Олег Горяйнов

Дежурный по континенту

– Козлы! – сказал Билл Крайтон с чувством глубочайшего удовлетворения и отпал, наконец, от монокуляра, похожего на большую базуку с аккумулятором. – Стадо козлов! Bandada de cabróns!

– Сэр? – переспросил лейтенант, стараясь скрыть за ширмой уставной вежливости оттенок лёгкого презрения к шпионскому начальнику.

Лейтенант ни бельмеса не понимал по-испански.

– А впрочем, я чего-то в этом роде и ожидал, – продолжал Крайтон. – Помяните моё слово, лейтенант, – покойник Морене был последним умным террористом в стране Маньяне. Остальные – идиоты. Возьмём их как цыплят.

Саймон Канада, командир группы «Дельта-Браво», услышав эти самоуверенные слова от штатского человека, сложил толстые пальцы крестами. Как всякий, догонялки со смертью сделавший своей профессией, он был суеверен и про себя подумал, что предшественник Крайтона, наверное, был в стране Маньяне последним умным резидентом ЦРУ.

– Командуйте, лейтенант, – сказал Крайтон. – Моё теперь дело десятое: стой в сторонке и почтительно наблюдай, как работают специалисты.

– Не прибедняйтесь, сэр, – вежливо отозвался лейтенант и негромко свистнул.

Из-за камня бесшумно выскользнул приземистый чёрный дядька, державший в правой руке короткоствольный карабин со звукоподавителем, инфракрасной подсветкой и ночным прицелом. Канада молча кивнул ему на груду оборудования, установленного на вершине горы, и нахлобучил себе на голову пуленепробиваемый шлем с забралом, оснащённый прибором ночного видения. Крайтон последовал его примеру. Здесь, на вершине, никакая военная опасность им не угрожала, но в темноте на горной тропе без ПНВ в два счёта все ноги переломаешь.

– Сколько до них ходу? – спросил Крайтон.

– Не больше двух часов, – ответил лейтенант и посмотрел на часы. – А самолёт прилетит через час после того, как я дам сигнал. И часа два им, скажем, добираться до машины.

– Времени достаточно, – предположил резидент ЦРУ.

– Больше чем, – констатировал специалист по отлову и утилизации нехороших ребят, которых в этих горах было что мух на повидле.

Канада начал осторожно спускаться по склону, нащупывая подошвами еле приметную тропку. Крайтон, едва удерживая равновесие, последовал за ним.

Чёрный человек (совершенно чёрный, потому что он и на башку себе натянул чёрную маску), которого лейтенант высвистнул из-за камня, присев, нагнулся над оборудованием и посмотрел на семнадцатидюймовый экран плоской коробки, похожей на лоптоп. Экран был живой: на нем пульсировало множество красно-зелёных пятен самой различной конфигурации. Через весь экран петляла тонкая коричневая лента: это раскалённый за день асфальт дороги отдавал окружающему пространству накопленное тепло. В углу по этой ленточке уползали за пределы экрана два фиолетовых пятнышка: то были какие-то левые грузовики, спешившие убраться на ночь глядя из глухой горной местности, где, говорят, до сих пор шалят-пошаливают безбашенные маньянские форахидос[1]. Поодаль от дороги чёрный человек разглядел ещё одно красноватое пятнышко. Тогда он отвернулся от экрана и приник к ИК-индикатору, прибору наподобие электрической подзорной трубы, только работающей в инфракрасном диапазоне. В монокуляр черный человек разглядел небольшой джип, спрятанный среди густого кустарника в пятистах футах от дороги. Сквозь призрачные контуры автомобиля проступал синеватый силуэт человечка. Человечек сидел на водительском сиденье джипа неподвижно, только яркая звездочка его сигары нарезала круги в темноте. Чёрный человек в маске хмыкнул и принялся развинчивать и укладывать в чехлы разнокалиберное оборудование. Его участие в войне на сегодня закончилось. Теперь его боевой задачей было залечь с упакованной аппаратурой где-нибудь поблизости от плоской вершины горы и дожидаться утреннего вертолета.

Саймон Канада с Биллом Крайтоном спускались всё ниже, и минут через двадцать погрузились в густой лес, покрывавший весь склон горы, противоположный тому, который глядел в сторону дороги и прятавшегося в джипе человечка. Там лейтенант достал из наплечного кармана маленькую рацию с выдвижной антеннкой и что-то быстро забормотал в микрофон.

ЦРУшник стоял в сторонке и тихо радовался свалившейся на его голову удаче: получить такую наводку! К тому же этот подонок – как его, Лопес, что ли – сам ему принёс бесценную информацию – на тарелочке и в белых перчатках, кланяясь и пятясь к двери. Даже денег не просил, лишь бы дали отсюда смотаться и забрали к себе во Флориду, в рай земной.

Ну, сам не сам, а в рапорте Крайтона это было названо «оперативной разработкой». Последнее дело – обременять начальство излишней информацией. Да и контакты у этого Лопеса с ЦРУ уже бывали – сливал кое-что по-маленькой на своего босса под оперативным псевдонимом «банкир». Ну, так, для общего развития – потому что босс Лопеса дон Фелипе – человек уважаемый, трогать его за нежные части тела разным там спецслужбам нужды нет – геморрою потом не оберёшься в этой стране. Да и не наркотраффик объявлен на сегодняшний день Врагом Человечества Номер Один. А вовсе даже международный терроризм. И ежели сейчас удастся взять остатки тергруппы «Съело Негро»[2], месяц тому назад оставшейся без главаря, которого совершенно случайно ухлопал какой-то сельский полицейский, царство ему небесное… О, если удастся взять этих недоносков!..

Удачно получилось и с подразделением «Дельта-Браво». Он знал о том, что на уровне президентов существовала договоренность об использовании группы антитеррора по коду «ноль-ноль» в случаях угрозы национальной безопасности как USA, так и страны Маньяны, но все же предполагал встретить определённые дипломатические препоны к осуществлению этой договоренности. Однако начальство даже и не подумало ставить дипломатические ведомства в известность. Но, разумеется, его предупредили о личной ответственности, если вдруг тайная операция ЦРУ на территории сопредельного государства станет достоянием широкой общественности. Так ведь широкой общественности бояться – в лес не ходить. Но он, конечно, провернёт всё в высшей степени аккуратно. Как только дело будет сделано, оружие поедет на базу своим ходом, а они все превратятся в мирных туристов, возвращающихся с пикника, ну, может, несколько подзадержавшихся. А он, Билл Крайтон, у этих туристов будет как бы гид. Туризм в Маньяне – третья статья национального дохода, так что кто посмеет на них бочку накатить – тот посягнет на государственную мошну. Никто и не посмеет.

Впрочем, ставки в этой игре стоили определенного риска. Если все пройдёт гладко – а почему бы и не пройти гладко, тут он всецело полагался на профессионализм ребят из «Дельты-Браво», свою аккуратность и традиционную маньянскую нерасторопность – то скальпы главарей «Съело Негро», если не всех, то хотя бы одного из них, через каких-то три часа будут у него в кармане или где там положено находиться скальпам. Если удастся пусть половину из них взять живыми и доставить в Штаты – он может крутить дырку для ордена в своем мифическом кителе, может готовиться перепрыгнуть в кресло рангом повыше, осесть в большом светлом кабинете с кондиционером и кофейным автоматом, с видом на брега полноводной реки Потомак. Его сорок восемь лет хоть и нельзя было назвать почтенным возрастом, но оперативная работа уже утомляла, уже не приносила острого чувства удовлетворения, как в молодости. Напротив, всё чаще казалось ему, что интеллектуальный потенциал его используется отнюдь не на всю катушку, что кому-кому, но никак не ему с его талантами нюхать маньянскую парашу и гоняться за вшивыми революционерами по диким горам.

Светло-салатовое пятно лейтенанта Канады (таким его видел Крайтон в окуляр ПНВ на тёмно-зелёном фоне леса) махнуло отростком руки, и они продолжили спуск. Через некоторое время лейтенант вышел на тропинку, протоптанную поперёк склона, и они пошли траверсом, покуда не выбрались на голое ребро горы. Сбор своей группы лейтенант назначил на перевале.

Глава 1. С банкирами надо строго

Недели этак за две до описываемых событий «форд-мустанг» маньянского революционера Мигеля Эстрады летел по новому хайвею в направлении Гуадалахары. Мигель любил простор вокруг и свежий воздух, поэтому быструю езду в североамериканском кабриолете давно уже вычеркнул для себя из списка недостойных буржуйских привычек. Автомобиль был хоть и старый – 10 лет, и местами даже ржавый, но движок объёмом в четыре с половиной литра заставлял посудину вполне соответствовать своему анимическому названию. Местность вокруг простиралась самая благодатная: пролетали маленькие городки и деревушки со шпилями соборов, с нарядными домишками, по крыши укутанными в заросли роз, как богатая потаскуха кутается в соболя и шиншиллы. На склонах гор паслись козьи стада, вселяя в сердца граждан умиротворение и блаженное ощущение правильного хода вещей во вселенной. Звонили колокола к Святой Мессе – был вечер пятницы, канун выходных.

Хороша у нас природа, в предгорьях Сьерра-Мадре! Не то, что дальше к северу – пустыня и кактусы, кактусы, кактусы.

В половине седьмого он был в Гуадалахаре. Оставив пыльный «мустанг» с пустым баком на попечение шустрых пареньков с бензоколонки в центре города, он прошёлся пешком по бульвару Пассионариа, посидел с сигарой в открытом кафе напротив памятника Бенито Хуаресу, перекусил чашкой кофе с полудюжиной эмпанадит – жареных слоёных пирожков с острой начинкой из телятины, рыгнул сытно и благостно.

В начале девятого стемнело. Мигель докурил сигару, поднялся из-за столика и направился к известному ему особнячку, утонувшему в розах, как лицо блондинки в пуховой подушке. Переулок, где располагался особнячок, был безлюден и тих. В самом начале его прижался к тротуару маленький неприметный «субару», а внутри салона смуглый паренёк слушал музыкальную программу на радиостанции «Свободная Мексика», которую основал norteamericano Джек Уиллер и которая вела свою сволочную подрывную деятельность из-за Рио-Гранде, то есть с территории Estados Unidos. Завидев неспешно приближавшегося Мигеля, дозорный поспешил радио выключить и выскочил из машины навстречу своему компаньеро.

– Ну? – спросил Мигель, постаравшись придать строгость своему голосу. – Что ты мне скажешь, Релампахо?

– Я скажу тебе, что всё здесь тихо, – доложил Релампахо. – Никто к нему не приходил, никто возле дома не маячил. Он возвращался с работы в восьмом часу вечера и к девяти утра на работу уходил. Сегодня, должно быть, придёт позже, потому что зашёл в церковь по случаю пятницы.

– Святоша, мать его так-растак… А жена и дети?

– Мигель, я не видел никаких жены и детей.

– Ну что ж, оно и к лучшему, – опрометчиво сказал Мигель. – Дождись Альмандо, и уезжайте.

– А…

– Что? – вскинулся Мигель.

– Разве тебя не надо подстраховать, Мигель?

Мигель нахмурил и без того низкий лоб. Вбить бы щенку правила субординации в пухлогубую пасть вместе с зубами, белыми, как молоко!.. Нет, нельзя. Рановато. Никто Мигеля в вожди Движения официально покамест не выдвигал. Октябрь Гальвес Морене – тот да, был реальным вождём. Только шлёпнули его десять дней тому назад. Из-за бабы. Дурацкая смерть. И теперь у них в Движении – полная дерьмократия. Но, конечно, до поры до времени. Ибо организация без вожака – что курица без головы: побегает-побегает по заднему двору, да и сдохнет на радость проголодавшимся царям природы.

А вождём Мигель, конечно же, станет. Но только в случае успеха дела, по которому прикатил в Гуадалахару. И чем меньше у него будет в этом деле помощников, тем вернее и стопроцентнее он станет вождём. А пока придётся вопреки пользе дела и здравым резонам уважать и ублажать эту потаскуху – дерьмократию.

И Мигель скрепя сердце ее уважил и ублажил:

– Нет, Релампахо, меня не надо подстраховывать. Чем меньше вы будете здесь отсвечивать, тем будет лучше. Так что уезжай по-тихому и постарайся отыскать где-нибудь следы этой сучки – Агаты.

– Ну да, наверное, ты прав, Мигель, – неуверенно сказал Релампахо. – Что касается Агаты…

– Что касается Агаты, – перебил его Мигель, и голос его стал зловещ и низок, – то, думаю, самое время наведаться к её папаше и хорошенько поспрошать всех, кто там есть в наличии. Может, вы и её саму там застанете.

– Мы? – удивился Релампахо.

– Почему бы и нет? Вы с Альмандо и поезжайте. Альмандо хорошо умеет задавать вопросы и получать на них ответы. Да прихватите с собой парочку надёжных ребят – кто знает, что у сучки на уме. Стреляет-то она метко. И быстро. Так, что ее бабский ум за пулей не поспевает.

– Но мы не знаем адреса её папаши, Мигель.

– Адрес очень простой: на въезде в Акапулько справа от дороги висит указатель «Villa Lago Montañoso». Туда и свернёте.

– Но, Мигель, ты ничего не перепутал? Я знаю этот пригород, там живут одни богатеи.

– Ну, а она кто, по-твоему?

– Вот оно что… – присвистнул Релампахо. – Это многое объясняет.

– Что это тебе объясняет? – спросил Мигель раздраженным тоном. – Езжай давай.

– Куда же я поеду? Я должен дождаться Альмандо.

– Да ну вас, – сказал Мигель и пошёл прочь.

У всех в головах какие-то тараканы. Все чего-то себе понимают. В то время как не должны, собаки, отвлекаться ни на что кроме Революции. Ох, повыбьет он из них дурь. Дайте только дельце провернуть, умники. И сделаться, наконец, вождём Движения.

Мигель растворился в темноте переулка, а Релампахо залез обратно в машину и стал дожидаться Альмандо. Просто так сидеть было скучно, и он потихоньку включил любимую радиостанцию. Там опять шла музыкальная программа, но уже не рок-н-ролл, а что-то классическое – Большой Брат из-за речки приобщал сиволапых маньянцев к ценностям мировой культуры. Релампахо сморщился и выключил приемник. Откуда ему было знать, что смертный приговор ему и Альмандо уже вынесен, подписан в Небесной Канцелярии и пришлепнут печатью? И прозвучавший из динамиков Второй фортепьянный концерт американского композитора Рахманинова – не просто тяжёлая и непонятная для Релампахо музыка, а реквием по нему и его компаньеро Альмандо, ожидающему в этот момент банкира Лопеса на ступенях церкви Святого Агустино, где всегда суетно и многолюдно, особенно по вечерам.

На всякие там меры предосторожности Мигель наплевал с высокой колокольни: обитающий в здешних особнячках «средний класс» не очень любит совать нос в дела своих соседей. Он поднялся на мраморное крыльцо, позвонил в дверь. Дома – никого. Как и ожидалось.

С замком Мигель справился за полсекунды. Известное дело: замки, даже самые хитрожопые, – они ведь от честных и безруких. А у Мигеля за плечами была богатая и разнообразная биография, включавшая в себя и определённый практикум по обращению с устройствами для запирания чужих жилищ.

Пройдя в гостиную, которая начиналась сразу за входной дверью, он первым делом вывернул пробки, посветив себе фонариком, после чего уселся в белое глубокое кресло и стал терпеливо дожидаться хозяина.

Тот не задержался. Ещё не было десяти, когда в замочной скважине повернулся ключ, открылась дверь, щёлкнул выключатель, загремело какое-то ведро, и в темноте бешено зачертыхались, поскольку свет в доме, как и следовало ожидать, не подумал зажечься.

– Присаживайтесь, сеньор Лопес, – сказал Мигель и посветил фонариком на белое кресло, стоявшее напротив того, в котором сидел он сам.

– Кто здесь? – без особой паники спросил хозяин.

– Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – сказал Мигель. – Руки только держите на виду. И не бойтесь, я вам ничего не сделаю.

– Я и не боюсь, – сказал Лопес с легким презрением. – Отбоялся своё ещё в детстве босоногом.

– Я тоже, – сказал Мигель. – Итак, я буду говорить, а вы запоминайте. Потом все перескажете вашему хозяину. Слово в слово.

– Слово в слово.

– Уж постарайтесь, – хладнокровно сказал Мигель. – Надеюсь, вы ему передали содержание нашего предыдущего разговора?

– Как не передать, – вздохнул Лопес и поскрёб над бровью. – Передал, конечно. Но, честно говоря, мы решили, что в связи с известными событиями…

– Не надейтесь, – твердо сказал Мигель. – В связи с известными событиями мы ещё теснее сплотились в борьбе…

– В какой борьбе?.. – спросил Лопес устало. – Разума со здравым смыслом?..

– Щас пристрелю на хрен, – сказал Мигель. – Профессор, мать твою…

– Ладно, ладно, шуток, что ли, не понимаешь? Говори давай, что передать. И ступай себе. С Марксом.

– И про Маркса тоже не стоит шутить.

– Ладно, не буду. Итак?

– У твоего хозяина есть аэродром в джунглях под Тьерра-Бланка.

– Ну, это когда было… – протянул Лопес, почесав лысину. – В позапрошлой жизни, если не раньше…

– Жизнь не бывает позапрошлой. Жизнь одна, и вам, кровососам на теле народном, это известно лучше, чем всем остальным.

Лопес чуть было опять не пошутил, но вовремя решил, что, пожалуй, на сегодня уже нашутился, и поспешил поправиться:

– Я имел в виду, что мы давно им не пользовались. Даже неизвестно, что там сейчас.

– Там всё в порядке, – сказал Мигель. – И не надо мне врать. Всё вам известно. Твой же человек и отвечает за его консервацию.

– Ну, хорошо, да, пожалуй, есть такой аэродром. Я не врал, я просто осторожничал.

– То-то же. Мы будем ждать самолёт десятого числа в десять вечера. Деньги должны быть в сотенных купюрах, запаяны в полиэтилен и упакованы в три рюкзака.

– Так, хорошо. Что ещё?

– Самолёт должен быть «Твин-Бич» твоего хозяина. На всякий другой самолёт, вертолёт, дирижабль или летающую тарелку, которые появятся в радиусе мили от аэродрома, у нас будет припасён старый добрый «стингер». Это понятно?

– Вполне понятно.

– Из самолёта на землю никто выходить не должен. Подойдёт человек от меня, скажет пароль – ему пускай отдадут деньги. Пароль пусть будет такой… – Мигель на секунду задумался. – «Cozadoro de cuero». Повтори!

– «Cozadoro de cuero», – послушно повторил Лопес. – А отзыв?

– Отзывом будут три рюкзака с деньгами, тупая твоя башка.

– Верно. Я как-то сразу не подумал.

– Если какие глупости или в самолёте будет больше одного пилота – сразу взрываем самолёт. После того, как мой человек возьмёт рюкзаки и махнёт рукой – пускай самолёт улетает. Вопросы?

– Наверное, деньги нужно будет пересчитать прямо возле самолёта?

– Ничего, поверим на слово, – усмехнулся Мигель. – Нас обманывать вам будет себе дороже. Какие ещё на хрен вопросы?

– Да вроде нет больше на хрен вопросов. Впрочем, нет, вру. Есть один, совсем маленький. Не у меня, кончено, а у хозяина.

– Ну, какой ещё растакой вопрос?

– О, сущий пустяк. За эти деньги моему хозяину обещан некий товар… Неплохо было бы его потом получить.

– А почему, собственно, твой хозяин сомневается в том, что он его получит?

– А почему, собственно, ты решил, что кто-то в чём-то сомневается?

– Но ты же спрашиваешь?

– Я ни о чем не спрашиваю. Просто мы обговариваем условия сделки. Отсутствие письменного контракта с обозначенными реквизитами отнюдь не означает, что можно пренебречь мелкими деталями, включая ответственность сторон, передачу полномочий и форс-мажорные обстоятельства…

– Может быть, может быть, – согласился Мигель. – Я, вишь ли, парень не сильно образованный. Всяких ваших таких тонкостей не разумею. Писать учился очередями из калашникова… Но что касается ответственности сторон, то начнём мы эту ответственность с твоего симпатичного особнячка вместе с тобой, потом – с чего-нибудь аппетитненького здесь в Гуадалахаре, принадлежащего твоему хозяину, а дальше посмотрим…

– Что ж, будем считать, что пункт об ответственности сторон мы обговорили.

– Ага, – ухмыльнулся Мигель. – А всё остальное – как договаривались. Получаем деньги, передаём товар, получаем остальное. Деньги-товар-деньги.

– Да… – протянул банкир. – Маркс умер…

– А дело его живёт! – Мигель опять ухмыльнулся. – Ты не совсем пропащий человек, Лопес. Из тебя ещё может получиться толк.

– Спасибо, я лучше в сторонке постою.

– Ну, ладно, – сказал Мигель, поднимаясь с кресла. – Сиди тут пятнадцать минут, не вставая, покури свою любимую «La Villahermoza» – правильно? – вспомни всё, что я тебе сказал, только не пей ничего, а то потеряешь ясность ума, в чем-нибудь ошибёшься, а то и в столб врежешься по дороге к хефе – и может получиться между нами недоразумение. Тебя потом крокодилам скормят по частям…

Лопес на это предпочёл ничего не пошутить.

– И пойми вот ещё что, придурок, – добавил Мигель с порога. – Мы, «Съело Негро», мы – не бизнесмены, не вонючие коммерсы. Мы – революционеры. Да, сейчас мы совершаем с вами сделку. Это политическая сообразность. Мы разрешаем тебе с твоим хозяином немножко нажиться на нашем сотрудничестве. Хрен с вами, раз такая политическая сообразность. Но это не значит, что так будет всегда. Когда эта грёбаная политическая сообразность закончится, мы придём к вам и сами возьмём что нам нужно. Вы, конечно, начнёте вопить во весь голос, что мы грабители. Но мы не грабители. Это вы – грабители трудового маньянского народа. И пожертвовать незначительную часть награбленного на защиту прав этого самого трудового народа должны почитать за честь. Понятно тебе? Так и объясни своему хозяину. Он последний остался во всей Сьерра-Мадре, кто нам на правое дело ещё ни разу не отстегнул. Тот не достоин звания маньянца, кто революцию не поддерживает. Выйди на улицу и спроси у любого – тебе всякий это подтвердит…

Произнеся такую жизнеутверждающую речь, Мигель вышел на улицу и затворил за собой дверь особнячка. С порога он оглянулся по сторонам. Ни души не было в переулке, и «субару» давно уехал, увёз соратников к их печальной судьбе. Революционер не спеша пошёл к бензозаправке, где оставил свою машину.

У него не было ни тени сомнения в том, что после его столь страстного выступления Лопес наделал в штаны и теперь из кожи вон вылезет, чтобы убедить своего хозяина не финтить с опасными ребятами, а выполнить все условия сделки качественно и в срок. И через каких-то десять дней принесёт он своим ребятам десять миллионов долларов, и тогда уже точно ни одна canalla не посмеет вякнуть, что он, Мигель Эстрада, не достоин возглавить Движение.

Оставалась одна загвоздка. О том, что за товар должен был получить хозяин Лопеса Фелипе Ольварра в обмен на свои вонючие деньги, Мигель понятия не имел. Всё, что он знал, – это что некто Ольварра хочет что-то у кого-то купить, а Октябрь в этом деле был посредником.

Мигель, будучи правой рукой Октября Гальвеса Морене, был посвящён во многие его тайны, но не во все. А Октябрь, зараза, перед своей дурацкой смертью помирать отнюдь не собирался. Переговоры с Ольваррой он вёл лично и Мигеля в их содержание посвятить не удосужился. Хорошо хоть сумму сделки от соратника не скрыл и личность банкира, который у Ольварры рулил финансами.

Но десять дней – срок большой. За десять дней много чего может случиться. Глядишь, и прояснится ситуация. Или, наконец, отыщут его ребята Агату, а она точно что-то знает – на переговоры с Ольваррой ездила вместе с Октябрем. Она же их и сорвала, эти переговоры, своей кретинской стрельбой посреди городской толпы. Нужно было ещё до того, как взорвали Макдоналдс, её расспросить хорошенько, не говорил ли ей Октябрь, что и у кого собрался купить старый контрабандист, но кто же мог подумать, что эта тварь возьмёт да сбежит, пристукнув Эусебио Далмау, которому Мигель поручил её охранять?

Отыщут они ее, отыщут. За десять дней можно чёрта лысого в стоге сена отыскать.

И заставить на себя поработать.

А не найдется Агата – возьмём за жопу Лопеса. После того, как получим деньги, конечно. Ладно, продавец ему навряд ли известен, но хотя бы предмет сделки обозначится. А там что-нибудь придумаем.

Однако Лопес тоже знать не знал, что за товар и у кого собирался купить его хозяин. Он просидел в белом мягком кресле посреди тёмной гостиной не пятнадцать минут, а все сорок пять, выкурив за это время две сигары подряд. Мигель совершенно правильно назвал его любимую марку: «La Villahermoza», довольно редкий, не всем, прямо скажем, по карману, сорт чёрного маньянского табака.

Накурившись до тошноты, Лопес, не включая свет, прошёлся вдоль окон, выглядывая наружу через жалюзи. Вроде бы ничто не шевелилось в окружающем дом пространстве. Заодно он проверил, заперта ли входная дверь, и накинул засов. Для начала он вытащил из кармана мобильный телефон, отключил его и забросил в угол. Больше не пригодится. На случай всяких экстренных ситуаций у него имелся ещё один мобильник, нигде не зарегистрированный, но это ещё не экстренная ситуация, поэтому сейчас звонить куда ему надо он будет из телефонной будки в бильярдной Сиско Гитераса. Эта будка расположена исключительно удобно: из неё виден весь зал, а из зала её практически не разглядеть. Подойдя к столу у стены, он, стараясь не шуметь, открутил у стола ногу и вынул оттуда маленький диктофончик. Из диктофона он достал микрокассету.

– Всегда говорил, что революционер – синоним мудака, – сказал он в пространство и достал новую сигару.

Но курить не стал, а сунулся в кладовку и добыл оттуда пыльный рюкзак с удочкой и широкополую шляпу. Рыбачить мы идём, граждане землячки. На Чапалу идём рыбку половить.

Нахлобучив шляпу на лысину, он вышел на улицу. Запирать дверь особнячка, равно как и вкручивать пробки, он не стал. Больше ни он, ни его супруга с детьми, которых он до поры до времени спрятал у дальних родственников в Бахе, в этот особнячок не вернутся. С завтрашнего дня он – житель славного города Майами и зовут его не Лопес, а совсем по-другому, никому не нужно знать, как. Программа защиты свидетелей – это вам не предвыборное обещание городского мэра покрыть асфальтом полтора километра тротуара. Norteamericanos очень сильно жаждали заполучить себе скальпы горячих ребят из «Съело Негро» и готовы были заплатить за них американским гражданством.

Душная ночь повисла над Гуадалахарой. Хорошо поработавший Лопес направился к бульвару Пассионариа, не спеша переставляя ноги, попинывая по пути камушки на асфальте.

Переулок был пуст: если бы кто следил за ним, то Лопес бы непременно заметил топтуна. Он не спешил, осознавая, что прогуливается по родному городу в последний раз. Но никакой тоски, никакой сладкой щемящей ностальгии, ни черта в его душе не было. Не вспоминались давно умершие родители, школа, нищее детство, футбол на загаженных отбросами кривых улочках, первый так называемый секс с грязной пьяной бродяжкой на пустыре за школой – он был двенадцатым в очереди, – торговля наркотой всё на тех же грязных улочках, опять бабы, сначала – грязные, потом – чистые, после того как хозяин приметил его усердие и математические способности, снял с точки и оплатил учёбу в университете. А у него не было никаких таких особенных математических способностей. И усердием исключительным он никогда не отличался. Просто Лопес очень сильно, по-звериному, не зная никакого удержу, любил деньги. Как таковые.

Хозяин, усмехнулся Лопес. Всё. Кончились надо мной хозяева. Хрен вам всем, мои хозяева. С завтрашнего дня я свободный, блин, человек.

Глава 2. Союзнички

Обнадёживающий звонок из Гуадалахары раздался в тот момент, когда резидент ЦРУ в Маньяна-сити Билл Крайтон обжирался пунцовыми от перца чориссо по-оаксакасски – толстенькими короткими колбасками из свинины и баранины. Ресторан «Эль Манзанито» был уютным местечком: свечи толщиной в руку, тапёр за роялем в белом смокинге, запах акации, полумрак, уют, доверительная обстановка. Народу в ресторане было немного: всего два дня как в Маньяна-сити террористы из «Съело Негро» взорвали двухэтажный Макдоналдс на проспекте Инсурхентос, и посетителей в столичных ресторанах поубавилось. Впрочем, «Эль Манзанито», слава тебе господи, никто никогда не взрывал и взрывать не собирался.

Напротив Крайтона, мрачнее мрачного, сидел резидент российской внешней разведки генерал-майор Петров. Демонстрируя полное отсутствие аппетита, он крошил в тарелку с мамалыгой такхоссу – маисовую, а проще говоря, кукурузную лепешку, обмазанную индюшачьим фаршем с добавлением гайанских стручков, перетёртых с чесноком, томатами, петрушкой и мускатным орехом.

– Налифай же, Эдик! – прошамкал набитым ртом резидент ЦРУ, спрятав телефон. – Фуй! Ты нашел себе… глупуй причину страдать, та!.. Все, что имеет происходить с нами… таже самое-самое страшное и безвыходное… есть толко… толко… э-э-э… плюссирование… припавление отной-твух problems к… э-э-э… той сумме problems you're allready having[3]… И надо не отчаиваться, а их решать. Потому что, Эдик, нет problems, которые нельзя решить. Вот!..

Петров вяло чокнулся с радостным американцем своею рюмкой и отпил глоток водки, которую он, надо сказать, не любил, но Крайтон никак этого не мог взять в толк. Having, having,[4] подумал Петров, которому сравнительная лингвистика скрашивала пребывание в субтропиках как никакое другое хобби. Звучит, сволочь, в точности как Heaven.[5] Вот и ещё одна семасиологическая доминанта… тьфу! семасиологически доминированная… детерминированная… дистрибутированная… чёрт, не нужно было с утра надираться… теперь не в форме, роняю лицо советской разведки… лишь бы не уронить его буквально, то есть в чашку с кукурузной кашей – мамалыгой, хотя нет, это не мамалыга, это круче, это молей – так и шибающее в нос варево из кукурузной муки, причём варят его в кожуре початка… любят здесь, в Маньяне, повеселиться, особенно пожрать… Стоп! Не это ли самое, причём буквально, сказал ему недавно полковник Бурлак, «батя» резидентуры ГРУ? Да, так прямо и сказал, после чего показал ему счёт из этого ресторана. Счёт за предыдущий ужин с главным маньянским ЦРУшником… Что же? и теперь его ищейки, эта сволота кирзовая, откуда-нибудь из-за угла, из-за колонны подсматривают за ним, Петровым, чтобы через полчаса доложить своему шефу?.. Впрочем, теперь уже наплевать на это. Наплевать. Пусть смотрят, пусть докладывают. Изгадили мне жизнь, изгадили, с горечью подумал Петров. Пропащая страна, пропащие людишки… Велел им нарыть компромат на вождя враждебных команчей – не нарыли. В результате – случилось страшное, а козырей-то в рукаве – ни единого захудалого козырька! И нечем, нечем, крыть!.. Этот мой зам Серебряков – ну на что он годен, кроме как детишек пугать своей рожей до хронического заикания? И то, как показал опыт, впечатления этого хватает ненадолго, совсем ненадолго… И что же теперь?.. За халтуру, допущенную этим монстром, отвечать будет Петров, серебряковское непосредственное руководство. И отвечать по самым высшим меркам, если этот мордастый обжора, что сидит сейчас напротив и «срывает цветы наслаждения» с такой жадностью, будто год просидел в подвале у ливанских инсургентов и питался там хвостами дохлых крыс – причём обжирает он уже не резидентуру, нет: Петров, будучи на краю пропасти, на этот раз не решился запустить лапу в казенный кошт – обжирает он лично Петрова, коллегу своего, товарища по хитрым и опасным играм, которому завтра светит пенсия, если не что похуже, – если чертов цэрэушник его, Петрова не спасёт. А с чего бы ему меня спасать? Из сентиментальных чувств?.. Бескорыстно помочь боевому товарищу?.. Какой я ему боевой товарищ!.. Он разве боевого товарища во мне видит?.. Чёрта с два! Туземного вождишку он во мне видит. Грязного немытого дикаря, которому дай зеркало и ржавое ружьё – он и отправит сотню-другую людишек из своего племени к большому белому дяде на плантацию, или в трюм его галеаса для составления своему Старшему Брату начального капитала… А потом посмотрится в зеркало, увидит себя в стеклянных бусах, обаятельного такого, – и ещё десяток прибавит. Накинет, так сказать, за доставленное впечатление, расширение кругозора… Неужто сотня-другая людишек – чрезмерная плата, господа оппозиция, за расширение кругозора вашего вождя?.. за то, что вашенский-то всенародно избранный получил возможность самокритично разглядывать в этот странный господский предмет свой заскорузлый от вашей дикости интерфэйс?.. Неужто этакий пустяк способен подорвать экономическую или там демографическую составляющую вашего смехотворного бюджета?.. Когда на другой чаше весов – добрые отношения с таким большим старшим братцем, таким славным добродушным господином, властителем морей, для которого Небеса, господа оппозиция, не есть нечто мистическое, как для вас, а всего лишь имение, в котором проживает ещё один белый брат, старший брат нашего старшего брата, куда пустят когда-нибудь и нас, господа… Я зарапортовался, подумал Петров. Не нужно было пить с утра. Никогда не нужно пить с утра. Что бы не случилось. Heaven, having – это всего-навсего омонимы, ничего в этом мистического нет, ровным счётом ничего. И удивительного ничего нет для английского языка, в котором девяносто процентов существительных – омонимы. Так вот, что касается омонимов, раз уж зашла речь об омонимах как двигателях прогресса…

– Камареро! – позвал Петров.

Тихой тенью прошелестел к их столику официант.

– La gallina frita! – приказал Петров. – Принесите жареную курицу!..

Вышколенный официант ринулся исполнять заказ. Билл Крайтон удивлённо взглянул на сотрапезника поверх забрызганных жиром очков.

– Ты не хочешь чорритас?..

– Тыщу лет курицы не ел, – мрачно сказал Петров и налил себе ненавистной водки. Не объяснять же, в самом деле, жизнерадостному американскому идиоту тонкости происхождения фамилии «Курочкин».

– Как это у вас говорят? курица не птица… – сказал Крайтон, изучавший русские пословицы ещё с рейгановских времен.

– …Маньяна не заграница! – продолжил Петров и поднял рюмку.

Крайтон расхохотался. В самом начале их дружеского обеда он тоже был мрачноват, но по мере выпитого как-то взъендрился, а поговорив по телефону со своим гуадалахарским агентом, совсем повеселел. Когда принесли курочку, Петров её не столько съел, сколько растерзал. В клочья. Билл Крайтон к тому времени отчасти насытился. Он рыгнул, выпил ещё водки и, вытерев жирные губы, сказал:

– Ну что? Поговорим о тфоём деле?

Петров пожал плечами, что должно было означать: дескать, давай поговорим, что ж и не поговорить, хотя, разумеется, не это главное, не за этим тебя сюда привёл, а затем, чтобы ты покушал чорритас, френд ты мой дорогой…

– Ты говоришь, один из твоих сотрудников попросил политического убежища у маньянских властей?..

– Ну да. Это тот самый малый с художественными наклонностями, который нарисовал портрет той террористки, и потом у него дежурили твои ребята…

Веселье пропало с физиономии Крайтона, будто его сдуло ураганом. Засада на террористов, которую его ребята устроили в квартире петровского сотрудника, закончилась трагически: двоих ребят террористы положили, а третьему переломали руки и ребра, после чего он слегка повредился умом. Террористов, правда, ребята всех перестреляли, но нагоняй, который Билли получил от начальства, от этого меньше не стал. Тот факт, что Билл подобрался к знаменитой Агате так близко, как никто ещё никогда не подбирался, нисколько начальство не смягчил, а только добавил Биллу неприятностей. Получалось, что он получил трендюлей именно за то, что чуть не наступил этой Агате на пятки. Не наступил бы – и никаких трендюлей бы не было. А теперь возьми и подай им именно Агату.

Печальный тот инцидент сильно уменьшил его шансы переехать в Лэнгли и осесть, наконец, в штаб-квартире ЦРУ, на приличной должности. Нет, ему ещё бегать и бегать по Маньяне за террористами и террористками. Такая теперь у нас установка. Всякий, кто осмелился руку на Большого Брата поднять, должен быть найден, идентифицирован и оприходован. Бегает по Маньяне такая Агата, постреливает в грингос. Найти, идентифицировать и оприходовать. Тогда подумаем о Лэнгли и прочих приятных вещах.

Что Лопес сдал ему террористов, это хорошо. Это очень хорошо. Но шанс того, что Агата сама, лично полезет в ночные джунгли за деньгами, ничтожно мал. Так что, даже если всё пройдёт удачно и они накроют кого-нибудь из «Съело Негро», то это будет не Агата. Значит, бешеная девка ещё побегает по Маньяне, постреливая в грингос.

А где в нашего брата не постреливают? Даже на родине Биллова сотрапезника разлюбезного Эдуарда Петроффа, где до недавнего времени перед американцем на улице шапку ломали, как перед барином во времена деспотии, выпрашивая жвачку для приобщения к иудео-христианским культурным ценностям, даже там несколько лет назад кто-то взял да и запулил из гранатомета средь бела дня по американскому посольству… Билл тогда как раз был в Москве, посматривал сквозь жалюзи на бушующие толпы, и вдруг – бац! В каких-то десяти метрах от его любопытного носа. Даже очки слетели…

Чудны дела твои, Господи…

– Так что же я могу для тебя сделать, милый друг Эдик? – спросил американец.

– Ты можешь сделать так, чтобы этому идиоту не дали политического убежища.

– Но… я не могу, Эдик. Это – суверенное дело…

– Билли, хули ты мне-то рассказываешь эти сказки?..

– «Били-хули»? – заинтересовался Билл Крайтон. – Я этого ещё от тебя не слышал. Это что за форма?..

– Да, извини, я плохо контролирую себя… Устал… Веду себя как гусар в бардаке… Обычно я не позволяю себе засорять речь лишними словами…

– Почему? Вполне симпатичное слово. Некоторые слова, которым ты меня научил, я иногда употребляю, помогает…

– Эти слова… они омонимичны. Мои сотрудники – люди эмоциональные, могут не так истолковать, а я потом объясняй, что имел в виду совсем другое… Ну да ладно! Мы всё не о том. Билл, мне надо, чтобы этот кретин не получил здесь политического убежища! Иначе мне конец. Понимаешь?

– Понимаю.

– И чтобы об этом не написали в местных газетах.

– Тоже понимаю.

– И не говори мне, что ты не можешь повлиять на них. Тебе достаточно слово сказать – и урода отправят домой законным порядком. В старые добрые времена ему бы дали по башке, вкололи триметилфтоламин и отправили бы нах хауз цурюк дипломатической почтой. А теперь все обдристались, боятся его пальцем тронуть, права человека соблюдают, паразиты. А тебе ничего не стоит сказать слово, чтобы… Его даже не расстреляют, Билл! Не те времена. Будет в Лефортовском изоляторе портреты сокамерников рисовать. Но у меня будет шанс избежать неприятностей. Если же его здесь оставят, то мне конец. У нас таких вещей не прощают. Малейшая закавыка в отношениях с местными властями – и следует разбирательство…

– Та, я знаю. После того, как погиб твой человек, к тебе приезжали три офицера: генерал, полковник и майор.

Петров печально покачал головой. Спрашивать, откуда ЦРУ известно об этом, ему уже не хотелось. Однажды он спросил и получил ответ: что, дескать, даём объявление в газете и нанимаем трёх секретарш, потому что очень много звонит желающих поделиться секретной информацией. Как во всякой хорошей шутке, в этой шутке шутки была только доля.

– Хорошо, Эдик, – сказал Билл Крайтон. – Я сделаю все, что могу.

– То есть этому гаду не дадут политического убежища, да, Билл?..

– Я сделаю все, что могу, – раздельно повторил американец.

Петров посмотрел на растерзанную курицу у себя в тарелке. Аппетита не прибавилось, а это – верный признак, что ни хрена для него не сделает чертов америкос: желудочная интуиция, братцы, великое дело!

– Если ты сегодня не сделаешь все, что можешь, Билл, то завтра меня отправят в Москву.

– Не отправят, – сказал Крайтон, задумавшись.

Ага!

Петрову внезапно захотелось отщипнуть от куриной ножки кусочек хрустящей румяной кожицы, натертой чесноком и перцем-мулата.

– Налей-ка, Эдик, водки! – сказал Крайтон.

Эдик мигом исполнил пожелание старшего брата, к которому опять начал чувствовать привязанность, и весь обратился во внимание, даже протрезвел.

Они выпили. Американец зажевал водку укропом и снова задумался. Петров вежливо помалкивал, еле слышно посасывая ароматную куриную кожицу.

– Знаешь, Эдик, – сказал Билл. – Мне иной раз жалко, что ушла из жизни… как это?.. blood-feud?..

– Кровная месть? – удивился Петров.

– Та, кровная месть. У нас это тоже было в порядке вещей…

– Я читал «Гекльбери Финна»!.. – воскликнул Петров. – В подлиннике… – добавил он тихо.

– Та, та… Как-то это производит… производит сильное впечатление от людей… С такими людьми хочется скорее дружить, чем быть врагами, им хочется всемерно помогать, Эдик!..

– Так-так-так! – воскликнул заинтересованный Эдуард Авксентьевич, сделав стойку своими знаменитыми бровями.

– А принцип blood-feud – он крайне прост, Эдик. Кровь на кровь. У тебя убили брата, или друга, или сотрудника – ты взял machine-gun, пошёл и сделал то же самое с тем, кто его убил. Вот! Неважно, мужчина твой обидчик или женщина! Наливай водки, брат. Выпьем за настоящих мужчин!

Петров не спеша наполнил рюмки. Вон, стало быть, куда потащило америкоса!..

– Ну, за мужчин – так за мужчин, – осторожно сказал Петров. – Хотя я предпочёл бы за женщин…

– Это не женщина, – сказал Крайтон. – Это исчадие ада. Довольно смазливое исчадие, как всякое исчадие…

– Ты имеешь в виду Агату?

– Её.

– Хорошо бы с ней повидаться, – вздохнул Петров. – Только вот я не знаю как…

– «Феррари», – сказал Билл и грубо, совсем не по-американски, рыгнул, после чего заговорил без малейшего акцента. – Красная «феррари». Ценой сто восемьдесят тысяч долларов.

– Что за «феррари»? – спросил Петров.

– На которой приехали в горы эта девка и Октябрь Гальвес Морене. Мои люди были на месте через три часа после стрельбы. Там валялась эта «феррари», два трупа и никаких следов девки.

– Ну да, ну да, – озабоченно пробормотал Петров. – Машина же должна быть где-то зарегистрирована…

– Эта машина не была нигде зарегистрирована.

– Разве так бывает?

– В стране Маньяне ещё и не такое бывает. То есть она была зарегистрирована ещё утром в тот день. А вечером – уже не была зарегистрирована.

– Хорошие дела творятся… И что же дальше с этой машиной?

– Я попросил своих ребят проверить, где её покупали.

– И где же? – спросил Петров, внутренне готовый к тому, что старый друг Билл ответит ему, что «нигде».

Но Билл сказал:

– В магазине.

Петров не стал спрашивать, в каком именно магазине покупали эту грёбаную «феррари», потому что ему сделалось обидно: какого чёрта ты, как юный дебил, накручиваешь подвеску на кардан? Мне или тебе нужна голова этой революционерки?..

Билл Крайтон взял зубочистку из вазочки посреди стола и слегка поковырялся в зубах.

– Номер кредитной карточки и название банка, со счетов которого был произведен платёж – всё, чем я располагаю.

– Ну, это немало, – бодро сказал Петров. – Какой банк?

– Это ваш банк, Эдик. Русский.

– Да?..

Петров растерялся, но не надолго. Ну, наш банк. Эка невидаль. Держат же российские бандиты деньги в заграничных банках. Почему бы заграничным бандитам не держать деньги в российских банках? Кто мне ответит, почему?

– Ну что же. Раз это российский банк, то я найду хозяина этих денег, – сказал он и сдвинул брови. – Я сделаю это, Билл.

Это было, по крайней мере, реальной задачей. То самое, как сказал Билл, «плюссирование одной-двух проблем к проблемам, you're allready having»… Ничего нерешаемого. Простое дело. Оторвать задницу, сказать слово, слазить в карман, послать человечка. Будничные повседневные обстоятельства жизни человека, профессия которого – работать с людьми. Не столь уж редкая профессия. И не столь уж простая. Но не столь уж и сложная.

Билл Крайтон смотрел на него с затаённой в глубине здорового американского организма усмешкой, будто просекая в русском коллеге нечто стержневое.

– Наливай посошок, Эдик! – сказал он. – Твоему человеку не дадут здесь политического убежища.

Эдуард Авксентьевич налил. Они чокнулись, выпили. Петров впился зубами в куриную ногу. Американец довольно улыбнулся, взял из вазочки новую зубочистку и сказал:

– Ещё в течение месяца, Эдик.

– Что в течение месяца, Билл? – спросил Петров, поперхнувшись куриной ногой.

– Твоему человеку не дадут политического убежища. Принеси мне её голову или хотя бы адрес, и ему не дадут его никогда. Ты сможешь отправить его домой.

Глава 3. Начало новой жизни

Может, в тот самый момент, а может, спустя несколько дней проблемы русской омонимии взволновали ещё одного военного, который уже запутался в своих именах, гражданствах, биографиях и обстоятельствах личной жизни. Держать всё это в башке – задача, непосильная для человека, если его этому специально не обучали. А Ивана к нелегальной работе готовили наспех, никакого такого великого шпиона из него делать не собирались. Было у него конкретное задание: залечь, натурализоваться, в нужный момент соблазнить и охмурить некую девку. Задание свое он блестяще выполнил, даже перевыполнил, став её законным супругом, что ещё надо? По идее, он должен был теперь явиться к начальству и браво доложить, гаркнув с порога: «Товарищ имярек, ваше задание выполнено! Прибыл для дальнейшего прохождения службы!» И так далее. Получить орден и ехать себе под Читу или ещё дальше – до самой пенсии сторожить большую ракету с кучей ядерных боеголовок, вспоминая недолгий латиноамериканский период своей жизни как забавное недоразумение.

Но судьба – дама с фантазиями. Вышло так, что задание своё он выполнял не по велению Родины, а по прихоти своего начальника, цели которого не вполне совпадали с интересами обороноспособности великой державы. В связи с этим будущее Ивана заимело в своей перспективе большущий вопросительный знак. Ответов на вопрос было несколько, и среди них – такие, которые Ивану совершенно не нравились. Поэтому он, послушавшись мудрого совета, попросту сбежал куда подальше и теперь обустраивался на новом месте. Этому процессу его как раз обучали.

А ещё вышло так, что женщина эта, супруга его законная, оказалась не только дочкою папаши-богатея, но и знаменитой террористкой, за которой охотились все спецслужбы континента. А ещё он втрескался в неё по уши и, несмотря на установки начальства, дальнейшей своей жизни без неё не представлял. Что разные жизненные обстоятельства их разлучили – так это временное неудобство. Вот всё уляжется, полагал он, всё устаканится, и я её найду, и хватит с неё революций, заживём в любви и согласии.

Поэтому в программу обустройства супружеские измены и всякие такие глупости отнюдь не входили, боже упаси. Но… никакая скорбь не властна отменить круговорот жидкостей в молодом человеческом организме. Особенно в тропиках у нас. Рыдай, не рыдай – конец известен: рано или поздно горячая брюнетка затащит тебя в какую-нибудь подвернувшуюся койку. Тем более что Кармина поставила вопрос ребром.

– Педро, – спросила она, – признайся честно. Ты что у нас, голубенький?

– Нет, – смутился Иван и подумал: хорошо, что имя не довлеет над сущностью человеческой – а то ведь липовые документы ему выправили на несуществующего в природе гражданина, которого звали «Педро Давалос». Разве так можно поступать с человеком правильной сексуальной ориентации?

Кармина, к счастью, в тонкостях русской омонимии была не сильна, так что вопрос её никакой заковыки в себе не содержал, а был искренен и горяч, как пуля из ружья.

– Тогда в чём же дело? – спросила Кармина.

– А в чём, собственно, дело? – спросил Иван, хотя прекрасно понимал, в чём тут дело.

– Уже который день ты смотришь на меня как собака на грудинку и ни разу даже за руку не взял.

Неужели, подумал Иван. Неужели впрямь как собака на грудинку?.. И почему я непременно должен брать тебя за руку или ещё за что-то? Закон, что ли, такой в этой стране?.. Сказать, что я эмигрант и законов никаких не знаю? Вот только откуда я эмигрант?

Интересный вопрос. Как бы эмигрант из Маньяны. Но в Маньяне я был как бы эмигрантом из Боливии. А в Боливии… В Боливии я вообще сроду не был.

В чёрных глазах соседки отражался некий мыслительный процесс, и вдруг эти глаза вспыхнули какой-то неожиданной мыслью.

– Может, ты… – начала Кармина.

– Нет! – испугался Иван. – Просто…

– Что?

– У меня есть жена.

– Где?

– Не знаю.

– Бедный ты, бедный, – сказала Кармина. – Совсем вы в вашем Парагвае ошизели с вашими революциями.

– Я из Боливии, – поправил её Иван.

– Тем более. Мыслимое дело – мужа с женой разлучать? Пойдём.

– Куда?

– Ко мне, – сказала Кармина и взяла Ивана за шершавую ладонь.

Так закончилось недолгое Иваново воздержание на костариканской земле, где со всеми революциями, действительно, было покончено уже полвека назад, и женщины брали от мирной жизни не то, что она им давала, а то, что хотели сами от неё взять. Покачивая крутыми бёдрами, жгучая брюнетка Кармина завела Ивана в свою комнату и, даже не потрудившись задёрнуть занавески на стеклянной двери, выполнявшей также функции единственного в комнате окна, впилась в Иванов рот сочными красными губами, а потом и зубами.

Последняя мысль, посетившая воспалённый мозг старшего лейтенанта, была о Дмитрии Семёновиче, его наставнике в Академии ГРУ, который обучал его всяким тантрическим фокусам. На первом же занятии Ивану пришлось дать имя своему непарному органу. Не долго думая, он окрестил его Степаном Ивановичем – в память о замполите Степанове, имевшим с названным предметом несомненное портретное сходство. Наставник оказался специалистом своего дела: получив имя, Степан Иванович довольно быстро научился на него отзываться. Вскоре для пробуждения Кундалини Иван научился обходиться без сидения в падмасане и сиддхасане, без сорока циклов капалабхати с уддияма бандхой, переходящей в мула-бандху. Ему достаточно было сказать: «Степан Иванович, подъём, мой нефритовый!» – и неутомимый труженик взъендрялся и брал управление организмом на себя, как автопилот в авиалайнере. Всякие капалабхати с бандхами загружались в оперативную память автоматически и исполнялись ровно столько раз, сколько было нужно для доведения партнёрш до стопроцентного экстаза.

О, блаженная страна Коста-Рика! Две тряпки, прикрывавшие горячее влажное тело, взлетели к потолку и спланировали в угол. То же случилось и с облачением Ивана. Два тела рухнули в койку, едва не провалившись на первый этаж.

Уже на третьей минуте Кармина с удивлением открыла глаза и сказала:

– Ого!

На пятой минуте она сказала:

– Ага.

Но глаз уже не открывала.

После первого захода на посадку Иван по привычке посмотрел на секундомер своей «сейки». Тут мозги его на секунду включились, и он вспомнил, что на часы ему смотреть больше нет никакой необходимости, потому что его служба закончилась и он отныне – свободный человек в свободной стране. И нет больше никаких нормативов, никаких тренировочных блондинок, да и страсти особой к этому делу больше нет, так что второй тайм он отыграл скорее для порядка – реноме поддержать. А мог бы и не поддерживать. Но Кармина осталась довольна, сказала ему, что он – мастер, и потянулась в изголовье за полотенцем.

Славная ты девушка, Кармина, подумал Иван, растянувшись на измочаленной кровати. Да не про нас.

Старший лейтенант российских вооруженных сил Иван Пупышев, в недалёком прошлом – маньянский нелегал и боливийский беженец по фамилии Досуарес, а теперь и вовсе не пойми кто с липовыми документами на имя маньянского гражданина Педро Давалоса, как было сказано, сильно затруднялся определить свой, так сказать, текущий гражданский статус. С одной стороны, из армии его вроде бы никто не увольнял, так что он вполне мог считать себя по сей день состоящим на службе отечеству. С другой стороны, обстоятельства сложились таким образом, что благодарное отечество не так давно благополучно его похоронило. Это обстоятельство пока что Ивана вполне устраивало, потому что в играх, которые затеяло его начальство – с его участием, но без малейшего на то с его стороны согласия – роль ему выпадала совершенно непонятная, нехорошая и, скорей всего, непродолжительная, а проще говоря – расходная, смертная роль без всякого последующего воскресения и выхода к потрясённым зрителям на поклоны.

К счастью, нашлись на свете добрые люди. Один не стал Ивана убивать, не видя в этом для себя никакого проку, другой, озаботившись счастьем дочери, дал Ивану денег и выправил липовые документы, а потом, в последний час своей жизни, послал его жить в благословенную страну Коста-Рику. Правда, деньги, которые завещал ему покойный сеньор Ореза, лежали в банке на депозите, и снять их можно будет только через два месяца, так что, пока суть да дело, следовало озаботиться какими-нибудь заработками.

В благословенной стране не было ни кровавых войн, ни социальных потрясений, да и армия за ненадобностью отсутствовала, а государственные чиновники брали так по-божески, что Иван без всяких экзаменов уже через неделю после приезда получил лицензию на такси и за гроши купил восьмилетний «шевроле-лансер» – потрёпанный, но с отличными ходовыми качествами. Квартирку, а точнее сказать, комнату с удобствами Иван снял в пансионате. Кармина жила в комнате напротив и работала кассиршей в «Парке Юрского периода» – здоровущем аттракционе для туристов, построенном из декораций к одноименному фильму режиссера Спилберга, ставшего в Коста-Рике национальным героем.

Денег пока хватало, и в первые дни Иван работой себя не утруждал. Вместо того чтобы в поте лица и задницы отлавливать клиентов, он неспешно катался по городу, запоминая расположение улиц и районов. В Сан-Хосе нумерация зданий отсутствовала как таковая, стало быть, здешний таксист, как и шпион, должен был натренировать себе могучую зрительную память. Чем Иван и занимался.

Кармина оказалась девушкой доброй и нежадной. Как только твоя жена найдётся, сказала она, я тебя ей немедленно верну. Не бывает так, чтобы два человека, разлучённые разным дурацкими обстоятельствами, никогда больше не встретились, сказала она, лёжа на спине и вздрагивая всем телом после его сладких объятий. Бог с небес присматривает за теми, кто заключил союз под сенью Его дома, и выстраивает пути к их воссоединению, сказала она, вытираясь полотенцем. Так что как только она найдется, она тебя получит тот же час. А пока можешь бесплатно прийти в «Парк Юрского периода». Пропущу в любое время. Там у нас сплошная экзотика. Ты когда-нибудь трахался внутри динозавра?

Вместо этого Иван «на помойке» купил у лучадоров подержанный ноутбук и все свободное время внимательнейшим образом просматривал центральную маньянскую прессу, благо Интернет, как воздух, в Коста-Рике был везде, в том числе в его комнатухе. Но ни про «Съело Негро», ни про страшную террористку Агату в прессе пока никаких упоминаний не было. Было про акваспелеологов, которые нашли на Юкатане самую длинную подземную реку в мире. Было про маньянского миллиардера Карлоса Слима, который будто бы обогнал по количеству миллиардов самого Билла Гейтса, что не могло не стать поводом для всеобщего подъёма национального самосознания, социального оптимизма и патриотизма. Было про то, что зарплата президента Винсента Фокса за семь лет его правления выросла на 87 %, а зарплата маньянских трудящихся за тот же период снизилась на 1,36 %. Было не меньше 15 предложений купить тот самый ледоруб, которым герой Советского Союза Рамон Меркадер порешил камарадо Троцкого – с сертификатом подлинности и сравнительным анализом ДНК ошмётков мозга на клювике ледоруба и останков вождя мировой Революции. Чего только не было. А про «Съело Негро» – ни слова! Создавалось впечатление, что ребята, лишившись своего вождя, реально залегли на дно. Однажды он прочитал, что российский военный атташе Бурлак признан персоной нон-грата и выслан из Маньяны в 24 часа. Что бы это значило, интересно знать? Что Ивану теперь можно спокойно возвращаться в Маньяну и начинать поиски своей любимой? Или наоборот?

Он так задумался, что проехал перекресток на красный свет, и полицейский оштрафовал его на три тысячи колонов, что равнялось пятнадцати баксам. Тысячу – за проезд на красный свет и ещё две тысячи – за то, что он не прошёл техосмотр.

