прижималась к нему своими маленькими теплыми сосками, роняя на него душистые волосы. Профессор томно вздыхал, издавал курлычущие звуки. Не мог раскрыть отяжелевшие от наслаждения веки. Чувствовал, как по его лопатками бегает жаркий влажный язычок. Как вдоль спины, по желобку, скользит струящаяся быстрая змейка.

Милицейский полковник погрузил свое жилистое, костяное тело в перламутровую ванну, наполненную розовой чудной пеной. После дня, проведенного в тюремном изоляторе, среди железистого едкого воздуха, зловонья коридоров, тусклых изможденных лиц, теперь наслаждался, чувствуя, как маленькая ловкая ручка прислужницы скользит по его волосатой груди. Смотрел, как она заносит перламутровую ногу над краем ванны. Как ловко ныряет в пушистую, будто сбитые сливки, пену. Чувствовал ее, словно рядом извивалась глянцевитая самка дельфина, касалась его нежными ластами.

Пышная пожилая модельерша, похожая на императрицу Екатерину Вторую, милостиво улыбалась молодому слуге, который совлекал с нее нарядный туалет, осторожно отстегивал алмазную брошь, освобождал от тесного лифа тяжелую голубоватую грудь с темными запекшимися сосками. Пожилая дама позволяла молодому пажу касаться своих сутулых мягких плеч, опавшего складчатого живота. Поощряла движения его опытных проворных рук, которые настойчиво и нежно вели ее к пышной кровати, опускали в душистую прохладную глубину.

Американский политолог, наблюдавший за свободой слова в России, голый, тощий, в ржавых волосиках на голове, груди и паху, склонился над обнаженной русской красавицей, которая, словно спящая царевна, закрыв глаза, лежала на узком ложе. Тут же стоял серебряный поднос со множеством флаконов, бутылок и тюбиков. Американец хватал туб. Выдавливал его над красавицей, покрывая ее сладкими разноцветными кремами, тягучими вареньями, оплывающими языками меда. Сажал ей на соски смуглые изюминки. Накрывал пупок янтарным ломтем ананаса. Клал на лобок фиолетовую гроздь винограда. Склонялся над ней и, высунув длинный, как у муравьеда язык, слизывал сладкие вензеля. Обсасывал виноградины. Осторожно надкусывал изюминки. А потом упал ржавой бородкой на ее дышащий живот, покрытый сливками и сладким желе. Стал жадно чавкать, глотать, семенить ногами. Повалился на ковер, корчась, разбрасывая вокруг желто-розовые сладкие хлопья. А красавица поставила ему на затылок свою узкую, с красным педикюром, стопу.

Ведущий телепрограммы «Час Свиньи», объевшийся, с изжогой в желудке, оказавшись в маленькой тесной комнатке, снимал с себя мятую, неопрятную одежду. Обнажал свое рыхлое бабье тело, круглый, отвислый таз, жирную безволосую грудь. Комната была в черных обоях, с черным бархатным покрывалом на просторной кровати, с огромным, льдисто сверкающим зеркалом, в котором отражалась его согнутая, с опущенной головой фигура. Он не сразу заметил, что во мраке комнаты находится огромный бритоголовый негр в набедренной повязке, похожий на зулусского племенного вождя. И лишь когда жадно засверкали его белки, огромные, как фарфоровые изоляторы, сочно сверкнул в открытых губах красный мокрый язык, только тогда телекомментатор понял, что он не один в комнате и сладострастно, по-женски, подманивая самца, повел жирными оплывшими плечами.

Гадалка распустила по спине смоляные волосы. Сбросила свой темный, расшитый серебряными звездами покров, оставшись в остроносых туфлях. Встала на четвереньки, отражаясь в трюмо гибкой звериной спиной. Одна из служительниц возложила ей на темя маленький венок красных роз. Другая пахучим вазелином стала растирать ей круглые ягодицы и бедра. Заиграла музыка, марш из оперы Верди «Аида». В комнату, сквозь портьеру ввели серого, в яблоках, осла, чья нервная голова с темной челкой и мохнатые уши были украшены венком алых роз. Осел жадно вдохнул воздух, выворачивая влажные ноздри. Глаза его выкатились и стали сиреневые от страсти. Он натянул ремни ошейника и устремился к стоящей на четвереньках женщине, издавая глухой страстный храп.

Ангел, посланец гневного Бога, летел над ночной Москвой, похожей на огромную светящуюся водоросль, всплывшую из темных глубин океана. Мерцали несметные огненные брызги. Тянулись гибкие, наполненные ртутью, щупальца. Как драгоценные раковины, льдисто светились подсвеченные высотные здания, древние монастыри и дворцы. Ангел летел, осматривая неправедный город, когда-то святой, благодатный, хранивший заповеди великих учений, сберегавший мощи великих пророков и страстотерпцев. Теперь город был осквернен святотатством, был полон клятвопреступников, лжецов, извращенцев. В богатых церквях облаченные в золотые ризы служители освящали греховно нажитые богатства, учили паству повиноваться злу и насилию. Во дворцах, утопая в роскоши, жили злодеи, обокравшие вдов и сирот, отъявшие у народа хлеб, воду и воздух. В министерствах сидели мздоимцы, забывшие о благоденствии граждан, ставшие казнокрадами, расхитителями последнего достояния некогда цветущей и богатой страны. В библиотеках и художественных студиях сидели лжеучителя и псевдопророки, занятые написанием лживых книг и фальшивых картин, прославлявших за деньги богоборцев и узурпаторов. В Кремле, в золоченых палатах, на троне, в горностаевой мантии, сидел маленький, похожий на кузнечика человек, надевший на узкий лоб усыпанную алмазами корону, окруженный льстецами, шутами и карлами, и на его узконосой туфле играл привезенный из Якутии огромный, солнечно-жаркий бриллиант.

Ангел летел над Садовым кольцом, где только что произошла ночная перестрелка, и на асфальте у колес разбитого джипа валялся окровавленный труп и брошенный, с опустелой обоймой, пистолет. Он миновал толпу молодых людей, передававших из рук в руки шприцы с наркотиками, и в их исколотые вялые вены вместе с брызгами сладкого яда вливалась смертоносная неизлечимая зараза. Он миновал сквер, где похожие на лесных зверьков и полевых землероек бомжи и нищие делили дневное подаяние, пили водку и таскали друг друга за волосы. Ангел пролетал над входом в ночной клуб, над которым пульсировала неоновая стеклянная женщина, прикрывавшая пах радужным павлиньим пером.

В ночном клубе, в душном и жарком сумраке, шла оргия. Танцевали в бриллиантовых лучах обнаженные танцовщицы. Мужья менялись женами, уводили их в спальни. Голые, трущиеся друг о друга тела, мужские и женские, напоминали лежбища тюленей, и среди потных, глазированных тел выделялся огромный, натертый до блеска негр, подымавший за ноги златокудрую кричащую женщину. Кого-то истязали, и тот, кого мучили, кричал и просил о продолжении мучений. Бессильный слюнявый старик с мутными, наполненными слизью глазами, смотрел, как у его ног сплелись две юные, похожие на русалок красавицы. Мальчик, напоминавший амура, сидел верхом на старухе, бил ее по жирной спине, и старуха трясла огромными желтыми кулями грудей, ползла и смеялась.

Ангел прилетел в ночную Москву, чтобы исполнить волю гневного Бога и испепелить погрязший в пороках и злодеяниях город. Он направил на площади и проспекты, на золоченые купола и озаренные шпили свои длинные узкие пальцы, с которых готовы были сорваться ослепительные режущие лучи. Огненными лезвиями рассечь на части обреченный град. Превратить в пожары его жилища. Окутать взрывами его небоскребы и храмы. Обрушить в раскаленные ядовитые кратеры его дворцы и притоны.

Ангел был готов исполнить наказ гневного Бога. Его указующий перст стал удлиняться, словно луч синего ночного прожектора. Скользнул по ночному окну, за которым, в бедной квартире, босая, в ночной рубахе, стояла на коленях молодая женщина и молилась иконе Богородицы. Это была вдова моряка-подводника, утонувшего в океане вместе с огромной атомной лодкой. Рядом в колыбели спал ее малолетний сын. Молодая женщина молила Богородицу, чтобы та сберегла ей сына, чтобы страшная доля его отца, погибшего среди огня и черной воды, миновала ее любимое чадо. Еще она молила, чтобы муж услышал ее, и свершилось чудо, и они вместе оказались на летнем лугу, среди колокольчиков и ромашек, и она снова сплела ему бело-желтый, душистый венок. Еще она молилась о Родине, верно служа которой, погиб ее муж. О России, о которой он написал ей стих в своем последнем письме, перед уходом в опасное плавание.

Ангел услышал ее молитву. Прочитал на ее губах бессловесный стих. Жестокий синий лазерный луч, вспыхнувший на острие пальца, погас. Москва была спасена. В ней оставались праведники. На их хрупких плечах, тихих молитвах, невидимых миру слезах держался огромный, утопавший в пороках и преступлениях город.

Среди ночи, когда посетители «найт-клуба», опустошенные, не имевшие сил подняться из-за столов, чтобы вновь и вновь предаваться безумным игрищам, ближе к утру, когда сами стены, потолок, бутылки на столах, лица, обнаженные шеи и груди покрылись бисером ядовитого пота, вдруг вспыхнул на эстраде яркий свет. В освещенном конусе появился человек, облаченный в красную косоворотку, чернобородый, стриженный под горшок, с пробором посреди намасленной головы. Радостно и свирепо сверкнул белками, простучал по помосту черными начищенными сапогами, и все узнали в нем Григория Распутина, царского любимца, прорицателя и любодея. Он стучал каблуками, бил в тугой звенящий бубен, постепенно превращался в огромного босоногого мужика, державшего в мускулистых руках блестящий топор, с напяленным на голову балахоном, сквозь который в прорезях сверкали жестокие глаза палача. Палач играл топором, напрягал мускулы, шлепал по доскам босой толстопалой стопой. И вдруг превратился в хрупкого Арлекина с набеленным лицом, печальными, опущенными книзу губами, в белом шелковистом трико, с костяным расписанным веером. Мучительно изгибался в лучах. И вдруг превратился в гимнаста, стройного, прекрасного, с мускулистым голым торсом, вьющимися смоляными кудрями, того, что стоял при входе, принимал у гостей пальто и шляпы. На его плече красовалась таинственная звезда, окруженная волшебными письменами. Красные свежие губы жарко дышали. Он вскинул вверх напряженные руки, из которых посыпалось золото. Его чресла взбухали. На лбу, прорывая кожу, вырастал бриллиантовый рог. Гости, восхищенные представлением, вставали с мест, тянулись к помосту, ожидая для себя новых сладострастных забав. И по мере того, как приближались к атлету, превращались в свиней. Мохнатое, хрюкающее, клыкастое стадо металось среди столиков, опрокидывало стулья, толкало мокрыми рылами испуганных визжащих прислужниц. Хозяин заведения гнал их железным жезлом к выходу, изгонял из заведения на Садовое кольцо.

Стадо, тесно сбившись, с ревом и хрюканьем, вздыбив волосяные загривки, пробежало по Садовой до метро «Парк культуры». Пронеслось мимо Крымского моста к Фрунзенской набережной. Прокатилось зловонным комом вдоль гранитного парапета. Свиньи, одна за другой, крупными прыжками, поджав передние ноги, кидались в реку, тонули в ней, оставляя на текущей воде круги отражений. И рулевой на ночном буксире, перевозивший щебень для строительных работ, испуганно протер глаза, глядя на черных, падающих в реку животных.

УБИТЬ ОТЦА

Этот текст я писал в палаточном городке Ханкалы, после рейда в Аргунское ущелье, где войска генерала Молтенского громили банды Басаева.

Командир группы армейского спецназа капитан Елизаров, длинноногий и жилистый, как лось, гонялся по чеченским горам за бандой Мансура, и ему казалось, что он преследует оборотня. Попадая в кольцо блокпостов и засад, обложенный минными полями и рыскающим спецназом, обнаруженный самолетным радиоперехватчиком и вертолетным тепловизором, взятый на мушку снайперами и артиллерийскими наводчиками, Мансур кидался через плечо, превращался в лесную лисицу, горного барана, разноцветного фазана или плеснувшую в речке форель. Исчезал бесследно. Мансур был неутомим, отважен, умен, а также заколдован духами гор, которые превращали его в розовое облако, в осеннее дерево, в скользкую неприметную тропку. Все пули и снаряды, выпущенные в его сторону, рвали пустоту, пронзали свитки тумана, осыпали листву осенних желтеющих рощ… Его отряд из ста человек то рассыпался на малые группы, – выставлял на дорогах фугасы, обстреливал посты, истреблял старейшин и мулл, перешедших на сторону «федералов». То вновь собирался в крупное подразделение, – нападал на колонны, громил комендатуры, устраивал встречную охоту на рыскающий в горах спецназ. Мансур был независим и горд, действовал отдельно от группировок Басаева и Хаттаба. Ссорился и вступал в скоротечные жестокие схватки с полевыми командирами забредавших на его территорию банд. Он отличался беспощадной жестокостью к пленным, держал в горном лагере гарем русских пленниц. Кормил себя и бойцов, владея на равнине скважинами с маслянистой зеленой нефтью. Отправлял в Ставрополье «наливники», войдя в сговор с администрацией районов, военными комендатурами и дорожными блокпостами, которые за деньги пропускали по дорогам нефтяные колонны Мансура.

Капитан Елизаров возвращался из рейдов, мокрый, простуженный, смертельно усталый, уповая на день, когда закончится спецоперация, и войска, неуклюже проминая дороги, дымными стальными колоннами спустятся с гор в низину. И тогда – отдых в теплых палатках, баня, телевизор, ласковые санитарки из медсанбата, встреча с закадычным другом, капитаном Жалейко, с кем в детстве жили в одном дворе, играли в одной футбольной команде, вместе поступили в училище, и теперь повстречались в Чечне, на этой бесконечной треклятой войне.

Подымут стаканы с водкой, отражающие красные поленья в печурке.

– Что скажешь? – спросит Елизаров друга, глядя, как блестит на его раскрытой груди серебряная ладанка.

– Пробьемся, – ответит Жалейко, громко сдвигая стакан.

От майора МВД, который за деньги передавал чеченцам боевую информацию, Мансур узнал, что из Ханкалы, укрепленной крепости русских, выходит колонна с гуманитарным грузом – мукой, строительным лесом, учебниками для школ. Предатель, выйдя в эфир на частоту Мансура, сообщил, что колонна слабо защищена, движется к ущелью, где нет блокпостов, без вертолетов сопровождения, чьи действия затруднены из-за вечного, висящего над кручами тумана. Мансур обрадовался сообщению русской собаки, готовой за деньги отдать товарищей на растерзание чеченских пулеметов.

