Жорж Сименон

«Мегрэ в Нью-Йорке»

Глава 1

Пароход прибывал на карантинный рейд в четыре утра, и большинство пассажиров еще спало. Некоторые только-только проснулись и ждали, когда загремит якорная цепь; однако несмотря на все обеты, которые они давали самим себе, лишь у горсточки обитателей кают хватило мужества подняться на палубу, чтобы поглядеть на огни Нью-Йорка.

Последние часы плавания были самыми трудными. Даже сейчас в устье Гудзона, в нескольких кабельтовых от статуи Свободы, пароход качала высокая волна. Шел дождь. Вернее, не шел, а моросил, и холодная сырость проникала всюду, пронизывала все; палубы стали темными и скользкими, бортовые ограждения и металлические переборки блестели, как лакированные.

Когда машины застопорились, Мегрэ надел прямо на пижаму тяжелое пальто и поднялся на палубу, где взад-вперед, вычерчивая зигзаги, большими шагами расхаживали какие-то тени; из-за килевой качки они оказывались у вас то чуть ли не над головой, то чуть ли не под ногами.

Покуривая трубку, Мегрэ смотрел на огни и на другие суда, ожидавшие прибытия санитарных властей и таможенников.

Он не заметил Жана Мора. А ведь прошел мимо его каюты — там горел свет — и, кажется, хотел постучать. Зачем? Мегрэ вернулся к себе, чтобы побриться. Он выпил прямо из горлышка глоток виноградной водки, которую г-жа Мегрэ сунула в чемодан.

Что было после? За пятьдесят шесть лет это было его первое плавание, и он очень удивлялся, что красота пейзажа не вызывает у него интереса и оставляет его равнодушным.

Пароход оживился. Слышно было, как стюарды тащат по коридору чемоданы, как звонят один за другим пассажиры.

Собравшись, Мегрэ вышел на палубу; мелкий пронизывающий дождь, превратившийся в туман, приобрел молочный оттенок; огни Манхеттена начали бледнеть.

— Вы на меня не сердитесь, комиссар?

К Мегрэ неслышно подошел юный Мора. Он был бледен; впрочем, у всех, кто находился в это утро на палубе, был плохой цвет лица и усталые глаза.

— За что?

— Вы же знаете, я слишком перенервничал, издергался. И когда они пригласили меня выпить…

Пассажиры слишком много пили. Это был последний вечер. Бар должен был скоро закрыться. И все, особенно американцы, пользовались последней возможностью нагрузиться французскими напитками.

Жану Мора едва исполнилось девятнадцать. Перед этим у него был долгий период нервного напряжения, поэтому опьянел он быстро и вел себя плохо — то плакал, то угрожал.

Мегрэ лег только в два ночи. Пришлось силой утащить Мора в его каюту; мальчишка там расскандалился, упрекал его, злобно кричал:

— Если вы знаменитый комиссар Мегрэ, это еще не значит, что вы можете обращаться со мной как с ребенком! Единственный человек — слышите? — единственный человек в мире, который имеет право мне приказывать, это мой отец!

Сейчас его терзал стыд, на сердце и в желудке было муторно, но Мегрэ положил свою лапищу ему на плечо, и Мора успокоился.

— Ничего, старина. Со мной тоже такое бывало.

— Я был зол, несправедлив. Все время думал об отце. Я так счастлив, что снова нашел его, что с ним ничего не случилось…

Стоя под дождем, Мегрэ курил трубку, смотрел на взлетающий на волнах серый катер, который, искусно маневрируя, подвалил к трапу. Чиновники, словно эквилибристы, поднялись на борт парохода и скрылись в капитанской каюте.

Трюмы отдраили. Уже работали кабестаны. Пассажиров на палубе становилось все больше; некоторые из них, несмотря на предрассветный сумрак, упорно щелкали фотоаппаратами. Одни обменивались адресами, обещали друг другу заходить, писать. Другие еще сидели в каютах и заполняли таможенные декларации.

Таможенники спустились, серый катер отвалил, но тут же подошли еще два катера с агентами иммиграционного бюро, полицейскими и санитарной инспекцией. В это время в столовой был сервирован легкий завтрак.

Когда Мегрэ потерял Жана Мора из виду? Впоследствии ему было труднее всего установить именно это. Он пошел выпить чашку кофе, потом раздал чаевые. Люди, которых он едва знал, пожимали ему руку. Он постоял в очереди, затем в салоне первого класса врач пощупал ему пульс и посмотрел язык, в то время как другие чиновники изучали его документы.

Внезапно на палубе началась суматоха. Мегрэ объяснили, в чем дело: на борт поднялись журналисты и фотографировали министра какой-то европейской страны и кинозвезду. Одна деталь позабавила Мегрэ. Какой-то журналист просматривал вместе с судовым администратором пассажирские списки и сказал своему коллеге что-то вроде (Мегрэ не освежал свои познания в английском с самого коллежа):

— Смотри-ка! Однофамилец знаменитого комиссара уголовной полиции!

Где был в эту минуту Мора? Пароход, ведомый двумя буксирами, двигался к статус Свободы, которую пассажиры рассматривали, опираясь на бортовое ограждение.

Два небольших бурых суденышка, набитых людьми, как вагоны метро, чуть ли не терлись о борт парохода; они везли жителей пригородов — то ли Джерси-Сити, то ли Хобокена — на работу.

— Сюда, пожалуйста, господин Мегрэ.

Пароход ошвартовался у причала французской линии, и пассажиры гуськом спускались вниз, мечтая поскорее забрать свой багаж из таможни.

Где же был Жан Мора? Мегрэ искал юношу. Но ему пришлось спуститься: его снова окликнули. Он решил, что найдет Мора внизу, там, где выдают багаж: ведь их фамилии начинаются на одну и ту же букву.

Ощущения нервозности, трагичности не было. Мегрэ отяжелел: он был измучен утомительным путешествием и предчувствием, что зря покинул свой дом в Мен-сюр-Луар.

Да, Мегрэ чувствовал себя не в своей тарелке. В такие минуты он становился брюзглив, а так как он ненавидел толпу, формальности и с трудом понимал по-английски, настроение у него становилось все более кислым.

Где Мора? Мегрэ пришлось искать ключи от чемоданов; как всегда, он искал их по всем карманам, пока не нашел там, где им и полагалось быть. В таможенной декларации он ничего не написал, но ему даже не пришлось распаковать маленькие свертки, тщательно перевязанные г-жой Мегрэ, которой никогда не случалось иметь дела с таможней.

Когда процедура закончилась, Мегрэ увидел судового администратора:

— Вам не попадался Мора?

— На борту его уже нет. Здесь тоже. Хотите, я узнаю? - Помещение было похоже на вокзал, только сутолоки больше и носильщики стукали пассажиров чемоданами по ногам. Мора искали всюду.

— Должно быть, он уже уехал, господин Мегрэ… Его, конечно, встретили?

Кто мог его встретить, если он никого не предупредил о приезде?

Мегрэ пришлось последовать за носильщиком, который схватил его вещи. Он не разбирался в серебряных монетах, полученных от бармена на сдачу, и не знал, сколько надо дать на чай. Его буквально втолкнули в желтое такси.

— Гостиница «Сен-Рожи»… — повторил он раз пять, прежде чем шофер его понял.

Это был форменный идиотизм. Мегрэ не должен был поддаваться впечатлению, которое производил мальчишка. Ведь Мора — еще мальчишка. Что же касается г-на д'Окелюса, то Мегрэ начал сомневаться, намного ли он серьезнее, чем молодой человек.

Шел дождь. Такси ехало по грязному кварталу, где стояли дома, уродливые до тошноты. И это Нью-Йорк?

Десять, нет, девять дней назад Мегрэ еще сидел на своем обычном месте в кафе «Белая лошадь» в Мене. Тогда, кстати, тоже шел дождь. Мегрэ играл в белот (Карточная игра). Было пять вечера.

Разве он не был отставным чиновником? Разве не наслаждался и жизнью в отставке и домом, который так любовно обставил по своему вкусу? О таком доме он мечтал всю жизнь — о загородном доме, где так чудесно пахнет спелыми фруктами, свежескошенным сеном, воском, не говоря уже о готовящемся на медленном огне рагу: а, бог свидетель, г-жа Мегрэ умеет готовить рагу!

Время от времени разные дураки спрашивали с улыбочкой, которая приводила его в ярость:

— Не очень скучаешь?

О чем ему было скучать? О широких ледяных коридорах уголовной полиции, о бесконечных делах, о том, что сутками приходилось выслеживать какого-нибудь мерзавца?

Нет! Он был счастлив. Даже не читал в газетах о происшествиях и преступлениях. И когда в гости приехал Люка, тот самый инспектор, который в течение пятнадцати лет был любимцем Мегрэ, Люка сразу понял: здесь нельзя себе позволять даже малейшего намека на «Контору».

Он играл в белот. Объявил козырный терц. В этот момент подошел официант и сказал, что его просят к телефону, и Мегрэ, держа еще карты в руках, взял трубку.

— Это ты, Мегрэ?

Жена. Она так и не привыкла называть его по имени.

— Тут к тебе приехал какой-то человек из Парижа…

Разумеется, он пошел. Перед домом стоял, надраенный до блеска автомобиль старой модели; за рулем шофер в форме. Мегрэ бросил взгляд в автомобиль, и ему показалось, что там сидит пожилой господин, закутавшийся в плед.

Мегрэ вошел в дом. Г-жа Мегрэ, как всегда в таких случаях, поджидала его за дверью.

Она шепнула:

— Какой-то молодой человек. Я провела его в гостиную. А в машине пожилой господин — наверное, его отец.

Как это глупо — человек спокойно играет в карты и вдруг дает отправить себя в Америку!

Начало обычное: нервозность, заламывание рук, бегающие глаза.

— Я знаю большинство ваших дел… Вы единственный человек, который…

И так далее, и тому подобное.

Люди убеждены, что драма, которую они переживают, — самая ужасная на свете.

— Я всего лишь неопытный мальчик. Вы, конечно, будете смеяться надо мной…

Все убеждены и в том, что над ними будут смеяться, что их дело единственное в своем роде и потому разобраться никто в нем не сможет.

— Меня зовут Жан Мора. Я учусь на юридическом факультете. Мой отец — Джон Мора.

Ну и что? Мальчишка заявляет это таким тоном, словно весь мир обязан знать, кто такой Джон Мора.

Мегрэ попыхивает трубкой и хмыкает.

— Джон Мора из Нью-Йорка. О нем часто пишут в газетах. Он очень богат, широко известен в Америке. Простите, что я так говорю, но это необходимо, чтобы вы поняли.

И он рассказывает запутанную историю. Во время рассказа Мегрэ зевает, потому что все это его нисколько не интересует и он все время думает о белоте, а потом машинально наливает себе стаканчик виноградной водки. По кухне ходит г-жа Мегрэ. О ноги комиссара трется кошка. Сквозь занавески виден пожилой господин, который, похоже, дремлет в уголке автомобиля.

— Видите ли, мы с папой отличаемся от других отцов и сыновей. У него нет никого на свете, кроме меня. Для него существую только я. Несмотря на свою занятость, он каждую неделю пишет мне по большому письму. И каждый год в каникулы мы два-три месяца проводим вместе в Италии, Греции, Египте, Индии. Я принес вам его последние письма, чтобы вам было понятно. Не подумайте, что он диктовал их, раз они напечатаны. Мой отец привык сам печатать свои личные письма на портативной машинке.

«Дорогой мой мальчик…»

В таком примерно тоне можно писать любимой женщине. Американский папа беспокоится решительно обо всем: о здоровье сына, о том, хорошо ли он спит, о его экзаменах, о настроении, даже о мечтах. Радуется предстоящим каникулам. Куда они поедут вместе в этом году?

Все очень ласково, по-матерински нежно.

— Главное, я хочу убедить вас, что я вовсе не какой-нибудь нервный юнец, которому мерещатся разные ужасы. Но уже с полгода происходит что-то серьезное. Не знаю, что именно, но я в этом уверен. Чувствуется, что мой отец чего-то боится, что он уже не прежний, что он предвидит какую-то опасность. К тому же внезапно изменился и его образ жизни. В последние месяцы он только и делает, что переезжает: из Мексики в Калифорнию, из Калифорнии в Канаду — и так стремительно, что на меня это действует, как кошмар. Я был убежден, что вы мне не поверите, и на всякий случай подчеркнул в письмах те места, где он говорит о будущем с затаенным страхом. Там все время повторяются слова, которых он раньше никогда не употреблял: «Если случится так, что ты останешься один…», «Если мы больше не увидимся…», «Когда ты останешься один…», «Когда меня уже не будет…». Они повторяются все чаще, как наваждение, а ведь я-то знаю, что здоровье у отца железное. Чтобы успокоиться на этот счет, я послал телеграмму его врачу. У меня при себе ответ, Врач смеется над моими страхами и уверяет, что если не случится чего-нибудь непредвиденного, отец проживет еще лет тридцать. Вы понимаете? Они все говорят: «Вы понимаете?» — Я пошел к моему нотариусу, господину д'Окелюсу, репутация которого вам, конечно, известна. Он стар, очень опытный юрист. Я показал ему последние письма и заметил, что он взволнован не меньше моего. А вчера он сообщил мне, что отец дал ему непонятное поручение. Господин д'Окелюс — французский корреспондент моего отца, его доверенное лицо. Он был уполномочен давать мне денег столько, сколько я попрошу. Так вот, совсем недавно отец поручил ему составить дарственные разным лицам на солидные суммы. Но не для того, чтобы лишить меня наследства, поверьте. Напротив, по документам, зарегистрированным у нотариуса, я должен впоследствии получить эти суммы из рук в руки. Но зачем это? Я и так его единственный наследник. Значит, он боится, что его состояние нельзя будет мне передать обычным путем. Я привез господина д'Окелюса с собой. Он в машине. Если вы хотите поговорить с ним…

Серьезность старого нотариуса не могла не произвести впечатления. Но и он сказал почти то же самое, что молодой человек.

— Я уверен, — заявил он, чеканя каждое слово, — что в жизни Жоашена Мора произошло какое-то весьма важное событие.

— Почему вы называете его Жоашеном?

— Это его настоящее имя. В Соединенных Штатах он называет себя Джоном. Я тоже уверен, что ему угрожает серьезная опасность. Когда Жан сообщил мне, что собирается поехать туда, у меня не хватило мужества отговаривать его, но я посоветовал, чтобы его сопровождал какой-нибудь опытный человек.

— А почему не вы сами?

— Во-первых, годы уже не те. А во-вторых, но причинам, которые вы, быть может, поймете после. Я убежден, что в Нью-Йорке сейчас необходим человек, у которого есть опыт службы в полиции. Прибавлю, что, согласно полученным мною инструкциям, я обязан выдать Жану Мора любую сумму, какую бы он ни потребовал, и в нынешних обстоятельствах могу только одобрить его намерение.

Разговор вполголоса продолжался часа два, и г-н д'Окелюс воздал должное старой виноградной водке Мегрэ. Последнему время от времени было слышно, как его жена подходила к дверям и слушала, но она это делала не из любопытства, а чтобы узнать, можно ли наконец накрывать на стол.

Как она была поражена, когда, после отъезда автомобиля, Мегрэ объявил:

— Я еду в Америку.

— Что-что?

И вот сейчас желтое такси под мелким дождем, из-за которого все выглядит так тоскливо, везет его по незнакомым улицам, Почему Жан Мора исчез именно в тот момент, когда пароход пришел в Нью-Йорк? Встретил кого-нибудь или, спеша увидеться с отцом, без лишних церемоний бросил своего спутника?

Теперь они ехали по фешенебельным улицам. Такси остановилось на углу какой-то авеню, — Мегрэ еще не знал, что это и есть знаменитая Пятая авеню, — и швейцар бросился к нему.

Новое затруднение — расплачиваться с шофером незнакомыми деньгами. Потом — холл гостиницы «Сент-Рейджи» и регистратура, где Мегрэ наконец-то нашел человека, говорящего по-французски.

— Я хотел бы видеть господина Мора.

— Минуточку…

— Вы не скажете: его сын приехал?

— Сегодня утром господина Мора никто не спрашивал.

— Он у себя?

С холодной вежливостью служащий, снимая телефонную трубку, ответил:

— Я спрошу у его секретаря.

И в трубку:

— Алло!.. Мистер Мак-Джилл?.. Звонят из desk[1]. Тут спрашивают мистера Мора… Что?.. Сейчас узнаю… Ваша фамилия, сэр?

— Мегрэ.

— Алло!.. Мистер Мегрэ… Хорошо, передам.

И, повесив трубку:

— Господин Мак-Джилл просил сказать вам, что господин Мора принимает только в приемные часы. Если угодно, напишите ему и оставьте свой адрес; вам непременно ответят.

— Будьте любезны сообщить этому господину Мак-Джиллу, что я приехал из Франции специально для того, чтобы встретиться с господином Мора и сказать ему нечто важное.

— Очень сожалею. Эти господа не простят мне, если я снова побеспокою их. Но если вы черкнете два слова прямо здесь, в холле, я попрошу рассыльного отнести записку к ним в номер.

Мегрэ был в бешенстве. Он злился на себя еще больше, чем на этого Мак-Джилла, которого не знал, но уже начинал ненавидеть.

Он так же ненавидел — заранее, сполна — все, что его окружало; холл, где было чересчур много позолоты, насмешливо посматривавших на него рассыльных, хорошеньких женщин, сновавших туда-сюда, и слишком самоуверенных мужчин, которые толкали его, не снисходя до извинений.

«Сударь,

Я только что приехал из Франции по важному поручению Вашего сына и г-на д'Окелюса. Поскольку мое время не менее дорого, чем Ваше, буду весьма Вам обязан, если Вы соблаговолите принять меня немедленно.

С уважением,

Мегрэ».

Его заставили ждать добрую четверть часа, и он яростно дымил трубкой. Наконец за ним пришел рассыльный, нырнул вместе с ним в лифт, потом повел комиссара по коридору, постучал в одну из дверей и удалился.

— Войдите!

Почему Мегрэ представлял себе этого Мак-Джилла субъектом средних лет и отталкивающей наружности? Это был высокий молодой человек, хорошо сложенный, весьма элегантный; он пошел навстречу Мегрэ с протянутой рукой:

— Простите, сударь, но господина Мора буквально осаждают просители всех мастей, так что мы вынуждены производить строжайший отбор посетителей. Вы сказали, что приехали из Франции. Должен ли я понимать, что вы… экс… ну…

— Да, экс-комиссар Мегрэ.

— Садитесь, пожалуйста. Сигару?

На столике лежало несколько коробок. Комната была просторная. Ее можно было бы принять за гостиную, если бы не огромный письменный стол красного дерева, не превращавший ее, впрочем, в рабочий кабинет.

Мегрэ пренебрег гаванской сигарой; он снова набил трубку и недоброжелательно уставился на собеседника.

— Вы писали, что привезли нам известия о месье Жане?

— С вашего позволения, я сообщу об этом лично господину Мора, когда вы соблаговолите провести меня к нему.

Mак-Джилл показал в улыбке все зубы; они были очень красивые.

— Сразу видно, дорогой сэр, что вы приехали из Европы. Иначе вы знали бы, что Джон Мора — один из самых занятых людей в Нью-Йорке, и я сам понятия не имею, где он находится в настоящий момент; кроме того, я поверенный во всех его делах, в том числе и глубоко личных. Стало быть, вы можете говорить со мной безбоязненно и сказать мне…

— Я подожду, пока господин Мора согласится принять меня.

— И все-таки необходимо, чтобы он знал, о чем идет речь.

— Я уже сказал: о его сыне.

— Должен ли я, учитывая вашу профессию, предположить, что он совершил какую-то глупость?

Мегрэ не пошевельнулся, ничего не ответил и продолжал холодно смотреть на своего собеседника.

— Простите, что я настаиваю, господин комиссар. Я полагаю, что, хотя вы и в отставке, как я узнал из газет, к вам по-прежнему так обращаются… Еще раз простите, но я вынужден напомнить вам, что мы в Соединенных Штатах, а не во Франции и что у Джона Мора на счету каждая минута. Жан отличный парень, хотя слишком, пожалуй, чувствительный, и я спрашиваю себя, что он мог…

Мегрэ спокойно встал и взял шляпу, которую положил на ковер, рядом со стулом, — Я возьму номер в этом отеле. Когда господин Мора решит принять меня…

— Он будет в Нью-Йорке не раньше чем через две недели.

— Вы не можете сказать мне, где он находится в данный момент?

— Затрудняюсь. Ведь он летает на самолете. Позавчера, например, был в Панаме, а сегодня, быть может, приземлился в Рио или в Венесуэле. У вас есть друзья в Нью-Йорке, господин комиссар?

— Никого, за исключением нескольких полицейских офицеров, с которыми мне в свое время приходилось работать.

— Вы разрешите мне пригласить вас позавтракать?

— Думаю, что позавтракаю с кем-нибудь из них.

— Ну а если я буду настойчив? Я в отчаянии от роли, играть которую обязывает меня моя должность, и был бы рад, если бы вы не судили меня сурово. Я старше Жана, но ненамного, и очень люблю его. Вы даже не сказали мне, как его дела.

— Простите. Могу я узнать, сколько времени вы состоите личным секретарем господина Мора?

— Около полугода. То есть я при нем полгода, а вообще-то знаю его давно, чтобы не сказать — всю жизнь.

В соседней комнате раздались шаги. Мегрэ заметил, что Мак-Джилл изменился в лице. Секретарь с беспокойством прислушивался к приближающимся шагам, смотрел на медленно поворачивающуюся позолоченную ручку, на приоткрывшуюся дверь.

— На минутку, Джоз…

Худое, нервное лицо, русые волосы, в которых, однако, немало серебряных нитей. Взгляд, устремленный на Мегрэ, нахмуренный лоб. Секретарь бросился к вновь прибывшему, но тот уже передумал и вошел в кабинет, по-прежнему не сводя глаз с Мегрэ.

— По-моему… — начал вошедший тоном человека, который думает, что кого-то узнал, и роется в памяти.

— Комиссар Мегрэ из уголовной полиции. Вернее, экс-комиссар, — уже год, как я вышел в отставку.

Джон Мора невысок, ниже среднего роста, сухощав, но, видимо, наделен незаурядной энергией.

— Вы хотели поговорить со мной?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Мак-Джиллу:

— В чем дело, Джоз?

— Не знаю, патрон. Комиссар…

— Если вы не возражаете, господин Мора, я предпочел бы побеседовать с вами наедине. Речь идет о вашем сыне. - Ни один мускул не дрогнул на лице человека, писавшего сыну столь нежные письма.

— Можете говорить в присутствии моего секретаря.

— Прекрасно. Ваш сын в Нью-Йорке.

Мегрэ не спускал глаз с обоих. Не ошибся ли он? У пего создалось явное впечатление, что Мак-Джилл доволен, Мора, напротив, остался невозмутим и только уронил, почти не разжимая губ:

— А-а!

— И вас даже не беспокоит, что он до сих пор не пришел к вам?

— Но ведь я понятия не имею, когда он приехал.

— Сегодня утром вместе со мной.

— В таком, случае, вам должно быть известно…

— Мне ровно ничего не известно. Когда сходили на берег, началась суматоха, разные формальности, и я потерял его из виду.

— Вероятно, он встретил друзей.

И Джон Мора не спеша раскурил длинную сигару со своим вензелем.

— Мне очень жаль, господин комиссар, но я не вижу, каким образом прибытие моего сына…

— …связано с моим визитом к вам?

— Примерно это я и хотел сказать. Сегодня утром я очень занят. С вашего позволения, я оставлю вас с моим секретарем — с ним вы можете говорить совершенно откровенно. Прошу прощения, господин комиссар.

Сухой кивок. Полуоборот — и Мора исчез там, откуда появился. Мак-Джилл, мгновение поколебавшись, пробормотал:

— Вы разрешите?

Он скользнул вслед за своим патроном и закрыл дверь. Мегрэ остался в гостиной один, и вид у него был отнюдь не победный. Он слышал шушуканье в соседней комнате. В бешенстве направился было к выходу, но тут снова появился секретарь, настороженный и улыбающийся:

— Как видите, дорогой господин Мегрэ, вы были не правы, не доверяя мне.

— Я думал, что господин Мора в Венесуэле или в Рио… - Мак-Джилл заулыбался:

— А разве на набережной Орфевр (Имеется в виду Парижская префектура полиции, расположенная на набережной Орфевр), где на вас лежала такая огромная ответственность, вам не случалось прилгнуть, чтобы избавиться от какого-нибудь посетителя?

— Благодарю за сравнение!

— Простите! Не обижайтесь на меня. Который час? Половина двенадцатого. Если не возражаете, я сейчас позвоню в регистратуру, чтобы вам оставили номер — иначе вам трудно будет его получить. «Сент-Рейджи» — одна из самых фешенебельных нью-йоркских гостиниц. Примите ванну и переоденьтесь; через час, если не возражаете, встретимся в баре, а потом вместе позавтракаем.

Мегрэ так и подмывало отказаться и с суровым видом уйти. Если бы какое-нибудь судно в тот же вечер отплывало в Европу, он так и поступил бы, отказавшись от знакомства с этим городом, где его столь неприветливо встретили.

— Алло! Регистратура? Говорит Мак-Джилл… Алло! Будьте любезны оставить номер для друга мистера Мора… Мистер Мегрэ. Благодарю. — И, повернувшись к комиссару: — Вы хоть немного говорите по-английски?

— Как всякий, кто учил его в коллеже, а потом забыл.

— Поначалу вам будет трудновато. Вы первый раз в Штатах? По мере возможности я в вашем распоряжении.

За дверью кто-то был — Джон Мора, без сомнения. Мак-Джилл это знал, но, по-видимому, это его не смущало.

— Рассыльный проводит вас. До скорой встречи, господин комиссар. Я распоряжусь, чтобы вещи доставили к вам в номер.

Снова лифт. Салон, спальня, ванная, рассыльный, который ожидает чаевых и на которого Мегрэ смотрит, не понимая чего от него хотят; редко случалось, чтобы его так ошеломили и, более того, унизили.

Подумать только, всего десять дней назад он спокойно играл в белот с мэром Мена, доктором и торговцем удобрениями в теплом и темноватом зале «Белой лошади»!

Глава 2

Не был ли этот рыжий чем-то вроде доброго гения? На Сорок девятой улице, в двух шагах от Бродвея, от огней и шума, он спустился на несколько ступенек, словно для того чтобы нырнуть в подвал, и толкнул какую-то дверь. На стекле двери была занавеска в красных квадратиках. Такие же демократичные квадратики, напоминающие ресторанчики Монмартра и парижских пригородов, были здесь и на столиках. Посетителей встретил запах домашней кухни, блеск стойки и полноватая хозяйка, от которой слегка отдавало предместьем; она спросила:

— Что будете кушать, дети мои? Конечно, у меня всегда можно получить бифштекс, но сегодня есть петух в вине.

Капитан О'Брайен ласково и чуть застенчиво улыбнулся.

— Вот видите, — не без иронии сказал он Мегрэ, — Нью-Йорк — это вовсе не то, что о нем думают.

И вскоре на столе появилось самое настоящее божоле в сопровождении тарелок с источающим аромат петухом в вине.

— Не будете же вы утверждать, капитан, что американцы всегда…

— …ужинают так, как сейчас мы с вами? Пожалуй, не каждый день. И пожалуй, не все. Но, честное слово, у нас есть люди, которые но брезгают старой кухней, и я назову вам сотню ресторанов, таких же, как этот. Сегодня утром вы приехали. Прошло часов двенадцать, самое большее, и вы уже как дома, не правда ли? Ну а теперь продолжайте вашу историю.

— Я уже сказал, что этот Мак-Джилл ждал меня в холле «Сент-Рейджи». Я сразу понял, что он решил изменить обращение со мной.

Только в шесть часов Мегрэ, освободившись от Мак-Джилла, смог позвонить капитану О'Брайену из федеральной полиции, с которым он познакомился во Франции несколько лет назад, когда они вместе расследовали серьезное международное преступление.

На свете нет более мягкого и застенчивого человека, чем этот высоченный капитан с рыжими волосами и хитрющей физиономией: в сорок шесть лет он еще умел краснеть от стеснительности. О'Брайен назначил комиссару свидание в холле «Сент-Рейджи». Чуть только Мегрэ заговорил о Мора, О'Брайен отвел его в маленький бар поблизости от Бродвея.

— Вы, наверно, не любите ни виски, ни коктейлей?

— По правде сказать, предпочел бы пиво.

Это был самый обыкновенный бар. Несколько человек у стойки, и за полудюжиной столиков, тонущих в полумраке, влюбленные парочки. Нелепая мысль: привести Мегрэ в такое место, где ему нечего делать.

Но еще нелепей было видеть, как капитан О'Брайен ищет в кармане монетку и важно сует ее в щель автоматического проигрывателя, который начинает играть под сурдинку нечто нежно-сентиментальное.

О'Брайен улыбался, зорко следя за коллегой насмешливыми глазами.

— Вы не любите музыку?

У Мегрэ не прошло еще плохое настроение, и скрыть это ему не удалось.

— Начнем. Я не заставлю вас ждать. Смотрите: вот машина, которая продает музыку. Я опустил в щель монетку в пять центов, и это дает мне право слушать заезженный мотивчик в течение приблизительно полутора минут. В нью-йоркских барах, пивных и ресторанах несколько тысяч таких машин. И десятки тысяч — в других городах Америки, даже в самых маленьких. В этот самый момент, в эту минуту, что мы разговариваем, работает, по крайней море, половина этих автоматов, которые вам кажутся варварскими; другими словами, люди опускают по пяти центов, что составляет десятки тысяч пятицентовиков, а это составляет… Но я не больно силен в арифметике. А знаете, кому идут эти nickels[2], как мы говорим? Да вашему другу Джону Мора, более известному в Соединенных Штатах под именем Маленького Джона. Кроме того, Маленький Джон установил такие автоматы, на которые у него нечто вроде монополии, в большинстве южноамериканских республик. Теперь вам понятно, что Маленький Джон — важная персона?

И все время в его голосе звучала едва уловимая ирония, так что Мегрэ, не привыкший к этому, в конце концов задал себе вопрос: наивен его собеседник или попросту насмехается над ним?

— А теперь мы можем пойти пообедать, и вы расскажете вашу историю.

Они сидели за столом, в тепле и уюте, а за окном дул такой шквальный ветер, что прохожие шли, согнувшись, кто-то гнался за сорванной шляпой, а женщины обеими руками придерживали юбки. Буря, несомненно, та, от которой Мегрэ страдал в море, достигла берега и теперь сотрясала Нью-Йорк: срывались вывески, с верхних этажей что-то падало, казалось, даже желтые такси с трудом прокладывают себе дорогу против ветра.

Началась она сразу после завтрака, когда Мак-Джилл и Мегрэ уходили из «Сент-Рейджи».

— Вы знаете секретаря Мора? — спросил Мегрэ у О'Брайена.

— Не очень хорошо. Видите ли, дорогой комиссар, наша полиция — совсем не то что французская. Я, по правде сказать, жалею об этом: нам было бы куда легче жить. У нас слишком сильно развито чувство личной свободы, и я попал бы в довольно скверное положение, если бы позволил себе навести справки о человеке, которого практически не могу ни в чем обвинить. Прежде всего, я должен сказать вам, что Маленький Джон не гангстер. Это деловой человек, известный и уважаемый; уже много лет он занимает великолепные апартаменты в «Сент-Рейджн», одной из лучших наших гостиниц. У нас нет оснований заниматься ни им самим, ни его секретарем.

Отчего же у О'Брайена эта улыбка, рассеянная и в то же время насмешливая, словно опровергающая то, что он сказал? Она немного раздражала Мегрэ. Он чувствовал себя иностранцем, и, как у всякого иностранца, у него легко возникало впечатление, что над ним смеются.