Иван поехал в местное ГАИ.

Там двое потных пузанов в форме сидели под вентилятором, сосали пиво и обсуждали жизнетрепещущий вопрос: заколотит Альваро Саборио пару банок в завтрашнем матче с Шотландией или не заколотит ни одной? Иван поздоровался и положил на стол перед одним из них техпаспорт и права. Толстяк, не прерывая беседы, достал штамп и шлепнул куда надо фиолетовую печать.

– А машину смотреть не будете? – удивился Иван.

– Но ведь ты же на ней приехал сюда? – удивился, в свою очередь, толстяк. – Значит, она исправна. Зачем же нам на неё смотреть?

Найду любимую, и будем жить здесь, решил Иван. К чёрту эту Маньяну с её революциями и вороватым президентом.

Только как её найти, если все спецслужбы мира её ищут и найти не могут?

Впрочем, ГРУ, наверное, сможет. Если захочет. Папаша Ореза ведь признался ему, что работал на эту законспирированную организацию, как и он, Иван. Значит, какие-то выходы должны быть. А что, повеселел Иван. Вступлю во владение наследством, выйду на того парня из ГРУ, Володю, который меня предупредил о том, что меня ждёт в недалеком будущем, дам ему денег, пусть найдёт мою жену. Обороноспособности страны это никоим образом не повредит. Навряд ли Бурлак, которого взашей из Маньяны выперли, дал ему приказ мочить меня как только увидит. Зачем это ему?

Глава 4. Тихий Дон

В сотне миль от Маньяна-сити некий человек по имени Фелипе Ольварра сидел в своём кресле и тоже ломал голову над тем, что случилось со «Съело Негро» – залегли эти паразиты на дно после заслуженной смерти сукина сына Октября Гальвеса Морене или не залегли? По ряду причин это для него был вопрос первостатейной важности.

Перед ним на столике лежал целый ворох вчерашних газет. Он читал о недавнем то ли взрыве Макдоналдса на проспекте Инсурхентес, то ли пожаре в этом Макдоналдсе, и голова его шла кругом. Потому что писали, как всегда, разное.

Правительственная Los Noticias de la Тarde бодро сообщала, что вчера возле «Полифорума» были проведены учения бригад спасателей и пожарников. Спасателей участвовало сто двадцать человек, пожарников – аж сто пятьдесят. Была осуществлена имитация пожара в здании ресторана «Макдоналдс», который и так собирались снести. Присутствовавший на учениях мэр Маньяна-сити сеньор Гомес дал высокую оценку организации учений и вообще боеспособности наших городских спецслужб. А от их боеспособности зависит многое, это всем добропорядочным гражданам понятно. Например, с ростом случаев несанкционированного воровства нефти из трубопроводов участились и случаи аварий. А нефть, которую добывают в заливе Кампече и перекачивают на север – в Estados Unidos, ‑ как известно, основа экономики. В первую очередь, конечно, нашей – ведь это мы её качаем. Ну, и немножечко североамериканской, не без этого. А инвестиции, которые мы получаем взамен, тоже дело не последнее. Спасибо нашему правительству и лично сеньору Президенту.

Демократическая «Эксельсиор» прозрачно намекала на то, что пожар и взрыв ресторана отнюдь не случайны. За всем этим просматривается явственный наезд правительства на крупный бизнес с иностранным участием. Видать, совсем плохи дела у правительства, ежели оно не имеет других источников пополнения вечно разворовываемой казны, кроме грабежа честных предпринимателей. Рядом с рестораном – банк известного банкира Иосифа Кульмана. А в банке том незадолго до пожара заслуживающие доверия люди видели мэра Маньяна-сити Гомеса. Зачем мэр Гомес навещал банкира? А зачем вообще навещают банкиров? Известно, зачем: денег хотят. А тот не дал. Вот его и предупредили. Схема не нова, так в Маньяне со времён великого гражданина и революционера Панчо Вильи поступают. А надо не выжимать из бизнеса последние соки, а работать как следует. Вон, вчера электричество чуть не на полчаса в городе погасло. Это дело?

Авторитетный эксперт по международному терроризму, приглашенный либеральной «Либерасьон», заявлял, что свалить всё на террористов – любимая забава наших спецслужб. Конечно, они рады подсуетиться ради того, чтобы им финансирование увеличили. А террористов-то и нет никаких вовсе. Какие террористы? Октябрь-то умер! Так что сами же спецслужбы и взорвали ресторан. И сами потом подожгли, чтобы скрыть своё преступление. А из-за всегдашнего нашего маньянского головотяпства подожгли раньше, чем взорвали. Вот и все дела. И, опять же, некие заслуживающие доверия люди видели того, кто этот ресторан поджигал, а потом взрывал. Несмотря на его фальшивые усы и чёрные очки, он был отчетливо опознан. Это никто иной, как майор службы безопасности Бенвенуто де ла Сильва, причастный к организации «эскадронов смерти» в Сальвадоре во время недавних событий!

Газета правых коммунистов La Verdad de Mañana разъясняла, что никакого теракта не было, а просто в ресторане взорвался газ. А газом этим полиция собиралась разгонять митинг трудящихся, проходивший возле банка Кульмана, который причастен к разворовыванию городского бюджета, о чём парламентарий от коммунистов неоднократно ставил вопрос в парламенте. Собравшиеся на митинг трудящиеся требовали прекратить перекачку бюджетных денег в оффшоры, деньги пустить на социальные программы, а Кульмана вместе с мэром посадить в тюрьму. Ну, действительно, нельзя же так: электричество в городе отключается, в полицейском управлении стены рушатся сами собой… (Статью сопровождали очень качественные фотографии стены с дырой и развалин сгоревшего ресторана). Какие-то дирижабли садятся чуть не на голову гражданам. Нет, так хозяйство не ведут. Небось, на принадлежащем мэру ранчо под Керетаро в сто сорок один гектар, где он на ворованные деньги отгрохал себе особняк в восемьдесят спален, электричество не гаснет. И дирижабли никакие не летают.

Главный редактор газеты левых коммунистов La Verdad Justo de Mañana, он же репортёр, обозреватель, корректор, наборщик, выпускающий и общественный распространитель, приветствовал акцию своих идейных братьев из «Съело Негро». Он целиком приводил их обращение к народу, которое по электронной почте пришло к нему ещё до взрыва. Свободолюбивый народ Маньяны, писал он, не поставят на колени ни банкиры, представители известной диаспоры, ни вороватый мэр, ни продажное компрадорское правительство. Революционные традиции сильны в нашем народе, писал он дальше. А правительство охвачено ужасом. Короче говоря, борьба против мирового глобализма только начинается, товарищи!.. Фотографий проломленной стены и сгоревшего ресторана в газете не было: главный редактор, являясь также и фотокорреспондентом, времени сбегать на место события и заснять его не имел, поскольку был занят сочинением статьи.

В независимую газету «El Popular» Фелипе Ольварра, не без некоторой брезгливости, тоже заглянул. На сей раз, вопреки обыкновению, ни о Сатве Галиндо, женщине-зомби с Огненной Земли, ни о самовыжимающейся швабре там не было ни слова. А был какой-то бред про некого инопланетянина, который умеет исцелять наложением рук любые болезни и физические уродства. Этот инопланетянин послан на Землю могущественной цивилизацией, где доминируют зелёные человечки (но есть и всякие другие), чтобы наставить человечество на путь истинный. С этой целью он и собрал митинг возле Макдоналдса и обратился к народу с настолько пламенной речью о том, как нам обустроить свою жизнь, что ресторан сам собой загорелся, а потом взорвался. На этом Ольварра сломался, бросил газеты в мусорную корзину и призадумался.

Взрыв или не взрыв? У дона Фелипе был неплохо налажен сбор информации – самой разнообразной, без чего в наше непростое время нипочём не выжить благонамеренному человеку, имеющему кое-какие средства, заработанные опасным трудом. Например, Ольварре хорошо было известно, что после 11 сентября 2001 года всякая террористическая активность в пределах маньянской столицы прекратилась как по волшебству. Вот просто как обрезало. Относительно причин этого удивительного явления абсолютно точной информации не имелось, но были некоторые предположения. Если эти предположения свести к одному слову, то слово это будет, скорее всего, конвенция. И дон Фелипе прекрасно знал единственного кандидата, способного нарушить эту конвенцию: Октябрь, которого он с некоторых пор имел все основания опасаться.

Сколько-то лет тому назад в жизни дона Фелипе случился день, когда он впервые задумался о старости и осознал, не без удивления, что имеет реальный шанс до неё дожить. И тогда он сделал себе подарок. Он купил себе долину к югу от Маньяна-сити, – что-то около полутора тысяч гектаров альпийских лугов, круглый год усыпанных яркими цветами, эвкалиптовых и бамбуковых рощ, наполненных пением птиц, ротанговых пальм, в вершинах которых не прекращая шумят то влажный ветер с океана, то сухой самум из северных пустынь, бурной и шумной реки, каскадами срывающейся со склонов потухшего тысячелетия назад вулкана Киуатепетль, и нескольких голубых озёр в самой широкой части долины.

Ну, и пять тысяч человек населения.

Предыдущий хефе долины был человек пожилой и особых проблем Ольварре не доставил. Десяток ребят дона Фелипе с северной границы, перейдя через перевал, спустились в долину, без труда справились с шестёрками бывшего властителя судеб и отмудохали его самого. На следующий день Ольварра при скоплении народонаселения зарезал хефе навахой в живот, помочился на его труп и стал законным хозяином долины.

Первым делом он распорядился построить восемь миль прекрасной двухполосной дороги с настоящими дорожными знаками, тормозными ловушками в трёх местах и круглыми выпуклыми зеркалами на крутых поворотах. В самом начале этой дороги, там, где она ответвлялась от федерального шоссе номер шестнадцать и, петляя в непролазных зарослях, поднималась вверх, к узкому устью ущелья, а там, нырнув под живописный водопад, уходила в скалу, чтобы через сто метров вынырнуть на свет посреди трав и цветов, – там поперек пути был перекинут полосатый шлагбаум, и двое sicarios,[6] вооружённых гладкоствольными «майнлихерами» с обмотанными пенькой пистолетными рукоятками, скаля жёлтые зубы, доброжелательно объясняли тем, кто сворачивал сюда по недоразумению, что на том конце дороги гостей именно сегодня, к сожалению, не ждут.

Потом набранные из числа окрестных пастухов рабочие построили для дона Фелипе белый дом с колоннами и фонтаном. Население обеих деревень жило в долине практически безвыходно. Ольварра обладал неограниченной властью над каждым из жителей. Ни один человек из долины не имел права жить не только в долине, но и вообще на этом свете без конкретного позволения на то сеньора Фелипе Ольварры.

Ольварра не был кровожаден. В отличие от прочих авторитетных наркобаронов и контрабандистов, своей рукой он убивал людей всего два раза (к описываемому моменту). Последним, как мы сказали, был предыдущий дон этой долины. А первого своего клиента он завалил много лет назад, в Estados Unidos, куда пятнадцати лет от роду был отправлен в поисках лучшей доли.

В грязной и голодной веренице детей революционно настроенного крестьянина Сабаса Ольварры Фелипе был третьим от начала и седьмым от конца. Старшему брату предстояло унаследовать от отца жалкий клочок каменистой земли на склонах Восточной Сьерра-Мадре. Вторым по возрасту ребёнком была сестра. Поэтому, когда от двоюродного дяди матери Фелипе пришла весточка из сказочной страны Калифорнии о том, что он смог бы дать работу одному из сыновей племянницы, выбор не мог пасть ни на кого, кроме Фелипе.

Добраться до Тихуаны и оттуда до Лос-Анжелоса стоило тогда целое состояние. Сабасу даже пришлось заложить часть своей земли, чтобы сколотить денег на дорогу сыну. В Калифорнии, с её молочными реками в кисельных берегах, этот капитал обещал обернуться в одно мгновение.

Да, Страна Грингос (в те времена Калифорния ещё была таковой) и впрямь показалась Фелипе раем небесным, когда после двух суток болтанки его и ещё человек тридцать «чиканос» – нелегальных эмигрантов – выгрузили из тёмного, заваленного гниющими рыбьими внутренностями, заблёванного непривычными к бешеной качке маньянскими крестьянами трюма маленького сейнера, – да на залитые утренним солнцем, овеваемые нежным йодистым ветерком травянистые холмы в устье небольшой речушки Санта-Клары, где их ждал разбитый автобус!..

Хозяин сейнера, вальяжный norteamericano, если и занимался рыбным промыслом, приносящим куда меньший доход, чем контрабанда людей, то только так, для вида, когда погода над океаном стояла тихая и безоблачная. В шторм он перевозил в северный рай «мокрые спины».

Через несколько лет, войдя в силу, Фелипе Ольварра разыскал этого norteamericano. Сам Фелипе не смог заставить себя ступить на борт сейнера – после той ночи у него на всю жизнь развилась сильнейшая аллергия на любые рыбные запахи. Его люди всё сделали без его участия. Наблевав и нагадив в трюме, они заперли туда капитана с командой и вывели судно в открытый океан, где пересели в глиссер и вернулись в Тихуану. Через два дня над Калифорнией пронесся тайфун «Катрина». О сейнере-чикановозе и его хозяине больше никто никогда не слышал.

Троюродный дед, шестидесятилетний бездетный вдовец, очень хотел стать, наконец, хоть каким-нибудь боссом, и поэтому принял юношу весьма приветливо. Фелипе взял на себя всю работу на бензоколонке, которую его дед арендовал у какого-то важного гринго.

Он заливал бензин в баки проезжавших по фривэю № 15 автомобилей, протирал лобовые стекла, отсчитывал сдачу, а когда наступало затишье, драил и скрёб территорию станции. Он работал по восемнадцать часов в сутки, получал от деда за это гроши, но и из этих грошей сумел скопить за три месяца и отправить домой сумму, достаточную для выкупа закладной на их землю.

Недолго пришлось ему вкушать горько-сладкий кусок политого потом хлеба на земле обетованной. В те годы в восточных пригородах Лос-Анжелоса орудовала отколовшаяся от «Ангелов Смерти» банда Хесуса Ррохо, наводя непреодолимый ужас на обитателей Алхамбры, Сан-Габриэля и прочих barrios latinos.[7] Однажды у Хесуса случились незапланированные неприятности с полицией, и ему нужно было срочно откупиться, для чего любым способом собрать определенную сумму. В числе прочих, bandidos нажали на деда Фелипе, удвоив еженедельную дань, которую он им регулярно выплачивал. Тот попросил два дня отсрочки. Вandidos дали ему сутки и забрали в залог Фелипе.

В подвале заброшенного дома, где его и ещё нескольких заложников bandidos держали в ожидании выкупа, ладный парень приглянулся охраннику: двадцатилетнему дебилу со свисавшей из угла рта слюной. В те годы белой полиции не было дела до проблем, которые создавали друг другу разноцветные обитатели трущоб. Пока Хесус Ррохо остерегался тянуть свои грязные ладони к кошелькам благородных представителей англосаксонской расы, со стороны властей предержащих препятствий его рэкету практически не существовало. Как не существовало и людей, осмелившихся не подчиниться ему и проживших после этого хотя бы полдня. Поэтому дебил-охранник, ставя Фелипе раком, и не подумал хотя бы связать руки шустрому пареньку – так уповал он на парализующий страх, испытываемый перед их бандой всеми поголовно чиканос.

Однако на этот раз он малость просчитался. Фелипе спокойно дождался, пока придурок спустит штаны, и тогда, подняв из пыли осколок кирпича, расколол ему череп.

Тогда-то и проявилась в нем редкая для латина способность просчитывать вперёд свои ходы в шахматных партиях, которых так много за свою жизнь он сыграл с судьбой. Тело охранника ещё корчилось в пыли и грязи подвала, а Фелипе уже нёсся во весь дух по ночным улицам, зажав в ладони двадцать восемь долларов – всё, что удалось выскрести из карманов слюнявого педераста. Не заглядывая на бензоколонку, он удрал из города, и удрал не на юг, куда Хесус немедленно отрядил за ним погоню, а на север. На поезде он добрался до Бейкерсфилда, а оттуда – автостопом – до Сакраменто.

Так далеко, конечно, руки Хесуса не простирались, но Фелипе недаром получил редкостный для людей его профессии шанс дожить со временем до старости: в Сакраменто он задержался ровно столько, сколько потребовалось ему, чтобы заработать денег на дальнейшую дорогу. Через полгода, испытав изрядное количество приключений, обретя недюжинный жизненный опыт, проехав тихой скоростью через весь Дикий Запад, он добрался до Эль-Пасо. Там он вышел на контрабандистов, таскавших в страну Желтого Дьявола марихуану через тоннель под границей в горах Сьерра-Дьябло, и участь его была решена.

Оттуда он смог, наконец, навести справки о том, чем закончилась та история в Алхамбре. Он узнал, что его троюродного деда подонки задушили в том же самом подвале на третьи сутки после его побега.

Через два года Фелипе дал денег «мехильяносам», развозившим наркотики по всему юго-западу США, и Хесуса Ррохо, оказавшегося на самом-то деле не грозным гангстером, а довольно мелким, хоть и нахрапистым, хулиганом, заживо сожгли вместе с бензоколонкой и её новым арендатором, двоюродным братом того дебила, которого Фелипе убил в подвале осколком кирпича по тупой голове.

Да, загнувшийся от белой горячки доморощенный революционер Сабас Ольварра так и не узнал, что от случайного, по сути, от нечаянного соединения его сперматозоида, тогда ещё не испорченного хроническим алкоголизмом, с яйцеклеткой ненадолго пережившей его индианки Хуниты вдруг получился гений, чуть не самый хитрый человек во всей Маньяне! Двадцать лет понадобилось дону Фелипе, чтобы прибрать к рукам больше чем третью часть северной границы. Двадцать лет, чтобы взять под контроль практически всю сухопутную доставку. Двадцать лет, чтобы сам Пабло Эмилио Эскобар Гавириа с надлежащим почтением пригласил Ольварру быть крёстным отцом своего третьего сына.

Бедный, бедный Павел! Мужской гормон так и пёр из него, как перебродившее вино, разрывающее старый кожаный мех.

Мало кто из мужчин мог чувствовать себя настоящим самцом, находясь рядом с великим и грозным Пабло Эскобаром. К сожалению, люди с таким сумасшедшим гормоном никогда не бывают достаточно умны, чтобы оставаться среди живых как можно дольше. И поэтому дон Фелипе на своей гасиенде в тихой цветущей долине готовится спокойно встретить старость, а несгибаемый Паблито лежит закопанный в землю на склоне горы Фронтины и никогда уже не узнает, что за радость чувствует человек, сажая к себе на коленку толстого румяного внука с чёрными смышлёными глазами.

О том, чтобы лично присутствовать на крестинах, не могло быть и речи. Не говоря уже о том, чтобы быть там крёстным отцом. Дон Фелипе, повторяем, всерьёз собрался дожить до старости. О том, чтобы не присутствовать на крестинах третьего сына Пабло Эскобара, не говоря уже о том, чтобы отказаться от чести быть там в качестве крёстного отца, не могло быть речи тем более. Опять же потому, что дон Фелипе собирался дожить до старости, несмотря на разные обстоятельства и прочие издержки профессии.

Так вот и получилось, что за полчаса до того, как дон Фелипе сел в принадлежащий ему двухмоторный «Твин-бич» и поднялся в воздух, приказав пилоту взять направление на юг, но не назвав конечной точки путешествия, – за полчаса до этого события банкир и соратник дона Феликс Эухенио Лопес вдруг поделился кое с кем некой интересной информацией. Любуясь в иллюминатор с высоты десять тысяч футов белоснежными океанскими лайнерами, которыми, как хорошая мичоаканская колбаса – чесноком, были нашпигованы все пятьдесят миль Панамского Канала, Фелипе Ольварра позвонил в дом Эскобара, чтобы сообщить хозяину, что он уже совсем рядом, и, если всё ещё не выслали, то уже можно высылать за ним лимузин.

Личный secretario наркобарона долго извинялся перед высоким гостем за то, что крестины оказались сорваны по независящим от его хозяина обстоятельствам, клялся всеми святыми, что его хозяин лично расправится с проклятыми собаками, испортившими нам всем великий праздник, несмотря на то, что пока что мы несём потери в живой силе и технике, затем предлагал дону Фелипе лучший в мире отдых в пятизвёздочном отеле на Багамах, принадлежащем его хозяину, причём обещал выгнать из отеля всех постояльцев до единого, чтобы никто не мешал глубокоуважаемому сеньору Ольварре вкушать заслуженный досуг.

Дон Фелипе, в свою очередь, сославшись на занятость, отказался от заманчивого предложения и вежливо, но сухо просил передать хозяину его а) глубочайшее уважение, b) глубочайшее сожаление, с) искреннейшее пожелание надрать задницу мерзавцам, покусившимся на святое, после чего велел пилоту поворачивать обратно.

Secretario после этого разговора прожил ещё минут семь, а Лопес навеки попал в анналы ЦРУ под оперативным псевдонимом «банкир» и, увы, стал вечным носителем тайны о контактах своего хефе с гринговской разведкой.

Так вот и жил Фелипе Ольварра, этот ещё не старый относительно безвредный сеньор в своей долине, руководя оттуда через верных людей своими не вполне законными с точки зрения городских крючкотворов предприятиями – на северной границе и вполне законными – по всей стране Маньяне. Нынешней весной ему стукнуло примерно 55. Правда, выглядел он значительно старше от многотрудной жизни своей, и его sicarios за глаза называли его el viejo – старик. Вообще же у него было много разных прозвищ. Где-то называли его Долинным Доном, где-то – Тихим Доном, где-то – Старым Кротом, намекая на его бизнес на северной границе, где-то – Сеньор-Деньги-Вперёд.

Что касается денег, то денег у него хватало, а на чужой кусок он в последнее время не зарился: спокойствие дороже. Правда, в последнее время и у него появились проблемы. Но пока ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Что касается семьи, то жену он схоронил два года назад, а дочь была замужем за хорошим человеком, не имевшим к его бизнесу никакого отношения, и жили они на юге страны, время от времени присылая внуков погостить к дедушке в долину. Что касается женщин, то теперь в его либидо был некоторый технологический перерыв: взрослые женщины его интересовать практически перестали, а до слюнявой педофилии ему ещё оставалось несколько лет.

– Хуанито, сынок, – сказал он румяному внуку и спустил его с колена на ковролин. – Сбегай-ка на веранду, скажи дяде Хулио, что твой дедушка по нему сильно скучает и хочет поскорее его увидеть.

Трёхлетний малыш вприпрыжку убежал на веранду. Дон Фелипе взял с малахитового столика пульт дистанционного управления телевизором с полутораметровым экраном и пощёлкал кнопками. По третьему каналу говорили про Макдоналдс. Всё-таки взрыв и «Съело Негро». Вспоминали застреленного главаря. Диктор монотонным голосом зачитывал длинный список злодеяний, кровавым шлейфом тянувшихся по всему миру за ублюдочным Октябрём Гальвесом Морене и его глупой бабой, вздумавшей среди бела дня в центре столицы учудить народную маньянскую забаву – стрельбу с живым покойником. Бабы, бабы, вздохнул дон Фелипе. Всё на свете для вас игрушки: револьвер ли, хер любимого человека, младенец, как следствие последнего, жизнь и смерть, любовь и вражда.

Вплоть до последнего времени дон Фелипе со своим бизнесом и «Съело Негро» со своим Октябрём мирно уживались в горах Сьерра-Мадре, практически не соприкасаясь друг с другом. Но однажды – о чём было пока мало что известно широкой публике – этот придурок через контору дона Фелипе в Сьюдад-Хуаресе передал для него лично некую записку. Пока Дон в изумлении пощипывал себя за запястье, от лимузина, на котором старик изредка позволял себе прокатиться от гасиенды до города, и который проходил ежемесячную профилактику в одном из гаражей Гуадалахары под неусыпным наблюдением верного человека Лопеса и двух sicarios Дона, так вот, от лимузина осталась неаппетитная скрученная железяка, а от гаража – небольшая груда развалин и копоти. От преданных sicarios и механиков, возившихся с машиной, не осталось и вовсе ничего. Только Лопесу каким-то подозрительным образом удалось уцелеть. На стене соседнего гаража аэрографом было написано, что этот взрыв есть последнее и решительное предупреждение приспешнику бешеных псов – проклятых грингос.

Ольварра умел договариваться с людьми. Но с сумасшедшим не договоришься. С властями, с полицией, с коллегами, с дающими, с берущими, с женщинами, с детьми, с собаками, с грингос – со всеми можно договориться. С озверевшим от крови революционером – никогда.

Если бы началась война, Ольварра бы, в конце концов, победил. В конце концов, не все такие, как Октябрь. Даже среди этих недоносков попадаются нормальные люди. Кожаные мешки с желудком, семенниками, центральной нервной системой, а самое главное – с неудовлетворёнными амбициями. Конечно, были бы потери, как в живой силе, так и в ресурсах. Возможно, на какое-то время гасиенда Долинного Дона перестала бы быть самым безопасным местом на свете. Это так. Но в конце концов победа бы от Ольварры не ушла. Вычислить все их убежища Ольварре не составило бы труда. То есть труда бы составило: пришлось бы поставить на уши свою «социальную базу», то есть дилерскую сеть. В конце концов, их адреса через третьи-четвертые руки Ольварра бы вычислил. Всё же это он хозяин на своей территории, а не кровосос и мироед Октябрь. Великого революционера закопали бы живьём в развалинах того самого гаража в Гуадалахаре, предварительно с ног до головы разрисовав аэрографом. Нет, его бы живьём посадили в опалубку нового фундамента взорванного им гаража и залили бы цементом в присутствии публики. Предварительно обжарив в банановом масле. Или в арахисовом. Гараж, достроив, дон Фелипе подарил бы наследникам бывшего хозяина, а его авторитет, и без того немалый, поднялся бы ещё чуть выше.

Но Ольварру обеспокоила надпись на стене гаража. Октябрь никак не должен был знать о его секретных играх с могущественной структурой. Это стало бы страшным оружием против него, начнись между ним и Октябрём война. Если с умом повести дело – а Ольварра не сомневался, что даже у сумасшедшего придурка ума бы на это хватило, а не хватило бы у сумасшедшего придурка – хватило бы у тех, кто уже оплачивал кровавую карусель Октября, на чьи деньги (немалые) сумасшедший придурок партиями закупает все эти весёлые и шумные игрушки – дон Фелипе пал бы жертвой даже не свирепости «Съело Негро», а собственных потаённых игрищ.

И Тихий Дон предпочёл попытаться договориться с бешеным ублюдком. Исписанную стену вместе со всеми автомобилями, которые за той стеной находились, он распорядился взорвать.

Впрочем, совсем безнаказанным взрыв лимузина не остался: через две недели взлетела на воздух база отдыха «Съело Негро» в горах дружественной им Гватемалы. Постарались венесуэльские поставщики из дружеского расположения к дону Фелипе. Дон Фелипе потом ночь не спал, проклинал эту латинскую привычку дружить. Но, поскольку, во-первых, из видных террористов никто при этом не погиб, а сгорело только с десяток поваров и официантов, да ещё российский инструктор по боевым действиям в джунглях, и, во-вторых, парням из Венесуэлы не пришло в голову писать аэрографом на заборе соседнего здания – учебного центра колумбийской организации М-19 ‑ имя Тихого Дона, большого продолжения эта вендетта не получила.

Но Октябрь остался, о чём дона Фелипе вскоре известила новая записка. Изловить ублюдка и размолоть в муку – медленно, начав с мизинцев – в принципе, ничего невозможного в этом не было, но дон Фелипе – не господь бог, он бы за шесть дней не управился.

Тогда он и поручил организовать ему личную встречу с главарём террористов.

Встречу организовал другой дон – Ригоберто Бермудес. Происходила она в городишке Агуаскальентес, где у Ригоберто была резиденция, и где он был в состоянии обеспечить высоким договаривающимся сторонам стопроцентную безопасность.

Поговорили они коротко и по-деловому. При личном общении Октябрь проявил вменяемость, которой дон Фелипе никак от него не ожидал.

‑ Чего ты хочешь? – спросил у него Ольварра.

‑ Денег, ‑ ответил он, усмехнувшись. – Миллионов десять североамериканских долларов. Мне дорого обходится содержание моих людей. И мне странно, что ты этого не понимаешь. На тебя ведь тоже работают много людей.

‑ Мои люди сами зарабатывают деньги, ‑ сказал дон Фелипе. – Почему бы и твоим людям не зарабатывать для себя и для тебя?

‑ Твои люди служат тебе, а мои – Революции, ‑ ответил Октябрь. – В этом разница между нами. Им некогда зарабатывать.

‑ Но я – бизнесмен, ‑ сказал Ольварра. – Если я плачу деньги, я должен получать за них товар. Что я могу у тебя купить?

‑ Жизнь.

‑ Моя жизнь немногого стоит, ‑ сказал Ольварра. – Уж никак не десять миллионов.

‑ Тогда купи отсутствие Революции на твоей территории. Вернее, задержку Революции на твоей территории.

‑ Это уже более деловое предложение, ‑ сказал Ольварра, подумав. – Но уж больно смахивает на банальный рэкет, если называть всё своими именами. Если я тебе заплачу за отсутствие Революции на моей территории, то завтра ко мне придет Ригоберто Бермудес и потребует платы за отсутствие на моей территории Ригоберто Бермудеса.

‑ Тогда я предложу тебе кое-что более конкретное.

Сказав это, Октябрь весь подобрался и посерьёзнел, и Ольварра понял, что коммерческое предложение было у него припасено заранее, а весь трёп насчет Революции был неким фоном, вступлением, ритуальными танцами в преддверии главного.

‑ Купи у русских подводную лодку, ‑ сказал Октябрь. – Что тебе твои туннели – их скоро все накроют и взорвут в рамках очередной предвыборной кампании. Они же все известны наперечет. А под водой ты сможешь ещё сто лет перевозить всё что нужно куда захочешь. Десять миллионов будут мои комиссионные, плюс я сниму с неё кое-какое вооружение, которое тебе не понадобится. Ты в качестве бонуса будешь иметь тишь и спокойствие на своей земле.

‑ Вот оно что! – сказал Ольварра. – А что, русские открыли в Маньяне магазин по продаже подводных лодок?

‑ Типа того, ‑ Октябрь опять ухмыльнулся. – И желающих купить их товар хоть отбавляй. У русских самые лучшие в мире подводные лодки.

‑ Идея заманчивая, ‑ казал Ольварра. – Где и когда я смогу посмотреть товар?

‑ После того как я получу от тебя десять миллионов, я привезу к тебе хозяев лодки, и дальше ты будешь иметь дело с ними напрямую. Я лично буду гарантией, что они тебя не обманут. Не сомневайся, у меня есть рычаги воздействия на них.

‑ Я рад, что у тебя есть рычаги воздействия на них. Но у меня нет рычагов воздействия на тебя. Я должен поверить тебе на слово?

‑ Мне нет смысла тебя кидать. Война с тобой будет стоить мне гораздо дороже, чем десять миллионов.

Ольварра ещё малость подумал и спросил:

‑ Но ведь ты почти начал эту войну. Зачем было взрывать мой гараж, губить людей? Разве мы не могли договориться без этих фейерверков?

‑ Накладочка получилась, ‑ засмеялся Октябрь. – Прости, партнёр. Это все наш национальный маньянский характер: сперва сделаем, а потом подумаем. Да и ребята эти со своей субмариной на меня вышли уже после твоего дурацкого гаража. Ну, да ты в долгу не остался, взорвал же ту богадельню в Венесуэле. Так что мы квиты. Не парься, старик.

‑ Тогда ещё один вопрос, в качестве бонуса, ‑ Ольварра предпочёл не заметить этого «старик».

‑ Весь внимание.

‑ Та идиотская надпись на стене…

‑ Какая?

‑ Сам знаешь, какая.

‑ А, ну да. И что с ней?

‑ Откуда она взялась? И с чьих слов на меня возведен этот поклёп?

Они уставились друг на друга и замолчали. Ольварра пристально пялился в глаза Октября, и ему показалось, что некий огонёк лукавства то загорается, то гаснет в этих чёрных наглых глазах. Он первым нарушил молчание:

‑ Лопес?

Октябрь ухмыльнулся во всю пасть.

‑ Забудь, ‑ сказал он. – Дурацкие фантазии моей девочки. Кто такой Лопес? Я знать не знаю никакого Лопеса.

Будь Лопес свидетелем этого разговора, он бы тут же побежал ставить свечку Святой Деве Марии, а потом попытался бы раствориться в окружающем пространстве без следа. Но банкир при исторической встрече не присутствовал, поэтому продолжал вести спокойную размеренную жизнь в ожидании удобного случая сделать её ещё более спокойной и размеренной.

Ольварра совершенно успокоился и договорился в следующий раз встретиться с Октябрём в Маньяна-сити, где и обсудить все детали предстоящей сделки. Он вовремя приехал на место, но Октября не дождался, потому что девочке-фантазёрке по дороге в назначенное место взбрело в пустую башку засадить пару маслин в какого-то постороннего парня, оказавшегося русским дипломатом. Каким-то непостижимым образом в толпе отыскался свидетель убийства, не только давший отчётливые показания, но и нарисовавший от руки портреты и девочки, и самого Октября. Парочка засветилась по дороге из Маньяна-сити, и полицейский из Куэрнаваке увязался за ними в погоню. Прежде чем получить свою порцию свинца, полицейский успел уложить наповал несостоявшегося партнёра дона Фелипе.

И теперь Ольварра сам не знал, в каких отношениях он находится с революционерами из «Съело Негро» ‑ в партнёрских или враждебных. Или вообще ни в каких? Потому что с тем, чего не существует в природе, нормальный человек ни в каких отношениях состоять не может.

– Хулио, – сказал дон Фелипе стоявшему перед ним квадратному молодому человеку. – У тебя опять галстук смотрит вбок. Когда я научу тебя аккуратности?

– Простите, хефе, – сказал молодой человек, поправляя галстук. – Жарко.

– Запомни, сынок: никакую работу нельзя сделать чисто и тонко, если у тебя неряшливый вид.

– Запомню, хефе.

– Хорошо. Вот что, позвони-ка в Управление Полиции и выясни, кто там у них занимается взрывом на проспекте Инсурхентос.

Хулио достал из бокового кармана кургузого серого пиджачонки пятьдесят восьмого размера телефон и набрал номер, тыкая в кнопки специально для этой цели отточенным ногтем, потому как палец его был слишком толст и накрывал кнопочное каре, как подошва башмака – окурок сигары.

Ему ответили почти сразу. Он произнёс условное слово, после чего задал вопрос. Услышав ответ, он, не благодаря, отсоединился и сунул телефон обратно в карман.

– Ахо Посседа, – сказал он Дону.

– Комиссар Посседа?.. – пробормотал Дон, задумчиво раздавив таракана, на свою беду залезшего на подлокотник его кресла. – Знаю я этого Посседу. Человек семейный, положительный, в герои не стремится. Позвони-ка в бухгалтерию, спроси, что он от нас получал?

Хулио проделал с телефоном те же манипуляции, убрал его и доложил:

– Шестьсот в позапрошлом году на день Святого Марка, хефе.

– Шестьсот в позапрошлом году на день Святого Марка? Многовато для районного комиссара, не находишь?

– Хефе, он нам вынул из досье на Акоку все протоколы…

– Ах, да. Я и забыл. Старость, сынок, не радость. Видишь – забываю уже важные вещи.

– Да, хефе, – почтительно ответил Хулио, поклонившись пятидесятипятилетнему дону Фелипе.

– Ну что ж… Тебе, сынок, придется навестить нашего друга комиссара. Возьми с собой кого-нибудь одного из дежурной смены. Тяжело не вооружайтесь. Если комиссар вдруг и проявит строптивость… да нет, не проявит. А дело такое. Выясни у него досконально, что случилось с рестораном Макдоналдс – взорвали его, сожгли или там просто рухнула крыша оттого, что подрядчики украли цемент, когда его строили. Ты понял?

– Понял.

‑ Если он скажет, что к этому делу причастно «Съело Негро» ‑ тут же позвони мне. Понял?

‑ Понял.

– С комиссаром быть – каким?

– Изысканно вежливым! – сверкнув улыбкой, ответил Хулио.

– Молодец, сынок! Ступай.

‑ Хефе…

‑ Что ещё?

‑ Только что звонили с нижнего поста – к вам едет сеньор Лопес.

‑ Лопес? Что ж, скажи, чтобы его провели ко мне сразу как появится.

Глава 5. Радикальные вопросы гимнастики ума и тела

В носу подщипывало. Не хватало разрыдаться, осадила себя Агата. Любовь размягчает. Ответная любовь размягчает вдвойне. Сгинь к чёрту, Габриэла. Нет тебя больше.

Соратники смотрели мимо. Насупленная тройка за шатким столом на бамбуковых ножках упорно держала на потных мордах скорбь и строгое неодобрение. Через скорбь, однако же, проглядывала растерянность.

Да, будь здесь Мигель Эстрада – не сносить бы на этот раз Агате головы. Молнией взметнулся бы чёрный пистолет, и грозной тройке даже и не пришлось бы рассаживаться за бамбуковым столом. Детское лицо с капризной нижней губой приняло бы на себя смертельную бледность и легло, продырявленное, на утоптанный глиняный пол.

Но Мигель с несколькими компаньерос уехал в Акапулько, куда незадолго до этого послал своих соратников Релампахо и Альмандо. Послал, как выяснилось, на верную смерть – на вилле, принадлежавшей отцу Агаты, их ждала засада из парней, которым был дан приказ не церемониться с теми, кто на этой вилле появится. Вообще ни с кем не церемониться. Появись там Агата – и её ждала бы точно такая же участь.

Вот только Агата в тот самый день в земной реальности начисто отсутствовала. Вместо нее по маньянской земле передвигалось существо по имени Габриэла Досуарес, студентка Маньянского национального университета, дочка папаши-богатея, прекрасная и абсолютно счастливая, потому что переживала медовый месяц, уместившийся, впрочем, в три дня. Через три дня после их с Иваном свадьбы на пороге возник её отец и увёз Ивана непонятно куда, пообещав вскорости вернуться. А через день Агата услышала в новостях о том, что полиция обнаружила «мерседес», в котором они уехали, и не пустой, а с двумя трупами внутри. В трупах было свинца больше чем крови. Один из трупов был когда-то её отцом, а в карманах другого полиция нашла документы на имя Ивана Досуареса, боливийского беженца, торговца стройматериалами из Монтеррея.

И тогда настало время исчезнуть из земной реальности существу по имени Габриэла Досуарес. Она не билась в истерике, не выла волчицей, не мылила мылом верёвку с петлей, не кричала богу, куда ты смотрел, сукин сын. Она просто исчезла, испарилась. Вместо нее на Земле осталась Агата – свирепая, беспощадная, преданная идеям Революции до кончика ногтей. По крайней мере, она так себе сказала.

На новой штаб-квартире «Съело Негро», располагавшейся теперь в неприметном домишке на окраине городка Игуала, она застала половину личного состава группы. Остальные, кроме тех, кто уехал в Акапулько выяснить обстоятельства гибели соратников, постепенно тоже подтягивались – кто в багажнике, кто на заднем сиденье, пригнувшись, чтобы соседи ничего не заметили. Готовилась крупная акция. Какая именно ‑ Мигель пока не говорил.

Агату никто здесь не ожидал. В последний раз она исчезла из убежища, где отсиживалась после взрыва Макдоналдса. Исчезла, надо сказать, при весьма странных обстоятельствах – Эусебио Далмау, которому поручили глаз с неё не спускать, был впоследствии найден мёртвым. По данным, полученным напрямую из недавно созданного в Маньяне Федерального Центра по борьбе с терроризмом, где у «Съело Негро» было два своих человека, следов насильственной смерти на теле покойника обнаружено не было. Ребро сломано – но от этого как будто не умирают. Связан был по рукам и ногам. От этого не умирают тем более. Из того же источника было известно, что никакая из маньянских спецслужб к смерти соратника не причастна.

Согласно революционным традициям, по случаю возвращения блудной Агаты собрали тройку.

В тридцать первый раз ей было предложено изложить обстоятельства своего побега. В тридцать первый раз она честно и без утайки поведала им всё, что с ней происходило: как удрала, завернувшись в одеяло, к любимому, оставив Эусебио спящим, но вполне живым, более того, храпящим во всю ивановскую. Как нашла любимого в Монтеррее, как он поехал куда-то по делам, а она поехала домой, где никого не было, кроме слуги-филиппинца. Как опять бросилась искать любимого, как нашла его, как они обвенчались в местечке Миауатлан, как он опять уехал куда-то по делам с её отцом и был застрелен ‑ неизвестно кем, неизвестно за что.

‑ Ты как хочешь, Агата, но что-то здесь нечисто, ‑ сказал председатель тройки после долгих раздумий.

Агата и сама понимала, что что-то здесь нечисто. Ей совершенно не нравилась ситуация, в которую она попала непонятно благодаря кому и чему. Заседай в тройке она – ни грана сомнения не было бы в её вердикте: казнить как сомнительный элемент! Для революционера смерть – что клистир для терапевта; она без колебаний сама себя приговорила бы к высшей мере. Если бы только видела какую-нибудь целесообразность в таком приговоре. А она не видела. В том, чтобы остаться в строю и принести пользу Революции, целесообразность была, а в том, чтобы саму себя приговаривать к высшей мере – не было ни на грош.

Да и, признаемся честно, нет-нет, да и подавала знать о себе исчезнувшая из земной реальности Габриэла. Видно, не совсем она исчезла. А Габриэле помирать ужас как не хотелось. Боли, выстрела, забвения, продырявленной шкуры, неэстетичности самого процесса она не боялась. Но вот беда – Габриэла никак не могла заставить себя поверить в то, что двух главных мужчин её жизни ‑ её возлюбленного и её отца ‑ больше нет в живых! Дура, что с неё взять. Она представляла себе, что, приехав к ней домой, её возлюбленный будет неприкаянно бродить по террасам, а её – нет, и уже никогда не будет, а он бродит из угла в угол, весь день, всю жизнь – слепо натыкаясь на шкафы и столы, на пьяного папочку, спрашивая у старика: где она? – нет её… – где она? – не знаю… – тут у неё в носу начинало подщипывать, и она прикусывала нижнюю губу, чтобы не разреветься, и очень, очень не хотелось умирать. Компаньеро Че её бы не одобрил.

И какой дом?

Дом её разгромлен, залит кровью, там валяются мёртвые компаньерос и полно полиции, а вокруг ползают по зарослям мэдроньо Мигель сотоварищи, вынюхивая и выспрашивая, что тут случилось.

Но из соседей – хозяев богатых вилл ‑ никто ровным счётом ничего подозрительного не видел, хотя слышали оглушительную стрельбу. Не дал никаких результатов и опрос жителей деревушки, что находилась в полумиле от дома Орезы. Только один деревенский придурок, шмыгая и озираясь, доложил сеньорам революционерам, что содержатель пулькерии в их деревне в траго, которое гонит из листьев агавы, добавляет для крепости кровь христианских младенцев и опаивает народ.

Половина присутствовавших на собрании компаньерос были с ног до головы вымазаны глиной. «Съело Негро» по распоряжению Мигеля вела земляные работы под стоящим на задворках дома сараем, выкапывала в каменистом грунте будущий склад оружия и боеприпасов. Работы прервали только на время заседания тройки.

Безальтернативное слово «ревтрибунал» как-то пока не выскакивало на язык, а выскочив, на нём не удерживалось. Нейтральное «тройка» более отвечало всеобщей растерянности. Не говоря уже о том, что отражало фактическое число людей, заседавших за бамбуковым столом президиума. Председателем сего органа и наиболее вероятным кандидатом – после Мигеля ‑ в новые главари Движения был угрюмый квадратный метис с оспинами на лице по кличке Побрезио. В юности он начинал бандитом в горах Южная Сьерра-Мадре. Потом в Гондурасе, куда национальные гвардейцы вытеснили их банду, он попал в объятия Октября Гальвеса Морене и стал борцом за счастье народное.

Председатель тройки почесал отвислый шнобель тонким карандашом и неласково пробурчал:

‑ Пораскинь-ка ещё разок мозгами, женщина. Ты уверена, что всё нам рассказала?

‑ Уверена.

‑ Может, ты что-то забыла? Знаешь ведь, как это бывает с памятью у девушки, когда девушка вдруг выходит замуж? Бантики, фантики, подвенечные платья…

‑ Мы обошлись без подвенечного платья, Побрезио, ‑ ответила Агата.

– Ну, тогда давайте высказывайтесь, компаньерос. Кто чего надумал?

– Тут и думать нечего! – воскликнула швейцарка Магдалина и облизнулась. – Яснее ясного, что она темнит! Я знаю пару способов, как быстрее всего восстановить память.

– Я тоже их знаю, – сказал Побрезио. – Да только она ведь – не гринго, чтобы ей восстанавливать память методом интенсивной хирургии. Она – наша компаньера.

– Ты стал гуманистом, Побрезио! – огрызнулась Магдалина. – Ты ещё вспомни и расскажи нам о презумпции невиновности!..

– Это что за зверь такой? – спросил простодушный Побрезио. – Преспункц… как?..

– Неважно. Важно то, что из-за этой твари погибли уже шестеро наших компаньерос, и всю деятельность группы пришлось сворачивать! Всё, всё пошло прахом! Сколько трудов, сколько риска – и что же в результате? Сидим в какой-то крысиной дыре, боимся нос показать наружу, и, главное, – полнейшая неизвестность о том, что нас ждёт завтра! Закопались в глину, как навозные жуки, и боимся тронуть какую-то суку! что же нам, всю жизнь тут прятаться?!.

Вот стерва, подумала Агата. А ведь приставала, гадина, чтобы я дала ей полизать в одном месте…

– Это серьёзное обвинение, – задумчиво пробормотал Побрезио. – Кто ещё что скажет?..

Встал Хуан – специалист по организации похищений, парень не видный, но боевитый.

– Братья, – сказал он. – Мне, как и вам, больно обидеть недоверием боевого товарища. Но чтобы я сдох, если вижу хоть малейшую зацепку, которая убедила бы меня в её невиновности.

Он сел и замолчал.

Встал прыщавый очкастый европеец по имени Ульрих.

– Братья! – сказал он с немецким акцентом, вслед за Хуаном игнорируя присутствующую сестру – кровожадную Магдалину. – Зачем обязательно пускать кровь? Возможно, она действительно упустила какую-нибудь деталь, которая может пролить свет на всё, что с нами происходит. Но поймут ли нас и поймем ли мы себя сами, если станем нарушать Женевскую конвенцию в отношении своих же товарищей? Есть такая вещь, как вакуумно-информационная ванна. Погрузить туда человека на сутки – он вам вспомнит, какие слова его папа нашептывал его маме, когда они тренировались перед тем, как его зачать. К возвращению Мигеля мы будем иметь ясную картину происходящего.

– Какая ванна? – сказал Побрезио. – Отсюда до ближайшего водопровода ехать три часа на машине с форсированным двигателем.

– Это не та ванна, про которую ты думаешь, Побрезио, – сказал Ульрих.

– А то я ванны никогда не видел, – заворчал Побрезио.

– Ванна – это абстракция, – сказал Ульрих. – В данном случае в качестве ванны подойдёт и подвал под этим домом. Там поставить койку, парашу, лампочку из патрона вывернуть, дверь запереть наглухо и ещё каким-нибудь войлоком обложить, чтобы никаких звуков туда не проникало. Мозг, лишенный притока информации извне, сперва очищается от информационных шлаков, потом начинает засасывать информацию из подсознания. Дело перпециента за малым: систематизировать информацию. Зелёных чертей – налево, полезные воспоминания – направо…

– Если перпециент действительно хочет что-то вспомнить, а не, наоборот, забыть… – ядовито вставила Магдалина.

‑ Есть, в конце концов, химические препараты. Амитал натрия, например.

‑ Подкожная инъекция аш два эс о четыре тоже неплохо прочищает мозги, ‑ не унималась Магдалина.

– Тоска с вами, европейцами, – с любовью в голосе сказал Побрезио. – Умные, дьявол, как… как эти… как их?..

– У меня есть соображение! – подал голос Ильдефонсо Итурбуру, между прочим, студент юрфака, хоть с первого взгляда о нём этого и не скажешь.

Все обернулись на него посмотреть. Ильдефонсо с самого начала сидел тихо, голос не подавал, в дискуссиях не участвовал. Видно, что-то соображал себе всю дорогу и, наконец, сообразил.

– Встань, дорогой, чтобы тебя все видели, – сказал Побрезио. – И изложи нам свое соображение.

Ильдефонсо обратился к Агате:

– Твой муж помимо торговли стройматериалами не занимался ли чем-нибудь ещё? Каким-нибудь бизнесом, из-за которого его могли убить?

‑ Не знаю, ‑ сказала Агата.

Признаваться соратникам в том, что вышла замуж за русского шпиона, она не собиралась. Возможно, эту «фигуру умолчания» и почувствовали её соратники, что, понятное дело, порождало в них сомнения в её искренности.

‑ А вспомни-ка, Агата, вы с ним на свадьбе что-нибудь пили или курили?

Террористы переглянулись. Будущий адвокат Ильдефонсо явно не зря грыз гранит юридической науки в своём Народном независимом университете. Коллективному разуму никогда не надо давать готовых решений. Он на эти решения всегда скажет «нет». Коллективный разум надо к этим решениям подтолкнуть. И тогда кто-то обязательно воскликнет из дальнего угла полутёмного помещения:

– Батюшки! Да ведь я так сразу и подумал!..

И тогда все разом заговорят, перебивая друг друга, затарахтят, как град по жестяной крыше, закричат, чувствуя чрезвычайное облегчение от того, что их коллективный разум и на этот раз не сплоховал: потыкался, потыкался в слепые углы, да ведь и набрёл, мерзавец, на верное решение.

‑ В самом деле, ‑ сказал Побрезио, ‑ тебе твой муж давал что-нибудь пить или курить?

– Мы и пили, и курили, – отвечала Агата. – Не помню.

– А как у тебя было во рту на следующий день после свадьбы – помнишь?..

Тесно, чуть было не сказала Агата, но вовремя опомнилась:

– Помню. Паршиво было.

– Вот! – торжествуя, воскликнул Ильдефонсо. – Её муж – наркоторговец, он ей дал курнуть что-нибудь этакое, и поэтому она ничего не помнит! Ловкое дело! Я бы тоже на её месте ничего не помнил!..

– Что же, очень даже может быть, – со знанием дела пробасил Побрезио. – Мескаль, пейотль, мушиные грибы – знатно отшибают память…

– Лажа все это! – крикнула Магдалина, перекрывая гомон. – Лажа!

– Почему? – спросил кто-то в наступившей тишине.

– А Эусебио Далмау – он тоже чего-то покурил и от этого помер?

‑ Вообще-то не исключено, ‑ прозвучала чья-то реплика.

‑ А покурить ему дал её муж, предварительно связав? – сказала Магдалина язвительно.

‑ Магдалина, ты дура, ‑ сказала Агата. – Я же объяснила: мой муж в тот момент находился в Монтеррее, куда я к нему и сбежала в одном одеяле.

На лицах всех присутствующих представителей мужского пола промелькнул невольный интерес: знатная должна была получиться картинка – голая Агата, роняя одеяло с чресел, садится в машину и тонкой рукой вставляет ключ в замок зажигания…

Что ни говори, а есть на свете непреходящие ценности и помимо борьбы за светлое будущее человечества.

‑ Кто же его связал? – проговорил Побрезио.

Он посмотрел на Ильдефонсо. Вслед за ним и все остальные посмотрели на Ильдефонсо. В тебе, брат, вся наша надежда, казалось, говорили обращённые к нему взгляды боевиков.

Ильдефонсо не торопясь поднялся с места и обратился к аудитории, заложив большие пальцы рук за ремень джинсов:

– Ответьте мне, братья, на три вопроса.

– Валяй! Спрашивай! – отозвалась аудитория.

– Покойник Эусебио знал об этом месте?

– Знал, – ответил за всех Побрезио.

– Если бы те, кто его связал, охотились за нами – неужели они бы уже не были здесь?

– Были бы непременно! – выразил Ульрих общее мнение.

С третьим вопросом Релампахо обратился непосредственно к Магдалине.

– А мы видели в округе хоть одного постороннего?..

Толстуха закусила губу и ничего не ответила.

Они, конечно, не выставляли часовых на въезде и выезде из Игуалы. У «Съело Негро» в стране, пропитанной Революцией, как сухая почва пропитывается водой во время тропического ливня, социальная база была не хуже, чем у Фелипе Ольварры. Можно назвать это «армией осведомителей». Любой боец, кроме европейцев, вроде Альмандо, Ульриха и Магдалины, в каждом городе этого штата знал пять-шесть надёжных парней, в основном из числа «криминальных элементов», авторитетных в своих сферах деятельности, ‑ владельцев игорных клубов, баров, автомастерских, профессиональных шулеров, домушников, мошенников, наркодилеров. У тех имелась куча приятелей с мобильниками в карманах. Так что в городе, где происходили сборища революционеров, незаметно крупным силам полиции к ним никак было бы не подобраться.

Побрезио встал из-за стола.

– Ну его к дьяволу! – сказал он. – Этак скоро мы сами себя начнем подозревать.

– Ничего, – сказала Агата. – Я тоже уже начала сама в себе сомневаться. Проверьте меня в деле, и о чём тут говорить.

‑ Дай я тебя обниму, сестренка, ‑ сказал Побрезио. – Я тебе верю.

Обняться с ней пожелали все присутствующие. Кроме Магдалины. Агата недолго выдерживала характер. Снова из глубин Агаты на свет божий вылезла Габриэла. Теперь Агата её не прогоняла, и она обрела на время власть над их общим телом. И тогда виноградины набухли и пролились на щеки солёным дождем. Она будет жить – это главное. Нет, это не главное. Она вернется к своему Ивану. Вот это – главное.

А он жив.

Глава 6. Контора берёт след

Генерал-майор Петров, выстроив бровки домиком на предельной высоте лба, вникал в доклад по поводу «феррари», на котором не так давно разъезжали по Маньяне Октябрь и Агата. Автомобиль был куплен по кредитной карточке Visa Electron, выданной Импэксбанком в 2003 году некоему Вардамаеву Николаю Владимировичу. Этот малозначащий факт вряд ли заставил бы генеральские брови задраться столь высоко, если бы не приложение к докладу: означенный Вардамаев, полковник российских ВВС, оказывается, пропал без вести на южных рубежах России ещё в конце 1999 года. Возникает закономерный вопрос: каким это таким образом пропавший без вести полковник спустя четыре года после своей пропажи обзаводится кредитками на немалые суммы, а потом ещё и покупает авто, на которых разъезжают маньянские террористки?

This is a question…

Аналитики предлагали на выбор несколько вариантов. Вариант первый: полковника никто не похищал, а он просто бросил армию, хапнул где-то денег и хорошо себя чувствует. Вариант второй: полковника выкупил неизвестный доброхот, и он, опять-таки бросив службу Родине, служит теперь этому неизвестному. Вариант третий: полковник перекинулся к чеченским террористам, проникся их идеями и теперь служит международному террористическому сообществу. В любом случае Николай Вардамаев оказывается преступником, изменившим присяге. Причём вариант номер три в свете последних правительственных программ по антитеррору ещё и сулит определенные дивиденды лично генерал-майору Петрову Э.А., напавшему на след пособника террористов.

Вариант четвёртый – что документами Вардамаева завладел кто-то посторонний и открывает себе в разных банках липовые счета – аналитики отбросили как маловероятный…

Аналитики поработали на славу, но ни одно из предложенных ими толкований ни на шаг не приближало Петрова к Агате. А добыть её, живую или мёртвую, ему нужно было позарез. Карьера резидента СВР висела на волоске. Хуже сотрудника резидентуры, попросившего политического убежища, могла быть только прямая бомбардировка посольства ядерными ракетами, да и то неизвестно ещё, что хуже.

‑ У него должна быть семья? – неуверенно произнес генерал-майор после продолжительного молчания.

‑ Жена и дочка, ‑ кивнул Серебряков. – В Ставрополе.

‑ Ну и?..

‑ Отбыли на ПМЖ в Израиль в 2003 году.

‑ Он что, еврей?

‑ До того ни в чём таком замечен не был, ‑ отрапортовал Серебряков. – До того как пропасть. По службе характеризовался положительно.

‑ Если он попал к чеченам, вряд ли они сделали его евреем. Хотя процедура аналогичная, если брать физиологический аспект… Или он отбыл на территории?..

‑ У палестинцев нет вертолётов.

‑ Ну да, ну да. Что ж, Израиль – страна небольшая…

‑ Я сразу послал запрос, Эдуард Авксентьич.

‑ Ищут?

‑ Ищут.

‑ Если ищут, значит, найдут. Вот только когда?

‑ Верно, можем не успеть.

‑ То-то и оно. Так что давайте подобьём наше положительное сальдо, как говорил премьер-министр Гайдар.

‑ Давайте.

‑ Что мы на неё имеем?

‑ Портрет, свидетеля и непонятную связь с российским военным.