По тропам, одолевая горы, отряд Мансура вышел к дороге и сел в засаду среди желтых кустов, откопав неглубокие лунки, укрепив на камнях пулеметные сошки, забросав листвой гранатометные трубы. Мансур приближал черный выпуклый глаз к пулеметному прицелу, за которым тускло светилась дорога, и слушал по рации «моторола» переговоры русской колонны. Она медленно приближалась, следуя за одинокой боевой машиной пехоты, преодолевая крутые подъемы. Когда показался грязно-зеленый тучный червяк колонны, – остроносая «бээмпэ» с задранной пушкой и тяжелые, окутанные гарью грузовики, Мансур легонько взмахнул рукой. Граната, как черный клубочек, сбрасывая кудельки дыма, понеслась к «бээмпе», прожгла борт, и грохнувший взрыв выбил из люков рыжий огненный сноп и мутный туман. Грузовики взрывались от попаданий гранат, из кабин выскакивали оглушенные, в пятнистых камуфляжах, водители. Мансур поднес к губам серебряный перстень с узорной арабской вязью, дохнул на него и послал очередь в убегавших солдат.

Колонна горела, пахло жареным хлебом. Чеченцы ходили вдоль дымящих грузовиков, пристреливали раненых водителей, забирали из кабин автоматы. У гусениц боевой машины стоял на коленях раненый капитан, которого держал за волосы пулеметчик Арби. Мансур наклонился к капитану, всматриваясь в его закопченное, страдающее лицо, полные слез голубые глаза, худые скулы, поросшие золотой щетиной.

– Ну что будем делать, капитан? – спросил он, скаля в бороде крепкие белые зубы, наслаждаясь предсмертным страхом врага.

– Пробьемся, – ответил раненый русский.

Арби сильнее потянул волосы, открыл голую, дышащую шею капитана. Мансур быстрым взмахом лезвия перерезал пленному горло.

Елизаров был послан на подмогу колонне, и когда подоспел, увидел горящие скелеты машин, перебитый конвой и зарезанного друга Жалейко. Он снял с него серебряную ладанку Богородицы, велел переложить мертвеца на днище командирского бэтээра и всю дорогу сжимал в кулаке перепачканную землей и кровью руку Жалейко.

Армия вгрызалась в горы, сдавливала кольцо, прочесывала селенья. Выпугивала из каменных, прилепившихся к склону домов пригревшихся боевиков. Открывала огонь, оставляя на околице простреленных бородачей, над которыми тут же начинался женский истошный плач, и тучный белогривый мулла приступал к заунывному погребальному чтению. Мансур ускользал, как почерпнутая из горной речки вода, от которой на грязной, закопченной ладони Елизарова начинали блестеть и переливаться мозоли и ссадины. Горы, поросшие ржаво-красными осенними лесами. Пустые, в синих тенях провалы. Зубчатые белоснежный хребты, розовые на заре. Все это складывалось в таинственное, свернутое в спираль пространство, по которому перемещался Мансур. Уходя от преследования, вдруг оказывался в тылу у спецназа. Исчезал, словно по законам загадочной геометрии перемещался на другую сторону пространственного лепестка, оставляя спецназу потревоженную привалом полянку, горсть расстрелянных гильз, обрывок окровавленного бинта.

Вот и теперь медлительный самолет радиоэлектронной разведки уловил позывной Мансура, передал на командный пункт координаты предполагаемой цели. Туда, по приказу генерала, обрушился огневой налет артиллерии, пикировали один за другим вертолеты, штурмовики сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы, от которых трещали горы, разламывались могучие вязы, полыхали пожары.

Елизаров с группой на двух бэтээрах двигался на место удара, надеясь найти среди воронок ошметки растерзанных боевиков, искореженный синий «лендровер» Мансура, его изломанное, с оторванными конечностями, тело.

Качаясь в люке, пропуская над собой багряную мокрую ветку, вдруг нежно подумал об отце, которому давно не писал в маленький городок под Тамбовом. Постаревший, страдающий от ран и контузий, полученных под Кандагаром, отец писал ему долгие, похожие на наставления письма, научая засадам, продвижению по заминированным трассам, общению с местным населением. Полковник афганской войны, словно завидовал сыну, который вместо него колыхался на мокрой броне, смотрел, как сверкает перламутровый речной перекат под ребристым колесом бэтээра. «Отец, слышу тебя», – с нежностью и печалью подумал Елизаров, посылая в далекий городок луч своей сыновьей любви, ветку багряного кавказского дерева.

Они прибыли на место удара, и не было растерзанных боевиков и разбитого «лендровера», а валялись на склоне две убитых взрывом коровы. Елизарову померещилось, что в небе, над горами мелькнуло носатое лицо Мансура, беззвучно над ним хохотавшее. Прапорщик в комбинезоне, похожий на сумчатое животное, с торчащими из карманов рожками, гранатами, фонарем, сигнальными ракетами, устало сказал:

– Товарищ капитан, разрешите резануть от коровьей ляжки. Личный состав по шашлыку стосковался.

– Резани, – разрешил Елизаров.

Смотрел, как орудуют бойцы над коровой, высекая из нее сочные, красные ломти.

И снова Мансур вышел на связь, обращаясь в эфир с открытым посланием: «Нужны медикаменты. Оставь на прежнем месте…» – что означало крайнюю степень отчаяния. Боевики, растревоженные войсками, покидали насиженные селенья, метались среди артналетов и бомбежек, несли потери. Уставали от непрерывного преследования армейского спцназа и подразделений «Альфа», испытывая нужду в боеприпасах, аккумуляторах для раций, в медикаментах и продовольствии. Запеленгованный сигнал был тут же передан в штаб. На пеленг выслали группу Елизарова.

Продвигались на двух бэтээрах до рубежа высадки, а оттуда пешком, груженные пулеметами и тяжелыми автоматами, с двойным боекомплектом, по скользким тропкам. Огибали неодолимые кручи, пересекали пологие склоны, продирались в зарослях. Посылали электронные импульсы в космос, где, невидимая за облаками, в ослепительной синеве, висела серебристая бабочка спутника. Посылала Елизарову его координаты, которые тот сверял с измятой, зачехленной целлофаном картой.

Вышли в район засады, где тропа растворялась в мелкой, текущей воде. Группа разделилась на части. Елизаров с пятью бойцами оседлал тропу, приказав окопаться. Вторую пятерку спустил по склону, подальше от тропки, чтобы передовой дозор боевиков не смог ее обнаружить, – миновал, оставляя в своем тылу.

Он сидел в кустарнике, уложив пулемет, переобуваясь, выжимая воду из липкого шерстяного носка. По соседству снайпер-мордвин удобно улегся в окопчик, присыпая палой листвой разворошенную землю, уложив на бруствер винтовку с глушителем и трубкой прицела. Елизаров смотрел на тропу, собираясь отползти и укрыться в гуще кустов. На тропе, увеличиваясь, подымаясь на склоне, показалась черная широкополая шляпа. Следом худое, поросшее щетиной лицо. Сутулые плечи с автоматом ближнего боя. Долговязая, в длинном пальто фигура чеченца. За ней появилась, закачалась каракулевая папаха. Головной чеченский дозор вышел к месту засады. Так случайно, не видя стрелка, садится над его головой глухарь. Так выходит на ствол против ветра не чующий опасность кабан.

Елизаров, почти на виду, боясь напугать добычу, тугим поворотом глаз позвал снайпера. Тот услышал вращенье его глазных яблок. Елизаров кивнул на дорогу, и снайпер, прицелившись, убил чеченца в старомодной широкой шляпе. Второй, чмокающий, словно детский поцелуй выстрел, пробил папаху. И там, откуда появились чеченцы, загрохотало, запламенело. Чеченский отряд, напоровшись на засаду, не стал отступать, а пошел на прорыв, используя испытанную тактику боя. Сначала шквально били пулеметы, наполняя пространство свистом и лязганьем пуль, прижимая спецназ к земле. Когда кончался боекомплект, и пулеметчики меняли цинки, начинали стрелять автоматы, всей поражающей мощью. Так, чередуя оружие, чеченцы продвигались вперед, не давая врагу подняться. Приближались и истребляли его в упор.

Елизаров, распластавшись, вжимаясь в слякоть, вслепую, взмахом руки, кинул вперед гранату. Солдаты повторяли его движение, заслоняясь стеной разрывов. Вторая группа ударила в тыл чеченцев, и те, опрокинутые внезапным ударом, теряя людей, побежали по склону. Им вслед с двух огневых рубежей били пулеметы спецназа.

Осматривая место боя, Елизаров увидел убитых чеченцев, висящих в кустах, как на колючей проволоке, кто в прыжке, кто в падении. Среди худощавых, одетых в кожаные куртки стрелков лежал огромный убитый негр, в камуфляже и желтом свитере. Негр – так звали бандглаваря, который соперничал с Мансуром. Коварный чеченец подвел соперника под пули спецназа, устранил его руками Елизарова.

Негра сначала несли на брезенте к месту, где поджидали их бэтээры. Прикрутили тросом к броне. Привезли в расположение и сбросили в грязь среди палаток.

Все приходили и смотрели на негра. Снайпер-мордвин включил «кассетник», поставил песню «Ай-яй-яй, убили негра ни за что, ни про что…» – и бойцы курили, пританцовывали вокруг черного мертвеца в желтом свитере.

Мансур понимал, что война неуклонно приближалась к концу. Русские встали стеной на грузинской границе, перекрывали потоки оружия. Армия училась войне в горах, громила лагеря и убежища. ФСБ разбросала по селам агентурную сеть, и испытанные командиры отрядов, с пробитыми черепами, в кровавых лохмотьях, один за другим экспонировались на московских экранах. Наблюдая, как осень с равнин подымается в горы, одевая их желто-красным покровом, и первые заморозки превращают мокрый спальный мешок в жесткий негнущийся короб, и пики хребта сверкают, словно белые ледяные кристаллы, Мансур решил, что с первым снегом покинет Чечню, прорвется сквозь границу и уедет в Турцию. В Трабзоне в дорогом отеле отмоет с тела пороховой нагар, облачится в удобный красивый костюм. Станет гулять, не таясь, по прекрасному городу, есть отменную пищу в дорогих ресторанах, играть на рулетке, ложиться в пенную ванную вместе с длинноногой красавицей. А когда наскучит праздная жизнь, и он ощутит в желудке ноющий голод войны, то отправится в Афганистан к талибам, вольется в боевые отряды, где воюют друзья-чеченцы. Предчувствуя расставание с Родиной, он захотел побывать в родном селе Галсанчу, навестить мать и отца.

В сопровождении двух верных бойцов, по нехоженым дебрям, по студеным водам горных ручьев достиг села и сидел, притаившись, в зарослях, глядя, как туманится легким дымом труба родного дома, и на выгоне пасется корова. Эта мирная корова, и дым очага, и желтый пожухлый выгон, и одинокий, старый на выгоне вяз, под которым мальчишкой играл в деревянные нарды, вызвали в нем больную тайную сладость, словно сквозь камень просочилась нежная влага. Дождался, когда погаснет розовый далекий хребет и село накроет тенистая синь. Оставил бойцов на околице, пригибаясь, гибко сбежал к дому.

Мать обняла, гладила мягкой рукой жесткую сыновью щетину, морщины и складки лба, притягивала его лицо к своей теплой домашней кофте. Отец, строго и зорко, с горьким блеском из-под косматых бровей, осматривал его худое жесткое тело, избитое о камни, обожженное, с метинами пуль и осколков.

– Пришел проститься, – сказал он отцу, когда мать отошла к плите, завозила сковородками и кастрюлями. – В Чечне больше воевать невозможно. Из Турции тебе напишу.

– Останься. Сдайся властям добровольно. Они тебя по амнистии выпустят. Напишу письмо Кадырову. Он меня, как почетного учителя, помнит.

– Не выпустят. Слишком много я русских убил. Либо тут же застрелят, либо упекут на всю оставшуюся жизнь в Сибирь… Вот, отец, спрячь где-нибудь во дворе. Это вам с матерью на жизнь…

И он передал отцу завернутую в платок пухлую пачку долларов, заработанных им на войне.

– Мы, чеченцы, попали в беду. – Отец горько вздохнул, молитвенно пропуская сквозь коричневые пальцы белую шелковистую броду. – Ты мог бы учиться, поехать в Москву, в университет. Был бы сейчас юристом, или банкиром, или художником. А ты, как волк, бегаешь по лесам, и за тобой с вертолетов охотятся. – Благослови, отец.

Мансур чувствовал, как ослепило влажным блеском глаза. Взял и поцеловал сухую отцовскую руку.

Когда уходил, заметил на дверном косяке зарубки – мальчиком прислонялся затылком к дверям, и отец, молодой, счастливый, делал ножом нарезку.

Мулла Ибрагим – ходжа, тучный, в белой чалме, в долгополом облачении, отслужил молебен в сельской мечети, где собрались пожилые смиренные мусульмане, чьи дети воевали в мятежных отрядах. Время от времени с гор в село привозили обезображенные бородатые трупы, и тогда мулла читал над свежими могилами боевиков погребальные суры Корана. Теперь, в завершении службы, он проповедовал мусульманам мир, смирение, любовь к ближним. Призывал покончить с войной, помириться с русскими, вернуть из лесов и ущелий ожесточенную, обреченную на смерть молодежь. Ему внимали, соглашались, печально вздыхали, молясь о возвращении сыновей. Ибрагим-ходжа вышел из ворот мечети и, переступая лужи блестящими заостренными калошами, шел вдоль каменных домов, ярко-зеленых железных изгородей, отвечая на поклоны встречных мужчин и женщин.

За поворотом дороги раздался шум автомобильного двигателя, от которого давно отвыкло село. На улице показался синий автомобиль с хромированным толстоносым радиатором, и мулла подумал, что это приехал его старый знакомый Адам, который служил теперь главой района, – явился в село для инспекции школы, где, наконец-то, после годового перерыва, начались занятия. Учительница, еще не получая зарплату, уже раздобыла новый комплект учебников и открыла начальные классы.