— Я не любитель детективных романов и вовсе не думаю, что Америка населена одними гангстерами, — не без досады заявил он. — А что до Мак-Джилла, то, несмотря на его фамилию, я убежден, что он француз.

О'Брайен мягко, отчего Мегрэ чуть не взвился, заметил:

— В Нью-Йорке трудно точно определить национальность человека!

— Я уже говорил, что за коктейлем он из кожи вон лез, чтобы казаться предупредительным, чего утром я за ним не замечал. Он объявил мне, что никаких известий о молодом Мора все еще нет, но что отец пока не волнуется, поскольку предполагает, что в этом исчезновении замешана женщина. Потом стал расспрашивать меня о пассажирах. Похоже, Жан Мора во время рейса и впрямь заинтересовался молодой чилийкой, которая завтра должна отправиться в Южную Америку на судне компании «Грейс Лайн».

За большинством столиков говорили по-французски, и хозяйка, свойская, чуть вульгарная, ходила от посетителя к посетителю и спрашивала со смачным тулузским акцентом:

— Ну как, детки? Что скажете о петухе в вине? А ежели будет охота, у меня есть еще домашний кофейный торт.

Совсем иным был завтрак в большом ресторанном зале «Сент-Рейджи», где Мак-Джилл здоровался с уймой народу. Что еще он сказал? Что Джон Мора — человек очень занятой, с довольно оригинальным характером, что он приходит в ужас от новых людей и не доверяет никому на свете.

— Понимаете, он не любит, когда вмешиваются в его дела. Особенно в семейные. Я уверен, он обожает сына, а между тем ни разу не сказал мне о нем ни слова, хотя я — самый доверенный его сотрудник.

Какую цель преследовал Мак-Джилл? Догадаться было нетрудно. Он явно старался выведать, зачем Мегрэ в обществе Жана Мора пересек Атлантический океан.

— У меня был долгий разговор с хозяином, — продолжал Мак-Джилл. — Он поручил мне навести справки о Жане. Сейчас у меня назначена здесь встреча с частным детективом, которого мы уже нанимали для разных мелких дел; это потрясающий парень, который знает Нью-Йорк почти так же, как вы Париж. Если хотите, можете отправиться вместе с нами, но я буду очень удивлен, если сегодня же вечером мы не найдем нашего мальчика.

Все это Мегрэ рассказывал сейчас капитану О'Брайену, который слушал, смакуя ужин с чуть раздражающей медлительностью.

— Действительно, когда мы вышли из ресторана, в холле нас ждал человек.

— Вы не знаете, как его фамилия?

— Мак-Джилл мне его представил, но, признаться, я разобрал только имя. Билл… Да, точно, Билл. Я видел сегодня столько людей, которых Мак-Джилл называл по имени, что, признаться, просто запутался.

Опять та же улыбка!

— Привыкнете. Это американская манера. А как выглядит этот ваш Билл?

— Довольно высокий, довольно толстый. Примерно моей комплекции. Нос переломан, на подбородке шрам.

Судя по легкому движению век, О'Брайен знал Билла, но ничего не сказал.

— Мы взяли такси и поехали на причал Французской линии.

Это было в самый разгар бури. Ветер еще не прогнал дождь, и всякий раз, выходя из такси, они попадали под его струи. Операцией руководил Билл, энергично жевавший резинку; шляпа у него была чуть сдвинута на затылок — как у известных персонажей соответствующих фильмов. Снял ли он ее хоть раз за весь день? Кажется, нет. Но, в конце концов, он мог быть лысым!

Со всеми — с таможенниками, стюардами, служащими пароходной компании — он разговаривал одинаково фамильярно; садился на край стола или бюро, тягучим тоном ронял несколько фраз. Мегрэ понимал не все, что он говорит, но во всяком случае, достаточно, чтобы определить: работает он хорошо, по-настоящему профессионально.

Сперва таможня… Багаж Жана Мора увезли… В котором часу?.. Перелистали регистрационные карточки… Чуть раньше полудня… Нет, ни одно из агентств, которые занимаются этим видом перевозок, багаж не увозило. Стало быть, его погрузили либо в такси, либо в частный автомобиль.

У человека, который забрал багаж, были ключи от чемоданов. Это сам Жан Мора? Неизвестно. За сегодняшнее утро здесь прошло несколько сот пассажиров, да и сейчас еще идут люди, которым выдают багаж по уплате пошлины.

Затем — разговор с судовым администратором. Странное чувство возникает, когда поднимаешься на борт опустевшего парохода, видишь безлюдье там, где раньше царило возбуждение, когда присутствуешь при генеральной уборке и приготовлениях к новому рейсу.

Сомнений нет: Мора покинул судно и перед уходом отдал свои бумаги. В котором часу это было? Никто не помнит. Возможно, одним из первых, в самой толчее.

Стюард… Этот отлично помнит, что к восьми утра, вскоре после прибытия полиции и санитарных властей, молодой Мора вручил ему чаевые. А стюард в этот момент поставил его чемодан у выхода на наружный трап… Нет, молодой человек был совершенно спокоен. Выглядел немного усталым. Должно быть, у него болела голова — он принял таблетку аспирина. Пустой тюбик остался на полочке в ванной.

Невозмутимый Билл, жуя эту чертову резинку, потащил их дальше. В пароходной компании Французской линии на Пятой авеню он, облокотясь на стойку красного дерева, скрупулезно изучил пассажирские списки.

Потом из какой-то аптеки позвонил в портовую полицию.

У Мегрэ создалось впечатление, что Мак-Джилл начинает нервничать. Он старался этого не показывать, но по мере развития событий становилось ясно, что он встревожен.

Что-то не ладилось, что-то шло не так, как он предполагал; время от времени он с Биллом обменивался быстрыми взглядами.

Комиссар рассказывал об их разъездах, и капитан О'Брайен становился все серьезнее; порой, держа вилку на весу, забывал даже о еде.

— В пассажирских списках они нашли фамилию молодой чилийки, сумели узнать и название гостиницы, где она остановилась в ожидании парохода. Гостиница находится на Шестьдесят шестой улице. Мы отправились туда. Билл расспрашивал портье, служащих регистратуры, лифтеров, но никаких следов Жана Мора не обнаружил. Тогда Билл дал шоферу адрес бара неподалеку от Бродвея. По дороге они с Мак-Джиллом разговаривали, но слишком быстро, чтобы я мог их понять. Название я запомнил: «Данки-бар». Почему вы улыбаетесь?

— Просто так, — неторопливо ответил капитан. — Значит, ваш первый день в Нью-Йорке прошел в разъездах. Вы даже познакомились с «Данки-баром», что вовсе не так уж плохо. Как он вам показался?

У Мегрэ снова возникло впечатление, что над ним смеются — дружески, но все-таки смеются!

— Типичный бар из американского фильма, — пробурчал он.

Длинный задымленный зал, бесконечная стойка с неизбежными табуретами и разноцветными бутылками, бармен-негр и бармен-китаец, механический проигрыватель и автоматы, выбрасывающие сигареты, жевательную резинку и жареный арахис.

Здесь все знали друг друга, а может, просто создавалось такое впечатление. Все называли друг друга Боб, Дик, Том, Тони; немногочисленные женщины вели себя так же свободно, как мужчины.

— Похоже, — сказал Мегрэ, — что это место встреч журналистов, актеров…

— Почти что так, — с улыбкой отозвался капитан.

— Наш детектив решил встретиться со знакомым репортером, который встречает пароходы и сегодня утром должен был быть на борту. Мы встретили его, но он был мертвецки пьян. Меня уверили, что у него привычка напиваться к трем-четырем дня.

— Не помните, как его фамилия?

— Смутно. Что-то вроде Парсон… Джим Парсон, если не ошибаюсь. Белобрысый, глаза красные, рот в пятнах никотина.

Капитан О'Брайен, заявлявший, что американская полиция не имеет права заниматься людьми, у которых на совести ничего нет, оказался, однако, довольно сведущим: каждое имя, которое произносил Мегрэ, каждое новое лицо, которое он описывал, были, видимо, прекрасно знакомы этому рыжему полицейскому. Поэтому комиссар не удержался и спросил:

— А вы уверены, что ваша полиция так уж отличается от нашей?

— Очень! И что же рассказал Джим?

— Я понял только обрывки разговора. Хоть он и был пьян, но, мне показалось, весьма заинтересовался. Надо заметить, что детектив затолкал его в угол и говорил с ним сурово, припер к стенке или, как говорят у нас на арго, взял за манишку. Тот что-то обещал, старался припомнить. Потом, шатаясь, зашел в телефонную будку, и я видел через стекло, что он вызывал четыре разных номера. А Мак-Джилл пока объяснил мне: «Понимаете, от журналистов, которые были на борту, у нас больше всего шансов узнать что-нибудь. Эти люди умеют наблюдать. И к тому же знают всех и вся». Но Джим Парсон вышел из кабины несолоно хлебавши и навалился на двойное виски. Предполагается, что сейчас он продолжает наводить справки. Если по-прежнему делает это в барах, то, должно быть, уже на ногах не стоит, — я отродясь не видывал человека, который поглощал бы спиртное в таком темпе.

— И не таких еще увидите. Итак, если я правильно понял, вам показалось, что сегодня днем Джозу Мак-Джиллу очень хотелось разыскать сына своего патрона…

— Тогда как утром он и слышать об этом не хотел. — Как бы там ни было, О'Брайен был серьезно озабочен.

— Что же вы собираетесь делать дальше?

— Признаться, был бы не прочь разыскать мальчишку.

— Кажется, вы не одиноки…

— У вас какая-то идея?

— Я припомнил, дорогой комиссар, одно словечко, которое вы сказали мне в Париже, во время одной из наших бесед в «Пивной дофины». Помните?

— Беседы помню, но слово, которое вы имеете в виду…

— Я задал вам почти такой же вопрос, какой вы только что задали мне, и вы, затянувшись, ответили: «У меня никогда не бывает идей». Так вот, дорогой Мегрэ, если позволите так называть вас, я такой же, как вы, по крайней мере в настоящую минуту, а это доказывает, что все полиции мира имеют нечто общее. Я не знаю ничего. Не имею никакого или почти никакого представления о делах Маленького Джона и его окружения. До сего дня понятия не имел о том, что у него есть сын. А кроме того, я служу в федеральной полиции, которая имеет право заниматься только некоторыми, четко определенными преступлениями. Иначе говоря, если бы я имел несчастье сунуть нос в эту историю, у меня были бы все основания опасаться, что меня призовут к порядку. Думаю, что вам нужен от меня не совет?

Раскуривая трубку, Мегрэ пробурчал:

— Нет.

— В самом деле, дай я вам совет, я сказал бы так: Моя жена сейчас во Флориде, — она плохо переносит нью-йоркскую зиму. Я один: сын в университете, дочь два года тому назад вышла замуж. Некоторые вечера у меня свободны. Я предоставляю их в ваше распоряжение, чтобы познакомить вас с Нью-Йорком, как вы когда-то знакомили меня с Парижем. Что касается прочего, то… Как это вы говорите?.. Стойте… Нет, не подсказывайте. У вас есть несколько выражений, которые я запомнил и частенько повторяю коллегам. Ага! Вот оно… Что касается прочего, плюньте и разотрите. Я прекрасно знаю, что этого вы не сделаете. В таком случае, если вам захочется, можете время от времени приходить ко мне поболтать. Я же не могу запретить такому человеку, как вы, задавать мне вопросы. А ведь есть вопросы, не ответить на которые очень трудно. Слушайте! Я уверен, что вам хочется посмотреть на мои служебный кабинет, я помню ваш — там окна выходят на Сену. Из моих вид куда прозаичнее: они выходят на высокую черную стену и автомобильную стоянку. Признайтесь, что арманьяк (Сорт дорогого французского коньяка) великолепен и что это маленькое бистро, как говорят у вас, не слишком убого.

Оставалось, как это заведено в иных парижских ресторанах, поблагодарить хозяйку и даже шеф-повара, за которым она сходила, пообещать заглянуть еще, выпить на посошок и, наконец, расписаться в довольно засаленной книге почетных гостей.

Чуть позже они сели в такси, и капитан назвал адрес.

Оба разместились на заднем сиденье и довольно долго молча посасывали трубки. Случайно оба открыли рот в одну и ту же секунду и, повернувшись друг к другу, улыбнулись совпадению.

— Что вы хотели сказать?

— А вы?

— Наверное, то же самое.

— Я-то хотел сказать, — начал американец, — что, судя по вашему рассказу, Мак-Джилл отнюдь не желал, чтобы вы встретились с его патроном.

— Я подумал то же самое. И однако, вопреки моему ожиданию, мне показалось, что Маленький Джон жаждет получить известия о сыне не больше, чем секретарь. Улавливаете мою мысль?

— А потом тот же Мак-Джилл из кожи вон лезет — или делает вид, что лезет, — чтобы разыскать молодого человека.

— И старается показать себя в выгодном свете. Он пообещал позвонить мне завтра утром и сообщить новости.

— Он знал, что мы с вами встречаемся сегодня вечером?

— Я ему об этом не говорил.

— Само собой! Но я имею в виду не себя лично, а вообще кого-нибудь из полиции. Если обнаружится, что вы связаны с американской полицией, это будет катастрофа. И тогда…

— Что тогда?

— Ничего. Приехали.

Они вошли в большое здание, и через несколько секунд лифт доставил их в коридор, где на всех дверях были номера. О'Брайен ключом отпер одну из них, зажег свет.

— Садитесь… С почетом я приму вас в этом доме в другой раз, а то сейчас он выглядит не очень выигрышно. Вы разрешите оставить вас на несколько минут?

Несколько минут растянулись на долгие четверть часа, и Мегрэ поймал себя на том, что думает только о Маленьком Джоне. Забавно: ведь он видел его всего несколько секунд. Внезапно комиссар понял, что Мора произвел на него большое впечатление.

Мегрэ снова представил себе его — невысокого, худого, одетого с преувеличенной корректностью. Лицо ничем не примечательное. Что же тогда так поражает в нем?

Это заинтриговало Мегрэ. Он напряг память, постарался припомнить малейшие подробности поведения этого человечка, сухощавого и нервного.

И вдруг Мегрэ вспомнил его первый взгляд, когда Мора приоткрыл дверь в гостиную, не подозревая, что за ним наблюдают.

У Маленького Джона были холодные глаза!

Мегрэ было бы крайне затруднительно объяснить, что он подразумевает под этими словами, но сам себя он понимал. Раза четыре в своей жизни он встречал людей с холодными глазами; такие глаза могут пристально смотреть на вас, и при этом между вами и обладателем их не возникает никакого человеческого контакта, вы не ощутите потребности, которую испытывает каждый человек, — потребности общения с себе подобным.

Комиссар заговорил с ним о его сыне, которому он писал нежные письма, какие пишут разве что любимой женщине, а Маленький Джон смотрел на собеседника без малейшего интереса, как если бы глядел на стул или пятно на стене.

— Вы не сердитесь, что я оставил вас так надолго?

— Нет, потому что я, кажется, сделал открытие.

— А-а!

— Я открыл, что у Маленького Джона холодные глаза.

Мегрэ ожидал, что его американский коллега снова улыбнется. Готов был встретить его улыбку почти агрессивно. Но у О'Брайена был серьезный вид.

— Это скверно, — произнес он.

Ответ прозвучал так, словно между ними состоялся долгий разговор. О'Брайен протянул коробку с табаком.

— Благодарю, предпочитаю свой.

Они раскурили трубки и опять замолчали. Кабинет был самый обыкновенный, почти голый. Только дым двух трубок придавал ему некое подобие уюта.

— Думаю, что после богатого треволнениями путешествия вы устали и наверняка хотите спать.

— А вы могли бы предложить провести время как-то иначе?

— Господи, да просто-напросто night cap. Дословно: ночной колпак. Другими словами, последней стаканчик виски.

Зачем он привел Мегрэ к себе в кабинет, а потом оставил на четверть часа?

— Вам не кажется, что здесь довольно холодно?

— Пойдемте куда вам будет угодно.

— Я повезу вас к вам в гостиницу. Хотя нет, мне там показываться не стоит. Служащие, увидев меня, забеспокоятся. Я знаю один маленький бар…

Еще один маленький бар с механическим проигрывателем в углу и шеренгой мужчин, опершихся на стойку; они пили с мрачным упорством, каждый сам по себе.

— Выпейте виски перед тем как лечь. У виски еще то преимущество, что оно заставит поработать ваши почки. Кстати…

Мегрэ понял, что О'Брайен подошел наконец к цели этой последней ночной прогулки.

— Представляете, только что в коридоре я встретил коллегу. И как нарочно, он заговорил со мной о Маленьком Джоне. Заметьте, он никогда не имел с ним дела официально. Ни он, ни кто-нибудь другой из нас. Понимаете? Уверяю вас, уважение к свободе личности — великолепная вещь. Поняв это, вы сразу поймете Америку и американцев. Так вот. К нам приезжает иностранец, иммигрант. Вы, европейцы, либо возмущаетесь, либо смеетесь над нами, потому что мы предлагаем такому человеку ответить в письменном виде на кучу вопросов; мы спрашиваем его, например, не страдает ли он психическим расстройством, не прибыл ли в Соединенные Штаты с намерением покуситься на жизнь президента. Требуем, чтобы он подписал этот документ, а вы считаете, что мы спятили. Но после этого мы его не спрашиваем больше ни о чем. Выполнять все формальности, необходимые для въезда в Штаты, быть может, долго и нудно, но, когда все кончено, человек совершенно свободен. Вам понятно? Свободен настолько, что, пока он не украл, не убил, не изнасиловал, мы не имеем права им заниматься. Так о чем бишь я говорил?

Были минуты, когда Мегрэ готов был дать О'Брайену оплеуху за притворное простодушие, за юмор, уловить нюансы которого он чувствовал себя неспособным.

— Ах, да… Вот вам пример. Мой коллега, с которым мы вместе только что мыли руки, рассказал мне одну историю. Лет тридцать назад с парохода, прибывшего из Европы, сошли два человека. В то время людей к нам приезжало куда больше, чем сейчас: у нас была нехватка рабочих рук. Ехали в пароходных трюмах, на палубах. В основном из Центральной и Восточной Европы. Некоторые были неимоверно грязны, покрыты паразитами, так что наша служба иммиграции вынуждена была для начала гнать их под пожарный шланг. Бьюсь об заклад, что вы примете еще один night cap?

Мегрэ был слишком заинтересован рассказом, чтобы отказаться; он ограничился тем, что снова набил трубку и чуть отодвинулся, так как сосед слева вонзил ему в бок локоть.

— Разные люди приезжали. И судьбы у них были разные. Одни стали магнатами Голливуда. Некоторые, правда, очутились в Синг-Синге, но есть и такие, что заседают сейчас в правительственных кабинетах в Вашингтоне. Признайте, что Штаты — действительно величайшая страна по части ассимиляции пришельцев: она их переваривает, - Не виски ли сыграло тут свою роль? Джон Мора вдруг предстал перед Мегрэ не маленьким, нервным и властным человеком, а как символ американской ассимиляции, о которой ему неторопливо и добродушно толковал собеседник.

— Коллега рассказал мне…

По три или по четыре стаканчика они выпили? До того они пили арманьяк, перед арманьяком две бутылки божоле, а перед божоле несколько аперитивов.

«J and J».

Это название и гвоздило у него в голове, когда он наконец рухнул на кровать в своем чересчур роскошном номере в «Сент-Рейджи», В те времена, когда носили пристежные воротнички с отогнутыми уголками, крахмальные манжеты и лакированные туфли, два молоденьких француза, еще с пушком на подбородке, прибыли в Америку без гроша в кармане, но полные надежд; у одного под мышкой была скрипка, у другого — кларнет.

У кого был кларнет? Мегрэ был не в состоянии вспомнить. А ведь проныра О'Брайен, хитрющий как лиса О'Брайен, говорил ему об этом.

Кажется, скрипка была у Мора.

Оба родились в Байонне или в ее окрестностях. И обоим только-только стукнуло двадцать.

Они подписали декларацию, что прибыли в Соединенные Штаты не для убийства президента.

Чудак этот капитан О'Брайен — завел его в какой-то маленький бар, чтобы рассказать ему все это с таким видом, будто он и не думает ни во что вмешиваться, а просто болтает о вещах, не имеющих ни малейшего отношения к его профессии.

— Одного звали Джозеф, другого Джоаким. Это все мой товарищ мне сообщил, Впрочем, не стоит целиком принимать на веру истории, которые нам рассказывают. Нас, федеральной полиции, это не касается. То было время кафешантанов — у вас в Париже их называют bastringues. Так вот, чтобы заработать на жизнь, они, даром что оба закончили консерваторию и считали себя будущими великими музыкантами, поставили, комический номер под названием «J and J» — Джозеф и Джоаким. Но оба надеялись со временем сделать карьеру исполнителя-виртуоза или композитора. Все это мне рассказал мой друг. Это, разумеется, неинтересно. Но я знаю, что вас интересует личность Маленького Джона. Мне кажется, что на кларнете играл не он… Бармен! Повторите!

А был ли пьян капитан О'Брайен?

«J and J», — повторил он. — Меня зовут Майкл. Можете называть меня просто Майклом. Это не для того чтобы я мог называть вас Жюлем, — я знаю, что это ваше имя и что вы его не любите.

Что еще говорил он в этот вечер?

— Вы не знаете, что собой представляет Бронкс, Мегрэ. Надо, чтобы вы познакомились с ним. Интересное местечко. Некрасивое, но интересное. У меня нет времени отвезти вас туда. Мы очень заняты, вы же знаете. Финдли, Сто шестьдесят девятая улица… Сами увидите. Любопытный район. Кажется, там еще и сейчас, прямо против дома, портняжная мастерская. Все это болтовня, болтовня моего коллеги, и я спрашиваю себя, зачем он мне все это рассказывал, — это же нас не касается. «J and J»… Они показывали свой музыкально-эксцентрический номер в кафе. В кафешантанах, как говаривали в то время. А любопытно бы узнать, кто из них был комиком. Как вы думаете?

Мегрэ, быть может, и не привык к виски, но он совсем уж не привык, чтобы его принимали за ребенка, и потому пришел в бешенство, когда увидел, что в «Сент-Рейджи» вместе с ним вошел в лифт рассыльный, который весьма внимательно проследил, чтобы гость все сделал правильно перед тем как выйти.

Это был еще один удар, полученный от О'Брайена с его иезуитской физиономией и невыносимо иронической улыбкой.

Глава 3

Мегрэ спал на самом дне колодца, над которым наклонился улыбающийся рыжеволосый гигант, куривший огромную сигару, — почему именно сигару? — и вдруг глухой злой звонок заставил комиссара поморщиться — так утренний ветерок вызывает рябь на глади озера. Мегрэ дважды повернулся с боку на бок вместе с одеялом, наконец высунул руку из-под одеяла, схватил сначала графин, потом нащупал телефонную трубку и пробурчал:

— Алло!

Сел на постели, но неудобно — не было времени поправить подушку и пришлось придерживать этот чертов телефон; сейчас же у Мегрэ возникла уверенность, оскорбительная уверенность в том, что, вопреки явно насмешливым уверениям капитана О'Брайена в мочегонных свойствах виски, оно вызывает лишь головную боль.

— Да, Мегрэ… Кто говорит?.. Что?

Звонил Мак-Джилл, и Мегрэ было не очень-то приятно, что его будит тип, к которому он не испытывает ни малейшей симпатии. К тому же тот понял по голосу, что комиссар еще в постели, и позволил себе подпустить шпильку:

— Бьюсь об заклад, вы поздно легли… По крайней мере, хорошо провели вечер?

Мегрэ поискал взглядом часы, которые он обычно клал на ночной столик, но не обнаружил их. В конце концов заметил вмонтированные в стену электрические часы и вытаращил глаза, увидев, что они показывают одиннадцать.

— Господин комиссар, я звоню по поручению патрона. Он был бы очень рад, если бы вы смогли зайти к нему сегодня утром… Да, прямо сейчас. Я хочу сказать: как только оденетесь. Ждем вас. Этаж помните? Седьмой, в самый конец коридора Б. До встречи.

Мегрэ, словно он был во Франции, поискал кнопку звонка, чтобы вызвать метрдотеля, коридорного — кого угодно, но не нашел ничего, похожего на звонок, и на секунду у него возникло чувство, что он заблудился в этом смехотворно громадном помещении. Наконец вспомнил про телефон, и ему пришлось трижды повторить на своем сомнительном английском:

— Пожалуйста, завтрак, мисс… Да, завтрак… А? Не понимаете?.. Кофе…

Она что-то говорила ему, чего он никак не мог уловить.

— Я прошу завтрак!

Он решил, что она повесила трубку, но его просто переключили на другой номер, и чей-то голос произнес:

— Room-service…[3]

Оказывается, все очень просто, но это надо было знать, и на минуту Мегрэ обозлился на Америку за то, что никому здесь не пришла в голову элементарная мысль провести звонки в номера.

В довершение всего, когда он был в ванне, в номер постучали и, хотя он во все горло орал: «Войдите!» — стучаться продолжали. Пришлось натянуть халат прямо на мокрое тело и открыть — оказалось, что дверь заперта на задвижку. Чего ждет коридорный? Ага, нужно, чтобы Мегрэ подписал какой-то листок. Что еще? Тот все не уходил, и Мегрэ в конце концов понял, что он ждет чаевых. А одежда комиссара, сваленная в кучу, лежала на полу!

Через полчаса, все еще злой, Мегрэ стучался в дверь номера Маленького Джона. Его принял Мак-Джилл, как всегда элегантный, одетый с иголочки, но у комиссара возникло впечатление, что он тоже не выспался.

— Входите, присаживайтесь. Пойду доложу патрону, что вы уже здесь.

Чувствовалось, что Мак-Джилл озабочен. Сегодня он не рассыпался в учтивостях, а, выходя из комнаты, оставил дверь открытой настежь.

Следующая комната была гостиной. За ней — еще одна, очень просторная. Мак-Джилл прошел дальше и постучал в дверь. Времени как следует все рассмотреть у Мегрэ не было. Однако после анфилады роскошных апартаментов последняя комната производила впечатление бедной. Потом он думал об этом, стараясь воссоздать в памяти то, что на мгновение возникло у него перед глазами, Он мог бы поклясться, что последняя комната, куда вошел секретарь, скорее была похожа на каморку для прислуги, чем на комнату в «Сент-Рейджи». Маленький Джон сидел за некрашеным деревянным столом, а в глубине Мегрэ заметил железную кровать.

Тихо о чем-то переговорив, Мак-Джилл и Мора прошли в кабинет. Маленький Джон был все так же нервозен, движения у него были резкие; было видно, что в нем таится громадная энергия, напор которой ему приходится сдерживать.

Он тоже, войдя в кабинет, не стал расшаркиваться: на сей раз ему не пришло в голову предложить гостю свою великолепную сигару.

Джон Мора сел за стол красного дерева на место, которое только что занимал Мак-Джилл, а тот непринужденно расселся в кресле, положив ногу на ногу.

— Прошу прощения, что потревожил вас, господин комиссар, но я решил, что нам с вами необходимо поговорить.

Наконец он поднял на Мегрэ глаза, взгляд которых не выражал ровно ничего — ни симпатии, ни антипатии, ни раздражения. Его рука, тонкая для мужчины, поразительно белая, играла черепаховым разрезным ножом.

На нем был темно-синий английский костюм, белая рубашка и темный галстук. Этот костюм выгодно оттенял его тонкие, резкие черты, и Мегрэ подумал, что сразу не скажешь, сколько ему лет.

— Полагаю, никаких сведений, о моем сыне у вас нет? — Не дожидаясь ответа, Маленький Джон продолжал ровным тоном, каким говорят с подчиненными. — Когда вы пришли ко мне вчера, у меня не возникло желания задать вам несколько вопросов. Если я правильно понял, вы приехали из Франции вместе с Жаном и вы дали мне понять, что мой сын просил вас сопровождать его.

Мак-Джилл курил сигарету и спокойно наблюдал за дымом, поднимающимся к потолку. Маленький Джон все так же играл разрезным ножом, пристально глядя на Мегрэ и словно не видя его.

— Не думаю, что, уйдя из уголовной полиции, вы открыли частное сыскное агентство. С другой стороны, зная о вашем характере то, что известно всему миру, мне трудно предположить, что вы пустились в подобного рода авантюру по легкомыслию. Надеюсь, вы понимаете меня, господин комиссар? Мы свободные граждане свободной страны. Вчера утром вы проникли ко мне, чтобы поговорить о моем сыне. Вчера вечером вы встретились с чиновником федеральной полиции, чтобы навести обо мне справки.

Итак, они знали о его поездках и о свидании с О'Брайеном. Стало быть, за ним была установлена слежка?

— Разрешите задать вам первый вопрос: почему мой сын обратился к вам за помощью?

Так как Мегрэ молчал, а на губах Мак-Джилла появилась ироническая усмешка, Маленький Джон нервно, отрывисто продолжал:

— Комиссары в отставке не имеют обыкновения идти в компаньоны к путешествующим молодым людям. Спрашиваю вас еще раз: что сказал вам мой сын, что вы решили покинуть Францию и вместе с ним пересечь Атлантический океан?

Не старался ли он казаться надменным и не надеялся ли таким образом вывести Мегрэ из себя?

Но вышло все наоборот: по мере того как он говорил, Мегрэ чувствовал себя все увереннее и спокойнее. И проницательней.

Настолько проницательней — это чувствовалось по взгляду Мегрэ, — что рука, державшая разрезной нож, стала его судорожно вертеть. Мак-Джилл, повернувшись к комиссару, позабыл про свою сигарету в ожидании дальнейшего.

— С вашего разрешения, на ваш вопрос я отвечу вопросом. Вы знаете, где ваш сын?

— Понятия не имею, и в настоящий момент не это важно. Мой сын волен поступать так, как ему заблагорассудится, ясно?

— Значит, вам известно, где он.

Мак-Джилл вздрогнул и быстро повернулся к Маленькому Джону; выражение его глаз было суровым.

— Повторяю, мне об этом ничего не известно, но вас это не касается.

— В таком случае, нам больше не о чем разговаривать.

— Одну минуту…

Маленький человек вскочил и, все еще держа в руке разрезной нож, загородил Мегрэ дорогу к дверям.

— Вы, по-видимому, забыли, господин комиссар, что находитесь здесь некоторым образом за мой счет. Мой сын несовершеннолетний. Не думаю, чтобы расходы по путешествию, которое вы совершили по его просьбе, он предоставил оплачивать вам.

Почему Мегрэ показалось, что Мак-Джилл, рассвирепел на патрона? Было очевидно, что ему не нравится оборот, который принял разговор. Он не стал церемониться и вмешался:

— Я думаю, что дело не в этом и вы напрасно оскорбляете комиссара…

Они обменялись взглядами, и Мегрэ на всякий случай запомнил это; сейчас ему было не до анализа, но он пообещал себе разобраться потом.

— Совершенно ясно, — продолжал Мак-Джилл; он тоже встал и заходил по комнате, хотя и спокойнее, чем Маленький Джон, — совершенно ясно, что ваш сын по причине, которая нам не известна, но, быть может, известна вам…

Ну и ну! Это он своему патрону бросает такие слова, полные скрытого смысла?

— …решил, что его долг обратиться к человеку, известному своей проницательностью в уголовных делах.

Мегрэ продолжал сидеть. Интересно было наблюдать за этими людьми, столь непохожими друг на друга. Порой казалось, что игра идет только между ними, без участия Мегрэ.

Маленький Джон, такой резкий в начале беседы, отдал инициативу своему секретарю, который был моложе его лет на тридцать! И казалось, сделал это не по доброй воле. Он был унижен — это было совершенно ясно. И место уступил неохотно.

— Принимая во внимание, что мысли вашего сына заняты одним-единственным человеком, то есть его отцом, принимая во внимание, что приехал он в Нью-Йорк, не предупредив вас… По крайней мере, я так думаю…

Сомневаться не приходилось — это колкость.