‑ Прямо скажем, противоестественную связь.

‑ В какой-то степени даже некрофильскую, учитывая обстоятельства завершения его военной биографии.

‑ Острите, Серебряков?

‑ Прорабатываю все версии.

‑ Ну-ну. Родители у полковника есть?

‑ Умерли. Есть младший брат. Сидит за разбой в колонии под Вяткой. С братом не общался много лет.

‑ Брата вычеркиваем. Брат в противоестественной связи не участвует. Слушайте, скажите там, чтобы кофе принесли.

‑ С коньячком?

‑ Какой вам ещё коньячок с утра? Работайте.

Серебряков открыл дверь и крикнул:

‑ Эй, там! Кофе руководству!

За дверью сразу кто-то забегал, засуетился.

‑ Послица слыхали, что вчера отмочила на приеме в Полифоруме? – спросил Серебряков.

‑ Нет, ‑ заинтересовался Петров. – Что на этот раз?

‑ Подошла к писателю Маркесу, сказала, надеюсь, ваша борьба за права индейцев штата Чьяпас завершится успехом…

‑ Маркеса с Маркосом перепутала? – захихикал Петров.

‑ Ну. Хорошо не с Марксом.

‑ Вот дура! – сказал Петров от души. – А веселое бы получилось кино: дорогой товарищ Габриэль Гарсиа Маркес, надеюсь, ваш Манифест коммунистической партии проложит дорогу к сердцам обиженных сограждан.

‑ А ваш последний бестселлер «Капитал» побьёт по продажам седьмой том «Гарри Поттера»…

‑ Пропащая страна, пропащие люди, ‑ сказал Петров. – Ладно, давайте работать. Да, а автосалон вы посетили?

‑ Талалаев поехал, ‑ сказал Серебряков. – А вот, кстати, и он.

Дверь в кабинет резидента была распахнута настежь, но капитан всё равно нежно постучал согнутыми пальцами в косяк.

‑ Разрешите, Эдуард Авксентьевич?

‑ Входите. Что у вас? Пустышка?

‑ Не совсем.

Петров и его зам разом вскинулись и уставились на капитана.

‑ Не томите! – приказал резидент.

‑ Хозяин салона по привычке записал номер машины, на которой приехал человек, который с ним расплачивался. И пробил его по своим каналам.

‑ Ну?! – хором воскликнули разведчики.

‑ Машина принадлежит некому Орезе, бывшему советнику президента Маньяны по нацбезпасности.

‑ Вашу мать! – выдохнул Петров и вытер пот с бровей. – Неужели след?..

‑ Он, ‑ кивнул Серебряков.

‑ Как же америкосы прошляпили?

– На то они и америкосы, ‑ ухмыльнулся Серебряков. ‑ Только этого Орезу две недели тому назад ухлопали на дороге. Изрешетили из крупнокалиберного оружия вместе с автомобилем. И ещё что-то было… Эй, кто-нибудь! – крикнул он в открытую дверь.

‑ Кофе почти готов! – донеслось в ответ.

‑ Засунь его себе в жопу! – рявкнул Серебряков. – Бегом сюда!

На пороге появился сбледнувший с лица шифровальщик. Крутой норов заместителя резидента был сотрудникам хорошо известен.

‑ Сводку происшествий за неделю! У тебя тридцать секунд! Время пошло!

‑ Полегче, полегче, Серебряков, ‑ сказал резидент потеплевшим голосом. – Вы мне всех сотрудников заиками сделаете.

В приёмной зашуршал принтер, и не через тридцать, а через двадцать пять секунд разведчики вперились глазами в распечатку.

‑ Пять трупов! – сказал Серебряков с каким-то людоедским оттенком в голосе. – Мне съездить, Эдуард Авксентьич?

‑ Там сейчас полиции как сельдей в бочке, ‑ подумав секунду, ответил Петров. – Не стоит вам светиться. Пошлите… Кто там у нас в ИТАР-ТАСС? Пусть сделает репортаж. Да с оператором. Особое внимание на возможные связи со «Съело Негро», вообще на причастность к террористам. Талалаев! Добудьте-ка мне досье на этого Орезу! Побыстрей, по возможности.

‑ Брателло, ‑ сказал Серебряков, похлопал Талалаева по могучей груди. – Сверли дырку для ордена.

‑ Разрешите выполнять? – спросил Талалаев.

Серебряков заржал, и Петров к нему присоединился.

‑ Выполняйте, ‑ махнул рукой резидент и полез за носовым платком.

‑ Шило возьмёте в канцелярии, ‑ добавил Серебряков.

Глава 7. Жадность с головой фраера на блюде

Если засчитать в трудовой стаж торговлю наркотой на уличной точке, Лопес в общей сложности проработал на Фелипе Ольварру двадцать семь лет своей жизни. Он был посвящён почти во все тайны Тихого Дона, включая такие, которые могли бы стоить головы и ему, и самому Дону. Он ворочал денежными суммами, на которые можно было бы в течение года кормить население города средней руки. Тем не менее, то, что генерал-майор Петров вслед за премьер-министром Гайдаром назвал бы «положительным сальдо», у Лопеса было хоть и не нулевым, но всё равно курам на смех. И в этом состояла вторая причина того, что Лопес через пять дней после визита к нему Мигеля Эстрады всё ещё телом находился не в райском городе Майами, а стоял на пороге кабинета Фелипе Ольварры и собирался с мыслями, готовясь войти внутрь. Первая причина заключалась в том, что эсфильтрация была ему обещана только после того, как возьмут террористов.

Так было угодно судьбе, что именно его, Лопеса, угораздило оказаться на пути сближения двух сильных мира сего: революционного движения «Съело Негро» и дона Фелипе. Первое вещественное, так сказать, доказательство серьёзности намерений оборзевших горильерос – взорванный гараж с лимузином и несколькими людьми ‑ было Дону предъявлено на его, Лопеса, территории.

С одной стороны, эта геополитическая ситуация смердела смертельной опасностью, но с другой стороны, ею можно было и воспользоваться с немалой выгодой для себя. Если подойти к делу с умом и осторожностью.

А без ума и осторожности в бизнесе Лопеса нечего было делать. Только скоропостижно помереть нехорошей смертью.

В своё время, когда Ольварра включил его в свою паскудную игру с колумбийским наркобароном, Лопес пожалел, что родился на свет.

Первой его мыслью была такая: собрать наличных денег сколько сможет, и – с саквояжиком – прочь из страны.

Вторая мысль была: найдут, потому что денег негусто.

Лопес собрал, сколько мог, наличных денег, сложил их в саквояж и абонировал сейф в Эхидос-банке в Гуадалахаре. Затем, поставив свечку божьей матери Марии, отправился выполнять поручение.

Прошёл день, другой, потом год, потом десять лет. Лопес оставался жив. Время от времени его переклинивало: он собирал, сколько мог, наличных денег и относил их в Эхидос-банк, добавляя к тому, что там уже лежало. Своему банку он не то чтобы не доверял, но вполне допускал, что каждый его чих в стенах своего банка становится немедленно известен Ольварре.

И всё равно в Эхидос-банке лежало мало, чертовски мало. На то, чтобы безбедно прожить остаток жизни, не хватит. Тем более в Майами – этом гетто для миллионеров.

Когда взлетел на воздух гараж с лимузином дона Фелипе, Лопес осознал седьмым чувством, что в его жизни грядут перемены. Сперва он решил, что всё это – какая-то странная дурно пахнущая игра, чья-то шутка, тем более что сам он никаких террористов никогда в глаза не видел. Бред, да и только: на грозного Фелипе Ольварру наезжать, как на занюханного сутенера или ларёчника. Потом пришла другая мысль: а не сочтёт ли хефе его самого причастным к этому глупейшему розыгрышу? И не переведёт ли в связи с этим в разряд несерьёзных людей?..

Видел Лопес и дурацкую надпись аэрографом на стене соседнего гаража, даже сфотографировал её на всякий случай. Поначалу он не придал ей никакого конкретного значения, но, увидев, как побледнел Ольварра при виде граффити, услышав, как он спросил, сколько человек читали надпись, Лопес ещё раз пожалел, что родился на свет.

Он чуть было не сказал, что не видел никто кроме него, но вовремя сообразил, чем это для него пахнет, и назвал имя помощника Ольварры Эриберто Акоки, который здесь, в Гуадалахаре, обделывал все делишки дона Фелипе из тех, о которых не стоило знать властям, прессе и широкой общественности. Хефе велел стену взорвать, и немедленно.

Фотографию Лопес запрятал подальше.

Затем, уединившись с Лопесом, Ольварра сказал ему, что, наверное, Лопес теперь сильно жалеет, что родился на свет, и боится, что дон Фелипе его убьёт. Лопес разволновался и не мог отрицать очевидного. Тогда Ольварра поклялся, что пальцем его не тронет. Если, разумеется, никто об этой надписи не узнает. Как сделать, чтобы никто о надписи не узнал – забота Лопеса. А если кто-нибудь узнает, то за жизнь его никто не даст ломаного песо времен Маньянской экспедиции.

После разговора с хефе он обскрёб все сусеки, обратил в наличность всё, что только мог обратить, не привлекая к себе внимания, отвёз добавок в Эхидос-банк и стал ждать дальнейшего развития событий, занимаясь своими текущими делами. Как позаботиться о том, чтобы дурацкая надпись погрузилась в волны истории и утонула там на веки вечные, он представления не имел. Что означали слова хефе о том, что это – «забота Лопеса»? Что он должен убить Эриберто Акоку? Причём за свой счёт, то есть заплатить киллеру из личных своих неучтённых средств, одним словом, отрывать от себя изрядную долю своих кровных ради того, чтобы решить проблему Фелипе Ольварры – хоть и отца родного, но, все-таки, не отца.

Даже не просто не отца. А человека, который его, фактически, приговорил. Ещё тогда, в той истории с Эскобаром.

И что же? Совершить этакий красивый жест приговорённого? Заплатить палачу за свою казнь?..

Может, во времена тамплиеров такое и практиковалось. Но теперь – извините.

Лопес решил не дёргаться до поры до времени.

Потом его поставили в известность о том, что Ольварра с Октябрём договорились о сделке, и что сделка будет совершаться через него, как через самое доверенное лицо Дона. Доверенное лицо немедленно сочло необходимым поставить в известность о происходящем своего куратора из ЦРУ.

Потом убили Октября.

И вот наступил день, когда к нему пожаловал Мигель Эстрада.

Встретившись после этой встречи с куратором, он, соблюдая все меры предосторожности – этому его учить было не надо, ‑ отправил семью в провинцию, сам же забрал из сейфа в Эхидос-банке свой саквояж и отвёз его в банк Credito de Mañana в Маньяна-сити, хороший двумя вещами: тем, что его там хорошо знали, и тем, что банк не закрывался по воскресеньям. Там же он пытался договориться о краткосрочном кредите в наличных деньгах. Банк, несмотря на свое многообещающее название, отказал.

А денег-то было в наличии катастрофически мало!

С Эхидос-банком на предмет кредита Лопес связываться не решился: там сидели серьёзные ребята, волкодавы на службе по охране тощего, но многочисленного стада маньянских крестьян с четырёхвековой историей эволюции: эти точно его найдут, если не найдёт хефе.

Встретившись с куратором после второго визита Мигеля, он понял, что в граждане США его за непатриотическое поведение, может, и переведут, но денег особенно много не заплатят. И тогда он решил рискнуть. В конце концов, он всю свою жизнь только тем и занимался, что рисковал направо и налево.

Дон Фелипе велел принести гостю кофе и сигару. Поинтересовался, как тот доехал. Разумеется, спросил о жене и детях. Супруга повезла детей в Сан-Хосе показывать парк динозавров, поведал Лопес. Это хорошо, сказал дон Фелипе. Пусть приобщаются к истории нашей земли. Глядишь, вырастут учёными.

Лопес успокоился и, понизив голос, заговорил о деле:

‑ Ко мне пожаловал некто Мигель Эстрада.

‑ Не имею чести знать, ‑ констатировал Ольварра.

– Малоприятный тип. Это он после Октября возглавил «Съело Негро».

‑ Да ну? – удивился хефе. – Октябрь умер, но дело его живёт?

‑ Получается, что так. Он подтвердил, что сделка состоится, и назначил нам время и место передачи денег. Также сказал, что всё, о чем вы договорились с Октябрём, будет ими неукоснительно выполнено.

Над столом повисло молчание.

‑ Как он тебе показался?

‑ Простите, хефе?

‑ Ну – умён он или глуп, тороплив или раздумчив, готов ли идти до конца в том, что задумал?

‑ Умён, ‑ соврал Лопес. – И готов идти до конца.

‑ Грозился ли чем-нибудь?

‑ Скорее нет, чем да, ‑ опять соврал Лопес. – Вёл себя солидно. Как бизнесмен. Не как отморозок.

Они минут пять молчали.

‑ Так что, ‑ спросил Ольварра, ‑ дадим ему десять миллионов?

Хороша сумма, подумал Лопес. Этого, пожалуй, хватит для того чтобы до конца жизни чувствовать себя в безопасности.

Вслух, разумеется, он ничего говорить не стал. Бывают в жизни моменты, когда, при всём уважении к успехам эволюции, полезнее не задействовать созданный ею речевой аппарат.

А то откроешь рот, да и ляпнешь невзначай, да, хефе, дадим ему десять миллионов, этого мне хватит чтобы безбедно прожить остаток жизни.

‑ Как они хотят получить деньги?

‑ Наличными.

‑ Я понимаю, что наличными!

‑ Простите, хефе. На десятом километре трассы от Закатекеса во Фреснилло отдать деньги в сотенных купюрах, запаянные в полиэтилен и упакованные в два рюкзака, мотоциклисту, который назовет пароль. Десятого в полночь. В машине должно быть не больше одного человека. И этим человеком должен быть я. Они будут контролировать дорогу на всем протяжении от Закатекеса до Фреснилло. На дороге никого не должно быть.

‑ Под Фреснилло есть военный аэродром… ‑ пробормотал Ольварра.

Лопес похолодел.

‑ Это что-то значит или ничего не значит?

‑ Мало ли военных аэродромов в Маньяне… ‑ пробормотал Лопес и закашлялся.

‑ Много куришь, ‑ сказал Ольварра.

Лопес тут же потянулся к пепельнице, чтобы затушить сигару, но хефе остановил его жестом руки.

‑ Я пошутил, ‑ он засмеялся и взял со столика телефон. ‑ Удобная штука – эти мобильные телефоны.

‑ Весьма удобная, хефе, ‑ ответил Лопес.

‑ Даже номер набирать не нужно. Нажал кнопку – он сам его набирает. Хулио, ‑ сказал хефе в трубку. – Слышишь меня?

‑ Слышу, ‑ ответила трубка.

‑ Когда побеседуешь с тем, с кем ты едешь беседовать, доедь до городка Фреснилло. Там был военный аэродром – попробуй выяснить, что с ним теперь, кому принадлежит, функционирует ли он, сколько и куда с него летают. Только будь осторожен – это уже не наша территория.

‑ Простите, хефе, ‑ сказал Лопес, дождавшись, когда Ольварра закончит разговор. – Не лучше ли попросить сеньора Бермудеса предоставить все необходимые сведения? Он хозяин в тех краях.

‑ Этот старый хитрюга сразу начнёт совать нос куда ему не следует его совать, ‑ сказал Ольварра. – Решит, что мы присматриваемся к его объектам. Вони потом будет на всю Маньяну. Так что сделаем это потихоньку.

Тут в голове Лопеса созрела и лопнула некая идея. А что, подумал он. Заодно решу проблему с засекреченной надписью. Почему бы не сделать напоследок небольшое одолжение старому хефе, который, надо признать это, всю жизнь был добр со мной? Посвятил меня в свои тайны и даже не убил…

‑ Вы совершенно правы, хефе, ‑ сказал он. – Хулио смышлёный малый. Не сомневаюсь, что он всё, что нам нужно, разузнает в лучшем виде.

‑ Смышлёный-то он смышлёный, ‑ сказал Ольварра. – Но немножко заторможенный.

‑ Мне кажется, его тесная дружба с таким сообразительным парнем, как Эриберто Акока, хорошо развивает его умственные способности.

‑ А они друзья? – удивился дон Фелипе. – Я и не знал.

‑ Ещё и какие. Хулио ему даже часы подарил с бриллиантами.

‑ Подарил?

‑ Так он сказал.

‑ Хулио?

‑ Хулио.

‑ Когда?

‑ Сразу после того, как они взорвали ваш гараж.

‑ Откуда у моего secretario деньги на часы с бриллиантами?

Лопес скромно промолчал.

– Чего только не узнаешь, ‑ проворчал Ольварра и поднялся из кресла. – Ладно, докуривай и пойди скажи там, чтобы накрывали на стол. Пообедаешь со мной.

Глава 8. Новые костариканцы

Садясь в самолёт в аэропорту Франкфурта, Владимир Николаевич Бурлак ещё не осознавал всей глубины той пропасти, которую сам себе вырыл. Потому что в течение последних суток взял на грудь без малого литра полтора разнообразных крепких напитков, а это серьёзно для пятидесятичетырехлетнего организма, хоть и военного, хоть и закаленного, но всё же…

Недаром кто-то из мудрецов говорил: хочешь сделать лёгкую работу сложной ‑ отложи ее… Владимир Николаевич всё откладывал-откладывал, да и дооткладывался.

В самолёте над Атлантикой он хорошо выспался, а когда проснулся, трезвый и смурной, тут же начал критически осмысливать ситуацию. Да, бывшему военному атташе, бывшему резиденту ГРУ в Маньяне – да могло ли ему хотя бы присниться когда-нибудь, что он будет вынужден бежать как заяц непонятно куда, непонятно в каком качестве, без денег, без ясных перспектив, без… в общем, без обеспечения.

Значит, ситуация складываецца следующая. Какой-то генштабовский чин проводит в Маньяне некую левую операцию. Главный фигурант – бывший советник президента Маньяны по нацбезопасности Ореза. В обеспечении задействованы трое известных Бурлаку полковников ГРУ и некто Коган Самуил Абрамович. Операция срывается. Надо полагать, не без участия Когана. В аэропорту Франкфурта Интерпол берет полковников за афедрон. Двоих из троих. Полковники уверены в том, что их отмажут. Поэтому Бурлака вместе с собой не топят. Наоборот, дают ему спецзадание: найти этого Когана и к ним доставить. Интерпол Бурлака, как человека постороннего, с маньянскими документами, отпускает. Не нужен им посторонний маньянец. Им скандал международный нужен. Поэтому там и телевидение какое-то мелькало.

А вдруг… Вдруг полковник Ноговицын, протрезвев, надумает Бурлака-таки утопить? И тогда неизвестно, что ждёт его в пункте назначения: летел-то он в данный момент по билету, купленному для него ещё полковником Ноговицыным, и именно туда, куда полковник Ноговицын собирался его отправить. Так что – поскольку промежуточных посадок на этом рейсе не предвидится – как бы в Сан-Хосе его уже не дожидались ребятки из коста-риканского отделения этого грёбаного Интерпола, да ближайшим же рейсом не вернули его назад, в тёплые объятия своих франкфуртских коллег, которые как раз распинали его бывших сослуживцев.

Тогда надо захватывать самолёт и разворачивать его куда-нибудь в Африку.

Шутка.

Если же эти опасения напрасны, а они, скорей всего, напрасны, то сейчас фактически осуществлялась его Большая Мечта, потому что по окончании службы меньше всего полковник Бурлак стремился выйти на пенсию и поселиться в заснеженной столице бывшего Советского Союза городе-герое Москве, где у него, как недавно выяснилось, не было даже своей жилплощади, а имелась супруга весьма вольного нрава с жилплощадью… и никаких радужных перспектив такая ситуация полковнику не сулила. Полковник любил Родину, но издалека. Вблизи он больше любил субтропики.

Пенсии он вообще боялся. Она представлялась ему маленькой злобной старухой, которая в вагонетке увозит куда-то по тёмному коридору обездвиженные тела… Ну её, такую пенсию. Он мечтал остаться в Латинской Америке и прожить остаток жизни ярко и с удовольствием.

Так что непонятно, пропасть перед ним или врата в рай земной.

Тьфу! Хоть опять напейся!

Расслабила, расслабила меня эта страна Маньяна, подумал Бурлак. Эти славные ребятки в «фольксвагене», которых маньянская контрразведка ко мне приставила – Толстяк и Суходрочник. Дуэт ещё тот, слаженный. Если один спит – другой в сторону смотрит. Делай что хошь, хошь шпионь, хошь за бабами носись задрав штаны, хошь безобидный прибавок к пензии зарабатывай на старость лет…

Впрочем, не совсем уж так вот «что хошь», вспомнил он прощальный кортеж про его честь в последний день, когда маньянские власти объявили ему, что он отныне ‑ персона нон-грата и должен покинуть страну Маньяну в 24 часа. Чтобы он не сомневался в серьёзности их намерений, к нему приставили аж пять автомобилей, и все с мигалками. Что ни говори, а раз в пятилетку даже маньянец афедрон от кресла отрывает, забыв про свое волшебное слово «маньяна». Нельзя не признать.

Он хотел позвать азафату и попросить какой-нибудь крепкой выпивки на опохмел, но вдруг решил погодить. Жить осталось, может быть, часов шесть. Через шесть часов – либо свобода, безмятежное существование в тёплом краю, домишко на берегу океана, стакан рома с утра и молодые латинские девки на сугрев стареющего тела, либо по рогам и в стойло на Хорошёвку…

Погоди, какая там ещё Хорошёвка!.. Он помотал башкой. Не повезут его на Хорошёвку. Если бы Ноговицину было нужно, чтобы его повезли на Хорошёвку, он бы его во Франкфурте не отпустил на все четыре стороны. А он отпустил. Прошептав на прощание имя своего врага заклятого. А ведь найти ему этого вражину, этого Когана Самуила Абрамовича – глядишь, можно будет легализоваться и забыть о своих страхах до конца жизни, а?

Вот ведь зараза, подумал Бурлак, весь вспотев от облегчения. Стоит раз в жизни не выпить, когда как раз выпить-то и хочется, сколько умных мыслей, ядрёна мать, зараз башку твою посетит!.. Вот ведь как нелепо устроена человеческая природа!..

Он помахал рукой, и немедленно к нему прилетела стюардесса в передничке. У стюардессы был такой блядский вид, что, казалось, перебрось её через подлокотник кресла и трахни до хрипа и стона – тебе не только ни одна сволочь не скажет слова неправильного, но, напротив, вся «Люфтганза» будет тебя до самой смерти возить бесплатно в любую точку мирового сообщества, да ещё этим гордиться. Бурлак стюардессу трахать не стал – заказал ей крепкий кофе и тройной коньяк.

Никто не ждал его в аэропорту Сан-Хосе. Не имевший багажа Бурлак беспрепятственно миновал паспортный контроль и выполз в роскошный белый город, полный соблазнов и космополитического сброда, слетающегося в этот романтический мегаполис как стая чёрных мух на кучу красивого говна.

Владимир Николаевич не пожалел сотни долларов для того, чтобы провериться на предмет хвоста. Сменив несколько такси, он в конце концов добрался до тихой улочки Астинио, где давно уже присмотрел для оперативных нужд недорогой, но обставленный с крикливой роскошью отельчик «Ла Крус», снял там номер с кондиционером, принял душ, рухнул на широкую кровать и заснул, наконец, настоящим человеческим сном.

Спал он долго, в общей сложности, почти сутки. Просыпался, зажигал в запахнутом шторами полумраке разноцветный глаз телевизора и снова задрёмывал, а телевизор, пролопотав нечто невразумительное, сам собою выключался. Что ни говори, а в его возрасте мотаться взад-вперед над Атлантикой, принимая на грудь лошадиные дозы разнокалиберной хани, да ещё поминутно нервничая то от предчувствия беды, то от невероятной неожиданной удачи – дело нешуточное.

Наконец он проснулся, встал с постели, распахнул шторы – был ослепительный день, свобода – потянулся, оделся в мятую рубашку и отправился пройтись-прогуляться.

Сан-Хосе Бурлак знал плохо. Да он и не собирался здесь задерживаться надолго. Что хорошего в латиноамериканских городах! Смог, вонь, нищета, снова смог, перенаселённость… Здесь города – это помойки, куда выбрасывается лишнее население. Свои столицы эти придурки строят на какой-то немыслимой высоте – два-три километра, да ещё чтобы обязательно была котловина… Вот и нечем дышать в ихних городах белому человеку. Если уж жить на этом континенте – то жить на берегу океана, под шёпот прибоя, на какой-нибудь горе, чтобы пахло жасмином и водорослями, в белом домике, чтобы была терраса с видом на безбрежный простор и утром к бассейну со стаканом апельсинового сока выходила заспанная брюнетка, стройная как пальма…

Эх!..

Осталось только выбрать, что приятнее: встречать рассвет над океаном со стаканом апельсинового сока или любоваться закатом, сидя на той террасе с бокалом доброго кьянти. Ежели рассвет – то надо устраиваться на атлантическом побережье, а если закат – то на тихоокеанском. Слава богу, здесь между побережьями всего и расстояния-то – сотни километров не наберётся. Так что оно и не очень принципиально, по правде говоря.

Поеду на тихоокеанское, решил Бурлак.

Сегодня же и рвану. А в Маньяну – зарабатывать серьёзные деньги на тех листочках, что, покидая резидентуру, не забыл захватить с собой, – вернусь через пару месяцев, когда кончится то, что добыл из сейфа, покидая кабинет. Пускай там все устаканится. Надо ещё подумать, как всё это провернуть. Посидеть на бережку океана, в одиночестве, в тишине и подумать.

Владимир Николаевич потихоньку продвигался по заполненным народом улицам в сторону центра города. Толпа вокруг него становилась все гуще и как-то беззаботнее. Мелькнула гигантская реклама поединков без правил (якобы!), причём дрались не нормальные люди, а какие-то гонконгские уродцы-карлики со сморщенными физиономиями злобных кукол. В пешеходном проулке, мощёном розовым гранитом, от стены до стены заставленном белыми столами и стульями, Бурлак увидел пузатого бородача с сытыми глазами жулика, который под дребезжащую гитару на чистом русском языке выводил «Таганку». Бурлак присел за столик, заказал прохладительного и послушал песню. Добродушный народ живет в Коста-Рике, подумал он, морщась от петушиных рулад потного менестреля. Даже у нас бы за такое пение побили. Петь здесь, где все только и делают с самого рождения, что поют и танцуют, есть уже полная борзость. Надеюсь, он хотя бы за футболиста себя не выдаёт…

Он допил лимонад и отправился дальше, и вдруг на какой-то белой лестнице, ведущей к собору, похожему, вместе с лестницей, на парижский Сакре-Кёр, углядел большую толпу разухабисто одетых женщин, размахивающих разноцветными плакатами. Он протиснулся сквозь толпу поближе к ступенькам. Ближайшая к нему демонстрантка, одетая в короткую кожаную юбку, кожаный же лифчик и прозрачную назастёгнутую блузку, держала над кучерявой башкой транспарант с надписью «Мы тоже граждане своей страны и хотим платить налоги». Бурлак ни хрена не понял.

– Что здесь происходит? – спросил он у какого-то щетинистого штатского, что стоял по соседству и жевал.

– У нас тут всемирный конгресс проституток, – с гордостью ответил тот, не прекратив жевать ни на секунду.

Чего не бывает в этих субтропиках, подумал Бурлак. У нас в Маньяне до такого б. ства покамест дело не дошло. У нас – тишь да гладь в этом плане. Разве на Канделарии… да и там они преимущественно работают, а не митингуют.

Он продвинулся ещё ближе, и тут сзади кого-то придавили, а у кого-то вытащили кошелёк, в результате чего в толпе началось неорганизованное движение, завертелись-закрутились турбулентные вихри вокруг невидимых центров притяжения, Бурлака потащило куда-то вместе с потным человеческим конгломератом, затем потащило в другую сторону, развернуло, сжало с обоих боков так, что он едва не задохнулся, и вдруг швырнуло к ступенькам белой лестницы и очумелой мордой притиснуло прямо к кожаным титькам той бабы, которая поразила его верноподданническим своим плакатом.

Делегат всемирного конгресса нисколько не обиделась, наоборот, ласково потрепала полковника по щеке.

– За один такой подход я беру десять долларов, – сказала она. – На остальные услуги цена договорная. Но сегодня бесплатно. Всё бесплатно. Сегодня у нас праздник. Хочешь меня, красавчик?

– Хочу, – сказал Бурлак, не успев ни о чём подумать.

– А хочешь, так и пойдём, – сказала женщина.

Она свернула свой плакат и отдала соседке. Демонстрация мирно закончилась. Проститутки убрали транспаранты и приготовились то ли раздавать автографы, то ли радовать простой народ своим проститутским праздником. Внезапная подружка Бурлака была ядрёной девкой зажигательного южного вида, с тонкой талией, широкими бёдрами и иссиня-чёрной гривой, а годами слегка за тридцать. Бурлаку, которого так и распирало ощущение свободы, и вправду захотелось попробовать комиссарского мяса. Владимир Николаевич впервые за долгие-предолгие годы находился не на службе и плевать хотел на всякую осторожность.

– Тебя как зовут? – спросил он, когда они выбрались из толпы.

– Энкантадора, – ответила женщина. – Ты с севера, красавчик?

– А пойдём, я угощу тебя обедом, – предложил Бурлак. – Это не в качестве платы за… а просто так. Ты мне устраиваешь праздник, а я – тебе. А потом поедем ко мне, да?..

В ответ она прощебетала что-то нежное и взяла его за руку.

Бурлак почувствовал, что ему опять двадцать лет.

– Ты местная? – спросил он.

– Да.

– Я первый день в городе. Ничего не знаю.

– А что тебе хотелось бы знать, мой сладкий?

– Ну, хотя бы, где тут прилично кормят.

– А ты какую кухню предпочитаешь? Итальянскую, американскую, боливийскую, китайскую?..

– Давай съедим что-нибудь морское, – предложил Бурлак.

– Ты лапочка, – засмеялась Энкантадора и снова потрепала его по щеке. Прикосновения проститутки были Бурлаку чрезвычайно приятны. – Хочешь быть со мной сегодня на высоте? Не беспокойся. Будешь. Со мной даже импотенты чувствуют себя безудержными perro faldero, а тебе ещё до этого… Ой-ой-ой, – и она на виду у всего праздношатающегося народа пропальпировала его хозяйство. – Ого, – продолжала она с профессионально поставленной уважительностью в голосе. – Да ты, красавчик, ещё мне самой покажешь где лебеди поют свои песни…

В ресторанчике на восемь столиков Энкантадора о чем-то пошепталась с камареро, тот бросил быстрый взгляд на Бурлака и через пару минут принес им кувшин охлаждённого красного вина. Не успел Владимир Николаевич разлить его по бокалам, как перед ним поставили широченное блюдо с разнообразными дарами моря. Проститутка подняла свой бокал.

– Ешь, милый, – проворковала она и облизнулась. – Я уже чувствую себя тореадором.

– А я – быком, – вежливо отпарировал Бурлак и начал трапезу с морских гребешков.

Спустя час с небольшим он чувствовал себя вулканом и двигателем внутреннего сгорания. Под конец им принесли полыхающую пятью сортами перца севиче. Даже привычному человеку осилить такое было чересчур. Вставая из-за стола, Владимир Николаевич взвесил две мысли: озорную – об ожидающем его сексе с молодой и гибкой брюнеткой; и более прозаическую – о пяти бутылках пива, которые он, уходя, велел портье поставить в свой холодильник. Озорная перевесила. Бурлак даже засмеялся от счастья.

И вдруг явилась не запылилась ещё одна дурацкая мысль. Вот она, пенсия-то! Пришла! И не старухой, насквозь провонявшей нафталином, оказалась, с вагонеткой, на которые положат его и повезут по тоннелю, где в конце никакого света, а оказалась она молодой смазливой девицей с озорным широким тазом, тонкой талией, с роскошными соблазнительными титьками, спрятанными до поры в чёрный кожаный лифчик, и пахнет от нее, от пенсии, морем и солнцем, и вагонетка, на которую они вот-вот возлягут, повезёт его к такому свету, что дай всем нам бог не ослепнуть!..

А та старуха, представлявшаяся ему в кошмарах, была вовсе и не пенсия. А смерть.

Он заплатил по счёту – здесь, кстати, всё было в два раза дешевле, чем в Маньяна-сити, – и потянул Энкантадору на выход. Она пошла за ним, помахивая сумочкой. Грудью женщина прижалась к плечу своего кавалера, и Бурлак испугался, что может и не донести до гостиницы накопившуюся в нём страсть.

– Где твоя гостиница? – спросила она.

– Улица Астинио.

– Не «Ла Крус», часом? – прищурилась Энкантадора.

– «Ла Крус».

– Круто, – сказала она и помахала проезжавшему мимо такси.

Потрёпанный и побитый, как практически все такси в Латинской Америке, «шевроле-лансер» остановился перед ними как-то криво, но Бурлак этого не заметил. Он помог забраться внутрь своей спутнице, сам влез вслед за ней. Каким-то неисповедимым образом, должно быть, не без её прямого участия, его ладонь тут же оказалась у неё между ног. Жар причинного места вошёл в его руку и докатился бурной волной до самого сердца.

– Улица Астинио, парень, – хриплым от избытка гормонов голосом сказал Бурлак. – Давай поскорей.

Однако они не двинулись с места. Бурлак подождал некоторое время и повторил адрес. Таксист не шевельнулся. Брюнетка, которая вся сосредоточилась на том, что сжимала волосатую ладонь своими влажными бедрами, вопросительно посмотрела на Владимира Николаевича.

Вдруг таксист заговорил, не поворачиваясь.

– Знал я, что херовый из меня разведчик, – заговорил таксист, почему-то по-русски, – но что такой херовый – не представлял. Как вы меня так быстро нашли?

– Ёб твою мать, – сказал Бурлак.

– Мальчик хочет присоединиться? – промурлыкала брюнетка. – Вы с ним соотечественники?

Бурлак выпростал, не без сопротивления со стороны Энкантадоры, свою ладонь из её чресел и полез в карман. Выудив бумажку в десять долларов, он сунул деньги ей в руку и потянулся через неё открыть дверь автомобиля с её стороны. Дверь не открылась.

– Она немножко ржавая, – виновато сказал Иван, полуобернувшись с переднего сиденья. – Надо снаружи ногой её того…

– Что же ты, блядь, не мог себе нормальную тачку взять?.. – проворчал Бурлак, раздражённо засопев. – Чему вас только в шпионских школах учат, фраера сопливые?.. То на биржу полезут не зная броду, деньги чужие растратят, то застрелятся, то на гнилой тачке будут раскатывать…

Иван вжал голову в плечи.

Пришлось Бурлаку вылезать на свежий воздух, чтобы выпустить даму. Дама свернула данную ей купюру трубочкой и повертела этой трубочкой себе у виска, глядя при этом несостоявшемуся кавалеру своему прямо в глаза. Потом она повернулась и пошла, раскачивая ходовой частью, будто не шла, а танцевала рок-н-ролл. Бурлак вздохнул и понюхал левую ладонь. Забравшись к Ивану, он сказал:

– Ну, выкладывай, кайфолом, где тебя черти носят целый месяц. Ты знаешь, что меня по твоей милости из Маньяны выслали как кусок говна или не знаешь?..

– Читал в газетах…

– Знаешь, поехали-ка ко мне в гостиницу.

– Не поеду, – сказал Иван, глядя прямо перед собой.

– Вот ещё новости, – удивился Бурлак. – Что значит не поеду?

– То и значит, – отозвался Иван. – Я жить хочу.

– Да живи, кто тебе мешает…

– Вы меня убить хотели…

– Кто тебе сказал такую глупость?

– Никто не сказал. Сам догадался. Убрать как расходный материал.

– Ты на солнце перегрелся, парень. Очень нужен ты тебя убивать. В гостиницу я рвусь потому, что там у меня пиво мерзнет, а внутри все горит как в эпицентре атомного взрыва. Но ежели тебе страшно ехать со мной в гостиницу, то не едь, хер с тобой. Я и впрямь только сейчас сообразил – негоже двум мужикам запираться в номере: решат, что педерасты, на заметку возьмут. Лучше поехали куда-нибудь в людное место, пожар зальем. Да и страсти охладим. Я такую бабу снял, в кои-то веки, а тут ты подвернулся…

– Что значит подвернулся, товарищ полковник?

– То и значит.

– Так вы не специально меня тут караулили?

– Никто не собирался тебя тут караулить. Равно как и убивать. Если я чего и собирался – так это трахнуть тёлку. Да только она уже ушла…

– Разрешите я сбегаю и приведу её обратно? – обрадованный Иван взялся за ручку двери.

– Сидеть! – строго сказал Бурлак. – Никуда ты не сбегаешь. Сперва с тобой разберёмся. Трогай.

Иван тронул.

– Ишь – «сбегаю», – ворчал Бурлак. – Небось всех блядей в Сан-Хосе перетрахал за это время, а? дорвавшись до брюнеток-то?..

– Никак нет!

– Что, не всех? парочка осталась на развод?..

– Ни одной, товарищ полковник.

– Что, востроносую забыть не можешь?

– Так точно…

– Брось, парень. Глупости это. Она террористка международного масштаба. Небось, уже где-нибудь в Палестине жидков на паштет режет… и…

Бурлак чуть было не привиртуалил ей какого-нибудь боевого соратничка – негра в чёрной беретке, арабской конфессиальности, ветерана торговых центров и японских посольств, с членом длиной в АКМС, но вовремя остановился и не стал язвить – ему ещё надо было разговорить чувствительного паренька.

– Она моя жена, – сказал паренёк.

– Знаю, знаю, – сказал Бурлак. – Успел. Кого ты вместо себя под пулю-то подставил? в Теуакане-то?

– Это Ореза подставил, не я…

Через пять минут они сидели в открытом кафе под синим тентом, пили пиво, и Иван во всех подробностях (кроме счёта в местном банке) рассказывал Бате про Орезу и про неизвестного ему молодого бандита, которому Ореза на глазах у Ивана разнёс пулей морду лица, после чего посадил его труп на переднее сиденье и запихал в карман документы Ивана. Бурлак, насупившись, впитывал в себя информацию и посасывал ледяное пиво.

– Так, стало быть, Орезе ты себя не раскрыл? – спросил он, выслушав мемуар.

– Не раскрыл.

– А девчонке – раскрыл?

– Так точно.

– Выдрать бы тебя, сукина сына. Честное слово, сам бы на козлах разложил и жгут сплёл толщиной с руку из разноцветных проводов…

Иван только горестно пожал плечами. Бурлак махнул официанту, чтобы притащил ещё пива, и спросил:

– Ну, что с тобой мне теперь делать?..

– А вы сюда, в Сан-Хосе, надолго? – спросил Иван, хитровато взглянув на своего командира.

– А почему ты спрашиваешь?

– Да так… Не моё дело, конечно… Но ведь вы ещё собираетесь вернуться в Маньяну?

– Я? – удивился Бурлак. – Чего я там забыл?

– Ну, я так спросил…

– А зачем тебе это знать?

– Я хочу, чтобы вы мне помогли её там найти и оттуда вытащить.

– А губозакатывающее устройство тебе не купить?

– Я должен её оттуда вытащить.

– Ну и вытаскивай. Скатертью дорога.

– Я без вас не справлюсь, Владимир Николаевич.

– Чем же я тебе помогу, сынок? – усмехнулся Бурлак. – Я старый, если кому руки-ноги отрывать или там отстреливаться – мне и здоровья-то никакого не хватит.

– Разве же у настоящего разведчика есть какое другое оружие кроме головы? – спросил Иван.

– Хм, – сказал Бурлак.

– Вот мне ваша голова и нужна в качестве оружия. Кабы моя голова работала как ваша, я бы давно поехал в Маньяну и всё бы там сам сделал…

Бурлак отпил из бокала пива и прищурился на закат.

– Слушай, сынок, – сказал он Ивану. – Объясни мне, старому и тупому, совершенно непонятную вещь. За каким хером мне лезть в эту жопу, из которой я только что благополучно выбрался, сижу себе, свободный человек в свободной стране, тихо-мирно попиваю пиво и собираюсь забыть и тебя, и твою снайпершу как страшный сон всей моей жизни?..

– Свободная страна отличается от несвободной тем, что в ней пива бесплатного не бывает… – сказал Иван, глядя куда-то в сторону.

– Что ты сказал?..

– Сказал, что на пиво деньги нужно иметь… – повторил Иван.

– Пиво здесь классное, землячки! – сказали им по-русски из-за соседнего столика. – Главное, холодное всё время, ебёнать!.. Как оне, блин, только умудряются его таким держать на жаре-то?.. И вообще – море тёплое, публика щедрая, бабы дают бесплатно – лафа, а не жизнь!.. Вы здесь надолго, землячки?

Бурлак с омерзением узнал в сидящем по соседству того самого бородатого пузана, что пел давеча на углу под гитару. Певец держал в воздухе большую кружку с пивом и смотрел на Бурлака наглыми свинячьими глазками. Гитара в чехле была прислонена к столу.

Бурлак тоже поднял свою кружку и сказал:

– No le entiendo, amigo! No hablo aleman.[8]

Глазки бородатого сузились.

– Ты чё, брателло, гонишь?

– Hola! – сказал Бурлак и допил пиво. – Vamos, hijito![9]

Они с Иваном сошли с террасы и не слушали, как певун бормочет им вслед нечто матерное, родное.

– Так что ты сказал про пиво и деньги? – спросил Бурлак, когда они отошли от кафе на безопасное расстояние.

– То, что я вам денег заплачу, если вы со мной в этом деле поучаствуете.

– Денег? – переспросил Бурлак. – Откуда у тебя деньги? Такси продашь?..

– У меня есть деньги, – угрюмо сказал Иван.

– Ореза оставил? – догадался Бурлак.

– Да. Лежат здесь, в Сан-Хосе, в банке на депозите. В сентябре можно будет снять. Половина будет ваша.

И тут Бурлак надолго замолчал. Они дошли до Ивановой развалюхи, и только тогда он раскрыл рот:

– Ладно, подумаю. Посчитаю шансы. Если будет восемьдесят на двадцать – можно попробовать. В конце концов, почему бы и не провернуть напоследок что-нибудь безумно наглое и дерзкое? Денег-то много?

– Ореза сказал, так много, что я даже не поверю, если он скажет…

– Ну, что ж, уговорил. Пусть это будет мой последний гешефт. В конце концов, бесплатного пива действительно не бывает.

Глава 9. Дефицит маленьких и умных

Причин для недовольства было несколько. Жара – раз. Отсутствие кондиционера в старом «плимуте» – два. Да и вообще, «плимут» четырёх лет от роду, это что? машина? автомобиль? Полноте. Не смешите, человек на задании.

У самого Хулио в маленькой деревушке Халасинго, в доме его родителей, парился в гараже «кадиллак» две тысячи третьего года, и вся, дьявол бы её забрал, Восточная Сьерра-Мадре знала, что за чудо-тачка там парится и кто этой тачке хозяин. Да, тачка была королевская: кондиционер – это так себе, семечки. А насчет бара с холодильником вместимостью двадцать три пузатеньких бутылочки что вы скажете? А автоматическая подкачка колёс на ходу? А компьютер со спутниковой привязкой к местности? В горах Сьерра-Мадре, правда, компьютер не действовал, потому что никто пока не нарисовал карту Сьерра-Мадре и не засунул её в компьютер. Но, если бы Хулио поехал на своем суперавтомобиле, скажем, в Estados Unidos, – там бы на дисплее он каждую секунду получал изображение местности и себя в «кадиллаке» в виде круглого зелёного пятна. Только, к сожалению, ни в какие Estados Unidos поехать ему не светит ни в «кадди», ни в «боинге», ни пешком, ибо он там занесён в персоны нон-граты, в силу чего первый же пыльный коп на сонном проселке посреди пустыни в Нью-Мексико или в Техасе обязан его арестовать и доставить куда следует в наручниках под пистолетом. Ему, конечно, глубоко плевать на гринго-полицейских: если они с Доном всех их скупили в Маньяне, то что же в Estados Unidos? они меньше любят деньги, что ли? Так что Хулио готов отправиться в Estados Unidos да хоть сейчас. Только заботливый хефе его туда не отпустит.

А на чудо-тачке своей Хулио и прокатился-то всего один раз, когда ставил её в гараж. Больше не удалось, поскольку хефе его в отпуск уже два года не отпускал, и Хулио безвылазно жил в долине Тихого Дона, время от времени выбираясь в Гуадалахару или в столицу с мелкими и крупными поручениями, как вот сейчас.

Парк автомобилей для разъездов по поручениям хефе изысканностью не отличался. Главное, не обращать на себя внимания – вот чего требовал Дон от своих людей. Не президенты мы, не кинозвезды, говорил он, чтобы каждая маньянская собака, завидев нашу кавалькаду, вскакивала из теплой пыли и мчалась за нами вслед, восторженным лаем сообщая населению о нашем прибытии. Мой дорогой брат и соратник Пабло Эскобар прославился на весь мир – и что же? и где же он теперь? А?

Что тут возразишь? Ничего тут не возразишь. И Хулио с ненавистью трясся в очередном железном ублюдке, место которому на кладбище автомобилей, и то не на всякое возьмут, и, вдыхая пыль и копоть, закрыв глаза, мечтал о том, как приедет когда-нибудь в родительский дом, откроет скрипучие ворота гаража и усядется, так-перетак эту работу, на мягчайшие пахнущие дорогой кожей сиденья своего автомобиля.

За рулём «плимута» сидел Мануэло, приходившийся Хулио пятиюродным братом. Хулио предпочитал брать с собой именно его туда, где не ожидалось особенной стрельбы и прочих осложнений. Мануэло был надёжен, как скала, и водитель был отменный, но с оружием практиковался недостаточно, кроме того, старая madre Хулио слёзно просила сына присмотреть за молодым родственником, по словам его, родственника, мамаши, без царя в голове. Madre редко его о чём просила, потому что очень уж гордилась сыном, мало того, что занимающимся наиболее уважаемой в Маньяне работой, работой для настоящих мужчин, но и занимающим на этой работе высокий и ответственный пост. Так что Хулио ей не мог отказать в таких пустяках, как устроить протекцию молодому родственнику. И вообще, как и дон Фелипе частенько любил говорить, родственники – они главнее друзей. Хулио и сам приходился дальним родственником своему хефе, это и понятно, иначе бы он не был правой рукой Тихого Дона. То ли восьмиюродный правнук приемной матери отчима тещи, то ли шестой племянник шурина четвероюродного брата жены, три года назад без вести сгинувшего в Альбукерке. Хулио точно не знал, а у Дона спросить было неудобно.

Мануэло своего пятиюродного брата уважал так, что боялся дышать в его присутствии, а говорил всегда только то, что Хулио хотелось бы услышать. Помня об обещании, данном своей старой madre, Хулио его почти никогда не бил. Зато уж ворчать на Мануэло по поводу и без повода можно было сколько душе угодно. Ведь не поворчишь же на дона Фелипе, заставляющего своих преданнейших hombres разъезжать по его делам на поцарапанном старом «плимуте» без кондиционера.

День катился к вечеру. По федеральному шоссе номер шестнадцать проносились редкие грузовики. Аккурат после того как Хулио поговорил по телефону с доном Фелипе, банда рокеров – не меньше двадцати мотоциклов – вынырнула из темноты и промчалась навстречу двум опешившим от такой наглости мафиози.

– Что з-за ерунда? – недоумённо спросил Хулио, безуспешно пытаясь повернуть голову на бычьей шее, чтобы достать рокеров угрюмым взглядом. – Им же сказал хефе, чтобы их на этом шоссе духу не было.

– Не уважают, – проронил Мануэло сквозь зубы, прищурившись на ночную дорогу, в точности, как Джин Хэкман во «Французском Связном» – фильме, который лет десять тому назад, когда у населения появились видеомагнитофоны, а Мануэло был юн и зелен, в хит-параде их деревни шёл третьим, вслед за «Рэмбо» и «Терминатором».

– Кого не уважают? – внимательно спросил старший брат. – Хефе?

Мануэло от страха едва не выпустил руль из пальцев.

– Вовсе нет, братец! – поспешил он оговориться. – Меньше всего я имел в виду хефе!

– Кого же они не уважают? – грозно спросил Хулио.

– Э-э-э… – протянул Мануэло.

– Отвечай, когда тебя спрашивают!

– В общем… я хотел сказать, что они совсем оборзели, братец!

– То-то же. Заруби себе на носу, парень: во всей Маньяне нет человека, который не уважал бы нашего хефе.

– Да! Да! – с жаром сказал Мануэло.

– А почему ты так испугался? – подозрительно спросил Хулио.

– Кто? Я? – беспечным, хоть и слегка дрожащим голосом сказал Мануэло.

– Не я же.

– Ну, разумеется, не вы, братец! – сказал Мануэло и, чтобы показать, что он ни фига не испугался, сплюнул в окно, но слюна в его рту загустела, и плевок пришелся аккурат на новые штаны, хорошо ещё, что уже опустились сумерки и братец ничего не разглядел. – Но и не я, раз уж на то пошло.

– И правильно, сынок, – голосом хефе сказал братец Хулио. – Никогда и ничего не бойся. Завтра съездишь в Пуэблу, найдешь там этих рокеров и конфиденциально скажешь им, что, если они ещё раз появятся на шоссе номер шестнадцать, их поймают, и ихние los cojones накрутят им на карбюратор, или что там есть в их грёбаных мотоциклах! Нет, не завтра, послезавтра. Завтра мы поедем во Фреснилло.

– А… – вырвалось у Мануэло.

– Что?

– Э-э-э… А откуда известно, что их можно найти в Пуэбле?..

– А куда ведет эта дорога, дурья твоя башка?

– Да, в Пуэблу.

– Значит, откуда же они ещё могут быть?

– Гениально, – сказал Мануэло. Энтузиазма в его голосе не было ни на песо.

– Я пару лет назад сам туда ездил и не велел им больше тут появляться. К югу от Пуэбло – пожалуйста. В нашу сторону – нет.

– А почему, братец?

– Дону Фелипе не нравятся рокеры. Он считает, что это – contagio norteamericano.[10] Недостойно маньянца уподобляться презренным грингос. Мы, маньянцы – великая латинская раса, а они – нация бандитов. Ты всё понял?

– Всё, кроме одного, братец.

– Кроме чего?

– На что именно им накрутят их los cojones?..

– Ну… Слушай, у старого Педро, который в нашей долине присматривает за канализацией, есть мотоцикл. Завтра подойди к нему и спроси, что там в мотоцикле крутится. Вот на то, что в мотоцикле крутится, им это дело и накрутят. Понял?

– Понял, братец.

– Долго же тебе приходится все объяснять.

– Простите, братец. Жарко.

– Да, жарковато. Долго ещё?

– Уже въезжаем, братец.

Хулио некоторое время помолчал, потом вспомнил, что неплохо бы оставить за собой последнее слово, и сказал:

– Вот так-то, мой глуповатый братец Мануэло.

Слева и справа потянулись соты фавелл – городских трущоб, каскадами спускавшихся со склонов гор и холмов, со всех сторон опоясавших город Маньяна-сити. К запаху раскалённого асфальта и горелой резины прибавилось зловоние, производимое несколькими миллионами людей, влачащих жалкое существование в лачугах без намёка на канализацию, электричество и прочие блага цивилизации. Хулио сморщил нос и поднял стекло. Тут же в салоне «плимута» сделалось так душно, что он немедленно стекло опустил, припомнив, в оправдание минутной слабости, что в деревне Халасинго, где он вырос, пахло ничуть не лучше.

Через двадцать минут вонища иссякла и остался сильный, но терпимый запах горелой резины и расплавленного асфальта. «Плимут» въехал в фешенебельный район Онориу-Пердизис, где в скромном трёхэтажном особняке проживал с семьей, состоящей из всё ещё красивой жены Бетины, из выжившей из ума тёщи, из трёх прыщавых дочерей и двухлетнего наследника, комиссар уголовной полиции Ахо Посседа.

Бетина, знавшая Хулио в лицо, провела его в гостиную, предложила сесть и кофе, сказав, что муж будет с минуты на минуту, потому что уже звонил из машины, сообщил, что едет и скоро уже приедет, после чего немедленно вышла, про кофе, от которого Хулио бы сейчас не отказался, начисто забыв.

Хулио плюхнулся в широкое кожаное кресло, нащупал на журнальном столике ПДУ, включил стоящий в углу двадцатидевятидюймовый «панасоник» и принялся перебирать программы. По пятому каналу давали экстренный репортаж: лидеры «Народной армии» и «Революционного движения имени Лусио Кабаньяса», находящихся в горной сельве южного штата Герреро, предъявили правительству ультиматум: если оно, правительство, отважится на репрессии против профсоюза учителей, которые бастуют пятый месяц, то они весь штат разнесут на хрен. Хулио зевнул и переключил телевизор на вторую программу. Горячие парни в этих южных провинциях. То ли дело у нас, в Сьерра-Мадре, ‑ тишь да гладь. По второму каналу показывали заезд гонок «Формула-1». Братец Мануэло остался куковать в машине.

Хулио был знаком с комиссаром Посседой довольно давно. Ещё, наверное, года три тому назад хефе послал на переговоры с Посседой своего тогдашнего secretario Зуриту, а молодого Хулио дал Зурите в поддержку и для эффекта. Зурита был, что называется, «метр с сомбреро» – чуть выше пяти футов, да ещё и лысый, как вульва после аборта. Но, говорят, был умный. Хулио степени его ума оценить не успел, потому что буквально через три недели после их совместного визита к комиссару лысого Зуриту нашли в засранном мотеле неподалеку от Морелии, в женских чулках, с гондоном во рту и со стилетом, гладкая деревянная ручка которого торчала из его загривка. Тихий Дон тогда рассвирепел и велел всем делать вид, что ничего не произошло. Потом уже Хулио сообразил, что хефе, видимо, ничего не знал, во что трудно было поверить, и разгневался на то, что оказался не всесилен и не всезнающ.

С того случая началось медленное спускание Дона с небес на землю. В глазах Хулио. Оказалось, что великий хефе – просто человек. Не Бог. Не Дьявол. На Святая Дева Мария. И то, что сейчас хефе послал к комиссару Хулио и Мануэло, лишний раз это доказывало.

Тот, давний, визит к Ахо Посседе являл собой хорошо отрепетированный цирковой номер, вот что. Все было сделано в лучших традициях мафии отечественной и зарубежной. Набравшись опыта, Хулио теперь это отчётливо понимал.

Звонок по телефону. «Мы сейчас подъедем». Неважно, кто – «мы». Если умный – поймёт. Если глупый – тоже поймёт. Через час – ещё один звонок. Ни слова не говоря, подождать, пока там ответят, и положить трубку. Тогда уже можно ехать. Подъехав, скрипнуть тормозами. Несильно. Но слышно. В кабинет войти сначала должен большой и тупой. Увы – тогда эта роль отводилась Хулио. Ну и ладно, ему не обидно. Осмотревшись в интерьере кабинета, большой и тупой встает в углу. Тогда заходит маленький и умный. Садится и заводит разговор.

Вот как надо! И что же теперь? Что же теперь вытворяет грозный и могущественный Дон? «Возьми с собой кого-нибудь из дежурной смены!..» А?! Это же смеху подобно! Будто Дон не знает, что в дежурной смене ребята один другого здоровее! Интересно, какая жертва будет трепетать от страха, когда к ней в кабинет войдет большой и тупой, а вслед за ним войдет ещё больше и тупее? Да самый трусливый маньянец, завидев такую сцену, помрёт со смеху и ни к чему, что за ней последует, всерьёз не отнесётся!

Интересно – Хулио фыркнул – сидит комиссар, ждёт. Нет, правда, представить. Заходит Мануэло. Шесть футов семь дюймов, двести девяносто фунтов. Осматривает помещение, встаёт в углу. Входит он, Хулио. Шесть футов девять дюймов, триста одиннадцать фунтов. Садится напротив комиссара, начинает умный разговор. Хулио опять фыркнул, в два раза громче. Очень даже можно представить себе, что будет дальше. Комиссар от смеха падает на ковер, скоропостижно помирает. Поручение хефе – узнать, какая сволочь взорвала Макдоналдс на проспекте Инсурхентос, ‑ не выполнено. По возвращении в долину с Хулио… нет, кожу, конечно, живьём не сдирают, но трендюлей отвешивают.

Поэтому Хулио и оставил Мануэло в машине. Пусть попарится, боров.

Раздался звонок, послышались быстрые шаги Бетины.

Быстрый шёпот в прихожей.

Приехал комиссар.

Хулио повёл плечами, потянулся, до хруста в суставах, до сладчайшего на свете зевка, выключил телевизор. Разговор с комиссаром должен быть быстрым и ясным, без лирических отступлений. Ну, скажем, почти без лирических отступлений. Совсем без них в стране Маньяне – никакого не получится разговора. Потом доложиться хефе, и – к мадам Лютенции на полчасика. У мадам Лютенции для Хулио – особый товар: восемнадцатилетняя шлюха Николь с тонкими ляжками и высокой попкой. Конечно, она такая же Николь, как он, Хулио, – Жан Поль Бельмондо, но эти мелочи меркнут перед…

Да… Хулио облизнулся. А Мануэло посидит в машине. Молод ещё бегать по борделям. Ему ещё вести машину до самого Фреснилло.