Автомобиль одолевал подъем, разбрызгивая грязь, и мулла остановился, поджидая машину, радуясь встрече с другом. Синий автомобиль поравнялся с муллой, темное боковое стекло опустилось, и два автомата в упор расстреляли муллу, опрокинув его спиной в грязь, так что от удара отлетела чалма и обнажилась голая стариковская голова. Женщины в криках прижались к стенам, а синий «Лендровер», задавив гуся, развернулся и, кидая из-под толстых колес ошметки грязи, умчался из села. Мансур трогал автоматный ствол пальцем с арабским перстнем. Из теплого ствола сочился прозрачный пахучий дымок.

Вечером, в горном лагере, в блиндажах, скрытых под корнями огромных вязов, боевики отдыхали. Чистили оружие, жарили мясо. Привели из земляного укрытия русских пленниц, – двух медсестер и молодую учительницу. Велели раздеться и на ватных одеялах насиловали. Выходили под звезды разгоряченные, запахивая ремни, уступая место товарищам, слыша, как хрипят они, утыкаясь колючими бородами в женские груди, содрогаются худыми спинами, ненавистно и страстно раздирая женскую плоть. Мансур, хватая зубами окровавленные губы белокурой медсестры, вбросил в нее свое огненное семя. Вяло поднялся, испытывая отвращение и усталость. Приказал адъютанту Арби:

– Ликвидируй русских сук!

Голых женщин вывели в ночь, на морозный хрустальный воздух. Отвели к ручью и убили из пистолета. Мансур видел, как вспыхивают от выстрелов букеты пламени, падает белое тело. Женщины лежали в темноте, слабо белея, как груды талого снега.

Елизаров был вызван в палатку к подполковнику ФСБ, собиравшему агентурные донесения от агентов о местонахождении банд. По этим донесениям уходили на поиски группы спецназа. Подполковнику нездоровилось. Он жался к горящей печке. Ноги его были в теплых носках и тапочках Он был белесый, с залысинами, с усталым желтоватым лицом. Елизаров увидел полевой телефон, прислоненный к столу автомат и бумажную иконку Богородицы, пришпиленную к брезенту палатки.

– Мой «источник» сообщил, что Мансур планирует серию терактов против глав администраций и мулл, выступающих против ваххабитов. Был убит мулла Ибрагим-ходжа, зарезан еще один родственник Ахмада Кадырова, тяжело ранен глава чеченской милиции в районе Даргоя. А нам не удается его ликвидировать. – Подполковник смотрел на стакан горячего чая, в котором кружились чаинки.

– Моя группа работает без отдыха третью неделю, уходя на реализацию ваших разведданных, – сказал Елизаров, – Но либо данные не верны, либо Мансур обладает способностью проваливаться сквозь землю.

– Его можно взять.

– Сбросить атомную бомбу в предполагаемый район дислокации?

– Он приедет на похороны своего близкого родственника.

– Кто у него умер?

– Никто. Вы с группой пойдете в его родное село Галсанчу и убьете его отца. Оседлаете дороги, ведущие в село. Мы дадим артиллерии координаты предполагаемых целей. Когда Мансур поедет на отцовские похороны, мы осуществим огневой налет при поддержке вертолетов и штурмовиков. С помощью агентов мы запустим слух, что смерть старика – месть кровников из банды Негра, которую подставил Мансур. Вам понятен план операции?

– Когда выступать?

– Завтра утром.

Чаинки крутились в темном стакане чая. На брезенте отсвечивала пришпиленная иконка.

Елизаров с группой на двух бэтээрах достиг подножия округлой, красно-пушистой горы, за которой находилось село Галсанчу. Бэтээры укрылись в распадке, а капитан Елизаров с двумя бойцами двинулся пешком на гору, медленно пробираясь сквозь осенние заросли, среди наклоненных деревьев, которые сыпали им на плечи багряную листву. Елизаров нес на плече снайперскую винтовку, вдыхая сладкие ароматы осени.

Одолев вершину, они спустились на выгон и увидали село. Оно слабо дышало, окруженное туманами жизни, среди лазури неба, разноцветных осенних вершин, сверкающих голубых ледников. Казалось перламутровой раковиной. На выгоне, за околицей, неподалеку от каменного старинного дома, паслась корова. Стояло одинокое дерево, почти потерявшее листву. Елизаров оставил прикрытие в зарослях, а сам по-змеиному сполз с горы и прижался к дереву. Винтовку он положил рядом на выступавший из земли гнутый корень. К вечеру из дома должен появиться старик, отвязать корову, повести ее на ночлег. И тогда он выпустит в старика одинокую точную пулю.

Елизаров смотрел на дом, служивший убежищем нескольким поколениях горцев, среди которых возрос Мансур, – бегал в детстве по этому выгону, сидел под этим деревом, гнал тонким прутиком розовую корову, был любим, вдыхал сладкий ветер, летевший с голубого хребта, а потом превратился в смертельного врага ему, Елизарову, который видит смысл своей жизни, в том, чтоб его убить.

Елизаров вспомнил своего отца, когда тот, молодой, сильный, сажал его к себе на плечи и нес через хлебное поле, и он, замирая от страха, любя отца, видел с его высоких плеч белую пшеницу, темный дубовый лес и красный платочек матери, поджидавшей их на опушке.

Он лежал на холодной земле, положив винтовку на гнутый корень, и дерево, раскрывшее над ним свой темный, наполненный лазурью купол, было древом познания Добра и Зла.

Когда белый хребет стал голубым, а потом нежно-розовым, и на нем загорелись зеленые драгоценные пики, на выгон из дома вышел старик в бараньей папахе, в долгополом пальто, с деревянной клюкой. Медленно приближался к корове. Останавливался, оглядывался на горы, словно хотел углядеть среди вечерних вершин тайный знак, посланный сыном Мансуром.

Елизаров видел старика сквозь прозрачную, как синяя капля, оптику прицела, и ему вдруг почудилось, что он целит в своего отца, постаревшего, страдающего от болезней и ран, сидящего сутуло у столика, на котором, голубая, словно сосулька, переливается афганская ваза.

Ему захотелось кинуть винтовку, стать невидимым, превратиться в бестелесный пучок лучей, улететь с земли.

Это длилось секунду. Папаха, белая борода старика, его коричневое лицо слабо волновались в прицеле. Елизаров, задержал дыханье, нажал на спуск, не услышав слабого чмоканья. Старик упал. Корова стояла на выгоне, и над ней, далекий, прозрачный, догорал ледник.

Елизаров отошел от села и расположился с группой спецназа на вершине высокой горы, откуда открывалась расселина и змеилась белесая, словно посыпанная мукой, дорога. На этой дороге должен был показаться «Лендровер» Мансура, которого достигло ночное известие о смерти отца. Старика обмыли, обмотали белой пеленой, положили на дощатую кушетку. За селом на кладбище продолбили длинную щель, поджидавшую белого, похожего на личинку, покойника. В доме женщины в черном варили плов.

Елизаров смотрел на дорогу, на старый каменный мост, под которым блестел ручей. Дорога, мост, окрестные склоны были целями, которыми располагала батарея дальнобойных гаубиц, штурмовики и вертолеты. Когда появится на дорогое Мансур, Елизаров по рации передаст сигнал в штаб, пушки и авиация нанесут по Мансуру истребляющий огневой удар.

По дороге в село прошло несколько женщин, и Елизаров в бинокль видел их мотающиеся долгополые юбки. Просеменил ишачок с кулями, за которым поспевал мальчик в малиновой шапочке. Протрещал мотоцикл, выбрасывая густую гарь. На багажника мотоцикла был прикреплен молочный алюминиевый жбан.

Мансура не было, и Елизаров молил, чтобы тот появился и увенчалась успехом мучительная операция. И одновременно с тайным суеверием не желал его появления. Словно жизнь Мансура была соединена с его, Елизарова, жизнью, и пока жив этот жестокий отчаянный горец, жив и он, Елизаров.

В прозрачном воздухе гор, где слышно падение одинокого камня и хруст обломившейся ветки, послышался далекий рокот мотора. На дороге появилась синяя тупоносая машина, и в бинокль Елизаров различал пятна грязи на дверцах, хромированный радиатор, смутные тени за стеклами. «Лендровер» Мансура приближался к мосту, и Елизаров, нажав на тангенту рации, кратко выдохнул: «Я – Гранит!.. Цель вижу!.. Огонь!..»

Еще несколько минут машина надсадно урчала, виляя в ухабах, подвигаясь к мосту. И когда толстые колеса въехали на каменную кладку моста, над горой просвистел и прянул первый снаряд. Взрывом оторвало берег ручья, и черный букет грязи распушился в стороне от машины и медленно опал. Взрывы вставали по сторонам от дороги, окружали машину, как черные великаны, и «Лендровер» уклонялся от них, юлил, пытался развернуться, но его накрыло ударом. Машина горела, а на нее наваливались взрывы, дробили горы, выпаривали воду ручья, швыряли на дрогу расщепленные горные вязы. Потом пикировали вертолеты, сотрясая плоскими взрывами мост и остатки «Лендровера». И последними, надрезая стеклянную лазурь тонким белым резцом, работали штурмовики, отламывая горы тяжелыми ухающими взрывами. Когда налет прекратился, Елизаров с бойцами спустился к дороге, бродил среди тлеющих угольков, осматривал уничтоженную прямым попаданием машину, лохмотья обгорелой окровавленной ткани, истерзанную, с расщепленными костями плоть. На дороге, в мучнистой колее Елизаров увидел оторванную руку, и на скрюченном пальце тускло блестел перстень с арабской вязью.

Нажал на тангенту рации: «Я – Гранит!.. Цель уничтожена!..»

Вечером в палатке, у накаленной до малиновых пятен печки, группа спецназа сушила одежду, чистила и перебирала оружие. Солдаты слушали «кассетник» с записью группы «Любэ». На брезенте красовались вырезанные из журнала голые женщины, ослепительно улыбались, выставив розовые груди. Елизаров чистил автомат, закапывая в ствол желтоватое масло. На досках стола лежали рядом серебряная ладанка Богородицы и тяжелый мусульманский перстень с узорной вязью. И было чувство, что он живет на земле уже тысячу лет, воюет сотую по счету войну, и новые войны, как горы, идут на него одна за другой.

ПЛАХА ВО ЧРЕВЕ

Тусклое московское утро в угрюмом рокоте улиц, с черной бегущей толпой. В небе синяя гарь, перекрестья проводов, реклама водки, церковный крест. Чиновники занимают в кабинетах столы, раскладывают папочки с документами, отвечают на звонки телефонов. Торговцы на рынках считают первый барыш, мусолят деньги, прячут в тугой кошелек. На телеэкране модный режиссер рассказывает о новом спектакле по мотивам Шелом-Алейхема. А здесь, в больнице, за серыми стенами, немытыми окнами, среди желтоватого несвежего кафеля, в тесной операционной, готовятся к абортам. Длинный, накрытый клеенкой стол, похожий на гладильную доску. Две опоры для женских ног, похожие на стремена. Круглый стульчик хирурга с потертой кожей от долгих сидений и ерзаний. Сестра с недовольным лицом ставит эмалированные медицинские миски, вынимает из кипящего тубуса стальные инструменты, ссыпает в миску их сверкающий, окутанный паром ворох. Флаконы, банки, ватные тампоны. Журнал регистраций.

В коридоре дожидаются женщины. Их несколько, записанных на операцию. Разные по возрасту, по достатку, по социальному положению. Единые в одном – в каждой притаился живой зародыш, маленький сочный эмбрион. Прилепился к их материнской утробе, слабо трепещет, пульсирует, нежно пьет живые материнские соки. Для этих нерожденных младенцев – хромированная сталь инструментов, кипяток, отточенные лезвия, крючья. Материнское чрево – плаха, где состоится казнь. Кафельная операционная – место казни. Вокруг операционной, превращенной на время в центр мира, вращаются по орбитам – президент в золоченом кремлевском кабинете, патриарх, совершающий утреннее богослужение, хлебопек, вытаскивающий противень с румяной выпечкой, писатель, затевающий увлекательный роман. Москва своими миллионами, жилыми кварталами, банками, министерствами окружает операционную, заглядывает в немытые окна, собирается к месту утренней казни.

Входит хирург, немолодой, тучноватый, – зеленая мятая шапочка, неловко сидящий халат. Присаживается на креслице поудобнее, ерзает ягодицами, осматривает посуду, ножи, булькающую кастрюлю, чем-то похожий на повара, у которого на кухне затевается нехитрое блюдо. Суп из младенцев. Сестра, крахмально-белая, свежая, держит в руках оранжевый резиновый жгут.

– Первую на стол! – командует хирург, продевая пальцы в резиновые перчатки.

Дверь растворяется, и на каталке сильные, немолодые санитарки, упираясь, тяжело дыша, похожие на рабочих лошадей, ввозят женщину. Большая, пышная, с розоватой кожей, с расплывшимися грудями. Волнуясь, поправляет прическу, сжимает ноги, обутые в короткие зеленые бахилы.

– Перекладываем! – командует хирург.

Женщину переваливают, перетаскивают на стол. Санитарки подымают ей ноги, укладывают на подставки, и она лежит, раздвинув колени, воздев к потолку ступни, зачехленные в бахилы. Ее большой живот с глубоким пупком взволновано дышит. Испуганная, беззащитная, водит по сторонам выпуклыми глазами.

– Двойную дозу, за деньги! – дает указание хирург.

Сестра жгутом перетягивает женщине руку, так что на сгибе начинает пульсировать темно-синяя вена. Ловким уколом впрыскивает снотворное, выдергивая тонкую, блеснувшую под лампой иглу.

– Приступаем!

Снотворное омывает ее сумеречным беспамятством, погружает в текущие воды темных сновидений. Веки опускаются, под ними стекленеет влажная, неприкрытая полоска глаз, повернутых прочь от слепящего света хирургической люстры, в глубинный колодец уснувшей памяти, где колеблется безымянный животный мрак.

Женский живот дышит. Колеблется легкий волосяной лобок. Смугло-коричневое лоно слеплено, склеенно, как морской моллюск. В нем, упрятанный в материнскую плоть, уже забытый матерью, преданный ею, отданный на заклание, притаился плод. Крохотный красный клубенек, в котором набух прозрачный пузырек головы, наметились водянистые горошины глаз, выступают скрюченные, едва намеченные лапки с пупырышками пальцев. Колбочка, в которой, как в капельнице, пульсируют соки, сочится теплая влага.

Каждая секунда прибавляет ему щепотку народившихся клеток, увеличивает его, как растущую почку, нацеленную вовне, из материнского лона, во внешний мир. И этот мир приготовил ему снаружи отточенную сталь, иглу, крюк, скребок. Подстерегает у врат, готовит смерть.