— …есть все основания предполагать, что он получил о вас тревожные известия. Остается узнать, что внушило ему тревогу. Не кажется ли вам, господин комиссар, что проблема заключается именно в этом? Будем рассуждать логично. Вы обеспокоены труднообъяснимым исчезновением молодого человека в момент прибытия в Нью-Йорк. Не будучи сведущим в вопросах сыска, руководствуясь элементарным здравым смыслом, я утверждаю: как только мы узнаем, кто спровоцировал поездку Жана Мора в Нью-Йорк, другими словами, кто дал ему телеграмму — какую точно, не знаю, но явно о том, что его отцу грозит опасность, ведь иначе ему не надо было бы ехать в сопровождении, простите, полицейского, — так вот, как только это будет установлено, будет нетрудно узнать и о том, кто заставил его исчезнуть…

Во время этой тирады Маленький Джон подошел к окну, сел и, отодвинув занавеску, уставился на улицу. Силуэт его был так же резок, как черты лица. Мегрэ поймал себя на мысли: «Кларнет? Скрипка?.. Которым из двух J был этот человек в давнем бурлескном номере?» — Должен ли я расценивать ваше молчание, господин комиссар, как отказ отвечать?

— Я предпочел бы поговорить с господином Мора наедине, — наугад бросил Мегрэ.

Тот вздрогнул и повернулся к нему:

— Я как будто уже сказал вам, что вы можете говорить в присутствии Мак-Джилла.

— В таком случае прошу извинить, если я ничего не скажу.

Тем не менее Мак-Джилл не собирался уходить. Он остался и чувствовал себя уверенно, как человек, который знает свое место.

А не потерял ли Маленький Джон хладнокровие? В его ледяных глазах появилось что-то похожее на раздражение — и не только на раздражение.

— Выслушайте меня, господин Мегрэ. С этим надо кончать. Будете вы говорить или не будете, мне все равно: что бы вы ни сказали, меня это мало интересует. Мальчишка, которого что-то напугало, побежал к вам, и вы очертя голову бросились в авантюру, в которой делать вам нечего. Этот мальчишка — мой сын. Он несовершеннолетний. Если он и исчез, то это касается только меня, и если я обращусь куда-то с просьбой его разыскать, то лишь в полицию этой страны. Мы не во Франции, и, пока здешние порядки не изменились, мои разъезды никого не касаются. Лезть в свои дела я никому не позволю и, если понадобится, сделаю все необходимое, чтобы заставить уважать мою полную и абсолютную свободу. Не знаю, выдал ли вам мой сын аванс. Если он об этом не подумал, скажите, и мой секретарь вручит вам чек для покрытия расходов на возвращение во Францию.

Почему он метнул беглый взгляд на Мак-Джилла, как бы спрашивая у него согласия?

— Я жду вашего ответа.

— На какой вопрос?

— О чеке.

— Благодарю вас.

— Еще одно слово, с вашего разрешения. Разумеется, вы имеете полное право жить в этом отеле сколько вам угодно — я здесь такой же постоялец, как и любой другой. Но, надеюсь, вам будет достаточно, если я скажу, что мне было бы чрезвычайно неприятно встречаться с вами в холле, коридорах или лифтах. Всего хорошего, господин комиссар.

Мегрэ, не вставая, неторопливо выбил трубку в пепельницу, стоявшую на круглом столике на одной ножке, который находился рядом с креслом. Потом достал из кармана другую, холодную, набил ее и, поглядывая на собеседников, раскурил.

Только после этого он поднялся. Встав, он словно вырос и выглядел куда выше и массивнее, чем был на самом деле, — Всего хорошего, — просто сказал он, но голос его прозвучал так странно, что разрезной нож внезапно сломался в руке Маленького Джона.

Казалось, Мак-Джилл хочет что-то сказать, помешать комиссару уйти сразу, но Мегрэ спокойно повернулся, открыл дверь и пошел по коридору.

Только в лифте к нему вернулась головная боль, а вчерашнее виски напомнило о себе приступом тошноты.

— Алло! Капитан О'Брайен? Это Мегрэ.

Он улыбался. Он курил трубку короткими затяжками и разглядывал несколько выцветшие обои в цветочек, которыми были оклеены стены номера.

— Что?.. Нет, я уже не в «Сент-Рейджи»… Почему?.. По многим причинам; главное потому, что я чувствовал себя там не очень уютно. Вы меня понимаете?.. Тем лучше… Да, в другой гостинице… «Бервик»… Не знаете?.. Я не запомнил номер улицы… У меня всегда была плохая память на цифры, и мне ужасно надоели ваши нумерованные улицы. Разве нельзя было назвать ее улицей Виктора Гюго, улицей Пигаль, улицей Президента или еще как-нибудь? Алло! Вам виден Бродвей?.. Где-то здесь поблизости есть кино под названием «Капитолий». Это не то первый, но то второй поворот налево. Маленькая гостиница, не слишком роскошная, и я сильно подозреваю, что здесь, в основном, снимают комнаты на ночь… Что вы сказали?.. Ах, в Нью-Йорке это запрещено? Тем хуже!

Он был в хорошем, даже веселом настроении просто так, без причины; возможно потому, что здесь царила привычная для него атмосфера.

Прежде всего, ему был по душе этот шумный, чуть даже вульгарный уголок Бродвея, напоминавший одновременно и Монмартр, и Большие Бульвары. Регистрационное бюро в гостинице выглядело почти убого, и здесь был всего один лифт. А портье был хромой и очень симпатичный.

В окне вспыхивали и гасли огни рекламы.

— Алло! О'Брайен?.. Представьте, вы мне опять нужны. Не пугайтесь! Я глубоко уважаю все свободы свободной Америки. Что?.. Нет, нет. Уверяю вас, что к иронии я вообще не склонен… Представьте себе, что я тоже хочу прибегнуть к услугам частного детектива.

На другом конце провода капитан задумался, не шутит ли Мегрэ, и, услышав недовольное ворчание, счел за благо разразиться хохотом, — Не смейтесь. Я говорю совершенно серьезно… И у меня есть детектив. Я хочу сказать, что один такой со второй половины дня ходит за мной по пятам… Нет, дорогой друг, я вовсе не обвиняю полицию. Я говорю о том самом Билле, о котором рассказывал вечером… Да, да, тот самый, что похож на боксера, со шрамом на подбородке, — вчера он сопровождал нас с Мак-Джиллом в наших странствиях по Нью-Йорку… Ну да, он все время торчит здесь, с той только разницей, что, как слуги старых времен, ходит за мной на расстоянии десяти метров. Высунувшись из окна, я наверняка увидел бы его у дверей гостиницы… Нет, он прячется. Ходит за мной, и все. У меня даже создалось впечатление, что он немного смущен и порой ему хочется со мной поздороваться. Что?.. Зачем мне детектив? Смейтесь сколько угодно. Я понимаю, что это забавно… Тем не менее в вашей чертовой стране не желают понимать мой английский, так что я должен по несколько раз повторять одно и то же, да еще пояснять свою мысль жестами. Я был бы не против, если бы кто-нибудь помог мне в расследовании, которое я намерен начать. Главное, умоляю, чтобы ваш человек говорил по-французски! У вас есть кто-нибудь на примете?.. Будете звонить?.. Да с сегодняшнего вечера… Я в форме, несмотря на ваше виски. Правда, новую жизнь в «Бервике» я начал с того, что часика два соснул… В каких кругах я собираюсь вести расследование? Думаю, догадываетесь… Ну да… Именно… Жду вашего звонка… До скорого…

Он открыл окно и, как и предполагал, увидел вышеупомянутого Билла — тот жевал резинку метрах в двадцати от гостиницы; судя по его виду, он отнюдь не развлекался.

Номер был самый заурядный, обставлен старьем, с какими-то сомнительными коврами — так выглядят комнаты в меблирашках любого города мира.

Не прошло и десяти минут, как зазвонил телефон. О'Брайен сообщил Мегрэ, что нашел детектива, некоего Роналда Декстера, и посоветовал Мегрэ не давать ему напиваться.

— Он что — буянит во хмелю? — спросил комиссар. На это О'Брайен ангельски кротко ответил:

— Нет, плачет.

Рыжий капитан с иезуитской физиономией отнюдь не шутил. Декстер даже трезвый производил впечатление человека, влекущего по жизни бремя безмерного горя.

Он пришел в гостиницу к семи вечера. Мегрэ встретил его в холле в тот самый момент, когда детектив справлялся о нем в регистратуре.

— Роналд Декстер?

— Да, я.

Вид у него был такой, как будто он произнес: «Увы!»

— Мой друг О'Брайен ввел вас в курс дела?

— Т-сс!

— Простите…

— Без имен, пожалуйста. Итак, я в вашем распоряжении. Куда вы желаете отправиться?

— Прежде всего, выйти на улицу. Вы знаете вон того господина, который жует резинку и делает вид, будто живо интересуется прохожими? Это Билл… Какой Билл? Понятия не имею. Я знаю только его имя, но зато мне совершенно точно известно, что он ваш коллега и ему поручено следить за мной. Это я говорю затем, чтобы вы не беспокоились, если он будет все время маячить. Это совершенно неважно. Он может ходить за нами сколько ему угодно.

Декстер то ли понял, то ли нет. Во всяком случае, принял безропотный вид и, казалось, говорил небесам: «Не все ли равно!» Было ему лет пятьдесят; серая одежда и видавшее виды пальто не свидетельствовали о его благосостоянии.

Мегрэ и Декстер пошли по направлению к Бродвею, до которого было не более сотни метров, а Билл невозмутимо следовал за ними по пятам.

— Вам знакома театральная среда?

— Немного.

— Точнее, актеры мюзик-холлов и кафешантанов?

И тут Мегрэ оценил чувство юмора, а равно и практическую сметку капитана О'Брайена.

— Я двадцать лет был клоуном, — вздохнул его собеседник.

— Конечно, печальным клоуном? Если хотите, мы можем зайти в бар и выпить по стаканчику.

— Очень хочу.

И прибавил с обезоруживающей откровенностью:

— Вас, наверное, предупредили?

— О чем?

— Я плохо переношу спиртное. Ну да ладно! Один стаканчик ведь, не больше!

Они уселись в уголке; Билл тоже проскользнул в бар и примостился за стойкой.

— Будь мы в Париже, — заговорил Мегрэ, — я сразу бы получил нужные сведения: в районе заставы Сен-Мартен полно старых лавочек. В одних продаются популярные песенки — еще и сейчас там можно найти те, что пелись на всех перекрестках в девятисотом или в девятьсот десятом году. В другой — хозяина я знаю, он парикмахер, — продаются накладные бороды любой формы, усы, парики, которые носили актеры испокон веков… Есть там и жалкие конторы, где неописуемые импресарио организуют турне по провинциальным городкам.

Пока он говорил, Роналд Декстер с глубокой меланхолией смотрел на свой стакан.

— Понимаете меня?

— Да, сэр.

— Прекрасно. На стенах там можно увидеть афиши номеров, которые лет тридцать — сорок назад ставились в кафешантанах. А на диванах в приемных — дряхлых актеров или вышедших в тираж див. Простите… — оборвал Мегрэ.

— Ничего.

— Я хотел сказать, что актеры, певцы и певицы, которым сейчас за семьдесят, все еще ходят просить ангажемента. У этих людей исключительная память, особенно на то, что относится ко времени их успеха. Так вот, мистер Декстер…

— Все называют меня просто Роналд.

— …так вот, я хочу знать, существует ли в Нью-Йорке что-нибудь вроде того, о чем я вам сейчас рассказал.

Бывший клоун немного подумал, устремив взор на стакан, к которому еще не притронулся. Наконец серьезно спросил:

— Они действительно должны быть очень старыми?

— Простите?

— Вам действительно нужны очень старые актеры? Вы говорили о тех, кому за семьдесят. Это большой возраст — здесь умирают быстро.

Рука его потянулась к стакану, отдернулась, снова потянулась; наконец он схватил его и залпом выпил.

— Есть такие местечки. Я вам их покажу.

— Нужно возвратиться лет на тридцать назад. В то время два француза под псевдонимом «J and J» показывали в кафешантанах музыкальный номер.

— Говорите, тридцать лет назад? Думаю, это возможно. А что вас интересует?

— Все, что вам удастся узнать о них. И еще мне нужна их фотография. Артисты ведь много фотографируются. Их портреты изображаются на афишах, на программках.

— Вы хотите пойти вместе со мной?

— Не сегодня. Не сейчас.

— Да, так будет лучше. Вы можете напугать людей. Сами знаете, они очень недоверчивы. Если хотите, завтра я приду к вам в гостиницу или позвоню. Но, может быть, надо поторопиться? Тогда я могу начать сегодня же вечером, но придется…

Он заколебался, понизил голос:

— Вам придется дать мне денег: я должен буду ездить, заходить в разные места.

Мегрэ вынул из кармана бумажник.

— О, десяти долларов более чем достаточно! Дадите больше, я все равно растрачу. И когда моя служба у вас кончится, мне ничего не останется, как… Я вам больше не нужен?

Комиссар покачал головой. Он подумал было, не пообедать ли вместе с этим клоуном, но тот выглядел траурно-мрачным.

— Вас не раздражает, что за вами хвостом ходит этот тип?

— А если бы и раздражало, что бы вы сделали?

— Думаю, если вы предложите ему чуть больше, чем те, которые его наняли…

— Он мне не мешает.

Это была правда. Мегрэ даже забавляло, что за ним по пятам ходит бывший боксер.

В тот вечер он пообедал в ярко освещенном кафетерии на Бродвее, где ему подали великолепные сосиски, но его раздосадовало, что вместо пива принесли кока-колу. Часов в девять он поймал такси:

— Угол Финдли и Сто шестьдесят девятой улицы.

Шофер вздохнул, но безропотно опустил флажок; Мегрэ понял его реакцию чуть позднее, когда такси, покинув ярко освещенные кварталы, въехало в совершенно иной мир.

Здесь на прямых бесконечных улицах встречались только цветные. Такси ехало через Гарлем мимо похожих друг на друга домов — угрюмых кирпичных глыб, казавшихся еще уродливей оттого, что их фасады были зигзагообразно перечеркнуты железными пожарными лестницами.

Они катили еще очень долго, потом проехали по мосту, миновали какие-то склады или фабрики — в темноте было трудно разобрать, а в Бронксе их снова встретили пустынные улицы, кое-где — желтые, красные или фиолетовые огни кинотеатров, витрины универмага, заставленные застывшими в разных позах восковыми манекенами.

Такси ехало еще с полчаса; улицы становились все темней, все пустынней; наконец шофер остановил машину, повернулся и презрительно бросил:

— Финдли.

Сто шестьдесят девятая улица была рядом, направо. Мегрэ пришлось долго вести переговоры с шофером, пока тот не согласился подождать. Однако он не остался на перекрестке и, когда Мегрэ зашагал по тротуару, медленно поехал за ним. Следом тащилось еще одно такси — в нем сидел Билл, боксер-детектив, который не дал себе труда выйти из машины.

Вдали, в темноте, выделялись витрины нескольких лавчонок, какие существуют в бедных кварталах Парижа, да и других столиц мира.

Зачем Мегрэ приехал сюда? Без определенной цели. Да и знал ли он, зачем вообще приехал в Нью-Йорк? Однако уже несколько часов, точнее, с момента выезда из «Сент-Рейджи», он больше не чувствовал себя на чужбине. «Бервик» сумел примирить его с Америкой, и теперь Мегрэ уже представлял себе жизнь, скрытую в ячейках этих кирпичных кубов, представлял все, что происходит за шторами, Маленький Джон не то чтобы произвел на него впечатление — так сказать было бы неверно, но в нем было что-то необычное, во всяком случае, что-то нарочитое, искусственное.

В Мак-Джилле — тоже, пожалуй, даже в еще большей степени.

А этот юнец Жан Мора с его страхами, поддержанными стариком д'Окелюсом!

И исчезновение юного Мора в момент, когда пароход прибыл наконец в Нью-Йорк…

Все это в конечном итоге было несущественно. Это слово Мегрэ произнес бы, очутись здесь рыжий О'Брайен со своей рассеянной улыбочкой на лице, испещренном оспинами.

Когда Мегрэ шел, засунув руки в карманы, с трубкой в зубах, у него мелькнула одна мысль. Почему чаще всего щербатые лица бывают у рыжих и почему почти всегда эти люди симпатичные?

Мегрэ фыркнул. Глотнул затхлый воздух, пахнущий мазутом и буднями. Может быть, в какой-нибудь из этих нор появились новые «J and J»? Конечно, появились! Молодые люди, которые несколько недель назад прибыли в Нью-Йорк, теперь, стиснув зубы, ожидают часа своего торжества, часа, когда и они будут жить в каком-нибудь «Сент-Рейджи».

Мегрэ высматривал портняжную мастерскую. Два такси следовали за ним, словно эскорт. В ситуации было что-то комическое.

Когда-то, в те времена, когда носили жестко накрахмаленные пристежные воротнички и трубообразные манжеты — Мегрэ еще помнил их: у него у самого были такие моющиеся манжеты, не то резиновые, не то из прорезиненной ткани, — двое молодых людей жили на этой улице, в доме напротив портняжной мастерской.

А несколько дней назад другой молодой человек опасался за жизнь своего отца.

И этот молодой человек через несколько минут после разговора с Мегрэ на палубе парохода исчез.

Комиссар искал портняжную мастерскую. Он смотрел на окна домов, которые часто были перекрыты чудовищными железными лестницами, кончавшимися над первым этажом. Кларнет и скрипка…

Почему он, как мальчишка, прижался носом к витрине одной из этих лавчонок, в которой торговали решительно всем — овощами, бакалеей, конфетами? Как раз рядом с ней находилась другая — в ней было темно, но ставен не было, и сквозь стекла при свете уличного фонаря был виден портновский утюг и висящие на плечиках мужские костюмы.

«Артуро Джакоми»

Оба такси, по-прежнему ехавшие за Мегрэ, остановились в нескольких метрах от него, и ни шоферы, ни эта тупая скотина Билл не подозревали о контакте, что возник между человеком в тяжелом пальто и с неизменной трубкой в зубах, повернувшимся к дому напротив, и двумя двадцатилетними французами, которые когда-то приехали сюда — один со скрипкой под мышкой, другой с кларнетом.

Глава 4

В то утро сущий пустяк решал, погибнет или нет один человек, будет или не будет совершено преступление: это зависело от того, как Мегрэ распорядится несколькими минутами своего времени. К несчастью, он этого не знал. За те тридцать лет, что он прослужил в уголовном розыске, Мегрэ привык, если только дело не заставляло его проводить ночь на улице, вставать в семь утра и довольно долгий путь от бульвара Ришар-Ленуар, где он жил, до набережной Орфевр проходить пешком, Несмотря на свою профессию, он любил гулять. Выйдя в отставку, у себя дома в Мен-сюр-Луар вставал еще раньше, чем прежде, а летом частенько и до восхода солнца, который заставал его в саду. На пароходе он почти всегда первым выходил на палубу, когда матросы еще окатывали ее водой и драили медь бортовых ограждений.

В первое свое утро в Нью-Йорке, он, из-за того что слишком много выпил с капитаном О'Брайеном, встал в одиннадцать. На другой день, уже в номере гостиницы «Бервик» он проснулся, как привык, спозаранку. Но решил еще поспать — именно потому, что было слишком рано и он предвидел, что увидит пустые улицы и закрытые ставни.

И он заснул тяжелым сном. Когда же открыл глаза, был одиннадцатый час. Почему Мегрэ повел себя как человек, который работает всю неделю и для которого большое счастье — отоспаться в воскресенье?

Он еле встал. Бесконечно долго расправлялся с завтраком. Подошел в халате к окну выкурить первую трубку и удивился, не увидев на улице Билла.

Конечно, детектив-боксер тоже должен выспаться. Может быть, он попросил кого-нибудь заменить его в эти часы? Может быть, за Мегрэ следят по очереди двое?

Мегрэ тщательно побрился и некоторое время приводил в порядок свои дела.

И от этих столь банально растрачиваемых минут зависела жизнь человека.

Когда Мегрэ выходил на улицу, время еще не истекло. Билл определенно исчез, но комиссар не обнаружил никого другого, кто мог бы следить за ним. Мимо проезжало пустое такси. Он машинально поднял руку. Шофер его не заметил, но вместо того чтобы поискать другую машину, Мегрэ решил немного пройтись пешком.

Тут комиссар открыл для себя Пятую авеню и ее роскошные магазины; перед одной из витрин он остановился. Долго стоял, рассматривая трубки, и решил купить себе новую, хотя обычно получал их в подарок от г-жи Мегрэ ко дню рождения и к годовщине свадьбы.

И еще одна подробность, смешная и нелепая. Трубка стоила дорого. Поэтому, выходя из магазина, Мегрэ вспомнил, сколько вчера вечером заплатил за такси, и пообещал себе сэкономить эту сумму сегодня утром.

Вот почему он спустился в subway[4], где потерял довольно много времени, прежде чем добрался до того перекрестка на Финдли.

Небо было тяжелым, серым, но светлым. Дул ветер, хотя еще не шквальный. Мегрэ повернул за угол Сто шестьдесят девятой улицы, и у него тотчас возникло чувство, что произошла катастрофа. Там, метрах в двухстах от него, перед чьей-то дверью, собралась толпа, и, хотя комиссар плохо знал улицу и видел ее только ночью, он был уверен, что это напротив мастерской портного-итальянца.

Кстати, почти все на этой улице, в этом квартале было итальянским. Возле домов играли черноволосые дети, у них были такие же подвижные лица и длинные смуглые ноги, как у неаполитанских или флорентийских мальчишек.

На большинстве лавчонок красовались итальянские фамилии, а в витринах была выставлена болонская колбаса, паштеты и соленья, прибывшие с берегов Средиземного моря.

Он ускорил шаги. Человек тридцать столпились у портновской мастерской, которую охранял от вторжения полицейский; вокруг бегали чумазые ребятишки.

Это походило на несчастный случай, на отвратительные драмы, которые внезапно разыгрываются на улицах и делают лица прохожих как-то жестче.

— Что случилось? — спросил Мегрэ у толстяка в котелке, который стоял в заднем ряду и то и дело поднимался на цыпочки.

Хотя он заговорил по-английски, толстяк ограничился тем, что с любопытством оглядел его и, пожав плечами, отвернулся.

Мегрэ слышал обрывки фраз, итальянских и английских.

— …как раз когда он переходил улицу…

— …Каждое утро, в одно и то же время, он выходил погулять… Вот уже пятнадцать лет я живу в этом квартале и всегда его видел…

— …его стул еще стоит там…

Сквозь окно мастерской виден был паровой гладильный пресс, на котором лежал мужской костюм, а возле окна соломенный стул с довольно низким сиденьем — стул старика Анджелино.

Мегрэ начинал понимать. Терпеливо, с ловкостью, присущей толстякам, он мало-помалу протискивался в гущу толпы и связывал обрывки услышанных фраз.

Лет пятьдесят, назад — нет, пожалуй, больше пятидесяти — Анджелино Джакоми приехал из Неаполя и обосновался в этой мастерской задолго до того, как были изобретены паровые прессы. Джакоми был, можно сказать, патриархом этой улицы, этого квартала, и во время выборов в муниципалитет не было кандидата, который не нанес бы ему визит.

Теперь хозяином мастерской был его почти шестидесятилетний сын Артуро, отец не то семи, не то восьми детей, большинство из которых сами стали уже семейными людьми.

Зимой старик Анджелино проводил целые дни, сидя на соломенном стуле у витрины, частью которой, казалось, стал, и с утра до вечера дымил скверными, вонючими итальянскими сигарами из черного табака.

А весной — так любуются прилетевшими ласточками — вся улица от начала до конца наблюдала, как старый Анджелино устанавливает свой стул на тротуаре, у дверей мастерской.

Сейчас он был мертв или при смерти — этого Мегрэ в точности не знал. Вокруг высказывались различные версии на этот счет, но вскоре послышалась сирена скорой помощи и карета с красным крестом остановилась у края тротуара. Толпа всколыхнулась, расступилась, и два человека в белых халатах прошли в мастерскую, откуда вышли через несколько минут с носилками, на которых лежало тело, накрытое простыней.

Задняя дверца машины захлопнулась. Человек в рубашке без пристежного воротничка, — несомненно Джакоми-сын, накинувший только пиджак поверх рабочей одежды, — сел рядом с шофером, и скорая помощь укатила.

— Он умер? — спрашивали люди полицейского, по-прежнему стоявшего на своем посту.

Тот не знал. Ему это было безразлично. Знание таких деталей не входит в круг его обязанностей.

В мастерской плакала какая-то женщина; растрепавшиеся седеющие волосы падали ей на лицо; порой она всхлипывала так громко, что слышно было на улице.

Сперва один, потом другой, потом третий решили, что пора уходить. Матери высматривали детей — надо было продолжить обход лавочек квартала. Толпа мало-помалу редела, но народу оставалось достаточно, чтобы заслонять дверь.

Парикмахер с расческой за ухом говорил с сильным генуэзским акцентом:

— Я все видел, вот как вас вижу — клиентов не было, а я стоял в дверях салона.

Действительно, через несколько домов висел цилиндр с голубыми и красными полосами, служащий вывеской парикмахерским.

— Почти каждое утро он ненадолго останавливался поболтать со мной. Я брил его по средам и субботам. Сколько помню, он всегда выглядел так же, как сегодня утром. А ведь ему уже было восемьдесят два. Постойте-ка… Нет, восемьдесят три. Когда Мария, его последняя внучка, вышла замуж, — это было четыре года тому назад, — я помню, он мне сказал…

И парикмахер принялся вычислять точный возраст старика Аиджелино, которого только что без его ведома увезли далеко от этой улицы, где он прожил так долго.

— Вот в одном он не признался бы ни за что на свете: что света-то он как раз и не видит, Он носил очки с толстыми стеклами в старинной серебряной оправе. То и дело протирал их большим красным платком и снова надевал. Но, по правде говоря, они не очень ему помогали. Именно поэтому, а вовсе не из-за больных ног — ноги-то у него и сейчас были как у двадцатилетнего, — он ходил с палочкой. И каждое утро, ровно в половине одиннадцатого…

Итак, рассуждая логически, Мегрэ должен был оказаться у мастерской в это время. Накануне он так и решил. Именно старика Анджелино он хотел повидать и кое о чем спросить.

Как обернулось бы все, если бы Мегрэ приехал вовремя, если бы не проспал, не торчал у окна, если бы остановилось такси, если бы он не зашел купить трубку на Пятой авеню?

— Ему повязали вокруг шеи толстый шерстяной вязаный шарф красного цвета. Старик никогда но носил пальто, даже в разгар зимы. Он шел мелкими размеренными шажками, жался к стенам домов, и я знал, что палка нужна ему, чтобы нащупывать дорогу.

Вокруг оставалось всего с полдюжины слушателей, а так как Мегрэ казался самым внимательным, самым заинтересованным, парикмахер в конце концов стал обращаться только к нему.

— Перед каждой или почти перед каждой лавкой он делал рукой приветственный жест — он всех тут знал. На углу на секунду останавливался на краю тротуара, прежде чем перейти через дорогу, — он всегда обходил три группы домов. Сегодня утром все было как обычно. Я видел его… Говорю вам, видел, как он сделал несколько шагов по мостовой. Почему я отвернулся в эту минуту? Сам не знаю… Может, подмастерье мне что-то крикнул из салона — дверь-то была открыта. Надо будет спросить его, это интересно. Я отчетливо слышал шум машины. Она была метрах в ста от меня. Потом раздался странный звук. Глухой такой… Это трудно объяснить… Во всяком случае, когда услышишь его, сразу понимаешь, что случилось несчастье. Я обернулся и увидел, что машина мчится на полной скорости. Уже проехала мимо меня. И в ту же минуту я увидел на земле тело. Если бы я не смотрел сразу и туда и сюда, то обязательно разглядел бы двух человек, сидевших в машине на переднем сиденье. Большой такой серый автомобиль… Скорее темно-серый… Я даже сказал бы — черный; хотя нет, все-таки он был темно-серый. А может просто грязный. Уже люди сбегались. Я первым делом побежал сюда, чтобы сказать все Артуро. Он собирался гладить брюки. Старика Анджелино принесли в мастерскую, изо рта у него текла струйка крови, одна рука свешивалась, пиджак на плече был разодран. Люди сперва только это и видели, но я-то сразу понял, что он мертв.

Они сидели в кабинете капитана О'Брайена. Хозяин отодвинув стул, — ему мешали длинные ноги — курил трубку короткими затяжками, поглаживая уголки рта и, но мигая, смотрел на Мегрэ, который рассказывал о случившемся.

— Полагаю, — закончил комиссар свою повесть, — что вы не станете утверждать, будто свобода личности может помешать вам заняться этими мерзавцами?

Мегрэ, который за тридцать с лишним лет службы в полиции сталкивался со всеми разновидностями человеческой низости, подлости, жестокости, до сих пор возмущался этим так же, как в тот день, когда только поступил на работу.

Совпадение убийства с запланированным на сегодняшнее утро визитом к старику Анджелино, тот факт, что, если бы визит состоялся вовремя, это наверняка спасло бы жизнь портного, а также покупка трубки, которую он теперь не хотел курить, настроили Мегрэ на самый мрачный лад.

— К сожалению, по новому закону, это относится к ведению не федеральной полиций, а полиции штата Нью-Йорк.

— Они убили его низко, подло, — рычал экс-комиссар. А О'Брайен задумчиво пробормотал:

— Меня поражает не то, как его убили, а то, что его убили вовремя.

Мегрэ тоже думал об этом, и тут трудно было усмотреть простое совпадение.

В течение многих лет никто не интересовался стариком Анджелино, который мог просиживать целые дни на своем стуле на виду у прохожих и каждое утро, как большой добрый пес, совершать небольшую привычную прогулку.

Не далее как вчера ночью, Мегрэ несколько минут простоял перед портняжной мастерской. Он пообещал себе, никого об этом не оповещая, завтра утром приехать сюда опять и побеседовать со стариком.

И вот, когда он приехал, оказалось, что кто-то позаботился лишить его возможности задать Анджелино кое-какие вопросы.

— Действовать им пришлось быстро, — проворчал он, глядя на О'Брайена с невольной злостью.

— Чтобы организовать подобный инцидент, времени нужно немного, если заранее знаешь все необходимые детали. Не скажу, что у нас существуют агентства, которые выполняют такую работу, но что-то вроде этого есть. В конце концов, достаточно знать, к кому обратиться, дать соответствующие указания и столковаться насчет оплаты. Таких людей называют наемными убийцами. Но ведь убийцы не могли знать, что старик Анджелино каждое утро переходит Сто шестьдесят девятую улицу в одно и то же время и в одном и том же месте. Кто-то должен был им сообщить — видимо, тот, кто нанял. И человек этот давным-давно знает привычки старика.

Они серьезно посмотрели друг на друга, поскольку оба сделали из случившегося одинаковые выводы.

С какого-то времени кому-то стало известно, что Анджелино может что-то рассказать, а это «что-то» угрожало чьему-то покою.

Мегрэ вспомнил нервный облик и почти хрупкую фигурку Маленького Джона, его холодные светлые глаза, в которых не отражалось никаких человеческих чувств. Может быть, именно он и ость тот человек, который способен, не дрогнув, дать убийцам поручение, которое они выполнили сегодня утром?

А ведь Маленький Джон когда-то жил на Сто шестьдесят девятой улице как раз напротив дома портного!

Кроме того, если верить письмам к сыну, — а в них было нечто искреннее и трогательное, — Маленький Джон чувствовал какую-то угрозу и, несомненно, опасался за свою жизнь!

Сын его исчез, едва ступив на американскую землю.

— Они убивают… — после долгого молчания сказал Мегрэ, словно это был итог его размышлений.