В прихожей что-то рухнуло на пол, и Хулио услышал, как комиссар крикнул фальцетом:

– Потаскуха чёртова!

Ничего себе! Хулио призадумался. И это сеньор комиссар – Бетине, у которой добродетель на физиономии, некогда смазливой, да и сейчас ещё смазливой, написана ясно, как неприличное слово на заборе! Или не Бетине? А кому ещё? Ей, ей. Больше некому. Дочки ещё маленькие, а тёща никак не подходит под это определение, даже данное в сердцах.

– Вон из моего дома, проститутка! – раздалось из прихожей.

– Но, Ахо, клянусь тебе…

– Молчи, проклятая! Опозорила мой дом, так вон из него!..

Хулио сжался в кресле. Ай да Бетина! Чего, право, не бывает на свете! В тихом омуте-то, а? Мать четверых детей!!!

Не забыть рассказать об этом хефе. Дон Фелипе найдёт, как это использовать.

– Ахо, я клянусь тебе, я с ним и двух слов не сказала! Провела в гостиную и сразу ушла! Спроси у дочерей…

– Вы все заодно, проклятое бабье племя! – заорал комиссар. – И из этих шлюхи повырастают! Вон из моего дома, сказал, дрянь, изменщица!!!

Раздался звук пощечины, и сразу хлопнула входная дверь.

Никогда, никогда не буду жениться, подумал Хулио. Если уж такая жена, как Бетина, обманывает мужа, то где найти такую, чтобы не обманывала? В Южных Андах? Нет, нигде не найти женщины, которой можно было бы верить. Никогда не женюсь.

Вошедший в гостиную комиссар казался спокоен, лишь багровые пятна на острых скулах и лихорадочный блеск в глазах выдавали душевную бурю, которую ему только что пришлось пережить. Серая рубашка комиссара была покрыта пятнами пота: видно было, что ему пришлось сегодня немало потрудиться на жаре да в душном помещении, потому что Посседа был довольно тощ и при обычных обстоятельствах потеть привычки не имел.

Хулио, сделав скорбное лицо, слегка привстал навстречу хозяину дома и тут же плюхнулся обратно в кожаное кресло. Вставания с искренним рукопожатием предназначались для тех, кому Дон платил по сотне в месяц, и больше. С мало– и нерегулярно оплачиваемого комиссара Посседы было достаточно и этого. Даже более чем. При всем сочувствии к его бедам.

Комиссар остановился в дверях и сухо кивнул.

– Добрый вечер, – сказал Посседа. – Как там дон Фелипе?

– Благодарю, – отозвался Хулио. – Велел кланяться и узнать, нет ли у сеньора комиссара каких проблем, в решении которых он мог бы оказать посильную помощь.

– Передайте дону Фелипе мою глубочайшую признательность.

– Непременно передам.

Комиссар продолжал стоять, как лошадь на фуршете. С минуту они молчали, потом Хулио, чувствовавший себя неловко из-за того, что упорно продолжал сидеть, а комиссар, которому и без того досталось, не менее упорно продолжал стоять прямо перед ним, вежливо кашлянул в ладонь и сказал:

– Э-э-э… Дон Фелипе просил, сеньор комиссар, э-э-э… узнать, что там с этим Макдоналдсом… Из новостей совершенно непонятно, взорвали его, или подожгли, или там обрушилась крыша. И если окажется, что всё-таки взорвали, кто именно взорвал.

Хулио взмок, произнося заранее заготовленный по дороге текст. Посседа подошел к окну, отдернул штору и уставился в темноту за окном.

Хулио с минуту сидел неподвижно, затем встал, оглушительно скрипнув пружинами кресла, выпрямился и многозначительно кашлянул. От поведения комиссара попахивало легкой и странной неадекватностью. Уж не пьян ли он, мелькнула мысль. Или это сцена с женой так на него подействовала? Ладно, не буду напирать. Когда у мужчины такие семейные проблемы, с ним надо помягче.

‑ Это был взрыв, ‑ сказал комиссар, не оборачиваясь.

‑ И кто же взорвал это досточтимое заведение? Уж не «Съело Негро» ли случайно?

Тут комиссар отвернулся от окна и посмотрел на Хулио.

‑ Может, и «Съело Негро». А что? «Съело Негро» как-то особенно интересует дона Фелипе?

Хулио понял, что сболтнул лишнего. Вот чёрт! Что же теперь делать? Звонить хефе и признаться, что сболтнул лишнего? Ни в коем случае. Если хефе про это узнает, он с завтрашнего дня переведет его под начало Касильдо в рядовые sicarios. Попросить комиссара, чтобы он забыл то, что он сказал? Комиссар, скорее всего, только этого и ждёт. Стоит и думает себе, что вот, мол, прислал Дон про его душу большого и тупого, который тут потеет, краснеет и старается вести себя как маленький и умный, но у него ни черта не получается. Наверное, плохи дела у Тихого Дона, если посылает таких. Наверное, больше не работают на дона Фелипе маленькие и умные, наверное, они разбежались все, как крысы с тонущего корабля, и остались только такие вот: большие, тупые, болтающие языком как метёлкой. Завтра же комиссар так или иначе доведёт до сведения хефе то, как вёл себя с ним его приближённый, и хефе разжалует Хулио в рядовые sicarios. И это ещё в лучшем случае.

Чёрт, чёрт и чёрт, вконец обозлился Хулио на своего хозяина. Маньянский болт тебе весом в кинтал поперёк сомбреро, чёртов тихушник. Зачем сказал мне про эту «Съело Негро»? Назло тебе поеду к мадам Лютенции и проведу у неё не полчаса, а все два часа, и умойся.

– Не хотите ли выпить? – поинтересовался комиссар.

– Я не пью на работе, – проворчал Хулио и пошёл вон из гостиной.

– Мой поклон дону Фелипе! – сказал комиссар.

– Угу, – ответил расстроенный Хулио и ретировался.

По тротуару перед калиткой с горделивым видом ходила взад-вперед Бетина, супруга господина комиссара.

– Доброй ночи, сеньора! – сказал Хулио, толкнув калитку. – Э-э-э… кажись, посвежело?..

– Сеньор! – сказала женщина. – Не могли бы вы сказать моему мужу, что у нас с вами ничего не было, и вообще я только показала вам дорогу в гостиную и тут же ушла на кухню?..

– Прошу прощения, сеньора, но я имею весьма строгие инструкции по части того, о чём меня уполномочили говорить с сеньором комиссаром и о чём меня не уполномочили. Я, между нами говоря, и так наболтал там лишнего.

– Тогда извините, сеньор! – сказала Бетина и удалилась в ночь, подняв голову.

Хулио плюхнулся в «плимут», отчего автомобилишко едва не встал на дыбы.

– Куда ехать, братец? – оживился Мануэло.

– В Чапультепек! – бросил ему Хулио.

– Бабёнку с собой не возьмём? – Мануэло игриво кивнул в сторону Бетины.

– Какие ещё тебе бабёнки! – строго сказал Хулио. – Ты на работе. Езжай прямо к Лютенции.

Глава 10. Призрак Гудзона

Капитан Виталий Колесник, работавший в Маньяне под личиной корреспондента ИТАР-ТАСС, своё пребывание в стране вечно красных помидоров после столицы мира, куда был пристроен ещё в середине 90-х за большие деньги, рассматривал как не очень почётную ссылку. Добро же ему было в тот самый день, когда бородатые ребята долбали авиалайнерами башни Всемирного торгового центра, с самого утра смотаться с двумя семнадцатилетними близняшками на Оук-Бич. В результате освещение самого грандиозного информационного повода начинающегося столетия легло на плечи начальника корпункта. Пока тот, весь в извёстке и копоти, носился с камерой сквозь обезумевшие толпы и, в конце концов, слёг с сердечным приступом, Колесник срывал цветы удовольствия, отключив телефон, и даже внимания не обращал на клубы чёрного дыма, поднимавшиеся над Манхэттеном.

И вскоре после этого трагического события, получив от начальства заслуженных трендюлей, поехал в Маньяну – делать репортажи о жизни обитателей фавелл да снимать полупьяных крестьян, протестующих в пригородах Маньяна-сити против повышения стоимости тортильяс. Никакие деньги и никакие связи не помогли – в родном государстве за время его отсутствия почему-то перестали работать привычные механизмы. Что касается работы по основной специальности – тут, в Маньяне, и разнюхивать-то было нечего. Похоже было, что теперь ходить ему в капитанах до самой пенсии. А не хотелось. И оставаться здесь на веки вечные не хотелось. А хотелось обратно на берега Гудзона – где кипит жизнь, крутятся бешеные бабки и бабы с ногами из ушей, ублаготворяя твоё тело, выкручивают из тебя душу. Поэтому в Акапулько выполнять задание резидента он помчался со всем служебным рвением – мало ли что из этого может получиться в дальнейшем.

Через час о том, что случилось пять дней назад на Villa Lago Montañoso, он знал не меньше полицейских, все ещё державших оцепление вокруг дома и участка. Потом они с оператором съездили в город и побеседовали с начальником полиции. Начальник держался гоголем – снимать себя велел напротив Управления полиции; подкрутил усы и бодро отрапортовал, что по инициативе лично господина президента в Маньяне осуществляется операция Mañana Segura, то есть «Безопасная Маньяна», и в рамках этой операции сотрудники министерства внутренних дел успешно борятся с наркотраффиком и преступностью. Преступность и наркотраффик ещё не совсем побеждены, но успехи налицо: если в первом квартале текущего года в результате нападений неустановленных лиц на полицейские участки Акапулько были убиты одиннадцать полицейских, то во втором квартале – только восемь. За первый месяц текущего квартала и вовсе никто не погиб, только двое офицеров получили ранения, когда неустановленные лица бросили гранату в полицейскую казарму, что в пяти километрах от аэропорта.

Тут Колесник перебил его, спросив, что случилось на Villa Lago Montañoso. Начальник полиции обиделся и, надувшись, выдавил из себя, что на Villa Lago Montañoso произошло следующее: неустановленные лица расстреляли четырёх неустановленных лиц и слугу-филиппинца. В данное время по данному преступлению активно ведутся следственные мероприятия, причём следствие располагает неопровержимыми уликами и вплотную подошло к успешному раскрытию злодеяния. Засим, сославшись на большую загруженность, в том числе и в связи с данным инцидентом, начальник полиции повернулся к камере толстым задом, снял фуражку с высокой тульей и вытер пот с усов.

Работая в Маньяне пятый год, Колесник понимал, что без бумажки в пятьсот песо больше информации из бравого полицмейстера не выжать. Он бы, может, и не пожалел такой бумажки, да нутром чувствовал, что никаких «неопровержимых улик» нет и в помине и что здешним полицейским недосуг заниматься какой-то перестрелкой неизвестно кого неизвестно с кем – им дай бог самим оборониться от неустановленных лиц, с завидным упорством штурмующих их казармы.

Они вернулись к вилле, ещё раз побеседовали с полицейскими из оцепления – с тем же результатом, ‑ затем поднялись на ближайшую горку – снять общий план. Отправив оператора в морг – снимать то, что осталось от расстрелянных на вилле неустановленных лиц, ‑ Колесник присел на камушек у дороги, включил смартфон, загрузил Текст Дефендер и начал составлять шифровку для Петрова.

Тут на него упала чахлая тень какого-то маньянца в шляпе и пиджаке на голое тело. Рядом с незнакомцем дрожала от старости облезлая собачонка неопределяемой масти и породы.

– Hermano! – сказал незнакомец, держа у рта самокрутку самого недвусмысленного вида. – Aqui hay fuego?

– Claro, – промямлил Колесник, доставая зажигалку. – Un poco mas?

– No hay problema, ‑ сказал маньянец, почесав седую шерсть на груди. – Quién eres? Geolуgico?

‑ No. El corresponsal.

– Del Norte?

– Si del Norte.

– Yo y asi pensé.[11]

Маньянец сладко затянулся и протянул косяк капитану. Тот тоже затянулся, но неглубоко, помня, что он на работе. И на службе. Собственно, поэтому он и попросил дать ему дёрнуть разок. Не то чтобы он сильно хотел накуриться марихуаны, просто возникла ситуация, которую ему тыщу раз приходилось отрабатывать в Лесной школе: вхождение в контакт с потенциальным носителем информации. А чёрт его знает, этого местного жителя, какая информация у него в башке. Информацию надлежало добыть, отфильтровать и отправить быстрой скоростью куда следует. Поскольку собеседник его явно был лицом неофициальным, деньги за информацию предлагать ему было бесполезно. За деньги он может чего угодно напридумывать. А раскурив косячок с хорошим человеком, мог и сокровенным поделиться. Колесник, как мы уже сказали, страстно мечтал выбраться из этой бесперспективной страны, поэтому иной раз готов был и здоровьем рискнуть на службе отечеству.

‑ Классная вещь, ‑ сказал он, возвращая косяк хозяину. – Почему ты решил, что я геолог?

‑ Тут до тебя тоже ходили какие-то чужаки, сказали, что геологи, будут нефть искать. Дураки.

‑ Почему дураки?

‑ Лучше бы они травку выращивали. На чёрта нам тут нефть?

‑ Действительно, нефть тут ни к чему.

‑ Ну, и интересовались, конечно, тем, что тут произошло.

‑ А что тут произошло?

‑ А ты не знаешь?

‑ Только то, что в газетах написано.

‑ Газеты всё врут, ‑ сказал маньянец. – Причём всегда.

‑ Тут я с тобой полностью согласен, ‑ ответил корреспондент ИТАР-ТАСС.

Маньянец ещё раз затянулся, выпустив зеленоватый дым прямо в ноздри собачонке. Той, похоже, это понравилось. Капитану Колеснику он больше затягиваться не предлагал, что последнего вполне устраивало.

‑ Те геологи, ‑ заговорил маньянец, ‑ такие же геологи, как я – святой Агустино. И никакая нефть им не нужна.

‑ Да ну! – Колесник изобразил изумление. – Что же им нужно?

‑ Им нужно было узнать, кто убил тех, на вилле. Но я им не сказал.

‑ Правильно сделал. Мало ли кто будет тут ходить и спрашивать о чём попало. Может, они полицейские?

‑ Да нет, какие они полицейские. Они наоборот.

‑ Это как – наоборот?..

‑ Они из тех, кто бегает по горам и стреляет в полицейских.

‑ Bandidos?

‑ И не bandidos.

‑ Что-то ты меня, брат, совсем запутал. Кто же они?

‑ Этого я тебе не скажу. Они меня найдут и язык отрежут.

‑ Ну и не говори. Мне совсем неинтересно, какие-такие геологи тут ходят и ищут сами не знают что.

‑ Они revolucionarios из «Съело Негро», вот кто. Но я тебе этого не говорил.

‑ А, ну ладно. Только непонятно, зачем им так хотелось знать, кто там кого-то убил.

‑ Ты глупый парень, брат. Те, кого убили, тоже было revolucionarios. Кроме Педро.

‑ Педро? Кто это?

‑ Это мой друг. Он работал на вилле. Его, правда как-то по-другому звали, и по нашему он ни черта не понимал, но я звал его Педро. Так вот он не был revolucionario. Он был трудящийся элемент. А остальные убитые были revolucionarios. Как и те геологи.

‑ Ну, тогда понятно. Хотели отомстить за своих, так? Venganza sangrienta![12] Это правильно. Это по-нашенски.

‑ Но только я им не сказал, кто убил их компаньерос.

‑ Да ведь тебе-то откуда это знать?

‑ Кому же знать, как не мне? Мы же всё видели. Я да Cuzco.

Тут перед Колесником в мареве знойной пустыни нарисовались покрытые зеленью берега Гудзона и разноцветные небоскребы на горизонте. От полноты нахлынувших чувств он на время лишился дара речи, а когда обрёл его вновь, спросил хрипло:

‑ Кто это – Cuzco?

‑ Как кто! Собачка моя.

Колесник протянул руку, чтобы погладить собачку – тоже, как-никак, носитель информации, но та отшатнулась в сторону.

‑ Боится, ‑ засмеялся маньянец. – Ещё бы – такое увидеть…

‑ Какое такое?

‑ Бах, треск, все палят из автоматов, стёкла в окнах в дребезги, стены насквозь прошивают очередями! Крррасота! А главный у них знаешь, кто был?

‑ Кто же?

‑ Molinetero.

‑ Вертолетчик?

‑ Ну да. А знаешь, кто этот molinetero?

‑ Нет. Кто же?

‑ Ruso.

‑ Ruso?

‑ Ну да. Хозяин этой виллы продавал оружие дону Фелипе.

‑ Что еще за дон Фелипе?

‑ Ну как же! Это хозяин всей Сьерра-Мадре. Он воевал с revolucionarios, а парень с этой виллы продавал ему оружие. За это revolucionarios его и пришили на дороге. А потом rusos пришили revolucionarios. А другие revolucionarios пришли сюда, чтобы пришить тех, кто пришил их компаньерос. Но я им ничего не сказал. Потому что от rusos мой друг Педро ничего кроме добра не видел.

‑ Ты прямо Штирлиц, ‑ восхищённо сказал Колесник.

‑ Сам ты Штирлиц, ‑ беззлобно сказал маньянец и свистнул свою собачку. – Ну, нам пора. Бывай, брат.

Капитан Колесник поднялся с камня и пожал руку своему собеседнику. Сердце его трепетало от больших предчувствий.

‑ Да, вот ещё что, ‑ обернулся к нему маньянец, отойдя на несколько шагов. – А старый хрен Камарена в траго, которое гонит из листьев агавы, всё-таки добавляет для крепости кровь христианских младенцев.

‑ Зачем?

‑ Чтобы опаивать народ. Так и напиши в своей газете.

Глава 11. Лопес успел подсуетиться

Братьев взяли на выходе с военного аэродрома. Хулио получил по уху бейсбольной битой и лёг в пыль, бездыханный, а его пятиюродный брат Мануэло рухнул на колени и слёзно просил не лишать его матушку единственной опоры и утешения. Трансформеры в кожанках вняли его просьбе и ограничились парой плюх и пинком под зад, с помощью которого бедолага оказался на заднем сиденье «плимута» быстрее сквозняка. За руль сел один из квадратных, и они поехали куда-то, поднимая пыльный шлейф до самого неба. Хулио загрузили в багажник ржавого «форда» и повезли следом.

В каком-то подвале братьев раздели до пояса, подвесили к потолку, и минут через пять к ним спустился толстый сеньор с толстой сигарой в густых усах. Сначала он подошёл к Мануэло и сверлил его пристальным взглядом, пока тот не обмочился. Потом он встал перед пришедшим в себя Хулио, оглядел его с ног до головы и сказал ласково:

‑ Ну, рассказывай, голубь, зачем этому старпёру – твоему хефе ‑ понадобился мой аэродром?

Хулио помотал головой, чтобы окончательно расставить в ней всё по своим местам. Истолковав его жест как отказ поделиться сокровенным знанием, сеньор пыхнул сигарой и сделал шаг в сторону.

‑ Мартилито! – сказал он. – Приступай!

Один из трансформеров подошел к Хулио и принялся обрабатывать его бока с таким утробным уханьем, что с заплесневелого потолка на голову сеньора с сигарой упала двухдюймовая мокрица.

‑ Тьфу ты, черт, ‑ выругался сеньор, стряхивая животное с волос. – Вечно этот Ольварра создаст неожиданные проблемы…

Трансформер устал молотить живую плоть и отошёл, потряхивая натруженными кулаками.

‑ Надумал петь, Карузо? – спросил у Хулио сеньор.

‑ Вы… Вы меня неправильно поняли, дон Ригоберто, ‑ ответил Хулио, отдышавшись. – Я вовсе не отказывался вам всё рассказать.

‑ Ну, так рассказывай, придурок, ‑ рассердился дон Ригоберто. – У меня что – других дел нет кроме как с тобой тут рассусоливать? Зачем вас сюда прислали?

‑ Выяснить всё про аэродром.

‑ Что «всё»?

‑ Кому принадлежит, функционирует ли он, сколько и куда с него летают.

‑ Зачем?

‑ Не знаю.

‑ Мартилито! – сказал дон Ригоберто. – Отдохнул? Приступай.

Трансформер приступил. Дон Ригоберто тем временем переместился к Мануэло.

‑ Ну, а ты, девочка, что нам споёшь?

‑ Всё что хотите, сеньор, ‑ сказал Мануэло.

‑ Давай для начала маньянский гимн, ‑ приказал дон Ригоберто.

‑ Del guerrero inmortal de Zempoala… ‑ запел тонким голосом Мануэло.

‑ Нет, нет, так не пойдет! – сказал дон Ригоберто. – Ты не попадаешь в такт, сынок. Эй, Мартилито! Работай ритмичней! Animando! Allegro moderatо! Давай с самого начала.

‑ Del guerrero inmortal de Zempoala, ‑ запел Мануэло, стараясь попадать в такт хлёстким ударам по корпусу своего брата. ‑ Тe defiende la espada terrible…[13]

Первым прыснул дон Ригоберто, за ним зашлось в ржачке его воинство, включая страшного Мартилито, который сел от смеха на задницу. Под конец даже избитый Хулио захрюкал на своём крюке, чем вызвал ещё один приступ безудержного веселья.

‑ Славно начинается день… ‑ пробормотал дон Ригоберто, отсмеявшись. – Ладно, продолжим наш концерт по заявкам, ‑ он повернулся к Хулио. – Так что же вам удалось узнать про мой аэродром?

‑ Вообще-то это как будто военный аэродром, ‑ сказал Хулио, кашляя и плюясь. – Там пятнадцать истребителей, которые эскортируют разные важные грузы, отправляемые в Estados Unidos…

‑ Этому старому ублюдку мало его тоннелей? – вскипел дон Ригоберто. – Он теперь воздушным путем будет переправлять свою дрянь? Мартилито! Хватит бездельничать, сукин ты сын! Отвяжи ему руки!

Утомленный экзекутор поднялся с пола, чтобы исполнить приказание босса. Как только он развязал узел на веревке, ноги Хулио подогнулись, и он бы непременно упал на заплёванный пол, если бы Мартилито не обхватил своей похожей на свиной окорок конечностью его шею, слегка придушив гостя.

‑ Гляньте-ка, какой у парня маникюр! – воскликнул Ригоберто, уставившись на ноготь, который Хулио специально заточил, чтобы нажимать на кнопки мобильного телефона. – Похоже, Ольварра взял себе в привычку набирать себе в secretarios исключительно голубеньких!

‑ Уверяю вас, сеньор, что с ориентацией у меня всё в порядке! – поспешил возразить Хулио. – Если я иной раз и позволяю себе порадоваться жизни, то исключительно старым добрым способом.

‑ Тогда я всего-навсего подправляю твой имидж, сынок.

Один из трансформеров подал боссу плоскогубцы.

‑ К чему этот экстрим, сеньор? – сказал Хулио, с омерзением посмотрев на слесарный инструмент, который Бермудесу шёл как обезьяне калькулятор. – Я вам и так всё расскажу с преогромным удовольствием.

‑ Чтобы ты стихами заговорил, подонок! – Бермудес взял его за руку. – Эй, подержите его ещё кто-нибудь!

‑ Сука ты, Бермудес! – сказал Хулио, и на глазах его выступили слёзы. – Старый ты пидор. Сдохнешь под забором, паразит, и все собаки в округе будут ссать на твою могилу.

Больше Хулио ничего не говорил, а только орал благим матом. Вместе с ним орал и его пятиюродный брат Мануэло – от ужаса.

Поросячьи глазки Ригоберто Бермудеса источали утончённое наслаждение.

‑ Ну что ж, имидж я тебе подправил, ‑ сказал он, когда Хулио замолчал. – Что ты мне ещё расскажешь?

‑ Ничего я тебе не расскажу, старый гондон.

‑ Тогда займемся твоей ориентацией. Мартилито!

‑ Я здесь, хефе!

‑ Отрежь ему los cojones! А я пока займусь его дружком.

Он подошел в Мануэло, зелёному, как огурец.

‑ Что ты мне расскажешь, малыш?

‑ Всё! – выдохнул Мануэло.

‑ Давай, рассказывай с самого начала.

‑ Я родился в деревне Халасинго в одна тысяча…

‑ Это опустим. Начни с того, что вам приказал Фелипе.

‑ Он приказал… Я при этом не присутствовал, сеньор…

‑ Ну, не плачь, малыш. Держись, как мужчина. Продолжай.

‑ Хулио вышел от хефе и велел мне садиться в машину…

‑ Так. Что было дальше?

‑ Дальше к нему приехал Лопес.

‑ Его банкир из Гуадалахары? Знаю такого. Что дальше?

‑ Мы поехали в Маньяна-сити. Через десять минут хефе позвонил и велел нам после Маньяна-сити ехать на аэродром и всё про него выяснить…

‑ Лопес, говоришь?

Тут Хулио опять стал орать и ругаться, да так, что у всех присутствующих напрочь заложило уши.

Тем временем хитрец Лопес, по милости которого с бедолагой Хулио приключились все эти неприятности, готовился обмануть весь белый свет и дать, наконец, отсюда дёру, прикопав туго набитую мошну в укромном месте. Задача перед ним стояла сложная, но вполне выполнимая. Бог явно был на его стороне, заставив Мигеля Эстраду пожаловать к нему в пятницу вечером, накануне, стало быть, законных выходных. За два дня Лопес успел не только обдумать свой хитрый план, но и обзавестись – на всякий случай ‑ мощным зверем Suzuki Boulevard за пятнадцать тысяч баксов с большим багажником. В кредит, разумеется. Еще он купил за шесть тысяч – на этот раз, увы, без всякого кредита ‑ хитрую машинку, которая напрочь гасила любые источники радиосигналов в радиусе семидесяти метров вокруг себя. И только после этого явился к Ольварре с известием, что «Съело Негро» не отказывается от сделки.

Сумма на кону стояла серьёзная, и Лопес предпочел подстраховаться со всех сторон. Байк вместе с машинкой дожидались его в Закатекесе. Если хефе пошлёт с деньгами его, то они ему и не понадобятся: он преспокойно доедет до Фреснилло, где под утро его заберёт куратор. Если кого другого – придётся пересесть на мотоцикл и включить глушилку. Так или иначе, за несколько часов и сорок километров пути нужно будет сменить вид транспорта и прикопать в укромном месте мешки с деньгами. Укромных мест в этой горной местности ‑ что звёзд на небе.

Погони Лопес не опасался: территория была чужая, дону Фелипе неподвластная. О том, чтобы никто из людей Ольварры не встречал его у въезда на военный аэродром, откуда он улетит в Estados Unidos, Лопес тоже позаботился. С незарегистрированного мобильника, который специально держал для разных форс-мажорных обстоятельств, он позвонил напрямую Ригоберто Бермудесу.

‑ Здравствуйте, дон Ригоберто, ‑ сказал ему Лопес.

‑ Кто это?

‑ Я бы пока не хотел называть своё имя.

‑ Что тебе надо?

‑ У меня есть для вас информация.

‑ Ну?..

‑ Дон Ригоберто, Ольварра проявляет повышенное внимание к объектам на вашей территории. Он даже послал двоих своих парней присмотреться к аэродрому близ города Фреснилло. Они будут там завтра утром.

‑ Зачем ему аэродром?

‑ Этого я не знаю. Но вам выяснить, зачем ему аэродром, никакого труда не составит.

‑ Хорошо. Что ты хочешь за свою информацию?

‑ Сотрудничать с вами в дальнейшем.

‑ Это само собой. Сколько ты хочешь за эту информацию?

‑ За эту – нисколько. В денежном эквиваленте нисколько. Но, если вас не затруднит выполнить мою небольшую просьбу…

‑ Говори.

‑ Я отправил вам письмо, дон Ригоберто. В письме – фотография. Я хотел бы, чтобы она была в кармане одного из парней, когда их найдут.

‑ Договорились.

Лопес говорил с Бермудесом, изменив голос, и аппарат уничтожил сразу после разговора.

Чего ему ещё опасаться? Что Ольварра отследит его со спутника? Это даже Ольварре не под силу. Пустит за ним радиоактивный след, скажем, пропитав купюры каким-нибудь полонием? Это вряд ли.

Лопес допускал возможность того, что Ольварра пошлёт людей следить за ним, поэтому последнюю неделю своей жизни на маньянской земле жил осторожно, с оглядкой. С утра шёл в свой банк и просиживал там до вечера, не покидая здания даже на время сиесты. Что ему сиеста – его служебный кабинет двадцать на двадцать два был оборудован комнатой «психологической разгрузки», куда его регулярно приходила разгружать двадцатипятилетняя операционистка Ядира Гомес, приехавшая в Гуадалахару из Дюранго. Не сказать, чтобы Лопес в преддверии кардинальных перемен в своей судьбе так уж сильно жаждал юного тела, налитого спелыми соками как августовская виноградина, но почём знать, может, эта крутобёдрая девица и есть Всевидящее Око Тихого Дона и это ей поручено немедленно докладывать хефе о малейших переменах в поведении и привычках банкира?

Серьёзные ведь деньги стоят на кону.

Глава 12. Сладкая парочка

‑ Володя! – позвал Бурлак.

Капитан ГРУ Машков, увидев своего бывшего командира, которого совсем недавно объявили в Маньяне персоной нон-грата и выслали из страны на веки вечные, вздрогнул и выронил из рук пакет с маринованными морскими гадами, который тащил из супермаркета к своей машине.

‑ Что, ещё одну негритянку себе завёл? – усмехнулся Бурлак, обозрев содержимое пакета. – Беда, брат, с этими негритянками. Я, помню, как-то отымел одну – неделю потом коленки не гнулись. Впрочем, твоё дело молодое…

Машков, как истинный профессионал, быстро пришёл в себя и, оглянувшись по сторонам, собрал обратно в пакет всё, что рассыпалось по стоянке перед супермаркетом.

‑ Не дрейфь, я проверился, ‑ сказал Бурлак. – Ты же знаешь, меня этим фокусам учить не надо…

‑ Знаю, Владимир Николаевич.

‑ Ладно, садись ко мне, покатаемся.

‑ Вы уверены, что это необходимо?

‑ Уверен. И тебе от этого будет большая польза.

‑ А… Вы теперь кто?

‑ Я теперь частное лицо.

‑ Разве так бывает?

‑ Бывает ещё и не так. Садись, Володя. Поговорить надо. Это ненадолго.

Машков сел в «шевроле», и они медленно выехали со стоянки.

‑ Мать честная! – удивился Машков, завидев на выезде стоявшего без дела парня в бейсболке.

‑ Узнал? Он самый, твой приятель из Таско.

‑ Жив, зараза?

‑ Жив, как видишь. Это, часом, не ты ему насвистел, что я его убить решил?

‑ О чём вы, Владимир Николаевич?

‑ Ладно, это я так. Возможно, у парня самозарождающиеся процессы в мозгу начались. От спермотоксиоза. Впрочем, правильно, что ты ему посоветовал дать дёру. Ни к чему это – лишний грех на душу принимать. Что усмехаешься?

– Действительно – частное лицо, раз пустились в философские рассуждения и абстрактный гуманизьм.

– Дерзишь. Впрочем, дерзи, разрешаю. Но в меру. Ну, как там в хате дела?

‑ Владимир Николаевич, я вам, как частному лицу, не могу…

‑ Ладно, ладно, я тебя не призываю разглашать военные секреты. Скажи только, сучонок стал резидентом или нет?

‑ Это Мещеряков, что ли?

‑ Мещеряков.

‑ Нет.

‑ Существует же справедливость на свете! – засмеялся Бурлак. – И как он? Гадит по-прежнему всему личному составу?

‑ Отозвали его. Нехорошо отозвали.

‑ Так ему и надо, паразиту.

Машков закурил.

‑ Сам-то как?

‑ Нормально.

‑ Неприятностей не было из-за меня?

‑ Не было. Так, пополоскали малость. Теперь там всё по-новому.

‑ Новая метла?

‑ Ну. Порядок наводит. Вообще как-то всё… усиливается…

‑ Ну вот. А этот чудила меня убеждал в том, что военную разведку упразднят.

‑ Кто?

‑ Так, один… сослуживец бывший. Ты его не знаешь. А Гришка-то как там?

‑ Скучает.

Они выехали на площадь Трёх Культур, где по вечернему времени было многолюдно, но автомобилей, по сравнению с тем, что творилось здесь днём, уже было не густо.

‑ Мы зря сюда приехали, ‑ сказал Машков. – Лучше куда-нибудь в более укромное место.

‑ Не учи отца …ца! – сказал Бурлак и свернул на улочку, ведущую к парку.

Половина фонарей на ней не горели, и Машков сразу успокоился.

‑ Что за дело? – спросил он. – Надеюсь, вербовать меня в коста-риканскую разведку не будете?

‑ Номера заметил? Молодец.

‑ Ваша школа.

‑ Не поверишь – в Коста-Рике даже разведки никакой нет!

‑ А контрразведка?

‑ И контрразведки нет. Океанов два, а спецслужбы ни одной. Не страна, а рай земной.

‑ Вам там, небось, скучно. Поэтому и вернулись?

‑ Не поэтому.

‑ Чего же?

‑ Да парню надо помочь. Я перед ним все-таки виноват. Отчасти.

‑ Раньше вы не были таким… чувствительным…

‑ Ты раньше тоже так не позволял себе со мной разговаривать.

‑ А как же я разговаривал?

‑ Так точно! Никак нет! Разрешите выполнять?

‑ Да, пожалуй. Так ведь и вы как-то не очень тянулись к задушевному общению с подчинёнными…

– И уж во всяком случае не дерзил.

– Виноват!

‑ Ладно, дело прошлое.

‑ Так что за дело?

‑ Так значит, о деле. Начну я, пожалуй, с конца.

‑ Чьего?

‑ Твою мать! Ты о чём-нибудь, кроме баб, думаешь?

‑ Виноват.

‑ Ага! Ладно, сосредоточься. С конца – значит, с главного вопроса, который ты себе сейчас задаёшь.

‑ И что же за вопрос я себе задаю?

‑ Ты задаёшь себе такой вопрос: за каким хером мне нужно помогать какому-то мудаку, которого я знать не знаю. Которому, кстати, уже помог один раз и никакой материальной благодарности за это не получил. Так?

‑ Ну, допустим.

Бурлак остановил машину в густой тени раскидистого дерева, повернулся к Машкову и сказал:

‑ Вербовку хочешь стопроцентную?

‑ Вербовку?

‑ Чистую! Клиент такой, что тебя всё управление будет на руках носить! На «Заслуги» потянет с ходу. И к зиме ходить тебе в майорах, или я не я.

‑ Хочу.

‑ Ты же знаешь, Володя, я тебя никогда не обманывал. Так, может, грубил иногда… Но всегда был честен.

‑ Знаю. А откуда…

‑ Скажу по секрету: прихватил я кое-какие бумажки, когда меня из Маньяны попёрли.

‑ Я так и подумал.

‑ Не сучонку же оставлять.

‑ Правильно.

‑ Вот и договорились. Помоги парню – а я тебе вербовочку, сладкую, как твоя шоколадка из варьете Fiesta brava. И разбежимся навсегда. Больше я в этой стране не проявлюсь.

‑ Что делать-то надо?

‑ То же, что вы с ним делали в Таско. Помоги ему на бабу его выйти.

‑ Каким образом?

‑ Значица, план такой. Ты не ссы, я всё продумал досконально. Я же на своей работе не зря штаны просиживал двадцать восемь лет. Надо найти новое убежище «Съело Негро» и поставить там что-нибудь. Ну, и послушать, когда она появится. Дальше уж пускай он сам с ней разбирается. Может, в обеспечении поработать, когда они выйдут на контакт. Собственно, и всё.

‑ Да, ‑ невесело рассмеялся Машков. – Действительно, проще пареной репы…

‑ Не спеши. Дело серьёзное. Но осуществимое.

‑ Что-то я пока не вижу, как…

‑ Я тебя уверяю: всё будет гораздо проще, чем кажется. Как прослушку поставить – на месте сориентируешься. Не мне тебя учить оперативной работе.

‑ Прослушка-то хер с ней. Но как можно выйти на законспирированную организацию?..

‑ Есть у меня адресок одного полицейского комиссара. Его в своё время разрабатывали, но бросили как бесперспектив, потому что у него крыша поехала. Поедешь к нему и предложишь ему кое-что.

‑ От своего имени?

‑ Молодец, сразу суть улавливаешь. Не от своего, конечно.

‑ А от чьего?

‑ От имени американского правительства. И он твой с потрохами.

‑ А он поверит?

‑ Он только этого и ждёт, клянусь.

‑ Он что, работает на террористов?

‑ Хер знает, на кого он работает. На себя самого, наверно. Как все порядочные люди.

‑ Откуда же он может знать, как выйти на террористов?

‑ Ты пойми, Володя, вот что. Маньяна – страна маленькая. Террористы здесь – народ популярный. Любой полицейский, если только даст себе труд жопу оторвать от дивана, тебе в момент их найдет. Вопрос только в том, как заставить маньянскую полицию жопу оторвать.

‑ Вы не преувеличиваете, Владимир Николаевич?

‑ Я в этой стране страшно сказать, сколько лет работаю. Все особенности ихнего национального характера у меня сидят в печёнках. Если я говорю, значит, так оно и есть.

‑ Какая вероятность, что комиссар пойдет на контакт?

‑ С ним работали, Володя. Не скажу тебе, кто, но работали. Было дело. Это пока наш единственный шанс. Ничего сложного нет. Объясни парню, что он делает важное для всего человечества дело – террористическую чуму помогает уничтожить. Надави на патриотизм. Про маньянский герб ему наплети что-нибудь, какая в нем символика актуальная, всё такое. Я, со своей стороны, тоже кое-какие шаги предприму. Если замаячит ещё какая возможность – сразу тебя поставлю в известность.

‑ Как связь будем держать?

‑ Ты в этот супермаркет каждый вечер заезжаешь?

‑ Практически да.

‑ Там шлагбаум на въезде. Будет черный крестик на столбе. Прямо посередине. Увидишь – значит, в девять пятнадцать подруливай на угол Инсурхентос и Хосе Куэрво.

‑ Бар «Волосатая жемчужина»?

‑ Он самый. Там всегда в это время шум-тарарам. Девки на столах танцуют. Подойди к стойке, закажи пивка. Если у стойки к тебе не подойдут, в сортир сходи. Там много укромных мест.

‑ На связи Ванька будет?

‑ Ванька.

‑ А если вы мне понадобитесь?

‑ Запомни телефон. После второго звонка вешай трубку. Время то же, место там же. Да, звони из автомата.

‑ Ну, об этом вы мне могли бы и не напоминать…

‑ Конечно, конечно. Умного учить – только портить.

‑ Так. А прослушку где взять?

‑ А Андроныч тебе на что? У него, кстати, бумаги на проведение геофизических исследований на территории страны Маньяны до конца года действительны. Крыша железобетонная.

‑ А разве его можно задействовать?

‑ Почему нет?

‑ А если он в Центр доложится?

‑ Успокойся. Никто в Центре про него ничего не знает. И в резидентуре никто кроме тебя и меня не знал. Даже сучонок не знал ни хера.

‑ Как это?

‑ Это моя вербовка. В Центре он как урождённый маньянец проходил.

‑ Ну, вы специалист!

‑ Хо! А ты сомневался? А ведь не первый год меня знаешь!

‑ Да это я так… За державу обидно, что таких людей теряет…

‑ Ничего, Володя. Всё переменится. Поехали назад.

Глава 13. Комиссар метит в дамки

Воистину: сдох паразит Октябрь, а дело его живет, думал Фелипе Ольварра. Так, кажется, эта революционная сволочь, эти el pueblo unido, которых якобы jamas sera vencido,[14] вопит на своих митингах и партсобраниях…

Единый народ, усмехнулся Фелипе. Единство в голодранстве. Шайка пьяниц, бандитов и вымогателей, давно подтёршаяся всеми этими звучными и красивыми лозунгами. Знаем, знаем. С детства, как говорится, в революционной гуще варимся…

Партнёры, мать их за ногу… Ничего, провернём сделку – и разберёмся с этими партнёрами. Зажмём им los cojones в слесарные тиски и поговорим по душам… о светлом будущем всего человечества. О глобализации поговорим. О социализме. Камарадо Троцкого вспомним. Посмотрим, какое у ихнего социализма будет при этом человеческое лицо.

Куда же, однако, задевался его secretario? Второй день от него ни слуху, ни духу. Как и толку, если честно.

Ну, отзвонился он после визита к комиссару. Ну, сказал, что да, может быть, «Съело Негро» взорвала Макдоналдс. А может, и не «Съело Негро». Может, ещё кто-нибудь. Мало ли придурков в большом городе.

И на черта, получается, этот Хулио ездил к комиссару? Сжёг бензина на полсотни песо?..

Не везло Ольварре на secretariоs. То окажется педерастом, как Зурита, который опозорил его на весь континент. Тот хотя бы был умный. То запойным алкоголиком, как преемник Зуриты Флавио. На место Флавио он долго не мог никого подобрать.

Выбор-то был невелик. По совершенно непонятным для дона Фелипе соображениям выбор был невелик.

Еще двадцать – что двадцать! – десять лет тому назад редкий маньянец не почёл бы за честь получить место secretario у знаменитого хефе. Место secretario, статус приближённого лица, мобильный телефон в кармане и «плимут» для поездок. В прошлом же году двое семиюродных внучатых племянников зятя дона Фелипе, выпускники Национального Автономного Маньянского университета, один, твою мать, – законник, другой – специалист в области какой-то информатики, взяли и отвергли сверхвыгодное предложение хефе.

Он, конечно, вовсе не пост secretario им предлагал, пост этот в то время уже не был вакантен, Хулио его занял, но то, что предлагалось, было достаточно заманчивым вариантом для двух молокососов. А они, засранцы с дипломами, взяли и отвергли предложенное.

Хефе так удивился тогда, что даже не распорядился покарать нахалов. А зря. Размяк, размяк старый контрабандист от спокойной размеренной жизни.

Так и получается, что кроме Хулио что-то пока не усматривается на горизонте подходящих для этого дела кандидатур. Среди sicarios есть, конечно, верные люди, но… как бы это сказать помягче… кабы некоторым из них, да поменять местами голову и головку – произошла бы большая польза для человечества: его суммарный интеллект повысился бы скачкообразно.

Ну ладно, допустим, не все вокруг Дона были сплошные недоумки. Попадались, конечно, среди верных людей сообразительные ребята. Как, к примеру, бригадир sicarios Касильдо. Тот давно уже даёт понять дону Фелипе, что должность бригадира sicarios маленько меньше того, на что он способен. Хотя Касильдо скорее хитрый, чем сообразительный. Но и сообразительный тоже. Да только сообразительность сообразительностью, а бандит остается бандитом, говорят, даже в Африке. Слова «менталитет» дону Фелипе слышать не приходилось, но в том явлении, которое за этим термином прячется, старый мафиози мог с полным основанием считать себя профессором. И он прекрасно понимал, что существо однозначно криминальной ориентации, каковыми, без сомнения, являлись в большинстве своем его sicarios, даже самые смекалистые из них, по меткому выражению одного неизвестного Дону пролетарского писателя, «летать не может».

А яйцеголовые, вроде вышеупомянутых племянников, к хефе на должность не шли. При том, что жалованье им было бы положено раза в три поболе того, что они могли бы найти в гражданских структурах. И почему же, спрашивается, они пренебрегли любезностью Дона?

Зазвонил телефон.

‑ Хефе! – послышался в трубке голос лёгкого на помине Касильдо – бригадира sicarios с нижнего поста на дороге. – Тут некто Ахо Посседа просится к вам в гости.

‑ Кто? – удивился дон Фелипе. – Ахо Посседа? Полицейский комиссар?

‑ Он самый. Говорит, что привёз вам нечто важное.

Что бы это значило? До сих пор ни полицейских, ни каких других государственных чиновников в этой долине нога не ступала. Фелипе Ольварра, как хорошая религия, был напрочь отделен от государства.

‑ Покажи ему дорогу, пусть едет, ‑ приказал озадаченный хефе. – Я встречу его на крыльце.

Через двадцать минут к крыльцу подъехал серый микроавтобус с городским номером. За рулем сидел невозмутимый парень в штатском. Открылась дверь, и на свет божий показался вооруженный ремингтоном Касильдо с каким-то смущённым лицом. За ним спрыгнул на землю комиссар Посседа, тощий, как объявивший голодовку зверь богомол, и, вместо того чтобы отвесить хозяину поклон или произнести подобающие извинения за неожиданный визит, подошел к задним дверям микроавтобуса и распахнул их.

‑ Вот что я вам привёз, дон Фелипе, ‑ сказал он скорбным голосом.

Ольварра долго смотрел в мёртвые лица Хулио и Мануэло, потом велел закрыть дверцы и кивком пригласил комиссара в дом. В кабинете дон Фелипе указал Посседе на кресло напротив себя и достал с полки пузатую бутыль с писко.

‑ Выпьете? – спросил он.

‑ С вашего позволения, чего-нибудь прохладительного запить таблетку, ‑ ответил комиссар.

Ольварра позвонил в колокольчик.

‑ Чего-нибудь прохладительного гостю, ‑ приказал он появившемуся на пороге слуге.

Прохладительное в запотевшем стакане появилось перед комиссаром со скоростью звука. Ольварра тем временем налил себе полстакана виноградной водки и выпил налитое одним глотком.

‑ Кто это сделал? ‑ спросил он.

‑ Их нашли на обочине дороги под Лагос де Морено вчера вечером.

‑ Немного не довезли, ‑ загадочно сказал Ольварра.

‑ Их пытали перед смертью. Ни денег, ни документов не взяли. Значит, это не ограбление.

– Помолчим, ‑ сказал Ольварра.

Хулио, Хулио. Мать твою, кто же тебя так? И что вообще происходит? Война? Но с кем? Неужели это урод Бермудес поднял руку на моих людей? Что он о себе возомнил, подонок?

– Я хотел бы задать вам вопрос, дон Фелипе, – прервал молчание комиссар Посседа.

Ольварра удивленно поднял седые брови. Не успел он осознать потерю, а его уже – гляди-ка! – допрашивают. В собственном, заметим, доме. Ты, комиссар, конечно, сделал хорошее дело, что привёз мне тела ребят, но это не даёт тебе права съезжать с катушек. Где многосложное и витиеватое выражение соболезнований по поводу смерти близкого сотрудника, родственника, между прочим? Где осторожное выяснение состояния здоровья самого Дона? Где? Это что, нынче так стало принято начинать беседу с уважаемыми людьми в стране Маньяне? Если так дальше пойдёт, меня скоро по плечу начнут хлопать, подумал дон Фелипе. Привет, дескать, старый пень, что новенького? Все о'кей?

Святая Мария! Матерь Божья!

Куда катится мир?!.

Куда бы не катился, а легавый есть легавый. Нужно будет снизить бакшиш этому комиссаришке.

Тот, сочтя движение бровей дона Фелипе за позволение начать беседу, принялся чинить допрос:

– Дон Фелипе, зачем вам понадобились эти террористы?..

– Мне?.. – произнёс Дон с крайним неудовольствием. – Террористы?..

Повисла неприятная пауза. Комиссар отхлебнул лимонаду и произнес:

– Дон Фелипе, вы знаете, сколь велико мое уважение к вам…

Наконец-то, чуть было не сказал вслух сеньор Ольварра.

– Ничто не может поколебать и так далее, сами знаете что…

А это уже наглость, подумал дон Фелипе.

– Тем более непонятно, что может связывать одного из самых уважаемых людей в стране Маньяне с какими-то голодранцами, с позволения сказать, революционерами…

– Кто ж вам сказал, что меня с ними что-то связывает, уважаемый комиссар?.. – Ольварра решил держать себя руках и преподать этому полицейскому болвану урок традиционной вежливости.

– Ваш покойный secretario.

– Он так вам прямо и сказал?

Комиссар задумался, будто и впрямь вспоминая, употреблял покойник глагол unir, или не употреблял.

– Когда меня с ними что-то свяжет, солнце закатится и камни возопиют, – сказал Ольварра и посмотрел на часы.

Тут кто-то сказал отчётливо:

– Давно уже закатилось к дьяволу твое солнце, старый пень!

Старик покрылся холодным потом, втянул голову в плечи и уставился на Посседу.

‑ Это вы сейчас сказали? – спросил он комиссара.

‑ Что именно?

‑ Насчет старого пня.

Теперь комиссар уставился на Дона.

‑ Какого пня?

‑ Вот чёрт, ‑ сказал Ольварра, потирая виски. ‑ Уже мерещится всякая херня. Старею. Плохо держу удар.

– Позвольте предложить вам таблеточку андаксина, – сказал комиссар. – Или фенобарбитал, если не боитесь заснуть…

‑ К дьяволу! – Ольварра потянулся за бутылкой. – Это пусть городские придурки жрут всякую химию.

Комиссар выпрямился и поморгал глазами, напоминая себе, что он на службе, и никакие обиды в данный момент неуместны.

– Итак, – сказал он, – я позволил себе задать вам вопрос, уважаемый дон Фелипе.

– Какой же? – спросил дон Фелипе и опрокинул в себя еще полстакана.

– Повторить?

– Сделайте милость, уважаемый комиссар, – сказал дон Фелипе, немного придя в себя и чувствуя уже некоторое раздражение.

‑ Я его немного изменю, с вашего позволения.

‑ Считайте, что мое позволение вами получено.

– Что, уважаемый Дон, было написано на стене того склада в Гуадалахаре по соседству с гаражом, в котором взорвали ваш лимузин?

Ольварра во второй раз уже за этот день с ног до головы покрылся холодным потом.

– Э-э-э… – затянул Дон.

– Напомнить? – сказал комиссар и достал из кармана записную книжку.

– Ничего там не было написано, – сказал Дон, взяв себя в руки. – Нечего мне зачитывать всякую ерунду из своей дурацкой книжки. Мало ли какие слухи могут пустить недоброжелатели в мой адрес… Совершенно была чистая пустая стена, слегка обугленная…

Комиссар достал из записной книжки маленькую фотографию, сделанную «Поляроидом», и нежно протянул ее дону Фелипе.

Повисла пауза. Ольварра сжал и разжал кулачки. А вот это уже не игрушки. Ох, какие это не игрушки. Надо же, я чуть было не решил, что комиссаришка – простой сумасшедший.

– Это что – агенты уголовной полиции сфотографировали? – спросил дон Фелипе, попробовав разыграть сарказм.

– Это было найдено в кармане вашего secretario вместе с остальным документами.

Ольварра взял со стола сигару, откусил кончик и попытался зажечь её, но промахнулся спичкой и едва не опалил себе усы.

– Дон Фелипе, – сказал Посседа.

‑ Да подожди ты, ‑ отмахнулся Ольварра. – Дай осмыслить то, что я от тебя узнал.

Комиссар подождал ровно тридцать секунд, потом заговорил:

– Я вас очень уважаю, поэтому предлагаю вам всё рассказать здесь и мне, а не в другом каком-нибудь месте другому чиновнику, который вас гораздо менее уважает.

– Это что, угроза?

– Ни в коем случае. Я менее всего собираюсь причинять вам неприятности, уважаемый дон Фелипе. Я вас зову в партнёры.

‑ Как? И ты тоже?

‑ А кто ещё?

– А почему ты так нервничаешь, Посседа? – Ольварра зажёг вторую спичку и снова промахнулся ею мимо сигары.

– Я? Вот ещё, – сказал комиссар и уронил фотографию на ковер.

– Что ты хочешь, комиссар? Скажи, наконец, толком.

– Поймать террористов с вашей помощью.

Дон Фелипе удивлённо уставился на него, забыв про сигару.

– Комиссар, за каким дьяволом тебе это нужно? – сказал он. – Ты, может, хороший парень, комиссар, честный и храбрый, но это не твой уровень, клянусь маньянским гимном. Ты, комиссар, мелкая полицейская сошка. Твой уровень – казённый кошт, да изредка тысчонка-другая от меня, благодетеля и отца родного…

‑ Уже не тысчонка, ‑ сказал комиссар и с проворностью игуаны сожрал какую-то розовую таблетку.

‑ Что? – переспросил Ольварра.

‑ Тысчонкой они от меня не отделаются.

‑ Кто?

‑ Norteamericаnos. Предлагаю взять вас в долю.

Ольварра вытаращил глаза.

‑ На нашем гербе изображен орёл, который разрывает змею, сидящую на кактусе, ‑ продолжал комиссар. – Эту аллюзию можно понимать по-разному. Часто оказывается так, что в роли змеи выступает цвет нации – предприимчивые и трудолюбивые люди, наживающие богатство своим горбом. А коварный и жестокий орёл – это террористы, вырывающие у них из глотки последний кусок. А кактус – это государство, представителем которого я в данный момент являюсь. Почему бы змее иногда не опереться о кактус и не дать отпор орлу?

Ольварра почесал над носом, потом вдруг рассмеялся и сказал:

– Ты мне начинаешь нравиться, комиссар. Поц ты, конечно. Но оборотистый. Возможно, мы с тобой и поиграем когда-нибудь в одной команде. Только не думай, что тебе будет позволено напирать на меня. Если ты решишь когда-нибудь, что ты – капитан команды, а я – третий запасной, я добавлю тебе еще один рот – под подбородком – и заставлю улыбаться обоими. Ну, спрашивай, что ты там жаждал узнать.

– Так что же, досточтимый Дон, хотели от вас террористы? – просил Посседа и неожиданно улыбнулся какой-то кривой улыбкой.

‑ Что хотели от меня террористы – это не твое собачье дело, комиссар.

‑ Тогда подскажите, как мне найти место, где прячутся эти террористы, ‑ сказал Посседа, продолжая улыбаться.

Пока только одним ртом из двух возможных.

Глава 14. Ещё один очевидец

Это было дьявольски опасно, и всё же Агата, то есть Габриэла, снова превратившаяся в Агату, облазила весь парк аттракционов из конца в конец. Она была одна-одинешенька на всём белом свете, и никому не могла поручить сделать это за себя. Мигель не убил её с одним условием: она должна была в самые кратчайшие сроки выяснить, что за товар обещал поставить покойник Октябрь дону Фелипе Ольварре взамен десяти миллионов долларов задатка. Агата ездила с Октябрём на переговоры, которые сорвались по её же вине, стало быть, кому же, как не ей поручить отыскать концы? Чтобы она сдуру не выкинула чего-нибудь, за ней издалека присматривал Хуан. Но чувства безопасности его присутствие в неё не вселяло: вмешиваться, случись чего, ему Мигель запретил. Он должен был только отзвониться, а выкарабкиваться из возможных неприятностей Агате предстояло самой.

Прошло три недели с того дня, как её рисованный портрет показали по всем телеканалам. Ни один профессионал, мало-мальски знакомый с правилами конспирации, её поступок бы не одобрил. Но надо же было откуда-то начинать. И она начала с Чапультепека.

Чтобы уменьшить вероятность быть узнанной, она оделась на этот раз в чёрное, как сельская замужняя маньянка, волосы и простреленное ухо прибрала под косынку, кобуру с револьвером прицепила на три дюйма выше левого колена с внутренней стороны бедра, в руки взяла молитвенник. Была вначале мысль позаимствовать где-нибудь детскую коляску и прикинуться мамашей. Мамаша гуляла бы своего младенца, а приближаясь к группам толкующих о чём-либо служащих, начинала бы ему гугукать и ворошить пелёнки. А под пелёнками – станковый пулемет, пошутила она несмешно. С одной стороны, на мать с младенцем вообще никто не обращает внимания, но с другой стороны… с другой стороны ей этого делать почему-то не захотелось.

Первый разговор, непосредственно касающийся её, она подслушала в кафе-павильоне, пустом по случаю буднего дня и утреннего времени. Два официанта вспоминали стрельбу трёхнедельной давности и эмоционально дискутировали с чёрным барменом по поводу того, какого несчастья великому Октябрю Гальвесу Морене понадобилось искать в их парке аттракционов. Один официант утверждал, что стреляла друг в друга русская мафия, а Октябрь здесь вовсе не при чём, он просто мимо проходил. Другой говорил, что norteamericanos, уничтожив своих террористов, наводнили своими оставшимися без дела войсками не только Ирак, но и Маньяну, и эти войска выдавили маньянских террористов из укромных местечек в горах, где те отсиживались. Вот и вынуждены несчастные террористы теперь бродить по городам, нарываясь на пули. Чёрный бармен всё это называл чушью, потому что после терактов в Нью-Йорке весь терроризм закончился – те, кто этим небожеским делом занимались, вернулись к мирной жизни, потому что правительство их негласно простило. Кроме Октября, которому мирная жизнь не полагалась. Вот он и поплатился за свою строптивость.

Ничуть не продвинувшись в сборе информации, Агата вышла из кафе и побрела по парку. Спустя пару часов она решила, что ошиблась в своем маскараде: никто к ней не клеился, принимая, как и следовало ожидать, за замужнюю даму из сельской местности. Более того, встречаясь с нею взглядом, попадавшиеся навстречу мужчины отводили глаза: не дай бог, где-нибудь под ближайшим кустом сидит ревнивый муж из крестьян с кулаками каждый весом в кинтал. Нет, пожалуй, в этом обличье она тут ни черта не нароет. Ладно, рискнём. Она зашла в женский туалет – переодеться в свои обычные джинсы и рубашку. Чёрные волосы все же спрятала под цветастой банданой.