Женщина, лежащая на одре – почтовая служащая, незамужняя, с ничтожной зарплатой. Ребенок ей в бремя, – не прокормит, не вырастит. Не решилась стать матерью-одиночкой. Пошла на аборт, уже шестой.

Хирург на секунду задумался, словно кто-то положил ему на сердце камень, еще один, в дополнение к бесчисленным, из которых сложена огромная башня его смертного греха. Продлевает жизнь эмбриону, – комочку из красных пленок, сеточке кровеносных сосудов, капельке живого раствора, из которых мог бы взрасти Сергий Радонежский, Петр Первый, Семен Дежнев, Сергей Есенин, Юрий Гагарин. Или просто раб Божий, русский человек, сын доброго, жертвенного, бесстрашного народа, который населил огромный материк между трех океанов, утвердил могучее государство, прожил великую историю, сотворил иконы и книги, дворцы и храмы, реакторы и самолеты, а теперь исчезает с земли, как весенний пар на лесных опушках, оставляя беспризорной огромную пустеющую страну.

– Начали! – Хирург протягивает руку к орудиям, удобно разложенным на столике.

Зеркало из хромированной полированной стали, в виде желоба, похожее на сапожный рожок, изогнутое, отражающее голубую молнию лампы. Уходит в промежность, в черный зев, направляя внутрь яркую вспышку света. Отражает темно-красную нишу, священный кокон, где зреет потаенная жизнь. Стальные расширители растворяют трепещущее лоно, не дают ему сжаться, расталкивают нежную ранимую плоть. Скребок-кюретка, с отточенными кромками, насажен на пластиковый шланг насоса. Орудие убийства, металлический стержень, сжатый резиновой перчаткой. Медленно уходит в лоно, в распахнутую глубину, передавая чутким пальцам хирурга прикосновение к нежным стенкам, к мускулистой наполненной матке, к прилепившейся, сочной личинке будущего человека. Рывок скребка. Красный флакон зародыша лопается, из него вытекает жижа. Насос с чмоканьем, хлюпом выпивает красную, как варенье, жижу, прогоняет ее сквозь прозрачную трубку. Малиновая трубка дергается, гонит перетертого в слизь и сукровицу крохотного человека. Взорванную, не успевшую развиться галактику. Раздавленную у истоков судьбу. Казненную безгрешную душу, чей неслышный вопль, заглушаемый чмокающим звуком насоса, подхватывают рыдающие ангелы. Прижимают к груди убиенное дитя, похожее на нераспустившийся красный цветок. Влекут его в райский сад.

Хирург работает ловко, точно. Двигается взад-вперед скребок. Хлюпает насос. По сияющему желобу зеркала льется алая кровь. Женщина на столе вяло колышется, как выхваченный из моря, брошенный на палубу кит. В ней движется острая сталь. Ее свежуют, расчленяют, отделяют от мироздания. От смысла бытия, от старости, когда, утомленная, поседевшая, смотрит из окна, любуясь, как удаляется ее взрослый прекрасный сын. Оглядывается на нее, машет в окно, а в него из невидимой бойницы стреляет снайпер, разбивает вдребезги череп, и этот снайпер – она сама, поместившая сына в перекрестье прицельной оптики.

Женщина постанывает в забытьи. Не от боли, а от непрерывного ужасного сна. От кошмара, который ей не дано запомнить. Будто в ее лоно забрался огромный слепой крот. Роет, протачивает ход, прорывается сквозь живот, сердце, горло, в самый мозг и там сдыхает. Тухлый, разбухший, лежит в мозгу, раздвинув костяные лапы, отекает трупным ядом.

Полтора миллиона абортов делается сегодня в России. На миллион в год сокращается популяция русских. К середине века нас останется семьдесят миллионов. С таким населением не удержать территорию, не сохранить дееспособную армии, не построить флот и космические группировки, не отстоять русскую цивилизацию. Все, что происходит сейчас в неказистой операционной с рыжеватым потрескавшимся кафелем, – это уход из Сибири, отказ от Енисея и Лены. Это японцы во Владивостоке, китайцы в Иркутске. Это немецкие поселенцы в тирольских шляпах с нарядными фазаньими перьями возвращаются в родной Кенигсберг. Это турецкая армия проводит военный парад в Назрани. Примитивные стальные стержни, гуляющие в чреве усыпленной женщины, – оружие уничтожения русского языка, православия, технологий XXI века. Насилие над этикой, надругательство над Божественным законом, сокрушение основ мироздания.

Красный шмоток изрезанного эмбриона плюхнул на кремлевский стол президента. Поскользнулась на красной слизи нарядная туфля патриарха, читающего елейную проповедь. Строчки романа под пером модного писателя вдруг покраснели, стали плыть, отекать.

Хирург длинным, как клюв журавля, пинцетом хватает пропитанный йодом тампон. Просовывает женщине в чрево. Сильно и резко протирает рану. Вытаскивает стальной окровавленный клюв. Сбрасывает мокрую черно-коричневую вату.

– Готово! – устало вздыхает.

Санитарки проворно завозят каталку. Умело переваливают со стола спящую женщину. Ее груди безжизненно, жирно свисают. Живот топорщится уродливыми складками. Она пустая, с вырезанной сердцевиной, как крупная рыбина на плавбазе, у которой высекли живое нутро.

– Следующую! – громко зовет хирург.

Снова – колесница с двумя боевыми конями, и на ней, – неподвижная, мраморно-белая, с легким голубоватым отливом античной статуи, молодая женщина. Чудесно сложена, с небольшими, округлыми грудями, длинной шеей, строгим точеным лицом. Живот чуть заметно дышит. Нежное солнышко лобка. Глаза зеленоватые, под тонкими золотистыми бровями. В ушах сережки с крохотными зелеными камушками. В ней действительно нечто античное, не хватает золотого венка на красивой гордой голове. Нечто от жертвы, приносимой жестокому языческому богу.

К аборту ее, учительницу младших классов, побудили квартирные условия. С мужем и сыном живут в двух маленьких комнатах. Очередь на новую квартиру не двигается десять лет. Денег на новое жилье им с мужем, тоже педагогом, никогда не скопить. Она беременна девочкой, о которой мечтала. И этот аборт – тяжелейшая для нее драма.

Ее перекладывают на операционный стол, как на жертвенный алтарь. Она недвижна, отрешена, позволяет умелым жрицам распоряжаться ее телом. Те вдевают ее разведенные ноги в железные стремена. Наматывают на белую бессильную руку оранжевый резиновый жгут. Укол, который ее усыпляет, ничего не меняет в ее позе, дыхании, выражении лица. Кажется, что она омертвела задолго до того, как явилась сюда. В тот момент, когда решилась на заклание дочери.

Миссия русской женщины в истории народа огромна. Рожая по десять – двенадцать здоровых, полнокровных детей, выкармливая их обильным молоком, воспитывая на колыбельных песнях, сказках, церковных балладах, русская женщина наплодила жизнелюбивый, деятельный, богомыслящий и добрый народ, кому было дано освоить громадные просторы Евразии, создать небывалое государство, не просто сочетающее в себе множество вер, языков и культур, но и обращенное на единое для всех народов Откровение в Любви и Благодати. Это всепримиряющее откровение, эту женственную, свойственную России доброту несла в себе русская крестьянка и дворянка, солдатка и монахиня. Удар, которым России выламывается сегодня из истории, – есть в том числе и удар по русской женщине, которую лишают святости деторождения, пропускают сквозь абортарии, ведут в амбарных книгах строгий учет не родившимся русским воинам, ученым и пахарям.

Крохотная квартирка, в которой учительница приняла решение убить свою дочь, не может сравниться с дворцами и палаццо в «Городе Золотых Унитазов», где живут языческие беспощадные боги, кому приносится кровавая жертва. С платиновыми рогами на костяном желтом черепе, с татуировкой паука на груди, Потанин, вставивший себе никелированные зубы, в каждом из которых горит изумруд. Дерипаска, огромного роста, с алюминиевой головой, с яростными, как прожекторы глазами, что прикрыты красными очками, отчего вокруг его лба пышет негасимое багровое зарево. Могучий, с квадратными плечами, опирающийся при ходьбе на волосатые передние конечности, Абрамович, победивший на недавнем конкурсе красоты, где он выпил до дна золотую пиалу с нефтью. Седой, согбенный, с берестяной торбой за спиной, с деревянным посохом паломника, Чубайс, – поставит торбу, вынет из нее берцовую кость и задумчиво грызет, глядя вдаль на черную, без единого огонька и фонарика Россию.

Все они смотрят сейчас, как лежит на операционном столе усыпленная женщина. Благодарны за жертву, которая она им приносит. По этому случаю они ликвидировали прошлогоднюю задолженность учителям по зарплате, и она выкроила деньги на платный аборт и анастезию.

– Поехали! – с удальством произносит хирург, начиная очередной космический старт с целью умертвить неродившуюся планету.

И снова изогнутое, как сверкающий бумеранг, зеркало. Жестокие, раздирающие лоно расширители. Кюретки, отточенные, как стамески. Жуткая чмокающая трубка насоса, по которой бежит малиновая жижа. Алый язык крови в металлическом желобе. Хирург старается, тяжело дышит. Вгоняет в нее железо. Вбивает костыль в разъятую матку. Чтобы там, на кровавом пустыре, больше никогда ничего не рождалось. Только груда ржавых гвоздей и обрывок колючей проволоки.

Каково ханжество президента, запрещающего смертную казнь, когда по всей стране, от Смоленска до Владивостока, неутомимо, без суда и следствия, с библейской яростью царя Ирода казнят младенцев. Под трехцветным флагом и двуглавым орлом, под музыку михалковского гимна работают гильотины, на которых изрезаются на части полтора миллиона младенцев.

– Якубович, что растет на «Поле чудес»?

– Трупик младенца…

Женщину, белую, мертвенную, окаменелую, увозят на катафалке. Она красива и недвижна, словно статуя. Ее поставят на могиле убитой дочери.

Третья женщина – вылитая кустодиевская красавица. Нежно-розовая, светящаяся, с необъятными бедрами, с млечными пышными грудями, на которых набухли лиловые, словно сливы, соски. Лицо круглое, румяное, доброе, с синими теплыми глазами, с пунцовыми губами и милыми смешливыми ямочками. Волосы густые, соломенной копной, перевязаны шелковой ленточкой, спадают тяжелым литым завитком на широкое, округлое плечо. Поставь рядом с ней блюдо с плодами земными, посади на перину с пестрыми подушками, принеси фарфоровый чайник с нарядным золотым петухом, окружи все это дорогой золоченой рамой и выставляй, как чудесный образец русского искусства незабвенных двадцатых годов.

Однако живот ее непомерно велик. От крупного припухшего пупка до светлого нежного лобка пролегла смуглая полоса материнского пигмента, какой проступает на теле роженицы на последних месяцах беременности. И само появление ее необычно. Вместе с ней, слегка придерживая каталку, входит человек в белом халате, лысый, остроносый, с зоркими въедливыми глазами под двойными окулярами. Похож на остроклювую внимательную птицу с набухшим зобом. В руке у него хромированный цилиндр с рукоятью, в котором, как бело-розовое облако, отражается обнаженная красавица. Посетитель и хирург обмениваются доверительными взглядами. Произносят несколько им одним понятных речений. Женщина на каталке вздыхает, волооко смотрит на хирурга:

– Больно будет?

– Не почувствуешь, милая. Будешь, как спящая царевна.

Она уже на операционном столе. Голова хирурга оказывается между ее приподнятых, обутых в бахилы ступней. Резиновая перчатка осторожно ощупывает живот. Словно гладит невидимый, перезревший плод, – нежно по головке, за ушками, щекочет подбородок, делает смешную «козу». Сестра с особой тщательностью вяжет жгут. Выделяет на сдобной руке темную ягодку вены. Впрыскивает снотворное, заглядывает в васильковые, меркнущие глаза, словно в их лазурной глубине осторожно погасили свет.

Зеркало, как турецкий ятаган, погрузилось в лоно. Стальные расширители пружинно раздвинули мягкую беззащитную плоть. Но нет ужасной пластмассовой кишки и насоса. Нет грубых заточек и скребков. Хирург заглядывает в лоно, поворачивает зеркало. Остроносый в очках нервничает, двигает зобом, как птица выпь.

В руках у хирурга инструмент, напоминающий глубокую ложку, какой черпают мороженое, выкладывая в вазочки шарики пломбира. Ложка на длинной рукояти погружается в женскую утробу. Рука хирурга осторожна, нежна. Что-то мягко нащупывает, к чему-то прилаживается. И вдруг напрягается, с чем-то борется. Дергает, словно выдирает гвоздь. Движется назад, вытягивая ложку из женщины.

Кажется, что в ложке лежит огромная сочная клубничина, липко-красная, мокрая. Потом, когда хирург выносит ее под ослепительную люстру, видно, что это крохотный человек с выпуклой лобастой головкой, курносый, с зарытыми веками, темными дырочками ноздрей, скрестил на груди ручки, поджал короткие ножки, весь прозрачный, дрожащий, трепещущий, словно глазированное изделие стеклодува, оторванное от длинной трубки, сквозь которую наполняло его творящее, созидающее дыхание.

Хирург приподнимает добычу, протягивает ее на показ остроносому визитеру. Тот отвинчивает крышку цилиндра, подставляет хирургу. И тот скидывает туда эмбрион, как сливают в банку пойманного сачком тритона. Остроносый заглядывает внутрь, словно смотрит, как плещет в глубине сосуда живое существо. Завинчивает крышку и, что-то бормоча, уносит цилиндр из комнаты.

Женщина лежит на одре, подурневшая, поблекшая. Из нее толчками хлещет кровь – на пол, на инструменты, на хирурга, на медсестру, на Третьяковскую галерею, на Ивана Великого, на Москву, на Волгу, на Куликово поле, на Полярную звезду, на дорогу в Рай, по которой чинно, самодостаточно ступают непорочные праведники.

Женщина, которую оперировали, за немалые деньги выращивала в себе шестимесячный плод. А потом продала его для нужд современной медицины. Засекреченная наука использует плоть и кровь младенцев для изготовления гормональных препаратов, которыми лечат самых избранных, незаменимых для человечества персон. Продлевают их век, возвращают здоровье и молодость, исцеляют от недугов и немощей.

Извлеченный плод, помещенный в цилиндрический холодильник, вынесли из клиники, где у ворот стояла черная иномарка с лиловой мигалкой. Включив сирену, понеслась по городу туда, где волшебную вакцину ждал изнемогающий Ельцин. Как наркоман в ломке, мучился, умолял, чтобы ему влили кровь очередного русского младенца.