Так оно и было. Он подумал о Жане Мора и теперь, уже зная, что в игру вступили люди, способные на убийство, чувствовал угрызения совести.

Он же должен был охранять молодого человека, обратившегося к нему за помощью. Не сделал ли он ошибку, несерьезно отнесясь к его опасениям и не обратив внимания на предостережения г-на д'Окелюса?

— Итак, — начал О'Брайен, — мы имеем дело с людьми, которые защищаются или, вернее, нападают, чтобы защититься. Я спрашиваю себя, дорогой Мегрэ, что можете предпринять вы? Нью-йоркская полиция вряд ли захочет, чтобы вы вмешивались в ее дела. Да и на каком основании? Речь ведь идет о преступлении, совершенном на американской территории. Анджелино давно уже американский гражданин. И преступники, конечно, тоже. Мора принял наше подданство. Мак-Джилл родился в Нью-Йорке — я навел справки. К тому же эти двое не будут замешаны в дело, вот увидите. Что касается молодого Мора, то никто не подавал никаких жалоб, а его папаша как будто тоже не собирается это делать.

Вздохнув, он поднялся:

— Это все, что я могу вам сказать.

— Вам известно, что сегодня утром моего бульдога не было на посту?

О'Брайен понял, что Мегрэ говорит о Билле.

— Вы мне не говорили, но я мог бы держать пари, что так оно и есть. Ведь кто-то должен был до утра сообщить о вашей вчерашней поездке на Сто шестьдесят девятую улицу. Знаете, на вашем месте я был бы крайне осторожен при переходе улиц. И еще избегал бы пустынных мест, особенно по вечерам. Ведь человека не обязательно сбивать. Можно, проезжая мимо на машине, дать очередь из автомата.

— Я-то думал, что гангстеры существуют только в романах и фильмах. Да и вы говорили мне то же самое, а?

— А я и не говорю о гангстерах. Просто даю совет. Оставим это. Как у вас дела с плаксивым клоуном?

— Я дал ему задание, и он должен либо позвонить, либо зайти в «Бервик» в течение дня.

— Если только с ним ничего не случится.

— Вы так думаете?

— Я ничего не знаю. И не имею права ни во что вмешиваться. Мне бы очень хотелось, чтобы вы последовали моему примеру, но, очевидно, это бесполезно.

— Да.

— Что ж, желаю успеха. Позвоните, если будет что-нибудь новенькое. Может, я совершенно случайно увижу моего коллегу из нью-йоркской полиции, который занимается этим делом. Не исключено, что в разговоре он поделится со мной кое-какими сведениями, которые смогут вас заинтересовать. Не приглашаю вас позавтракать: иду на ленч с двумя моими шефами.

Все это было не похоже на первую их встречу и беседу, пронизанную хорошим настроением и легким юмором.

У обоих было тяжело на сердце. Эта улица в Бронксе с итальянскими лавками и детворой, где жизнь текла, как в предместье, и где неуверенной походкой прогуливался старик, которого сегодня зверски сбили машиной…

Мегрэ хотел было зайти перекусить в кафетерий, но так как «Сент-Рейджи» был недалеко, решил заглянуть туда в бар. Он ничего не ожидал, разве что увидеть Мак-Джилла, который вроде бы заходит туда выпить коктейль.

В самом деле, тот оказался в баре в обществе очень хорошенькой женщины, Он заметил комиссара и, здороваясь, привстал.

Должно быть, потом он рассказал о нем своей даме, так как та с любопытством принялась разглядывать, Мегрэ, не переставая при этом курить сигарету, испачканную помадой.

То ли Мак-Джилл действительно ничего не знал, то ли обладал незаурядной выдержкой — казалось, он чувствует себя превосходно. Мегрэ пил коктейль в одиночестве, и потому Мак-Джилл, извинившись перед дамой, встал и подошел к комиссару с протянутой рукой:

— Я не сержусь, что вижу вас здесь: после того, что произошло вчера, мне хотелось поговорить с вами.

Мегрэ сделал вид, что не замечает его руки, и секретарь сунул ее в карман.

— Маленький Джон вел себя с вами грубо и, что еще хуже, бестактно. Поверьте, он не столько зол, сколько именно бестактен. Привык, что все ему подчиняются. Малейшее препятствие, малейшее противоречие раздражают его. Ну и, наконец, у него весьма своеобразное отношение к сыну. Это, если хотите, интимная, тайная сторона его жизни, которую он ревниво охраняет. Вот почему он рассердился, увидев, что вы против его желания занялись этим делом. Могу сказать по секрету, что после вашего приезда он перевернул вверх дном Нью-Йорк, чтобы отыскать Жана Мора. И отыщет — возможности у него есть. Конечно, во Франции, где вы могли бы ему как-то помочь, он не отказался бы от вашего участия в поисках. А здесь, в городе, которого вы не знаете…

Мегрэ сидел молча и никак не реагировал на эту речь.

— Короче говоря, я прошу вас…

— Принять ваши извинения, — бросил Мегрэ.

— И его — тоже.

— Это он поручил вам принести мне извинения?

— То есть…

— То есть вам почему-то не терпится заставить меня уехать.

— Если вы так это воспринимаете…

И тут Мегрэ, отвернувшись к стойке и взяв стакан, пробурчал:

— Я воспринимаю это так, как считаю нужным.

Когда он снова посмотрел в зал, Мак-Джилл уже сидел рядом с белокурой американкой; она о чем-то спрашивала его, но было ясно, что у него нет ни малейшего желания отвечать.

Мак-Джилл стал мрачен, и, выходя из бара, комиссар почувствовал, что тот за ним следит; в его взгляде была тревога и злоба.

Что ж, тем лучше!

В «Бервике» Мегрэ вручили телеграмму, пересланную из «Сент-Рейджи». А в холле на диване его терпеливо ждал Роналд Декстер.

Телеграмма гласила:

«Получил телеграфом самые успокоительные известия Жане Мора тчк объясню ситуацию вашем возвращении тчк отныне дело утратило смысл тчк рассчитываю ваше прибытие ближайшим пароходом искренним уважением Франсуа д'Окелюс»

Мегрэ сложил желтый листок и со вздохом спрятал в бумажник. Потом повернулся к печальному клоуну.

— Обедали? — спросил он.

— Я только что съел бутерброд с сосиской. Но если вы хотите, чтобы я составил вам компанию…

Совместный обед позволил комиссару открыть у этого странного детектива еще одну неожиданную черту. Желудок Декстера, до того худого, что самая узкая одежда болталась на нем как на вешалке, обладал необыкновенной емкостью.

Глаза его, едва он уселся за стойку кафетерия, загорелись, как у человека, который не ел уже несколько дней. Указывая на сандвичи с сыром и с ветчиной, он пролепетал:

— Вы позволите?

Он имел в виду отнюдь не один сандвич, а всю кучу и, заглатывая их, бросал по сторонам тревожные взгляды, словно опасаясь, что кто-то придет и помешает ему насыщаться.

Ел он, не запивая. Громадные куски исчезали у него во рту с поразительной быстротой, причем один кусок проталкивал другой, но Декстер не испытывал от этого неудобств.

— Кое-что я уже нашел, — все-таки удалось ему выговорить. Свободной рукой он порылся в кармане пальто, снять которое у него не было времени. Он положил на стойку сложенный листок бумаги. И пока комиссар его разворачивал, Декстер спросил:

— Ничего, если я закажу что-нибудь горячее? Здесь это недорого…

Это был всего-навсего проспект — когда-то такие проспекты актеры по окончании номера продавали в зрительном зале.

«Требуйте фотографии артистов».

И Мегрэ, который в те времена был завсегдатаем «При казино» около заставы Сен-Мартен, послышалось:

«Всего десять сантимов».

Это была даже не открытка, а просто пожелтевший лист плотной бумаги.

«J and J» — знаменитые музыканты, имевшие честь выступать перед всеми монархами Европы, а также персидским шахом».

— Только, умоляю, не испачкайте, — попросил клоун, принимаясь за яичницу с беконом, — мне ведь ее не отдали, а одолжили.

Одолжить бумажку, которую на улице никто бы не поднял, — эта мысль показалась Мегрэ забавной.

— Мне дал ее мой друг. Человек, которого я давно знаю, — он выступал в цирках как коверный. Знаете, это куда труднее, чем обычно думают. А он подвизался в этом амплуа больше сорока лет. Теперь он уже не встает с кресла — совсем старенький; вчера ночью я зашел к нему — он ведь почти не спит.

Декстер говорил с полным ртом и поглядывал на сосиски, которые заказал его сосед. Несомненно, он съел бы и их, и огромный кусок пирога, облитого синеватым кремом, который вызывал у Мегрэ тошноту.

— Сам он не знал «J and J»: он играл только в цирке. Но у него есть уникальная коллекция афиш, программ и газетных вырезок о цирковых и мюзик-холльных семьях. Он вам точно скажет, что такой-то тридцатилетний акробат — сын такого-то воздушного гимнаста, женившегося на внучке человека, который работал партерным в силовом номере и в тысяча девятьсот пятом году надорвался в лондонском «Палладиуме».

Мегрэ рассеянно слушал и разглядывал фотографию на желтом глянцевитом листке. А не мог ли бы тот старик рассказать ему про это фото? Изображение было скверным, отпечатано с таким крупным растром, что с трудом можно было разобрать лица.

Два человека, оба молоды, худы. Отличало их только то, что у одного — скрипача — были длинные волосы. Мегрэ был убежден, что это тот, кто впоследствии стал Маленьким Джоном.

Второй был в очках и с жидкими волосами; хотя он был еще молод, у него уже появились признаки облысения; закатив глаза, он дул в кларнет.

— Да, конечно, закажите сосиски, — предложил Мегрэ, не давая времени Роналду Декстеру заговорить.

— Вы наверняка думаете, что я голодал всю жизнь?

— Почему?

— Потому что это правда. Я всегда был голоден. Даже когда у меня были деньги. Я никогда не зарабатывал столько, чтобы наесться вволю. Пожалуйста, верните, мне эту бумагу — я обещал своему другу, что принесу ее назад.

— Я сейчас отдам ее переснять.

— О, я мог бы добыть и другие сведения, но только не сейчас. Мне и так пришлось упрашивать своего друга, чтобы он немедленно разыскал этот проспект. Мой друг прикован к креслу на колесиках и в полном одиночестве разъезжает по своей квартире, заваленной бумагами. Он уверял, что знает людей, которые могли бы сообщить нам с вами нужные сведения, но не захотел сказать, кто они. Думаю, он просто их не помнит. Ему нужно порыться в своих завалах. Телефона у него нет. А так как выходить он не может, это затрудняет дело. Но вы не беспокойтесь. «Ко мне придут… Ко мне придут… — повторял он. — Есть еще артисты, которые помнят старика Жермена и которые с удовольствием приходят поболтать с ним в его берлогу. Между прочим, у меня есть старая знакомая — когда-то она танцевала на проволоке, потом была ясновидицей в номере иллюзиониста и кончила тем, что стала гадалкой. Она приходит ко мне по средам. Заглядывайте иногда и вы. Как только что-нибудь найду для вас, дам знать. Но вы должны сказать мне всю правду. Речь ведь идет о книге про кафешантаны, не так ли? Сейчас уже есть книга о циркачах. Меня разыскали, все выспросили, взяли бумаги, а потом, когда книга вышла, мое имя даже не было упомянуто».

Мегрэ понял, с кем имеет дело, понял, что такого человека нельзя торопить.

— Будете ходить туда каждый день… — сказал он Декстеру.

— Я могу сходить еще кое-куда. Увидите, я достану все сведения, которые вам нужны. Но мне придется попросить у вас еще небольшую сумму. Вчера вы дали мне десять долларов, и я поставил их вам в счет. Вот, посмотрите. Нет, нет, я хочу, чтобы вы посмотрели!

И он вытащил засаленную записную книжку, на одной страничке было нацарапано карандашом:

«Получен задаток по делу „J and J“: 10 долларов».

— Сегодня я попрошу у вас только пять, а то рискую слишком быстро растратить все деньги. Потом я уже не посмею просить у вас еще, а без денег не смогу вам помочь. Может, пять — это слишком? Тогда дайте четыре.

Мегрэ дал пять и, протягивая деньги, почему-то внимательно оглядел клоуна, Старое пальто, ядовито-зеленая лента вместо галстука… Насытившись, Декстер не стал веселее, но взгляд его выражал бесконечную признательность и покорность, в которой было что-то тоскливое, щемящее. Такой взгляд бывает у собаки, которая нашла наконец доброго хозяина и умоляюще смотрит на него, надеясь увидеть на его лице одобрительное выражение.

В эту минуту Мегрэ вспомнились слова капитана О'Брайена. Вспомнился ему и старик Анджелино, который сегодня утром, как обычно, вышел на прогулку и был подло убит.

Мегрэ спросил себя, имеет ли он право…

Это продолжалось всего миг — мгновенное колебание. Ведь он навлекает на старого клоуна опасность.

«А вдруг его убьют?» подумал Мегрэ.

Ему припомнился кабинет в «Сент-Рейджи», разрезной нож, сломавшийся в нервных пальцах Маленького Джона, потом Мак-Джилл, который в баре рассказывал американке про Мегрэ.

Никогда еще, начиная расследование, он не находился в таком неопределенном, почти анекдотическом положении. Честно говоря, никто не поручал ему ничего расследовать. Даже старый г-н д'Окелюс, который был так настойчив в Мен-сюр-Луар, вежливо попросил его вернуться во Францию и не совать нос в чужие дела. Даже О'Брайен…

— Буду у вас завтра примерно в это же время, — сообщил Роналд Декстер, берясь за шляпу. — Не забудьте, пожалуйста, что рекламу я должен вернуть.

«J and J»…

Мегрэ остался один на какой-то неведомой улице и довольно долго блуждал с трубкой в зубах, засунув руки в карманы, пока наконец не увидел огни знакомого бродвейского кинотеатра; эти огни указали ему дорогу.

Вдруг ему почему-то очень захотелось написать г-же Мегрэ, и он направился к себе в гостиницу.

Глава 5

Между вторым и третьим этажами Мегрэ, не придавая своим мыслям никакого значения, внезапно подумал, что не хотел бы, чтобы человек типа, к примеру, капитана О'Брайена увидел бы, чем он занимался сегодня утром.

Даже люди, которые работали с ним долгие годы, как бригадир Люка, не всегда чувствовали, когда у него бывало такое настроение.

Да и знал ли он сам, чего ищет? Остановившись посреди лестницы между двумя этажами, глядя перед собой большими, ничего не выражавшими глазами, он был похож на человека, у которого прихватило сердце, — вот он и остановился где попало, стараясь принять беспечный вид, чтобы не вызывать жалости у прохожих.

Судя по количеству детей младше семи лет, которых он видел на ступеньках и площадках лестниц, в кухнях и в комнатах, этот дом после окончания уроков в школах превращался в настоящий детский муравейник. К тому же во всех углах валялись игрушки, сломанные самокаты, старые ящики из-под мыла с приделанными к ним колесиками — словом, всякий причудливый хлам, не представляющий ни малейшего интереса для взрослых, но драгоценный для ребятни.

В доме, в отличие от французских домов, привратницы не было, и это усложняло задачу комиссара. Нигде никакого списка жильцов, только в коридоре первого этажа коричневые почтовые ящики с номерами, некоторые — с пожелтевшими визитными карточками или с фамилиями, кое-как выгравированными на металлических пластинках.

Было десять утра — самое подходящее время, чтобы представить себе образ жизни этой трущобы. Чуть ли не каждая вторая дверь стояла настежь. В комнатах виднелись еще не причесанные женщины, занимавшиеся хозяйством, купавшие детишек, стряхивавшие в окна коврики сомнительной чистоты.

— Простите…

На него смотрели недоверчиво. За кого могли принимать этого высокого человека в тяжелом пальто и в шляпе, которую, разговаривая с женщинами, он всегда снимал? Наверное, за страхового агента или коммивояжера, предлагающего пылесосы новой марки. Он говорил с очень сильным акцентом, но это никого не удивляло; здесь жили не только недавно приехавшие итальянцы, но и поляки. И, похоже, чехи.

— Вы не знаете, живут еще в этом доме какие-нибудь люди, которые поселились здесь лет тридцать тому назад?

В ответ люди морщили лоб, потому что такого вопроса никак не ожидали. В Париже, например, на Монмартре или в квартале, где жил Мегрэ, наверно, не было дома, где он сразу же не нашел бы какой-нибудь старушки, или старичка, или супружеской четы, обосновавшейся там лет тридцать — сорок тому назад.

А тут ему отвечали:

— Мы здесь всего полгода…

Или год, или два. Максимум четыре.

Инстинктивно, сам не зная зачем, он задерживался перед раскрытыми дверями, заглядевшись на убогую кухню, в которую впихнули кровать, или в комнату, где жило четыре-пять человек Редко попадались люди, которые знали жильцов другого этажа. За Мегрэ увязались трое детей, старшему из них на вид было лет восемь — он, наверно, болел свинкой, судя по тому, что носил толстый компресс. Вскоре мальчуган осмелел и теперь уже опережал Мегрэ.

— Этот господин хочет знать, не живете ли вы здесь тридцать лет.

Мегрэ видел стариков, сидевших в креслах у окон, иногда подле клетки с канарейками; этих старикашек иммигранты вызывали из Европы, как только находили «job»[5]. Некоторые из них не знали по-английски ни слова.

— Я хотел бы узнать…

Широкие лестничные площадки представляли собой своего рода нейтральную территорию, куда сваливали все, что оказывалось ненужным; на площадке третьего этажа стирала худая рыжая женщина.

Именно здесь, в этих клетушках, обосновались по приезде в Нью-Йорк «J and J», и здесь Маленький Джон, который занимает ныне роскошные апартаменты в «Сент-Рейджи», жил несколько месяцев, а быть может и лет.

Было трудно представить, что на столь малом пространстве может вместиться столько людей, и все же духоты не чувствовалось; зато здесь больше, чем где бы то ни было, ощущалось безнадежное одиночество.

Доказательством тому служили молочные бутылки. На четвертом этаже Мегрэ остановился у одной из дверей, перед которой на коврике выстроились восемь полных бутылок с молоком.

Он хотел было обратиться с вопросом к мальчишке, который стал его добровольным чичероне, но как раз в эту минуту из соседней квартиры вышел мужчина лет пятидесяти.

— Вы не знаете, кто здесь живет?

Человек молча пожал плечами, как бы говоря, что это его не касается.

— Откуда мне знать?

— Мужчина или женщина?

— Кажется, мужчина.

— Старик?

— Смотря что вы называете старостью. Пожалуй, моих лет… Нет, не знаю. Он переехал в этот дом всего месяц назад.

Какой он был национальности, откуда приехал — это никого не интересовало, и его сосед, не обращая внимания на бутылки с молоком, начал спускаться по лестнице; тревожно оглянувшись на странного посетителя, задававшего нелепые вопросы, он отправился по своим делам.

Может быть, жилец этой комнаты уехал куда-то, забыв предупредить молочника? Допустим. Но ведь люди, живущие в такой казарме, — бедняки, у которых каждый грош на счету. Может быть, он там, за дверью? Живой или мертвый, больной или умирающий, он будет там лежать, и никому не придет в голову позаботиться о нем.

А побеспокоился бы кто-нибудь о нем, если бы он кричал, звал на помощь?

Где-то упражнялся на скрипке ребенок. Было почти невыносимо слышать одну и ту же фальшивую фразу, повторявшуюся до бесконечности, понимать, что этот неповоротливый смычок способен извлечь из инструмента только одну жалобную ноту.

Последний этаж.

— Простите, сударыня, не знаете ли вы в этом доме кого-нибудь, кто…

Ему рассказали про какую-то старуху; по слухам, она жила здесь долго и умерла два месяца назад, когда поднималась по лестнице, держа в руках сумку с продуктами. Но, может быть, она не прожила здесь тридцати лет?

В конце концов Мегрэ почувствовал, что его стесняет этот мальчик, преисполненный самых благих намерений и не отводивший от него испытующего взгляда, словно он пытался разгадать тайну этого иностранца, неожиданно возникшего в его мире.

Ладно! Пора было спускаться. Мегрэ остановился раскурить трубку, а сам продолжал вбирать в себя здешнюю атмосферу; он представлял себе молодого человека, белокурого, щуплого, — он поднимался по этой самой лестнице со скрипкой под мышкой, а другой, волосы у которого уже поредели, играл на кларнете, сидя у окна и глядя на улицу.

— Хэлло!

Мегрэ нахмурился. Должно быть, он изрядно переменился в лице, потому что человек, который поднимался ему навстречу, — а это, конечно, был О'Брайен, — только улыбнулся ласково и тонко, как улыбаются рыжие, и звонко расхохотался.

Из какой-то странной стыдливости Мегрэ смутился и неловко пробурчал:

— Я думал, вы не занимаетесь этим делом.

— А кто вам сказал, что занимаюсь?

— Не скажете ли вы, что пришли навестить родню?

— Primo[6], ничего невозможного в этом не было бы — родня бывает разная.

Капитан был в хорошем настроении. Понял ли он, зачем Мегрэ пришел в этот дом? Во всяком случае, ему стало ясно, что у его французского коллеги сегодня утром были какие-то переживания; это его тронуло, и он смотрел на Мегрэ более дружески, чем обычно.

— Не буду с вами хитрить. Я искал вас. Пойдемте отсюда.

Мегрэ уже спустился этажом ниже, но вдруг спохватился, поднялся на несколько ступенек и дал серебряную монетку мальчику, который не подумал сказать «спасибо».

— Ну как, начали уже понимать, что за город Нью-Йорк? Бьюсь об заклад, сегодня утром вы разобрались в нем лучше, чем если бы целый месяц провели в «Сент-Рейджи» или в «Уолдорфе».

Оба машинально остановились на пороге и поглядели на лавчонку напротив, на портного, сына старика Анджелине, который орудовал утюгом, — у бедняков нет времени предаваться скорби.

Машина с эмблемой полиции остановилась в нескольких метрах от них.

— Я зашел к вам в гостиницу. Мне сказали, что вы рано ушли, и я сообразил, что найду вас здесь. Не думал только, что придется подниматься на пятый этаж.

Легчайший укол иронии, намек на то, что он обнаружил в этом тучном французском комиссаре некоторую чувствительность, пожалуй, даже сентиментальность.

— Если бы у вас были привратницы, как у нас, мне не надо было бы топать по всей лестнице.

— Вы думаете, что ограничились бы разговором с привратницей?

Они сели в машину.

— Куда поедем?

— Куда хотите. Сейчас это уже не имеет значения. Просто подвезу вас поближе к центру, чтобы этот квартал не омрачал вам настроение.

О'Брайен закурил трубку. Машина тронулась.

— Должен сообщить вам неприятную новость, дорогой комиссар.

Почему в голосе капитана чувствовалось нескрываемое удовлетворение?

— Жан Мора нашелся.

Нахмурив брови, Мегрэ повернулся и бросил на него пристальный взгляд.

— Неужели это ваши люди…

— Э, бросьте! Не будьте завистливым.

— Тут не зависть…

— А что?

— Просто это не согласуется со всем остальным, — закончил Мегрэ вполголоса, как бы про себя. — Нет. Тут что-то не то.

— Вот как! Неужели?

— А что, собственно, вас удивляет?

— Ничего. Скажите, что вы об этом думаете?

— Ничего я не думаю. Но если Жан Мора снова появился, если он жив…

О'Брайен кивнул головой.

— …то бьюсь об заклад, что он просто-напросто очутился вместе с отцом и Мак-Джиллом в «Сент-Рейджи».

— Браво, Мегрэ! Именно так оно и было. Несмотря на свободу личности, о которой я говорил вам, у нас все же есть кое-какие способы расследования, особенно если дело касается такой гостиницы, как «Сент-Рейджи». Так вот, сегодня утром в номер Маленького Джона был заказан лишний завтрак. Жан Мора был там — его поместили в большой спальне, которая находится перед кабинетом его отца.

— Его не допрашивали?

— Вы забываете, что у нас нет оснований для допроса. Ни один федеральный или еще какой-нибудь закон не обязывает пассажиров сразу же по прибытии бросаться в объятия отцов, а отец к тому же не сообщил в полицию об исчезновении сына.

— Один вопрос.

— При условии, если он не будет нескромным.

— Почему Маленький Джон, который, как вы говорите, тратит большие деньги на роскошный suite[7] в «Сент-Рейджи», на пятикомнатные апартаменты, занимает комнатушку вроде тех, в каких живет во Франции прислуга, и работает за простым деревянным столиком, тогда как его секретарь восседает за дорогим письменным столом красного дерева?

— Вас это в самом деле удивляет?

— Немножко.

— А у нас никого не удивляет, так же как, скажем, то, что сын одного миллиардера живет в Бронксе, откуда мы сейчас выедем, и каждый день ездит на службу подземкой, хотя мог бы иметь столько роскошных автомобилей, сколько пожелал бы. То, что вы сказали мне о Маленьком Джоне, всем известно. Это часть легенды о нем. Обо всех, кто сюда приехал, существуют легенды, а эта была отлично сделана, и популярные журналы охотно ее повторяют. Человек, ставший богатым и могущественным, воссоздал в «Сент-Рсйджи» комнату, в которой ютился, когда начинал, и живет просто, презирая роскошь дорогого номера. Ну а искренне ли это или Маленький Джон заботится о паблисити, это уже другой вопрос.

У Мегрэ невольно вырвалось:

— Это искренне.

— А-а!

Довольно долго оба молчали.

— Может быть, вам интересно ознакомиться с родословным древом Мак-Джилла, к которому вы как будто не питаете нежных чувств? Мне об этом рассказали случайно; запомните: полиция этим не занималась.

Эта постоянная двусмысленность, пусть даже шутливая, раздражала Мегрэ.

— Слушаю.

— Он родился двадцать восемь лет назад в Нью-Йорке, возможно, в Бронксе, родители неизвестны. Несколько месяцев — сколько именно, не знаю — находился в детском приюте в предместье Нью-Йорка. Оттуда его забрал какой-то человек, объявивший, что хочет позаботиться о нем, и представивший необходимые справки о своем поведении и материальном положении…

— …и которого звали Маленький Джон…

— …и которого тогда еще не называли Маленьким Джоном; он только-только приобрел по случаю небольшую граммофонную фабрику. Ребенка доверили некой даме по фамилии Мак-Джилл, шотландке, вдове служащего похоронного бюро. Дама эта вместе с ребенком покинула Штаты и отправилась в Канаду, в Сент-Джером. Юный Мак-Джилл учился в Монреале; этим и объясняется, что он говорит по-французски так же хорошо, как по-английски. Затем, когда ему было уже лет двадцать, он исчез из виду; а полгода тому назад снова появился в качестве личного секретаря Маленького Джона. Вот все, что мне известно, но я не поручусь за точность этих россказней. Ну а что вы собираетесь делать теперь?

Он улыбнулся своей невыносимо доброжелательной улыбкой; его иезуитская физиономия не выражала ничего.

— Посетите своего клиента? Ведь, в конце концов, к вам обратился молодой Мора, и он…

— Не знаю.

Мегрэ был в бешенстве. Теперь его интересовал уже не Жан Мора с его треволнениями, но Мора-отец, Маленький Джон, а также дом на Сто шестьдесят девятой улице, некая кафешантанная программка и, наконец, старый итальянец по имени Анджелино Джакоми, которого, когда он переходил через дорогу, задавили, как собаку.

Конечно, он пойдет в «Сент-Рейджи», потому что не может поступить иначе. Несомненно, там ему опять скажут, что в его услугах не нуждаются, предложат чек и билет до Франции.

Разумнее всего было бы вернуться так же, как он приехал, и до конца дней своих остерегаться всех молодых людей и всех д'Окелюсов, вместе взятых.

— Я подвезу вас туда?

— Куда?

— К «Сент-Рейджи».

— Пожалуйста.

— Может, увидимся сегодня вечером? Думаю, что смогу пообедать с вами. Если вы мне звякнете, заеду за вами в гостиницу или куда скажете. Сегодня в моем распоряжении все машины нашего начальства. Может, выпьем за ваш отъезд?

Но глаза его говорили «нет». Он так хорошо понимал Мегрэ! И все же считал своим долгом защищаться от любых переживаний с помощью шуточек.

— Желаю удачи!

Теперь предстояло самое тяжелое, самое неприятное. Мегрэ мог бы предсказать чуть ли не в подробностях, как все будет. Никаких неожиданностей, ничего интересного, но он чувствовал, что не имеет права от этого уйти.

Как и по приезде в Нью-Йорк, он обратился в регистратуру…

— Соедините меня, пожалуйста, с мистером Джоном Мора.

Служащий регистратуры был уже в курсе, судя по тому, как невозмутимо он сказал в трубку:

— Мистер Мак-Джилл? Здесь спрашивают мистера Джона Мора… Думаю, что да. Сейчас спрошу… Ваша фамилия, сэр?

Комиссар назвал себя.

— Да, он…

Понятно. Его проводят. Итак, Мак-Джилл тотчас же понял, что это он. Рассыльный снова проводил его. Он узнал этаж, коридор, номер.

— Войдите!

И Мак-Джилл, улыбающийся без всякой задней мысли, Мак-Джилл, у которого, казалось, гора с плеч свалилась, пошел к нему навстречу и протянул руку, словно не помня, что накануне Мегрэ не принял ее.

Так как Мегрэ снова не подал руки, он беззлобно воскликнул:

— Все еще сердитесь, дорогой комиссар?

Ну-ну! Раньше он говорил «господин комиссар», и эта фамильярность, вероятно, возникла не без, причины.

— Вот видите, мы с патроном были правы, а вы ошибались. Но к делу! Поздравляю вас — полиция работает недурно. Ведь вы тут же узнали о возвращении блудного сына.

Он открыл дверь в соседнюю комнату. Там вместе с отцом сидел Жан Мора. Он увидел комиссара и покраснел.

— Ваш друг Мегрэ, — объявил Мак-Джилл, — хочет с вами поговорить. Вы не против, патрон?

Маленький Джон тоже вышел в кабинет, но ограничился тем, что только кивнул комиссару. А молодой человек подошел к Мегрэ и пожал ему руку; вид у него был сконфуженный, ему явно было неловко.

— Простите меня, — глядя в сторону, пролепетал он.

Мак-Джилл держался по-прежнему непринужденно и весело, а Маленький Джон, напротив, выглядел озабоченным и усталым. Должно быть, он не спал всю ночь. У него был блуждающий взгляд, и, чтобы подбодриться, ему пришлось закурить одну из тех толстых сигар, которые изготовлялись специально для него и были украшены его вензелем. Когда он зажигал спичку, рука его чуть дрожала. Должно быть, он тоже хотел, чтобы эта неизбежная комедия поскорее кончилась.

— За что вы просите прощения? — спросил Мегрэ, прекрасно понимая, что этого вопроса ждут.

— За то, что я так подло бросил вас. Знаете, среди журналистов, которые поднялись на борт, оказался один парень, с которым, я познакомился в прошлом году. У него в кармане была бутылка виски, и он во что бы то ни стало решил отпраздновать мой приезд.

Мегрэ не спросил его, где именно они встретились и пили, так как знал, что все это — выдумка чистой воды, подсказанная молодому человеку Маленьким Джоном или Мак-Джиллом.

Скорее всего, Мак-Джиллом, у которого в продолжение рассказа его ученика вид был чересчур уж равнодушный, чересчур отсутствующий, словно у профессора, старающегося не подсказывать любимому студенту.

— С ним в такси были его подружки.

Как это не похоже на правду — журналист, приехавший по долгу службы в десять утра с дамами! Они даже не дали себе труда придумать что-нибудь более правдоподобное! Чтобы отделаться от него, они сплели эту историю, не заботясь о том, поверит он или нет. Да и зачем? Разве он здесь теперь не лишний?