В женском туалете уборщица клялась какой-то Амаранте, сидевшей в кабинке за фанерной дверью, что нехристи целились в инкассатора банка Credito de Mаñana, расположенного прямо за парком, того самого, которого потом по ошибке арестовали, а в diplomato ruso попали железной пулькой по чистой случайности. Амаранта кряхтела из-за фанерной дверки и, в свою очередь, клялась уборщице, что не только не ставит под сомнение слова собеседницы, но и сама своими глазами видела того самого сеньора с саквояжем, мелкой рысью улепётывающего через парк в сторону банка сразу после стрельбы и спрятавшегося там за стеклянными вращающимися дверями. Это уже было кое-что. Агата сунула руки под рукомойник и прислушалась.

Уборщица с некоторой ядовитостью и даже с некоторым торжеством попытала Амаранту, зачем сеньору с саквояжем было улепётывать через парк в сторону банка, если его в конце концов арестовали в устричном баре Хосе Аранго, который от места убийства – аккурат в противоположной стороне, а кроме того, когда его выводили в наручниках из бара, никакого саквояжа при нём не было. Амаранта надолго задумалась, а потом ответила из кабинки, что, возможно, он сбегал в банк, сдал саквояж с деньгами кассиру, от греха подальше, а потом зашёл в устричный бар выпить пива и съесть пару креветок, которые у старого Хосе, конечно, не самого высокого качества, но иногда можно снизойти и до них. Правда, добавила она, тогда бы он ей попался на обратном пути через парк, а он не попался.

А вот у нас в деревне тоже был случай, сказала им Агата, по-деревенски растягивая слова. Один цыган украл у старосты Алонсо Бахамонде золотой перстень с надписью: Ab incunabulis ad infinitum и понес его…

Нет, этот был не цыган, из кабинки перебила её Амаранта. Очень прилично одетый, несмотря на жару, господин. В костюме с галстуком, и это когда солнце печёт так, что хоть догола раздевайся, прости Господи… Чего?! Уборщица возмутилась. Ври да не завирайся, Амаранта. Какой костюм, какой галстук? Парень был в белой рубашке и мокрый от пота, как курёнок. Или, скажешь, он вместе с саквояжем сдал в банк костюм и галстук?..

Ну, во-первых, не парень, ответила Амаранта. Не парень, а лысый сеньор средних лет. Как бы не лысый, воскликнула уборщица. У него волос на голове больше, чем у тебя на сиськах, а сиськи твои – знаменитые на всю Маньяну…

Так вот тот цыган, продолжала Агата, растягивая слова, ну, тот, что спёр у Алонсо Бахамонде золотой перстень, понёс этот перстень в банк, где шурин самого Алонсы как раз работал инкассатором…

Значит, это был не инкассатор, закричала Амаранта из своей кабинки. Инкассатор был лысый и бежал с саквояжем денег через парк по диагонали. То есть как раз к банку. А волосатый был не инкассатор, а просто не пойми кто. Какой-нибудь пьяница, поскольку приличные маньянцы к Хосе Аранго не ходят. А может, и лысый был не инкассатор, задумчиво произнесла уборщица. Может, он тоже не пойми кто. Хотя перед не пойми кем двери банка бы не распахивали во всю ширь.

Через пятнадцать минут Агата сидела в устричном баре Хосе Аранго. Еще через полчаса она знала во всех подробностях о поспешном аресте русского дипломата и – покамест без подробностей – о загадочной гибели полицейского, арестовавшего его, Пабло Карреры. Вместе с лысым сеньором-саквояжником, мелкой рысью улепётывающим через парк, это уже был какой-никакой, а улов. Но связать воедино все нити никак не получалось.

Да, они шли сюда встречаться с каким-то нужным и важным человеком. Да, она стреляла и убила шпика, следившего за ними. Потом ей дали по морде за то, что убитый шпик оказался diplomato ruso. Потом, в горах, она ещё кого-то убила, а тот, кого она убила, в свою очередь, убил Октября и ранил её в ухо. Потом за ней прилетели на вертолете её отец, который перед этим втихаря снарядил её маячком, и какой-то гринго. Потом она встретила Ивана, и Революция отошла на второй план. Потом Ивана убили, и Революция опять заняла его место. Или на заняла? Или не убили?

Итак, был какой-то лысый с саквояжем, которого так взволновала стрельба, что он побежал в сторону банка. Что в саквояже – неизвестно. Возможно, деньги. Недаром перед ним услужливо распахнулись стеклянные двери банка. Возможно, что это и есть тот самый «важный и нужный для нашего дела» человек, с которым собирался встретиться Октябрь. Возможно, он нёс Октябрю деньги для «Съело Негро» и, услышав стрельбу, от греха подальше, действительно помчался в банк, абонировал там сейф и положил туда деньги. С миллионом натяжек, но можно допустить и такое.

Еще какой-то волосатый, которого арестовали в этом баре. Кто таков? Вероятно, с его слов за ней и Октябрём и устроили погоню. Стало быть, свидетель. Редкий экземпляр человеческой породы. Редкий, но всё ещё встречающийся. Редкий, потому что мало живущий. Казалось бы – живи, радуйся… нет, не хочет. Ну, что ж. Его дело. Хотя этому рациональное объяснение подобрать можно, и вполне. То есть существованию этого субъекта рациональное объяснение подобрать трудно, а краткости этого существования – вполне.

Остается надеяться, что его спрятали куда-нибудь подальше, как важного свидетеля, а то вот бы была радость на него вдруг наткнуться!

Труднее объяснить таинственную гибель арестовавшего его полицейского. Этого-то за что? Узнал что-то лишнее при аресте? А что лишнее? Как выглядит Агата? Так это вся Маньяна узнала, когда её портрет показали по телевизору. Кто же его тогда ликвидировал? Уж не Мигель ли Эстрада? Не кривоногий ли, сиволапый, сопящий и воняющий чесноком Михелито? Ну, нет. Это уже фантастика. Сон в душную ночь после жирного ужина.

Нужно позвонить в банк, спросить, открыты ли они по воскресеньям и можно ли абонировать там сейф. А можно и не звонить. Можно туда зайти и самой спросить.

Так она и сделала.

В банке было пусто. Она взяла какой-то бланк, достала ручку и присела за столик рядом с молодым усатым охранником в форменной рубашке.

‑ Говорят, тут у вас в парке какая-то стрельба была три недели назад? – спросила она, делая вид, что пишет на бланке какие-то цифры.

‑ Вся Маньяна об этом только и говорит, ‑ горделиво сказал охранник.

‑ Сейчас в кафе-павильоне, которое вон там, слышала разговор. Один говорит, что это русская мафия друг в друга стреляла, другой – что каких-то инкассаторов замочили…

‑ А что ты делаешь сегодня вечером, крошка? – спросил охранник и плотоядно облизнулся.

‑ Буду готовиться к экзаменам в университете, если духота спадет.

‑ А если не спадет?

‑ Тогда не знаю. Когда душно, у меня голова ничего не соображает.

‑ У меня сейчас будет обеденный перерыв. Может, выпьем кофе?

‑ Отчего же не выпить кофе с таким симпатичным парнем? Знаешь, я всегда тащилась от униформы.

Охранник выпятил грудь колесом и потрусил доложиться напарнику, что уходит на обед. Агата скомкала исчерканный бланк и выбросила его в урну.

‑ А где же твой пистолет? – спросила она, когда они вышли из банка.

‑ Сдал. Нам не положено выходить с оружием за пределы…

‑ Жалко. Я балдею от оружия, от стрельбы, всего такого…

‑ У моих родителей ферма под Качукой. Если хочешь, в выходные съездим туда, постреляем по банкам…

‑ Какой ты быстрый! Мы даже еще не познакомились.

‑ Это поправимо. Меня зовут…

‑ Страшно было, когда стреляли? – перебила его Агата. Меньше всего на свете ей было сейчас интересно, как зовут этого придурка.

‑ Мне? Вот уж нет! Я вообще ничего не боюсь.

‑ Но другие-то напугались.

‑ Да, переполох был приличный.

‑ Говорят, люди к вам забегали, прятались от стрельбы. Уборщица в этом кафе как раз рассказывала, что её какой-то лысый с саквояжем с ног сбил, когда помчался в банк. Со страху ничего не видел, говорит.

‑ Тише! – прошипел её кавалер и оглянулся по сторонам.

‑ Что такое? – она тоже оглянулась по сторонам, но никого, кроме пары мамаш с колясками и грязного бомжа, жравшего под кипарисом какую-то дрянь из пакета, не увидела.

‑ Это был… Впрочем, ладно.

‑ Ага, врёшь, значит, что ничего не боишься?

‑ Я и не боюсь, просто о таких людях вслух говорить не принято…

‑ Понимаю. Правительственный чиновник?

‑ Бери выше. Это был сеньор Лопес.

‑ Ну, Лопес. И что? Не президент же Фокс?

‑ Этот Лопес… ‑ охранник опять оглянулся по сторонам.

Агата почувствовала, что теряет терпение. Ей даже почудилось, будто кобура на щиколотке, в которой томился без дела верный «Agent» калибра.22 с двухдюймовым стволом, сама собой шевельнулась – напомнила хозяйке о своем существовании.

‑ Да что это за Лопес такой страшный? – Она засмеялась. ‑ Чем он тебя так напугал?

‑ Он банкир самого Фелипе Ольварры! – прошептал охранник. – Только не проболтайся никому.

‑ Можно подумать, что это имя мне о чём-то говорит.

‑ Хорошо вам, студентам, ‑ вздохнул охранник с завистью. – Можно спокойно себе читать книжки и даже не знать, кто у нас в стране Маньяне главный мафиози…

‑ Да, действительно, как-то я двадцать лет прожила без этого знания, и ещё проживу как минимум столько же…

‑ Он один раз сам заходил в наш банк, ‑ сказал охранник мечтательным голосом. ‑ Я ему дверь открывал. Он мне сказал: «Спасибо, сынок». Представляешь?

‑ Круто, ‑ сказала Агата.

‑ И знаешь что? Только это совсем страшная тайна. Ольварра был здесь в тот день. Я сам его видел. Своими глазами.

Глава 15. Заговор недоумков

Эриберто Акока, тощий длинный парень со смазливой и наглой физиономией, притормозил и направил свой «трэйл блэйзер» в переулок, где могучий внедорожник едва помещался. Выключив зажигание, он ещё посидел минуту внутри прохладного салона, пахнувшего дорогой кожей. Автомобиль – даже не автомобиль, а настоящий автомобильный зверь, почти три сотни лошадей под капотом, ‑ был совсем новый. Акока любил настоящие «мужские вещи» ‑ изящное оружие, сверхточные часы, быстрые катера, мощные автомобили. В этот список, разумеется, входили и длинноногие бабы без дурацких комплексов. Он полагал, что только ради обладания всем перечисленным и имеет смысл существовать на этом свете. И все это у него было, включая пятый пункт, как неотъемлемый атрибут принадлежавшего ему заведения.

Не запирая автомобиль, он толкнул ногой, обутой в дорогой мокасин, сетчатую калитку, пересек маленький patio и вошел в клуб через задний вход. Две облезлые собаки, дежурившие у дверей на предмет пожрать на халяву, почтительно отпрыгнули в сторону, пропустив хозяина.

Внутри был полумрак, пустота и прохлада. От свежевымытых полов поднимался к зеркальному потолку прозрачный парок. Двое сонных парней снимали со столов стулья. Парочка поломанных горкой были сложены у стены.

‑ Кофе мне! – сказал негромко Акока и, бросив хозяйский взгляд по сторонам, прошёл к себе в офис.

Окон в кабинете не было – совсем как в построенной на американский манер тюрьме в Маньяна-сити, где пару лет тому назад Эриберто провел не лучшие четыре месяца своей жизни. Кабы дон Фелипе его не вытащил каким-то непостижимым образом, парился бы до сих пор. Тройное убийство плюс торговля разбодяженным кокаином – серьёзное преступление. Даже по маньянским масштабам.

Выйдя на свободу и осев в Гуадалахаре, Акока больше никого не убивал. Умные люди никогда не гадят там, где живут. А это была вотчина Ольварры. Авторитета дона Фелипе было вполне достаточно для того, чтобы агрессивная часть народонаселения проявляла свой дурной норов в специально отведённых для этого местах. Например, в ночном клубе, которым владел Акока. И без всяких наркотиков – в этом заведении, согласно тому же принципу, наркотики были под запретом. Кроме безобидной травки, разумеется.

Акока зевнул, принял из рук официанта горячий кофе, закурил первую за день сигарету, посмотрел на часы и ногой толкнул стул в сторону официанта.

‑ Кто-нибудь звонил? – спросил он.

‑ Никто.

‑ Как прошла ночь?

‑ Одному парню свернули челюсть. Больше ничего серьёзного.

‑ Какие ещё новости? – Акока опять зевнул.

Официант пожал плечами.

Скучища здесь, подумал Акока. Долбанная скучища. Еще пару лет придется поскучать. А потом все-таки переберусь в столицу, и пошли к такой-то матери все, кто мне в этом воспрепятствует…

Он отхлебнул кофе, и тут скучища кончилась. Как показали дальнейшие события, перебраться в столицу ему было суждено значительно раньше.

Первый из вошедших натурально оказался спортсменом: он с порога прыгнул через стол прямо на Акоку и повалил его вместе со стулом, который под весом двоих, хоть и не сильно тяжёлых, но и не самых маленьких в этой стране мужчин рассыпался в прах. Второй зажал широкой ладонью рот официанту и встал у стены. Третий зашёл не спеша и встал посреди комнаты, наблюдая разгром.

‑ Орать будешь? – спросил второй у белого как хороший кокаин официанта.

Тот помотал башкой. Громила убрал руку. Спортсмен тем временем надевал на Акоку наручники.

Едва Акоку привели в вертикальное положение, как с него спали джинсы, лопнувшие в поясе во время борьбы. Спортсмен захихикал. Под глазом бедного Эриберто набухал здоровенный фингал.

‑ Шифр сейфа? – спросил третий, который, надо полагать, был в этой троице начальником.

‑ Я на память не помню… ‑ ответил Акока неуверенно.

Тут спортсмен, державший его за цепочку от наручников, быстрым движением стащил с него трусы.

‑ 130972, ‑ быстро сказал Акока.

‑ Неглупый парень, ‑ усмехнулся начальник и направился к сейфу. – Думал, будешь пугать нас страшным доном Фелипе. А мы – икать и обсираться от страха. А ты быстро сориентировался в ситуации.

Он открыл сейф и вынул оттуда всё содержимое: бумаги и какую-то мелочь, тысяч пятнадцать долларов и полтора килограмма разнокалиберных песо.

‑ Дома что-нибудь держишь?

‑ Ничего не держу, ‑ поспешил ответить Акока. – Здесь место вполне безопасное. Было.

‑ А где держишь?

‑ В голове.

‑ Значит, надо твою голову сохранить в безопасности. Наденьте-ка ему на башку мешок!

Потом ослепшего и оглохшего Акоку взяли под мышки и куда-то потащили. Одеть его обратно в штаны никто из налётчиков не потрудился. Его провели через двор и засунули в машину, в какой-то микроавтобус, судя по жёсткому сиденью, на которое с размаху усадили голым задом и болтавшимся без присмотра хозяйством. Двери лязгнули, мотор завёлся, и они поехали. Акока молчал, покорившись судьбе. Молчали и его конвоиры по бокам. Рёбра и глаз зверски болели после акробатического номера со стулом, но на такие пустяки лучше было не обращать внимания. Что-то ему подсказывало, что в недалёком будущем его дожидалась развлекуха похлеще.

Кто же, однако, такой смелый, что отважился поднять руку на… да фактически, на Фелипе Ольварру!.. Ерунда, нет таких смелых. Правительство? Чушь, правительство прилетело бы сюда на эскадрилье вертолётов. Федеральные агенты? Это возможно. Но не страшно. Хефе вытащит, в случае чего. Ещё, говорят, у него какие-то непонятки с Ригоберто Бермудесом. Но Бермудес сюда не сунется. Здесь не его территория.

Спустя три часа мотор натужно закряхтел. В гору поднимаемся, подумал Акока. Уж не к Ольварре ли меня везут? Может, это проверка на вшивость, как в спецлагерях? То-то они с меня даже часов не сняли. Штаны сняли, а часы – нет. Привяжут к стулу и будут не очень нежно лупить по морде, требуя, чтобы я назвал Ольварру козлом и педерастом. А потом войдёт сам Ольварра, потреплет по щеке, скажет, молодец, сынок, быть тебе при мне премьер-министром. Значит, по морде надо будет перетерпеть. На всякий случай. А уж если что серьёзнее – иголки под ногти или другая хирургия без наркоза – тут уж извините…

В конце концов, они приехали куда хотели. Акоку вывели из чрева транспортного средства, провели в какое-то помещение и, как он и предполагал, привязали к стулу. Значит, действительно, мы у хефе. Ну, старый хрен, за подбитый глаз и рёбра я тебе предъявлю такой отдельный счёт…

Минут через двадцать мешок с его башки сняли, и он-таки да, увидел своего хефе с лицом, похожим на 155-милиметровую гаубицу AS90. За спиной дона Фелипе стоял бригадир sicarios Касильдо и с любопытством разглядывал полуголого Акоку.

‑ Сними с него часы! – приказал Ольварра.

Касильдо выполнил приказание. Ольварра не стал брать их в руки, посмотрел брезгливо и перевёл взгляд на пленника.

‑ Знатные часы, ‑ сказал Ольварра. ‑ Что же ты продал меня, подлец, за тридцать серебряников?

Акока заморгал. Правым глазом моргать было ещё ничего, а левым – очень больно.

‑ Я доверял тебе как самому себе, ‑ продолжал Ольварра. – Я не жалел для тебя ничего. А ты…

‑ Но я же не…

‑ Откуда у тебя эти часы?

‑ Купил в магазине.

‑ И по какому же адресу находится в Гуадалахаре магазин, в котором продаются такие часы?

‑ Не помню.

‑ Память отказала? Ну, это мы поправим. Знаешь, что я сделаю? Я вот что сделаю. Я, пожалуй, вспомню свое крестьянское детство. К старости мужчины становятся сентиментальными. Но ты этого не узнаешь. Тебе до старости дожить не суждено, подлая тварь. Я тебя лично – слышишь, лично! ‑ опалю с ног до головы паяльной лампой, как чумную свинью, пока вся твоя поганая шкура не превратится в сплошную чёрно-синюю корку, рассыпающуюся в прах и пепел при малейшем прикосновении. Если огонёк в паяльной лампе сделать совсем слабым, болевой шок, сынок, тебя не отправит на тот свет раньше, чем я доведу кремацию до конца. В мозгах твоих будет такая ясность, что ты сможешь спеть гимн «Мы – ацтеки!» задом наперёд. Если, конечно, я тебя об этом хорошо попрошу. А ты знаешь, как я умею просить.

‑ За что, хефе? – жалобно спросил Акока.

‑ Перед тем, как всё той же лампой выжечь тебе твои лживые глаза, сынок, я попрошу ребят принести нам с тобой большое зеркало, и они, я уверен, мне в таком пустяке не откажут. Ты должен увидеть, на что станешь похож, отправляясь на небеса, чтобы, представ перед Господом и святой Девой Марией, не выпендривался, не строил из себя невесть какого героя и красавца, а знал свое место – выгребная хлорная яма, гнусная вонючая клоака, исполненная червей и миазмов!..

Акока всё ещё подбадривал себя мыслью, что это – всего лишь проверка на вшивость и ничего более, потому что никаких грехов перед хефе за собой не знал, потому что если что и прилипло к его рукам на службе у хефе, то разве какие-нибудь сущие пустяки… Но на этом месте воля его кончилась, и он заплакал. Большая зелёная сопля выползла из его ноздри, как скорый поезд из тоннеля.

‑ Не нравится? ‑ сказал дон Фелипе. ‑ А не предавай отца родного. Зачем ты гадил на ладонь, кормящую тебя? Двуличный вероломный подлец, ты продал меня за тридцать серебряных песо. Кто тебя спас от тюрьмы три года назад?..

Акока зарыдал в голос. Было от чего. Дурак я, дурак, укорил он себя. Сидел бы сейчас в маньянской тюрьме, самой гуманной в мире, построенной по американскому образцу, кормили бы от пуза, имел бы авторитет как человек самого Ольварры, на выходные отпускали бы к мамочке… И ни-и-икаких паяльных ламп, клоак и миазмов!..

Тут зазвонил телефон в кармане у Касильдо. Бригадир поднёс его к уху, послушал и что-то прошептал дону Фелипе.

‑ Посади пока в подвал эту гадину, ‑ сказал дон Фелипе. – Я займусь им позже.

Он вышел, а за ним устремился и Касильдо, бормоча в телефон команды.

Гонца привезли с нижнего поста через двадцать минут на джипе. Ольварра встречал его на крыльце.

‑ Сколько их приехало? – спросил он у стоявшего рядом с ним Касильдо.

‑ Трое, хефе. Мои ребята держат их на мушке.

‑ Этого обыскали?

‑ А как же!

‑ Чистый?

‑ Чистый.

‑ Пусть его подведут.

Одутловатый мужчина средних лет приблизился к белым ступеням и без особого почтения произнёс заученный текст:

‑ Дон Ригоберто Бермудес приглашает дона Фелипе Ольварру принять участие в скромном семейном торжестве, которое состоится завтра в небольшом загородном заведении в пяти милях к северу от городка Агуаскальентес. Разумеется, все присутствующие будут рады видеть также secretario уважаемого Дона. Прочих соратников Дона присутствующие не будут рады видеть, об охране мероприятия уже позаботились. Кортеж дона Фелипе сможет дождаться своего хефе в Агуаскальентесе, где на время отсутствия Дона их обеспечат всем необходимым мужчине инвентарём: от бритвенных лезвий до кондомов с ароматом гуайав и жасмина. Что передать дону Ригоберто?

Ольварра усмехнулся. Надо понимать, что всеманьянская урла созывала сходняк. По старой традиции это всё ещё называлось «семейным торжеством», но сути дела эти филологические тонкости не меняли. Издевательское добавление насчет secretario указывало на то, что обсуждаемые вопросы будут теснейшим образом касаться области интересов дона Фелипе. Стало быть, на то, чтобы подыскать себе нового secretario и узнать повестку дня, конкурирующие доны отвели ему сутки.

А если он не найдёт себе нового sеcretario и не узнает повестку дня? Что тогда?

Растопчут как скорпиона.

Святая Мария! Разве прежде возможна была бы только мысль о таком позоре? Один намёк на возможность нынешнего падения Фелипе Ольварры мог бы стоить головы (и стоил!) позволившему себе его. Что же случилось?

‑ Я приеду.

С этими словами Ольварра повернулся к гонцу спиной и вошёл в дом. Касильдо потащился за ним.

‑ Отправь его назад и неси службу. Меня ни для кого нет. Даже для самого президента Фокса.

В кабинете он закурил сигару и сел в кресло. Что же на уме у этих недоумков? Нужно срочно мобилизоваться и найти ответы на все вопросы. Иначе жареный колибри с железным клювом подкрадётся сзади и клюнет в задницу так, что отлетит голова.

При мысли о железном клюве Ольварра потянулся за бутылкой писко и налил себе на три пальца.

Вопрос первый. Что делать с secretario? Где вы, яйцеголовые? Все совокупляетесь со своими компьютерами? Да и совокуплялись бы, кто против. Вам накупили бы таких компьютеров, о которых вы только в книжках читали, совокупляйтесь, сколько влезет, только дело делайте. Можно даже организовать для украшения вашего досуга спецподразделение по взламыванию, скажем, банковских компьютерных сетей (хоть дон Фелипе и не любил всех этих новомодных фокусов, в которых ни черта не понимал) – развлекайтесь, сколько душе угодно. Только дело делайте.

Лопеса примерить на это место? Человек верный и расторопный. Но Лопес – финансист, банкир. Какой из него secretario? А взять с собой дуболома Касильдо – засмеют же.

Ольварра стряхнул пепел сигары на ковёр, чего обычно себе не позволял, и взялся за стакан. Стакан оказался пустым. Он немедленно исправил это упущение.

Вопрос второй. Почему его предают люди, которым он доверял и ничем их не обижал? Акока и Хулио. Одного он вытащил из тюрьмы, другого – из говна. А они… Ладно, Акока человек чужой, в конце концов. Но Хулио – он же родственник! Ведь и в голову не могло прийти!

А раньше почему-то приходило. Раньше мысль о предательстве, зародившаяся в голове кого-нибудь из его людей, становилась известна дону Фелипе ещё до того, как зародилась.

Ольварра допил второй стакан и налил себе ещё один.

Вопрос третий. Комиссар Посседа. У комиссара тоже припасён для него жареный колибри. Надо было убить его сразу, как только он показал мне ту фотографию. Раньше бы дон Фелипе так и сделал. Но раньше были другие времена. А теперь попробуй тронь правительственного чиновника – вонища поднимется до самого неба. Всё под этим небом меняется. И всегда – к худшему.

Нет, такие дела надо проворачивать с подобающей аккуратностью. Комиссар хочет изловить террористов? Ждёт, что его за это назначат министром внутренних дел? Ладно, получит он террористов. Не сейчас. Чуть позже. Когда Ольварра провернёт с ними сделку. А потом он даст ему их адрес. И получит от него эту фотографию.

А потом попросит этого Мигеля Эстраду привезти ему тушку комиссара. Зачем она им? Набьёт он, набьёт утробу этой полицейской сволочи опилками и повесит на стене в качестве трофея.

И пожертвует миллион собору Сан-Фелипе в Керетамаро.

Ольварра икнул, вылил в свой стакан всё, что оставалось в бутылке, и закурил новую сигару.

Вопрос четвёртый, последний. Что затеяли против него недоумки? Об этом нам поведает – с большой охотой поведает – господин Эриберто Акока. Хороший такой господин. Очень разговорчивый, просто душа общества. Не делающий ни из чего тайны господин. Где там у меня была паяльная лампа?

С этой жестокой мыслью Ольварра заснул в своём белом кресле. Сигара выпала из его холёных рук на ковер и погасла. Чёрт знает из чего стали теперь делать эти сигары.

Всё под этим небом меняется. И всегда – к худшему.

Глава 16. Помощь ближнему

Часовой находился от Машкова в каких-нибудь пяти метрах. Всё повторялось точь-в-точь как тогда в Акапулько. Значит, и действовать будем по такой же схеме, решил капитан. Он вставил в рот косячок и стал шарить по карманам в поисках зажигалки.

С утра, когда он проводил рекогносцировку, на улочке в пыли носилось, валялось, вопило и играло множество грязной детворы из окрестных домов. Полуденная жара разогнала по домам всех, кроме часового. Часовой, молодой белобрысый парень в шортах, стоял у калитки, подперев спиной забор, и посматривал на Машкова без всякого выражения.

– Hermano! – сказал ему Машков. – Tienes fuego?[15]

‑ Я не курю, ‑ вежливо ответил часовой.

‑ Вот дела! – удивился капитан. – Впервые встречаю маньянца, который не курит.

‑ Я не маньянец.

‑ Это я понял. Я ведь тоже здесь проездом.

Машков сунул самокрутку за ухо, тихо радуясь, что на сей раз ему не придётся курить эту гадость.

‑ Ладно, извини, что обеспокоил. Поеду дальше.

‑ Подожди, я вынесу тебе спички.

‑ Да ладно, чего уж там, ‑ забеспокоился Машков. – Доеду до какой-нибудь лавки, куплю зажигалку. Извини за беспокойство. Чего уж там.

‑ Нет-нет, ‑ возразил ему Ульрих. – Два европейца встретились посреди этих диких гор – почему бы не помочь ближнему? Стой здесь, никуда не уходи.

Делать было нечего. Спешный побег был чреват провалом. Пользуясь образовавшейся паузой, Машков ринулся в машину, достал из бардачка сигареты, вытащил одну из пачки, оторвал от неё фильтр и засунул себе за ухо. После этого он исследовал забор. Забор был вполне подходящий для их с Андронычем коварной затеи. Когда его складывали, щели между гранитными глыбами замазывали глиной. Но время, солнце, ветер и дожди внесли свои коррективы, и теперь в заборе кое-где появились мелкие щели и дырки. Не забор, а мечта шпиона.

Часовой вернулся не один, а в сопровождении перемазанного глиной громадного парня с обвислым носом.

‑ Привет, ‑ сказал Машков. – Как дела?

‑ Да нормально, ‑ ответил верзила, разглядывая капитана российской армии без всякого выражения на угрюмой физиономии. – Ты спички просил? Вот тебе спички. Можешь оставить их себе.

Он протянул Машкову спички, и капитан, вставив в рот сигаретку, смачно затянулся. Сделав это, он улыбнулся, махнул рукой и направился к своему грузовичку, древнему, как развалины пирамиды в Чолуле.

‑ Эй, постой, ‑ сказал верзила ему вслед.

Машков замер. Несмотря на жарищу, тело покрылось мурашками. Как-то сразу вспомнилось, что завернул он на огонёк к ребятам, которые шутить не умеют категорически. Оружия у него, разумеется, никакого не было, да и хрен бы чем ему оно сейчас помогло, оружие.

‑ Ты кто? – спросили у него. – Что вообще здесь делаешь?

‑ Я геофизик из Монтеррейского университета, ‑ сказал Машков. – Мы проводим здесь исследования.

‑ Монтеррей как будто далековато отсюда?.. – спросил белобрысый.

‑ Да? – пробасил верзила.

‑ Верно. Мы поработали в восточной Сьерра-Мадре, потом – в западной Сьерра-Мадре, теперь изучим, что творится здесь, в южной Сьерра-Мадре, и сравним результаты.

‑ Зачем? – спросил верзила.

‑ Для науки.

‑ По-моему, один хрен – что там, что здесь. Там горы, и здесь горы.

‑ Не скажи, брат. Одинаковых мест вообще на Земле нет. Везде разные… эти… структуры, текстуры…

‑ Чем же они разные? – заинтересовался верзила. – Камень и камень.

‑ Да как же! – воскликнул Машков. – Смотри сюда, я тебе покажу.

Он подошел к забору и поковырял его.

‑ Жалко, глиной замазано, так не увидеть. Брат! – обратился он к белобрысому. – Не сочти за труд, притащи мне геологический молоток из кузова!

Ульрих с готовностью отправился выполнять поручение. Ему было чрезвычайно интересно посмотреть на содержимое кузова машковского грузовика. И Машков это его любопытство прекрасно понимал.

Понятное дело, что в кузове ничего предосудительного не было. Там валялись две грязные спецовки, пустое ведро, резиновые сапоги, моток провода и молоток на длинной ручке.

‑ Эй, парень, ты что собрался делать? – забеспокоился верзила.

У Машкова почему-то вдруг прошел весь страх. Напротив, теперь какая-то веселость поднималась в его душе, бесшабашность, азарт, будто забор, на который он собрался покуситься, загораживал от мира не гнездо безжалостных убийц и террористов, а танцплощадку в рязанском парке культуры и отдыха, где местная молодая шпана назначила стрелку курсантам по поводу кем-то кому-то набитой морды. На войне было страшнее.

‑ Собрался жахнуть как следует по этому забору, чтобы отколоть кусок камня и показать тебе текстуру.

‑ Не надо жахать по забору, ‑ верзила сделал шаг вперёд, будто пытаясь собственной грудью встать на защиту весьма зыбкого архитектурного сооружения. – А то я текстуры никогда не видел.

‑ Но ты же мне не веришь на слово!

‑ Верю. С текстурой у нас всё в порядке. А забор ломать не надо. Не ты его строил.

‑ Ладно, как скажешь.

‑ Иди свой забор ломай. Ты где остановился?

‑ Пока в гостинице. Может, дом снимем. Вообще, мы тут ненадолго. Сделаем замеры и поедем дальше.

‑ Вас много, что ли?

‑ Двое. Мой коллега настраивает аппаратуру, а я еду на базар за кой-какой мелочевкой.

‑ Ну, счастливого пути.

‑ Бывай!

Машкой закинул молоток в кузов и сел за руль.

‑ Спасибо за спички! – крикнул он и завёл мотор.

Касильдо проводил взглядом удалявшуюся машину и сказал Ульриху:

‑ Надо бы присмотреть за этими физиками.

‑ Если они действительно физики, у них должно быть официальное разрешение проводить научные работы, и они должны были предъявить его властям.

‑ Ну, это легко проверить.

Машков рулил по пыльным улочкам Игуалы, насвистывая под нос что-то весёлое. Первый контакт с объектом – это, считай, полдела. Теперь он сможет, не вызывая подозрений, туда вернуться и беспрепятственно подойти к забору. Вызвать того верзилу и завести с ним мудрёный разговор на научную тему. Какой именно разговор и на какую тему – пусть Андроныч придумает. Это он у нас корифей всех наук. А дальше – по обстановке.

Глава 17. Душная ночь над Сьерра-Мадре

Последний час своей жизни Мигель Эстрада встретил в горячем лоне джипа, спрятанного в кустах поодаль от глухой дороги через горы. Он встретил этот час не чем-нибудь, а новой сигарой. Приехавшие с ним сюда Ильдефонсо Итурбуру, Рауль ‑ здоровенный парень из теуаканских крестьян, который и в одиночку был в состоянии доволочь до машины всю груду денег, и индеец Вилли Хименес из Талума отправились на тайный аэродром в джунглях за деньгами дона Фелипе. Пятый участник группы подстраховывал их, сидя в убежище номер четырнадцать в двадцати милях отсюда. С ним была радиостанция, угнанный в Таско «кадиллак» на подмену и целый арсенал всяческого вооружения. Большее количество народу привлекать к акции Мигель не счёл сообразным. Он был спокоен совершенно. Эта операция не могла сорваться или каким-либо образом выйти из-под контроля.

Время тикало, отсчитывая последние минуты жизни не очень лелеемого судьбой человека по имени Михелито Эстрада. Чёрные всадники Апокалипсиса из бригады «Дельта-Браво» бесшумно брали джип в кольцо радиусом в двести метров, занимали неуязвимые позиции в корневищах кустов, опрыскивали землю вокруг себя жидкостью почти без запаха – репеллентом против змей и скорпионов, неслышно взводили затворы автоматов, перекладывали поближе к сердцу боевые навахи, разрубающие пополам трехдюймовый гвоздь, запивали водой из пластиковых фляжек таблетки от кашля, чесали в крайний раз нос и яйца и замирали без движения, как обесточенные механизмы.

Ночь вокруг Мигеля смердела тяжёлым запахом смерти. Но он, всю жизнь дышавший этим сомнительным ароматом, ничего такого не чувствовал. Он был спокоен и весел. Операцию и её детали продумывал Октябрь. Октябрь сказал, что кокаиновая мафия деньги отдаст без разговоров. Мигель привык Октябрю верить.

Правда, до сих пор неизвестно, что за товар должна была получить мафия за свои десять миллионов. Но Агата сообщила по телефону, что уже напала на след. Значит, скоро всё прояснится.

Впрочем, последствия того, что, если ничего всё-таки не прояснится, кокаиновая мафия никакого товара не получит, Мигеля беспокоили довольно слабо. «Симтекса» у «Съело Негро» в тайных хранилищах запасено достаточно, а на десять миллионов можно будет прикупить ещё немножко.

В «Съело Негро» коммерсантов нет. В «Съело Негро» ‑ революционеры, умеющие воевать. А людям, умеющим воевать, да ещё революционерам, никакая кокаиновая мафия не страшна. Они хотят войны? Они её получат.

И вообще, армия, которая не воюет, ‑ это не армия, а банда мародёров. Да и военным вождём можно стать только на войне.

Прошло два часа после того, как пикнул маленький приёмник на запястье Мигеля. Вот-вот должны появиться его курьеры – Хименес, Рауль и Ильдефонсо. С деньгами. Или без.

Курьеров могли взять. Мигель такой возможности со счетов не сбрасывал, но был спокоен насчет себя: контрольный срок их возвращения истекал ещё через час, то есть, в общей сложности, через три часа после сигнала о приземлении самолёта, и тогда, если они к тому времени не вернутся, Мигель уедет без них. Хименес – парень крепкий, один час продержится, хоть режь его на части, не расколется, не заложит Мигеля врагам. Ильдефонсо же и Рауль вовсе к самолёту не должны приближаться, а должны с двух сторон прикрывать Хименеса. В случае, если Вилли схватят, им было наказано в бой не вступать, уходить через лес в обратную от Мигеля сторону и самим пробираться через горы к убежищу номер четырнадцать.

Но не должны, никак не должны были их схватить – потому что Октябрь… и вот: сердце Мигеля Эстрады дрогнуло, потому что из лесу вышли три тёмные фигуры с рюкзаками и с автоматами наперевес и, крадучись, приблизились к джипу.

Мигель мгновенно вскинул автомат и передёрнул затвор. Реакция у него всегда была будь здоров. Он держал их на мушке, перепрыгивая стволом с одной фигуры на другую, пока они не подошли вплотную и не сняли маски, после чего стало очевидно, что это – Хименес, Рауль и Ильдефонсо, и никто другой. Мигель вышел из машины и, подняв ствол автомата к чёрному небу, озирался по сторонам, пока курьеры спихивали свои рюкзаки на заднее сиденье джипа.

Затем он шёпотом велел им встать на стрёме, а сам полез в машину. Соратники взяли наизготовку свои «АК-74», разошлись в разные стороны от автомобиля, замерли и принялись зорко наблюдать окружающую действительность. Джунгли спали. Ничего не шуршало в джунглях, не скрипело, не лаяло, не выло, не ухало гулко и тревожно.

Ильдефонсо думал об одной из своих подружек, студентке Народного Независимого университета Понсиане Олтуски, о том, как бы, наконец, сподвигнуть её на анальный секс, прямо завтра же после дела, потому что очень хочется. Он уже заводил с нею разговор на эту тему, но она только взглянула на него с холодным недоумением, интеллигентка фуева, будто он ей невесть что предложил. Неужели его любовь не стоит такой ничтожной жертвы? Он же не просто какой-то вшивый студент вшивого университета. Он – революционер, будущий народный герой Маньяны. Он свою биографию автоматными очередями и кровью подлых врагов пишет в веках. Что ж, что больно. Зато – быстро.

Вилли Хименес думал о том, что давненько он не охотился на крокодилов. Уже практически разучился это делать. Его папа был великий охотник, дед был ещё более великий охотник, а дальше в глубь веков его око не проникало. Но и среди его более отдалённых предков наверняка попадались выдающиеся охотники. И раз уж они сюда пришли за деньгами – а что ещё могло быть напихано в эти рюкзаки, натёршие им все плечи? – может, можно будет малость отдохнуть, съездить на родной Юкатан и всласть поохотиться.

Рауль думал о том, как хорошо бы сейчас было от души пожрать.

Тем временем в горячей утробе джипа Мигель, подсвечивая себе фонариком, развязал один из рюкзаков и достал из него килограммовую пачку, запаянную в полиэтилен. Сто упаковок по килограмму каждая. Вот она, кровь Революции, которая насытит живительным кислородом все её функционирующие клетки. Тьфу ты, сколько умных слов сразу, развеселился Мигель. Будто и впрямь поумнел, взяв в руку столько денег.

А может, зря мы их не пересчитали прямо на месте? Мало ли – не доложили пару бумажек… А, ладно. Пусть только попробуют нас надуть. За каждую недостающую купюру он лично будет отрезать Лопесу по пальцу. Без наркоза.

Он разорвал полиэтилен, отделил верхнюю бумажку о остальной пачки и некоторое время внимательно рассматривал полиграфическую продукцию. Продукция была что надо: Мигелю понадобилось секунд десять, чтобы распознать фальшивку. При дневном свете, разумеется, она бы не выдержала никакой критики, но для ночной бухгалтерии могло и сойти.

Мигель развязал другой рюкзак и разорвал еще одну упаковку, потом залез в третий. Везде то же самое. Невероятно! Грозная «Съело Негро» попала на кидалово!

Тем более, что он сам, мудак, решил на месте деньги не проверять. Хотя – ну, проверили бы. И много бы это дало? И что дальше? Взрывать самолёт? Пытать летчика? Нет, виноват в этом не летчик, виноват в этом – Лопес, вздумавший сдуру играть с ним в эти опасные игры. Или хозяин Лопеса. Но ответят они за это оба.

Игры?!.

Мигель швырнул «деньги» на пол. Мысль о том, что ему подсунули куклу, а курьеров-то у самолёта не взяли, заставила его похолодеть. Он завёл мотор и заорал страшным голосом:

– В машину, cretinos! Скорей!!!

Хименес и Ильдефонсо, не раздумывая ни секунды, побежали к джипу. Рауль, переваривавший мысленно уже пятую перемену блюд, замешкался. И тут началось светопреставление.

Из кустов, в которых ничего не скрипело, не выло и не ухало, прилетела светошумовая граната «LS-7R» и взорвалась прямо на капоте автомобиля. Все трое находившихся рядом террористов мгновенно ослепли и оглохли, а Ильдефонсо, вдобавок, уронил автомат и позвал мамочку. Мамочка, хозяйка четырёхзвёздочного отеля на побережье близ Мериды, услышать сыночка не могла, и он впал в полную панику. Хименес развернулся и принялся вслепую поливать очередями по три выстрела кусты в своем секторе обстрела. Мигель схватил автомат, выпрыгнул из машины и зигзагами помчался прочь, царапая морду, и без того раскровенённую разлетевшимся вдребезги лобовым стеклом джипа, о ветки и сучки.

Стрельба вскоре стихла: кто-то чёрный весом под центнер материализовался из тьмы джунглей, перелетел через капот и сшиб Хименеса наземь, сам же рухнул на него сверху, вследствие чего тот, выронив автомат, ушёл в глухую отключку. Ильдефонсо каким-то чудом умудрился совладать с собой, присел, нащупал на песке свой «калашников», но воспользоваться им не успел, потому что пуля, выпущенная из бесшумного пистолета, прошила ему ягодицу и застряла в берцовой кости, доставив неописуемое страдание. Рауль принял в голодное брюхо сразу десяток пуль, сел на задницу и стал умирать медленно и мучительно.

Мигель упал, переполз в сторону, пробежал еще шагов десять, опять упал, опять переполз. Зрение вернулось, хоть и не видно было ни черта в этой темнотище. Он тихо-тихо пополз вперед.

Только бы не змея, думал он. Только бы не змея. Ненавижу змей. И тебя, Октябрь, ненавижу. Если останусь жив – помочусь на твою могилу. Сволочь. Ты же сказал, что всё пройдёт без сучка без задоринки. Да и должно было пройти без сучка без задоринки. Ведь не в первый раз он участвовал в подобной операции. Ведь хаживали они с Октябрем за денежками, хаживали. И никогда не возникало у них ни с кем никаких проблем. Никогда. До такой степени никогда, что даже никакого спецснаряжения ему не пришло в голову брать с собой на это дело. Автомат, парочка гранат – и всё. А как сейчас пригодился бы один-единственный малюсенький приборчик ночного видения. Один-единственный. Если кто-то, вооружённый таким приборчиком, сейчас ждёт его впереди, то ему каюк.

Мигель замер, распластался на песке. Кажется, что-то зашуршало впереди. Змея?..

– Ты на мушке, парень! – услышал он голос с ненавистным гринговским акцентом. – Убери руку с автомата. Только медленно. Вот так. Теперь заведи руки за спину.

Не змея. Мигель успокоился. Людей он не боялся. Людьми, в оличие от змей, управляет инстинкт самосохранения. В такие игрушки он уже игрался. Неоднократно. Тут главное – сконцентрироваться, чтобы бросить гранату и прыгнуть в сторону одновременно. Хоть поза, конечно, и не располагала.

Однако получилось. Короткая очередь ударила в то место, где он лежал мгновение назад, а на вторую очередь у невидимого спецназовца времени не осталось, потому что, пока его автомат изрыгал свинец, в его мозгах произошла идентификация полетевшего в его сторону предмета, и он ласточкой прыгнул в кусты, закрывая на лету голову руками. Граната взорвалась, один осколок впился американцу в руку повыше локтя, два других скользнули по бронику, не причинив вреда, а Мигель уже мчался прочь от места взрыва, даже не потрудившись поднять с земли автомат.

А зря. Когда очередь, выпущенная лейтенантом Канадой, превратила его ноги в лапшу, он ещё был жив и вполне дееспособен в верхней своей части. Боли он никакой не чувствовал. Он кипел от ярости, он плевался и вращал глазами и даже достал из-за пазухи несерьёзный хулиганский нож с выкидным лезвием.

Лейтенант некоторое время постоял над ним в задумчивости. Парень был не жилец. Может, и жилец, но для этого ему должно сильно повезти. А сегодня везение от парня явно отвернулось. Да даже если бы и повезло – это сколько же с ним придётся возиться ребятам: перевязывать, колоть, чуть ли не оперировать. А чего ради? В Штаты везти контрабандой? Там своих уродов, что ли мало? Два живых экспоната у них есть – с точки зрения лейтенанта Канады этого было вполне достаточно. Тем более что вонючий шпак-цэрэушник, который сейчас там, возле машины, считает головы и потирает потные лапы, радуясь победе, которую мы для него добыли своей кровью, и не ставил перед «Дельтой-Браво» задачи всех бандитов захватить живьем. Хотя бы половину. Мы и это перевыполнили. Два из четырех дышат – этого более чем достаточно. Так что, безногий мой амиго, пора тебе поменять форму своего существования. Ash to ash. Из праха в прах. Из говна в говно. Да и что это за жизнь для мужчины – без ног, жалким инвалидом…

Лейтенант вынул из ножен наваху и засадил её Мигелю в глаз. Бандит дёрнулся и затих. Одной единицей революционера стало на свете меньше. Лейтенант обтёр сталь о рубаху покойника и крикнул:

– Эй! Я здесь! Двое сюда!

И добавил тихо:

– Без носилок…

Глава 18. Огни большого города

– В Маньяна-сити! – приказал Ольварра, поднял стекло и откинулся в изнеможении на кожаные подушки лимузина. – Я им устрою, собакам, утро святого Варфоломея.

Не выпить ли виски, пока никто не видит? Не причаститься ли чаши мужества и свинства в преддверии ответственного мордобоя? Пристрастия к гринговскому напитку среди своих приближённых и подчинённых дон Фелипе не поощрял, но во всех своих холодильничках всегда держал квадратный флакон «Дейвид Кленски», шестьсот монет бутылка. Для оперативных нужд и срочной мобилизации инстинктов. Или их реанимации?.. В сущности, виски – та же текила, только не из кактуса, а из пшеничного зерна, жёлтого, жирного, рассыпчатого. Рожь – не то. Ржаное зерно сухое, нежирное. Виски из него лишено того, что мы назвали бы сивушными маслами, а Фелипе Ольварра назвал бы вкусом и запахом. А без вкуса и запаха настоящему маньянцу пойло – не пойло, женщина – не женщина, la vida[16] – не la vida.

Нет, сейчас голова должна быть ясной. Никогда нельзя поддаваться эмоциям, никогда. Что толку в эмоциях! Можно напиться вдрызг, можно опрокинуть стол на Ригоберто Бермудеса за то, что он сказал час назад, можно нанять автоматчиков и перестрелять, к дьяволу, его охрану (до самого Бермудеса добраться – это пока навряд ли), можно самому застрелиться, уйти в монастырь, сорвать злость на родственниках, собаках и крестьянах – и чего всем этим добиться, в результате?

Когда за тебя всё решили – то есть обошлись с тобою как с домашней скотиной, нимало не посчитавшись с твоим мнением, – лучший подарок, который ты можешь преподнести своим врагам, это поддаться эмоциям: ярости, унынию, возмущению, гордости, гневу; это и будет означать для них, что ты смирился со своей участью, ибо ведёшь себя как раз как та конкретная скотина, за которую тебя держат, а значит, они тебя победили.

Нет, единственный чего-то стоящий выход из ситуации, когда тебя взяли под ноготь и прижали к стене, – это шевелить мозгами в разные стороны. Шевелить, шевелить и шевелить.

Пошевелив мозгами туда-сюда, Фелипе Ольварра сделал следующее: он приказал шофёру держать курс на Маньяна-сити (это мы уже слышали) и заснул часа на полтора, а когда проснулся – набрал телефон Лопеса. Абонент вне зоны действия мобильной связи, сказали ему. А может, выключил, собака, свой телефон к чёртовой матери.

Есть в этих ночных телефонных звонках что-то неуловимо-бесплотное от ночных радиоголосов, когда мчишься по тёмному шоссе через горы, крутишь настройку, ни сколько не прислушиваясь к необязательному эфирному трёпу, где-то по ту сторону гор нащебечивает в свой микрофон сладкоголосая сучка приторные слова об инфантах и сандиреллах, слова, волнующие неполовозрелых юнцов до судорожной дрожи в непарных конечностях, ставит им диск, с которого такая же кукла будет петь о том же самом, голос у резиновой куклы – располагающий предположить, что во рту у ней что-то есть, и вполне возможно, что и впрямь что-то есть, чего никак нельзя съесть, иначе за какие красивые глаза её тащат на эстраду, финансируют её диски и плёнки и дикие пляски, – она делает вид, что поёт, а, может, и поёт, но не ртом, который занят, ты делаешь вид, что слушаешь, а твое авто жрёт бензин и мили безлюдной горной дороги, холодом веет с вершин древних вулканов, по сторонам остывающего шоссе встают стены и склоны, одушевлённые призрачной луной, будто недоброжелательные крестьяне, они провожают взглядом твою букашку, подсыпают под колёса мелкой каменной шелухи, эй, парень, шепчут, нет по ту сторону гор никаких смазливых сучек, нет и не было никогда, это не настоящих людей голоса, это мы, мы тебе навеваем дрёму и грёзу, а впереди – крутой поворот и пропасть, пропасть, а ты спишь, спишь, и это тебе снится, снится, снится…

Залитые призрачным лунным светом горы стремглав проносились мимо.

Он набрал телефон комиссара Посседы. Несмотря на позднее время, ему ответили сразу.

– Это та самая змея, которую разрывает орёл, – сказал дон Фелипе в телефонную трубку. – Время кактусу выпускать свои колючки.

В трубке взволнованно закашлялись. Фелипе усмехнулся: пустое, зря ты так испугался, комиссар. Его, Ольварру, никто не будет подслушивать, потому что, как показал сегодняшний сходняк, его уже списали со всех счетов. А его собеседника никто не будет подслушивать, потому что если уж подслушивать полицейских комиссаров, то мир действительно катится в пропасть.

– Что угодно змее? – спросил комиссар, справившись, наконец, с волнением – не иначе, сожрал какую-нибудь таблетку.

– Надо бы встретиться, ‑ сказал Ольварра. ‑ Есть о чём потолковать. Я как раз подъезжаю сейчас к Маньяна-сити.

– Нет, змея, только не здесь! – комиссар опять заволновался. – Лучше езжайте в своё гнездышко посреди долины, а я к вам туда приеду завтра же.

Трубка замолчала.

Ольварра полез в холодильник.

Ты вконец оборзел, комиссар, подумал он, доставая виски и солонку. Сам Ольварра, великий и ужасный, едет к тебе в гости, а ты отказываешься его принять, нахмурился он и насыпал соли на тыльную сторону ладони. Или уже не великий и не ужасный? Или уже клюнул старика Ольварру в жопу жареный колибри?

Фелипе лизнул соль, отхлебнул виски и ещё раз лизнул.

Да нет, не мог комиссар знать о том, что произошло на сходняке. А произошло там следующее: всеманьянская урла порешила отнять у старого Ольварры заработанный страхом и потом кусок тортильи с маслом.

Он подсыпал соли.

Ему пообещали оставить всё его состояние, долину и тихую, полную созерцательного спокойствия жизнь пенсионера.

Можно ли этому поверить?

Да никогда.

Он маленько разбирался в жизни, в том, что называется «правилами человеческого общежития».

Люди – как сперматозоиды в жопе: одни – на самом дне, и им душно и страшно, полное отсутствие перспектив, на этом дне им никогда не стать человеком; они лезут наверх, к солнцу, наступая на головы других, заталкивая тем самым этих других ещё глубже, ещё дальше… Вот и Ольварре прямой путь теперь – на самое дно; ну кто же в здравом уме и трезвой памяти поверит в то, что его оставят в покое со всем его состоянием, долиной и недвижимостью и дадут ему спокойно качать на колене толстого румяного внука?

Фелипе ещё добавил соли, лизнул и отхлебнул из квадратненькой бутылочки.

Грош, грош цена всем этим клятвам подлеца Бермудеса насчет того, что он лично будет следить за безопасностью брата своего и друга премногоуважаемого дона Фелипе. Да со всего света слетится в Маньяну шакальё, едва прослышав, что знаменитый Дон отошёл от дел, перестал играть в игры настоящих мужчин… Хоть каменную стену строй, перегораживай въезд в долину, минируй шоссе-игрушку, запасай «стингеры» – сбивать на хер вертолёты с десантом… И всё одно не поможет: где каменные стены и «стингеры» – там армия, чтобы всем этим добром воевать, где армия – там полковники, где полковники – там дворцовые перевороты; его же войско его и ограбит. А ограбив, откроет дорогу всем желающим: налетай, братцы, подешевело!.. А кому добра не достанется, хоть в морду плюнь великому человеку, хоть сзаду к нему, беззащитному, пристройся – и то хлеб.

Ольварра лизнул соль, отхлебнул из бутылочки и посмотрел на свет: трети пойла как не бывало.

Вот. Как в старые времена, подумал он с глубоким удовлетворением. В старые добрые времена, когда нелепо было помыслить, чтобы уважаемого человека в расцвете сил взяли да выбросили за просто так на помойку. На радость разным шакалам.

Разным, да не всем.

Один шакал, самый шакалистый из всех, даром, что мелкий, в его тело вонючие клыки не вонзит!

Ольварру вдруг с головой накрыла волна свирепой ярости, в которой смешалось всё: и обида, и ненависть, и злоба, и была эта ярость в данный момент обращена против одного-единственного, вполне конкретного человечка. Человечек сидел в подвале в темноте и одиночестве, в наручниках, без штанов и без часов. Не то чтобы дон Фелипе верил в какие-то идеалы, например, в благодарность человеческую, в честное слово, в воздаяние по заслугам на Страшном Суде, – нет, он, как было замечено уже неоднократно, весьма скептически относился ко всякого рода эфемерным индефинициям, проще говоря, ни в грош не ставил никакие челодвижения, не имеющие в основе своей страха или корысти, а лучше и того, и другого одновременно. И поэтому мерзавца следовало покарать, и покарать прилюдно.

Он нажал кнопку слева под стеклом, отделяющим его от водителя и охранника на переднем сиденье.

– Онесимо! – позвал он шофёра.

– Да, хефе, – отозвался тот.

– Где мы?

– Подъезжаем к Маньяна-сити, хефе. Через пару минут будет Тепоцотлан.

Завтра и покараю, подумал Ольварра и сделал ещё глоток. Никуда он не денется, скорпионье отродье. Закопаю в долине.

– Въезжаем в Маньяна-сити, – доложил Онесимо. – Куда дальше, хефе?

Куда куда… Фелипе выглянул в окно. Вдоль дороги, пока ещё малоосвещённой, тянулись какие-то стены, пакгаузы, решётки… Куда куда…

– Прямо, болван, куда ещё!..

На них надвигалось залитое электричеством нутро огромного города, который Ольварра, надо сказать, не жаловал, и старался без крайней нужды в нём не появляться. Прибавилось автомобилей на дороге. Пакгаузы кончились, потянулась бесконечная вереница зданий со светящимися окнами.

Затылок водителя излучал обиду.

Что это я бросаюсь на людей, одёрнул себя Фелипе. Вот он возьмёт да поедет прямо, всё прямо и прямо, прямо и прямо…

Неправильно это. Парень двести с лишним миль за рулём, а я ругаю его болваном. Он устал, хочет перекусить, размять ноги…

– Онесимо, сынок, – сказал хефе, не замечая, что язык его изрядно заплетается. – Останови-ка возле вон того бара.

Зайду и я перекушу, решил Фелипе. А что? Пенсионер я или не пенсионер?.. Самое время начать ходить по кабакам. Тем более что я сильно проголодался. Как в молодые годы.

Он не бывал ни в каких ресторанах уже, наверное, лет десять. Впрочем, место, возле которого неслышно затормозил его лимузин, оказалось вовсе не рестораном, но Фелипе, в своей долине несколько приотставший от жизни, понял это, уже очутившись внутри. И то не сразу. Только тогда ему сделалось понятно странное выражение глаз его свиты, оставшейся, кроме главного sicario Касильдо, снаружи возле машин.

Заведение называлось «Волосатая жемчужина» и являло собою стрип-бар не самого высокого пошиба.

Вышибалы на дверях, завидев, какой шикарный клиент к ним прикатил – на лимузине с охраной! – широко распахнули двери, сам хозяин, охренев от усердия, выбежал из своей конторки, чтобы проводить уважаемого Дона за лучший столик слева от подиума, не слишком далеко, но и не слишком близко.