Он лежал голый на мраморном постаменте, в готическом зале, среди склоненных красных знамен, взятых в качестве трофея после разгрома СССР. Над ним склонился прилетевший из Америки величайший врач всех времен и народов Дебейки. Тут же была Наина Иосифовна, похожая на голубицу. С ней рядом, в подвенечном убранстве, с белой фатой и флердоранжем стояла дочка Татьяна, вышедшая в очередной раз замуж. Медицинские светила, командующие армий, архиепископы, послы иностранных государств присутствовали тут же, с состраданием наблюдая на множестве экранов и приборов, как страдает Ельцин. Как отмирают в нем функции мозга. Как из лопнувшего сердца начинает сочиться гной. Он лежал, разбухший, синий, словно вытащенный из реки утопленник, и клочок волос над истлевшими гениталиями напоминал пучок зеленой тины. Фиолетовые губы его шевелились, из них тихо текла темная пена, и в ней шевелились личинки жуков-плавунцов. Только Наина Иосифовна могла понять из его несвязных бормотаний, что он заклинает друга Билла не допустить коммунизм в Америке и одновременно командует тридцатью восьмью снайперами, ведущими прицельный огонь по чеченцам.

Вакцину доставили тотчас, как она была изготовлена из перетертого заживо эмбриона с добавлением липового меда и муравьиных яиц. Ее вколол сам Дебейки, введя иглу в глазное яблоко Ельцина. Глаз страшно вздулся и приобрел панорамное зрение, так что Ельцину стали видны все, кто пришел к одру, надеясь получить укол чудодейственной вакцины. Она подействовала немедленно. Синий трупный цвет тела сменился нежно-розовым, молодым. Мозг с притоком целебной омолаживающей крови стал насыщаться кислородом, и Ельцин вспомнил, как зовут дочь. Сердце заработало, как у юноши. Гениталии оживились, потянулись сами собой туда, где тихо охала и радостно вздыхала голубица. Ельцин легко соскочил с мраморного одра и, как был босиком, пошел в соседнюю комнату с правительственной связью набирать резиденцию папы римского. Собравшиеся аплодировали и одновременно приспускали брюки, обнажая дряблые ягодицы, подставляя их под чудодейственный укол великого медика.

Так они пили, не закусывая, кровь русских младенцев.

В Перудже, в монастыре францисканцев, на стене старинной базилики, есть фреска, изображающая Рай, где убитые во чреве младенцы сидят на зеленой осоке посреди райских вод, нежные, белые, как бабочки. Там же, в монастыре найдены неопубликованные страницы Дантова «Ада». Там говорится об абортах.

Матери, совершившие аборт, обречены в аду лежать на длинном одре, и по ним непрерывной чередой ползут маленькие липкие эмбрионы, словно красные лягушата. Карабкаются, цепляют хрупкими лапками. Раскрывая крохотные мокрые рты, пищат: «Мама… Мама…»

Отцы, чьих детей вырезали из оплодотворенного лона, обречены на адскую муку, как если бы в их семенниках поселились тарантулы, скорпионы, сколопендры. Сцепились мохнатыми ногами и щупальцами. Жалят, язвят, и грешные отцы вопят, так что крики их слышны на земле.

Лекари-святотатцы, убивающие невинных младенцев, обречены в аду на то, что пальцы их перебивают кувалдами. Молчаливый молотобоец с зашитым ртом ходит мимо грешников и дробит им фаланги пальцев.

Людоеды, насыщавшие свою кровь до срока убиенными, наказаны тем, что их гниющие тела непрерывно лопаются, и из мокрых трещин выползают прожорливые сороконожки. Начинают жадно пожирать кричащих каннибалов.

Грешник же, подобный мне, дерзнувший стоять в операционной и смотреть на казнь, будет обречен в аду созерцать это невыносимое для человеческого сердца зрелище. Больше никогда не увидит весеннюю лазурь в мартовских белых березах.

БЕЛГРАДСКИЙ МОСТ

Через много лет вспоминаю, или впрямь стою на белградском мосту через Дунай, и множество возбужденных, озаряемых прожекторами людей смотрят в ночное небо, выискивая в нем быстрый огонек крылатой ракеты или крохотный реактивный факел штурмовика, ожидая разящий удар в каменные опоры моста, когда в черную хрустальную воду рухнет пролет, посыплются в реку кричащие демонстранты, – и тот пожилой, сжимающий флаг белградец, и те молодые женщины, поднявшие транспарант с уродливым Клинтоном, и те двое детей на роликовых коньках, с букетиками красных цветов, и поющая группа студентов, и священник с пасхальной иконой, – вся тысячная гудящая толпа, пришедшая спасать мост, заслонить его своими песнями, свечами, транспарантами, бумажными мишенями, приколотыми на сердце… Почему, едва приехав в Белград, я сразу пришел на этот ночной Бранков мост и встал с белградцами, подставляя свое сердце летящей навстречу крылатой ракете, заслоняя своим лбом и грудью пролеты моста? О чем хочу рассказать соотечественникам, стоя над темной Савой в центре Белграда, среди его дворцов, соборов, цветущих садов, ожидая, что прянет из неба отвратительное узкое тело ракеты, и еще один дом наполнится пламенем взрыва, сползет уродливой грудой обломков, отразится красным пожаром в ночной реке?..

Стратегия воздушных бомбардировок НАТО рассчитана на то, что уже первые крылатые «томагавки» и бомбовозы-невидимки, первые взрывы в центре Белграда сломят Милошевича, и он капитулирует, отдаст агрессорам Косово. Ни первая, ни вторая, ни пятая волна бомбардировок, каждая из которых страшней и беспощадней предшествующей, не сломила сербов. Так пытают в застенках, усиливая боль, изощряя мучения, вымучивая у пытаемого признание. После трехнедельных бомбардировок сербы сбили сорок пять самолетов врага, в том числе громадную «невидимку», уничтожили сто сорок крылатых ракет, полностью опустошив арсеналы, что заставляет американцев свинчивать ядерные боеголовки с крылатых ракет дальнего удара, оснащать их обычным зарядом, подвешивать под бомбовоз. В воздушной битве за Сербию бесстрашно воюют зенитчики, преодолев первый страх перед воздушной армадой НАТО, когда подымаются в воздух шестьсот самолетов и с разных направлений – из Англии, Италии, Венгрии – летят бомбить города. Им навстречу с шоссейных дорог взмывают перехватчики. Уже случился первый воздушный таран, когда сербская машина врезалась в бомбардировщик Германии, и оба самолета сгорели. В-52 на дальних подлетах к Югославии, неуязвимые для средств ПВО, выпускают крылатые ракеты и уходят, невредимые, на базы. Сербы из скорострельных зениток срезают ракеты на низких высотах. Но у натовцев преимущество в воздухе. Сербам необходимы радары большой дальности, способные «видеть» всю панораму небес, все подлетающие ракеты и самолеты, чтобы высылать перехватчики точно в районы атаки.

Сербам необходимы зенитные комплексы, способные сбивать врага на высоте двадцати тысяч метров, там, где летают «торнадо», «миражи» и «харриеры». Сербам нужны перехватчики МиГ-29, с мощной электроникой и оружием, способные прикрыть небо страны. Именно об этом оружии просят героические сербы русских военных, выдерживая в одиночку удар самой страшной и беспощадной военной машины мира.

На мосту все многолюдней. Сюда стекается весь Белград. Вижу знакомого профессора с университетской кафедры. Пришли рабочие из мастерских в засаленных робах. Прошел православный священник, держа в руках сияющую икону. Молодой мужчина несет на плечах ребенка. Студенты, взявшись за руки, поют, и у каждого на груди приколот бумажный плакатик с концентрическими кругами мишени. Проковылял на костыле инвалид. Красавица, с черными распущенными волосами, махнула цветком. Все явились сюда, чтобы защитить белградское небо не выстрелом зенитки, не пуском ракеты, а своей страстью и ненавистью, своей молитвой и любовью. Из черного неба, будто несется в нем невидимый жуткий демон, раздается звук воздушной тревоги. Сирена колеблет, выгибает пространство. Вибрирующий металлический звук охватывает Белград от каменных мостовых до золотых крестов собора. Кажется, все, кто ни на есть, пронизаны этой жуткой вибрацией. И маленький, с остановившимися глазами ребенок. И беременная женщина, ухватившаяся за парапет. И бородатый старик, похожий на Илью-пророка. Такое чувство, что твоя одежда вдруг стала железной, глазницы стали железными, сиплое дыхание с трудом пробивается сквозь металлические легкие. Мы стоим на мосту, а к нам в черноте ночи стремятся самолеты врага. Щупают нас своими радарами, закладывают в компьютеры хрустальную черноту воды, огоньки плывущего катера, пролеты моста, на котором клубится толпа. И как вестник этой незримой летящей армады – вой сирены, от которой леденеет душа…

НАТО проиграло битву за воздух, потратив на нее около пяти миллиардов долларов. Их сверхточное оружие постоянно промахивалось. Их «невидимки» попадали в зоркие прицелы зенитчиков. Милошевич выстоял, и теперь, чтобы добиться своих стратегические целей, НАТО начнет наземную операцию. Возможны три направления удара. Из Македонии, где сконцентрирован так называемый «миротворческий корпус» НАТО и куда каждый день прибывают контингенты из Турции, Италии, Польши – «пушечное мясо» НАТО. Из Боснии, где стоят карательные батальоны Америки и куда скрытно доставляют ударные силы расквартированной в Германии американской армии. Из Албании, где мобилизована албанская армия, создаются лагеря для массовой подготовки террористических групп и развернут плацдарм для «освободительной армии Косова». Все три направления опасны, на всех действуют американские советники и разведчики. Все три усилены вертолетами огневой поддержки «апачами», которые в условиях поля боя станут уничтожать сербские танки и артиллерию. Эта наземная операция начнется с ковровых бомбежек, уничтожающих без разбора все населенные пункты, прорубая коридор для наземных войск. И хотя это вторжение сулит сербам несметные жертвы и разрушения, сербы, кажется, ждут его с нетерпением, предпочитая изнурительным воздушным бомбардировкам. Соприкосновение наземных армий, утверждают сербские военные, приведет к колоссальным потерям НАТО. Гробы под американскими, французскими и немецкими флагами полетят в Европу и США. Сербская армия, отлично оснащенная, сможет применять против «апачей» и низколетящих штурмовиков зенитные переносные «стрелы» и «иглы». Воюя на своей земле, помня опыт партизанской борьбы, сокрушившей Гитлера, сербы остановят вторжение, нанесут агрессору неприемлемый урон. Вспыхнет сербское сопротивление в Боснии, не забывшей своих лидеров – Младича и Караджича. Македонцы уже сейчас избивают солдат НАТО. Наземное вторжение положит конец так называемой воздушной «войне без риска». Балканы вновь превратятся в театр крупномасштабной войны с использованием арсеналов конца ХХ века. Вуковар, превращенный в мелкие оплавленные черепки, – образ этой войны. Арлингтонское кладбище в Вашингтоне увеличится на несколько сочных зеленых гектаров, и эти ухоженные гектары толкнут маразматиков НАТО за стол переговоров. Если не случится предательства. Если не дрогнет Милошевич. Не поддастся на льстивые уверения Кремля, на угрозы казни из Вашингтона.

Здесь, на мосту, нет организаторов, нет руководителей. Все происходит само собой, напоминает наши московские патриотические митинги. Самодельные плакатики с кругами мишени и словом «цель». Дешевые значки с рисунком сбитой «невидимки» и надписью: «Извините, мы не знали, что она невидима». Импровизированные выступления певцов. Множество маленьких групп, где кипят дискуссии и споры, люди находят выход своему негодованию. Так же, как и у нас, в Москве, – рукодельные портреты любимых лидеров – Милошевич, Караджич. Фломастером, карандашом, дешевой краской намалеваны ненавистные рожи врагов: голая, со старушечьим животом и кривыми ногами, жабообразная Олбрайт, мерзкий, неопрятный, с вывалившимся языком Солана. И, конечно же, «сладкая парочка» – Клинтон и Моника. И похожий на бульдога Шредер. И кривоногие таксы Квасьневский и Гавел. Тут же призывы и лозунги во славу Сербии, в проклятие США. Среди множества колеблемых ветром флагов, пролетающих аметистовых вспышек прожектора, горящих свечей и воздушных шаров – один запомнившийся транспарант: «Русские, не бойтесь, сербы с вами!» Тонкая и печальная шутка, в которой любовь к России, ожидание помощи, горькое недоумение, почему русские медлят, не спешат на помощь, видя, как ракеты уничтожают поликлиники и православные храмы. Мне хорошо на этом мосту среди сербов. Я испытываю сложные чувства – вины, сострадания, острой любви, готовности сражаться в одном окопе с ними, из одной огневой ячейки поражать гранатометом ползущее чудище НАТО. Я здесь свой, на месте, среди братушек, и они, замечая меня, кланяются, обнимают, братаются со мной, верящие, наивные, бесстрашные…

Большая ложь НАТО – утверждение, что удары наносятся по военным объектам. Удары наносятся по жилым кварталам, больницам, поездам, электростанциям, по колоннам беженцев, по одиноким на проселках легковушкам. Было разбито сто пятьдесят школ, десяток родильных домов. Урон Югославии – 200 миллиардов долларов. Убито больше тысячи мирных жителей и только пять военных. Уничтожено национальное богатство, создаваемое народом весь двадцатый век. Следующее столетие для югославов будет веком неолита. Вслед за фугасной ракетой на взорванные дома кидают фосфорные бомбы, превращающие район в пожарище. В начинку боеприпасов входят радиоактивные вещества, порождающие лучевую болезнь.

Когда на испанскую Гернику налетели самолеты Гитлера и истребили мирный городок, Пикассо написал свой апокалипсис, и эта картина стала символом фашизма и людоедства, воплем просвещенной гуманистической Европы, которую убивали фашисты. Крохотный сербский городок Алекинац, где нет ни единой казармы, а живут шахтеры, клерки и торговцы овощами, был разбит с воздуха, его центр был вырван с корнем, в дымных обгорелых ямах истлевали детские игрушки, занавески и простыни, валялись скрученные железные кровати, и в обломках рылись обезумевшие люди, вытаскивая то обгорелую детскую тетрадку, то осколок зеркала. В местечке Крагуево находится кладбище, где похоронены три тысячи школьников, расстрелянных немцами в прошлую войну с целью устрашить и сломить сербских партизан. Сюда, на могилы детей, германские самолеты, входящие в контингент НАТО, сбросили свои бомбы, чтобы сказать сербам: «Мы вернулись, мы станем снова казнить и расстреливать ваших детей!» Люди мира, запомните название сельца Крагуево. Здесь впервые после Второй мировой войны лязгнул зубами возрождаемый германский нацизм. Состоялось ритуальное убийство послевоенной Европы.