Любопытно: Жан Мора выглядел совсем не таким усталым, как его отец. Похоже, он отлично выспался и казался скорее сконфуженным, чем взволнованным.

— Я, конечно, должен был предупредить вас. Я искал вас на палубе.

— Нет!

Зачем Мегрэ это сказал?

— Да, правда, я вас не искал. Я слишком долго был серьезным во время плавания. До последней ночи я не осмеливался пить при вас. Помните? Я даже не извинился тогда перед вами.

Как и накануне, Маленький Джон расположился у окна, привычным жестом приоткрыв занавеску.

Мак-Джилл ходил по комнате с таким видом, словно беседа не больно-то его интересует, и даже позволил себе затеять какой-то банальный телефонный разговор.

— Что было потом, не помню, — закончил Жан Мора. — В первый раз в жизни я был вдребезги пьян. Мы заезжали в уйму разных мест и пили с уймой людей, которых я теперь не узнал бы.

— В «Данки-баре»? — спросил Мегрэ, с иронией глядя на Мак-Джилла.

— Не помню… Очень может быть… Мы поехали на party[8] к знакомым этого моего приятеля…

— За город?

На этот раз молодой человек бросил быстрый взгляд на секретаря, но, так как тот стоял к нему спиной, Жану пришлось отвечать по собственному разумению.

— Да… — сказал он. — За город… Мы ездили туда на машине.

— И вернулись только вчера вечером?

— Да.

— Вас привезли?

— Да. Нет… Я хочу сказать, привезли в город.

— А не в гостиницу?

Снова взгляд, брошенный на Мак-Джилла.

— Нет. Не в гостиницу… Я сам так захотел: мне было стыдно.

— Полагаю, вы больше не нуждаетесь в моих услугах?

На этот раз в поисках поддержки Мора оглянулся на отца, и странно было видеть, что Маленький Джон, человек столь энергичный, не принимает участия в этой сцене, словно все это его не касается. А ведь речь шла о его сыне, которому он писал такие нежные письма, что их можно было принять за любовные!

— У меня был долгий разговор с отцом…

— И с господином Мак-Джиллом?

Жан не ответил ни «да», ни «нет». Чуть было не стал отпираться, но раздумал и снова понес свое:

— Мне очень неудобно, что я заставил вас из-за своих детских страхов совершить такое путешествие. Представляю себе, как вы были обеспокоены… И не знаю, простите ли вы меня когда-нибудь за то, что я бросил вас и не давал о себе знать.

Он, казалось, тоже был удивлен поведением своего отца, которого взглядом просил о помощи.

Но Мак-Джилл снова взял все в свои руки.

— Патрон, вам не кажется, что настало время уладить наши дела с комиссаром?

Тут Маленький Джон обернулся, мизинцем стряхнул пепел с сигары и подошел к столу красного дерева.

— Полагаю, — заговорил он, — что уладить их будет нетрудно. Прошу прощения, господин комиссар, что встретил вас не слишком любезно. Я благодарен вам за то, что вы были так заботливы по отношению к моему сыну. Прошу вас попросту принять от меня чек, который вам вручит мой секретарь и который будет лишь ничтожным возмещением за все те неприятности, что мы с сыном причинили вам.

Мгновение он колебался — несомненно решал, надо ли протянуть комиссару руку. Наконец довольно сухо поклонился и направился к двери в соседнюю комнату, сделав Жану знак следовать за ним.

— До свидания, господин комиссар, — сказал молодой человек, быстро пожав руку Мегрэ.

И, казалось, с полной искренностью прибавил:

— Видите, я уже не боюсь.

Он улыбнулся. Это была довольно бледная улыбка, словно у выздоравливающего. Потом он вслед за отцом скрылся в соседней комнате.

Чек был уже выписан: он был в чековой книжке, лежавшей на столе. Не присаживаясь, Мак-Джилл оторвал его и протянул Мегрэ: быть может, он ожидал, что тот откажется.

Мегрэ равнодушно взглянул на цифру: две тысячи долларов. Потом аккуратно сложил и спрятал чек в бумажник, сказав:

— Благодарю вас.

Вот и все. Он отбыл повинность. Комиссар направился к выходу, не попрощавшись с Мак-Джиллом, тот проводил его до двери и закрыл ее за ним.

Несмотря на свое отвращение к коктейлям и к нелепо роскошным заведениям, Мегрэ зашел в бар и выпил два «манхеттена».

После этого он пешком отправился к себе в гостиницу, причем по дороге качал головой и шевелил губами, как человек, в котором идет длительная внутренняя борьба.

Клоун, кажется, обещал ему, что наверняка будет в «Бервике» в тот же час, что и вчера.

Тот действительно сидел там на диванчике, но взгляд у него был такой печальный, лицо такое скорбное, что сомневаться не приходилось: он уже выпил.

— Я знаю, вы сочтете меня подлецом, — заговорил он вставая. — И окажетесь правы: я и впрямь подлец. Я знал, что будет, и все-таки не смог удержаться.

— Вы завтракали?

— Нет еще. Но я не хочу есть. Нет, как ни невероятно это может вам показаться, я не хочу есть, потому что мне очень, очень стыдно. Лучше бы мне не показываться вам на глаза в таком состоянии. А ведь я выпил всего две стопочки. Две стопочки джина. Заметьте — я выбрал джин, потому что он послабей. А то бы я выпил шотландского виски. Я очень устал и сказал себе: «Роналд, ты выпьешь джину, одну стопку…» А вместо этого выпил три… Кажется, я сказал «три»?.. Не знаю… Я отвратителен, и в этом виноваты ваши деньги. Выставьте вы меня за дверь… Или нет, подождите — у меня кое-что есть для вас. Постойте. Что-то важное, сейчас вспомню… Лучше бы нам выйти на воздух. Давайте выйдем, глотнем воздуху.

Он сопел, сморкался.

— Я все-таки перехвачу кусочек. А потом скажу вам… Минуточку… Ах, да… Вчера вечером я опять зашел к моему другу. К Жермену. Помните его? Бедняга Жермен! Представьте себе человека, который жил полной жизнью, объездил с цирковыми труппами весь мир, а теперь прикован к креслу на колесиках. Согласитесь, лучше уж смерть… Господи, что это я несу? Не подумайте, что я желаю ему смерти. Но если бы со мной случилось такое, я бы лучше умер. Вот что я хотел сказать… Так вот, я был прав, когда говорил, что Жермен сделает для меня все. Этот человек даст себя на куски изрезать ради ближнего своего. На вид он совсем не такой. Он ворчун. Его можно принять за старого эгоиста. А он целыми часами копался в своих досье, чтобы разыскать следы «J and J». Смотрите, я принес еще один документ.

Он бледнел, зеленел, скорбно рылся у себя в карманах и, казалось, вот-вот разразится рыданиями.

— Я заслуживаю…

Но нет. Ничего такого он не заслуживал, потому что в конце концов отыскал документ под носовым платком.

— Бумага довольно грязная. Но вы разберетесь.

На сей раз это была тридцатилетней давности программа турне по провинции. Большущими буквами была напечатана фамилия шантанной певички, чья фотография красовалась на обложке; дальше следовали другие фамилии — пары эквилибристов, комика Робсона, ясновидящей Люсиль и, наконец, в самом низу — музыкальные эксцентрики «J and J».

— Хорошенько запомните фамилии. Робсон погиб в железнодорожной катастрофе лет десять — пятнадцать тому назад — точно не помню. Мне рассказал про это Жермен. Помните, вчера я говорил, что у Жермена есть старая приятельница, которая навещает его по средам? Правда ведь трогательно, как по-вашему? А знаете, между ними никогда ничего такого не было!

Он снова расчувствовался.

— Я ее никогда не видел. Кажется, в те времена она была очень худой и очень бледной — такой худой и бледной, что ее прозвали Ангелом. Ну, а теперь она так толста, что… Мы сейчас перекусим, хорошо?.. Не знаю, виноват ли тут джин, только у меня спазмы… Отвратительно это — опять просить у вас денег… Так о чем бишь я говорил?.. Ангел, Люсиль… Старая приятельница Жермена… Сегодня как раз среда. Она наверняка будет у него часов в пять. И как всегда, принесет ему пирог. Клянусь вам, что я и не притронусь к нему, если мы с вами пойдем туда. Дело в том, что эта старая женщина, которую прозвали Ангелом и которая каждую среду приносит Жермену пирог…

— А вы предупредили вашего друга о нашем приходе?

— Я ему сказал, что, может быть… Я могу зайти за вами в половине пятого. Это довольно далеко, особенно если ехать подземкой — надо будет делать пересадку.

— Идемте!

Мегрэ внезапно решил не отпускать клоуна — уж очень тот был мрачен; он накормил его, увел к себе в гостиницу и уложил на зеленом плюшевом диване.

После этого, как и накануне, написал длинное письмо г-же Мегрэ.

Глава 6

Мегрэ поднимался за клоуном по скрипучей лестнице; Декстер, бог весть почему, решил идти на цыпочках, и комиссар поймал себя на том, что следует его примеру.

Печальный человек проспался после джина, и, хотя лицо у него было помятое, а язык заплетался, он оставил свой жалобный тон и заговорил чуть более твердым голосом.

Декстер дал шоферу такси адрес в Гринич Виллидж, и Мегрэ обнаружил, что в самом сердце Нью-Йорка, в нескольких минутах езды от небоскребов, посреди большого города, существует маленький, почти провинциальный городок с домиками не выше, чем в Бордо или Дижоне, с лавочками, тихими улочками, по которым можно гулять, и жителями, которых, казалось, нисколько не интересовал окружавший их город-гигант.

— Здесь, — объявил Декстер.

Тут Мегрэ почувствовал в его голосе нечто вроде робости и внимательно поглядел на своего спутника в пальто цвета мочи.

— Вы уверены, что предупредили его о моем посещении?

— Я сказал, что вы, может быть, придете.

— И что говорили обо мне?

Клоун замялся — Мегрэ этого и ожидал.

— Я хотел сказать вам об этом… Я не знал, как приступить к разговору, потому что Жермен стал довольно нелюдимым. Кроме того, когда я пришел к нему в первый раз, он мне налил две-три стопочки. И я толком уже не помню, что я ему рассказывал, — кажется, что вы очень богатый человек и ищете сына, которого никогда не видели. Не сердитесь на меня. Я ведь хотел как лучше. В конце концов он расчувствовался и, наверное, поэтому не стал мешкать с поисками.

Вот идиот! Комиссар пытался представить себе, что мог выдумать про него клоун после нескольких рюмок.

А Декстер, пока они поднимались в квартиру бывшего коверного, казалось, пребывал в нерешительности. Кто знает, не способен ли он соврать — соврать даже Мегрэ? Нет, вряд ли — ведь и фотография, и программка налицо.

Полоска света под дверью. Чуть слышны голоса. Декстер шепчет:

— Стучите. Звонка нет.

Мегрэ постучал. Голоса смолкли. Чей-то кашель. Стук чашки, поставленной на блюдечко.

— Войдите!

Казалось, они переступили некую границу, хотя ею был всего-навсего дырявый коврик, совершили бесконечно долгое путешествие во времени и пространстве и очутились не в Нью-Йорке, недалеко от небоскреба, на вершине которого вспыхивали огни рекламы, озарявшие небо Манхеттена. Похоже, они возвратились в эпоху, когда электричества еще не было.

Можно было поклясться, что комната освещается керосиновой лампой: это впечатление возникало благодаря красному шелковому плиссированному абажуру торшера.

Светлый круг падал лишь на середину комнаты, и в этом кругу, в кресле на колесиках, сидел старик, который когда-то был очень толст, да и сейчас отличался тучностью — он занимал все кресло целиком, — но теперь он стал таким дряблым, что, казалось, из него внезапно выкачали воздух. Седые волосы, очень редкие и длинные, свисали по бокам его голого черепа; вытянув шею, старик поверх очков смотрел на вошедших.

— Извините, что побеспокоил вас, — произнес Мегрэ, за спиной которого прятался клоун.

В комнате находилась еще старуха, такая же тучная, как и Жермен, краснолицая, с подозрительно белокурыми волосами; она улыбалась грубо накрашенным ртом.

Уж не попали ли они в музей восковых фигур? Нет. Эти фигуры двигались, а на маленьком столике, рядом с нарезанным пирогом, стояли две чашки с чаем, от которых шел пар.

— Роналд Декстер сказал, что сегодня вечером я могу получить интересующие меня сведения.

Стены, сплошь увешанные афишами и фотографиями, были не видны. На самом почетном месте красовался шамберьер (Шамберьер — длинный кнут, употребляемый в цирке или в манеже) с рукояткой, украшенной разноцветными лентами.

— Люсиль, подайте, пожалуйста, господам стулья.

Голос, конечно, остался таким же, как в те времена, когда этот человек выходил на манеж, объявлял коверных и рыжих; этот голос странно звучал в тесной комнатушке, такой захламленной, что бедной Люсиль трудненько было освободить два черных стула, обитых красным бархатом.

— Да, этот юноша знавал меня когда-то… — произнес старик, Прямо начало стихотворения! Прежде всего, Декстер в глазах старого циркача был «юношей». И, кроме того, он был тем, кто «знавал меня когда-то», а не тем, «кого я когда-то знавал»…

— Я знаю, что вы в трудном положении. Если бы ваш сын проработал в цирке хотя бы несколько недель, вам достаточно было бы сказать: «Жермен, это было в таком-то году. Он принимал участие в таком-то номере. Выглядел таким-то и таким-то», И Жермену даже не пришлось бы копаться в своих архивах.

И он указал на кипы бумаг, лежавших всюду — на столах и стульях, на полу и даже на кровати, так как Люсиль вынуждена была положить их туда, чтобы освободить два стула.

— У Жермена все здесь.

Он постучал себя по лбу указательным пальцем.

— Но так как речь идет о кафешантанах, я говорю вам: «Вы должны обратиться к моему старому другу — к Люсиль. Она здесь. Она слушает вас. Соблаговолите адресоваться к ней».

У Мегрэ погасла трубка, а ему сейчас так надо было затянуться, чтобы освоиться с обстановкой. Он держал трубку в руке, и вид у него был, наверное, довольно растерянный, потому что тучная дама опять улыбнулась ему — улыбка казалась кукольной на ее грубо раскрашенном лице — и сказала:

— Можете курить. Робсон тоже курил трубку. Я тоже покуривала несколько лет после его смерти. Может быть, вы меня не поймете, но это как-то приближало меня к нему.

— Вы создали очень интересный номер, — из вежливости пробормотал комиссар.

— Откровенно говоря, лучший в этом жанре. Это вам всякий скажет. Робсон был неподражаем. Как он умел держаться! Вы не можете себе представить, что значит в нашей профессии умение держаться. Он одевался на французский манер — облегающие штаны до колен и черные шелковые чулки. Икры у него были умопомрачительно красивы. Одну минуточку!

Она порылась не в сумочке, а в шелковом мешочке с серебряной застежкой и вытащила оттуда фотографию, рекламную фотографию своего мужа в наряде, который она только что описала, — черная полумаска, нафабренные усы: напружинив ноги, он протягивал палочку — волшебную палочку! — к невидимым зрителям.

— А вот я в те времена.

Женщина неопределенного возраста, тоненькая, грустная, прозрачная, положив подбородок на сжатые руки и приняв самую неестественную позу, смотрела куда-то в беспредельность ничего не выражающим взглядом.

— Мы, можно сказать, объездили весь мир. В некоторых странах Робсон надевал на свой костюм красный шелковый плащ, и, когда в номере «Волшебный гроб» на него падали красные лучи прожектора, в нем и впрямь появлялось нечто сатанинское. Я надеюсь, вы верите в передачу мыслей на расстоянии?

Было душно. Безумно хотелось глотнуть свежего воздуха, но на окнах висели плотные шторы из выцветшего плюша, тяжелые, как театральный занавес. Как знать? Мегрэ подумал, что эти шторы скорее всего были вырезаны из какого-нибудь старого театрального занавеса.

— Жермен сказал, что вы ищете не то сына, не то брата.

— Брата, — торопливо ответил Мегрэ: он сообразил, что ни один из «J and J» по возрасту никак не мог быть его сыном.

— Я так и подумала. Я было не совсем поняла. Но ожидала увидеть пожилого человека. Кто из них ваш брат? Скрипач или кларнетист?

— Не знаю, сударыня. Мой брат исчез, когда был еще ребенком. Мы совсем недавно, и то случайно, напали на его след.

Это было смешно, отвратительно; тем не менее он не мог сказать правду этим людям, которые упивались всякой нелепицей. И все-таки он еще вел себя с ними по-божески, но дурак Декстер, отлично знавший, что все это сказки, казалось, не на шутку расчувствовался и даже начал всхлипывать.

— Сядьте ближе к свету — я хочу рассмотреть ваше лицо.

— Не думаю, чтобы мы с братом были похожи.

— Откуда вам знать? Ведь его похитили ребенком! Похитили!.. Еще не хватало! Теперь уж придется играть эту комедию до конца.

— По-моему, ваш брат — скорее всего Джоаким. Или нет, подождите… Верхней частью лица вы напоминаете Джозефа. А может быть, я просто путаю имена? Представьте себе, я всю жизнь путала имена… У одного были длинные белокурые волосы, как у девушки, почти такого же цвета, как мои.

— Наверное, это Джоаким, — сказал Мегрэ.

— Дайте подумать. Откуда вы знаете? Другой был довольно плотный и носил очки. Как странно! Мы прожили вместе с ними почти целый год, но кое-что совершенно изгладилось из памяти, а другое помнится, словно это было вчера. Мы все подписали контракт на турне по Южным штатам — Миссисипи, Луизиана, Техас. Это было очень тяжело: тамошние жители — сущие дикари. Некоторые являлись на представление верхом. Однажды во время нашего номера убили негра — уж не знаю, за что. Я стараюсь припомнить, с кем из них двоих была Джесси. Джесси или Бесси?.. Кажется, Бесси… Нет, Джесси! Точно, ее звали Джесси: однажды я обратила внимание, что они составляли три «J — Джозеф, Джоаким, Джесси…

Если бы Мегрэ мог не спеша задавать вопросы и получать на них точные ответы! Вместо этого приходилось выслушивать старческую болтовню и следить за бесконечными изгибами ее мыслей, которые, видимо, никогда не отличались последовательностью.

— Бедная малютка Джесси! Она была такая трогательная. Я взяла ее под свое покровительство — она ведь была в деликатном положении.

Что это означает — «деликатное положение»? В свое время, конечно, это разъяснится.

— Она была маленькая, тоненькая. Я в те времена тоже была маленькой, тоненькой, хрупкой, как цветочек. Вы знаете, меня называли Ангелом?

— Да, знаю.

— Это Робсон так меня звал. Не «мой ангел» — это банально, а просто — Ангел. Не знаю, улавливаете ли вы разницу. А Бесси, то есть Джесси, была совсем молоденькая. Сомневаюсь, было ли ей восемнадцать. И чувствовалось, что она несчастна. Не знаю, где они ее нашли. Я говорю «они», потому что не помню, кто ее нашел — Джозеф или Джоаким. Они все трое не расставались, так что никто ничего не понимал.

— А что она делала во время вашего турне?

— Ничего. Она не была артисткой. По-видимому, она была сирота — я никогда не видела, чтобы она кому-нибудь писала. Кажется, они увезли ее от смертного одра ее матери.

— И она ездила вместе с труппой?

— Она ездила с нами всюду. Ей приходилось несладко. Наш импресарио был грубиян. Вы его знали, Жермен?

— Его брат и сейчас еще в Нью-Йорке. На той неделе мне о нем рассказывали. Он продает программки на Медисон.

— Обращался он с нами хуже, чем с собаками. Я думаю, он с удовольствием кормил бы нас ради экономии скотским пойлом. Жили мы в трущобах, там было полно клопов. В конце концов, он бросил нас в пятидесяти милях от Нью-Орлеана, увезя с собой всю выручку, и только Робсон…

К счастью, она вдруг решила откусить кусочек пирога, и Мегрэ получил передышку. Но очень скоро Люсиль утерла губы кружевным платком и возобновила рассказ:

— «J and J» — простите, что я так говорю: ведь один из них ваш брат — я держу пари, что это Джозеф, — «J and J» как артисты были нам не чета, до «звезд» им было далеко — они значились в конце программ. Ничего стыдного в этом нет, простите, если я вас обидела… Зарабатывали они очень мало, собственно говоря, ничего, но проезд им оплачивали, питание тоже, если только можно назвать это питанием. Между тем с ними была Джесси. Надо было покупать ей билеты на поезд. И еду… Еду-то, впрочем, не всегда… Подождите, сейчас вспомню… Держу пари, что я слышу Робсона…

Ее громадная грудь вздымалась под корсетом, короткие пальцы дрожали.

— Простите, сэр. Полагаю, вы верите в бессмертие души? А то бы так не старались найти своего брата, которого, быть может, нет в живых. Я чувствую, Робсон мне что-то говорит. Я это знаю, я уверяю, что так оно и есть. Дайте мне собраться с мыслями, и он скажет мне все, что вы хотите узнать.

Клоун так разволновался, что тихонько застонал. Но, может быть, этот стон относился к пирогу, которого ему никто не подумал предложить?

Мегрэ сосредоточенно смотрел себе под ноги, ожидая, когда все это кончится.

— Да, Робсон… Я тебя слушаю… Жермен, выключите, пожалуйста, лишний свет…

Должно быть, оба они привыкли к спиритическим сеансам: не вставая с кресла на колесиках, Жермен протянул руку и, дернув шнурок, погасил одну из двух лампочек торшера.

— Да, я их вижу… У широкой реки… Кругом хлопковые плантации… Помоги мне еще немножко, Робсон, миленький, как помогал когда-то… Большой стол… Мы все сидим за этим столом, на почетном месте — ты… «J and J»… Постой… Она сидит между нами… Прислуживает толстая негритянка…

Клоун опять застонал, но она продолжала монотонным голосом, которым, должно быть, говорила в давние времена, когда была ясновидящей в номере своего мужа:

— Джесси очень бледна… Мы ехали на поезде… Ехали долго… Поезд остановился в открытом поле… Все ужасно устали… Импресарио отправился расклеивать афиши… «J and J» отрезают по куску мяса от своих порций и отдают Джесси…

Наверное, ей было бы легче рассказывать без этой потусторонней театральщины. Мегрэ так и подмывало сказать ей: «Мне нужны только факты… И говорите, пожалуйста, по-человечески».

Но если бы Люсиль заговорила по-человечески, а Жермен трезво оценил свои воспоминания — разве у них нашлись бы силы, чтобы жить?

— И всюду, где я их вижу, все то же самое… С нею оба, и оба отдают ей часть своей еды: у них же нет денег, чтобы оплатить полный обед…

— Вы сказали, что турне продолжалось целый год? Она сделала вид, что борется с собой, с трудом открыла глаза и пролепетала:

— Я что-то сказала?.. Простите, пожалуйста… Я была с Робсоном.

— Я спросил вас, сколько времени продолжалось турне.

— Больше года. Уезжали мы месяца на три, на четыре. Но это обычное дело. В дороге постоянно случается столько непредвиденного. К тому же деньги… Вечно оказывается, что заработано слишком мало, чтобы думать о возвращении. Ну и едешь дальше, из одного города в другой, а то и по деревням.

— А вы не знаете, кто из них был возлюбленным Джесси?

— Не знаю. Наверное, Джоаким. Это ваш брат, не правда ли? Я убеждена, что вы похожи на Джоакима. Он мне больше нравился, чем тот, другой, — он прелестно играл на скрипке. Нет, не на сцене — там-то он играл только фантазии. Но если мы случайно оставались дня на два в одной гостинице…

Мегрэ представил, как в деревянной гостинице, где-нибудь в Техасе или в Луизиане, она штопает мужу черные шелковые чулки. И представил эту Джесси, которая смиренно питалась тем, что уделяли ей двое мужчин.

— А вы не знаете, что с ними сталось?

— Я уже говорила вам, что труппа распалась в Нью-Орлеане, — ведь импресарио нас бросил. Мы с Робсоном сразу получили ангажемент: наш номер пользовался успехом. А как другие раздобыли деньги на дорогу, я уж и не знаю.

— И вы тотчас же вернулись в Нью-Йорк?

— Кажется, да. Точно не помню. Но помню, что я снова увидела одного из «J» в конторе импресарио на Бродвее. Наверное, это было вскоре по возвращении. Я потому так думаю, что на мне было одно из платьев, которые я носила во время турне. Кто же из них это был? Меня удивило, что он был один. Их всегда видели только вдвоем.

И вдруг Мегрэ совершенно неожиданно для присутствующих быстро поднялся с места. Ему казалось, что он и пяти минут не сможет больше пробыть в этой удушливой атмосфере.

— Простите за вторжение, — сказал он, обращаясь к старику Жермену.

— Если бы речь шла о цирке, а не о кафешантане… — повторял тот как испорченная пластинка…

— Возьмите мой адрес, — говорила Люсиль. — Я еще даю частные консультации. У меня небольшая клиентура — все очень порядочные люди, которые мне доверяют. Вам я могу сказать правду: мне по-прежнему помогает Робсон. Я не всем могу признаться в этом — есть люди, которые боятся духов.

Она протянула ему визитную карточку, которую он сунул в карман. Клоун бросил последний взгляд на пирог и взялся за шляпу.

— Еще раз спасибо!

Уф! Никогда еще Мегрэ не спускался по лестнице так быстро; выйдя на улицу, он вздохнул всей грудью: он чувствовал себя так, словно вернулся на землю, к людям, уличные фонари показались ему друзьями, с которыми он встретился после долгой разлуки. В лавках горел свет, шли прохожие; мальчик из плоти и крови прыгал на одной ножке по бровке тротуара.

Правда, рядом с ним еще шагал клоун, который улучил-таки момент и жалобно пролепетал:

— Я сделал все, что мог… Ну ясно — еще пять долларов!

Вечером Мегрэ снова обедал с О'Брайеном во французском ресторане. Придя в «Бервик», он узнал, что капитан звонил ему и просил передать, чтобы комиссар позвонил, когда вернется.

— Сегодня вечером я свободен, как и ожидал, — объявил О'Брайен. — Если вы не заняты, можем вместе пообедать и поболтать.

И вот уже больше четверти часа они сидят друг против друга, а О'Брайен еще ничего не сказал; заказывая обед, он ограничивался тем, что посылал Мегрэ улыбочки, иронические и в то же время удовлетворенные.

— Вы заметили, — спросил он наконец, разрезая великолепный кусок филе, — что за вами опять следят?

Комиссар нахмурился, но не потому, что это его встревожило, — он разозлился на себя, что не поостерегся.

— Я заметил это сразу же, как только зашел за вами в «Бервик». На сей раз это уже не Билл, а тот тип, который задавил старика Анджелино. Он и сейчас стоит у дверей.

— Мы увидим его, когда выйдем отсюда.

— Вот только не знаю, с какого времени он на посту… Вы сегодня выходили из гостиницы?

Тут Мегрэ поднял голову, так что О'Брайен перехватил его тревожный взгляд; комиссар с минуту подумал и, ударив кулаком по столу, воскликнул: «Черт!», что снова вызвало улыбку у его рыжего собеседника.

— Вы предприняли что-то, очень вас компрометирующее?

— Этот ваш тип, конечно, брюнет, сицилиец. Носит светло-серую шляпу, так ведь?

— Точно.

— Ну, в таком случае, это он был в холле гостиницы, когда мы с моим клоуном спустились вниз, — это было часов в пять. Мы столкнулись с ним в дверях.

— Стало быть, он следит за вами с пяти.

— А вы, господа из полиции, ничего не можете сделать, чтобы защитить человека? — не без иронии спросил Мегрэ.

— Это зависит от того, что ему угрожает.

— И вы защитили бы старика портного?

— Знай я тогда то, что знаю сейчас, — да.

— Прекрасно! Есть два человека, которых надо защитить, и я думаю, вы хорошо сделаете, если примете меры, прежде чем расправитесь с филе.

Он дал адрес Жермена. Потом вынул из кармана и протянул визитную карточку знаменитой ясновидящей.

— Здесь наверняка есть телефон.

— С вашего разрешения…

Ну и ну! Невозмутимый и хитроумный капитан больше не иронизировал и не толковал о пресловутой свободе личности.

О'Брайен говорил по телефону очень долго; воспользовавшись его отсутствием, Мегрэ подошел к окну и бросил взгляд на улицу. Напротив, на тротуаре, он увидел ту самую светло-серую шляпу, на которую обратил внимание в холле гостиницы; вернувшись на место, он выпил подряд два больших бокала вина.

Наконец О'Брайен вернулся, и у него хватило деликатности — или, может быть, хитрости? — не задавать никаких вопросов и снова спокойно приняться за еду.

— Итак, — пробурчал Мегрэ, которому кусок не шел в горло, — не очутись я здесь, старик Анджелино несомненно был бы жив.

Он ожидал возражений, надеялся их услышать, но О'Брайен произнес только:

— Возможно.

— Значит, если произойдут новые несчастные случаи…

— То это будет по вашей вине, так ведь? Вы так думаете? И я тоже так думаю с первого же дня. Вспомните наш обед в день вашего приезда.

— Стало быть, я должен оставить этих людей в покое?

— Сейчас уже слишком поздно…

— Что вы хотите этим сказать?

— Слишком поздно, потому что этим делом занялись и мы, потому что в любом случае, даже если вы выйдете из игры и завтра же отправитесь в Гавр или в Шербур, «они» все равно не будут чувствовать себя в безопасности.

— Маленький Джон?

— Понятия не имею.

— Мак-Джилл?

— Не знаю. Скажу сразу же, что это дело веду не я. Завтра или послезавтра, когда настанет время и когда пожелает мой коллега — ведь меня все это не касается, он сам себе хозяин, — я вам его представлю. Он славный человек.

— Вроде вас?

— Ничего подобного. Потому-то я и сказал, что он славный. Я ему только что звонил. Он хочет, чтобы я сейчас же дал ему более точные сведения о тех двух людях, которых он должен защищать.

— Это сумасшедшие, — буркнул Мегрэ.

— Как вы сказали?

— Сказал, что это сумасшедшие! А если и не настоящие сумасшедшие, так, во всяком случае, несчастные маньяки, которые рискуют поплатиться головой за свою болтливость, а болтали они, потому что хотели мне помочь. И в довершение всего, сам того не желая, я из-за этого дурака, плаксы-клоуна, разыграл, чтобы их растрогать, чувствительную сцену.

О'Брайен таращил глаза, изумляясь тому, как разволновался Мегрэ, как чеканил каждое слово, как яростно жевал.

— Вы, конечно, скажете мне, что ничего серьезного я не узнал и что игра не стоила свеч. Но, быть может, мы по-разному представляем себе полицейское расследование.

Ласковая улыбочка собеседника раздражала Мегрэ.

— Мой утренний визит в дом на Сто шестьдесят девятой улице тоже вас позабавил, не так ли? И уж наверняка вы расхохотались бы, если бы видали, как я там обнюхивал все углы и стучался во все двери в обществе какого-то мальчишки. Но хотя я в Америке всего несколько дней, утверждаю, что теперь о Маленьком Джоне и о другом «J» мне известно больше, чем вам, Это, конечно, вопрос темперамента. Вам нужны только факты, точные факты, так ведь? Ну а мне…

Внезапно он замолчал, видя, что его собеседник, несмотря на все усилия сдержаться, вот-вот расхохочется, и решил посмеяться вместе с ним.

— Простите… Только что я побывал в самом дурацком положении за всю жизнь… Вот послушайте.

Он рассказал про свой визит к старику Жермену и описал Люсиль и ее транс, очень может быть — притворный.

— Понимаете, почему я боюсь за них? — заключил он свою повесть. — Анджелино что-то знал, и его убрали. Может быть, Анджелино знал больше других? Это возможно. Но я целый час просидел у бывшего коверного. И там же была Люсиль.

— Ясно. И все же не думаю, чтобы им грозила какая-то опасность.