В танцах был перерыв, и подиум пока пустовал. Вообще, даром, что была пятница, конец недели, – вечер нынче не задался, публика веселилась вяло, уходила, и теперь в зале занято было не больше половины всех столиков. Играла тихая музыка: Магнифико Арисменди, или что-то наподобие того.

Хозяин находился в предынфарктном состоянии, от радости и от страха. От страха не угодить чем-нибудь всемогущему Дону и от радости, что завтра же весь Маньяна-сити прознает, кто посетил его чертоугодное заведение, и народ попрёт сюда валом.

Как на грех, как раз сегодня у лучшей его стрип-гёрл случились критические дни, и она сидела дома. Прочие же были хороши на подиуме, исключительно хороши в ванне для ойл-рестлинга, но доверить им такое важное мероприятие, как станцевать на столе перед уважаемым человеком, хозяин решиться не мог.

К Дону подбежал официант.

– Принеси-ка нам что-нибудь покушать, сынок, – обратился к нему Фелипе. – Всё что угодно, кроме рыбы.

Официант, из молодых придурков, посмотрел в растерянности на хозяина. Тот ласково улыбнулся гостям, официанта же добродушно потрепал по загривку, после чего взял этот загривок в железные клешни, сжал так, что у парня слёзы брызнули из глаз, и прошипел ему:

– Ну, что встал, урод? Что встал?

– Они поку-у-ушать хотят… – простонал официант. – Ещё никто сюда кушать не приходил…

– Ну, и понятное дело. Никто не приходил, а они вот пришли. Значит, дуй бегом через дорогу, к сеньору Авелино, и чтобы через пятнадцать… нет, через десять минут здесь стояла самая лучшая еда, какая только у него найдется, понял? Скажи, что я заплачу ему наличными буквально через час и не торгуясь, понял? Если же ты через десять минут не накроешь этим сеньорам лучший стол в своей жизни – я тебя, паразита…

– Знаю, знаю, – пробормотал официант, рванувшись к задней двери. – Заставишь меня менструальные прокладки жрать, пока пузо не вспучит, – продолжал он, выскочив на улицу. – Уйду я от вас. Вот вы где у меня все с вашим стриптизом. Я через это дело уже импотентом стал…

Хозяин же, почесав лысую репу, решился на отчаянный шаг. Подозвав самого шустрого из вышибал, бывшего моряка Жанио, он послал его через три квартала в конкурирующее заведение «Розовые киски» с тем, чтобы этот Жанио проник к кискам в раздевалку и уговорил самую шикарную из них, настоящую звезду стриптиза, известную всему Маньяна-сити Кармелиту Паучок под любым предлогом сбежать на полчаса от своих хозяев и поработать на столе в «Волосатой Жемчужине». За получасовой номер хозяин «жемчужины» посулил ей пятьсот баксов, плюс по полсотни баксов за содействие Жанио и его шурину, служившему в «Розовых кисках» менеджером по соблюдению порядка, то есть, по-маньянски говоря, тем же вышибалой. Всё окупится.

Ещё одного своего «менеджера» хозяин поставил неподалёку от столика дона Фелипе и велел ему держать в поле зрения всех присутствующих в зале драгдилеров. Не дай бог, кто-нибудь из них, разглядев в добропорядочном Доне денежного клиента, предложит ему купить травки или побаловаться косячком. Забьют этому драгдилеру его косячок в задницу и заставят дым пускать ушами. И это будет ещё гуманный поступок. Куда менее гуманным будет, если за компанию то же самое проделают с хозяином.

Через десять минут стол был накрыт. Хозяин рискнул обойтись без излишней роскоши: что нашлось у соседа готового, то и было расставлено на скатерти, к счастью, оказавшейся белой и накрахмаленной. Пицца, какое-то мясо, фаршированные яйца, спаржа, салат и прочая дребедень.

– Там на улице шестеро моих людей, – обратился дон Фелипе к хозяину. – Облагодетельствуй и их чем-нибудь в таком роде, сделай милость. Ребята устали и проголодались.

Фелипе вонзил вилку в мясо, и тут свет в зале погас. Подиум, напротив, осветился яркими прожекторами. Вместо тихой приличной способствующей пищеварению музыки из динамиков попёр какой-то гнусный рэп, и на подиум на журавлиных ногах выскочила тощая девица в пеньюаре поверх бикини. Она принялась отплясывать, размахивая ногами и руками, смотрела дерзко и преимущественно в сторону Фелипе Ольварры, почётного гостя этого вечера.

– Это ещё что за чудо? – спросил дон Фелипе, размягчевший душой от выпитого виски, у своего главного sicario Касильдо.

– Танцовщица, хефе, – разъяснил Касильдо ртом, полным горячей пиццы, и посмотрел на часы. – Должно быть, будет танцевать.

– Надеюсь, не у меня на столе, – пробормотал Ольварра и отправил в рот целое яйцо, набитое тушёной индюшатиной вперемешку с кватепекскими шампиньонами, луком и перцем.

Девица скинула пеньюар и, мерно пристукивая четырёхдюймовыми каблуками, приблизилась к краю подиума. Повернувшись к Ольварре круглым задом, она нагнулась и задвигала обнаженными ягодицами так, что вытатуированный на них карикатурный тарантул засучил ногами, задвигался – как живой!.. Картинка была исполнена в двух цветах: чёрном и красном.

Попутно девица сняла бюстгальтер.

– Забавно, – сказал Ольварра, уничтожая салат. – Она что же, и исподнее с себя снимет?

– Похоже на то, – сказал Касильдо, утирая жирные губы. – Это, собственно, то, за что ей идет зарплата.

– Надо же, – добродушно сказал Дон. – Хорошо некоторым живется: снял штаны – получи денежку. Ни тебе риска, ни тебе пота, ни тебе усиленной умственной деятельности. Жалко, что я так не могу. Мне, пожалуй, если бы и платили, то, скорей, за то, чтобы я их не снимал. Святая Мария, матерь Божья! Куда катится мир?..

Касильдо усиленно жевал жёсткую спаржу и покрывался холодным потом. Лучше бы он не слышал этих слов. От кого угодно, только не от хефе. Ясно, что хефе выпил, расслабился. Со всеми бывает. Но если завтра он соберётся с силами и вспомнит, упаси Господь, кто был накануне свидетелем его пьяных словоизвержений?.. Чур меня, чур.

Безопаснее гулять по минному полю, чем быть наперсниками сильных мира сего.

Он посмотрел на часы и зажевал в ускоренном ритме.

Девица, одетая в одни стринги, вдруг спрыгнула с подиума, подтанцевала к столику дона Фелипе, выхватила орхидею из вазочки посреди скатерти и, зажав её в зубах, в один прыжок очутилась на столе.

Ольварра вытаращил глаза. У Касильдо разжались челюсти, и кусок лепешки выпал из его рта ему на колени, замарав штаны. Девица, ритмично трясясь мелкой дрожью, повернулась к Ольварре задом и, ничтоже сумняшеся, начала стягивать с себя трусики.

Этот розовый кошмар имел все шансы закончиться чем-нибудь нехорошим, потому что дон Фелипе, зайдя сюда действительно покушать, оказался совершенно неподготовлен к тому, что над его тарелкой с едой какой-то незнакомой бабе вздумается снимать свои трусы.

Но у Ольварры зазвонил телефон.

‑ Слушаю! – сказал Ольварра.

‑ Это я, хефе, ‑ послышался хрипловатый голос Лопеса.

‑ Ну, наконец-то, ‑ сказал Ольварра. – Что у тебя?

‑ Всё в порядке. Подробности расскажу при встрече.

‑ Тогда завтра я тебя жду с утра.

‑ Понял.

Касильдо, как истинный профессионал, быстро среагировал на ситуацию со стриптизёршей. Подняв квадратное лицо к Кармелите Паучок, которая, держа трусы в руке, всё ещё по инерции сучила ногами по столу, где остывали остатки их неудавшейся трапезы, он шепнул ей:

– Сматывайся отсюда живо, дура членистоногая! Пока тебе руки-ноги не повыдёргивали. Тут тебе бумажку в один доллар за чулок закладывать не будут…

Девица попалась сообразительная, два раза ей повторять не понадобилось. Что такое бумажка в один доллар за чулок – дескать, ты больше-то и не стоишь, мучача – для профессионалки, она тоже понимала. Крах карьеры. И если грозятся чем-то ещё более страшным – значит, нужно сматываться моментально. Когда Ольварра перестал говорить и повернулся, её уже и след простыл.

Дону Фелипе, который, кроме всего прочего, пауков жаловал не больше чем рыбу, после всего этого безобразия никакой кусок в горло не лез. Они с Касильдо поднялись из-за опохабленного стола и покинули заведение. На пороге заведения дон Фелипе взял за загривок согнувшегося в почтительном поклоне хозяина и сказал ему назидательно:

– Еда есть еда, сынок, а п. да есть п. да. И не стоит смешивать одно с другим. А то получается свинство.

Хозяин согнулся ещё ниже и поцеловал дону Фелипе руку.

Шофер Онесимо распахнул перед ним дверцу лимузина.

– Домой! – скомандовал Ольварра и плюхнулся на сиденье.

Глава 19. Хрен с ним, с Лопесом

На подъезде к военному аэродрому во Фреснилло кавалькада американцев внезапно наткнулась на заслон из десятка автомобилей, перегородивших дорогу так, что с наскоку не объедешь. Подле автомобилей толпились несколько десятков здоровенных лбов. Зрелище было не из приятных. Впрочем, оружия на них заметно не было, во всяком случае, автоматического, что успокаивало. Ехавший впереди “лендровер” затормозил за полсотни метров до преграды, за ним остановились три другие машины. Лейтенант Канада, ехавший в первой машине, проснулся и вопросительно взглянул на Билла Крайтона, сидевшего рядом с ним на заднем сиденье.

Оружия не было ни у одного, ни у другого. Оружие и спецсредства были упакованы в ящики, а ящики отнесены поглубже в джунгли, куда за этими ящиками и оставшейся с ними частью группы на рассвете прилетел вертолёт. В трёх “лендроверах” возвращались после прогулки по горам девять мирных граждан, безоружных, как молочные щенки. Семеро norteamericanos и двое маньянцев. Всё тихо-мирно. Двое, правда, слегка продырявлены и окровавлены, но заштопаны и перебинтованы. А один из маньянцев ещё и оклеен скотчем. Но это случается в здешних горах. В остальном придраться не к чему.

В четвёртом автомобиле ехали Лопес и его куратор – заместитель Крайтона с такой незапоминающейся фамилией, что и сам резидент ЦРУ в стране Маньяне не всегда помнил, как зовут этого заместителя.

Пока они не наткнулись на этот неожиданный кордон, резидент был спокоен и весел. Он всё ещё считал, что всё сложилось удачно, и эйфория не покидала его. Двоих! Двоих террористов из «Съело Негро» он, Билл Крайтон, захватил и лично везёт на военный аэродром, откуда переправит в Штаты. И тогда Лэнгли будет у него в кармане. По сравнению с этим всё остальное – пустяки.

Перегородившие дорогу люди вносили в оптимистическую ситуацию некоторый диссонанс. Кто это такие, интересно знать? Уж не террористы ли собрались отбить своих? Неужели утекла где-то информация? Информация ведь всегда себе дырочку найдёт. Тем более в этой дурацкой стране.

Если это террористы, то дело плохо, сказал себе Крайтон. Им даже отбивать никого не придется. Они просто возьмут своё. А потом и нас возьмут. В заложники. Посадят в подвал и будут кормить тухлым рисом и крысиными хвостами. А потом отрежут головы и расставят их, как выставочные экспонаты, вдоль обочины дороги.

Да нет, какие они, к дьяволу террористы. Так, бандюки местные. Может, и ждут-то они не нас. Какие-нибудь местные разборки. В конце концов, здесь не партизанский штат Чьяпас. Здесь есть государственная власть и даже военная база. Крайтон достал из кармана телефон и набрал номер командира базы. Телефон молчал, будто его три дня вымачивали в серной кислоте. Вот грёбаная Маньяна! Ждут Большого Брата, чтобы он им тут наладил мобильную связь, в этих сраных горах! Ни черта не могут сами!

Ладно, надо разруливать ситуацию. Хотя бы выяснить, чего они хотят. Он тут, в конце концов, главный. Крайтон вылез из машины.

‑ Что это там за народное ополчение? – спросил лейтенант Канада, разглядывая кордон без особенного беспокойства. – Учения национальной гвардии?

‑ Что-то типа того, ‑ ответил Крайтон.

– Помощь нужна? – спросил Канада.

– Ни в коем случае, – ответил Крайтон. – Сам разберусь. Сидите здесь. Никаких проблем.

И ладно. Никаких проблем – так никаких проблем. Лейтенант, человек военный, к тому же бывалый, несмотря на молодость, больше вопросов не задавал. Ну, стоят какие-то местные уроды на дороге. Нормальные маньянские дела. Будут требовать от правительства, чтобы какой-нибудь местный феодал упразднил право первой брачной ночи, например. Или забастовка профсоюза сборщиков маиса. По нам, вроде, никто стрелять пока не собирается. Он откинул голову на кожаную подушку сиденья и опять заснул. Ночь, что не говори, выдалась утомительная.

Билл Крайтон пошёл к машинам. Навстречу ему вышел усатый толстяк, вооружённый одной только сигарой. Стало быть, начальник над этим стадом.

– Hola! – сказал усатый, улыбаясь. – Сómo estás, amigo?

– Неплохо, – сказал Билл Крайтон. – Дадите проехать?

‑ Без вопросов, ‑ улыбаясь, сказал толстяк. – Только мой приятель останется со мной и дальше с вами не поедет.

‑ Какой ещё приятель? – неприязненно сказал Крайтон.

‑ Его зовут Феликс Эухенио Лопес. Вон он сидит, в четвёртой машине.

‑ С какой стати?..

‑ Он, между нами девочками говоря, негодяй, ‑ толстяк выпустил в усы густой клуб дыма. – Обесчестил тут племянницу одного хорошего человека и не хочет на ней жениться.

‑ Насколько мне известно, у него уже есть жена и дети.

‑ Точно, ‑ сказал толстяк. – Это не он обесчестил, другой. Я малость перепутал. Время уж больно раннее. А этот в моем трактире задолжал семьдесят песо. И хочет улизнуть, подонок. Сам посуди – разве могу я его опустить?

‑ Ну, если семьдесят песо решат дело… ‑ протянул Билл Крайтон и потянулся за бумажником.

‑ Э, нет, ‑ забеспокоился толстяк. – У нас в сельской местности так дела не делаются.

‑ А как они делаются?

‑ Собирается местный сход, должнику выносят общественное порицание. Чтобы другим пьяницам неповадно было надувать порядочных людей.

‑ Видишь ли, у нас совершенно нет времени на всякие сходы.

‑ У меня его тоже нет ни хрена, ‑ толстяк перестал улыбаться. – Отдай мне Лопеса, гринго, и вали отсюда. Ни ты, ни твои люди нам не интересны. Я уважаю norteamericanos. Они мои друзья. Езжайте на аэродром, садитесь в свой самолёт и летите в свои Estados Unidos. А Лопеса оставьте.

‑ С какой стати? – опять возмутился Крайтон. – И откуда ты знаешь, что мы едем на аэродром и куда собираемся оттуда лететь?

‑ Это моя земля, ‑ сказал толстяк. – Моя территория. На моей территории стоит военный аэродром, куда вы прилетаете и откуда улетаете к себе в Estados Unidos. Я всегда знаю, когда вы прилетаете, сколько вас, куда вы потом едете, когда возвращаетесь, зачем этой ночью два раза с аэродрома поднимался вертолёт и так далее. Но не потому, что я люблю совать нос в чужие дела. Просто это моя территория, и я в любое время дня и ночи обязан знать обо всём, что на ней происходит. Иначе мне как хозяину этой земли будет грош цена. И за жизнь мою никто не даст ржавого песо. Вы делаете свою работу, я делаю свою. Я в ваши дела не лезу, и вы в мои не лезьте. А Лопес – это моё дело, потому что его хозяин покушается на мою территорию. Я не требую, чтобы ты отдал мне тех двоих, которых вы сегодня взяли. Я хочу только Лопеса. Поэтому или ты мне его отдашь, или…

‑ Что «или»? – спросил Крайтон.

Тут толстяк отодвинулся в сторону, и резиденту ЦРУ представилась весьма неприятная картина: некто в чёрной майке из-за машины целился гранатомётом в “лендровер”, внутри которого сном младенца спал честно выполнивший свою работу лейтенант Саймон Канада. Лейтенант шевелил губами, нимало не подозревая о том, что за шайтан-труба на него нацелена, и снилась ему Великая Американская Мечта: деревянный домик в сельской местности, на кухне – беременная Мишель Пфайфер с сороказубой улыбкой на диетической физиономии, во дворе – трава, на траве – дети – обаятельные хулиганы ‑ и коричневый сенбернар, а в подвале – для скрашивания пенсионерского досуга – десять тонн разнообразного стрелкового вооружения.

‑ Или, ‑ сказал толстяк, ‑ в свои сраные Штаты вы поедете в такой мелкой упаковке, что вас никакая таможня не разглядит.

Билл Крайтон недолго колебался. Что ж, подумал он. Пора доказать, что ЦРУ – организация серьёзная и проигрывать умеет. Не прошло минуты, как он разбудил лейтенанта.

– Sorry, лейтенант, – сказал он. – В задней машине сидит маньянец по имени Лопес. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы двое ваших людей отвели его к этим парням.

– Что? – сказал лейтенант. – Я не ослышался?

– Не ослышались. Действуйте, лейтенант.

– Что происходит? – шёпотом спросил Саймон Канада.

– Да всё нормально, – ответил Крайтон. – Всё идет как должно идти. Это завершение другой операции. Лучше вам не любопытствовать. И по возвращении помалкивать об этом в тряпочку…

Действуй, дурилка, добавил он про себя. Я же тебе жизнь спасаю.

– Понял, – вмиг посерьёзнел лейтенант и, выскочив из своего “лендровера”, подошёл к тому, что стоял сзади. – Парни, оттащите того мудака из последней машины к тем мудакам. Будет сопротивляться – дайте в торец. И – быстро назад.

Один сказал:

– Есть!

Другой сказал:

– А что случилось?

Лейтенант ответил:

– Хер их знает, парни, этих пидарасов из ЦРУ. Всё играют в свои игры, умники факаные. Нам что – мы ребята простые, нам сказали – мы сделали.

– Точно, – поддержал его солдат. – Если бы эти козлы под ногами не путались, да палки в колёса нам не вставляли на каждом шагу, мы бы давно порядок навели на всем континенте.

‑ Сэр, ‑ обратился к лейтенанту другой солдат. – В той машине два мудака. Которого из них брать и тащить?

‑ Обоих, ‑ сказал лейтенант.

‑ Есть!

‑ Стой! Я пошутил. Тащить местного мудака. Нашего мудака пока оставить. Будет рыпаться ‑ скажите ему, резидент приказал. Впрочем, и в торец можете дать пару раз. Но только если будет рыпаться.

Когда Лопеса тащили мимо «лендровера», в котором сидел Билл Крайтон, он сказал трагическим шепотом:

‑ Сэр, умоляю, пару слов наедине!

Крайтон, не поворачивая головы, поднял стекло. Так он и не узнал, что мог бы в этот день сделаться богаче на пять миллионов долларов. Впрочем, ненадолго, потому что гранатомёт – штука серьёзная и разночтений не допускающая.

Через пять минут дорога была свободна.

Глава 20. Qui pro quo

Эриберто Акока, как было сказано, вторые сутки отдыхал от бурной молодой жизни в подвале под домом своего сюзерена. Не зная за собой никакой вины, он сидел в темноте и одиночестве, без штанов, без часов, ласты в наручниках, и чувствовал себя препаршиво. От нечего делать он тужился, заставляя себя вспоминать по очереди всех баб, которых перетрахал за свою недолгую, но богатую половую жизнь, однако непослушная мысль то и дело сбивалась на предвкушение различных видов скорого хирургического вмешательства в его личное, такое ему родное, телесное существование.

Впрочем, его пока не прижгли, а всего-навсего велели бросить в подземелье, а это вселяло определённые надежды на то, что, может, и удастся избежать жуткой участи. А может, наоборот, за это время придумают что-нибудь похуже. Полная неизвестность.

Главное – за что? Про какие-такие тридцать серебряных песо болтал старый хрен? Разве песо бывают серебряные? Если и бывают, Акоке таковых видеть не доводилось. Может, это какой-то ребус? Так ведь Акока не мастер их разгадывать. У него другая специальность.

Прошла целая вечность (на самом деле – сутки с небольшим), а он всё ещё был жив и неопалён. И поэтому все происходящее постепенно стало напоминать ему некую игру, скверную, неумную, дурно пахнущую, но – игру. А игра – что лукавить – это, может, и всерьёз, но не насмерть.

И когда дубовая дверь в его темницу со скрипом отворилась и, согнувшись в три погибели, на пороге появился Касильдо с миской баланды, хитрый Акока завёл с ним такой разговор:

– А что, Касильдо, не найдётся ли у тебя косячка для старого друга?

– Дон Фелипе не одобряет, когда в его доме балуются травкой, ты же знаешь… – мрачно прогундосил Касильдо.

– Дон ничего не узнает, брат. Здесь хорошая вентиляция. Клянусь!

– Дон велел твоим клятвам не верить…

– Помираю без косячка, брат.

– Ничего, раньше времени не помрёшь. Сказано: не положено, и всё тут!

– Сразу видно, Касильдо, что совсем плохи у дона Фелипе дела, если он такого, как ты, назначает тюремщиком. Из тебя ведь никудышный тюремщик, Касильдо.

– Это почему? – Касильдо приготовился обидеться на шустрого говоруна.

– Потому что ты для этого дела слишком благородный и бескорыстный парень, Касильдито. Если бы вместо тебя назначили настоящего тюремщика, то есть тварь подлую, жадную, заглядывающую в будущее, он бы принёс мне целый поднос косячков – на выбор.

– Ну да?

– Спроси, почему это.

– Почему это?

– Потому что скоро мы с тобой поменяемся местами, брат. Ты будешь сидеть в темнице без штанов и в наручниках, а я – ходить с полными карманами косячков и дразнить тебя: не положено, не положено…

– Ты гонишь фуфло, Акока. С чего бы это нам вдруг меняться местами? Я ведь своего хефе за тридцать серебряных песо не продавал…

– Да с того, бестолочь, что у хефе твоего дела ни к чёрту, и доказательством этому служит назначение тебя – воина, смельчака и героя, на должность презренного тюремщика, раздатчика паршивой баланды… Дона отправили на пенсию, и скоро не станет никакого дона, а его бизнес приберут к рукам серьёзные люди, и вот тогда я буду на коне, и ты ко мне придёшь просить принять в тебе участие, а я…

– Да тебя ведь к тому времени убьют! – недоумённо сказал Касильдо и посмотрел на часы. – Все ребята слышали, как хефе…

– Послушай-ка, Касильдо! – Акока понизил голос. – Если бы он меня и впрямь собирался убить, на черта ему держать меня здесь столько времени, тратить на меня баланду? Почему он сразу этого не сделал, а? Как ты думаешь?

Касильдо думал довольно долго, но ничего убедительного не придумал.

– Вот видишь, братец.

– И почему же? – спросил Касильдо.

– Потому что он надеется, что это ему зачтётся, когда ему – в самом скором времени – наденут на башку мешок и бросят в Рио Бальзас c высокой скалы попить водички…

Касильдо оглянулся на дверь и спросил шёпотом:

– Ты это всерьёз?..

– Еще и как всерьёз. Ты слышал про его непонятки с Бермудесом?..

‑ Вообще-то мы вчера ездили к Бермудесу. Но хефе разговаривал с ним один на один.

‑ Вот видишь, насколько серьёзна ситуация, если он даже от тебя – самого верного и мудрого соратника – скрывает содержание своей беседы…

– Ну, хорошо, я принесу тебе косячок. Потерпи ещё немного. Минут двадцать, ‑ добавил он, посмотрев на часы. ‑ А пока – поешь, восстанови силы.

– Знаешь ли, жуть как неудобно делать это в браслетах…

– Знаю.

– Может, снимешь?

– Эх, ладно. Уговорил. Давай сниму. Всё равно ты никуда отсюда не денешься.

– Кстати, – сказал Акока, избавившись от наручников. – Что ты там плёл насчет тридцати серебряных песо? Откуда ты взял эту чушь?

– Хефе вчера сказал про них.

– Так прямо и сказал?

– Так прямо и сказал. Продал, говорит, меня за тридцать серебряных песо…

– Касильдо! – сказал Акока. – Брат мой по разуму! Посмотри-ка мне в глаза. Скажи, ты когда-нибудь видел в своей жизни хоть один серебряный песо?

– Нет, – признался Касильдо. – Только бумажные.

– Ну вот, у тебя ещё есть сомнения насчёт твоего хефе? Иди, дружище. Иди и без косячка не возвращайся.

Ну вот, сказал он себе, когда Касильдо ушёл. Главное – заронить зёрна сомнения в девственную душу. И когда эти зёрна дадут какие-никакие всходы, душу можно брать голыми руками. Касильдо ‑ мой, захихикал он, растирая онемевшие руки. Сейчас ещё косячка с ним дёрнем – и точно будет мой. Только бы скорей взошли в нём эти, мать их, всходы, пока хефе не до меня.

А хефе действительно было не до него. С утра он ждал Лопеса, но тот всё не ехал, и телефон его молчал. Телефон комиссара, к счастью, работал. Комиссар был в пути. Ольварра распорядился по приезде пропустить их в долину и проводить к нему как можно быстрее. И тут ему поднесли телефонный аппарат, да не просто так, а с почтением, которое не могло не навести его на самые грустные мысли.

Для начала негодяй Бермудес поинтересовался самочувствием и настроением дона Фелипе в его первый день в новом качестве – качестве пенсионера. Ольварра подумал, что, говоря о пенсии, Бермудес всё же сильно торопит события, но вслух свою мысль озвучивать не стал, потому что усатый паразит ведь не спроста звонил, а по какому-нибудь поводу, гнусному, как все его поводы.

Получив в ответ неопределённый хмык, Бермудес интимно признался, что втайне завидует Ольварре и, как только состояние дел позволит, немедленно к нему присоединится. И они поедут на рыбалку на Laguna de Chapala, где на старого доброго дождевого червя берёт жирная рыба perca rojo – такая ленивая, что даже почти без плавников: атрофировались за ненадобностью.

Ольварра поначалу никак не мог понять, куда клонит и на что намекает его недоброжелатель Бермудес. Пока не вспомнил, что упомянутое им озеро находится в двух шагах от города Гуадалахары – резиденции Лопеса. У дона Фелипе закружилась голова.

Дон Ригоберто тем временем с деланным простодушием перешел на ты. Жизнь проходит, старина, пожаловался он. А что мы в ней видим? Dinero, dinero[17]… Иногда немного стрельбы, а потом опять – dinero, dinero…

Да и радовался бы, подумал Ольварра не без раздражения. Сотни тысяч маньянцев об этом dinero только мечтают…

Не то, чтобы его вдруг взволновали проблемы простых маньянцев, нет. Но сколько же можно ходить вокруг да около! Он уже чувствовал, что чем-то Бермудес собрался его огорчить. И огорошить. Деньги, стрельба, perca rojo, Laguna de Chapala – ещё какой-нибудь один, малюсенький штришок, и всё это дерьмо сложится в единую картину, крайне для дона Фелипе неприятную. Ну, так зачем оттягивать момент? Огорчай, огорошивай! Или старому вражине этот процесс доставляет удовольствие?..

– Хочешь, Фелипе, угадаю, о чём ты думаешь? – спросил Бермудес.

– Ну? – нелюбезно буркнул Ольварра.

– Ты думаешь: каков хитрец этот Бермудес. Ты думаешь: ни черта не стоят все его заверения насчет спокойной и безопасной жизни, которую он мне в пятницу пообещал. Ты думаешь: вот заволакивает мне мозги этот хитрый Бермудес разными соблазнительными разговорами про пенсию, про рыбалку, а сам только и думает, как бы оттяпать у меня мои денежки, отобрать дом, выгнать из долины и пустить по миру…

– Ну что ты! – сказал Ольварра ровным голосом. – Ни о чём таком я не думал!

– Думал, думал, – не поверил ему Бермудес. – Я бы на твоём месте именно об этом и думал. А мы с тобой – одного поля ягода.

– Ну, хорошо, допустим, я и впрямь думал о том, о чём на самом деле совершенно не думал, – что дальше?

– А дальше вот что: ты, дон Фелипе, совершенно не прав!

– В чём?

– В том, что сидишь и с утра пораньше надумываешь себе про меня всякие гадости.

– Я уже устал…

– А тем временем твой старый друг, так несправедливо тобой очерняемый, старый честняга Бермудес ночей не спит, пытаясь как можно деликатнее, рискуя ежеминутно нарваться на подозрение, на недоверие, на оскорбление…

Ольварра постепенно холодел, будто его, привязав сверху за руки, медленно, сантиметр в час, опускали в какое-то чёртово болото.

– …бескорыстнейшим образом соблюсти свои обещания и не только не покуситься на твои денежки самому, но и сберечь их от разного рода шакалов, решивших, что достойнейший Дон…

Они все заодно, все заодно, тоскливо подумал Ольварра. И все против меня…

– Так вот, дорогой Фелипе. Некто Феликс Эухенио Лопес из города Гуадалахары, тебе, полагаю, хорошо известный… – Бермудес сделал театральную паузу.

Ольварра сам не заметил, как от нетерпения засучил ногами по ковру.

‑ Некто Феликс Эухенио Лопес из города Гуадалахары – ты не поверишь, старина! ‑ предложил мне – мне, Ригоберто Бермудесу! – в компании с ним, гнусным проходимцем, украсть у тебя десять миллионов долларов и поделить их пополам!..

Ольварра дёрнул воротник рубашки с такой силой, что пуговицы рассыпались куда попало.

‑ То-то, дорогой, ‑ продолжал Бермудес. – Знаешь, на чём и куда твои друзья из… сам знаешь, откуда, велели доставить деньги? Они велели доставить их самолётом «Твин-Бич» на твой аэродром под Тьерра-Бланка. А на твоём аэродроме под Тьера-Бланка их ждали другие твои друзья. Тоже сам знаешь, откуда. И, поверишь ли, дождались. Я лично нынче утром имел удовольствие пообщаться с теми и с другими.

‑ Где эта сволочь? – прохрипел Ольварра, обретя, наконец, дар речи

‑ Его уже везут к тебе. Это мой подарок тебе. К заслуженной пенсии. Вот то-то. Так что не говори мне, старина Фелипе, что я, старый Бермудес, покушаюсь на твои денежки или как-нибудь ещё хитрю, потому что я с негодованием отказался от своего соучастия в этой пакости. Ну, всё, ну, всё… Что-то я разболтался с утра пораньше. Надеюсь, я тебе не испортил аппетит, старина? Так что, поедем мы на рыбалку? Не знаешь? Ну, ладно, я же и не прошу от тебя немедленного ответа. Соберёшься с силами, разделаешься с делами, и…

Бермудес на том конце провода, не договорив, повесил трубку. О судьбе денег не было сказано ни слова, но Ольварру этот аспект его жизни в данный момент не очень и волновал. В конце концов, не последние. Он осел в кресле. Хотелось выпить виски, но не было сил встать и самому добраться до бара.

Вошёл слуга и доложил о прибытии комиссара Посседы.

– Комиссар… – прохрипел Ольварра. – Как называются таблетки, которые люди пьют, когда им нечем дышать от ярости и злости?..

– Нитранол, эринит, келлин, нитроглицерин, – бесцветным голосом отозвался комиссар. – Дать?

– Давай.

Глава 21. Заячий кульбит

Под мрачными сводами подвала совокуплялись два таинственных басовитых шёпотка.

– Серый «нисан» на стоянке, возле самого входа в подвал, где кирпичная стена.

– Знаю. Туда ведь не выходит окон?

– Ни единого. Ни единого окна.

– Ты уверен, что машина там?

– Уверен. Я сам её туда и припарковал.

– А… если кто-нибудь выглянет из кухни?..

– Туда не выходит окон. Только дверь твоего подвала.

– А если кто-нибудь выйдет на крыльцо и зайдёт за угол?..

– Молись, чтобы не вышел и не заглянул, амиго. Ты хочешь от меня слишком многого. Я не Господь Бог, чтобы ещё и обеспечить тебе удачу в твоих начинаниях…

– А что в багажнике?

– Ничего. Он не закрыт.

– Оружия нет? Винчестер там… автомат какой завалящий…

– Ты, друг, перегрелся на солнце. Откуда у полицейского комиссара оружие? Он что, гоняется за преступниками?

– А что же он делает?..

– Корешится с нашим Доном.

– Послушай, Касильдо, а может, мне его тачку просто угнать?

– Нельзя, амиго. Подозрение сразу падёт на меня, и я имею шанс не дожить до лучших времен, которые ты мне предрекал. Да и, кроме того, тебя не выпустят на нижнем посту. Ребята, которые стоят там, в курсе дела насчет тебя.

– А они не будут обыскивать багажник?

– Я же говорю – комиссар скорешился с нашим Доном. Не будут они обыскивать никакой багажник.

– А если всё-таки будут?..

– Молись, чтобы не стали.

– Может, дашь мне какой-нибудь нож?..

– Сейчас! Чтобы тебя застукали с моим ножом?.. Откроешь. Жить захочешь – откроешь пальцами. Главное, не открой раньше времени, до того, как комиссар вывезет тебя из долины. Отсюда через горы тебе не уйти. До ближайшего пастуха и его волкодава, дальше не пройдешь. Так мы обо всём договорились?

– Обо всем, Касильдо. Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал, клянусь. Hasta luego![18]

– Погоди-ка. Ты что думаешь, вот так всё просто: встал и пошел, да?

– А как?

– Я тебя запру, братец. И пойду покажусь людям на глаза.

– А я?..

– А ты бери бидон из-под баланды и выбивай третью снизу доску в двери. Она гнилая. Ты быстро справишься.

– Хорошо, спасибо, Касильдо. Ты предусмотрителен, и это правильно. Я сам бы лучше не придумал.

– Подожди, брат. Ты что думаешь, вот так взял бидон и пошёл вышибать дверь, да?

– А…

– Извини, но я ещё должен застегнуть на тебе браслеты.

– Но, Касильдо…

– А вдруг тебя поймают?.. А ты в расстегнутых браслетах?..

– Да ты не Касильдо, ты маньянский парламент, академия наук и автономный национальный университет в одном лице!

Польщенный Касильдо защёлкнул на Акоке наручники и удалился, заперев за собою дверь на здоровенный висячий замок и приперев её, для верности, толстым ломом.

Запив таблетки стаканом виски, Ольварра хотел расстегнуть воротник, но тот и так был уже расстёгнут, и даже пуговицы были на нём оборваны.

– Похоже, опять будет несусветная жара, – дипломатично заметил комиссар, от которого не ускользнул жест Ольварры.

– Трам-тарарам, – ответил Ольварра.

– Вам полегчало, дорогой дон Фелипе?

– Угу…

– Тогда я не буду изводить вас своим присутствием. У вас было ко мне какое-то дело…

– Скормить крокодилам…

У Посседы слегка задрожали руки, и этими дрожащими руками он полез в карман пиджака.

– Да не тебя, – сказал Ольварра. – Подожди жрать свою химию. Мне нужно, чтобы твоя голова оставалась ясной. Впрочем, если обещаешь на обратном пути не превышать скорость, можешь налить себе чего-нибудь выпить, – Ольварра усмехнулся. – Только не расплескай, прошу тебя. Будет потом вонять в моём доме полицейским комиссаром…

Комиссар справился с руками и накапал себе в рюмку из какого-то пузырька, который достал из-за пазухи.

– Не нужна мне твоя печень, комиссар, – продолжал Ольварра. – Сердце, селезенка, кишки и прочий ливер. Не трясись. Устал я, комиссар. Устал. От предательства, от алчности человеческой… На каждое своё творение – на каждое, комиссар! – Господь Бог сразу, ещё при рождении, вешает ценник, как в приюте при монастыре Святой Барбары в Керетаро монахини-акушерки вешают на мизинцы младенцам бирки с номерами, чтобы их потом не перепутать. И упаси Бог кого-нибудь в этой жизни пытаться заграбастать денег больше, чем обозначено на его ценнике. Кара будет немедленна и беспощадна, комиссар. Так к чему все эти безумные пляски жадных пальцев вокруг яйца золотого тельца?..

– Но ведь нам не всегда суждено видеть, какая сумма обозначена там, на ценнике, дон Фелипе, – возразил комиссар Посседа. Руки его более не тряслись, и мысль о крокодилах уже не ввергала его в анабиоз. Напротив, после таинственного пузырька неуклюжие рептилии казались ему довольно милыми животными.

Ольварра поднял на него мутные глаза.

– Не суждено видеть? – проскрипел он. – А слышать? Слышать – тоже не суждено?

– Тоже не всем, – твердо сказал Посседа.

– Не всем?

– Не всем.

– Ведь ты, Посседа, шпион, – сказал Ольварра.

Комиссар вздрогнул.

– Продаёшь по кусочкам свою родину… Кому-то продаёшь террористов из «Съело Негро», кому-то – старика Ольварру… Фотокарточку эту дурацкую – её ведь не полицейский фотограф сделал. Я-то точно знаю, что никаких полицейских сукиных сынов фотографов там не было ни до, ни после. Гуадалахара – городишко ма-а-аленький, а полицейские, будь они даже комиссары уголовной полиции, состоят из плоти и крови. Значит, что? Значит, сделали её или купили её у того, кто её сделал, люди сильные, не паршивому полицейскому комиссаришке чета. Твои хозяева, Посседа.

‑ Простите, дон Фелипе, но разве её не ваш secretario сделал?

‑ Не кати бочку на бедного Хулио, комиссар. Теперь-то я знаю, кто её сделал и кому собирался её продать.

‑ Кому же?

‑ Твоим хозяевам, кому же еще. Но не успел. Он воспользовался ей по-другому: подставил моего родственника, чтобы спасти свою шкуру. А меня – сильного мира сего ‑ столкнуть с другими сильными мира сего. И завязалась бы кровавая битва титанов. Битва, которая не прекращается ни на секунду, только время от времени утрачивая свой кровавый и грозный вид и обретая форму диалога, чтобы потом сбросить эту маскировку и разгореться с новой силой. А ты – наш пострел везде поспел – умудрился встрять в этот диалог сильных: их и меня. Вершат свои большие дела сильные мира сего, ну и я, зайчик-Посседа, между ними попрыгаю – может, крошка-другая с господского стола и мне перепадёт, да? Ходишь ты по краю, комиссар!.. Так и норовишь, комиссар, перепрыгнуть через ту сумму, которая обозначена на твоём, комиссар, ценнике. А знаешь, чем обычно заканчивается шпионская карьера? Не знаешь? Их сдают, шпионов. Их же хозяева, на которых они работали, рискуя свободой и жизнью, их и сдают, Посседа. Тебя ещё не сдали? Ты ещё прыгаешь, зайчик? Ну, прыгай. Вот уже и следующая неделя, а ты всё балансируешь по краю и равновесия покамест не утратил… Ловок ты! Ловок!

– Э-э-э… сеньор Ольварра… – комиссар Посседа, подгоняемый вновь поднявшимся внутри него страхом, заговорил хамской скороговоркой. – Хотелось бы ближе к делу, извините за настырность. Вы меня можете обозвать и шпионом, и террористом, и говночистом – я не обижусь, я вижу, что вы сегодня расстроены чем-то, но… но это результат не приблизит, ведь так? Я вас внимательно слушаю, дон Фелипе, извините, что осмелился перебить.

– О'кей! – сказал Ольварра. – Тьфу ты! Bueno!..[19]

‑ Йес, ‑ ответил комиссар невпопад.

‑ Мне нужно выйти на твоих хозяев, ‑ сказал Ольварра. – Напрямую.

‑ Хм. Боюсь, это будет непросто сделать.

‑ Постарайся. Мне тоже было непросто найти для тебя базу террористов.

‑ Постараюсь, дон Фелипе. Мы же партнёры.

Несмотря на наручники и голый зад, Акока после подземелья чувствовал себя вполне комфортно. Солнце нагрело поверхность автомобиля до несусветной температуры, но это парня нисколько не смутило. Внутри багажника приятно пахло укропом. Вскоре двигатель завелся, и они куда-то поехали. Акока заснул.

Проснулся он от жалобного протяжного стона. Некоторое время ему понадобилось, чтобы понять, что стонал он сам. Потом он понял, что выдержать ещё какое-то время в лишенной кислорода духовке, в которую превратился багажник комиссарского «нисана», будет самым значительным подвигом в его жизни.

А выдержать было необходимо. Судя по мощному хору автомобильных клаксонов, заставлявших дребезжать крышку его багажника, их с комиссаром «нисан» катил куда-то по Маньяна-сити, ибо ни в каком другом городе этой страны не наберётся такого количества наглых, шумных, не признающих никого и ничего маньянских извозчиков.

Лучше всего было бы дождаться темноты, возвращения комиссара домой, когда он поставит тачку в гараж; из гаража уже можно будет запросто подорвать, избавившись там от наручников, может, даже и штаны какие-нибудь нашлись бы в гараже у комиссара. Хуже, если это будет автостоянка или какой-нибудь общественный гараж. Акока представления не имел, в каком доме живёт комиссар Посседа. Но и это не страшно. Проблема небольшая: добыть штаны и снять браслеты, лишь бы настала ночь. Инструменты наверняка найдутся в багажниках у каких-нибудь соседей. Возможно, придётся пришить кого-нибудь. Это тоже не пугало Акоку. Несмотря на относительную молодость, человек с пяток он уже успел отправить на тот свет своими руками. Не за ради удовольствия, конечно. Производственная необходимость.

Не хотелось бы мочить комиссара. Несмотря на уверенность, с которой он прочил скорый конец Ольварры в приватной беседе со славным недалёким парнем Касильдо, уверенности, которая, по сути дела, и помогла ему избежать страшной участи, Акока вовсе не отрицал возможности и совершенно иного развития событий. Чего не случается в стране Маньяне! И тогда ему придётся исчезнуть. Что сделать значительно сложнее, имея на руках одну единицу жизни комиссара уголовной полиции.

Только вот удастся ли ему дотерпеть до темноты? Сколько ещё там осталось до этой чёртовой темноты? Часов у Акоки не было. Часы уплыли вместе со штанами. В его часах «Роял Оук», белого золота, с шестью бриллиантами вокруг циферблата, швейцарской фирмы Одемар-Пигэ, теперь красовался его лучший друг на всю оставшуюся жизнь бригадир sicarios Касильдо.

Чёрт, как жарко! Впрочем, когда Дон начал бы его палить как чумную свинью, было бы ещё жарче. Этого нельзя не признать. Так что терпи, Акока, сказал он себе. Терпи, дон Эриберто. Это последний такой крутой терпёж в твоей жизни, дон Эриберто. Потом ты будешь всегда работать мозгами и подобной ситуации попросту не допустишь, да? Всегда-всегда.

А если этот урод комиссар едет в департамент полиции? Вот будет идиотизм: выскакивает из багажника мужик без штанов в браслетах, а вокруг полицейских, как собак нерезаных… И тут же его берут за жо… А, собственно, что такого – берут, и берут. Он скажет, что зовут его Педро Гонсалес, что его похитили и требовали выкуп… А как же он оказался в комиссарской машине? Комиссар Посседа, что ли, его похитил?.. Вызовут комиссара, он его признает и отправит обратно к Дону…

Хрена. Хрена он меня отправит к Дону. Он меня в лицо не знает! Какое отношение я имею к Дону? Что еще за Дон такой? Не знаю никаких донов.

А где я мог ещё залезть в его машину, кроме как в долине? Отправит он меня обратно, отправит…

Святая Мария, Хесусо Христо, сеньор Пётр и сеньоры апостолы, взмолился Акока. Сделайте, трах-тарарах, так, чтобы мы поскорей приехали куда-нибудь в тихое место, и чтобы ни одного легавого вокруг… А?..

Перечисленная компания услышала его молитвы: в багажнике сделалась тьма египетская, «нисан» затарахтел и остановился, дверь хлопнула, комиссар вышел из машины. Где-то щёлкнул выключатель. В щель между крышкой багажника и капотом просочился электрический свет. Акока прислушался: тишина. Значит, гараж? Ну, спасибо вам, ребята. Всем по отдельности спасибо. Тебе, Дева Мария. И тебе, Хесусо Христо. А тебе, Пётр, двойное спасибо. Тройное.

Дышать стало ощутимо легче. Акока затаился, стараясь не выдать себя каким-нибудь резким шевелением. Если он сунется в багажник – убью без разговоров, решил Акока. Какой бы он не был крутой – я с ним справлюсь. Жить потому что очень хочется. Очень, сеньор комиссар. Вы не поверите как.

И тут вдруг на крышку багажника положили сверху что-то тяжелое. Потом – ещё что-то. И ещё. Машина ощутимо просела на рессорах. Свет погас, хлопнула дверь.

Засёк, понял Акока. Он слышал, как я стонал. Всё, это конец. Он пошел звонить Ольварре.

Он всё же попытался открыть замок и поднять крышку. Спустя некоторое время замок открылся, а вот крышка даже не шевельнулась. Мышцы затекли и не слушались.

– Сеньор комиссар!.. – позвал Акока.

Молчание.

Ну да, он же ушёл. Ушёл звонить дону Фелипе. Или к себе в департамент, вызывать конвой. Ладно, нужно срочно что-то придумать. Думай, Акока, думай. Тебе для этого мозги даны. Именно для этого, а не для того, чтобы по ним получать с пугающей регулярностью. Думай, Акока, думай. Комиссар сейчас вернётся.

Может, рассказать ему маньянскую душещипательную историю? Чтобы комиссар, как истинный маньянец, пролил сентиментальную слезу и ринулся восстанавливать справедливость на белом свете? Что он, скажем, незаконный, но любимый сын дона Фелипе, которого законные, но нелюбимые сыновья, чтобы не делить с ним наследство, заковали в цепи и бросили в подземелье?.. Ага. Чтобы он меня тут же возвернул любящему папашке?.. Не пойдет.

Нужно придумать что-нибудь такое, чтобы у комиссара пропало желание с этим вообще связываться. Сказать, что он прокажённый и Дон таким образом от него избавился: засунув в багажник комиссару?.. Знать бы, о чём они говорили, на чём скорешились…

Сказать, что он – наёмный убийца, подосланный Доном убить комиссара? А наручники зачем? Я, дескать, убиваю только в наручниках. Без наручников – вообще всё на хер вокруг разношу…

А может, прикинуться идиотом? Дебилом? Пустить слюну, сдвинуть глаза к переносице, гукать что-нибудь… Сразу станет ясно, почему без штанов. Ага, решит комиссар, вот еще один сын дона Фелипе, на этот раз – опасный для окружающих дебил, от которого борзый папашка таким образом избавился. Еще убьёт без суда и следствия…

Опять хлопнула дверь, и снаружи зажёгся свет.

Так ничего и не придумал!..

С багажника стали сваливать то, что навалили.

Ну вот, Акока. Спасти тебя теперь может только чудо.

Щёлкнул замок багажника. Акока зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза, увидел в трёх сантиметрах от собственного носа два гладких ствола двенадцатого калибра.

– Фу, – сказал целившийся в него человек. – Да он извращенец, этот малый. Весь потный и в наручниках. Как же ты могла, Бетина?

– Ахо, я клянусь тебе!.. – ответил рыдающий женский голос.

– Не клянись, сука!

– Дай, хоть я взгляну, кто это. Уверена, что я его раньше не видела…

– Не смей на него смотреть! Мать моих детей этой мерзости видеть не должна!

– Ты же сам меня сюда притащил, чтобы я смотрела…

– Я притащил тебя, чтобы ты смотрела, как я убью в твоем присутствии твоего любовника! А вовсе не для того, чтобы ты рассматривала в моём присутствии его гениталии! Вот когда я их ему отрежу – тогда можешь разглядывать их сколько захочешь, дрянь!..

Пожалуй, это будет похуже, чем паяльная лампа, с тоской подумал Акока.

– Ахо, но я действительно не знаю, кто это такой. И почему ты вообще связал его со мной – непонятно.

– Очень интересно! Может, скажешь, ты не ездила на этой машине утром на рынок?

– Ездила. И привезла полный багажник продуктов.

– Вот!!!

– Что вот?

– Ты занималась с ним любовью здесь, в багажнике, прямо среди продуктов, которыми собралась кормить своих детей, женщина! Да ещё в наручниках! А потом пришёл я, и ты захлопнула багажник, чтобы скрыть следы преступления! И после этого ты будешь говорить мне, что ты – не шлюха? Где ты его подцепила, блядская твоя натура?!. На базаре? Это паршивый торгаш?.. Базарный жигало?.. Ты будешь отвечать или нет?

– Сеньор комиссар, – подал голос Акока. – Не стреляйте, Христа ради. Я вам всё объясню.

– Что ты мне объяснишь, выродок? Я вообще не с тобой разговариваю. Лежи и молчи. Твоя песенка спета. Ты больше никогда не будешь бесчестить честных маньянских женщин!

Угораздил же меня бог с моим умом и талантом родиться в Маньяне, где мужья ревнивы, как обезьяны, подумал Акока. Да он же невменяем, как наркоман какой-нибудь. А еще полицейский комиссар!..

– Сеньор комиссар, я залез к вам в багажник сам, клянусь! Я работал на дона Фелипе Ольварру и был кандидатом в его secretario, но он приговорил меня к лютой смерти и запер в погребе, а я бежал!.. Я разбил доски двери бидоном, в котором мне принесли баланду, вылез наружу и увидел вашу машину. Это был единственный шанс сбежать из долины. Вы же знаете, оттуда нет другого пути, сеньор комиссар! Вы знаете, что он грозился со мною сделать? Вы вздрогнете, когда узнаете! Он собирался меня опалить паяльной лампой, как чумную свинью…

Посседа думал целую минуту прежде чем опустил ружьё.

– Мне можно вылезти, сеньор комиссар? – заискивающим тоном спросил Акока.

– А что ты такого натворил, что Дон посадил тебя в погреб?

– Эта его дурацкая подозрительность, сеньор комиссар… вы же знаете старого хрена… У него secretarios мрут как мухи, сеньор комиссар!.. Он и про вас мне говорил, ушлый парень этот комиссар, говорил, с ним ухо надо держать востро, как только я получу от него всё, что мне нужно, мы его уберём, так и говорил, сеньор комиссар!.. Скормим крокодилам…

Тут комиссар вздрогнул и отошёл от багажника… Акока блефовал, но попал в самую точку. Крокодилы показались комиссару невероятно убедительным аргументом. После недавнего разговора с Фелипе Ольваррой крокодилы и Фелипе Ольварра связались в его мутном мозгу одной логической цепочкой и стали как близнецы-братья.

– Так в чём же таком он тебя подозревал, если намеревался тебе доставить такие неприятности? – спросил Посседа.

– Вы будете смеяться, сеньор комиссар…

– Не буду я смеяться. Мне уже давно не смешно.

– Вы не поверите, сеньор комиссар…

– Поверю. Я уже давно ничему не удивляюсь.

– Старый хрен совсем выжил из ума. Вздумал приревновать меня к жене, к этой почтенной старушенции…

– Вылезай, – велел комиссар, переломил ствол ружья и вынул патроны. – Надо же, каких только идиотов не рождает земля маньянская…

Акока вылез на свет божий и встал рядом с машиной, нетвердо держась на ногах, всё ещё слабо повинующихся своему хозяину. Бетина с интересом рассматривала длинный и тонкий член молодого человека, но супруга её эти пустяки, по-видимому, более не волновали.

Как не взволновал тот печальный факт, что никакой жены у дона Фелипе нет вот уже два года.

Глава 22. Авторитет – дело наживное

Кому в этот день действительно не повезло, так это Лопесу-двурушнику. После доверительной беседы с Бермудесом банкир в качестве носителя информации был совершенно бесполезен. Он ловил ртом воздух, время от времени икал и не отвечал ни на один вопрос. Поскольку никаких денег в машине, в которой его привезли, не обнаружилось, Ольварра понял, что может про них забыть. Ну, может, не навсегда, а до тех пор, пока с помощью хозяев комиссара он не найдёт управу на наглого Бермудеса и сможет предъявить ему счёт, к которому без зазрения совести припишет свои кровные десять лимонов. С процентами, sin duda.[20]

Потратив впустую почти час, хефе распорядился привязать бедолагу за одну ногу – к бетонному столбу электропередачи, а за другую – к плугу трактора, на котором один из долинных индейцев неподалеку от дома-айсберга распахивал под кукурузу своё небольшое поле.

Ольварра сам уселся за рычаги. Тут к Лопесу на время вернулось сознание. Он заплакал и попросил не лишать его жизни. Но Ольварру уже было не остановить. Когда ноги банкира стали расходиться в разные стороны, он обмочился. В паху у него что-то лопнуло, ноги вытянулись в прямую линию, и он заорал страшно и тоскливо, и орал, не переставая, до самой смерти.

А до смерти ему было ещё ох как далеко, потому что замурзанная конопляная веревка, которой он был привязан к трактору, взяла и оборвалась. Ольварра что-то свирепо крикнул, и Касильдо, уже вовсю проклинавший свою мягкотелость, хитрожопость и прочий букет человеческих качеств, заставивший его сжалиться над Эриберто Акокой, бросился к трактору, вытащил откуда-то моток ржавой проволоки и привязал ею Лопеса, вернее, не Лопеса, а орущую безумную субстанцию, когда-то по какому-то недоразумению называвшуюся этим человеческим именем.

Дон Фелипе нажал на рычаги, субстанция приподнялась над землей, и левая нога, чмокнув, отделилась от туловища. То, что осталось, запрыгало в судорогах, окропляя землю фонтанами крови, и вскоре затихло. Откуда-то прибежала синяя от голода собака и стала с жадностью лизать мокрую землю.

Ольварра вылез из трактора, велел Касильдо прибраться и, стараясь не глядеть на изуродованные останки, удалился в сторону дома. Закон маньянских гор обязывал его ещё и помочиться на труп предателя, но он побоялся, что, отвыкнув от вида развороченного человеческого мяса, облюётся на глазах у sicarios, смотревших теперь на него с трепетом и любовью: ком гнусной желчи и так уже подступил к самому его горлу. Или разволнуется до того, что моча по-стариковски застрянет где-нибудь между простатой и прямой кишкой, и ни капли благородной жидкости наружу не просочится. Тоже не дело.

Злоба так и кипела в нем, но это было как раз то, что ему было нужно в данный момент. Пришло время действовать. Ольварре брошен вызов. Он, можно сказать, на крючке у негодяя Бермудеса. Глазами этого торговца шмалью за действиями дона Фелипе теперь наблюдает, можно сказать, вся страна Маньяна. Всё это жрущее, курящее, пердящее, испаноговорящее стадище человеческое смотрит теперь на дона Фелипе, дивится: сдастся он, встанет на колени перед нахрапистой гнидой, доказав всем, что он – никчемный старик, не достойный более никакого уважения, или же он не сдастся и на колени не встанет, а даст-таки зарвавшимся горлопанам достойный маньянского мужчины отпор?..

Да, так вот все на него и смотрят, будто он – паршивая стриптизёрша на подиуме и уже избавился от лифчика, а к трусам еще только протянул трепетную длань. Смотрит маньянская полиция, жравшая с его ладони столько лет, что папиллярные линии кормильца изучила как меню. Смотрит пограничная стража, купленная-перекупленная им столько раз, что одно только звучание фамилии Ольварра у чинов от comandante и выше уже вызывает повышенное выделение слюны и желудочного сока. Смотрит трудовое крестьянство, населяющее его долину: а ну-тка даст слабину дон Фелипе, грозный и могущественный хефе, великий и ужасный властитель жизней человеческих, ну-тка жидко обделается он от дешёвого наезда, стушуется и запищит, прося пощады… То-то праздник придёт в долину! И выстроится тогда в живую очередь трудовое крестьянство, чтобы смачно плюнуть в седую шевелюру своего многолетнего благодетеля!

Ах, Бермудес! Какой расчёт, какая дальновидность! Конечно, ему не было никакого резона вступать в сговор с ныне покойным Лопесом. Теперь он получит возможность поиметь Ольварру как ему только заблагорассудится. Теперь пенсионер Ольварра будет долго и безуспешно воевать с террористами и либо проиграет эту войну и превратится в ничтожное ничто, либо победит, но уже разорится подчистую без всякого участия Бермудеса.

Это ход рассуждений Бермудеса. Это, значит, так он уверяет себя в том, что загнал в угол дона Фелипе. Что же остаётся в этом случае дону Фелипе? Только одно – натянуть Бермудесу нос. Победить.

Кипи же, закипай во мне, моя родовая индейская злоба!