Нам стали понятнее эти бравые молодые асы, садящиеся в кабины В-1, стриженные под бобрик, воспитанные Голливудом, лютеранским пастором, переполненным гнилой спермой президентом и мерзкой хасидкой Олбрайт, когда-то, в детстве, спасавшейся от немецких газовых камер в сербском селе, пившей сербское молоко, слушавшей сербские песни, а теперь посыпающей Сербию фосфорными и радиоактивными бомбами. Очевидна вся выморочность современного Запада, скатившегося от Хемингуэя и Ремарка до извращенца Клинтона и биороботов в авиационных скафандрах. Все в руках Божьих. Когда опять запылают в Европе газовые камеры, ни один славянин не пойдет освобождать Майданек, «не станет ввязываться в военную конфронтацию», как учат нас сегодняшние мерзавцы НТВ.

На мосту все многолюдней, шумней. С далеких баз Англии летят к Белграду тяжкие В-52. С аэродромов в Италии взмыли «миражи». С авианосцев Средиземного моря, отжимаясь от металлической палубы, на огненном столбе возносятся «харриеры». Берут курс на Белград, на тонкую нитку моста, где я стою под гирляндой аметистовых фонарей и прелестная женщина прикрепила себе на грудь бумажную мишень, подставляет ее под прицелы бомбометания. Какая-то молодежная группа из студенческого театра нацепила на себя маски, разыгрывает пантомиму; смысл ее в сражении света и тьмы, зла и добра; они жестами изображают и летящие перепончатые чудища бомбардировщиков-невидимок, и зенитчиков, посылающих ввысь разящие трассы. Над толпой появляется большая картина в раме, краски свежие, лак блестит. На картине – беженцы, брошенный автомобиль, рассыпанный скарб, убитый ребенок, и уносится прочь злой крылатый демон – то ли стервятник, то ли немецкий «торнадо». Все это так похоже на знаменитое пластовское «Фашист пролетел»: русское поле, овцы, убитый в голову пастушок и далекий крест «мессершмитта». Художник, нарисовавший картину, молод, голубоглаз, с русой бородой. Вздымает свой холст навстречу ветру, ему помогают, поддерживают картину, и он выставляет ее навстречу летящим самолетам, как заслоняющую икону. Выставка молодого художника в зоне попадания крылатых ракет.

Сюда, на мост, приходят все именитые, известные люди Белграда. Вон Шешель, националист, похожий на добродушного крестьянина, известный своим бесстрашием во время боснийской войны. Вот либерал Вук Драшкович, еще недавно «западник», а ныне яростный враг Америки. Там молодые поэты читают с листа свои новые, под вой сирен написанные стихи. А там саксофонист, играющий блюз над черными водами Савы. Сюда приходят на поклонение, словно это не цель для натовских самолетов, а церковь. Это и есть церковь, где молятся о спасении Сербии, и это окоп, где отбиваются от злого нашествия, и это праздник, где народ среди пожаров и крови празднует свою непобедимость, и это парламент, где под бомбами складывается новое сербское согласие, без «левых» и «правых», объединенное бедой, войной, отпором вокруг одного человека, несомненного лидера, президента Слободана Милошевича. Только бы не предательство…

За какие ценности сражаются сербы? Конечно же, за целостность своей суверенной территории, за Косово, свою духовно-молитвенную родину, где земля – в православных храмах, могилах сербских святых и воинов и куда нахлынули албанцы, отторгая от Сербии эту священную землю. Они сражаются за национальную суверенность, которую хотят отнять у них завоеватели НАТО, заталкивая Сербию в «новый мировой порядок» с помощью сверхточного, взрывающего мосты и больницы оружия. Они сражаются за православие, на которое кинулись католики и протестанты, мусульмане и иудеи, стремясь испепелить духовную мистическую силу православной Христовой веры, через которую на землю изливаются любовь, святость, упование на грядущий рай, на братство людей. Эту веру стремятся разбомбить сатанинские «невидимки», на драконьих крыльях которых начертано «НАТО-666». И еще они сражаются за Россию.

Россия, захваченная агентурой НАТО, ослабленная, утратившая треть территории, теряющая ежегодно полтора миллиона своего населения, с разгромленной промышленностью и армией, в цепких ненасытных лапках гусинских и березовских, управляемая больным самодуром, сердечным другом красноносого Билла, чьи больные семенники полны ядовитой спермы, – Россия переживает страшнейший за свою историю кризис. НАТО охватило ее железным полукольцом от Балтики до Черного моря. С северо-запада вероломные прибалтийские карлики подпускают НАТО к Пскову. Польские шляхтичи, вечные предатели славян, достойные четвертого раздела Польши, подпустили натовские дивизии к Смоленску. Болгары, в которых вскипела, наконец, кровь янычар-насильников, соединились с Турцией, а та побраталась с коммунистическими выродками Алиевым и Шеварднадзе, все вместе угрожают России с юга. И только в центре сербы держат фронт. Одни, в окружении, под бомбами объединившейся военно-религиозной цивилизации НАТО, не пускают врага к границам России на центральном направлении. Ждут, когда оглушенная страшным ударом Россия очнется, пошлет свои контингенты на истекающий кровью сербский плацдарм.

Стратегический союз России, Белоруссии, Сербии есть великий исторический шанс сломать тупую архитектуру «нового мирового порядка», объединить православных славян, пропороть отточенным клином бронированное брюхо НАТО, противопоставить славянскую евразийскую мощь, подкрепленную Китаем и Индией, американскому игу. Русским наземным и военно-морским базам есть место в Югославии.

Русские, не слушайте натовских гаденышей в Думе и на НТВ! Не верьте компрадору Черномырдину, разбухшему на поставках газа Германии, заединщику Гора и Клинтона, проводнику натовских реформ! Не поддавайтесь сладкозвучию Лужкова, в чьей команде заправляют натовец Ястржембский и губитель русского оружия Кокошин! Стремитесь душой и телом в Сербию, где в эту минуту сербский летчик на устарелом перехватчике, как его русский предтеча в сорок первом, взлетает навстречу воздушной армаде врага, где сербский пехотинец ведет лесной бой с тергруппой, просочившейся из Албании в Косово! Косов по-сербски – кулик. Косово поле – есть сербское Куликово поле. Такова мистика русской и сербской судьбы.

Мост вдруг умолк, будто вырубили звук, и в прохладной ночи, над берегами, кровлями, куполами, в черной синеве – беззвучные взлетающие огни, пульсирующие пузыри света, пунктирные красно-белые прочерки, догоняющие друг друга, гаснущие в толще пустого неба. Глухие стуки и рокоты, вибрация стреляющих стволов, буравящих небо зениток, смещающих свой огонь все ближе к мосту. И внезапный, высокий, вырезанный из отточенного злого металла звук самолета. Невидимый, отыскиваемый в пустоте тысячами глаз, опускающий на мост свой дребезжащий покров. И каждое воздетое к небу лицо покрывается невидимой металлической пыльцой, маской ожидания и тревоги. И острая, яркая, бело-зеленая вспышка за черными контурами домов, будто там замкнулись и сгорели медные провода, капнув в ночь расплавленной искрой. И глухой, длинный, в несколько бушующих волн, взрыв, пролетевший сквозь город, колыхнувший люстры в домах, книги на полках, вино в бутылках, младенцев в люльках, глазные яблоки на дне ужаснувшихся глазниц. И вслед за этим – красное, кудрявое зарево, наливающийся багрово-черный огонь, словно раскрывается жуткий, наполненный ядовитыми лепестками бутон. Неизвестно, куда упала бомба. На аэродром или теплоцентраль, или в баки с бензином, или в детдом, или в больницу, или в сиротский приют. И ответом на этот взрыв и пламя здесь, на мосту, стали не бегство, не паника, не плач и стенание, а удары гитар, грохот ударника, медные вспышки тарелок, огнедышащий рев синтезатора, и в белом ртутном прожекторе женщина с микрофоном – подымает его к небесам, грозит, как гранатой, невидимым самолетам, подносит к молодым дышащим губам: «Югославия!» И вслед за ней вздыхает толпа тысячью жарких ртов: «Югославия!» Стреляют зенитки в небо: «Югославия!» Кидаются в пламя пожарные, вынося из огня убитых и раненых: «Югославия!»

Пою вместе со всеми. Участвую в битве за мост, за Белград. Все с тем же врагом, с которым бился в Афганистане, в Анголе, в Никарагуа. Кто стрелял в меня в джунглях, в саванне, в ущельях. Лечу вместе с тысячной толпой навстречу бомбовозам в черное небо Европы. Вонзаю свою ненависть в их крылья, кресты, американские звезды, в сопла и кабины пилотов. Поджигаю их фюзеляжи, взрываю топливные баки. Закрываю грудью окуляры их прицелов. Бросаю вниз, на Берлин, на Париж, на Лондон, коптящие головни подбитых самолетов. «Югославия!» – поет мост. Своей песней, бесстрашием, ненавидящим страстным отпором заслоняет любимую землю…

Россия ведет кровавую войну с НАТО, теряя ежегодно полтора миллиона своего населения. Война партизанская, с оккупационным режимом, с представительством НАТО в Кремле. Доктрина истребления русских именуется «либеральными реформами». Контингент НАТО в России постоянно меняется. Гайдар, Чубайс, Немцов, Кох, Лившиц, Уринсон, Ясин, Кириенко – их отозвали на переформировку. Следом НАТО в России представляет партия «Яблоко» с Явлинским и Лукиным, а также НТВ, которое действует по инструкциям натовской пропаганды так, словно телеканалом управляет кадровый офицер НАТО, а Киселев является агентом не КГБ, а ЦРУ. Если бы Киселева убили в России, его все равно похоронили бы на Арлингтонском кладбище.

Русские патриоты понимают, что борьба сербов – это открывшийся второй фронт против НАТО, облегчающий борьбу русского сопротивления. Наш порыв к сербам, к Милошевичу напоминал недавний порыв к Лукашенко. Каждая бомба, упавшая на Белград, теснее сплачивает русских, соединяет «красных» и «белых», «умеренных» и «радикалов», верующих и атеистов. Американское посольство в Москве осаждали не коммунисты или национал-большевики, не скинхеды и болельщики «Спартака», а просто возмущенные русские, которые метили тухлыми яйцами в Олбрайт, опоясанную славянскими черепами. Один из уроков сербской войны – прозрение русских, увидевших с экрана НТВ кровавую харю натовского вепря, как бы она ни рядилась в очкастую воспаленную рожицу Павла Лобкова. Второй урок, который еще предстоит извлечь, – укрепление общенационального, надпартийного лидера, окруженного соратниками-патриотами, который смог бы противопоставить волю России сатанинской энергии НАТО.

Зарево над Белградом не гаснет. Что в нем сгорает? Недельный запас бензина? Древние славянские рукописи? Оборудование онкологического центра? На мосту непрерывное движение, колыхание флагов, мерцанье свечей. Вижу, как появляется Борис Олейник, – не усидел в Киеве, пришел обняться с сербами. Николай Бурляев тут же – пусть снимет православный фильм «Белградский мост», в котором молятся, стреляют, жертвуют собой за Родину и Христа. Вижу, как, окруженные сербами, проходят донские казаки, в фуражках, сапогах и лампасах, с ними их славный атаман Козицын и несколько молчаливых неброских мужчин. Добровольцы, которые завтра уедут в Косово, а послезавтра, быть может, сложат головы за общеславянское дело.

Снова понеслись в небеса трассы зениток, огненные пузырьки разрывов, фонтаны холодного пламени. Снова мост умолк, по небу покатилась рокочущая пальба. Лица запрокинуты вверх, глаза ищут в черноте металлическую искру самолета, ловят ее среди белых и красных пунктиров. Неужели снова бомбы упадут на Белград, и в другой оконечности города расцветет черно-красный зловещий цветок?

Среди мелькания трасс, вышивающих на небе колючий ломкий узор, возникает красная ягода. Увеличивается, катится по небу, оставляя за собой белесый хвост дыма. Комета подбитого самолета с горящей ядовитой головкой теряет высоту, длинно, плоско снижается, провожаемая долбящими трассами, уходит, теряясь из виду, чтобы рухнуть вдали от города в цветущие леса, в благоухающие весенние горы. Мост ликует, громогласно славит победу, словно это не зенитная батарея подбила немецкий «люфтваффе», а воздушные шарики, поднявшись с моста в белградское небо, ударились о стальной фюзеляж, разворотили мотор самолета.

На мосту – пасхальный молебен. Священник в бело-серебряной ризе читает толстую священную книгу с узорными алыми буквицами. Ему светят свечами, заслоняют от ветра. По всем белградским церквям, под вой сирен, грохот зениток, идет стояние. Сербия, как Христос, испивает чашу слез, восходит, неся свой крест, на Голгофу, пробитая гвоздями натовских бомбардировок, обожженная уксусом мировой лжи, распятая и преданная, попирает смертью смерть, воскрешается в ослепительной красоте и славе. Здесь, на белградском мосту, в конце второго тысячелетия, воздвигнуто распятие. Христос над Дунаем и Савой смотрит с креста, как стреляют зенитки, пылает город, идет цепью сербская пехота и взмывает в небо сербский перехватчик. К распятию сошлись все чающие спасения и мира люди земли. Кровь Христова падает с распятия в их протянутые ладони, кропит их лица, капает на камуфляж, на девичью шляпку, на казачий мундир.

Стою у распятия на белградском мосту, вытянув руку. На ладонь упала алая капелька крови. Унесу ее с собою в Россию…

«БОЖЕ, СГУБИ АМЕРИКУ!»

Этот репортаж[2] опоздал на два года и взорвался во мне теперь, когда сербы разгромлены, Милошевич сидит на цепи, а сыщики ЦРУ рыщут по Боснии в поисках славянского героя Караджича. И Россию, лишенную армии, тяжелых ракет и национальной элиты, ждет горькая судьба Югославии.

Там, в Сербии, над белыми, в цветущей черешне горами, над красными черепицами, над золотыми крестами монастырей несутся черные змеи крылатых ракет Америки, перепончатые нетопыри бомбардировщиков-невидимок. Падают в реки разорванные мосты, горят иконостасы, вспучиваются взрывами предместья Белграда. Здесь, в Москве, на Садовой, у яично-желтого здания американского посольства, начинает стекаться митинг, осуждающий бомбардировки Сербии.