— Бьюсь об заклад, что вы, как и я, полагаете, что те люди ждут опасности со Сто шестьдесят девятой улицы. - Утвердительный кивок.

— Необходимо срочно узнать, жила ли эта Люсиль в том же доме напротив портняжной мастерской. И можно ли обнаружить в полицейских архивах следы трагического или несчастного случая, который произошел в этом доме лет тридцать тому назад?

— Здесь это сложнее, чем у вас. Особенно если эта трагедия не приобрела, так сказать, официального характера, если не было проведено расследование. Я знаю, что во Франции можно было бы в комиссариате полиции разыскать следы всех жильцов этого дома или упоминания об их смерти.

— Значит, вы тоже думаете…

— Ничего я не думаю. Повторяю, расследование веду не я. Меня бросили на другое дело, которое отнимет у меня несколько недель, если не месяцев. Сейчас мы выпьем коньяку, и я позвоню коллеге. Между прочим, я знаю, что сегодня он ездил в иммиграционное бюро. Там есть список всех, прибывших в Соединенные Штаты. Постойте… Вот что я записал на клочке бумаги.

Все те же небрежные жесты — О'Брайен как бы хочет умалить значение того, что сделал. А может, в этом больше скромности по отношению к Мегрэ, чем административной осторожности?

— Вот дата приезда Мора в Соединенные Штаты. Жоашен Жан Мари Мора, родился в Байонне, двадцать два года, скрипач. И название судна, давно уже не существующего: «Аквитания». Что касается второго «J», то речь тут может идти только о Жозефе Эрнесте Доминике Домале, двадцати четырех лет, родился тоже в Байонне. Записался не как кларнетист, а как композитор. Надеюсь, вы улавливаете разницу? Мне дали и другую справку — это, может быть, не так уж важно, но я думаю, что должен вам сказать. Через два с половиной года после прибытия в Америку Джоаким Мора, который теперь требует, чтобы его называли Джон Мора и который жил в Нью-Йорке на Сто шестьдесят девятой улице в известном вам доме, покинул Америку и отправился в Европу, где провел почти десять месяцев. Возвратился он на английском пароходе «Мултан». Не думаю, чтобы мой коллега потрудился запросить Францию. Но, зная вас…

Мегрэ подумал об этом в ту самую минуту, когда его собеседник упомянул Байонну. Мысленно он уже составил телеграмму в байоннскую полицию:

«Прошу срочно сообщить все сведения Жоашене Жане Мари Мора и Жозефе Эрнесте Доминике Домале выехавших Франции… году…»

Мысль заказать выдержанный арманьяк в бокалах, специально предназначенных для дегустации, принадлежала американцу. И он же первым закурил трубку.

— О чем вы думаете? — спросил он, видя, что Мегрэ сидит задумчиво и неподвижно, вдыхая аромат коньяка.

— О Джесси.

— И что вам неясно?

Это было похоже на игру: у одного вечная улыбочка, словно держащаяся на резинке для вящей предосторожности, у другого — притворно недовольная хмурая гримаса.

— Да вот: чьей матерью она была?

На секунду улыбка исчезла с лица рыжего капитана, и, пригубив коньяк, он произнес:

— Это зависит от свидетельства о смерти, так ведь?

Они поняли друг друга. И ни у одного из них не возникло желания развить свою мысль.

Мегрэ, однако, не смог удержаться и проворчал, изображая скверное настроение, хотя оно уже прошло:

— Если его найдут! Ведь ваша проклятая свобода личности не позволяет вам вести списки живых и мертвых!

О'Брайан ограничился тем, что кивнул официанту на пустые бокалы:

— Повторите! - И прибавил:

— А ваш бедный сицилиец, должно быть, умирает от жажды, стоя на тротуаре.

Глава 7

Было, конечно, уже поздно — около десяти. Часы Мегрэ остановились, а «Бервик», в отличие от «Сент-Рейджи», не простирал свою заботливость о постояльцах до того, чтобы повесить на стенах электрические часы. А впрочем, не все ли равно, который теперь час? В это утро Мегрэ не спешил. По правде говоря, никакого точного плана у него не было. С тех пор как он приехал в Нью-Йорк, его пробуждение впервые было встречено настоящим весенним солнышком, лучи которого проникали в спальню и в ванную комнату.

Кстати, именно из-за солнца он повесил зеркальце на оконную задвижку — так он делал по утрам, когда брился, в Париже, на бульваре Ришар-Ленуар, и, пока брил подбородок, на щеке его всегда играл луч солнца. Не ошибка ли думать, что большие города отличаются друг от друга, даже если речь идет о Нью-Йорке, который изображается а книгах в виде чудовищной мясорубки, перемалывающей людей?

И вот он, Мегрэ, в Нью-Йорке, и здесь есть и оконная задвижка — как раз на такой высоте, какая удобна для бритья, — и косой солнечный луч, который заставляет его жмуриться, а напротив, не то в канцелярии, не то в ателье, над ним хихикают две девушки в белых блузках.

В это утро ему пришлось трижды браться за бритье, так как два раза его отрывали телефонные звонки. В первый раз голос, казалось, доносился издалека; Мегрэ его как будто слышал не так давно, но узнать не мог.

— Алло! Комиссар Мегрэ?

— Ну да!

— В самом деле комиссар Мегрэ?

— Ну да!

— Комиссар Мегрэ у телефона?

— Да, черт побери!

Тут жалобный, почти трагический голос произнес:

— Это Роналд Декстер. Я очень огорчен, что пришлось вас побеспокоить, но мне совершенно необходимо с вами поговорить.

— Есть что-нибудь новенькое?

— Умоляю вас назначить мне встречу как можно скорее.

— Вы далеко от меня?

— Не очень.

— А это очень срочно?

— Очень.

— В таком случае приходите в гостиницу сейчас же и поднимайтесь ко мне в номер.

— Благодарю вас.

Мегрэ улыбнулся было, но по некотором размышлении решил, что в тоне голоса клоуна было что-то тревожное.

Не успел он снова намылить щеки, как телефон зазвонил опять. Мегрэ кое-как вытер лицо.

— Слушаю.

— Комиссар Мегрэ?

На этот раз говорили отчетливо, слишком отчетливо и с резким американским акцентом.

— Я у телефона.

— С вами говорит лейтенант Льюис.

— Слушаю вас.

— Мой коллега О'Брайен сказал, что мне было бы полезно как можно скорее связаться с вами. Не могу ли я встретиться с вами сегодня утром?

— Простите, лейтенант, но у меня остановились часы. Который теперь час?

— Половина одиннадцатого.

— Я охотно пришел бы к вам, но, к сожалению, минуту назад назначил свидание у себя в номере. Впрочем, возможно и даже скорее всего, что речь пойдет об интересующем вас деле. Вам нетрудно будет зайти ко мне в «Бервик»?

— Через двадцать минут буду у вас.

— Есть что-то новенькое?

Мегрэ был уверен, что его собеседник еще держал трубку у уха, когда он задал этот вопрос, но лейтенант притворился, что не слышит, и прозвучали гудки отбоя.

Двое сразу! Мегрэ оставалось только покончить с бритьем и одеться. Не успел он позвонить в room-service и заказать завтрак, как в дверь постучались.

Это был Декстер. Вид у него был такой, что Мегрэ, привыкший уже к его странностям, посмотрел на него с крайним изумлением.

Он никогда не видел, чтобы человек был так бледен. Клоун был похож на лунатика.

Но он не был пьян: на лице у него не было плаксивой гримасы, свидетельствовавшей об опьянении. Напротив, он, казалось, владел собой, и все же в нем было что-то странное.

Он застыл в дверях, похожий на актера из кинокомедии, который только что получил дубинкой по голове и, прежде чем рухнуть, еще какое-то время держится на ногах, глядя перед собой пустыми глазами.

— Господин комиссар… — начал он, еле ворочая языком.

— Войдите и закройте дверь.

— Господин комиссар…

Тут Мегрэ понял, что Декстер, хоть и не пьян, но после чудовищной попойки. Он чудом держался на ногах. Малейшее движение вызывало у него в голове килевую и бортовую качку одновременно, лицо морщилось от боли, а руки машинально искали опоры.

— Сядьте!

Клоун отрицательно покачал головой. Если бы он сел, его бы наверняка тут же сморил непобедимый сон.

— Господин комиссар, я подлец.

С этими словами он дрожащей рукой порылся в кармане куртки и выложил на стол сложенные купюры — американские банкноты. Комиссар посмотрел на них с удивлением.

— Здесь пятьсот долларов.

— Ничего не понимаю!

— Пять банкнот по сто долларов. Совсем новенькие. И не фальшивые, не беспокойтесь! Впервые в жизни я получил пятьсот долларов сразу. Вы это понимаете? У меня в кармане целых пятьсот долларов!

Метрдотель вошел с подносом, на котором были кофе, яичница с беконом, варенье, но Декстера, который страдал булимией (Ненормальное усиление аппетита) и всегда мечтал о какой-нибудь еде не меньше, чем о пятистах долларах, затошнило от запаха и вида еды. Он отвернулся с таким видом, словно его вот-вот вырвет.

— Не хотите чего-нибудь выпить?

— Водички.

Он выпил два, три, четыре стакана — один за другим, не переводя дыхания.

Капли пота сверкали на бледном лбу; он держался за стол, но все равно раскачивался всем своим длинным тощим телом.

— Скажите капитану О'Брайену, который всегда считал меня порядочным человеком и рекомендовал вам, что я подлец.

Он протянул Мегрэ банковые билеты:

— Возьмите их. Делайте с ними что хотите. Они мне не принадлежат. Сегодня ночью… Сегодня ночью…

Казалось, он собирается с силами, чтобы преодолеть самое трудное.

— …сегодня ночью я продал вас за пятьсот долларов. - Телефонный звонок.

— Слушаю… Что? Вы уже внизу?.. Поднимайтесь, лейтенант… Я не один, но это неважно.

— Это из полиции? — с горькой улыбкой спросил клоун.

— Не бойтесь. Можете говорить при лейтенанте Льюисе. Это друг О'Брайена.

— Пусть делают со мной что хотят. Мне все равно. Лишь бы поскорее.

Ноги под ним буквально подгибались.

— Входите, лейтенант. Рад познакомиться с вами. Вы знакомы с Декстером?.. Ну, неважно, его знает О'Брайен. Думаю, что он может рассказать нам нечто весьма любопытное. Садитесь, пожалуйста, вот в это кресло; Декстер будет рассказывать, а я пока перекушу.

Комната казалась почти веселой благодаря солнцу, заливавшему ее косыми лучами, в которых плясали золотые пылинки Мегрэ все-таки был не уверен, правильно ли он поступил, пригласив лейтенанта присутствовать при разговоре с Декстером. Ведь О'Брайен не солгал, когда сказал накануне, что лейтенант — человек совсем другого склада, нежели он.

— Счастлив познакомиться с вами, комиссар.

Но сказал это Льюис без улыбки. Чувствовалось, что он на работе; уселся в кресло, положил ногу на ногу, закурил сигарету и, хотя Декстер еще и рта не раскрыл, вытащил из кармана записную книжку и карандаш.

Это был среднего роста, ни толстый ни тонкий, интеллигентного вида мужчина — его можно было принять, например, за преподавателя; у него был длинный нос, очки с толстыми стеклами.

— Если нужно, можете записать мои показания, — произнес Декстер таким тоном, как будто уже прочитал свой смертный приговор.

Но лейтенант не шевельнулся; держа карандаш в руке, он смотрел на клоуна с поразительным хладнокровием.

— Было, наверное, часов одиннадцать вечера. Точно сказать не могу. Может быть, ближе к полуночи. Я зашел в бар поблизости от муниципалитета. Пьян не был. Клянусь, я не был пьян, можете мне поверить. Два человека облокотились на стойку рядом со мной, и я понял, что это не случайно, что они искали меня.

— Вы могли бы их опознать? — спросил лейтенант. Декстер посмотрел сперва на него, потом на Мегрэ, как бы спрашивая, к кому он должен обращаться.

— Они искали меня. Такие вещи чувствуешь. Я догадался, что они из банды…

— Из какой банды?

— Я очень устал, — произнес Декстер. — И если меня будут все время перебивать…

Мегрэ, уплетая яичницу, не смог сдержать улыбки.

— Они предложили мне выпить, и я понял, что они хотят что-то у меня выведать, Видите, я не пытаюсь ни обманывать вас, ни оправдывать себя. Я понимал также, что, если выпью, — я погиб, но все-таки выпил не то четыре, не то пять scotches[9] — точно не помню. Они говорили мне «Роланд», хотя я не назвал им своего имени. Потом повели меня в другой бар. Потом в третий, но на сей раз мы ехали на машине. И в этом баре мы все втроем поднялись в бильярдную, где никого не было. Я подумал, уж не собираются ли они убить меня. Один из них запер дверь на ключ и сказал мне: «Сядь, Роналд. Ты ведь бедняк, верно? И всю жизнь был бедняком. И если ты ничего не смог добиться в жизни, то лишь потому, что у тебя не было денег, не с чего было начинать». Вы сами, господин комиссар, видели, каким я бываю, когда выпью. Я вспомнил себя маленьким ребенком, вспомнил всю свою жизнь: я всегда был беден, всегда старался заработать хоть несколько долларов. И я заплакал.

Что мог записывать за ним лейтенант Льюис? А ведь он что-то писал в своей книжечке и при этом был так серьезен, как если бы допрашивал опаснейшего преступника, — Тут один из них — тот, что повыше, — вытащил из кармана банкноты, новенькие банкноты по сто долларов. На столе стояла бутылка виски и содовая. Не знаю, кто их принес, — не помню, чтобы в бильярдную заходил официант. «Пей, болван», — сказал мне тот тип. Я выпил. Потом он пересчитал билеты у меня на глазах, сложил их и сунул в карман моей куртки. «Видишь, мы с тобой по-хорошему. Тебя можно было бы выпотрошить другим способом — припугнуть: ты ведь трус. Но мы такие же бедняки, как ты, и решили, что лучше будет заплатить тебе. Понимаешь? Ну а теперь — к делу! Ты расскажешь нам все, что знаешь. Понятно?» Клоун посмотрел на комиссара своими блеклыми глазами и выговорил:

— Я сказал им все.

— Что вы им сказали?

— Всю правду.

— Какую правду?

— Что вам известно все.

Комиссар, все еще не понимая, нахмурился и в раздумье закурил трубку. Он спрашивал себя, рассмеяться ему или принять всерьез печального клоуна; такого чудовищного похмелья Мегрэ никогда прежде ни у кого не видал.

— Что мне, собственно, известно?

— Прежде всего, правда о «J and J».

— Да какая правда, черт возьми?

Несчастный малый посмотрел на него с таким глубоким изумлением, словно спрашивал себя, уж не играет ли Мегрэ с ним в прятки.

— Что Джозеф тот, который играл на кларнете, — был либо мужем, либо любовником Джесси. Вам это прекрасно известно.

— Вот как?

— И что у них был ребенок.

— Что-что?

— Джоз Мак-Джилл. Кстати, обратите внимание на имя — Джоз. И по времени сходится. Я видел, как вы сами подсчитывали. А Мора, то есть Маленький Джон, тоже был влюблен и ревновал. Он убил Джозефа. А может, потом убил и Джесси. Если только она не умерла с горя.

Теперь уже комиссар смотрел на клоуна в полном недоумении. А еще больше удивляло его, что лейтенант Льюис лихорадочно записывает за Декстером.

— Потом, когда Маленький Джон разбогател, его стали мучить угрызения совести, и он позаботился о ребенке, но никогда его не навещал. Даже наоборот — отправил в Канаду с некой миссис Мак-Джилл. Мальчишка, который взял себе фамилию старухи шотландки, понятия не имел о фамилии человека, который пришел к нему на помощь.

— Продолжай, — покорно вздохнул Мегрэ, в первый раз обращаясь к Декстеру на «ты».

— Вы это знаете лучше меня. Я рассказал им все. Мне необходимо было заработать пятьсот долларов, понимаете? Ведь оставалась же еще у меня капля порядочности! Маленький Джон тоже был женат. Во всяком случае, у него появился ребенок, которого он отправил учиться в Европу. Миссис Мак-Джилл умерла. А может, Джоз удрал от нее. Не знаю. Возможно, вы знаете, а мне не сказали. Но сегодня ночью я вел себя так, как будто вам известно все. Они давали мне виски большими стаканами. Можете мне не верить, но мне было так стыдно, что я решил идти до конца… На Сто шестьдесят девятой улице жил портной-итальянец, который знал всю историю от начала до конца и который, наверно, видел, как произошло убийство. В конце концов Джоз Мак-Джилл встретил его — как это произошло, не знаю, но, конечно, по чистой случайности. И тут он узнал правду о Маленьком Джоне.

Теперь Мегрэ благодушно попыхивал трубочкой с таким видом, с каким взрослые слушают занимательные рассказы детей.

— Продолжай.

— Мак-Джилл связался с какими-то подозрительными типами вроде тех, что поили меня сегодня ночью. Они решили начать шантажировать Маленького Джона. И Маленький Джон испугался. Когда они узнали, что из Европы приезжает его сын, они решили прижать папашу и, по прибытии судна, похитили Жана Мора, чтобы получить за него выкуп. Я не мог сказать им, каким образом Жан Мора очутился в «Сент-Рейджи». Может быть, Маленький Джон выложил кругленькую сумму? Может быть, разузнал, где прячут молодого человека? Ведь он далеко не дурак… Словом, я подтвердил, что вам известно все.

— И что их могут арестовать? — спросил Мегрэ и поднялся.

— Не помню. Думаю, что да. И что вам о них известно.

— О ком — о них?

— О тех, кто дал мне пятьсот долларов.

— А что они сделали?

— Сбили старика Анджелино, потому что Мак-Джилл понял: вы все раскроете. Вот и все. Можете арестовать меня.

Мегрэ отвернулся, чтобы скрыть улыбку, но лейтенант Льюис был серьезен, как папа римский.

— И что же они тебе на это ответили?

— Впихнули меня в машину. Я подумал, что они пристукнут меня в каком-нибудь глухом квартале, — кстати, и пятьсот долларов бы к ним вернулись. Но они просто-напросто высадили меня напротив муниципалитета и сказали…

— Что?

— «Иди проспись, идиот!» Что вы собираетесь делать?

— Сказать вам то же самое.

— Что-что?

— Повторяю: идите и проспитесь.

— И больше к вам не приходить?

— Как раз наоборот.

— Я вам все еще нужен?

— Возможно, понадобитесь.

— В таком случае…

Он со вздохом бросил искоса взгляд на пятьсот долларов.

— Дело в том, что одну-то сотню я разменял. Иначе я не смог бы добраться к себе даже подземкой. И сегодня я попрошу у вас не пять долларов, как всегда, а только один. Раз уж я стал подлецом…

— Что вы об этом думаете, лейтенант?

Вместо того чтобы расхохотаться, — а Мегрэ подмывало именно расхохотаться — коллега О'Брайена серьезно перечитал свои записи.

— Жана Мора велел увезти не Мак-Джилл.

— Само собой, черт побери!

— Вы это знаете?

— Я в этом убежден.

— А нам это известно достоверно.

У Льюиса был такой вид, словно он выиграл партию, подчеркнув различие между знанием американской полиции и простой убежденностью своего французского коллеги.

— Молодого Мора забрал с собой некий тип, который вручил письмо от отца.

— Знаю.

— И мы также знаем, куда увезли молодого человека. В Коннектикут, в коттедж, принадлежащий Мора-старшему, куда он уже несколько лет не заглядывал.

— А отец добился, чтобы Жана привезли к нему в «Сент-Рейджи».

— Откуда вы знаете?

— Догадываюсь.

— Мы догадок не строим. Через два дня тот же человек снова отправился за Мора-младшим.

— А это означает, — затянувшись, пробормотал Мегрэ, — что были какие-то причины для того, чтобы в течение двух дней молодой человек оставался вне игры.

Лейтенант поглядел на него с комическим изумлением.

— Тут можно усмотреть и некую связь, — продолжал комиссар. — А именно: молодой человек появился только после гибели старика Анджелино.

— И какой вывод вы из этого делаете?

— Никакого. Коллега О'Брайен может подтвердить, что я никогда никаких выводов не делаю. Он, несомненно, прибавит, что я никогда не думаю. Ну а вы-то думаете или нет?

Мегрэ спросил себя, не слишком ли далеко он зашел, но Льюис, после минутного размышления, ответил:

— Иногда. Когда у меня в руках достаточно серьезный материал.

— Ну а на данном этапе дело не стоит того, чтобы думать.

— А какого вы мнения о рассказе Роналда Декстера? Его ведь зовут Декстер, не правда ли?

— Я еще не составил мнения о его рассказе; но он меня здорово позабавил.

— Он сказал правду: по времени действительно так и получается.

— Не сомневаюсь. Это совпадает также и с отъездом Мора в Европу.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что Джоз Мак-Джилл родился за месяц до того, как Маленький Джон возвратился из Байонны. И что, с другой стороны, он родился через восемь с половиной месяцев после его отъезда.

— И что же из этого?

— А то, что он с успехом может быть сыном и того, и другого. Так что у нас есть выбор, как видите. Это очень удобно.

Извлечь из этого Мегрэ ничего не мог. Просто сцена с клоуном, пребывающим в состоянии похмелья, привела его в хорошее настроение, а надутый как индюк Льюис был прямо-таки создан для того, чтобы это настроение поддержать.

— Я приказал поднять за те годы все акты о смерти, которые могли бы относиться к Джозефу Домалю и к Джесси.

— Если только они умерли, — рявкнул Мегрэ.

— Но если они живы — где они?

— А где все триста квартиросъемщиков, которые в те же годы жили в доме на Сто шестьдесят девятой улице?

— Если бы Джозеф Домаль был жив…

— Ну-ну!

— …он, наверное, позаботился бы о своем сыне.

— Если только это его сын.

— Но мы обнаружили бы его среди нынешних знакомых Джона!

— А почему? Разве то, что двое молодых дебютантов вместе сделали номер в мюзик-холле, связало их на всю жизнь?

— Ну а Джесси?

— Заметьте: я вовсе не утверждаю, ни что она жива, ни что жив Домаль. Но не исключено, что тот умер себе спокойно в Париже или в Карпантра[10], а Джесси и сейчас живет в какой-нибудь богадельне. А возможно, что все наоборот.

— Вы, наверное, шутите, комиссар?

— Какие тут шутки!

— Проследите за ходом моей мысли.

— А вы размышляли?

— Всю ночь. Итак, начнем с начала: ровно двадцать восемь лет назад три человека…

— Три «J»…

— Что вы сказали?

— Я говорю: три «J». Так мы их называем.

— Кто это — вы?

— Мы с ясновидящей и старым циркачом.

— Кстати, как вы и просили, я приказал их охранять. Но пока вокруг них ничего не произошло.

— Да теперь уж ничего и не произойдет, раз клоун нас «продал», как он выразился. Итак, мы остановились на трех «J» — Джоаким, Джозеф и Джесси. Двадцать восемь лет назад, как вы говорите, жили-были эти трое, а также четвертый по имени Анджелино Джакоми.

— Совершенно верно.

Лейтенант снова начал записывать. По-видимому, у него это превратилось в манию.

— А сегодня…

— А сегодня, — поспешно вставил американец, — мы снова имеем дело с тремя людьми.

— Но уже с другими. Во-первых, с Джоакимом, который в свое время стал Маленьким Джоном, с Мак-Джиллом и с другим молодым человеком, который, несомненно, является сыном Мора. Четвертый — Анджелино — еще два дня назад был жив, но, чтобы упростить решение проблемы, его убрали. Трое двадцать восемь лет назад и трое сегодня. Иначе говоря, двоих из группы, которых не хватает теперь, заменили другие.

— А ведь создается впечатление, что Мора боится своего так называемого секретаря Мак-Джилла.

— Вы так думаете?

— Капитан О'Брайен говорил, что вам тоже так показалось.

— По-моему, я высказал ему свое впечатление, что Мак-Джилл ведет себя в высшей степени самоуверенно и часто высказывается за своего патрона.

— Это одно и то же.

— Не совсем.

— Идя к вам сегодня утром, я полагал, что вы с полной откровенностью скажете мне все, что думаете об этом деле. Капитан сообщил мне…

— Он что-нибудь еще говорил вам о моих впечатлениях?

— Нет, о своих. Он убежден, что у вас есть какая-то удачная мысль. Я надеялся, что, обменявшись мыслями…

— …мы придем к какому-то решению? Ну что ж! Вы ведь выслушали моего штатного клоуна.

— А вы поверили всему, что он говорил?

— Вовсе нет.

— По-вашему, он ошибся?

— Он выдумал красивый роман с любовной интригой. В данный момент Маленький Джон, Мак-Джилл, а быть может, и еще кое-кто должны здорово волноваться.

— У меня есть доказательство тому.

— Со мной поделитесь?

— Сегодня утром Мак-Джилл заказал каюту первого класса на пароходе, который отбывает во Францию в четыре часа. На имя Жана Мора.

— А вы не находите, что это вполне естественно? Молодой человек, у которого занятия в полном разгаре, внезапно уезжает из Парижа, бросает университет и едет в Нью-Йорк; папа же считает, что ему здесь делать нечего. И его отправляют туда, откуда он приехал.

— Это одна из возможных точек зрения.

— Видите ли, дорогой лейтенант, я прекрасно понимаю ваше разочарование. Вам говорили — и совершенно напрасно, — что я умный человек, который распутал известное количество уголовных дел. Мой друг О'Брайен, который любит иронизировать, должно быть, кое-что преувеличил. Так вот, во-первых, я не умен.

Забавно было видеть досаду полицейского, решившего, что над ним насмехаются; Мегрэ никогда в жизни не был столь чистосердечен.

— Во-вторых, я никогда не пытаюсь построить версию, прежде чем дело будет закончено. Вы женаты?

Льюис был озадачен столь неожиданным вопросом.

— Ну да!

— Причем, конечно, уже не первый год. И я убежден: вы считаете, что ваша жена не всегда вас понимает.

— Да, бывает и так.

— А ваша жена, со своей стороны, считает, что вы не всегда понимаете ее. И все же вы живете вместе, вместе проводите вечера, спите в одной постели, у вас есть дети… Две недели назад я слыхом не слыхал ни о Жане Мора, ни о Маленьком Джоне, не подозревал о существовании Джоза Мак-Джилла, и только вчера у одного старого калеки старуха ясновидица сообщила мне о некой Джесси. И вы думаете, что у меня могли появиться о каждом из них какие-то мысли? Я во всем этом плаваю, лейтенант. Конечно, оба мы плаваем. Но разница в том, что вы боретесь с волной, вы стараетесь плыть в определенном направлении, тогда как я плыву по течению, хватаясь то там, то сям за попавшуюся ветку. Я жду телеграмму из Франции. О'Брайен, конечно, сказал вам об этом. И так же, как вы, я жду результатов расследования, которое произвели ваши люди, поднявшие акты о смерти, разрешения на брак и так далее. А пока мне ничего не известно… Да, скажите, в котором часу отправляется пароход во Францию?

— Хотите уехать?

— Нет, хотя это было бы самое благоразумное. Погода прекрасная. За то время, что я в Нью-Йорке, это первый солнечный день. Я прогуляюсь — поеду в порт к отплытию Жана Мора, и мне будет приятно пожать руку мальчугану, с которым я имел удовольствие совершить чудесную поездку по морю.

Он встал, взял пальто и шляпу, а разочарованный полицейский нехотя закрыл записную книжку и положил ее в карман.

— Может, выпьем по коктейлю? — предложил комиссар.

— Не обижайтесь на меня за отказ, но я не пью.

В больших глазах Мегрэ мелькнул огонек. Он чуть было не брякнул: «Я мог бы в этом поклясться», — но вовремя спохватился и промолчал.

— Смотрите-ка, моего сицилийца нет на посту! Наверно, они думают, что теперь, раз Декстер куплен, нет необходимости следить за моими разъездами.

— У меня машина, комиссар. Подвезти вас?

— Нет, благодарю.

Мегрэ хотелось прогуляться. Он спокойно дошел до Бродвея, затем до улицы, где надеялся отыскать «Данки-бар». Сперва было ошибся, но потом узнал фасад и вошел в зал, в эту пору почти пустой.

В конце стойки, смакуя маленькими глотками двойную порцию виски, писал статью тот самый журналист с желтыми зубами, к которому Мак-Джилл и боксер-детектив обратились в день приезда Мегрэ. Он поднял голову, узнал Мегрэ, сделал недовольную гримасу, но все же кивнул головой.

— Пива! — заказал комиссар: в воздухе уже пахло весной, и от этого ему захотелось пить.

Он неторопливо пил пиво, как человек, у которого впереди много свободного времени.

Глава 8

Еще год назад, на набережной Орфевр, в такие минуты про Мегрэ говорили: «Патрон вошел в транс».

Непочтительный инспектор Торранс выражался грубее: «Патрон потеет». — Но это не мешало тому же Торрансу чуть ли не обожествлять комиссара.

Но и «транс», и «потеет» означало состояние Мегрэ, которое его сотрудники подмечали с облегчением. В конце концов они научились угадывать это состояние по самым неприметным признакам и даже предвидеть его приход раньше самого комиссара.

Что мог подумать такой вот Льюис о поведении своего французского коллеги в эти часы? Он, конечно, ничего бы не понял и смотрел на Мегрэ с жалостью. Даже капитану О'Брайену с его тонкой иронией, таящейся под грубоватой внешностью, — и тому вряд ли было угнаться за комиссаром.

Все это было довольно любопытно, но Мегрэ никогда не хватало любопытства в этом разобраться, пока, наконец, он не принял это свое состояние как факт, когда его описали ему до мельчайших деталей коллеги из уголовной полиции.

В течение дней, в течение недель он копался в деле, делал то, что было необходимо, не более, отдавал распоряжения, разузнавал о том и о сем, но вид у него был такой, словно все не слишком, а то и вовсе его не интересует.

Так продолжалось до тех пор, пока проблема оставалась чисто теоретической. Такой-то человек был убит при таких-то и таких-то обстоятельствах. Подозрение падает на такого-то или такого-то. В сущности, эти люди его не интересовали. Пока не интересовали. А потом внезапно, в тот момент, когда этого меньше всего ожидали и со стороны казалось, что Мегрэ обескуражен сложностью задачи, механизм приходил в действие.

Кто утверждал, что в такие моменты он словно становится грузней? Не бывший ли начальник уголовной полиции, годами наблюдавший за тем, как он работает? Это, конечно, была только шутка, но в ней заключалась немалая доля истины. Мегрэ вдруг начинал казаться еще более неповоротливым, еще более тяжеловесным. У него появлялась особая манера держать трубку, время от времени делая короткие затяжки, смотреть вокруг с отрешенным видом; на самом же деле он был целиком, поглощен работой мысли.

В конечном итоге это означало, что действующие лица драмы перестали быть для него абстрактными существами, пешками, марионетками и стали конкретными людьми.

И Мегрэ влезал в шкуру этих людей. Упорно старался влезть в их шкуру.

Разве не мог он продумать, пережить, выстрадать то, что продумал, пережил и выстрадал один из ему подобных?

Такой-то индивидуум в определенный момент своей жизни, в определенных обстоятельствах реагировал так-то и так-то, и Мегрэ, в конечном итоге, старался поставить себя на его место, вызвать у себя аналогичные реакции.

Но все это делалось неосознанно. Мегрэ не отдавал себе в этом отчета. Например, завтракая в полном одиночестве за стойкой, он считал, что он — Мегрэ и только Мегрэ.

А вот если бы он посмотрел на себя в зеркало, он увидел бы выражение лица Маленького Джона. Как раз то выражение, которое он заметил на лице у бывшего скрипача, когда тот впервые посмотрел на комиссара через полуоткрытую дверь, выйдя из самой дальней комнаты своего огромного номера в «Сент-Рейджи», из той скудно обставленной комнаты, где он устроил себе нечто вроде убежища.