Ольварра спустился в подвал, чтобы лично выпустить из застенка ни в чем не виновного, как выяснилось, Эриберто Акоку. Там он уставился на дверь, из которой была выломана гнилая доска. Что ж, этот исход можно было предвидеть, обладай кто-нибудь здесь тюремным опытом. А таковых не оказалось. Уголовников Ольварра при себе не держал, и если использовал, то подальше от своей долины, преимущественно на северной границе страны Маньяны. Касильдо и вовсе параши не нюхал никогда в жизни, какой с него спрос. Этот подвал в качестве камеры предварительного заключения Доном никогда не использовался. При строительстве дома-айсберга Дону и в голову не могло прийти, что случится когда-нибудь нужда запереть здесь узника, и не индейца-крестьянина, перепившегося на день Благодарения маисовой водкой, а крепкого и предприимчивого молодого человека, ценящего свободу передвижения пуще риска обидеть дерзким побегом своего бывшего благодетеля.

Ладно, бог с ним, с Акокой. Найдется сам. Маньяна – страна маленькая, а Земля – и вовсе шарик, людей на ней всего пять миллиардов, из которых четыре миллиарда – негры и китайцы, а из оставшихся две трети – женщины и дети, так что найдется. Или сам явится, прослышав о том, что Дон больше на него зуб не имеет. Не до Акоки сейчас.

У Дона сейчас более важные заботы: победить в войне.

А с чего начинается война?

С оперативно-тактического плана.

Значит, первым делом нужно превратиться из Верховного Главнокомандующего в Генштаб и этот план разработать. Причём в сжатые сроки.

– Касильдо! – крикнул дон Фелипе.

Подбежал слегка запачканный кровью и дерьмом добрый молодец.

– Ты закончил там? – спросил Дон.

– Закончил, хефе! – с воодушевлением воскликнул Касильдо.

‑ А не знаешь ли ты, куда у нас делся Акока?

‑ Батюшки-светы! – поразился Касильдо, осмотрев выбитые доски. – Неужто сбежал?

‑ Да похоже на то.

‑ Хефе, это моя вина! – Касильдо встал на колени.

‑ Добро, сынок. Я тебя не виню: у тебя было много других забот помимо того, чтобы сторожить парня.

‑ Что же делать?

‑ Пойти в деревню и сказать всем, что он мне нужен только живым. Чтобы его не подстрелили случайно, встретив на тропе, когда он будет выбираться из долины. Ведь по дороге он не пойдёт?

‑ Не пойдет, хефе. Я всё сейчас скажу.

‑ Только сначала умойся.

– Слушаюсь, хефе! – ответил верзила и вприпрыжку побежал умываться.

Ну и денёк, думал Касильдо. Ну и хефе! Лично вырвал у предателя ноги из жопы. Стало быть, это не просто вербальный образ. И со вторым, надо полагать, задумал поступить аналогичным макаром, раз велел брать его живым. Ай да хефе! Вот тебе и старый пень!

Определённо, ему нравилась его работа. Ну, Акока, только попадись мне теперь!

Он посмотрел на часы: не запачкал ли, возясь с останками Лопеса? Умывшись, он снова столкнулся с хефе, который как раз поднимался по лестнице.

‑ Простите, хефе, ‑ сказал он.

‑ Что ещё? – спросил Ольварра.

‑ Трактор прикажете вернуть хозяину или пусть пока постоит под парами?

– Пусть постоит, ‑ ответил Ольварра. – Мерзавец Лопес – не последняя жертва на этой войне.

Глава 23. Сон разума

В городке Игуала слегка офонаревший Побрезио стоял посреди выкопанного под сараем убежища и при свете одной-единственной голой электрической лампочки щурился на продолговатый прибор, который Ульрих, выйдя по нужде во двор, совершенно случайно выковырял из забора, окружающего по периметру секретный штаб движения «Съело Негро». Счастье, что европеец Ульрих уже настолько адаптировался к маньянскому образу жизни, что начал, по примеру маньянцев, справлять естественные надобности на забор вокруг дома. Прибор в лопатовидной ладони бывшего бандита казался крошечным до несерьёзности, поэтому Побрезио с некоторым недоверием выслушивал шустрого немца, разъяснявшего главарю, сколько вреда их сплочённому коллективу от этой пустяковины, по всей видимости, произошло.

Чем дольше слушал Побрезио своего эрудированного компаньеро, тем сильнее шевелились жестяные волосы на его чугунной башке. Наконец, он посмотрел на Ульриха таким взглядом, что тот осёкся и замолчал.

– Кто впустил его в дом? – спросил он сиплым шёпотом-басом.

– Да ты же и впустил, – прошептал в ответ Ульрих своим среднеевропейским фальцетом.

‑ Но зачем? – спросила Агата, которая стояла рядом и тоже разглядывала хитрую штуковину в руке вислоносого метиса.

– Побрезио ему не поверил, когда он сказал, что может залпом выпить бутылку шестидесятиградусной текилы и не поморщиться.

– И он выпил?

– Выпил, ‑ виновато сказал Побрезио. – Хотя и не маньянец, а откуда-то с севера.

‑ Поморщился?

– Ни хрена. Я продул ему пятьсот песо. Просто какой-то природный феномен.

‑ Побрезио, где сегодня ночевали твои мозги?

Верзила потупился. Сказать в своё оправдание ему было решительно нечего.

‑ А твои мозги где ночевали, Ульрих?

‑ Я виноват, сестра, ‑ сказал Ульрих. – И вины своей с себя не снимаю. Хотя если в каждом долбанутом учёном, пытающемся рассказать тебе про устройство земной коры, подозревать шпика, это можно начать самого себя подозревать.

‑ Настоящий революционер должен всегда себя немножечко подозревать! ‑ запальчиво воскликнула Агата.

‑ Этому тебя обучили в ливанском лагере?

‑ И этому тоже.

‑ Что же, мы должны были ему иголки под ногти загонять, чтобы выяснить, зачем нам с Побрезио знать, как устроена земная кора?.. Нельзя же совсем не общаться с окружающими. Это сразу вызовет подозрение. И раньше такое бывало, что заходили на огонёк соседи потрепаться…

– А такое раньше – бывало?.. – Побрезио поднёс прибор в своей руке под самый нос ни в чём не виноватому немцу.

– При Октябре – никогда, – сказал тот, обозлившись.

‑ Иголки не иголки, а надо было хотя бы проследить за ним, ‑ поспешила вмешаться Агата.

‑ Да мы проследили. Они сняли халупу на улице Бонфила. И выяснили заодно, что они показывали властям официальное разрешение на проведение своих исследований.

‑ Что же мы стоим тут как бараны? Надо действовать!

‑ Пойдем мы с Аркадио и Хуаном, ‑ оживился Побрезио. – Сестра, ты постой на стрёме, а Ульрих пусть соберёт оружие и барахло. Разберёмся с физиком, и надо отсюда линять.

– А эту хрень лучше всего закопать куда-нибудь поглубже, – сказала Агата.

‑ Может, лучше её развинтить и посмотреть, что там внутри? – предложил Побрезио.

– Развинтить её под силу только крутому специалисту, ‑ возразил Ульрих. ‑ Кто знает, какие там могут быть сюрпризы…

– Какие еще сюрпризы! Никаких там нет сюрпризов. Все сюрпризы мы уже получили. Надо смываться отсюда. И узнать, кто нам такое учинил.

‑ Послушай, а вдруг она до сих пор работает, и им нас слышно? – сказала Агата.

‑ Не работает, ‑ успокоил ее Ульрих. – Я первым делом на неё пописал.

– Comes mierda, – сказал Побрезио и швырнул устройство на землю. – La gran gamberra, zuruppio raro, bestia manchada, copulate al culo, al boca y al nariz,[21] так растак!

– Альзо шпрахт Заратустра, – сказал с уважением Ульрих и направился к лестнице, ведущей наверх.

‑ Как же мы допустили такую промашку? – высказал Побрезио единственную крутившуюся у него в голове мысль.

Как, как… Где же мы допустили, если это ты её допустил, сукин ты сын, военачальник хренов, так тебя растак, читалось в глазах смотревших на него боевых соратников ‑ Хуана и Аркадио. А вот Октябрь бы, покойник, – не допустил бы, читалось там же. Даже Мигель бы не допустил. Даже кривоногий Мигель со всегдашним своим дурноватым запахом изо рта, бесследно сгинувший непонятно куда пару дней назад, ни за что не стал бы интересоваться тем, может ли человек выпить бутылку шестидесятиградусной текилы и прочими устройствами земной коры. Тем более спорить об этом на пятьсот песо. Мигелю это совершенно по фигу. Мигель бы скорее продемонстрировал заезжему учёному мужу устройство его кишок и прочего ливера. Какая там ещё, к черту, геофизика!..

Ну, да какой с тебя, хреновый командир ты наш Побрезио, и спрос, когда ты террористических университетов не кончал, в лагерях не обучался, об академиях соответствующего профиля только слыхом и слыхивал. Какой с тебя спрос, драный ты наш самоучка, бычок без узды, пень-колода стоеросовая, урка дешевый?..

Никакого спроса.

– Хуан и Аркадио, прикрывайте подходы к дому, ты – с той стороны, ты – с этой. В случае чего ни во что не вмешивайтесь. Уходите в разные стороны.

Он передвинул поближе к пряжке засунутый за ремень девятимиллиметровый парабеллум японского производства со стёртым номером и оправил рубашку.

Кивнув соратникам, он направился к дому. Хуан и Аркадио побрели в разные стороны, сунув руки в карманы, поплевывая в пыль и грязь, изо всех сил делая вид, что они – сами по себе, а этот большой без балалайки – сам по себе. Хуан напоследок бросил саркастический взгляд на Аркадио, который ответил ему тем же: дескать, что делать, облажался наш командир, теперь строит из себя героя, понимаешь, рэмбо такой-сякой, выдрючивается, подонок, стыдно ему перед боевыми компаньерос…

Дом, который снимали непонятные геофизики, был двухэтажный, каменный, шириной в три окна. Он имел крайне запущенный вид и стоял в ряду таких же домов сплошной застройки вдоль улицы Бонфила, имея выход прямо на бетонный тротуар. Побрезио бросил незаметный взгляд вдоль улицы, довольно оживлённой в это время суток, и позвонил в черный электрический звонок над дверью.

На звонок никто не отозвался.

Побрезио постучал костяшками пальцев в окно.

Тишина.

Смылись, узнав о том, что их рассекретили? Или затаились с пушками наготове и ждут?..

Побрезио предпочёл бы второй вариант. Он был готов принять пулю на пороге этого коварно притихшего дома. Он не боялся ни смерти, ни боли, ни геенны огненной. В сущности, ему было наплевать и на мнение о нём его боевых компаньерос. Впрочем, он об этих материях и не задумывался никогда. Спроси его, какого лешего он стремится войти в эту дверь – он, пожалуй, и растерялся бы с ответом.

Из соседней двери вышла толстая метиска лет пятидесяти с большой сумкой в руках.

– Buenos días,[22] сеньора! – сказал Побрезио. – Чего это их нет никого, если они сами же мне и назначили прийти устраиваться к ним на работу?..

– Точно, – сказала метиска, осмотревшись. – И машины ихней нет.

– Вот я и говорю, – сказал террорист и сильно толкнул запертую дверь. – Может, там случилось чего?

– Что там могло случиться? – заинтересовалась соседка.

– Ну, мало ли, – Побрезио проверил, заперты ли два окна слева и справа от двери. – Он мне говорил, что у него от жары сердце схватывает, этот, ну как его…

– С бородкой?

– Ну да. Он же откуда-то с севера, нет?..

– Как будто с севера, – метиска уже поставила сумку на тротуар и приподымалась на цыпочках, силясь разглядеть что-нибудь сквозь грязное стекло.

‑ Где же ему вынести наш климат? – сказал Побрезио и загрохотал в дверь своим огромным кулачищем.

‑ Точно, ‑ поддержала его метиска. ‑ С погодой в последнее время творится чёрт-те что, у меня самой давление за двести…

– Когда мы с этим бородатым вчера разговаривали, – сказал Побрезио, – он был весь какой-то бледный и глотал валидол пригоршнями.

– Да-да, я тоже видела, как он ел эти fueras[23] как сумасшедший, я еще пришла и сказала мужу…

– Что же делать?

‑ Обратиться в полицию?

‑ А если что-нибудь действительно не того? – сказал Побрезио. – Если он, не дай бог, окочурился? Нас же с вами затаскают потом в полицию. Мужу вашему это ох как не понравится.

‑ Пожалуй.

‑ Вот ведь незадача. В двух шагах от тебя человек помирает или уже помер, а ты бессилен ему помочь…

– Может, разбить окно и залезть внутрь? – предложила метиска.

– А нет в доме второго выхода?

– Как не быть. Конечно есть. Там, внутри, маленький patio,[24] от моего отделён сеткой…

– Мне кажется, глупо бить окно, если можно войти так.

Метиска на секунду задумалась и кивнула:

– Пойдёмте.

Через минуту Побрезио был внутри дома. Вытащив из-за пояса пистолет, он снял его с предохранителя, выставил перед собой и пошёл вперёд кошачьими шагами.

Интерьер тридцатиметровой комнаты, занимавшей весь первый этаж, был завален клочками каких-то разорванных бумаг, ошмётками изоляции, кусками проводов, грязными вонючими носками, осколками тонкого стекла, тапками со следами собачьих зубов, жестянками из-под пива – в неимоверном количестве. По углам валялись винтики, шайбочки, раздавленная мышь Mitsumi Electronics, журнал “Хастлер” за октябрь девяносто четвертого года, обломок расчёски, три пустых разноцветных зажигалки, полная соли солонка в виде гриба, наушник с оборванным проводом, щипцы для ногтей, линейка-лекало и так далее. На четырёх столах и электрической плите творилось то же самое плюс множество грязных пластмассовых тарелок с пятнами разных соусов и протухшими окурками. На стене, прикнопленные, висели геологическая карта Маньяны и какие-то графики с диаграммами. Интерьер дополняла лужа разлившейся на полу солярки. Из приличных предметов присутствовал только работавший на столе компьютер.

Побрезио поднялся наверх. Там было не так грязно, как внизу, но тоже сильно не музей. Одной из двух маленьких комнаток, надо полагать, вообще не пользовались, в другой, судя по блюду с окурками и сбитыми в ком подушками и простынями, кто-то когда-то ночевал.

Побрезио вернулся к компьютеру, ткнул наугад в какую-то кнопку, сунул в карман выехавший из внутренностей железного ящика диск и покинул неинтересный дом. Диск надо будет отдать Ульриху, пусть засунет в свой ноутбук и выяснит, что там.

– Что там? – спросила утомившаяся от любопытства метиска.

– Мерзость запустения, мадам.

‑ А покойники?

‑ Увы, мадам, ни единого, ‑ сказал Побрезио и перемахнул через забор.

Что теперь? Эти или не эти воткнули в забор хитрую штуковину? Может, тут и впрямь ночевали, безобразничая, какие-нибудь мирные геофизики, а следили за секретной базой большие и страшные, затаившиеся где-то в окрестных горах, ощетиненные стволами автоматов и пулемётов?..

Нет ответа.

Ну, а человек, знавший ответ, как раз проезжал в битом драном пикапчике неопределённой национальности мимо той самой базы, где простодушный Побрезио едва не повесил мемориальную табличку, которая бы гласила, что в этом самом доме некий человек, прикидывающийся геофизиком, выпил из горла бутылку шестидесятиградусной текилы и не только остался жив, но даже и не поморщился при этом.

Теперь зад пикапа имел брезентовый верх и был под завязку набит аппаратурой, на вид такой же драной и видавшей виды, как и автомобиль. Человек за рулём дёргал себя за чёрную козлиную бородёнку и бормотал себе под нос на неизвестном боевику Побрезио языке:

‑ Нет, ребята, ну вас к чёрту с вашими шпионскими играми. С сегодняшнего дня – только наука, диссертация и никаких Джеймсов Бондов и Матей Харей. Какого дьявола? У меня, можно сказать, открытие на носу, а я как дурак слежу за какими-то придурками.

Человек, известный капитану Машкову и полковнику Бурлаку под именем Андроныч, обнаружив, что заборную барабашку потревожили, исполняя инструкции, мгновенно схватил ноутбук, прыгнул в автомобиль и рванул из Игуалы в сторону Пуэблы. Он так торопился, что даже не вытащил из компьютера диск с последними записями разговоров ребят из «Съело Негро». На выезде из города он притормозил на обочине возле невысокой скалы, притёршейся к дороге, выскочил из машины, сделал вид, что ему приспичило, и шваркнул о серый камень пузырёк с несмываемой желтой краской. Пятно, образовавшееся на скале, было хорошо видно с дороги, напоминало потёк серы и подозрений никаких вызвать у проезжавших не могло. Проехав полсотни километров, он вспомнил, что инструкции-то исполнил, да не до конца. Проклиная всё на свете, а особенно свою тупость, а также свою сговорчивость и свой патриотизм, он повернул назад и через час снова был в Таско.

Пара-тройка человек, повстречавшиеся ему на улицах, приветственно помахали рукой, что привело его в ещё более скверное состояние духа. Подъехав к базе боевиков на положенные сто метров, он, не останавливаясь, вытащил из кармана комбинезона нечто, похожее на пульт дистанционного управления от телевизора Sony, даже с соответствующей надписью, и три раза нажал на кнопку “полный вперёд”. После этого он прибавил газку, и пикап навсегда укатил подальше от этого опасного города.

Ульрих, прибравшись в подвале и сложив барахло в пару коробок, чтобы оттащить его к машине, как раз окидывал интерьер последним хозяйским взглядом. Остальные уже уехали, увезя оружие и кое-какое полевое снаряжение. Перед ним же была поставлена задача отвезти остальное в Сан-Маркос к Теренцию, который там заведовал Детским творческим центром, и присоединяться к соратникам. Вдруг неугомонный немец почувствовал головокружение, прислонился к стенке, сполз по ней на пол и погрузился в какой-то тяжёлый, горячий, удушливый сон. Когда из коробки повалил жёлто-зелёный дым и в погребе завоняло жжёными химикатами, он на полсекунды открыл глаза, принял происходящее за продолжение своего липкого кошмара и перевернулся на другой бок. Ещё через пару секунд он помер, так и не отделив сон от яви, явь от сна.

Полиция заявилась в убежище террористов лишь на вторые сутки. Но ещё до полиции под покровом ночи дом за забором посетил некий изрядных размеров господин с плотоядным лицом, страшным, как тот самый пресловутый сон разума, который рождает чудовищ в количестве непомерном. Ядовитый дым к тому времени рассеялся, от приборчика, который его испускал, тоже не осталось никакого следа, а вот диск, вытащенный Побрезио из компьютера в доме, где стояли геофизики, ему достался в целости и неприкосновенности вместе с ноутбуком. Помимо диска он вытащил из карманов мёртвого юноши немного денег, документы – вещь в разведделе никогда не лишняя – и маленький револьвер 22-го калибра с полностью заряженным барабаном.

‑ Что ж, на безрыбье и рак рыба, ‑ сказал себе майор Серебряков. – Жалко, что клиент попался не в меру молчаливый.

Он пошевелил ногой окоченевшее тело, погасил фонарик и направился к выходу.

Отъехав от базы на порядочное расстояние, он позвонил шефу.

‑ Кое-что есть, ‑ сказал он. – Ваш друг нас не обманул.

Глава 24. Колесование

– Esto es inverosimillo, dadivoso mio![25] – зачарованно прошептала Бетина Посседа. – Не поверишь – я никогда в жизни столько раз за один день не кончала!..

– Большое дело, – снисходительно усмехнулся Акока, сползая с неё на кожаный матрац, брошенный на пол в углу пустого гаража.

Бетина блаженно потянулась, выгнулась, перевернулась ягодицами кверху и язычком принялась ласкать мочку уха своего любовника.

– Ну… Бетина!.. – сказал Акока, ковыряя пальцем в зубе. – Ты как девочка, честное слово!..

– Да! Да! – с жаром отозвалась немолодая женщина. – С тобой я чувствую себя пятнадцатилетней!.. А ты, querido? Тебе тоже хорошо со мной?..

– Будет гораздо лучше, если ты сходишь в дом и принесёшь из холодильника пивка.

– Оу!.. – сказала комиссарша. – Я просто считаю себя обязанной это сделать.

Поднимаясь с матраца, она приняла соблазнительную позу, по-кошачьи выгнув спину, – с тайной надеждой подвигнуть Эриберто ещё на один раунд.

Акока, однако, ни на что больше не соблазнялся. Предмет, приведший в такой восторг изголодавшуюся комиссаршу, перевесился, обессиленный, через его бедро и признаков жизни не подавал. Бетина вздохнула, но потом вспомнила, как позавчера её юный сатир тоже вот так обессилел, а потом выпил пивка и взъендрился ещё на разок, и тогда она бодро потянулась за сорочкой.

Но тут снаружи послышался шум подъехавшего к дому автомобиля. Любовники замерли. Хлопнула дверца.

– Это он… – пробормотала Бетина.

– Ты сказала, что он на службе и дома не появится!.. – злобно прошипел Акока и бросился к штанам, которые Бетина подобрала для него из мужнина гардероба.

– Кто же мог знать… – шёпотом огрызнулась на своего любовника почтенная сеньора. – Он сроду не приезжал домой среди дня…

– Не приезжал, не приезжал… – передразнил её Акока. – А сегодня вдруг взял да приехал, так?

– Ну да, – сказала Бетина с лёгким недовольством. – Может, что-то случилось. Или он заподозрил…

– Бети-и-ина!!! – услышали они голос комиссара. – Где ты?!.

– Сволочь! Сволочь! – прошептала Бетина, и в глазах её блеснули слезы.

Акока отметил про себя, что «сволочь» предназначалась для комиссара.

– Он вооружён? – спросил он, прыгая на одной ноге, а другой ногой пытаясь попасть в штанину.

– Это неважно, – сказала женщина, застёгивая пуговицы на юбке.

– Как неважно! – возмутился Акока. – Вот застрелит сдуру – будешь знать…

– Не застрелит, дорогой. Я знаю мужчин. Этот – не застрелит.

– Почему? – удивился Акока.

– Потому что он impotento. А impotento ни за что не застрелит живого человека. Да и мёртвого не застрелит. Так что не бойся ничего, милый.

Акока несколько успокоился и справился, наконец, со своим туалетом.

– Он точно impotento? – спросил он на всякий случай.

– Аbsoluto, – сказала Бетина, прислушиваясь к звукам снаружи гаража. – Жрёт таблетки вместо человеческой еды, без таблеток уже не может – откуда тут взяться levantamiento? Ни мозги уже не работают, ни organos partes…

– А как же четверо детей? – спросил недоумённый Акока.

– Последние два – не его… Так, он пошёл к почтовому ящику… Я, пожалуй, успею выскочить.

– А я успею? – спросил Акока.

– Ты не успеешь, дорогой. Даже не пытайся, а то и вправду застрелит. Сиди здесь. Только скатай, на всякий случай, матрац. Он не будет ставить машину в гараж. Думаю, что сейчас он уедет. Что ему днём делать дома?..

Приоткрыв дверь, Бетина выскользнула наружу. Схватив по дороге какой-то веник, она сделала вид, что подметает мраморную дорожку, ведущую к дому от гаража. Серый «нисан» комиссара стоял за оградой, въехав одним колесом на тротуар.

– Бетина!!! – заорал комиссар, появившись из-за угла с газетой в руке.

– Да здесь я, здесь! – сказала Бетина. – Не понимаю, зачем так орать.

– Поговори у меня, – строго сказал комиссар. – Где дети?

– В школе, – ответила Бетина.

– Сам знаю, что в школе, где же им ещё быть. Накорми меня обедом, я съезжу в одно место, а потом ты отвезёшь меня в аэропорт. Да пошевеливайся.

– Улетаешь куда? – вяло поинтересовалась Бетина.

– Не твоё дело, сука!

Комиссар вошёл в дом и хлопнул дверью. Бетина зашвырнула веник чёрт-те куда, чуть не на крышу гаража, вытерла слёзы ярости и побрела на кухню.

Ее супруг, аккуратно повесив пиджак на спинку стула, сидел за обеденным столом и шелестел свежим номером Los Noticias de la Tarde.

– Смотри-ка! – весело сказал он то ли ей, то ли просто так. – Фухи, этот японец, мать его, обещает национализировать перуанское рыболовство… Вот идиот!..

Сам идиот, подумала Бетина, зажигая газ. Как же я тебя ненавижу!.. Идиот и сволочь. Cabrón.

– Кому письмо? – поинтересовалась она, кивнув на конверт, лежавший на столе рядом с газетами.

– Не тебе, паскуда, – ответил комиссар. – Пошевеливайся, у меня мало времени.

От этих слов Бетина совсем расстроилась, и мясное рагу, которое она поспешила подать на стол, снизу оказалось подгоревшим, а сверху – совсем холодным.

Потыкав в мясо вилкой, Посседа отложил газету в сторону и угрожающе засопел.

– Подойди, – тихо сказал он.

Бетина всхлипнула и покачала головой.

– Я кому сказал, тварь! – сказал Посседа, не повышая голоса.

Бетина сделала шаг назад и вжалась в шкаф с посудой.

Комиссар, сморщив плоскую физиономию в брезгливую гримасу, взялся двумя пальцами за краешек тарелки, где среди перца и горошка кисло невостребованное рагу, и швырнул тарелку на пол. Куски мяса перемешались с осколками фарфора, образовав на линолеуме весьма неаппетитный натюрморт.

– Я поеду в аэропорт на такси, – сказал комиссар и встал из-за стола. – Там и поем по-человечески.

У себя в кабинете он принял две таблетки пирандела и распечатал конверт, на котором не стояло ни адреса, ни почтового штемпеля. Внутри конверта оказался отпечатанный на тиснённой бумаге проспект выставки полиграфического оборудования в пятом павильоне выставочного комплекса в парке Чапультепек. На обратной стороне проспекта был изображен план экспозиции, и один из уголков на плане помечен крестиком. Еще там была булавка с чёрной горошиной на конце, проткнутая в проспект. Комиссар убрал проспект в чёрный кейс, съел ещё две таблетки и включил стоящую на подоконнике автоматическую кофеварку. Есть ему уже не хотелось. Поставить себя мужчиной дороже стоит.

Тем временем жена его Бетина горько рыдала, усевшись гладким задом на старое колесо, что валялось в углу гаража среди прочего хлама, от которого её супруг всё никак не решался избавиться. Стоявший рядом с нею Акока в криво застёгнутых штанах сучил ногами, совершенно не зная, что сказать несчастной женщине в утешение. Несмотря на заверения его пассии в полной безопасности всего мероприятия, ему смерть как хотелось смыться куда подальше, и только латинская гордость не позволяла ему бросить обездоленную женщину в таком вот рыдающем состоянии. Нужно было, чтобы она хотя бы перестала плакать.

– Что же он у тебя такой ревнивый-то?.. – спросил он, погладив её по голове.

– Не… не знаю! – воскликнула Бетина и прижалась мокрой щекой к его коленке. – Я никогда ему не давала к этому повода!..

– Значит, это он от таблеток такой, – решил Акока.

– От таблеток? – спросила Бетина и перестала плакать. – Интересная мысль. – Она задумалась.

Акока потихоньку начал едва заметное перемещение к полуоткрытой двери, но Бетина подняла голову и каким-то нечеловеческим взглядом пригвоздила его к месту.

– Берто! – сказала Бетина, и слезы на её лице высохли в одно мгновение.

– Что, рыбка? – повернулся к ней Акока.

– Мне нужна таблетка, – сказала Бетина таким тоном, что Акока перепугался.

– Какая т-т-таблетка?..

– Ты знаешь, какая.

Известно, что если человека хорошенько напугать, то страх его покидает не сразу, а в течение некоторого времени, иногда довольно продолжительного, а в отдельных случаях остаётся с ним навсегда. Со времени заключения Акоки в подвале под домом Фелипе Ольварры прошло два дня. Бедняга Эриберто всё ещё видел опасность там, где её сроду в помине не бывало. С человеком в таком состоянии можно делать что угодно. Можно заставить его за неделю выучить японский язык – и он выучит.

– Прямо сейчас, – сказала Бетина и просунула руку к нему в штаны. – Иди и принеси мне её. Ты знаешь, где их продают.

– Знаю, но не знаю, смогу ли сейчас… – залебезил Акока, проклиная день и час, когда покусился на эту санкта симпличиту с её ненасытным сексуальным аппетитом, что, конечно, есть у женщины явление положительное, но отнюдь не в контексте её внутрисемейных разборок. – Сейчас день, и вообще…

– Сможешь, Эриберто! – сказала Бетина, и Акока, задрожав от возбуждения и от страха, понял, что действительно сможет сделать всё, что ему прикажут, в том числе отпилить себе ногу тупой пилой, при этом весело распевая «Кукарачу». – У тебя есть полчаса. Потом он едет в аэропорт. Куда-то улетает, что очень кстати. Я не хочу, чтобы это случилось дома, при детях.

– Но… нужны деньги… – сделал Акока последнюю попытку отбрехаться. – А у меня с собой…

– Я дам, – сказала Бетина и отпустила его непарный орган, не завершив работы. – Сколько?

Глава 25. Бой быков и немного здравого смысла

Уважение Касильдо к дону Фелипе Ольварре, перед эпизодом с трактором едва уже вовсе не сходившее на нет, теперь росло с каждым днем, временами принимая черты прямой сыновней опёки. Трудно поверить, но факт, что вот уже три дня Касильдо не пил спиртного, не гонял с подчинёнными в картишки по-маленькой, даже не трахнулся ни с одной бабёнкой – настолько ревностно он взялся за исполнение своих нелёгких обязанностей по прикрытию от внешних опасностей дряблой задницы уважаемого Дона. Даже соскучился слегка. Но отлучиться куда-нибудь развеяться себе не позволял. Поскольку сам Ольварра своей резиденции не покидал, сидел сиднем в своём слегка запущенном доме, отправив внука на юг к дочери, бригадир его sicarios тоже рыл землю носом исключительно в географических пределах долины, но уж борозду при этом оставлял за собой изрядную, словно и впрямь вместо носа имел накладной метровый лемех доброй ласарской стали.

В своем усердии Касильдо дошёл до того, что мобилизовал на охрану священных рубежей крестьян из числа живущих в долине, и две последних ночи патруль из двух-трёх человек, вооруженных дробовиками и уоки-токи, обходил деревню, окрестные рощи, коррали и пристройки к дому дона Фелипе. По дороге, ведущей от шоссе к резиденции, курсировал взад-вперед разбитый армейский джип шестьдесят восьмого года рождения с двумя sicarios на борту. У этих вооружение было покруче: calashnicof, М-16 с подствольником М-203, три осколочных гранаты NR-2 °CI, фонари, баллончики с парализующим газом, ракетница, устрашающие мачете и прочая мелочь. Выглядели они весьма воинственно; у иного любителя ночных адюльтеров в кустах на обочине дороги при одном взгляде на вояк в джипе всякая потенция могла пропасть на неделю, а то и навсегда.

Не оставил своим вниманием Касильдо и нижний пост возле самого шоссе. Прежде всего, он, к неудовольствию братков, разогнал целую роту окрестных путан, которые взяли привычку что ни вечер заглядывать на огонёк в гостеприимную строжку к широкоплечим ребятам с пушками двенадцатого калибра в заскорузлых от путанской секреции руках. В последние дни по ночам в сторожке разнополое ржание перемежалось с каким-то немыслимым рэпом из семисотваттных динамиков, дым от анаши стоял коромыслом, пустые бутылки из окошка бомбардировали зассанные задворки как на учебных стрельбах перед угрозой внешней агрессии. Sicarios дона Фелипе изо всех молодецких сил предавались плотским утехам, резонно полагая, что автомобиль через шлагбаум незамеченным не проскочит, а пешком в гору чапать – дураков нема.

Касильдо эту практику прекратил. Теперь один из охранников постоянно топтался с “ремингтоном” возле шлагбаума, второй же находился при рации, лелея в железном шкафу за ширмой целый арсенал всякого стрелятельного барахла. Чтобы держать дисциплину на должном уровне, Касильдо сам время от времени вставал на шлагбаум, показывая легкомысленной молодежи пример солдатской стойкости и ответственного отношения к обязанностям.

Как раз Касильдо-то и оказался возле шлагбаума, когда неприметная «мазда» свернула с шоссе и подрулила к посту. Сидевший внутри джентльмен заглушил мотор и, не вылезая из машины, вперил в часового тяжёлый взгляд маленьких свинячьих глазок. Физиономия его была такова, что Касильдо невольно фыркнул.

– Эй, весельчак! – сказал визитёр, нарушив продолжительное молчание. – Подними-ка этот полосатый палка – я проеду!

Касильдо, как бывало с ним всегда, когда на него буром пёрли, теперь чувствовал знакомый зуд в ладонях, и сердцебиение его едва заметно участилось, а внизу живота забурлила и закипела молодая кровь, взъендрённая доброй порцией молодецкого адреналина.

– Ты, cabrón, ты глухой? – с угрозой в голосе сказала образина в “мазде”. – Я сказал: поднимай свой сраный палка!

– Qué va![26] – усмехнулся Касильдо. – Ещё чего-нибудь хочешь, красавец?..

Визитёр вылез из «мазды» и осторожно закрыл за собою дверцу. Размеры дерзкого господина вполне могли вогнать в трепет. Кого угодно. Только не Касильдо на службе у уважаемого человека.

– Я тебя сейчас научу хорошим манерам! – рыкнул приезжий.

– Ой, боюсь, боюсь!.. – дурашливо заверещал Касильдо.

– Думаешь, ты крутой, если у тебя пукалка в руках?.. – сурово спросил визитёр, сделав шаг в сторону Касильдо. – Так она тебя не спасёт.

Распахнулось окошко поста, и оттуда высунулась красная ряха.

– Нужна помощь, superior?[27] – спросил sicario.

– Qué salga el toro![28] – воскликнул Касильдо. – Публика ждет.

– Какая публика? – взволновался sicario. – Какого быка?..

– Шутка, брат! – сказал Касильдо и бросил ему свой «ремингтон». – Подержи пока. Публикой будешь ты. И часы прими.

– Что это? – sicario побледнел, рассмотрев жуткую рожу в пиджаке и галстуке, стремительно передвигавшуюся от машины к бригадиру.

– Он меня козлом назвал, – пояснил Касильдо своему напарнику. – Я это не могу оставить без внимания.

– Ясное дело, – сказал напарник и тайком перекрестился. – Задай ему как ты умеешь, superior! Жалко, увезли видеокамеру.

В следующую секунду Касильдо перелетел через шлагбаум и грохнулся на асфальт. Кости у него были крепкие, и он тут же вскочил на ноги, впрочем, сморщившись от боли в крестце, которым в полёте задел шлагбаум. Свирепый джентльмен с неожиданной для его туши прыткостью перепрыгнул вслед за бригадиром на ту сторону «полосатый палка», уклонился от свинга в лицо и всадил кулачище ему в солнечное сплетение. У Касильдо подогнулись ноги и в глазах потемнело. Так больно его ещё никогда в жизни не колотили. Теперь ему захотелось заснуть и проснуться когда джентльмена и его «мазды» здесь, на нижнем посту, уже бы и след простыл. Противник, однако, не дал ему упасть. Поймав боевика за ухо, он повернул задохшегося Касильдо задом к дренажной канаве вдоль дороги, к счастью, пустой по случаю жаркого времени года, и нанёс ему строго отмеренный апперкот, от которого бедолага поднялся в воздух и приземлился на отбитый крестец ровно посередине канавы, после чего признаков жизни более не подавал.

Sicario в будке, ошалевший от того, с какою лёгкостью расправились на его глазах с его бригадиром, забыл про «ремингтон», про арсенал за шкафом, вообще про свои должностные обязанности. Громила повернулся к нему и сказал:

– После того, как откроешь мне шлагбаум, позвони дону Фелипе, предупреди, что его приехал повидать посланец от его старых друзей, которым он многим обязан, один, без оружия, с добрыми вестями и хорошими деловыми предложениями. Ты, надеюсь, понимаешь на слух маньянское наречие испанского языка?..

Sicario нажал кнопку в стене, и полосатый палка поперёк дороги встал вертикально. У него всё было в порядке и с языком, и со слухом, и с пальцем для нажимания кнопки.

Ольварра, встречая гостя в своём кабинете, никакой радости на своём лице не отобразил. Обычно гонцы с добрыми вестями и хорошими деловыми предложениями не лупят смертным боем начальников охраны на въезде в охраняемую зону.

Что ж, похоже, комиссар сдержал своё обещание. Странно, что сам не позвонил, не предупредил партнёра о визите «старых друзей». «Партнёра», мать его так. Значит, предстоит серьёзный разговор, и самая важная тема этого разговора – чем предстоит Ольварре расплачиваться со «старыми друзьями» за помощь в решении небольших проблем с обнаглевшим Бермудесом.

Правда, гость уже везёт ему какие-то «хорошие деловые предложения». Хотя это Ольварра ему собирался что-то предложить. Ладно, значит, сперва послушаем его.

Возможно, они уже в курсе моих проблем с Бермудесом, подумал Ольварра. И готовы ввязаться во внутриманьянские разборки. Чтобы norteamericanos, да не были готовы ввязаться в чужие разборки?

Но не бесплатно, конечно. Что же потребуют от него norteamericanos?

Чего-нибудь да потребуют. Вряд ли Ольварре зачтётся в качестве платы предательство Лопеса, благодаря которому они смогли взять парочку террористов и увезти их к себе в Штаты.

Ладно, поторгуемся. Ольварра решил быть строг и неуступчив. Он не вышел под колонны лично встречать гостя у парадного подъезда. Он даже не выслал свиту встретить и проводить драчуна, да и свиты-то никакой у него в этот момент под рукой не оказалось. Дон Фелипе ограничился тем, что послал на крыльцо слугу-индейца и велел ему рта не раскрывать, а дать понять знаками: визитёру – пройти в кабинет, эскорту на “джипе” – вернуться к патрулированию дороги. И всё.

Гость вошёл без поклона, без велеречивых излияний, однако сесть позволения попросил. Ольварра кивнул на кушетку напротив стола.

Типичный гринго, подумал он, настороженно глядя на громилу. Гангстер из Чикаго.

– We can speak English, if it easy you, my friend,[29] – сказал дон Фелипе.

– Qué? – спросил посетитель.

– Ты что, не понимаешь английского? – удивился дон Фелипе.

– Почему я должен его понимать? – удивился, в свою очередь, гость.

– На каком же наречии говорят в тех краях, откуда ты приехал к нам в Маньяну?

Визитёр озадаченно пожал плечами.

– Вообще-то, к делу, с которым я к вам пришёл, это не имеет никакого отношения. Но я вам скажу, если вы считаете, что вам действительно важно это знать. Но – потом.

– Ну, хорошо, – сказал Дон, вполне удовлетворённый ответом. – Перейдём прямо к делу, или хочешь ещё поболтать на отвлечённые темы?

– К делу, – сказал громила. – Меня послали к вам с предупреждением.

– Так. Кому же и о чём понадобилось меня предупреждать?

– У вас недавно чуть было не случилось маленького недоразумения с некими горячими молодыми людьми, полагающими себя искренними радетелями за полное и окончательное счастье маньянского народа…

Этот парень умеет говорить, подумал Ольварра. Не хуже покойника Зуриты. Шпарит как профессиональный агитатор из ИРП. Жалко, нельзя взять его к себе на службу. Дела неважнецкие, но не настолько, чтобы нанимать себе грингос.

– …К несчастью, эти горячие молодые люди до сих пор пребывают в роковом для себя заблуждении относительно своей роли в мировом историческом процессе, и некому на сегодняшний день их разубедить в этом. Более того, к их заблуждениям прибавилось ещё одно, а именно то, что уважаемый дон Фелипе Ольварра является основным препятствием на пути маньянского народа к счастью и процветанию. Как вы сами понимаете, дон Фелипе, горячность и недоумие этих молодых людей могут в самом скором времени заставить их совершить непоправимую глупость, попытавшись посягнуть на вашу, дон Фелипе, персону.

– Это всё? – спросил Ольварра, помолчав.

– Всё.

– И это называется “добрая весть”?.. – с горечью спросил Ольварра. – Представляю себе, каковы будут твои “хорошие деловые предложения”… Впрочем, что ж, за предупреждение – спасибо, в нашем деле оно никогда лишним не бывает. Перейдём к деловой части разговора, или приказать подать кофе?..

– Перейдём, – сказал гость. – А кофе – что ж, пускай принесут. Это дело хорошее.

– Я слушаю, – сказал Ольварра, когда слуга их покинул. – И прошу без обиняков, без цветастых оборотов. Твоя речь, сынок, так изыскана, что иной раз от меня ускользает смысл сказанного. Я ведь университетов не кончал, не говоря об академиях словесности. Простой деревенский парень.

– Хорошо, я буду без обиняков. Мне нужна одна девка.

– Какая девка? – вытаращился на гостя Ольварра.

– Которая придёт к вам на этой неделе, дон Фелипе, – сказал гость и погрузил исковерканную зверским шрамом губу в чашку с ароматным дымящимся кофе.

Ольварре понадобилось полминуты, чтобы осознать сказанное. Маскируя растерянность, он тоже прислонил сухой рот к горячей чашке.

– Ты ничего не перепутал, сынок? Ко мне не ходят никакие девки. Разве что к парням на нижнем посту – ну, я закрываю на это глаза, дело молодое. Но в долину их не пускают.

‑ У девки редкое имя для Маньяны, ‑ сказал громила и пристально посмотрел на него, прихлебывая кофе. – Её зовут Агата.

‑ Из «Съело Негро»? Та самая знаменитая террористка?

‑ Та самая.

‑ Она придёт меня убивать?

‑ Не исключено. Но сперва она захочет получить от вас кое-какую информацию.

– Что ж, – буркнул Ольварра. – В таком случае мне она нужна не меньше чем тебе. Спасибо, что предупредил.

– Но мне она очень нужна, – сказал гость, сильно ударив по слову “очень”. – Хоть живая, хоть мёртвая. Давайте поговорим ещё и найдём решение, устраивающее обоих.

– Хорошо, – сказал дон Фелипе. – Я не жадный. Назови мне действительно уважительную причину, по которой я должен поделиться с тобой этой девкой, и считай, что она у тебя в кармане.

– Э-э-э… Вы могли бы таким образом отблагодарить меня за то, что я вас вовремя предупредил…

– Это предупреждение тебе зачлось как компенсация за побои, которые ты нанёс моему охраннику.

– Вот вы, значит, как… – громила шмыгнул носом и задумался. – Ладно, – сказал он. – Есть у меня аргумент. Я бы в обмен на девку помог вам справиться с этой кодлой – Съело, мать её, Негро.

Ольварра развеселился.

– Ты шутник, парень. Ты шутник. Мне на моей территории бояться нечего. У меня здесь целая армия.

Верзила вперился маленькими глазками прямо в дона Фелипе и бархатным голосом спросил:

– Тот, с ружьём, которого я с первого удара уложил, а с третьего отправил на неделю в больницу – это ведь в вашей армии лучший воин?..

Дон Фелипе замолчал. Как-то сразу ему стала понятна подоплёка этой корриды на нижнем посту и стало обидно за себя, что он этого сразу не понял. Ох, хитрец, подумал он про гостя. Нечем крыть. Просто нечем крыть. Что ж, я даже рад, что так всё складывается. И девка эта мне сама по себе совершенно без надобности. Ничего я не теряю, идя навстречу человеку. Я на самом деле ничего другого и не желал. Почему бы, в таком случае, не дать ему меня убедить?..

– Ладно, сынок. Дай гарантию, что эта девка меня больше не обеспокоит – и забирай её в любом устраивающем тебя виде.

– Гарантию даю, – сказал громила голосом, не оставляющим сомнений в том, что означенная девка не будет больше беспокоить дона Фелипе никогда и не при каких обстоятельствах.

‑ Хорошо. За девку вы мне будете должны…

‑ Сколько? – громила подался вперед.

‑ Сущие пустяки. Мне нужна голова одного вредного человечка. Для вас это тьфу.

‑ Что за человечек-то?

‑ Наркобарон из Агуаскальентеса.

‑ Простите за прямой вопрос дон Фелипе, вы собираетесь торговать наркотиками на его точках?

‑ Разве я это сказал?

‑ Нет, но я должен был уточнить. Проблема, в сущности, решаема. Если вы не нацелились на его место. Тогда могут возникнуть определённые сложности.

‑ Это он нацелился на моё место. Я на его – нет.

‑ Что ж, тогда я не вижу особенных трудностей. Обсудим детали?

– Обсудим детали.

Спустя час майор Серебряков ехал по горной дороге вниз по ущелью. Sicarios на “джипе”, попавшиеся ему навстречу, отсалютовали ему сжатыми кулаками, не хуже заправских сандинистов. А могли бы, случись иной расклад, изрешетить его “мазду” из различных видов оружия так, что ничего похожего на “мазду” от неё бы не осталось. Равно как и от майора Серебрякова внутри машины ничего бы не осталось похожего на майора Серебрякова. Им это раз плюнуть. В стране Маньяне к смерти относятся малость по-другому, чем в заснеженных степях, по которым бродил печальный Достоевский.

Но весть о том, что дон Фелипе после аудиенции лично проводил гостя до машины и пожал ему руку, разнеслась по долине мгновенно. Опять же, определённое уважение не могло не вселить в сердца простых маньянских парней с автоматом калашникова подмышкой то, как красиво и просто приезжий джентльмен взял на кулак ихнего бугра. В таких вещах маньянцы толк понимают.

Серебряков не стал останавливаться, отвечать на приветствие, угощать патруль сигаретой и всякими другими способами наводить мосты и контакты. Он спешил. Путь его лежал в Маньяна-сити – докладываться начальству об успешно выполненной миссии.

Что-то ему не виделось никаких таких причин, по которым бы американские коллеги постеснялись взять за жопу какого-то маньянского наркоторговца. Им его даже убивать не нужно. Засунуть в самолёт, отвезти в Штаты и расколоть по полной программе. Как раскололи пленных террористов, давших адрес своей базы в Игуале. Жаль, поздно. Не успели накрыть гнездышко. Всей и добычи, что дохлый труп мёртвого человека и диск с записями разговоров. Сами себя, что ли записывали? Чудны дела твои, господи.

Америкосы-то побоялись сами туда лезть, скинули адресок Петрову. Подставляют, суки. Как Сергомаса подставили, который следил за Октябрем и был убит этой тварью Агатой.

Блин, Сергомас, твою мать. Сколько мы с тобой баб вместе перетрахали! Угораздило же тебя пулю словить – не в Никарагуа, не в Афгане, не в Карабахе, не в Чечне, а в мирной Маньяне, от бабёнки, которую ты бы мог двумя пальцами раздавить. И все концы в воду.

Глава 26. Все мы полиграфисты

Эриберто Акока, конечно же, слыхом не слыхивал о том, что где-то на другой стороне земного шара существует такое РВВДКУ ‑ Рязанское высшее воздушно-десантное командное дважды Краснознамённое училище имени генерала армии Маргелова В.Ф. Тем более ему было невдомёк, что тамошние аборигены исповедуют золотое правило: «женщина – не только удовольствие, но ещё и продовольствие». Однако сегодня он поступил вполне по-курсантски, наварив на своей интрижке и чужом семейном скандале изрядную сумму.

Связи, которыми он оброс за четыре месяца отсидки в тюрьме Маньяна-сити, не подвели: нужную таблетку он добыл вовремя и за относительно небольшие деньги. Сдачи с того, что дала ему Бетина Посседа на таблетку, хватило на добрый ужин в «Галилее», на пол-литровый флакон очищенной текилы и на шестнадцатилетнюю проститутку, которая, конечно, никакого самолюбия в нём не тешила, поскольку не была супругой полицейского комиссара, да и романтических впечатлений ему не дарила тоже никаких – что может быть романтического в платных секс-услугах! – зато пахла молодой енотиной и умела выделывать такие штуки, что у парня сердце останавливалось за ночь раза три, и пережитый им стресс к утру растаял в тумане прошедшего как утреннее облачко в голубом маньянском небе над Сьерра-Мадре.

Таблетка лежала в кармане комиссара Ахо Посседы, а сам рогоносец находился на выставке полиграфического оборудования в пятом павильоне выставочного комплекса в парке Чапультепек. Полиграфическое оборудование комиссара не интересовало ни в малейшей степени. Он приехал сюда на конспиративную встречу.

В отмеченном крестиком углу на плане павильона Посседа нашёл бар с пятью белыми столиками и пластмассовыми стульчиками. За стойкой уныло прела толстая девица с розовым бантом в каштановых кудряшках. Из пяти столиков были заняты два. За одним из них двое молодых евролюдей с зачёсанными назад волосами торопливо поглощали гамбургеры, запивая их апельсиновым соком. Судя по ярким пластиковым визиткам на лацканах строгих костюмов, они представляли здесь полиграфические фирмы. За другим столиком двое мужчин и женщина тихо переговаривались, разложив среди чашек с кофе и бокалов с мартини многочисленные бумаги. Женщина и один из мужчин тоже имели на груди пластиковые визитки, а третий, по всей видимости, являл собой потенциального клиента, которого они задались целью охмурить и захомутать. Рядом с баром на стенде какой-то германской фабрики по производству фальцевального оборудования юркие ребятишки демонстрировали группе заинтригованных китайцев работу своего агрегата. Машина гудела, что-то в ней вращалось, что-то железное двигалось взад-вперёд, вверх-вниз – зрелище не для слабонервных.

Вообще же народу на выставке было не густо. Кому на фиг нужна эта полиграфия у нас в Маньяне в такую жару!..

Посседа заказал себе каппучино с яблочным пирогом и сел за столик, положив перед собою проспект. Едва он вставил в ухо горошину на булавке, сделав вид, что подпирает голову, другой рукой помешивая кофе, как с ним вышли на связь.

– Топорно сработали, уважаемый, ‑ услышал он глухой голос, прерываемый помехами. – Зачем вам понадобилось предупреждать полицию о том месте, которое нас интересовало?

‑ Мне?! – воскликнул Посседа.

Люди за соседними столиками обернулись.

‑ Не так громко, уважаемый. Можно говорить, не открывая рта. Мы услышим всё, что нам нужно. Ущипните себя за ухо, если поняли.

Комиссар ущипнул себя за ухо.

‑ Кто-то предупредил полицию. В результате наши люди чуть не спалились.

‑ Это не я, ‑ прошептал Посседа.

‑ Кто же?

‑ Я-то откуда знаю?

‑ Кто-то из полиции, по всей видимости, предупредил тех, кого мы ищем, и в результате они успели уйти до того, как мы до них добрались.

‑ Что же теперь делать?

‑ Надо найти их новое логово.

‑ Легко сказать.

‑ Они засветились пару недель тому назад в Акапулько.

‑ Да, помню, этот расстрел на вилле.

‑ Слетайте туда, может, найдёте какие-нибудь следы.

‑ Хорошо. У меня к вам встречная просьба.

‑ Выкладывайте.

‑ На вас хочет выйти один из моих друзей. Напрямую. У него какие-то проблемы. Надеется, что вы ему поможете.

‑ С какой стати?

‑ Он помог мне выйти на тех, кого вы ищете. Возможно, поможет ещё раз.

‑ Ладно. Кто такой?

‑ Фелипе Ольварра.

‑ Наркоторговец?

‑ Да нет, безобидный контрабандист.

‑ Хорошо, мы рассмотрим вашу просьбу. Как на него выйти?

‑ Очень просто. Приезжайте к нему домой. Скажите, что от меня.

– О’кей. Надеюсь, на этот раз у нас всё получится в лучшем виде. И тогда с вами расплатятся, и вы можете быть свободны. Если вы всё поняли – почешите нос проспектом.

Посседа сделал, что ему велели, сам же украдкой осмотрелся. Где та говорящая голова, что давала ему инструкции? Нету. Никто не пялился на него, не подмигивал таинственно, не прятал в трусы потайной микрофон – все были заняты своим архиважным полиграфическим делом. Чудеса!

Комиссар привычным жестом потянулся за таблетками, но осадил себя. Говорящая голова не дремлет! Большой Брат всегда с тобой. Потерплю до самолёта, сказал себе Посседа. Ни к чему всем на свете знать о наших маленьких слабостях.

Он дожевал яблочный пирог и встал из-за стола. В Акапулько? Что ж, слетаем в Акапулько. Тамошнего полицейского начальника он хорошо знает. Заодно, пожалуй, искупаюсь разок – курорт, всё-таки.

На время своего сотрудничества с Большим Братом комиссар Посседа взял отпуск, в котором не был уже лет, наверное, пять.

Володя Машков не случайно вспомнил РВВДКУ: скоро День ВДВ, надо бы отметить. Махнуть с негритянкой Ариспе к океану, куда он только что оправил комиссара Посседу, загулять на денёк, одеть её в тельник и в таком виде пошататься с нею по набережной. Самому-то нельзя. Не дай бог увидят, доложат куда следует. А то и в фонтан макнуть прямо в тельнике. Опять же, самому-то нельзя. Хоть и очень хочется. Такая вот получится сублимация.

Хорошо было служить при Бурлаке – такие пустяки, как ненавязчивая дружба с хорошей местной бабой всегда сходили с рук. Лишь бы не во вред службе. При новом Бате – чёрт его знает, чем может закончиться такое дело, ежели всплывёт. Вполне допустимо, что финал будет как при советской власти: эликсир «Блаженство» в яремную вену и ‑ домой, на вечное поселение. Новый Батя на ходу подметки рвёт, засиделся в Пятом управлении, дорвался до настоящей власти. Или и впрямь в России происходит что-то такое, о чем последние пятнадцать лет и помыслить было невозможно? За что Володины сослуживцы в Чечне свои молодые жизни отдавали? Возрождается великая держава? Вычищают государственно настроенные люди авгиевы конюшни?

Убрав прибор в кофр, он повесил на грудь фотоаппарат и вышел из фанерного закутка с яркой надписью на трёх языках «Гелла-принт». Перед закутком скучал за столиком толстый лысеющий брюнет в дорогих очках.

‑ Всё? – спросил брюнет.

‑ Всё, ‑ сказал Машков. – Спасибо тебе, Иосиф. Выручил. Завалил бы репортаж – редактор бы меня с говном съел.

‑ Всегда рад помочь земляку на чужбине, ‑ сказал брюнет, бросив знающий взгляд на машковский «Кэнон». ‑ Тем более коллеге.

‑ Ну, я, собственно, не вполне коллега.

‑ Почему же?

‑ Я же не полиграфист. Простой журналист.

‑ Можно подумать, я не журналист. У меня шесть глянцевых журналов, между прочим.

‑ Да ну?

‑ Ну да.

‑ И все про полиграфию?

‑ Почему же. Разные есть. Есть, например, посвященный автотуризму. Ты не писал репортажей про автомобильные путешествия по Маньяне? Могу взять.

‑ Да я про это дело могу сто мемуаров накатать.

‑ Так и накатай. Вот тебе моя визитка. Я тут ещё два дня, потом поедем с супругой на Юкатан. Уже джип арендовал. Заезжай ко мне в гостиницу, расскажешь про дорогу.

‑ А что? Я позвоню.

Журалисты – липовый и настоящий – пожали друг другу руки, и Машков ушёл. К полиграфисту подошла гибкая красивая дама.

‑ Кто это был, Иосиф?

‑ Прикинулся журналистом, ‑ сказал Иосиф. – Хотя он такой же журналист, как я – президент Путин.

‑ В смысле?

‑ Ирка, ты видела когда-нибудь человека, которому бы приспичило уединиться в тёмном помещении для того, чтобы перемотать пленку, застрявшую в цифровом фотоаппарате?

Ирка задумалась.

‑ Не отвечай, ‑ сказал Иосиф. – Я тебе дома объясню, кто это был.

Глава 27. По хитрой рыжей морде

Агата три раза проехала мимо сторожки возле шоссе, той самой сторожки, от которой поднималась в гору дорога к дому Фелипе Ольварры. У шлагбаума вяло топтался крупный парень с пластырем на скуле. Это был Касильдо, разжалованный Доном в рядовые sicarios. Он ходил взад-вперёд вдоль глупой полосатой палки и бессмысленно сплёвывал на асфальт сквозь ущербное место в нижней челюсти, где всего неделю назад рос прекрасный жёлтый зуб, крепкий, как агуаскальентское пульке.

Ну что, подумала Агата. Типичный бычок с одной прямой извилиной в известном месте. Чем расспрашивать окрестных крестьян, возбуждая к себе разные подозрения, разве не лучше припасть к первоисточнику, прикинувшись скучающей нимфоманкой? Главное, не отдаться ему невзначай до того, как он всё выложит. А после того это и вовсе не обязательно.

Она затормозила прямо напротив шлагбаума.

– Амиго! – сказала она, изящным движением закурив сигарету. – Я ищу Северо Морато. Не подскажешь, где тут будет его халабуда?

– Как же! – сказал Касильдо. – Есть такой. А зачем он тебе, этот засранец?

– Моё дело, – сказала Агата.

Ну вот, рыбка бычок и заглотнула наживку с первого раза. Даже не понадобилось в блондинку перекрашиваться… Никакого ведь Северо Морато в природе-то и не существует. Я только что его придумала. Так что ты, бычок, у меня теперь на крючке. Трепыхайся, рыбий сын.