Первыми являются активисты ЛДПР, шумные, в кожанках, с толстыми плечами, с мобильными телефонами, в странных плосковерхих картузах, – копия того, что носит их неуемный, экзотический лидер. Похожие на рыбаков с бреднем, раскрывают во всю ширь тротуара синий антиамериканский плакат. Их руководитель, копируя вождя энергичными жестами, трескучими интонациями и гримасами, начинает рокотать в мегафон, поворачивая его то в сторону высоких солнечных окон посольства, то на проезжую часть, где мчится непрерывный блестящий поток Садовой.

Прибыла агитбригада анпиловцев, с красными флагами, портретами Милошевича и Че Гевары. Пожилые женщины с плакатиками на груди. Седоволосый, в пластмассовой каске пенсионер с алой бумажной гвоздикой. И сам предводитель, привычно хватающий колокол мегафона. С полуслова подхватывает оборванную на прошлом митинге речь, продолжает яростную, не сломленную тюрьмой и побоями, проповедь.

Лимоновцы, все в черном, долговязые, иные в черных, затеняющих половину лица платках, с серпасто-молоткастой эмблемой на флагах, чем-то неуловимо напоминающих свастику, поглядывают с молодой гордыней на пожилых анпиловцев, на целлулоидного, гремучего либерал-демократа с мегафоном.

Пожаловал православный батюшка в облачении, с чистенькими, в белых платочках прихожанками, с бородатыми, в сапогах и косоворотках хоругвеносцами. Недовольно поглядывает на шумливых ораторов, оправляет на груди золотую епитрахиль. Крепкие бородачи подымают на руках тяжелый образ Саввы Сербского.

Нарядная, расфранченная стайка казаков с золотыми погонами, в лампасах, в крестах всех мыслимых и немыслимых войн, с яркими солнечными бородами. Лихие, заносчивые, сторонятся красных агитаторов, устраиваются поближе к батюшке, и один казак, известный похождениями в Абхазии, Приднестровье, в Боснии, снял фуражку, подходит под благословение священника.

На тротуаре все тесней. Мелькают эмблемы патриотических организаций и союзов. Разворачиваются транспаранты, клеймящие американцев. Реют флаги политические движений и партий. В иных местах и случаях враждующие, не переносящие друг друга, соединились общим протестом у высокой чугунной решети, перед помпезным бело-желтым зданием, на котором красуются американский флаг и герб с пернатым орлом. Нелюбовь к Америке велика, у всех выражается по-разному, но для всех Америка – враг, опасность, источник бед, коварный победитель, жестокий эксплуататор, с которым один на один сражается маленькая православная Сербия, посыпаемая фугасными и зажигательными бомбами.

– Америка – параша, победа будет наша! – выкрикивает долговязый лимоновец, и все, даже православный люд, одобрительно рокочут.

Тротуар забит до предела. Вялый язык толпы, переливаясь через край, выплывает на проезжую часть. Дорожный инспектор с полосатой палкой, взволнованный, потный, останавливает машины, направляет в обход клубящемуся вареву.

В этом ленивом, медленно накаляемом месиве видны панки, похожие на попугаев, с расцвеченными, торчком стоящими хохлами, с кольцами в ушах и ноздре, с синюшными лицами, изможденными ночной дискотекой и наркотической галлюцинацией. Тут же бритоголовые скинхеды, маленькие, крепкие, одинаковые, как инопланетяне. Дружные, ироничные, развязные, привыкшие к коллективным дракам, к голошениям на футбольных полях. У некоторых вокруг шеи, как банное полотенце, обмотан красный спартаковский шарф. Тут же чернявые курды с зелено-красно-коричневыми флагами и портретами Оджалана. Палестинцы с чучелом еврея, на котором болтается желтая шестиконечная звезда. Краснолицая группка «латинос» с гитарой и эмблемой малоизвестного национального фронта, не «Сандино», не «Фарабундо Марти», но тоже со шляпой, саблей и автоматом.

Нелюбовь к Америке интернациональна, соединяет народы в антиамериканский интернационал. Даже размалеванные хохлатые панки и увешенные цепями и погремушками рокеры, пластмассовый продукт американской поп-культуры, вдруг почувствовали себя русскими парнями, у которых деды жили в подмосковных колхозах, а отцы в московских бараках. Явились к посольству покричать «Америка – параша!» и «Хороший янки – убитый янки!».

Тут нет только представителей либеральных партий, обожающих Америку, живущих под ее защитой, получающих от нее деньги, приглашения, политические рекомендации. Ибо они сами – Америка, дивизии НАТО, бомбардировщики В-1 над Белградом, израильские танки в Вифлееме, агенты влияния, захватившие власть в России, медленно и неуклонно тянущие из нее последние соки. Здесь нет кудрявого начетчика-«яблочника», со страстью кафедрального пастора защищающего права человека. Нет тонконогой измученной женщины, похожей на поджаренного японского кузнечика, неутомимо нахваливающей рыночную экономику. Нет огромной грудастой бабищи с выпученными глазами, вытирающей толстые слоновьи ноги о разорванный красный флаг. Все они смотрят сейчас по телевизору, как собирается, крепнет толпа у посольства, и милиция, поддерживая порядок, не позволяет молодцам из отряда революционной молодежи вскарабкаться на чугунную решетку ворот.

За что человечество ненавидит Америку? Японцы – за атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки. Китай – за поддержку сепаратистов Тибета, Синцзяня, за военные базы Тайваня. Германия – за подавление немецкого гения, за репарации, которая вынуждена платить американскому сателлиту – Израилю. Мексика – за отчуждение Калифорнии и Техаса. Никарагуа – за кровавую агрессию «контрас». Панама – за разбойный захват законного президента Норьеги. Африка – за экспансию в Сомали. Америку ненавидят бедные за непомерное, нажитое на слезах человечества богатство, ибо в их голодных глазах Америка похожа на румяного губастого банкира, чьи пухлые белые пальцы усыпана алмазами. Ненавидят националисты всех стран за ядовитую, разноцветную, как пленка гниения, поп-культуру, которая превращает национальные святыни в целлулоидный размалеванный Диснейленд. Ее ненавидят верующие за особую языческую религию Золотого Тельца с алмазными храмами Уолл-стрита, с огромным женоподобным идолом над Гудзоном, в чьих руках чадит черной копотью Факел Смерти. Ее ненавидят русские за то, что она убила в спину Советский Союз, умертвляет великую «цивилизацию Советов», добиваясь истребления русского народа со скоростью миллиона душ в год. Америка – это СПИД, эпидемия педерастов, пуританское ханжество и жестокое тупое насилие, не пропадавшее из американской политики со времен истребления бизонов и избиения индейцев.

Два морских пехотинца охраняют вход в посольство, в униформах, с белыми шнурами, в фуражках, из-под которых смотрят гладкие, как булыжники, неподвижные, налитые гемоглобином и презрением лица. К окнам на разных этажах подходят дипломаты, смотрят на толпу, отходят с улыбками. Им не страшен митинг. На их страже – вся свирепая милиция лужковской Москвы, вся мощь подконтрольных американцам российских спецслужб, весь коррумпированный чиновничий аппарат проамериканского правительства и Кремля, сам полоумный, гниющий изнутри президент, чье дырявое сердце вырезано под руководством американского хирурга Дебейки, заменено синтетической, перегоняющей кровь машиной с дистанционным управлением из Хьюстона.

Этот желтый, как омлет, дом на Садовой набит подслушивающими устройствами, передающими антеннами, компьютерами, военными, экономическими и политическими разведчиками. Здесь планируются убивающие Россию «реформы». Здесь получают инструкции Гайдар и Чубайс, проскальзывая в лимузинах с затемненными окнами. Тут в 91-м сплетался заговор по передаче власти Ельцину. Тут утверждался Беловежский пакт по расчленению СССР. Отсюда управлялся разгром парламента в 93-м. Этот многоэтажный дом, похожий на сладкий торт с желтым и белым кремом, является огромной замаскированной глыбой урана, чья радиация убивает любое русское чувство, любой вопль протеста, любой порыв к возрождению. Самое злое и жестокое место в покоренной Москве, откуда тянутся невидимые линии управления в Кремлевский дворец, в министерства и военные штабы, в политические центры и клубы, в тайные общества и изотерические масонские ложи. Осаждающая посольство толпа чувствует летящие из окон потоки смертельной радиации. Красный кумач в руках у анпиловца выгорел и побледнел, а девушке с джинсовым рюкзачком на спине стало плохо, и она потеряла сознание.

Почему я испытываю стойкую неприязнь к Америке – чувство, которое формирует мою волю, образ мыслей, поступки? Почему эта неприязнь вдруг превращается в жаркий удушающий ком ненависти, и рука моя безнадежно ищет деревянное цевье «калашникова»?

В Афганистане, на дороге Герат – Кандагар, среди вечереющих фиолетовых гор идущий впереди бэтээр был расстрелян из американской «безоткатки». Механик-водитель, рыжий, стриженный, как цветущий одуванчик, лежал с оторванными ногами. Усыпленный прамедолом, бредил, выдувая на губах розовый пузырь.

В Кампучии, под пальмами, чьи высокие мохнатые головы шевелил жаркий ветер, на фугасе, изготовленном из американской авиабомбы, был взорван джип с синей эмблемой ООН. На красной земле, истерзанная, в кровавых одеждах, лежала женщина, с которой накануне я танцевал на дощатой веранде, под огромной белой луной, и в наших бокалах с черным вином дрожали две голубые искры.

В Анголе, на границе с Намибией, американские «ирокезы» с десантом буров атаковали партизанскую группу, уходившую в пустыню Намиб рвать водоводы, ведущие на алмазные копи Виндхука. Вертолеты шли на вечерней заре, как черные крылатые ведьмы, подымая стены огня в том месте, где двигалась группа. И потом на поляне, среди тлеющих огоньков и горячего пепла я наткнулся на оторванную черную руку, из которой, ослепительно-белая, в липких красных ошметках, торчала кость.

В Никарагуа, в Кампа-дель-Фьоре я хоронил сандинистов, застреленных «контрас» из М-16. За гробами двигались женщины в черных одеждах, звенел погребальный колокол, и на горячих камнях мостовой лежали красные сырые цветы.

На Средиземном море, в зоне ответственности 4-й эскадры, на катере военной разведки я преследовал авианосец «Саратогу», серый туманный остров, идущий со скоростью двадцать узлов. Из тумана, отрываясь от глыбы плывущей стали, со свистом и ревом взлетали самолеты, прочерчивали над моей головой белый пушистый след. Отслеживая массовый взлет авиации, я с ужасом думал, что самолеты летят к Севастополю, бомбить советскую базу флота, и сейчас зеленое море вскипит подводными взрывами, и наш маленький катер утянет на дно черный завиток воронки.

Среди нынешней жути, за злыми деяниями власти, за истреблением русского Космоса, разбазариванием русской науки, уничтожением военной мощи, отравлением колодцев культуры, за тлетворным телевидением и лживым славословием политиков я чувствую холодную жестокую волю Америки, вонзившей томагавк в череп России. И я ненавижу Америку.

Толпа перед посольством увеличивается до размеров, когда в ней происходит самовозгорание. Отдельные тлеющие очаги начинают спекаться в раскаленный уголь, красно-белый в центре, темный по окраинами. Как из мехов горна, дует ровный, веселящий сквозняк, раздувающий транспаранты и флаги. Энергия толпы празднична, музыкальна, побуждает людей к творчеству, танцу, словоизвержению. Уже несколько мегафонов, желтые, голубые, зеленые, повернуты в сторону посольства. Из них брызжут гневные металлические слова, ударяют в блестящие окна, в скулы и фуражки морских пехотинцев, сдувают, как пескоструем, каких-то штатских наблюдателей, заставляя их скрыться в дубовых дверях посольства. Молодежь, общим гуртом, где перемешались лимоновцы, скинхеды, размалеванные, с остроконечными прическами панки, в стальных цепях и подвесках рокеры, скандируют какую-то веселую неприличную брань. Вскидывают вверх кулаки, радуются своему гомону, дружным веселым ругательствам, которые разогнали посольских служителей, отпугнули от окон встревоженных дипломатов.

Священник среди этого гама отслужил молебен за сербских братьев, поцеловал образ святого Саввы, и теперь, воздевая к посольству гневный, указующий перст, размахивая просторным рукавом рясы, проклинает Блудницу Вавилонскую, севшую на семи холмах смертных грехов. Молит Господа наказать Америку, покарать ее гордыню, заслонить от ее злой воли обиженных и сирых.

Латиноамериканские студенты под звуки гитары танцуют, сильно и страстно вытаптывают на теплом московском асфальте. Сквозь топот и струнные рокоты слышно многократно повторяемое «Венсеремос!». У курдов появился откуда-то барабан с лентами. Смуглолицый, с набухшими височными венами барабанщик запрокинул голову, неистово бьет, остальные курды, положив друг другу руки на плечи, топчутся на месте, изображают боевой ритуальный танец.

Разобщенные выкрики, сталкиваясь, мешаясь, вдруг обретают единый ритм. Вся разношерстная толпа попадая в такт, начинает единым выдохом скандировать: «Посол, выходи!.. Посол, выходи!» Выманивает из глубины здания главного неприятеля, который укрылся в глухом кабинете за плотными гардинами, сухонький, маленький, как корявая тлетворная личинка.

Проезжающие мимо лимузины тормозят. Черный лакированный джип, в которых ездит московская братва, резко останавливается. Из него высовывается громила, стриженный наголо, в дорогом пиджаке, шелковом галстуке. Показывая золотую фиксу, приветствует: «Мочи их, мужики! За сербов ответят, суки!» – и радостно мчит дальше по весенней Садовой.

Но, может быть, моя ненависть – затмение утомленного разума, слепо ищущего причины своих страданий и поражений? Желчь проигравшего неудачника, нашедшего себе оправдание в инстинкте толпы?

Маленький городок Ватсонвилл в Калифорнии, куда я приехал ночью, и меня встречали на площади у фонтана с аккордеоном и букетом цветов. Я поселился на несколько дней в доме «среднего американца», страхового агента, и он показывал мне свой ухоженный сад, любимых лошадей, приглашал на утренний кофе, где нас поджидала его радушная, дородная женушка и двое смышленых, гладко причесанных ребятишек. Он катал меня на своем автомобиле по Калифорнии, и я видел стальную, сверкающую на солнце паутину моста у Сан-Франциско, мы ели суп из креветок, глядя на синий залив с розовыми небоскребами, словно на воду опустилась стая фламинго, и с песчаного берега под Сан-Диего, где растут серебристые сосны, наблюдали плывущих в океане китов.