Был ли то страх? Или что-то вроде покорности судьбе?

Маленький Джон в затруднительных обстоятельствах подходил к окну, нервно отдергивал занавеску и смотрел на улицу, и тогда Мак-Джилл автоматически брал руководство на себя.

Недостаточно было сказать себе: «Маленький Джон такой и этакий…» Надо было почувствовать его. Надо было превратиться в него. Вот почему для Мегрэ, когда он шагал по улицам, подзывал такси и ехал в порт, окружающий мир не существовал.

Был Маленький Джон, который со скрипкой под мышкой вместе с кларнетистом Жозефом приплыл на «Аквитании» из Франции.

И был Маленький Джон, который во время неудачного турне по Южным штатам делил свой обед с худенькой, болезненной девушкой, с некой Джесси, с которой, впрочем, делился едой еще один человек, Мегрэ еле взглянул на двух полицейских, стоявших на пристани. На его губах мелькнула легкая усмешка. Их, конечно, прислал на всякий случай лейтенант Льюис, но обижаться на него было не за что: Льюис исполнял свои обязанности весьма добросовестно.

Только за четверть часа до отплытия судна к зданию таможни подкатил длинный лимузин; первым из него вылез Мак-Джилл, затем Жан Мора в костюме из светлого твида, купленном, очевидно, в Нью-Йорке, и, наконец, Маленький Джон, который, казалось, раз навсегда решил носить либо темно-синие, либо черные костюмы.

Мегрэ не стал прятаться. Эти трое должны были пройти мимо него. Реагировали они каждый по-своему. Мак-Джилл, который возглавлял шествие и нес небольшой саквояж Жана, сперва нахмурил брови, потом — возможно, из фанфаронства — состроил легкую презрительную гримасу.

Жан Мора заколебался, посмотрел на отца, подошел к комиссару и пожал ему руку.

— Вы, значит, не едете… Еще раз прошу прощения. Вы должны были бы вернуться вместе со мной. Ведь ничего же не случилось. Я вел себя, как дурак.

— О да!

— Благодарю, комиссар!

Что касается Маленького Джона, то он прошел дальше и стал ждать своих спутников, потом просто, без высокомерия кивнул Мегрэ.

Раньше комиссар видел его только в номере «Сент-Рейджи». И теперь немного удивился, обнаружив, что тот вне стен гостиницы выглядит еще меньше ростом, чем казалось. Кроме того, он был еще более старым, еще более потрепанным жизнью. Может быть, он изменился недавно? Этот человек был как будто окутан дымкой, в нем уже не ощущалось его потрясающей энергии.

Мегрэ не придал этому значения. Едва ли он даже задумался над этим.

Последние пассажиры поднимались на борт. Друзья и родственники, задрав головы, выстроились на набережной. Несколько англичан, следуя старинному обычаю, бросали отъезжающим серпантин, а те с серьезным видом ловили его.

Комиссар заметил Жана Мора, который одним из первых поднимался по трапу. Мегрэ смотрел на него снизу вверх, и на мгновенье ему показалось, что он видит не сына, а отца, присутствует не при сегодняшнем отплытии, а при давнишнем, когда Джоаким Мора отбыл во Францию, где оставался около десяти месяцев.

Правда, Джоаким Мора путешествовал не в первом классе, а в третьем. Один он приехал на пристань? А может быть, его провожали на набережной два человека?

Этих двоих Мегрэ машинально искал глазами; он представлял себе кларнетиста и Джесси; они так же, как он сейчас, задрав головы, ждали, когда пароход отвалит от причала.

Потом… Потом они оба ушли. Это Джозеф взял под руку Джесси? Или Джесси машинально сама оперлась на руку Джозефа? Плакала она? Говорил ли ей спутник: «Он скоро вернется»?

Во всяком случае, они остались в Нью-Йорке вдвоем, а Джоаким стоял на палубе и смотрел, как Америка все отдаляется и, наконец, совсем исчезает в вечернем тумане.

И теперь двое провожающих — Маленький Джон и Мак-Джилл, шагая рядом, плечом к плечу, подошли к ожидавшему их автомобилю. Мак-Джилл открыл дверцу патрону.

Не стоит торопиться, как это делает лейтенант Льюис. Не стоит гнаться за истиной, если хочешь ее открыть; надо проникнуться истиной, простой и чистой.

Вот почему Meгрэ, засунув руки в карманы, побрел по направлению к незнакомому кварталу. Ему было все равно, куда идти. Мысленно он ехал в подземке вместе с Джесси и Джозефом. А существовала ли она в те времена? Скорее всего, да. Они наверняка сразу же вернулись в дом на Сто шестьдесят девятой улице. Но расстались ли они на лестничной площадке? Неужели Джозеф не стал утешать свою товарку?

Почему сейчас на комиссара нахлынуло совсем недавнее воспоминание? Он не принял мер, чтобы предотвратить несчастный случай…

В полдень он неторопливо, маленькими глотками смаковал пиво в «Данки-баре». Пиво было хорошее, и он заказал второй стакан. Когда он выходил из бара, журналист со скверными зубами по фамилии Парсон поднял голову и бросил:

— Привет, месье Мегрэ!

Он сказал это по-французски, но с сильным акцентом, и произнес: «Мегрэт». Голос у него был неприятный — пронзительный и скрежещущий, с наглыми, или, вернее, злобными интонациями.

Это был явный вызов, это была ненависть. Мегрэ посмотрел на него не без удивления. Сквозь зубы процедил: «Привет», вышел из бара и забыл об этом.

Внезапно он вспомнил, что, когда впервые зашел в «Данки-бэр» вместе с Мак-Джиллом и жующим резинку детективом, его никто не называл по фамилии. И Парсон даже не обмолвился, что знает по-французски.

Может быть, это не имело никакого значения. Мегрэ не обратил на это внимания. И однако, эта подробность присоединилась к общей массе того, над чем работало его подсознание.

Выйдя на Таймс-сквер, он машинально взглянул на небоскреб Таймс-сквер-Билдинг, заслонявший горизонт. И тут вспомнил, что в этом здании находится контора Маленького Джона.

Он вошел в здание, не надеясь обнаружить там ничего существенного. Но до сих пор он видел маленького Джона только в домашней обстановке номера в «Сент-Рейджи». Почему бы не познакомиться и с его конторой?

На таблице он нашел надпись «Automatic Record Сo»[11], и скоростной лифт доставил его на сорок второй этаж.

Здесь все было очень обыкновенно. Не на что смотреть, хотя путь от автоматических проигрывателей и музыкальных ящиков, установленных в большинстве баров и ресторанов, вел в эту контору. Именно здесь сотни тысяч пятицентовых монет, поглощенных автоматами, превращались в банковский счет, в акции и грандиозные гроссбухи.

Надпись на стеклянной двери:

«General Manager John Maura».[12]

Далее шли нумерованные стеклянные двери с фамилиями административной верхушки, а в конце коридора был огромный зал с металлическими столами и голубоватыми лампами — там работала добрая сотня служащих обоего пола.

Его спросили, что ему угодно, а он спокойно ответил, полуобернувшись и выбивая трубку о каблук:

— Ничего.

Ему угодно было просто-напросто составить впечатление. Неужели лейтенант Льюис не смог бы понять даже этого?

Он вышел на улицу, остановился перед баром и замешкался, пожав плечами. А почему бы и нет? В такие минуты выпивка ему никогда не вредила — не станет же он пускать слезы, подобно Роналду Декстеру. В полном одиночестве, у стойки он опорожнил подряд две стопочки, заплатил и вышел.

Итак, Джозеф и Джесси остались одни — на десять месяцев одни — в доме на Сто шестьдесят девятой улице, напротив портняжной мастерской.

Почему же он внезапно громко произнес — так громко, что какой-то прохожий обернулся:

— Нет!..

Он подумал о старике Анджелино, о его ужасной смерти и сказал «нет» потому, что был уверен, сам не зная отчего: все произошло не так, как это представляет себе лейтенант Льюис.

Что-то тут не клеилось. Он снова и снова видел Маленького Джона и Мак-Джилла, которые шагали по направлению к ожидавшему их черному лимузину, и мысленно твердил: «Нет…» Конечно, все было гораздо проще. События имеют право быть или, по крайней мере, казаться сложными. А вот люди всегда проще, чем их себе представляют.

Даже Маленький Джои… Даже Мак-Джилл…

Однако, чтобы постичь эту простоту, надо было, не довольствуясь скольжением по поверхности, проникнуть в самую глубину.

— Такси!..

Мегрэ, забыв, что он в Нью-Йорке, заговорил с изумленным шофером по-французски. Извинившись, повторил адрес ясновидящей по-английски.

Ему нужно было задать ей вопрос, один-единственный вопрос. Она тоже жила в Гринич Виллидж, и комиссар был немало удивлен, обнаружив, что дом ее в хорошем состоянии, что это вполне приличный буржуазный пятиэтажный дом, с чистой лестницей, покрытой ковром, с циновками перед дверями.

Мадам Люсиль,

Ясновидящая

Предсказания только

При личной встрече

Мегрэ позвонил; как обычно в квартирах стариков, звонок был глухой. Послышались тихие шаги, потом была какая-то нерешительная пауза, наконец тихо и осторожно отодвинули засов.

Дверь чуть приоткрылась, и в образовавшейся щели Мегрэ увидел глаз. Невольно улыбнувшись, он сказал:

— Это я!

— О, прошу прощения! Я вас не узнала. Я никого сейчас не жду и удивилась, кто бы это мог быть. Входите. Простите, что открываю сама: служанку я послала по делу.

Никакой служанки у нее, конечно, не было, но это не имело значения.

У Люсиль было почти совсем темно, не горела ни одна лампа. В камине, перед которым стояло кресло, тлели угли.

В теплом воздухе комнаты пахло чем-то приторным, Мадам Люсиль переходила от одного выключателя к другому, и под розовыми и голубыми абажурами загорались лампы.

— Садитесь, пожалуйста. Удалось ли вам узнать что-нибудь о вашем брате?

Мегрэ почти уже успел забыть историю о брате, которую сочинил клоун, чтобы растрогать Жермена и его старую подругу. Он огляделся вокруг с изумлением, потому что вместо лавки старьевщика, которую ожидал увидеть, перед ним был миниатюрный салон в стиле Людовика XVI. Ему сразу вспомнились такие же салоны в Пасси или Отейле.

Люсиль была густо, нелепо для старой женщины накрашена, и это придавало всей комнате какой-то сомнительный вид. Намазанное кремом, напудренное лицо ясновидящей было бледным, как луна, губы кроваво-красные, а длинные ресницы — голубые, как у куклы.

— Я много думала о вас и о моих старых товарищах «J and J».

— Вот о них-то я и хотел задать вам один вопрос.

— Знаете… Я почти уверена… Помните, вы спрашивали меня, кто из них был влюблен. И теперь, когда я все это вновь обдумала, я уверена, что влюблены были оба. — Мегрэ не обратил на это внимания.

— Я хотел бы узнать, сударыня… Минуточку… Я хочу, чтобы вы поняли мою мысль. Редко бывает так, чтобы двое молодых людей одного возраста и, можно сказать, вышедших из одной среды обладали одинаковой жизнеспособностью, одинаково сильным характером, если угодно. Всегда один в чем-то превосходит другого. Более того, один всегда главенствует. Минуточку… В этом случае для другого существуют разные пути — это зависит от характера. Кто-то спокойно относится к тому, что друг им командует, и даже стремится к этому. А кто-то, напротив, бунтует по любому поводу. Вот видите, это довольно трудный вопрос. Не торопитесь с ответом. Вы жили с ними рядом около года. О ком из них у вас осталось более яркое воспоминание?

— О скрипаче, — не задумываясь, ответила она.

— То есть о Джоакиме. Длинноволосый блондин с худым лицом?

— Да. Но надо сказать, иногда он бывал мне несимпатичен.

— Чем именно?

— Трудно объяснить. Такое у меня возникало впечатление. Постойте… Номер «J and J» был последним в программе, так ведь? А мы с Робсоном были «звездами». Тут существует особый этикет. Ну, например, чемоданы… Так вот, скрипач ни разу не предложил мне понести мой чемодан.

— Ну а тот, другой?

— Несколько раз. Он был любезнее и лучше воспитан.

— Джозеф?

— Да, кларнетист. И все же… Господи, как трудно это объяснить! Джоаким был неуравновешен, вот что. Сегодня очарователен, обаятелен, приветлив, а завтра и слова не вымолвит. По-моему, он был слишком горд и страдал от того, что очутился в таком положении. А Джозеф, наоборот, принимал все с улыбкой. Опять я выражаюсь не совсем точно. Улыбался-то он не часто.

— Он был меланхолик?

— О, нет! Он вел себя прилично, корректно, делал все, что нужно, но и только. Если бы ему предложили помочь машинисту сцены или сесть суфлером, он согласился бы, а вот тот, другой, начал бы хорохориться. Это я и хотела сказать. И все-таки мне больше нравился Джоаким, даже когда он бывал резок.

— Благодарю вас.

— Не угодно ли чаю? А может, хотите, чтобы я попыталась помочь вам?

Последнюю фразу она произнесла с какой-то странной застенчивостью, и Мегрэ не сразу понял.

— Я могла бы попытаться воспользоваться своими способностями.

Только тут Мегрэ вспомнил, что находится у ясновидящей, и милосердие требовало, чтобы он не разочаровывал ее и согласился.

Но нет! У него не хватило мужества глядеть на ее кривлянье и слышать, как она голосом умирающей задает вопросы покойному Робсону.

— Я приду в другой раз, сударыня. Не сердитесь, но сегодня у меня нет времени.

— О, я понимаю!

— Да нет…

Стоп! Он запутался. Он был страшно огорчен, что пришлось обидеть ее, но ничего не мог с собой поделать.

— Надеюсь, вы отыщете своего брата.

Ага! Внизу, напротив дома Люсиль, стоял человек, которого он, входя в подъезд, не заметил. Человек этот пристально его разглядывал. Конечно, это один из детективов Льюиса. Неужели он еще здесь нужен?

Мегрэ снова отправился на Бродвей. Это был его «порт приписки», и он уже начал там ориентироваться. Но почему он прямиком проследовал в «Данки-бар»?

Во-первых, ему надо было позвонить по телефону. Но главное, он без всяких видимых причин захотел снова увидеть журналиста со скрипучим голосом, причем зная, что в этот час журналист уже пьян.

— Здравствуйте, господин Мегрэт.

Парсон был не один. Он сидел в окружении нескольких типов и смешил их своими шуточками.

— Не желаете ли выпить с нами шотландского виски? — продолжал он по-французски. — Хотя во Франции его не любят. А может, хотите коньячку, господин комиссар уголовной полиции в отставке?

Он паясничал. Был уверен, что привлекает внимание всего бара, хотя на самом деле на него мало кто смотрел.

— Правда, Франция прекрасная страна?

Мегрэ подумал, решил, что позвонит попозже, и оперся на стойку рядом с Парсоном:

— А вы были во Франции?

— Два года прожил.

— В Париже?

— Да, в веселом Париже… И в Лилле, и в Марселе, и в Ницце… Лазурный берег, так ведь?

Он бросал фразы со злостью, как будто каждое его слово имело понятный ему одному смысл.

Если Декстер во хмелю был грустным, то Парсон принадлежал к числу людей, которые, напившись, становятся злобными, агрессивными.

Парсон знал, что он худ, некрасив, нечистоплотен, что его презирают, а то и ненавидят, и злился на все человечество, которое в настоящий момент воплощалось в безмятежном Мегрэ, а тот смотрел на него большими, ничего не выражающими глазами, как смотрят на муху, потревоженную грозой.

— Бьюсь об заклад, что, вернувшись в вашу прекрасную Францию, вы наговорите кучу гадостей об Америке и американцах. Французы все такие. И еще вы скажете, что в Нью-Йорке полным-полно гангстеров. Ха-ха! Только не забудьте добавить, что большинство из них — европейцы.

Он разразился противным смехом и нацелил указательный палец в грудь Мегрэ.

— Вы умолчите и о том, что в Париже гангстеров не меньше, чем здесь. Только у вас буржуазные гангстеры. У них жены, дети… А некоторые даже имеют ордена! Ха-ха! Угостите нас, Боб!.. Для господина Мегрэта, который не любит виски, — бренди! Стало быть, возвращаетесь в Европу?

Он с лукавым видом посмотрел на своих приятелей, весьма гордый тем, что бросил эту фразу прямо в лицо комиссару.

— А вы уверены, что вернетесь, туда? Предположим, наши гангстеры этого не желают. А? Может, вы думаете, что вам помогут милейший господин О'Брайен или уважаемый господин Льюис?

— Вы не были в порту, когда отплывал Жан Мора? — с равнодушным видом спросил комиссар.

— Там и без меня хватало народу. Ваше здоровье, господин Мегрэт! За парижскую полицию!

Последняя фраза показалась ему такой остроумной, что он буквально скорчился от хохота.

— Во всяком случае, если вы сядете на корабль, обещаю вам приехать к отплытию и взять у вас интервью. «Знаменитый комиссар Мегрэ заявил нашему блестящему журналисту Парсону, что он весьма удовлетворен своими контактами с федеральной полицией и…» - Двое из его компании, не говоря ни слова, вышли из бара, и — странное дело! — Парсон, который видел, что они уходят, ничего не сказал им и, похоже, ничуть не удивился.

В эту минуту Мегрэ пожалел, что у него нет под рукой человека, которого можно было бы отправить за ушедшими.

— Еще стаканчик, господин Мегрэт! Видите ли, когда мы здесь, надо пользоваться случаем и пить. Посмотрите хорошенько на эту стойку. Тысячи тысяч людей протирали ее локтями, как мы сейчас. Бывали здесь и такие, которые отказывались от последнего стакана виски, говоря: «Завтра…» Ну, а на следующий день они уже не приходили сюда выпить. Результат; отличное шотландское виски для них пропало. Ха-ха! Когда я был во Франции, у меня к пальто всегда была приколота карточка с адресом моей гостиницы. Таким образом, было известно, куда меня отвезти. У вас небось нет такой карточки, а? Это очень удобно, даже для морга — сокращает формальности… Куда же вы? Не хотите по последней?

Мегрэ чувствовал, что с него хватит. Посмотрев в глаза орущему журналисту, он направился к выходу.

— До свидания, — уронил он.

— Или прощайте, — возразил Парсон.

Не позвонив из телефонной будки «Данки-бара», Мегрэ шел пешком до своей гостиницы. В его ячейке рядом с ключом лежала телеграмма, но он решил распечатать ее в номере. Однако даже там — из кокетства, что ли? — бросил ее на стол и сперва набрал номер.

— Алло!.. Лейтенант Льюис? Это Мегрэ. Не обнаружили еще разрешения на брак?.. Да?.. А число?.. Минуточку… На имя Джона Мора и Джесси Дэви?.. Да… Что? Родилась в Нью-Йорке. Так. А число?.. Я плохо вас понимаю…

Во-первых, он понимал английский по телефону гораздо хуже, чем при обычном разговоре. А во-вторых, Льюис объяснял ему достаточно сложные вещи.

— Так. Значит, вы говорите, что разрешение было взято в Сити-холле? Простите, а что такое Сити-холл?.. Нью-йоркский муниципалитет? Так… За четыре дня до отъезда Маленького Джона в Европу… И что же дальше?.. Что?.. Это не доказательство, что они были женаты?…

Именно этого он и не понимал как следует.

— Да.. Можно получить разрешение и не воспользоваться им? А как же тогда узнать, были ли они женаты?.. А?.. Только Маленький Джон мог бы сказать это?.. Или свидетели, или человек, у которого теперь может быть это разрешение? У нас все это, конечно, проще… Да… По-моему это неважно… Я говорю: по-моему, это неважно… Были они женаты или нет… Что?.. Уверяю вас, никаких новых сведений я не получал… Просто гулял, только и всего… Он простился со мной по-хорошему. Прибавил, что жалеет, что мы возвращаемся порознь… Думаю, теперь, когда вы узнали фамилию Джесси, вы сможете… Да… Ваши люди уже взялись за дело?.. Я плохо вас понимаю… Нет сведений о смерти? Но ведь это еще ни о чем не говорит, вы согласны? Люди не всегда умирают в своей постели… Да нет же, дорогой лейтенант, я вовсе не противоречу самому себе. Я сказал вам сегодня, что если каких-то людей не могут найти, то совсем не обязательно, что их нет в живых. Но я никогда и не утверждал, что Джесси жива… Минуточку. Можете подождать у телефона? Я только что получил телеграмму из Франции в ответ на мой запрос и еще не распечатал… Да нет же! Решил сперва позвонить вам.

Он положил трубку на стол, разорвал конверт, в котором была телеграмма, очень длинная и гласившая следующее:

«Жоашен Жан Мари Мора родился в Байонне… года тчк Сын самого крупного городе торговца скобяными товарами тчк Рано потерял мать тчк Получил среднее образование в лицее тчк Учился музыке зпт окончил Бордоскую консерваторию тчк Девятнадцати лет — первая премия скрипичном конкурсе тчк Через несколько недель уехал Париж тчк Вернулся Байонну через четыре года причине смерти отца зпт единственным наследником которого являлся и дела которого были достаточной мере запутаны тчк Должен был получить двести тире триста тысяч франков тчк Двоюродные сестры братья зпт которые до сих пор живут Байонне и окрестностях зпт утверждают зпт что он нажил состояние Америке зпт но на их письма не отвечает тчк»

— Вы слушаете, лейтенант?.. Простите, что злоупотребляю вашим временем. Что касается Мора, то ничего, заслуживающего внимания, нету. Разрешите читать дальше?..

«Жозеф Эрнест Доминик Домаль родился Байонне, … года тчк Сын почтового служащего и учительницы тчк Мать овдовела зпт когда ему было пятнадцать лет тчк Учился лицее зпт затем Бордоской консерватории тчк Уехал Париж зпт где должно быть встретился Мора тчк Довольно долго проживал Америке тчк Настоящее время дирижирует курортах тчк. Последний сезон провел Ла-Бурбуле зпт где построил себе виллу тчк Должно быть находится там настоящий момент тчк Женат Анне Марии Пенетт из Сабль д'Олонн зпт Имеет троих детей тчк»

— Алло! Вы слушаете, лейтенант?.. Могу вам сообщить, что одного из ваших мертвецов я нашел… Да, я знаю, что они не ваши. Речь идет о Джозефе… Да, о кларнетисте. Так вот, Жозеф Домаль теперь во Франции, женат, отец семейства, владелец виллы и дирижер. Будете продолжать расследование?.. Что?.. Да нет же, уверяю, я не шучу… Да, понимаю — остается старик Анджелино. Вы действительно полагаете…

Тут Льюис на другом конце провода заговорил с таким жаром, что Мегрэ уже и не пытался что-либо разобрать в этом залпе английских фраз. Он довольствовался тем, что равнодушно бормотал:

— Да… Да… Как хотите… Всего хорошего, лейтенант… Что собираюсь делать? Это зависит от того, который час теперь во Франции… Что вы сказали?.. Полночь? Поздновато. Если позвонить отсюда в час ночи, там будет семь утра. В это время владельцы вилл в Ла-Бурбуле должны уже вставать. Во всяком случае, в семь утра их наверняка застанешь дома. А сейчас я просто-напросто пойду в кино. В одном из кинотеатров Бродвея идет кинокомедия. Сказать по правде, я люблю только кинокомедии. Всего хорошего, лейтенант! Привет О'Брайену.

Он вымыл руки, освежил лицо, почистил зубы. Поставил сперва одну, потом другую ногу на кресло и смахнул пыль с ботинок грязным носовым платком, за что г-жа Мегрэ непременно сделала бы ему выговор.

После этого Мегрэ весело, с трубкой в зубах, вышел на улицу и принялся искать ресторанчик получше.

Он решил закатить пир самому себе. Заказал кушанья, которые любил, старое бургундское, лучший арманьяк, заколебался в выборе между сигарой и трубкой и все-таки остановился на трубке. Наконец он вновь очутился среди движущихся огней Бродвея.

К счастью, его никто не знал, а то бы его репутация в глазах американцев непременно пострадала. Он шел сгорбившись, засунув руки в карманы — точь-в-точь добропорядочный буржуа, а то и ротозей, который останавливается перед витринами, порой не отказывает себе в удовольствии проводить взглядом хорошенькую женщину и разглядывает афиши кино.

В одном из кинотеатров показывали «Лорела и Харди», и довольный Мегрэ подошел к окошечку кассы, заплатил деньги и в темноте кинозала последовал за билетершей.

Через четверть часа он уже хохотал от всего сердца, да так громко, что соседи подталкивали друг друга локтями.

Однако его постигло небольшое разочарование. К нему подошла билетерша и вежливо попросила погасить трубку; Мегрэ с грустью сунул ее в карман.

Глава 9

Приблизительно в половине двенадцатого Мегрэ вышел из кино; он был спокоен, сосредоточен, хотя немного неуклюж; он не нервничал, не напрягался, как во время многих других расследований, когда в определенный момент у него возникало вот это самое чувство — чувство спокойной силы и немножко, в самую меру, ощущение тревоги, подступавшей к горлу, или, скорее, какой-то робости. В иные мгновения он даже забывал, что находится на Бродвее, а не на Итальянском бульваре, и мысленно прикидывал, по какой улице ему пройти на набережную Орфевр.

Начал он с того, что выпил пива в первом попавшемся баре — не оттого, что ему хотелось пить, а из какого-то суеверия: он всегда пил пиво перед тем, как начать трудный допрос, да и во время допроса.

Он вспоминал те кружки пива, которые приносил ему в его кабинет на набережной официант из «Пивной дофины» по имени Жозеф, — ему, а часто и какому-нибудь бедняге, который сидел напротив него белый как мел, ожидая вопросов и будучи почти уверен, что выйдет из кабинета в наручниках.

Почему в этот вечер Мегрэ вспоминал самый долгий, самый трудный из всех своих допросов, допрос, ставший почти классическим в анналах уголовного розыска, — допрос Месторино, который продолжался почти двадцать шесть часов?

К концу допроса комната наполнилась табачным дымом, дышать стало невозможно, все было засыпано пеплом, повсюду стояли пустые стаканы, валялись огрызки сандвичей, и оба они сняли галстуки и пиджаки; лица же у обоих были такие осунувшиеся, что посторонний вряд ли смог бы определить, кто из них убийца. Мегрэ вошел в телефонную будку чуть раньше полуночи, набрал номер «Сент-Рейджи» и попросил соединить его с Маленьким Джоном.

На другом конце провода раздался голос Мак-Джилла.

— Алло! Это Мегрэ. Я хотел бы поговорить с господином Мора.

Наверное, в его голосе было что-то такое, от чего Мак-Джиллу стало ясно: сейчас не время разыгрывать спектакль. И он просто, без уверток, с не вызывающей сомнений искренностью ответил, что Маленький Джон на приеме в «Уолдорфе» и вернется, по всей вероятности, не раньше двух часов ночи.

— А вы не можете позвонить ему или, еще лучше, съездить за ним? — спросил Мегрэ.

— Я не один. У меня в гостях приятельница и…

— Попросите ее уйти и сделайте так, как я сказал. Это совершенно необходимо, слышите? Если угодно, крайне важно, чтобы вы и Маленький Джон были у меня в номере в «Бервике» самое позднее без десяти час. Самое позднее — подчеркиваю… Нет, встреча в другом месте невозможна. Если Маленький Джон будет колебаться, скажите ему, что я хочу, чтобы он присутствовал при разговоре с человеком, которого он когда-то знал… Нет, к сожалению, сейчас больше ничего не могу вам сказать. Без десяти час.

Он заказал разговор с Ла-Бурбулем на час ночи, и у него еще оставалось время. Обычным своим неторопливым шагом, с трубкой в зубах, он отправился в «Данки-бар»; народу за стойкой было много, но, к своему великому разочарованию, он не нашел там Парсона.

Тем не менее Мегрэ выпил еще стакан пива и тут заметил в глубине зала двери в маленький зальчик. Он направился в ту сторону. В одном углу сидела пара влюбленных. В другом, на диванчике, обитом черной кожей, раскинув ноги, полулежал журналист, глядя в пространство пустыми глазами; рядом валялся стакан, Парсон узнал комиссара, но даже не пошевелился.

— Парсон! Вы еще в состоянии выслушать меня? — спросил Мегрэ. Он стоял перед журналистом и смотрел на него быть может, скорее с жалостью, чем с презрением.

Тот шевельнулся и невнятно пролепетал:

— How do you do?[13]

— Сегодня днем вы говорили, что возьмете у меня сенсационное интервью, не так ли? Так вот, если у вас хватит сил пойти вместе со мной, то, думаю, вы получите материал для лучшего интервью в своей жизни.

— Куда вы хотите меня отвести?

Парсон говорил с трудом, едва выговаривая слова заплетающимся языком, и все-таки чувствовалось, что, несмотря на опьянение, он сохраняет некоторую, если не полную, ясность мысли. В глазах его читалось недоверие, а быть может, и страх. Но гордость его была сильнее страха.

— Третья степень? — спросил он, презрительно выпятив губы; он намекал на методы физического воздействия при допросах в американской полиции.

— Нет, я не собираюсь вас допрашивать. В этом уже нет необходимости.

Парсон попытался подняться, но прежде чем это ему удалось, он дважды падал на диванчик.

— Одну минутку… — сказал Мегрэ. — Есть сейчас в баре кто-нибудь из ваших приятелей? Я имею в виду тех, о которых вы думаете. Спрашиваю об этом ради вас же. Если есть, то, пожалуй, для вас будет лучше, чтобы я вышел первым и подождал вас в такси метрах в ста отсюда, слева.

Журналист пытался понять комиссара, но это ему не удавалось; больше всего он старался не показать, что сдрейфил. Он оглядел зал, опершись на наличник двери, чтобы не упасть.

— Идите… Я за вами.

Мегрэ не пытался понять, кто из посетителей был членом банды. Это его не касалось. Это было дело лейтенанта Льюиса.

Выйдя на улицу, он подозвал такси, попросил шофера остановиться на левой стороне улицы и сел на заднее сиденье. Минут через пять Парсон, который еле ковылял и, чтобы сохранить равновесие, был вынужден внимательно смотреть себе под ноги, открыл дверцу.

Он еще съязвил:

— Загородная прогулочка?

То был намек на прогулку в автомобиле, которую устраивали убийцы, чтобы где-нибудь в пустынном месте освободиться от мешавшего им человека.

— «Бервик», — сказал Мегрэ шоферу.

«Бервик» был в двух шагах от «Данки-бара». Комиссар довел под руку своего спутника до лифта, и в усталых глазах журналиста была все та же смесь страха и гордости.

— Лейтенант Льюис у меня?

— Ни он, ни другие полицейские к вам не заходили.

Мегрэ зажег у себя в номере все лампы. Потом, когда Парсон уселся в углу, позвонил в ресторан и заказал бутылку виски, стаканы, содовую, четыре бутылки пива.

И перед тем как повесить трубку, прибавил:

— И еще несколько сандвичей с ветчиной.

Есть ему не хотелось, но так было заведено на набережной Орфевр, и для Мегрэ это стало чем-то вроде ритуала.

Парсон снова развалился, как в «Данки-баре»; время от времени он закрывал глаза и на секунду засыпал, но тут же просыпался от каждого шороха.

Половина первого. Без четверти час. На камине выстроились бутылки, стаканы и поднос с сандвичами.

— Можно, я выпью?

— Пожалуйста. Лежите, лежите, я вам подам.

Журналист был так пьян, что чуть больше спиртного или чуть меньше — было уже все равно. Мегрэ налил ему виски с содовой, и Парсон выпил с удивлением, которого не сумел скрыть.

— Странный вы тип. Черт меня возьми, если я понимаю, чего вы от меня хотите.

— Ровным счетом ничего.