В Техасе, в городке Абелин, ослепительно белом и плоском на солнце, меня принимала семья врача, уступив верхнюю комнату с видом на горячие прерии. Врач водил меня в клинику, и я видел, как умирает от рака старик-американец, кричит, не справляясь с болью, и как рождается младенец, черный, глазированный, обвитый розовой пуповиной, издавая свой первый победный крик. Мне уделяли время, возили в прерии, где сухо и солнечно золотились безбрежные нивы пшеницы, и в бледном небе, снижаясь к желтым хлебам, проплывал черно-туманный бомбардировщик В-1 на соседнюю авиационную базу. Вечером мы смотрели родео, брыкающихся потных быков и неистовых ковбоев, даже в паденье не терявших свои «стетсоны». Ели барбекю, танцевали в таверне под музыку «кантри», и по сей день в гардеробе висит их подарок – фетровая ковбойская шляпа.

Во Флориде, в Палм-Бич, я смотрел, как по черной воде плывут кораблики в разноцветных гирляндах, змеятся, отражаясь в воде, золотые огни фейерверка. А наутро над городом в густой синеве вдруг стала расти, подниматься пышно-белая башня, и на ее высокой остроконечной вершине что-то мерцало, белело – «шаттл» с мыса Кеннеди уходил в космический рейс.

Под Вашингтоном меня принимала чета пенсионеров, похожая чем-то на старосветских помещиков. Хозяин, бывший чиновник госдепа, водил меня на прогулки по липовым влажным аллеям, и мы, шурша опавшей листвой, говорили о Толстом и Уитмене. Он показывал мне свое молодое фото, где в форме морского офицера стоит под орудиями линкора «Огайо». Мы ездили в Вашингтон, посетили Музей космонавтики, Библиотеку Конгресса, побывали у памятника ветеранам вьетнамской войны, смотрели на зеленый газон у Белого Дома. Он угощал меня обедом в закрытом респектабельном клубе, и я вдруг испытал острую боль, подумав, что больше мы никогда не увидимся.

Разве не был прекрасен первый душистый снег, упавший в Денвере среди стеклянных небоскребов, и я держал ароматный снежок, глядя, как переливается зеркальная, уходящая в небеса громада. И разве не чудесными казались мне тенистые нью-йоркские улицы, без неба, среди смуглых серых исполинов, где я гулял, обгоняемый энергичной толпой, вдыхая запах табака и бензина. Мои знакомцы устроили мне пикник на Гудзоне, под дождем, и мы ели горячее дымное мясо, глядя, как по ветряной свинцовой реке плывут сухогрузы. Разве вправе я это все ненавидеть?

В толпе у посольства все меньше веселого буйства, все больше злой и упорной ярости. Как из мощного поршня, вырывается горячий выдох: «Посол, выходи!..» Кажется, сваебойная машина вгоняет в грунт бетонный отточенный штырь, и посольство содрогается, звенят хрупкие стекла, милиции вокруг становится все больше и больше. Лимоновцы развернули полосатый американский флаг. Ловкий подросток поднес зажигалку. Флаг закоптил, загорелся, стал отекать языками огня. Толпа засвистела, заприседала, запрыгала, устроила вокруг сгоравшего флага яростный языческий хоровод, суеверно уповая на то, что сжигаемое в Москве полотнище, символ американского могущества, вызовет в Америке потрясения, умаление ее мощи, парализует жестокую волю звездно-полосатой империи.

Сербы подняли на шесте картонный макет американского бомбардировщика «стеллс», похожего на черную летучую мышь. Толпа заголосила, завыла. В самолет полетели пустые банки из-под пива, огрызки яблок. Попадали в чучело ненавистного «американца». Сбили с шеста, и толпа ревела от радости, полагая, что в этот миг в небе над Сербией зенитчики завалили «Б-1» и он ударился в гору, подняв над цветущими склонами черный копотный взрыв.

В толпе проснулось первобытное, древнее, яростное. Она топочет, волнуется, в ней голосят мегафоны, стучит барабан, звенят гитары, взвиваются бессловесные песни. Она камлает, волхвует, заговаривает зло, отгоняет от Сербии самолеты и крылатые ракеты. Ослепляет американских пилотов в кабинах. Вселяет мужество в сербских зенитчиков. Желает сокрушения ненавистной Вавилонской башни, воздвигнутой за океаном, откуда во все остальное человечество летят снаряды и бомбы, дует ядовитая радиация смерти. «Америка – параша, победа будет-наша!»

В эту ненавистную башню, в желто-белое посольское здание, летят через изгородь гнилые помидоры, сырые яйца, бумажные пакеты с чернилами. Ударяются о свежевымытые стены, раскалываются, оставляют безобразные потеки и кляксы – багровые, желтые, сине-черные. Морские пехотинцы покидают свой пост перед дверью, укрываются за бетонными створами.

Я чувствую, как подымается в толпе бурун ярости. Люди готовы кинуться к изгороди, одолеть чугунную преграду, высадить дубовые двери. Ворваться внутрь и громить, ломать, крушить. Бить компьютеры, вышвыривать из окон архивы, гнать по коридорам испуганных жалких клерков. И я захвачен этой темной слепой волной, подчиняюсь толпе, готов штурмовать посольство.

И мгновение абсурда – в бесконечном мироздании, где каждую секунду вспыхивают и гаснут миры, внезапные бури сметают галактики, заворачивается в спираль звездное месиво, зажигаются разноцветные луны, проносятся хвостатые золотые кометы, встают среди неба семицветные светила и солнца, – в бескрайней Вселенной на крохотной, как пылинка Земле, в голубой капле жизни люди, рожденные на миг, чтобы тут же исчезнуть, воюют, сражаются, мучат, ненавидят друг друга. Заслоняются от чуда, во имя которого их сотворили из бездушных молекул и атомов, внесли в их скоротечные судьбы мечту о бессмертии, облекли эту мечту сказаньем о Рае. Насадили среди черных жестоких небес, космических взрывов и бурь райский волшебный сад. И пусть над этой гневной толпой возникнет из неба огромный раструб мегафона и ангел грозным голосом в золотую трубу пропоет строку из Евангелия, и черные самолеты Америки превратятся в снежные хлопья, бесшумно упадут на цветущие вишни, на булыжник монастырских подворий, на синюю воду Дуная. А мятущаяся у посольства толпа очнется, утихнет, обратит озаренные лица к небу, где, бесшумный и чудный, летит над Москвой ангел в белых одеждах, несет благоуханную розу.

Очнулся. Бушует толпа. Скинхед из рогатки пуляет в посольство камень. Панк в склеенных разноцветных косичках спускает штаны, поворачивает к посольству голые разрисованные ягодицы. Девчонка с рюкзаком вцепилась в чугунную изгородь, карабкается, как обезьяна, плюет в ненавистное здание.

Летит, как водяной водопад, блестящий поток Садовой. Из клубков и сгустков машин на разделительную полосу выскакивает белый джип. Останавливается. Раскрываются обе дверцы. На асфальт одновременно ступают две фигуры в полевых камуфляжах. На головах черные маски с прорезями. В руках «калашниковы». Раздвигая стволы в разные стороны. Открывают огонь по посольству. Вижу на кончиках стволов розовое пламя. На яичной стене посольства дымится цепочка пулевых попаданий. Дружно, словно в балете, отступают назад. Садятся в джип, захлопывают дверцы. Машина уносится, вливаясь в непроглядный слепящий поток.

У посольства визги. Кто-то в страхе падает наземь. Толпа разбегается. На асфальте остатки сожженного полосатого флага, раздавленный помидор, чей-то стоптанный оброненный башмак.

АНГЕЛ СМЕРТИ ПОЦЕЛОВАЛ МАНХЭТТЕН

Так разрушалась Вавилонская башня.

Огромный рукотворный столп, вознесенный над покоренными царствами, наполненный жрецами, наложницами, верными стражами, казначеями, отягченный несметными сокровищами, изваяниями языческих богов, скрижалями сокровенных знаний, был виден со всех концов света. По воле Вавилонского Царя стекались к столпу богатства мира, покоренные рабы, плененные вожди. Башня росла, стучала о небо золотой головой, скребла его алмазными когтями, питаемая слезами и кровью народов, чьи кости, перемешанные с песком и каменьями, шли на построение башни. С четырех концов мира полетели к столпу гонцы Господа, четыре ангела смерти, с крыльями из белого металла, с губами, полными гнева. Коснулись поднебесной башни отточенными перьями, дохнули Пламенем Гнева Господня, и столп испарился. Вершина его истаяла, как облако, улетела в небеса. Основание обрушилось на расплавленную землю, где и поныне археологи в песках Сахары находят на красном кремне загадочные отпечатки, похожие на пейджеры, сотовые телефоны и жестяные банки кока-колы.

Случившееся на Манхэттене осмысливается не в терминах «международного терроризма», не категориями геополитики и экономики. Но в постулатах религиозной этики, категориями исторической справедливости и возмездия. Ударами «боингов» в стены небоскребов было восстановлено равновесие мира, покачнувшегося под тяжестью американского греха. «Империю зла» проткнул перст Божий, обрушил символы зримого величия. Гул от упавших башен катится по земле, унося в преисподнюю мнимую американскую мощь.

Америка страшно виновата перед миром. Ни на секунду не ощущает свою вину. Хохочет над страдающим по ее вине человечеством. Отгородилась от страданий земного шара лупоглазыми куклами Диснейленда, неоновой спермой Лас-Вегаса, авианосными соединениями и космическими группировками. И мир, закованный в кандалы «нового мирового порядка», ненавидит Америку.

Ее ненавидят индейцы, превращенные из цветущего народа в горстку жалких скоморохов, танцующих под бубны на потеху завоевателей. Ненавидят чернокожие, привезенные на галерах в Техас и Флориду, исхлестанные до костей бичами плантаторов. Ненавидят мексиканцы, у которых отняли лучшие земли с запасами нефти и золота. Ненавидят панамцы, чью страну перерубили каналом и регулярно бомбят и расстреливают, вывозя законно избранных президентов в тюрьмы Америки. Ненавидят никарагуанцы, у которых отняла свободу армия террористов «контрас», созданная на американские деньги. Ненавидят японцы, чьи города были сожжены и расплавлены американской атомной бомбой. Ненавидит миллиардный Китай, объявленный Америкой главным противником. Ненавидит Европа, в которой истребили неповторимую культуру, мистику, философию, превратив в прокладку «тампакс» для огромной плотоядной бабы, стоящей на берегу Гудзона. Ее ненавидят русские, у кого отняли великую советскую цивилизацию, убили науку, армию, могучие электростанции и заводы, отнимают ежегодно по миллиону человек, посадив в Кремль наймитов «нового мирового порядка», у которых под потешными рожицами Грефа, Чубайса, Гайдара скрываются легированные хари американских терминаторов. Америку ненавидит человечество, отравленное наркотиками, СПИДом, педофилией, голливудскими фильмами ужасов и насилий, которые, как из огромного Содома, разлетаются по миру из ядовитой колбы Манхэттена.

Помню, как я стоял на Белградском мосту в пасхальную ночь, когда толпы сербов вышли заслонить от бомбежки родную столицу, и над нами в темном небе летели рыжие факелы американских крылатых ракет, разрывая в клочья детские сады и школы, посольства и университеты, и я бессильно стонал, воздевая к небу кулак, моля Бога, чтобы он развернул ракету, отвел ее от пасхальной белградской церкви, унес за океан, обрушил на содомский Манхэттен. Не все мои молитвы достигают ушей Господа. Но одна дошла, знаю точно.

Вся проамериканская чернь российского телевидения, все «карликовичи» и «кисилевичи», призывают нас сострадать погибшим в обломках Манхэттена и Пентагона. Но где была эта слезливая сволочь, где было сострадание вскормленных на «гамбургерах» американцев, когда булькающий водкой «террорист номер один» Ельцин расстреливал из танков российский парламент в центре Москвы, его спикера, народных депутатов, тысячу безоружных людей, превращаемых в кровавые кляксы после каждого залпа. Как похожи черная копоть горящего Дома Советов и рухнувших манхэттенских «близнецов». «Око за око, зуб за зуб» – учит грозный Моисей. На каждого убитого Америкой не хватит американцев, если даже вдвое увеличить иммиграцию российских евреев.

Не террорист – капитан Гастелло, пустивший свой самолет на колонну оккупантов. Не террористка – Зоя Космодемьянская, подпалившая дом врага.

Сейчас узколобый Буш подымет в небо всю авиацию США, всех засидевшихся в «найт-клубах» резервистов и начнет бомбить земной шар. Догадливые резервисты закупают государственные американские флаги, чтобы «Черный тюльпан» доставил домой их простреленные неживые личинки, обернутые красивой полосатой материей.

Америке нужно покаяться перед человечеством и уйти из истории. И тогда на травяных просторах Огайо расплодятся бизоны, а благородные команчи и ирокезы поскачут на конях по зеленым душистым травам.

Примечания

1

В статье описываются события рубежа XX–XXI вв.

2

Текст был написан в период военной агрессии НАТО против Югославии.

Content

Александр Проханов
За оградой Рублевки

ЧАША СИЯ

ГОРОД ЗОЛОТЫХ УНИТАЗОВ

МОСКОВСКИЙ ВАВИЛОН

КРАСНАЯ ЛАСТОЧКА РЕВОЛЮЦИИ

ТЮРЬМА-МАТУШКА

«МЕЖ ЛЮЛЬКОЮ И ГРОБОМ…»

ПСКОВ ЗЕМНОЙ И НЕБЕСНЫЙ

«ДУХ ДЫШИТ, ГДЕ ХОЧЕТ…»

ИЖОРСКИЙ РЕАКТОР

АЛЮМИНИЕВЫЙ АНГЕЛ

КАТАКОМБЫ КРАСНОЙ ВЕРЫ

ИГОРНЫЙ ДОМ

РЕКВИЕМ ПО АТОМОХОДУ «КУРСК»

СОДОМНОЕ КОЛЬЦО

УБИТЬ ОТЦА

ПЛАХА ВО ЧРЕВЕ

БЕЛГРАДСКИЙ МОСТ

«БОЖЕ, СГУБИ АМЕРИКУ!»

АНГЕЛ СМЕРТИ ПОЦЕЛОВАЛ МАНХЭТТЕН

Примечания