Зазвонил телефон. Мегрэ сообщили, что Маленький Джон и Мак-Джилл уже внизу.

— Попросите этих господ подняться ко мне в номер.

Он поджидал в дверях и увидел их в глубине коридора. Маленький Джон во фраке казался еще более худым и нервным, чем обычно; секретарь был в смокинге, на губах у него застыла бледная улыбка.

— Входите, прошу вас. Простите, что побеспокоил, но уверен: это необходимо.

Мак-Джилл первым заметил валявшегося в кресле журналиста, и резкое движение, которое он при этом сделал, не ускользнуло от комиссара.

— Не обращайте внимания на Парсона, — сказал он. — Я счел нужным, чтобы он присутствовал при разговоре по причинам, которые вы скоро поймете. Садитесь, господа. Советую снять пальто — разговор, несомненно, будет достаточно долгим.

— Нельзя ли спросить вас, господин комиссар…

— Нет, господин Мора. Сейчас еще не время.

И такая спокойная сила исходила от комиссара, что и Маленький Джон, и секретарь покорились ему. Мегрэ сел за стол, на который поставил телефон и положил свои часы.

— Еще несколько минут терпения. Можете курить, разумеется. Извините, что не припас сигар.

Он нисколько не иронизировал, и, по мере того как приближался назначенный час, волнение все сильнее сжимало ему горло, он все чаще затягивался трубкой.

Несмотря на зажженные лампы, в комнате было темновато, как всегда в третьеразрядных гостиницах. Было слышно, как за перегородкой укладывалась в постель парочка.

Наконец раздался звонок.

— Алло!.. Да, это Мегрэ… Алло!… Да, я заказывал Ла-Бурбуль… Что?.. Жду у телефона.

И, не отнимая трубку от уха, он обернулся к Мора:

— Очень жаль, что в Америке у телефонов нет параллельных трубок, как у нас: я предпочел бы, чтобы вы могли прослушать весь разговор. Обещаю вам слово в слово повторять все фразы, которые будут для вас интересны,.. Алло!.. Да… Что?.. Не отвечает?.. Позвоните еще раз, мадемуазель… Может, на вилле еще спят?

Он почему-то взволновался, услыхав голос телефонистки из Ла-Бурбуля, а та, со своей стороны, тоже растерялась, получив вызов из Нью-Йорка.

Там у них сейчас семь утра. Интересно, взошло ли уже солнце? Мегрэ помнил почтовое отделение напротив водолечебницы, на берегу реки.

— Алло!.. Кто говорит?.. Алло, сударыня!.. Простите, что разбудил вас… Вы уже встали? Будьте любезны, попросите к телефону вашего мужа… Весьма сожалею, но я звоню из Нью-Йорка и повторить вызов через полчаса мне будет трудно. Разбудите его… Да.

Словно из кокетства он избегал смотреть на троих мужчин, собравшихся здесь, чтобы присутствовать при этом странном допросе.

— Алло! Господин Жозеф Домаль?

Маленький Джон положил ногу на ногу, потом снял ее, ничем иным не выдавая своего волнения.

— С вами говорит Мегрэ… Да, как вы правильно сказали, Мегрэ из уголовной полиции. Спешу прибавить, что я уже не служку на набережной Орфевр и звоню вам как частное лицо… Что? Минуточку… Прежде всего, скажите мне, где стоит ваш телефон… У вас в кабинете?… На втором этаже?.. Тогда еще вопрос. Наш разговор можно слышать снизу или из других комнат?.. Так. Закройте дверь. И наденьте халат, если еще не успели.

Он мог бы побиться об заклад, что кабинет дирижера обставлен старинной, тяжелой полированной мебелью в стиле ренессанс, а стены увешаны фотографиями разных оркестров, которыми Жозеф Домаль дирижировал в небольших французских казино.

— Алло! Подождите минуточку: я скажу два слова барышне, которая сидит на линии и слушает нас. Мадемуазель, будьте любезны не подключаться к разговору и проследите, чтобы нас не прерывали… Алло! Отлично! Вы слушаете, господин Домаль?

Может быть, Домаль теперь носит усы или бороду? Скорее всего, усы и, конечно, уже с проседью. И еще очки с толстыми стеклами. Успел ли он надеть очки, когда вскочил с постели?

— Я задам вам вопрос, который может показаться нелепым и нескромным, и прошу вас подумать, прежде чем дать ответ. Я знаю, что человек вы воздержанный и сознаете свои обязанности в качестве отца семейства… Что?.. Вы порядочный человек?

Мегрэ обернулся к Маленькому Джону и повторил без тени иронии:

— Он говорит, что он порядочный человек. — И снова в трубку:

— Я в этом не сомневаюсь, господин Домаль. Так как речь идет о делах весьма серьезных, я убежден, что вы ответите мне с полной откровенностью. Когда вы были пьяны в последний раз?.. Да, да, вы правильно поняли. Я сказал: «пьяны». По-настоящему пьяны, понимаете? Настолько пьяны, чтобы потерять контроль над собой.

Молчание. И Мегрэ представляет себе прежнего Джозефа — того самого, чей образ возник перед его мысленным взором, когда ясновидящая предавалась воспоминаниям. Должно быть, он изрядно растолстел с тех пор. Может быть, получил какие-нибудь премии? Не подслушивает ли их разговор его жена, стоя на лестничной площадке?

— Посмотрите, пожалуйста, нет ли кого-нибудь за дверью. Что вы сказали?.. Хорошо, я подожду.

Ему слышны были шаги и скрип открывающейся и вновь закрывающейся двери.

— Так… В июле прошлого года?.. Что?.. С вами это случалось не больше трех раз в жизни? Что ж, могу вас поздравить.

В комнате у камина послышались какие-то звуки. Это Парсон встал и трясущейся рукой налил себе виски, стуча горлышком бутылки о стакан.

— Прошу вас рассказать мне все подробно. В июле — значит, это было в Ла-Бурбуле… В казино, так я и думал… Разумеется, случайно… Подождите, я помогу вам. С вами был один американец, так ведь? По фамилии Парсон?.. Фамилии не помните? Ну, это не так уж существенно. Худой малый, неряшливый, белобрысый, с желтыми зубами… Да. Кстати, он здесь, рядом со мной… Что?.. Не волнуйтесь, пожалуйста. Ручаюсь, что никаких неприятностей у вас не будет… Он был в баре… Нет. Простите, что повторяю ваши слова, но здесь находятся несколько человек, которых интересует ваш рассказ… Нет, к американской полиции они отношения не имеют. Ни вашей семейной жизни, ни вашему положению ничто не грозит.

В голосе Мегрэ появились презрительные интонации, и он бросил почти сочувственный взгляд на Маленького Джона, который слушал, сжимая ладонями лоб; Мак-Джилл нервно вертел в пальцах свой золотой портсигар.

— Ах, вы не знаете, как это произошло? Люди никогда не знают, как это происходит… Да, сперва выпивают стакан, потом другой… Вы не пили виски несколько лет?.. Так, так… И вам доставляли удовольствие разговоры о Нью-Йорке… Алло!.. Скажите, солнце уже встало?

Это было смешно, но ему хотелось задать этот вопрос с самого начала. Он испытывал настоятельную потребность увидеть своего собеседника в его обстановке, в его атмосфере.

— Да. Понимаю. Весна во Франции начинается раньше, чем здесь… Значит, вы долго говорили о Нью-Йорке, ну и, само собой, о своем дебюте? «J and J»… Неважно, откуда это мне известно. И вы спросили его, знает ли он некоего Маленького Джона… Вы были очень пьяны… О да, я отлично знаю: это он заставлял вас пить. Пьяницы не любят пить в одиночестве. И вы сказали ему, что Маленький Джон… Да, господин Домаль. Пожалуйста… Что? Вы не понимаете, каким образом я могу заставить вас отвечать мне?.. А вы представьте себе, что, скажем, завтра или послезавтра к вам явится комиссар уголовной полиции, уполномоченный произвести следствие вместо меня по всей форме. Не волнуйтесь так, пожалуйста… Возможно, вы причинили столько зла, сами того не желая. Но зло вы все-таки причинили.

Разозлившись, он повысил голос и сделал знак Мак-Джиллу налить ему стакан пива.

— Не рассказывайте мне, что вы ничего не помните. К несчастью, Парсон запомнил все, что вы ему говорили… Джесси… Что?.. Дом на Сто шестьдесят девятой улице… В связи с этим я должен сообщить вам печальное известие. Анджелино умер. Его убили, и в конечном итоге вы, и никто иной несете ответственность за его гибель. Да не хнычьте вы бога ради!.. Ну так сядьте, если у вас подкосились ноги! Времени у меня достаточно. Телефонная служба предупреждена, и прерывать нас не станут.. Ну, там видно будет, кто оплатит разговор. Не беспокойтесь, вы-то оплачивать его не будете… Что?.. Ладно, рассказывайте все, что считаете нужным, я вас слушаю. Но имейте в виду, что мне известно многое, так что лгать бесполезно… Вы жалкая личность, господин Домаль… О да, вы порядочный человек, это вы уже заявили…

Три человека молча слушали этот разговор в скупо освещенном номере гостиницы, Парсон снова рухнул в кресло и так и остался, полуопустив веки и приоткрыв рот; Маленький Джон сжимал лоб тонкой белой рукой; Мак-Джилл налил себе стакан виски. Белые пятна двух пластронов, манжет, черный фрак и черный смокинг, и единственный голос, который звучал в этой комнате то презрительно и твердо, то дрожа от гнева.

— Говорите, же… Да, вы любили ее, это понятно… Безнадежно любили. Ну да!.. Я же сказал, что все понимаю и даже, если угодно, верю вам… Ваш лучший друг… Вы готовы были отдать за него жизнь…

С какой презрительной гримасой процедил он эти слова!

— Все слабые люди так говорят, и однако это не мешает им бунтовать… Знаю, знаю, Вы не взбунтовались. Вы просто воспользовались случаем, так ведь?.. Нет, не она… Прошу вас, не надо говорить о ней так гадко. Она была молоденькой девушкой, а вы были мужчиной. Да… Отец Мора умер, я знаю. И Мора уехал… И вы вдвоем вернулись на Сто шестьдесят девятую улицу. Я не думаю, чтобы она была так уж глубоко несчастна… Что он не вернется?.. Кто ей это сказал?.. Чепуха! Это вы внушили ей эту мысль! Стоит посмотреть на вашу фотографию тех лет. Разумеется, прекрасно видел, она у меня есть. А у вас нет?.. Что ж, я пришлю вам экземпляр… Бедность?.. Он не оставил денег? А как он мог их оставить — ведь у него денег было не больше, чем у вас! Понятно. Вы не могли выступать в вашем номере без него. Но вы могли играть на кларнете в кафе, в кино, в крайнем случае, на улице… Вы так и делали? Что ж, и на том спасибо. Жаль только, что вы занимались и другими делами. О да, любовь, я понимаю… Но вы же отлично знали, что вы не один любили: ведь и Джесси любила, и ваш друг тоже!.. Ну а потом?.. Короче, господин Домаль! То, что вы говорите, смахивает на бульварный роман… Да, я знаю, почти десять месяцев. Не его вина, если его отец, которого все считали при смерти, не торопился покинуть этот мир. И если потом ему не сразу удалось уладить дела, в этом он тоже не виноват… Итак, вы заменили его на это время. А когда родился ребенок, вы так перепугались — ведь Джон написал, что он скоро приедет, — что обратились в приют… Вы клянетесь. Что?.. Хотите посмотреть, нет ли кого за дверью? Пожалуйста! И заодно выпейте стакан воды — по-моему, вам это необходимо.

В первый раз в жизни Мегрэ вел допрос вот так — на расстоянии в пять тысяч километров, не видя подследственного.

По лицу его струился пот. Он опорожнил уже две бутылки пива.

— Алло!.. Это не вы, я знаю. Перестаньте твердить, что вы не виноваты. Вы заняли его место, а он взял да и вернулся. И вместо того чтобы сказать ему правду и попытаться удержать женщину, которую вы якобы любили, вы трусливо и подло вернули ее ему… Ну да, Жозеф… Вы оказались грязным, подленьким человечком, любителем поживиться на чужой счет… Не посмели ему сказать, что родился ребенок… Что вы говорите?.. Он не поверил бы, что это его ребенок?.. Подождите, сейчас я повторю то, что вы сказали. «Джон не поверил бы, что это его ребенок». Значит, вы-то знали, что ребенок не ваш… А?.. В противном случае вы не обратились бы к благотворительности? И вы заявляете мне об этом так спокойно?.. Я запрещаю вам вешать трубку, слышите?.. Не то я сегодня же засажу вас в тюрьму! Отлично… Может быть, потом вы и стали порядочным человеком или стали играть роль порядочного человека, но в ту пору вы были настоящим негодяем… И вы все трое по-прежнему жили на одной лестничной площадке. Джон снова стал для нее тем, чем были вы во время его отсутствия… Громче! Я не желаю упустить ни одного слова… Джон стал другим? Что вы хотите этим сказать?.. Ах, он стал беспокойным, нервным, подозрительным? Признайтесь, что для этого у него были основания… А Джесси хотела во всем ему признаться? Черт возьми! Для нее это было бы самое лучшее, не правда ли? Ну да, конечно, тогда вы этого не понимали… А Джон недоумевал, что происходит… Что? У нее глаза не просыхали? Мне нравится это выражение. Потрясающая манера выражаться. «У нее глаза не просыхали…» А как он узнал?..

Маленький Джон, казалось, хотел заговорить, но комиссар сделал знак рукой, чтобы он молчал.

— Дайте ему говорить!.. Нет, это я не вам… Скоро узнаете… Он получил счет от акушерки? В самом деле, все предугадать невозможно… Стало быть, он не предполагал, что это был его ребенок?.. Поставьте себя на его место… Тем более что речь шла о приюте. А где были вы в это время?.. Ну да, вы же все слышали… Да, за дверью в смежную комнату… Ведь комнаты были смежные!.. Сколько, сколько вы так жили?.. Три недели… Три недели после его возвращения вы спали в комнате рядом со спальней Джона и Джесси — а ведь с Джесси вы жили несколько месяцев… Побыстрее, пожалуйста… Уверен, что смотреть на вас сейчас было бы не очень приятно, господин Домаль… Я не жалею, что допрашиваю вас по телефону, — мне было бы очень трудно удержаться и не дать вам по морде… Молчать! Отвечайте на мои вопросы, и хватит… Итак, вы стояли за дверью… Да… Да… Да… Дальше…

Мегрэ смотрел на скатерть на столе перед ним; теперь он больше не повторял того, что слышал. Он так плотно стиснул челюсти, что чубук трубки раскололся у него в зубах.

— А дальше?.. Да говорите же, черт побери!.. Что?.. А раньше вы не сочли нужным вмешаться?.. Ах, он был способен на что угодно? Поставьте себя на его место… Хотя нет, это вам не удастся… На лестнице… Анджелино принес костюм… И все увидел… Так… Нет… Опять лжете… Вы не пытались войти в комнату: вы старались удрать… Но дверь в комнату была открыта… Да, да… И он вас увидел… Я не верю вам, что было поздно… А вот сейчас я вам верю целиком и полностью… Я уверен, что этого вы Парсону не рассказывали… Ведь тогда вас могли бы привлечь к ответственности как соучастника, не так ли?.. И заметьте, вас можно привлечь, еще и сейчас… Нет, вы ошибаетесь, срок давности еще не истек… Я так и вижу эту корзину из ивовых прутьев. И все остальное… Спасибо. У меня больше вопросов нет. Я сразу же предупредил вас, что Парсон здесь… Да, пьян, как всегда. Маленький Джон тоже здесь. Не желаете с ним поговорить?.. Разумеется, я не могу вас заставить… Ни с ним, ни с Мак-Джиллом, которого вы столь любезно отправили в приют… Да, да, он тоже у меня в номере. Все. Должно быть, вы чувствуете запах кофе, который приготовила госпожа Домаль. Теперь вы можете повесить трубку, вздохнуть с облегчением, спуститься вниз и позавтракать в кругу семьи… Бьюсь об заклад, что я догадываюсь, как вы объясните жене мой звонок. Мол, звонил американский импресарио, который, будучи наслышан о вашем таланте дирижера… Прощайте, Жозеф Домаль. Надеюсь, что никогда больше не встречусь с таким подлецом, как вы!

Мегрэ повесил трубку и довольно долго молчал, словно исчерпав всю свою энергию.

Никто из присутствовавших не двинулся с места. Мегрэ тяжело встал, поднял сломанную трубку и положил на стол. Как нарочно, это была та самая трубка, которую он купил на второй день своего пребывания в Нью-Йорке. Он вытащил другую из кармана пальто, набил ее, закурил и выпил не пива, которое показалось ему слишком слабым, а большой стакан неразбавленного виски.

— Ну вот, — вздохнул он.

Маленький Джон сидел неподвижно; Мегрэ налил стакан и пододвинул к нему.

Когда Мора выпил и пришел в себя, комиссар заговорил своим обычным голосом, который звучал теперь несколько странно.

— Пожалуй, будет лучше всего, если мы сразу же покончим с этим типом, — указал он на Парсона, который, откинувшись на спинку кресла, вытирал пот со лба.

Еще один слабый человек, еще один подлец, только худший из подлецов — агрессивный подлец. Но разве в глубине души Мегрэ не предпочитал такую подлость стыдливой мещанской подлости Домаля?

Его-то историю воссоздать было легко. По «Данки-бару» и по разным другим местам Парсон знал каких-то гангстеров, и они могли воспользоваться сведениями, которые случайно попали ему в руки, когда он путешествовал по Европе.

— Сколько вы получили? — мягко спросил его Мегрэ.

— А зачем это вам? Но чтобы доставить вам удовольствие, могу заверить, что меня здорово обсчитали.

— Несколько сотен долларов?

— Приблизительно так.

Тут комиссар вытащил из кармана тот самый чек на две тысячи долларов, который дал ему Мак-Джилл от имени Маленького Джона. Мегрэ взял со стола ручку и сделал передаточную надпись на имя Парсона.

— Этой суммы вам будет достаточно, чтобы исчезнуть, пока еще не поздно. Мне было необходимо, чтобы вы оказались у меня под рукой на случай, если бы Домаль отказался говорить или если бы я ошибся. Видите, напрасно вы мне проболтались о своей поездке во Францию. В конце концов, я и сам бы догадался, хоть, может быть, гораздо позже — ведь я знал, что вы знакомы с Мак-Джиллом и, с другой стороны, водили знакомство с людьми, которые убили Анджелино. Заметьте, что я даже не спрашиваю у вас их фамилий.

— Джоз знает их не хуже меня.

— Верно. Но это меня не касается. Не знаю, почему я пытаюсь вызволить вас; может быть, потому, что мне было бы жаль увидеть вас перед судом присяжных.

— Да я прежде пустил бы пулю себе в лоб!

— Почему же?

— Из-за одной особы.

Пожалуй, это было очень похоже на дешевый роман, но Мегрэ готов был биться об заклад, что Парсон говорил о своей матери.

— Думаю, что сегодня вам лучше не выходить из гостиницы. Ваши друзья, конечно, решили, что вы раскололись, а гангстеры этого очень не любят. Я позвоню, чтобы вам дали номер рядом с моим.

— Я ничего не боюсь.

— А я не хочу, чтобы с вами сегодня ночью что-нибудь случилось.

Пожав плечами, Парсон отхлебнул виски прямо из горлышка.

— Не беспокойтесь обо мне.

Он взял чек и, шатаясь, пошел к двери.

— Салют, Джоз! — бросил он, обернувшись.

И, сделав последнее усилие, иронически сказал:

— Bye-bye[14], мистер Мегрэт.

Что это было — предчувствие? Комиссар готов был окликнуть Парсона, заставить его остаться в гостинице, если понадобится — запереть его в комнате. Ничего этого он не сделал. Но не удержался, подошел к окну, отодвинул занавеску каким-то непривычным для себя жестом — так делал Маленький Джон.

Через несколько минут они услышали глухие выстрелы — конечно, то была автоматная очередь.

Повернувшись к присутствующим, Мегрэ выдохнул:

— Думаю, что спускаться на улицу не имеет смысла. Он должен был заплатить по счету!

Глава 10

Еще час они оставались в комнате, которая мало-помалу наполнялась трубочным и сигаретным дымом, словно дело было в кабинете на набережной Орфевр.

— Я прошу у вас прощения, — начал разговор Маленький Джон, — за то, что мы с моим сыном пытались вас отстранить от этого дела.

Он тоже устал, но ему явно стало свободней, он испытал бесконечное, почти физическое облегчение.

В первый раз Мегрэ увидел его таким, а не напряженным, не замкнутым, без этой болезненной энергии, без постоянной готовности дать отпор.

— Вот уже полгода, как я выдерживаю их осаду или, вернее, уступаю им пядь за пядью. Их четверо, и двое из них сицилийцы.

— Эта сторона дела меня не интересует, — возразил Мегрэ.

— Знаю… Вчера, когда вы пришли в гостиницу, я хотел поговорить с вами, но Джоз мне помешал.

Лицо его стало злым, в глазах уже не было ничего человеческого, но Мегрэ знал, какой болью вызван этот жуткий холод.

— Представьте себе, — тихо произнес Маленький Джон, — что значит иметь сына, мать которого ты убил, и всю жизнь любить ее!

Чтобы не мешать разговору, Мак-Джилл пересел в стоявшее в углу кресло, где только что сидел Парсон, — подальше от собеседников.

— Не буду рассказывать вам о том, что произошло когда-то. Я себя не оправдываю и ни на что не жалуюсь. Понимаете, что я хочу сказать? Я ведь не Жозеф Домаль. Вот его я должен был бы убить. И все же я хочу, чтобы вы знали.

— Я знаю.

— Знайте, что я любил ее и люблю до сих пор и думаю, что так не любил ни один человек. Потерпев полное крушение, я… Впрочем, не стоит об этом.

И Мегрэ серьезно повторил:

— Не стоит.

— Думаю, что я за все заплатил дороже, чем меня могло бы заставить заплатить человеческое правосудие. Вы сейчас не дали Домалю дойти до конца. Я надеюсь, комиссар, вы мне верите?

И Мегрэ дважды утвердительно кивнул головой.

— Я хотел исчезнуть вместе с нею. Потом решил взять вину на себя. Но он меня удержал — боялся влипнуть в грязную историю.

— Я понял.

— Это он побежал за корзиной из ивовых прутьев к себе в комнату. И предложил бросить ее в реку. Но этого я не мог. Тут есть еще одно обстоятельство, об этом вы не могли догадаться. Пришел Анджелино. Он видел. Он знал. Он мог донести на меня. Жозеф настаивал, чтобы мы уехали немедленно. И вот два дня…

— Понимаю. Два дня вы держали ее у себя.

— Анджелино никому ничего не рассказал. Жозеф с ума сходил от бешенства. А я был в таком ужасном состоянии, и его присутствие было мне так отвратительно, что я отдал ему последние деньги, чтобы он все сделал. Он купил по случаю грузовичок. Мы сделали вид, что переезжаем на другую квартиру, и погрузили все, что у нас было… Отъехали на пятьдесят миль от города, и в лесу, на берегу реки, я…

— Замолчи, отец, — раздался умоляющий голос Мак-Джилла.

— Это все. Я сказал, что заплатил все, заплатил всем, чем только мог. Заплатил сомнениями. И это было самое страшное. Ведь долгие месяцы я продолжал сомневаться, я говорил себе, что, может быть, это не мой ребенок, что, может быть, Джесси солгала мне. Я отдал его одной порядочной женщине, которую знал и которой доверял, — я не хотел его видеть… И еще долго считал, что не имею права видеть его. Человек не имеет права видеть ребенка от… Но разве я мог рассказать вам все это, когда Жан привез вас в Нью-Йорк? Жан тоже мой сын. Но не сын Джесси… Скажу вам правду, комиссар, и Джоз это тоже знает: через несколько лет я стал надеяться, что снова стану таким же человеком, как все, а не каким-то автоматом. Я женился. Женился без любви. Так принимают лекарство. У меня появился ребенок. Но я не смог жить с его матерью. Она мне… Она сама потребовала развода. Уехала в Южную Америку и там начала новую жизнь. Вам известно, что Джоз исчез, когда ему было лет двадцать. В Монреале он угодил в среду гангстеров, примерно вроде той, в которой, как вы видели, вращался Парсон. Старуха Мак-Джилл умерла. Я потерял следы Джоза и понятия не имел, что он живет в нескольких метрах от меня, на Бродвее, среди известных вам людей. Мой младший сын Жан признался мне, что показал вам мои письма к нему и вы, конечно, были удивлены. Видите ли, ведь я все время думал о другом сыне, о сыне Джесси. Я заставлял себя любить Жана. Я делал это с какой-то яростью. Хотел любой ценой дать ему то чувство, которое в глубине души испытывал к другому сыну. И вот однажды, около полугода тому назад, ко мне пришел вот этот мальчик.

Какая бесконечная нежность прозвучала в слове «мальчик», сколько нежности было в движении руки, которым он указал на Мак-Джилла!

— От Парсона и его друзей он узнал правду. Я помню его первые слова, когда мы остались с ним наедине: «Мистер Мора, вы мой отец…»

И снова умоляющий голос Мак-Джилла.

— Молчи, папа!

— Молчу. Я расскажу только самое главное. С тех пор мы стали жить вместе, мы трудимся вместе, чтобы спасти то, что молено спасти, и это объяснит вам ту тревогу, о которой вам говорил господин д'Окелюс. Ведь я чувствовал, что не сегодня-завтра должна произойти катастрофа. Наши враги, прежние друзья Джоза, не стеснялись, и, когда вы приехали, один из них — Билл — разыграл целую комедию, чтобы сбить вас с толку. Вы решили, что Билл действует по нашим указаниям, но нет — это мы выполняли указания Билла. Мы напрасно старались заставить вас уехать. Они убили Анджелино из-за вас; они чувствовали, что вы напали на верный след, и не хотели проиграть свое лучшее дело. У меня три миллиона долларов, господин Мегрэ… За полгода я отдал им полмиллиона, но они хотят заполучить все. Попробуйте объяснить это полиции.

Почему именно в этот момент Мегрэ вспомнил о печальном клоуне? Декстер в гораздо большей степени, чем Мора, стал для него символической фигурой, и, как это ни парадоксально, таким же символом стал и Парсон, который дал себя убить на улице в тот самый момент, когда почти честным путем заработал две тысячи долларов.

Роналд Декстер в глазах комиссара воплощал в себе все невезение и все несчастья, какие только могут обрушиться на человека; Декстер тоже заработал ценой предательства маленькое вознаграждение — пятьсот долларов, но он пришел и положил их на этот самый стол, где бутылки из-под пива и стаканы с виски соседствовали теперь с сандвичами, к которым никто не притронулся.

— А вы не могли бы уехать за границу? — как-то неубедительно подсказал Мегрэ.

— Нет, комиссар. Это мог бы сделать человек вроде Жозефа, но не я. Я боролся в одиночку почти тридцать лет. Боролся против самых страшных своих врагов: против самого себя и своего горя. Сотни раз я мечтал, чтобы все провалилось в тартарары — понимаете? Я действительно искренне хотел заплатить за все.

— Зачем?

И тут Маленький Джон произнес слова, которые теперь, когда он позволил себе расслабиться, раскрыли самую глубину его мысли:

— Чтобы отдохнуть.

— Алло!.. Лейтенант Льюис?

Было пять утра, и Мегрэ, оставшись один у себя в номере, звонил полицейскому домой.

— У вас новости? — спросил тот. — Дело в том, что сегодня ночью неподалеку от вас, прямо на улице было совершено преступление, и я полагаю…

— Парсон?

— А вы уже в курсе?

— Мне кажется, этому не стоит придавать значения.

— Как так?

— Невелика важность! Все равно через два-три года он умер бы от цирроза печени, а страдал бы при этом гораздо больше.

— Я вас не понимаю.

— Ничего… Я звоню вам, лейтенант, потому, что, по-моему, завтра утром в Европу отходит английское судно, и я хочу отплыть на нем.

— Вы знаете, мы так и не разыскали акта о смерти той молодой женщины!

— Вы его и не найдете.

— Что вы сказали?

— Так, ничего… Так вот, было совершено только одно преступление, то есть, простите, еще одно было совершено сегодня ночью, итого два! Анджелино и Парсон. У нас во Франции это называют «драмой преступных элементов».

— Каких элементов?

— Ну, людей, которых не интересует жизнь человека.

— Я вас не понимаю.

— Не беда!.. Я хочу попрощаться с вами, лейтенант; я возвращаюсь домой, в Мен-сюр-Луар, и буду счастлив принять вас у себя, если вы окажетесь в наших краях.

— Вы отказываетесь участвовать в розысках?

— Да.

— Считаете дело безнадежным?

— Нет.

— Я не хотел бы вас обидеть…

— Ну, конечно.

— Но мы их изловим.

— Я в этом уверен.

Кстати сказать, так оно и вышло: через три дня, в море, Мегрэ услышал по радио, что четверо опасных гангстеров, и среди них двое сицилийцев, задержаны полицией за убийство Анджелино и Парсона и что их адвокат пытается идти против очевидных фактов.

В момент отплытия парохода на набережной появилось несколько человек; все они делали вид, что не знают друг друга, но все смотрели в сторону Мегрэ. То были: маленький Джон в синем костюме и темном пальто; Мак-Джилл, нервно докуривавший сигареты до самого фильтра; унылый человек, который пытался проникнуть на пароход и с которым стюарды обращались высокомерно и пренебрежительно, — Роналд Декстер.

Был тут и рыжий мужчина с хитрой физиономией, который до последней минуты оставался на борту и которому полиция оказывала явные знаки уважения.

То был капитан О'Брайен; перед последним стаканом виски в баре парохода он тоже спросил:

— Стало быть, бросаете это дело?

Выражение лица у него было самое невинное, и Мегрэ, тоже стараясь напустить на себя как можно более невинный вид, ответил:

— Как вы заметили, капитан, бросаю.

— В тот самый момент, когда…

— …в тот самый момент, когда можно было бы заставить заговорить людей, которые ничего интересного сказать не могут, а в долине Луары самое время высаживать на унавоженные грядки дынную рассаду. Я, видите ли, увлекся садоводством.

— Вы довольны?

— Нет.

— Разочарованы?

— Тоже нет.

— Неудача?

— Понятия не имею.

Тогда еще все зависело от сицилийцев. Когда их арестуют, они могут заговорить, но могут и не заговорить, чтобы окончательно не засыпаться.

И они рассудили, что благоразумнее, вернее выгоднее, молчать.

Через десять дней г-жа Мегрэ спросила:

— Так что же ты все-таки делал в Америке?

— Ровно ничего.

— Ты даже не купил себе трубку, а ведь я тебе писала, чтобы ты купил.

Тут он, в свою очередь, сыграл роль Жозефа Домаля и трусливо ответил:

— Знаешь, трубки там слишком дорогие. И к тому же непрочные.

— Ну, во всяком случае, мог бы что-нибудь привезти мне на память.

Услышав это, он позволил себе дать телеграмму Маленькому Джону: «Просьба прислать проигрыватель».

Этот проигрыватель да еще несколько медяков и никелевых пятицентовых монеток — вот и все, что осталось у Мегрэ от поездки в Нью-Йорк.

1

регистратура (англ.)

2

монета в пять центов (англ.)

3

Здесь: ресторан (англ.)

4

подземка, метро (англ.)

5

работа (англ.)

6

Во-первых (лат.)

7

комнаты, занимаемые в гостинице одним человеком (англ.)

8

вечеринку (англ.)

9

шотландское виски (англ.)

10

Город на юге Франции.

11

Компания по эксплуатации музыкальных автоматов (англ.)

12

Генеральный директор Джон Мора (англ.)

13

Как поживаете? (англ.)

14

До свиданья (англ.)

Content

Жорж Сименон
«Мегрэ в Нью-Йорке»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

1