Предложение выпить кофе в сторожке было, после некоторого дежурного набора невинных колкостей и сомнений в целесообразности этого акта, принято. Агата не могла не отметить опытным солдатским взглядом, что бычок бросил свой сторожевой пост ничтоже сумняшеся; отсюда можно сделать вполне утешительный вывод о качестве охраны дона Фелипе Ольварры вообще.

Агата была одета в джинсы и чёрную трикотажную майку. Из глаз боевика вылетали незримые лучики и пронзали пространство по касательной к ее груди и заднице. Раз уж он так разнежился, не разжиться ли у этого бычка заодно и серьёзным оружием, подумала девушка.

– Так зачем тебе сдался этот Северо-Мореро? – опять спросил Касильдо.

– Служба доставки грузов Хенекен Северо-Запад, – засмеялась Агата. – Теперь уже, собственно говоря, и незачем по большому счёту.

Касильдо действительно сварил кофе и разлил его по чашкам.

– Тебе, дорогая, наверное, интересно, что я здесь делаю и куда ведет эта дорога? – спросил он.

– Qué va, – сказала девушка. – Вовсе неинтересно.

Она старалась не выпускать его из виду: ну как взбредёт в бычью башку с бритым затылком намешать ей в кофе клофелину, ЛСД или ещё чего похуже?.. Разложить на обспермаченной кушетке, невнятно гунявющую, пускающую слюни, да и трахнуть на четыре раза?.. Что она Ивану скажет, когда он за ней вернётся?..

– Ты не думай, что я тебя сюда затащил только потому, что мне потрахаться с красивой тёлкой захотелось, – неожиданно сказал Касильдо. – Я ведь сразу углядел, что ты не из придорожных шалав, которых тут шляется легион, и не предназначена для того, чтобы тобой попользоваться и выкинуть на фиг…

– Спасибо на добром слове, господин, – скривилась Агата. – Что же заставило тебя дать приют бедной страннице?

– Торчу тут целый день, как… – большой парень замялся. – Поговорить не с кем.

– Скучно? – удивилась Агата.

– Да не в том дело, что скучно.

– В чём же?

– Плохо. На душе как-то гадко, тягостно…

– Убил, что ли, кого? Тогда тебе нужно в церковь, парень. Могу порекомендовать собор Сан-Пауло в Манзанилло. Там добрый отец-настоятель, он все грехи спускает одним махом, особенно если с утра пораньше от души глотнет текилы…

– С тобой не соскучишься, – сказал Касильдо и посмотрел на неё, прищурившись. – Видишь, я с первого взгляда определил, что ты неординарная личность…

– Ты тоже не так прост, как кажешься, – сказала Агата. – Настоящий интеллигент, хоть с виду и не скажешь. Небось, Dostoiévski по ночам читаешь под одеялом?..

– Ну, ты думай о чём говоришь, – обиделся Касильдо. – Сроду онанизмом не занимался и не собираюсь…

– Извини, – сказала Агата. – Не хотела. Само вырвалось. Извини.

– De acuerdo, – сказал Касильдо. – Живи пока.

– Что же тебя гнетёт?

– Жизнь, – усмехнулся Касильдо.

– Жизнь?

– Ну да, жизнь.

– Хочешь умереть?

– Нет.

– А, понимаю, – сказала Агата. – Ты считаешь, что способен на большее, чем топтаться с дурацкой пукалкой возле полосатой палки, охраняя непонятно что. А никто этого не видит.

– Точно, – сказал Касильдо. – Ни одна сволочь не интересуется тем, что у меня копошится под черепом.

– А там таки копошится?

– Ещё как.

– Хм. Надо подумать. Уйти отсюда тебе, вероятно, не дадут?

– Куда там, – вздохнул Касильдо. – Мой касике – он знаешь, какой крутой…

– Тогда тебе нужно сделать что-нибудь такое, чтобы касике оценил твою незаменимость.

– Да, но что?

– Принеси ему на медном блюде голову его врага. А как это сделать – пусть у тебя само скопошится в башке, если оно там действительно копошится.

– Богатая мысль, – сказал Касильдо и почесал бурную растительность на затылке.

– Остаётся узнать, кто у твоего касике враги, и – вперёд.

– Да ты умная, как учительница! – Касильдо даже рассмеялся от удовольствия. – Шлюхи, которые сюда заглядывают, такие тупые, что становится обидно за человечество, а с тобой даже неизвестно, что приятнее: трахаться или разговоры разговаривать…

– Да ведь ты ещё не пробовал первого!..

– Ну, могу себе представить… А как насчёт попробовать? Может, договоримся?..

– Погоди, погоди, не будь таким прытким, парень. Может, договоримся. Почему нет? Но не гони лошадей. Я же ясно дала тебе понять, что я на работе, как и ты. Конечно, договоримся. Но не в этот раз.

– Ладно, – сказал Касильдо, ухмыльнувшись, и посмотрел на часы. – Что-то я действительно… Пойду выйду на воздух, остыну слегка. И посмотрю, что и как. Я ведь действительно на работе. Отвечаю за эту дорогу. А ты посиди пока.

Агата на всякий случай приготовилась к какому-нибудь подвоху, но тут, кажется, всё было чисто. Большой парень действительно вышел к шлагбауму и осмотрелся вокруг. Через окно сторожки ей отлично было его видно.

Агата воспользовалась моментом, чтобы, не вставая с места, осмотреть интерьер сторожки. Грязновато, но жить можно. Диван, на котором перетрахали, должно быть, население целого города. Стол, весь в пятнах от кофе. Щит с телефоном. За щитом, наверное, они держат оружие. Это надо запомнить. Для следующего раза.

Сегодня она приехала не для того, чтобы воевать, хотя двадцать второй калибр грелся под юбкой в мягкой кобуре. Сегодня она собирает информацию. Любую информацию про старого контрабандиста Фелипе Ольварру, трясти которого ей велят её революционный долг и память о легендарном компаньеро Октябре Гальвесе Морене, а также неопределённое будущее «Съело Негро». База в Игуале накрылась, Ульрих погиб непонятной смертью, хорошо хоть они оружие оттуда успели вывезти. Мигель и трое компаньерос поехали за деньгами и бесследно пропали. Пятый боевик, который их прикрывал, вернулся из своего убежища только на третьи сутки и ничего дельного сказать не мог.

Всё, что теперь у неё было, это слабая надежда на Ольварру. Может, он прольёт какой-нибудь свет на то, что происходит. Оставшиеся в живых компаньерос должны были страховать её, прячась в горах, окружавших долину, где жил Фелипе Ольварра.

Последнюю неделю она провела в добывании информации о старом паразите. Кое-что удалось узнать. Но не густо. Что все знали – то и она узнала. А хотелось сведений более практических. И такое впечатление у неё сложилось, что судьба дарит ей шанс их получить. Шанс в добрый центнер весом, с винчестером в руках и пластырем на скуле. Бычок распалился, разохотился на неё – это видно невооруженным глазом. Мужчины в таком состоянии податливы и болтливы. Кровь отливает от мозгов в пах. Мозги не контролируют, что там плетёт язык. А язык плетёт что угодно, лишь бы скорее затащить тёлку в койку. Хитрость в том, чтобы держать их на взводе как можно дольше, до тех пор, пока не выведаешь всё, что тебе надо. А потом уж отдаваться. Или не отдаваться. Исхитриться как-нибудь. Ну, это женское искусство. В лагерях их этому тоже обучали. Она, правда, всерьез тогда не относилась к этим занятиям. Считала, что грязные методы к революционной борьбе неприложимы. А теперь вот, глядишь, и пригодятся. У неё определённо есть к этому делу талант. Не случайно она сразу угадала образ, от которого парень сильнее всего тащится – образ интеллигентной шлюхи…

– Твой кофе остывает, – озабоченно сказал Касильдо, войдя в сторожку и поставив в угол винчестер. – Остывший кофе – как сексуальные грёзы старой девы…

– Да ты поэт, – засмеялась Агата и поднесла чашку к губам. – Не знаю, что и где у тебя там копошится, но кофе ты варишь хорошо. А часы твои распрекрасные куда делись?

В тот же миг Касильдо сильно ударил её в живот.

Она выронила чашку, заляпав джинсы кофейной гущей, свалилась на грязный пол сторожки и разинула рот, безуспешно пытаясь сделать вдох. Руки ей круто заломили назад и вдели в наручники. Потом за пояс подняли в воздух и швырнули на кушетку. Там ей удалось, наконец, отдышаться и прийти в себя.

Когда звёздное небо ушло из её глаз, и ей удалось проморгаться от слёз, она увидела, что бычок звонит куда-то по телефону, и услышала, что он требует позвать ему лично какого-то хефе.

Да не какого-то, сообразила она. Не какого-то, а того самого, Фелипе Ольварру, про чью душу она сюда и пожаловала. Угораздило же её этак глупо вляпаться.

Она сжала ноги. Револьвера между ними не было.

Похоже, дело дрянь.

– Хефе, она здесь! – сказал Касильдо дрожащим от возбуждения голосом. – Да, та самая, которую вы и ждали! Лежит на диване в наручниках! Одна, одна! На ней – маленькая пукалка, а что там в её машине – пока не знаю. Ага, жду!

Агата попыталась вобрать в ладонь сустав большого пальца правой руки, чтобы вытащить кисть из наручника, но бычок заметил её шевеление и сказал:

– Не надо, женщина. Мне приказано, в случае чего, стрелять тебе по коленям.

Чтобы она не сомневалась в серьезности его намерений, он показал ей её же револьвер, какую-то из бесчисленных латиноамериканских подражаний “беретте” калибра.22, вполне достаточного, чтобы на всю жизнь придать её походке незабавную прыгучесть.

Не выпуская оружия из руки-лопаты, он опять взял телефонную трубку и прижал к уху. Трубка молчала. Он потряс трубку, потом постучал пальцем по рычагам телефона. Никакого результата это не дало.

– Странно, – сказал он Агате. – Связь прервалась. Куда же она делась? Ведь только что была…

– Подонок, – сказала она, не слушая его. – Трус, баба, быдло. Справился с беззащитной женщиной…

– Qué va, – усмехнулся Касильдо и почесал её револьвером пластырь на своей широкой скуле. – Это ты-то беззащитная женщина? Да ты людей убила больше, чем я тёлок трахнул за свою жизнь.

– Как только я дотянусь до пистолета, этих людей будет на одного ублюдка больше. Пусть твои тёлки начинают рыдать прямо сейчас.

– Это как бы угроза?

– Это как бы да, придурок безмозглый. Я лично тебя записываю в свои враги номер один. Как только доберусь до тебя, стану отрезать от тебя по кусочку и заставлять тебя эти кусочки сжирать. Умирать ты будешь так долго, что…

– Ладно, будет трепаться. Сбереги силы для молитвы. Ты-то умирать будешь быстро. И, главное, скоро.

– Уж не от твоей ли руки, иуда?

– Думаю, не от моей, нет. Есть там один ублюдок из смежного ведомства, которому, видимо, в кайф воевать с бабами, что он тебя заказал Дону.

Касильдо потрогал пластырь на скуле.

– Хотя и не только с бабами, должен признать, да.

– Что, и тебе от него досталось? Я рада. Надеюсь, он тебя трахнул как следует. А, invertido?

– Ну-ну, полегче, женщина!

– Мaricón, – радостно сказала Агата. – Sodomita. Мariol. Мarica. Рederasta.

Касильдо поднял свой наводящий на размышления кулак, поискал на физиономии своей собеседницы место, куда его приложить, но передумал, опустил руку и дал ей здоровенного пинка в правую ягодицу. Агата застонала.

– Нет никакой необходимости меня оскорблять, – спокойно сказал Касильдо. – Я всего-навсего сделал как ты мне советовала. Помнишь – медное блюдо, и всё такое?..

– Урод, – сказала девица.

Тон её был уже не столь эмоционален. Парень был прав: она сама ему дала этот дурацкий совет.

– Ты хотела знать, кто у моего касике враги, женщина? Так это ты, моя радость. Ты и есть враг номер один. Это твою глупую башку он ждёт на медном блюде.

– Он ждет, или ублюдок из смежного ведомства, который тебя трахнул?

Касильдо улыбнулся и покачал головой.

– Ты хитрая тварь. Еще раз скажешь, что меня кто-то там трахнул – я тебе заткну пасть. Грязным носком.

– Я видала таких как ты. Им и рот-то женщине нечем заткнуть кроме как носком. Invertido траханный!!!

– Я тебе сейчас покажу, сука, чем у меня есть тебе рот заткнуть!!! – вскипел Касильдо.

Агата улыбнулась, обнажив острые белые зубы.

За стеной сторожки завизжали тормоза примчавшегося сверху автомобиля.

Глава 28. В застенках любезного сеньора

Чтобы она не хулиганила, левую руку её примотали скотчем к телу. От этого было неудобно, жарко и противно. Её честному слову, что она будет паинькой, эти фашисты не поверили.

Фелипе Ольварра любопытствовал лично побеседовать со страшной террористкой, хотя за свою долгую жизнь людей, с различными угрозами покушавшихся и на его денежки, и на него самого, видывал пачками и недостойной жизнью этих выродков распоряжаться не стеснялся ни грамма. Нет ничего полезнее для здоровья, чем просыпаться с мыслью, что враг близок, что окружающее тебя человечество спит и видит, как бы тебя обуть на миллиончик-другой. Но дон Фелипе, как правило, был начеку, и до последнего времени эта лукавая затея мало кому удавалась.

– Кофе или что покрепче? – галантно начал беседу старый мафиози.

Агата только с презрением на него посмотрела и смолчала. Предлагать кофе даме, у которой рука липкой лентой примотана к её же собственному телу, – не издевательство ли над естеством?

– А я вот выпью виски, – продолжал дон Фелипе, усмехнувшись. – Обычно я днём не пью, но сегодня сделаю исключение, потому что для меня честь выпить с такой знаменитой дамочкой.

Агата покосилась на квадратную бутылку с янтарным пламенем под фигурным стеклом. Почему, собственно, и не выпить? Напряжение, сковавшее её изнутри, было сродни новокаиновой блокаде – нормальная реакция хорошо тренированного на кровь организма, иначе она бы сто раз сошла с ума от страха и паники, зная, что живой её долго тут не продержат.

– Так налить? – спросил Ольварра.

– Наливайте.

– Сода, лед?

Девушка пожала плечами.

– Хотя, наверное, там, где тебе показывали, как делать в людях дырки, тебя также научили пить не разбавляя и не охлаждая, залпом и занюхивать рукавом? – ещё раз усмехнулся Ольварра.

– Хорошо, наливайте не разбавляя и не охлаждая, – сказала Агата. – Не хочу разочаровывать такого любезного сеньора.

Фигню тащит старый хрен. Никто её этому искусству не обучал. Хотя инструктора в ливийских лагерях – она видела несколько раз – выпивали именно так, да и занюхивали не чем иным как рукавом. Похоже, в знании жизни этому сморчку не откажешь, подумала она.

Ольварра наполнил её бокал на два пальца и вопросительно на неё посмотрел.

– Лейте полный, – решительно сказала она.

– Ты хочешь умереть раньше времени?

– Разве для вас это будет не лучший вариант?

Ольварра опять усмехнулся и налил ей полный бокал, а себе – на два пальца. Пальцем в небо, пальцем в небо. Не лучший, никак не лучший…

– Чин-чин, – сказал он и поднял в воздух свою ёмкость.

Агата выпила виски мелкими глотками, не отрывая от Ольварры выразительного взгляда, после чего зачем-то понюхала своё голое запястье – за неимением рукава. Пия, подумала, что не посрамила памяти мужа – русского шпиона. Дон Фелипе от изумления тоже допил до дна, хотя чего там у него было пить, затем тихо похлопал в ладоши и сказал:

– На тебе, дорогуша, можно бизнес делать, показывая тебя на ярмарках.

– На вас тоже, дорогуша, – сказала Агата. – Только на ярмарках ни в коем случае не показывать, а…

Тут она поперхнулась и закашлялась.

– Нет, пока нельзя! – рассмеялся Ольварра, довольный тем, что мущинства его этой соплюхе посрамить не удалось. – Надо тебе ещё потренироваться, и тогда уже на ярмарку! Как раз в двадцати милях отсюда есть хорошая ярмарка, так я, пожалуй, переговорю с тамошним мэром насчет ангажемента…

Агата с трудом, но прокашлялась.

‑ Почему вы меряете расстояние в милях, как недостойный гринго? – спросила она. – У нас в Маньяне метрическая система мер.

‑ Привык, ‑ вздохнул Ольварра. – У меня, знаешь ли, богатая биография. И все мои люди вслед за мной привыкли мерить расстояния в милях, футах и дюймах.

‑ Но это как бы…

– Перейдём к делу, – сказал Ольварра, и тон его сделался серьёзен. – Мне намекнули, что у тебя и твоих друзей образовались ко мне… э-э-э… нелепые финансовые претензии…

– Не у меня… – прохрипела Агата.

– У кого же?

– У маньянского народа, нещадно вами эксплуатирова… руваемого! И вовсе никакие это не финансовые претензии, а законное требование вернуть награбленное!

– Читали, читали, – поморщился Ольварра. – С детства, как говорится, в самой гуще варимся… Ну, и как ты, в твоём теперешнем положении, сильно, должен заметить, незавидном, потому что жить тебе осталось сущие пустяки, намерена эти требования осуществить?

– На моё место придут эти… мои боевые компаньерос.

– Те-те-те, – сказал дон Фелипе. – а их ещё осталось на белом свете?..

Агата непонимающе уставилась на своего собеседника.

– У меня неплохо налажен сбор нужной мне информации, – сказал Дон. – В Таско это была чья база – ваша? А в Игуале?

Агата попыталась изобразить в глазах непонимание, но глаза разбегались в разные стороны, и дон Фелипе истолковал её реакцию в пользу своей правоты.

– И там, и там умерли люди.

Агата с шумом выдохнула воздух через нос.

– В Акапулько… – сказал Ольварра и посмотрел на неё в упор. – В горах, к северу, на вилле Орезы, бывшего советника по национальной безопасности…

Агата широко зевнула и сказала:

– Что-то спать сильно хочется… Извините. Вы мне, часом, не намешали в виски никакого снотворного?..

– Зачем бы я это сделал? – удивился Дон.

– И вправду, – сказала Агата. – Так что там у этого Орезы-морезы?..

– Убиты восемь человек. По предположениям полиции, семеро из них принадлежали к группировке «Съело Негро»…

– А куда же принадлежал восьмой? – спросила Агата и икнула. – Извиняюсь.

– Вероятно, восьмой был полицейским, – предположил Ольварра, испытывая некоторое раздражение.

– Если бы соотношение было… это самое… наоборот – я бы, может, и поверила… – сказала Агата. – Извиняюсь, я не могла бы пойти поспать? Боюсь, мне сейчас будет плохо…

– Касильдо! – крикнул Дон.

Вошел восстановленный в своих правах главного sicario Касильдо.

– Отведи-ка нашу гостью в её апартаменты. Ей нужно отдохнуть. Да смотри, проверь дверь перед тем, как её развязать, чтобы не было промашки, такой, как с этим… его еще не нашли?..

– Ищут, хефе! – браво сказал ловец женских человеков.

Агата опять икнула. На лице Ольварры поверх общей удовлетворенности ходом вещей промелькнула лёгкая тень отвращения. Вслед за Доном поморщился и Касильдо. Девушка начала заваливаться набок. Большой парень взял её под руку, поднял с кресла и повёл, а скорее, понёс к выходу.

– Потом вернись! – сказал вслед ему Ольварра.

– Слушаюсь, хефе! – радостно ответил Касильдо и скрылся из глаз.

Дон Фелипе встал, сбросил ботинки и походил немного взад-вперёд по ворсистому перуанскому ковру ручной работы. Дело, собственно, сделано. Можно звонить в Маньяна-сити. Через два часа за девицей приедут.

Можно, да нельзя.

На вопросы Дона она не ответила. В то, что она опьянела с одного бокала виски, Ольварра, разумеется, не верил ни секунды. Ломала комедию, ясный перец. Не маньянка она, что ли? А люди, если они не законченные придурки, просто так, от нечего делать, комедий не ломают. И даже когда они законченные придурки, они тоже ломают комедию не просто так от нечего делать, а осуществляют какой-нибудь свой мелкокорыстный интерес. В этом Ольварру весь его жизненный опыт убеждал на раз.

Значит, ей есть, что от Ольварры скрывать. А разве же это допустимо, чтобы от него скрывали что-то для него интересное? Ни секунды не допустимо. Значит, надо выведать, что она там от него скрывает, тем более что средства для того, чтобы это выведать, у Ольварры найдутся. Как говорится, у вас товар, у нас купец…

Раздались какие-то странно шаркающие шаги, и в дверном проёме вырос страдальчески скривившийся Касильдо. Штаны его были на коленке разорваны, и неаппетитного вида сукровица сочилась через лохмотья. Он хромал так сильно, что даже передвигался как-то боком, как юкатанский розовый краб.

Ольварра секунду смотрел на это явление, потом поднял брови и спросил:

– Это что же, она так тебя уделала?..

Касильдо весь сморщился от боли и отвращения: ясно, она, кому же еще…

– Да ведь она как будто напилась пьяная? – полуспросил, полусказал Ольварра.

– Куда там… – просипел Касильдо. – Тоже, пьяная…

Ольварра присмотрелся к своему верному бойцу и увидел, что шея его несколько более красна чем обычно, к тому же не поворачивается ни вправо, ни влево.

– Что-то тебе всё время достается, Касильдо, – мягко сказал дон Фелипе. – Какой-то ты у меня невезучий, сынок… Надеюсь, она не сбежала в горы?

– Нет, хефе. Я её запер.

– Как же ты с нею совладал?

Касильдо продемонстрировал кулак.

– Ладно, хорошо, – сказал Дон, осмотрев кулак. – Ступай отдохни пару часов, а потом заступай-ка на нижний пост.

У Касильдо вытянулась морда, но возразить он не посмел и уковылял прочь, бормоча про себя проклятья в адрес этой…

– Эй, Касильдо! – тихо сказал Ольварра.

– Что, хефе? – жалобно отозвался бычок.

– Ты головой отвечаешь за то, чтобы никто не узнал, что эта баба у нас. Понял? Ступай.

И такое сокровище отдать за так этому мордовороту, думал Ольварра, имея в виду Агату и Серебрякова. Да сдохнуть мне на этом самом месте…

От волнения он заходил взад-вперёд по ковру, затем остановился у столика и налил себе на два пальца чистого виски. Отхлебнув, он набрал номер на мобильном телефоне и спросил кого-то, нет ли новых известий о «Съело Негро». Узнав, что известий нет, велел, как только что-нибудь будет, связываться с ним напрямую, и сел со стаканом в глубокое кресло вспоминать одного нужного ему человечка.

Глотнув виски, он вдруг выплюнул его на ковер, будто обжёгшись, и тихо выругался. Человечек, которого он вспоминал, имел оказию помереть два года назад. Звали человечка доктор Наум Беркович, и он славился на всю мировую психиатрию тем, что мог монахиню с тридцатилетним стажем в пять минут уверить в том, что она – Чичолина и ей пора выходить на сцену. Помер доктор при невыясненных обстоятельствах, что дона Фелипе ни грамма не удивляло. Удивило его то, что он-то не сразу об этом вспомнил. Старею, подумал он. Пора становиться вампиром, старым беспощадным вампиром, вливать в себя молодую кровь. Может, мне вообще на ней жениться?

И не надо никаких Берковичей с их гипнозом, магией, психоанализом, интерференцией биополей и прочей яйцеголовой чушью. Ничего для Маньяны нет необычного в том, что пожилой сеньор берёт в жены юную campesina.[30] Для омоложения кровей и воспроизводства.

И управления делами великой империи, наконец…

Еще бы чуть-чуть – и разгорячённый огненной водой Ольварра, глядишь, распорядился бы крикнуть, чтобы девку немедля доставили в покои, где ей была бы объявлена монаршая воля, и – всё бы испортил. Что говорить – любой уважающий себя латиноамерикано так бы и поступил на его месте. Но дон Фелипе, как уже неоднократно было говорено, отличался от любого латиноамерикано тем, что в минуты принятия краеугольных решений в мозгу его включался некий защитный механизм, который с огромной скоростью прокручивал вперёд ленту текущих событий и через долю секунды демонстрировал Дону наивероятнейшую развязку какой-нибудь экспромтом возникшей в этом мозгу авантюры.

Вот и на этот раз Ольварре хватило двух мгновений, чтобы понять, что ничего хорошего из такой поспешности не выйдет. Он отставил в сторону бокал и закурил сигару. Сигара была толщиной с бронебойный снаряд, и чтобы выкурить её, дону Фелипе требовалось почти два часа. За это время вполне можно было, слепо потыкавшись в разные стороны, нащупать под зыбкою трясиной гибельных опрометчивых решений какой-нибудь вернякович.

Глава 29. Консенсус дырочку найдет

Как ни медленно ехал Касильдо вниз по долине, всё же он в конце концов дотелепался до нижнего поста. Было ему не по себе: уж больно недобро прозвучала последняя реплика дона Фелипе. Умел старик нагнать страху, на кого угодно, хоть на чёрта – умел. И слов на ветер не бросал. И теперь Касильдо получался как бы ответственный человек за любую возможную утечку информации. За любую!.. Хоть бегай с пуком пакли по периметру информационного поля и затыкай все дырки, какие найдёшь. Интересные дела!..

Возле шлагбаума никого не стояло – в отсутствие старшего sicario боевики Ольварры не сильно рвались напрягать селезёнку.

Касильдо вошёл в сторожку. Двое молодых парней, бросив винчестеры на диван, резались в очко за грязным столом. Завидев мрачного Касильдо, они прекратили игру и поднялись на ноги. Не то, чтобы бывшая должность Касильдо довлела над их небольшими умами, но по опыту они знали, что за излишнюю борзость от бригадира можно схлопотать по соплям, и очень даже запросто. А что он нынче как будто в опале – так ведь одна дева Мария и знает, как завтра дело повернётся…

Касильдо хмуро оглядел интерьер, ружья на диване, стол с колодой карт посредине.

– Тройка пик! – сказал он и поднял верхнюю карту.

Оказалась тройка пик.

– Валет бубён! – объявил он и поднял сверху валета бубен.

Парни вытаращили глаза. Касильдо хмыкнул и сказал:

– Туз червей!

Карту он поднимать почему-то не стал. Это сделал за него один из боевиков. Оказался туз червей.

– Так-перетак, – ошеломлённо сказал парень. – Новая же совсем колода!..

– Касильдо, – после некоторой паузы сказал другой. – Гад буду, похоже, ты карты угадываешь…

– Точно, – отозвался первый. – Касильдо, мать твою…

‑ Касильдо, да ты без пяти минут миллионер!..

Касильдо как-то глупо ухмыльнулся и сказал:

– Похоже на то…

– Ну-ка, угадай следующую! – попросили его.

Касильдо тупо уставился на колоду. Колода, похоже, и впрямь была новая – засалиться рубашки карт не успели. Он ожидал, что какой-нибудь внутренний голос сейчас подскажет ему, какая карта лежит сверху, но внутренний голос молчал. Касильдо попытался вспомнить, как это с ним было минуту назад: говорил ему внутренний голос, какая карта там лежит, или он получал информацию каким-нибудь другим путём, и ни черта не вспомнил. Молодежь в предвкушении фокуса нетерпеливо перетаптывалась с ноги на ногу.

– Ну… это… – сказал Касильдо голосом, в котором уверенности не было ни на песо. – Семь… семь треф…

Боевики бросились к колоде одновременно. Верхняя карта оказалась вовсе даже дамой бубён. В сторожке стало тихо. Боевики смотрели на своего старшего товарища как два дня не жравшая собака смотрит на хозяина, который сует ей банку собачьих консервов, спьяну забыв её открыть.

‑ Дама… Нет, валет пик!

Карта была поднята и оказалась шестёркой бубён. Это совсем расстроило Касильдо.

‑ Туз червей! – объявил он.

‑ Касильдо, ‑ тихо сказал один из боевиков. – Туз червей уже был.

‑ Касильдо, ‑ встрял другой. – Может, тебе сознание расширить? Свернуть тебе la emboltura?

‑ Уйди, ‑ сказал Касильдо с ненавистью.

На этот раз он сосредотачивался долго – минут десять. Боевики молчали и старались не дышать.

– Ну? – сказал он себе в конце концов.

Однако перед тем как протянуть руку, он ещё минут пять прислушивался к себе наподобие женщины, беременной по первой ходке.

– Четыре бубён, – наконец, сказал он и снял карту.

Оказался крестовый туз. Касильдо в ярости разорвал карту на мелкие кусочки и швырнул эти кусочки на замусоренный пол сторожки.

‑ Да брось ты, Касильдо, так переживать, ‑ сказал один из sicarios, молодой парень из долины по имени Хосермо. ‑ Не везёт в картах, повезёт в любви, амиго. Недаром хефе на тебя баб ловит, как на живца. Брось ты эти карты, какой в них прок?

Зря он это сказал: Касильдо тут же заехал шутнику в глаз, лишив его физиономию всякой симметрии. Занятие опального бригадира в один миг перестало казаться кому-либо смешным или там нелепым.

Касильдо взял самокрутку из рук второго боевика и вышел на дорогу. Парнишка поспешил выскочить вслед за ним и поднёс ему зажжённую спичку.

– Жарко, – сказал Касильдо, посмотрев в небо.

– Si, super, – уважительно отозвался парнишка. – За всё лето не было такой жарищи.

– А на прошлой неделе, – сварливо сказал Касильдо, – что же, не жарища тебе была?..

– Тоже была знатная жарища, – поспешил сказать парнишка и отошёл от Касильдо на пару шагов.

Тут вдруг у Касильдо ни с того ни с сего заломило в крестце. Он повертел башкой по сторонам и увидел, как неприметная «мазда» свернула с шоссе и направилась прямо к ним.

– Joderse mis cojones, – пробормотал Касильдо и шагнул навстречу гостю.

Майор Серебряков вылез из машины, улыбнулся и протянул бригадиру руку шириной с лопату.

– Мир-дружба, брат, – сказал он. – Я был немножко неправ, ты был немножко неправ – стоит ли теперь ворошить старые дела?

Касильдо сперва почесал затылок, и только потом уже протянул майору свою ладонь, почти такую же широкую.

– Ладно, это была, в конце концов, честная драка.

– Послушай-ка, – интимно сказал Серебряков. – Пускай молодой позвонит хефе, доложит о моём приезде. А я покуда спрошу тебя кое о чём.

Не долго думая, Касильдо приказал своему напарнику скрыться в сторожке, а сам напружинил уши.

– Ты знаешь, какой у меня вообще тут интерес? – спросил Серебряков.

Касильдо пожал плечами. Он не знал, хотя и догадывался кое о чём.

– Мне нужна одна девка, – продолжал Серебряков. – Зовут её Агата. Она из банды «Съело Негро». Знаешь такую?

Касильдо ещё раз пожал плечами, что означало: мало ли всяких девок шляется по здешним горам…

Из окошка высунулся паренёк и крикнул:

– Дон Фелипе ждёт его!..

– Сиди пока там! – велел ему Касильдо.

– Я сразу уразумел, что ты парень понятливый, – обрадовался Серебряков. – Мы с тобой профессионалы, ты и я. Мы с тобой солдаты. Нам друг с другом делить нечего. Над тобой есть начальник, надо мной есть начальник. Мой с меня стружку снимает, твой – с тебя. Правильно? Правильно. Поэтому мы с тобой должны договориться.

– О чём? – спросил Касильдо и моргнул.

– Да об этой девке, так её растак. Очень уж она нужна моему хефе. А твой старик что-то крутит, жопой чувствую. Дай, думаю, сам ещё раз к тебе наведаюсь. По всем прикидкам пора ей уже тут быть. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Серебряков посмотрел на бригадира sicarios в упор. Тот выдержал взгляд с индейской невозмутимостью.

– Ведь знаешь, да? По глазам вижу, что знаешь. Ладно. Давай сделаем так. Я сейчас поеду к твоему старику, побеседую с ним, то-сё, а ты пока тут подумай о моём предложении. Если он опять будет крутить-вертеть…

– О каком предложении? – спросил Касильдо. – Разве было какое-то предложение?..

– Оно будет, – сказал Серебряков. – И ты не пожалеешь, если надумаешь его принять.

Свои слова он, как тяжёлой гербовой печатью, подтвердил пристальным взглядом прямо в лицо своему собеседнику.

Касильдо вздохнул и направился к сторожке. Всё-таки хорошо, что у нас, маньянцев, нету привычки смотреть друг другу в глаза с близкого расстояния, подумал он. Иначе мы бы все стали глупые и честные, как эти norteamericanos.

Тут ему пришла в голову мысль, так что он даже притормозил на две секунды и мимолётом обдумал её.

– Эй, амиго! – повернулся он к визитеру. – Ты не против, если мой напарник тебя отвезёт туда и привезёт обратно?

– Вообще-то я умею водить машину, – нахмурился Серебряков.

– Там дорога делает неожиданный изгиб, – сказал Касильдо и широко улыбнулся. – Кто не знает, может не вписаться.

– Ладно, пусть едет, – согласился Серебряков. – Но за рулём буду я.

– Я о том и говорю! – сказал Касильдо.

Он вошёл в сторожку.

– Эй, как тебя? Репердиус!

– Я Ремедиус, – поправил его парнишка.

– Не суть важно, – сказал Касильдо, понизив голос. – Езжай с этим сеньором к хефе и внимательно присмотрись, как дон Фелипе будет его встречать-провожать: выйдет ли на крыльцо, пожмёт ли руку… А потом всё мне расскажешь. Понял? Пушку свою здесь оставь на всякий случай. Да смотри – если по дороге скажешь ему хоть слово о чём-нибудь кроме погоды – я твои кишки намотаю на этот шлагбаум. Да и о погоде не надо ничего говорить. Сиди и молчи, как каменный истукан.

Парнишка вскочил с проспермаченного дивана и поспешил к “мазде”. Касильдо нажал кнопку подъёма шлагбаума. “Мазда” умчалась наверх. Бригадир sicarios раскурил свою emboltura, которая за малым не погасла совсем, и сел на пороге – думать. Хосермо, так некстати пошутивший, стоял у шлагбаума, прижав к правой скуле банку пива из холодильника, и еле слышно постанывал.

Глава 30. Самородок

– Примите моё уважение, дон Фелипе, – сказал Серебряков Ольварре, который лично вышел под колонны встретить дорогого гостя с заранее протянутой для рукопожатия рукой.

– Проходи, сынок, – сказал ему дон Фелипе. – Кофе уже разлит по чашкам. Выпьешь что-нибудь покрепче?

– Из ваших рук, дон Фелипе, даже слабительное выпить – большая честь для любого человека. ‑ Но всё же я откажусь. Чересчур извилистая к вам сюда ведет дорога.

– А каких-то десять лет тому назад сюда не вело ничего кроме засранной мулами вьючной тропы, – похвастался Ольварра.

– Вы определённо из тех людей, дон Фелипе, которые преображают этот мир.

Похвала Ольварре понравилась. Но тут он подумал, что гость, как всегда, перейдёт к деловой части разговора не допив свой кофе, и поморщился. Так оно и случилось.

– Что же, дон Фелипе, не беспокоила вас эта девка?

Ольварра развёл руками.

– Нет, сынок, никто здесь и слыхом не слыхивал ни о какой девке. Должно быть, мои старые друзья что-то перепутали. Это бывает с людьми, которые всё время куда-то спешат, всё время пытаются в один день впихнуть сразу несколько…

– Это странно, дон Фелипе, – сказал гость и посмотрел на Ольварру поверх своей чашки. – По всем прикидкам она должна была здесь уже появиться.

– Да вот не появилась, – сказал Ольварра, пожалуй, чересчур резко для человека, который в один день сразу несколько впихнуть не пытается.

– И никаких признаков надвигающейся угрозы?..

– Никаких! – воскликнул Ольварра, как будто сам удивляясь этому факту.

‑ Но вы хотя бы послали людей осмотреть горы – мало ли там кто прячется?

‑ Осматриваем регулярно, ‑ сказал дон Фелипе и подумал, что и впрямь надо будет послать побродить по окрестным горам парочку пастухов – мало ли чего.

Серебряков поставил пустую чашку на стол.

– Вы, конечно, опять отказываетесь от военной помощи с моей стороны?..

– Как мы и договорились, я приму её только когда почувствую реальную угрозу.

– Ну что ж, – Серебряков поднялся. – Бог с ней, с этой девкой, в конце концов. Было невероятно приятно видеть вас, дорогой дон Фелипе, в добром здравии.

– И мне, и мне, – не остался в долгу Ольварра.

Когда «мазда», скрипнув резиной, уткнулась мордой в полосатый шлагбаум, Касильдо встал и не спеша подошёл к приехавшим.

– Ну что? – лениво спросил он. – Повидался с хефе?

– Повидался, – ответил хмурый Серебряков. – Поднимай свой дурацкий полосатый палка.

– Ты извини, амиго, – сказал ему Касильдо. – Но придётся мне, прежде чем тебя пропустить вниз, осмотреть твой багажник. У нас – ты не поверишь – один нехороший человек некоторое время тому назад залез, представляешь, в багажник чужой машины, да и удрал, паразит! С тех пор по приказу хефе мы проверяем багажники машин, которые от нас уезжают. Хотя потом он оказался все-таки хороший, но это уже к делу не относится.

– Что у вас тут – тюрьма, что от вас надо удирать в багажнике? Или трудовой лагерь по рецепту товарища Троцкого?..

– Ну, не придирайся к словам, амиго. Ты покуда открой свой багажник, а я отдам распоряжения… Репердиус!

– Я Ремедиус! – поправил его вылезший из серебряковской «мазды» напарник.

– А я как сказал? – удивился Касильдо.

– Ты сказал “Репердиус”…

– Да, если бы меня моя мама назвала таким именем, я бы на неё тоже обиделся. Ладно, давай-ка отойдём. Ну, что видел?

– Хефе его вышел встречать под колонны.

‑ Руку жал?

‑ Ещё как.

– Так, так…

– А провожать – нет, не провожал…

– Так, так… Что ещё?

– Всё.

– Ладно. Иди посиди пока на телефоне, вдруг кто позвонит. Я проверю его багажник и подойду.

Ремедиус поплёлся в сторожку, недоумевая, с чего вдруг Касильдо приспичило проверять этот багажник. Никакого распоряжения на сей счет от хефе не поступало. Про беглеца Акоку уже все забыли, кроме разжалованного бригадира.

Касильдо подошёл к «мазде».

– Ты багажник-то всё-таки открой на всякий случай, – сказал он Серебрякову. – Только не сразу открой, а повозись какое-то время. Сделай вид, что его заклинило у тебя от жары. А пока будешь возиться, скажи-ка мне, что ты Ольварре предлагал за девку?

– Так она всё-таки здесь?.. – оскалился Серебряков.

– Я разве это сказал? – удивился Касильдо и потянулся за бумажкой для ещё одной самокрутки. – Не помню такого.

– Чёрта с два ты сказал, – Серебряков вынул связку ключей и приступил к отвлекающему манёвру с багажником. – Информацию из тебя клещами приходится вытаскивать.

– Так что ты ему сулил?

– Денег и своё участие в боевых действиях.

Про Бермудеса Серебряков парню рассказывать никакой надобности не видел. Во-первых, тема уж больно интимная, а во-вторых, подлец Крайтон всё тянул с ответом на вопрос, возьмёт ЦРУ за жопу этого Бермудеса или не возьмёт.

– Денег у него и у самого хватает, ‑ сказал Касильдо. ‑ А участвовать в наших боевых действиях мы посторонних, как правило, не приглашаем. Да и затевать боевые действия против какой-то девки для настоящего маньянца западло.

– Что же я ему должен был предложить?!. – Серебряков очень натурально разыгрывал сцену неудачного открывания багажника: он сделался весь злой и красный; парнишка Ремедиус, наблюдавший за ним из окна сторожки, мог поклясться, что из уст этого большого гринго ничего, кроме проклятий в адрес непокорного железа, не срывается.

– Голову его врага, – сказал Касильдо и зажёг спичку.

– Что?..

– Сразу видно, что ты не маньянец, – сказал Касильдо. – Голову врага поднеси ему на медном блюде, и взамен этого потребуй себе ту девку.

Соображает парень, подумал Серебряков. Такому бы нормальное образование – стал бы профессором. Или шпионом. Интересно, что дальше будет.

– И кто же у него враг? – спросил Серебряков.

– Сколько ты предлагал ему денег?

– Сторгуемся.

– Хорошо. Я тоже думаю, что сторгуемся. Но одну вещь я хочу обговорить заранее.

– Какую?

– Тебе всё равно, мёртвая будет девка или живая?

– Всё равно.

– Всё равно, трахнутая или нет?

– Абсолютно, – Серебряков усмехнулся и открыл багажник.

– Всё равно, куда трахнутая?

Гэбэшник даже отвечать не стал на такие пустяки.

Касильдо глубоко затянулся, выпустил дым, почесал спину и лениво заглянул в пустой багажник. Там, как и следовало ожидать, не было никого и ничего кроме лысой запаски.

– Ты, наверное, читал в газетах, что пару дней назад в Акапулько скоропостижно подох полицейский комиссар?.. – сказал Касильдо.

– Ну, может и читал…

– Фамилия комиссара была Посседа…

– И что?

– У него осталась баба, ну, вдова… Как зовут – не знаю. Но это выяснить, я уверен, тебе труда не составит. Как и узнать её адрес. Так вот, я полагаю, что враг нашего дона Фелипе трахает комиссарову бабу. Более того, я почти уверен, что это они с этой бабой на пару и пристроили комиссара без очереди на вечные казённые харчи. Не спрашивай, как я это вычислил. По ряду признаков. Плюс интуиция. Великая вещь. Одним словом, я на восемьдесят процентов уверен, что так оно и есть. Даже на девяносто. А это, согласись, хороший процент. Комиссар был estupefaciente, таблеточник, без этого не мог. Они ему подсунули la pastilla,[31] он сожрал и сдох. А враг нашего Дона трахает его бабу.

– Так как же его зовут, этого пидараса?

– Эриберто.

– А фамилия?

– Мы еще с тобой не поторговались. Сторгуемся – скажу.

– Ладно. И чем он насолил Дону?

– Хефе его из кутузки вытащил, а тот на него стучал конкурентам. Хефе его посадил в подвал, а он, гад такой, доски в стене выломал и сбежал.

‑ А, так это он залез в багажник чужой машины?

‑ Ну. А машина-то была того самого комиссара.

Чёрт возьми, восхитился Серебряков. Да его в любой аналитический отдел возьмут без всякого образования! Самородок, мать его так!

– Ну хорошо… Что посоветуешь с ним сделать? Пристукнуть в городе, а потом купить на рынке медное блюдо и привезти сюда отрезанную башку?

– Грубый вы народ, грингос. На черта тебе этот шум и вонь? Сделай так, чтобы он сам приехал к Дону.

– Как это?

– А вот для этого, – Касильдо поднял вверх жёлтый от табака палец, – нужно иметь на плечах маньянскую голову, браток.

– Ну-ну, – сказал Серебряков. – За маньянскую голову плачу отдельно.

– Тогда вот что, – сказал Касильдо. – Бери его на пушку тем, что знаешь про историю с полицейским комиссаром. Если увидишь, что это его не проняло, вякни что-нибудь про горелое мясо.

– Не понял, – сказал Серебряков.

– Хефе обещал его поджарить на паяльной лампе, думаю, что это у него в мозгах отложилось…

– Понял, – сказал Серебряков.

– После того, как ты его расположишь к себе таким образом, – Касильдо сделал паузу, – отправляй его сюда.

– Как?

– Ты мог бы прикинуться тоже полицейским. Но он не поверит…

– Почему?

– У тебя акцент. И вообще ты не похож на маньянца.

– Это верно.

– Знаешь что? Скажи ему, что ты из ЦРУ. И предложи на себя работать. Он всё равно загнан в угол. Ему деваться некуда. Он там сидит, трясясь от страха, что Ольварра его найдет. А ЦРУ для Ольварры – организация уважаемая. И он это знает. Он тебе поверит. Ему даже будет в кайф приехать к Ольварре посланцем от могущественного ведомства… А уж как приедет – я тут ему подыграю.

– И по такой умной голове, – сказал майор Серебряков голосом, полным раскаяния, – я лупил своими дурацкими кулаками… Прости меня брат, если сможешь. Или дай мне по роже пару раз, если хочешь…

– Ладно, сочтемся. Давай-ка перейдём теперь к низменным материям…

Когда Серебряков, наконец, уехал, Ремедиус чуть было не спросил у своего бригадира, уж не картина ли Хосе Марии Веласко лежала у того в багажнике – так долго два охламона топтались у заднего бампера, пяля глаза в развёрстую задницу железного коня. Он и спросил бы, кабы не печальный инцидент с Хосермо, тем самым, которому озверевший Касильдо изрядно попортил симметрию лица за вполне невинную шутку. Ну его. Если бог хочет наказать человека – он изымает чувство юмора у его руководства.

Глава 31. Сублимация во всех проявлениях

Из джунглей, сплошным ковром покрывающих западный склон горы Киуатепетль, вылезла Магдалина и направилась через поляну к посту, замаскированному в низкорослом кустарнике на опушке. Побрезио сглотнул слюну: куда ни кинь, а грязно-маскировочный комбинезон шёл толстухе. Да и какой бы женщине он не шёл?.. Стиль сафари – вещь беспроигрышная во все времена.

А может, и не шёл, а просто бывший временный командир бывшей Съелы Негры в полном одиночестве торчал на этой точке вот уже пятые сутки. Он бы сейчас на кого угодно запал, даже на эту швейцарку, даром что она такая лесбиянка, что на ней клейма ставить некуда. Он бы нашёл куда. Поискал и нашёл бы.

– Hola! – сказал он, выходя из кустов. – Как дела?

– Ты меня напугал, Побрезио, – сказала толстуха с неприязнью. – Выскакиваешь как чёртик из коробки…

Она врала. Ни грамма она не напугалась. Но Побрезио не стал ей говорить о том, что это ему известно. Он был парень неглупый, он понимал, что женщина посреди сугубо мужского коллектива всё равно начинает чувствовать себя женщиной, будь она хоть шестьдесят девять раз лесбиянка, а отсюда и кокетство, и колючки из неё растут не потому, что она какой-нибудь дикобраз, а в качестве трогательной женской самозащиты. Ну и пусть.

– Ой-ой-ой, – ласково сказал Побрезио и ссутулился, чтобы соратница не увидела его некстати вставшего члена. – Что же, я должен сперва на весь лес орать, что, дескать, выхожу, не пугайся, моя радость?..

– Орать не орать, а выскакивать как чёртик из коробки всё равно не должен, – рассудительным тоном сказала Магдалина.

– Далась тебе эта коробка, – проворчал Побрезио. – Лучше скажи, какие новости.

Ему смерть как хотелось взять толстуху широкой ладонью за пышную задницу и хотя бы так подержать, но он сдерживал себя. И не потому, что он опасался вспышки праведного девичьего негодования. Нет, этого он не опасался. Пускай себе негодует. До стрельбы дело навряд ли дойдет. Но после событий в Игуале, когда Побрезио допустил на территорию базы не просто постороннего человека, а шпика, воткнувшего в забор жучок, он чувствовал нечто вроде комплекса неполноценности. И ведь она, сука, припомнит ему это, и смерть боевого товарища по его вине припомнит. Скажет, вот, намудачил вагон и маленькую тележку, а теперь меня за жопу хватаешь? Какая уж после этого любовь…

Нет, тут нужно придумать что-нибудь похитрее. Дипломатия нужна. Он сунул руку в карман и отвёл в сторону пылающий конец.

– Новости замечательные, – сказала Магдалина, деловито роясь в зелёной сумке в поисках чего бы пожрать. – Там она, там, у Ольварры. Как и следовало ожидать. Сперва сидела в подвале, теперь – в самом доме. Правда, за ней присматривают. Но ни с кем кроме хозяина не общается.

– Ну? – обрадовался Побрезио. – Так будь я проклят, если она сегодня до первой звезды не окажется с нами.

– Не торопись, – охладила его Магдалина. – Там у этого старого мудака целая рота бойцов охраняет долину. И пастухи шляются по горам. Я сейчас чуть не наткнулась да двоих. Хорошо, что они привыкли завтракать стаканом текилы. Прошли от меня в метре и не заметили.

– Ну, мы тоже ребята с мозгами, – сказал Побрезио. – Таким штукам меня обучали. Для начала перекрываем дорогу ближе к устью долины и берём заложника. Потом предлагаем старому хрену совершить чейндж.

– Какого еще заложника? Из местных?..

– Из каких придется.

– Не думаю, что старик согласится отдать нам Агату взамен какого-нибудь зачуханного индейца из деревни. Она куда дороже стоит. А его люди – они патрулируют дорогу вчетвером на джипе, и на вооружении у них нету только что атомной боеголовки…

Магдалина открыла ласарским ножом банку мясных консервов и принялась пожирать протоплазму под ржаную лепешку и прозрачную воду из бьющего неподалеку родника.

– У нас тоже неплохо с оружием, – сказал Побрезио.

– Дубина ты, – сказала Магдалина набитым ртом. – На шум слетятся его ребятки в полном количестве, и нас попросту сожгут вместе с куском джунглей, из-за которого мы атакуем патруль. Да и джунгли там вдоль дороги повырублены, не спрячешься.

– Можно вовсе и не прятаться, а наоборот…

– Что это ты за глупости болтаешь?..

– Ну, скажем… Мы с тобой изображаем любовную парочку… понимаешь?.. Манаемся на обочине дороги… Им из джипа не разглядеть, чья там задница ходит – кого-нибудь из их шайки-лейки, или чужака…

– И что дальше?

– По идее они должны остановиться. Наверняка захотят помочь советом… поучаствовать…

– Ну, а дальше что?

– По обстоятельствам…

– Знаешь, Побрезио… – сказала Магдалина, поразмыслив над его тактической задумкой. – Что-то мне не очень твоя затея по душе. Не мог бы ты организовать любовную парочку с кем-нибудь другим? Скажем, с Аркадио?..

– Тьфу на тебя! – в сердцах сказал Побрезио. – Вот же дура!

– Malе shovinistic pig, – не осталась в долгу Магдалина.

Чтобы скрыть досаду, Побрезио закурил длинную чёрную сигарку.

– Всё равно надо идти в долину, – сказал он.

– Всё равно, – согласилась Магдалина, продолжая жрать.

– А где ребята?

– Хуан остался в деревне, а Аркадио я послала на вершину горы, чтобы осмотрел сверху долину, покуда не стемнело.

– Это правильно, – сказал Побрезио. – Аркадио хорошо передвигается в джунглях.

– Он нас дождётся на перевале.

Глава 32. Воистину Акока

Похудевший на пять килограммов Эриберто Акока вяло втирал в свой непарный орган некое контрабандное снадобье, за которое Бетина Посседа не пожидилась отвалить каким-то барыгам из Веракрус изрядных денег. Тут открылась дверь, и двое незнакомых мужчин шагнули в его каморку. Сука, подумал Акока, ощутив предательскую слабость в области кишечника. Все-таки заложила ты меня, сука поганая, gamberra. Лучше бы я тогда остался у Ольварры…

Бесчисленное количество раз, полумёртвым ужом выползая из-под её запрокинутой на его бедро тяжёлой, как все грехи мира, ноги, он твердил себе это: продаст, продаст, заложит, – что ей… насчет особо страстной любви, о которой она принималась горячо и влажно распрягаться ему в покусанное ухо всегда за минуту и две секунды до оргазма, он иллюзий себе не строил: изголодалась баба под мужем-impotento, не более того… и вот оно, стало быть, случилось? пришли за ним?.. Она ведь, что греха таить, только этим его и держала при себе, тем, что в цивилизованном мире называется “шантаж”, “чёрная почта” – угрозою выдать его властям; а накопилось за ним немало для властей остросюжетного, начиная еще с той истории в Маньяна-сити, после которой он едва не загремел в кутузку надолго, спасибо Дону, старому кровопийце, вытащил мальчишечку, вытащил, чтобы впоследствии опалить как свинью, паяльной лампой… Акока неожиданно шмыгнул носом.

То, что он сидел голый перед двумя одетыми неприятными мужчинами, из которых один был просто неприятным, а другой – как у Гоголя, то есть неприятный во всех отношениях, Акоку мало беспокоило. Тень тесного мужского окружения на ближайшие лет пять, если не все тридцать пять, замаячила над ним вплотную. Он и раньше не особенно стеснялся мужчин. А теперь уже, пожалуй, и женщин. Непарный орган был натружен, как ладонь гробокопателя в разгар эпидемии чумы. Тюрьма его уже пугала меньше, чем круглосуточные гонки по горизонтали. Что тюрьма – и в тюрьме люди живут. А вот от непрерывного харева люди загибаются как лягушата в засуху.

– Ну что, Акока, – сказал один из мужчин, жуткий, как девятый вал на десятый день, и присел рядом с ним на край нечистой постели. – Укокошил, стало быть, комиссара полиции?..

Слова эти Акока принял как должное, ожидаемое. Ну да, он именно этого и ждал все последние дни. Соучастие в убийстве полицейского комиссара мало кому проходит даром. Так что за ним должны были прийти, и должны были прийти именно с такими словами. А только всё равно что-то было не так. Мозги его, замутнённые в последнее время, зашевелились, и он сообразил, что в мизансцене что-то было определенно не так. Ещё чуть-чуть, и он сообразит, что именно его смущает. Эриберто завинтил крышку тюбика с чудодейственным бальзамом и потянулся за штанами.

Непрошенный гость, присевший на краешек его постели, изобразил на своем лице крайнюю степень омерзения и носком начищенного ботинка отшвырнул штаны Акоки в дальний угол комнаты.

– Посиди как есть, красавчик, – сказал он, усмехнувшись. – Ты нам нравишься именно таким.

Акока тут же сообразил, что было не так: второй из мужчин не сел ни на кровать, ни на стул, а стоял возле двери, и физиономия его была неподвижна, как каменный ацтекский идол. И акцент, акцент! Э, дьявол, это не полиция, понял он. Но и не от дона Фелипе два гостинца. Тех он всех знает в лицо.

Кто же?

– Что это за хреновину ты втираешь себе в хрен? – спросил посетитель и, вынув носовой платок, через тонкую материю взял из его рук тюбик с мазью. – Йимоколино, – прочитал он. – Тибетский рецепт. Из плавников акулы. Откуда на Тибете акулы? А что от него бывает? Стоит как у молодого? Отрада вдовушкам невинно убиенных комиссаров? Или это так сладко, что его тебе всю ночь облизывают?.. Эх, Акока, Акока…

Акока терпеливо ждал. Похоже, что ничего дурного, кроме дурной работы, эти люди ему не принесли. А дурная работа – это то, чем он преимущественно всю свою жизнь и занимался. Жест пришельца, это отбрасыванье штанов голого человека ногой в лакированном штиблете в дальний угол – дешёвая штука, этакой ерундой профессионала не напугаешь, а Акока был профессионал, потому что сроду ничем иным деньги не зарабатывал, уму непостижимо, сколько раз он сам вот так небрежно и с брезгливой миной на физиономии отбрасывал в дальний угол какие-нибудь штаны, за которыми робко тянулся клиент, сползший со скользкой проститутки: раза, наверное, три, так что можно успокоиться и выслушать, что ему собрались сказать два неприятных господина.

– Вот что, Акока, – сказал тот, что сидел на кровати. – Есть у нас к тебе одно предложеньице.

Акока кивнул, облизал пересохшие губы и спросил:

– Что за предложеньице?

– Возвращайся к Ольварре.

Акока отпрянул от собеседника как от змеи. Мир определенно сошёл с ума.

– Он же меня убьёт, – сказал Акока, и голос его дрожал, переходя в фальцет, как жесть на ветру.

– Не убьёт, – сказал мужчина. – Мы тебе это гарантируем.

– Кто это “мы”?

– Много хочешь знать, Акока.

– Вовсе немного, – нервно возразил Акока. – Можно сказать, и вообще ничего не хочу знать. А хочу только пожить еще малость.

– Ну, для этого у тебя совсем немного шансов, Акока. И один из них – это вернуться к Ольварре, положившись на наше слово.

– Но зачем? – спросил Акока. – Зачем мне возвращаться к Ольварре, ради бога?..

– Присмотреть за девицей, – сказал наглый гость. – У него там в твоё отсутствие завелась одна девица… Так вот, за ней нужно присмотреть. А если я тебе дам команду – то и порешить её. А если я такой команды не дам, а кто-нибудь всё-таки попытается её порешить, то не дать негодяю такое сделать. Вот такой, Акока, от тебя требуется пустячок. И более ничего.

– Ничего себе – ничего… – пробормотал Акока, но не оттого, что хотел возразить своему собеседнику, а оттого, что, как истинный маньянец, и здесь оставался верен своей древней привычке торговаться до последнего. – Как же я приеду к Ольварре? Что я ему скажу?..

– Скажешь: “Здравствуй, Ольваррыч!..” – сказал мужчина и усмехнулся. – Не дрейфь, Акока. Скажешь, что тебя прислал трансамериканский антитеррористический центр. Присмотреть за… за объектом возможного терроризма. Скажешь, что ты типа дежурный по континенту. Ну, я шучу. Ничего не надо ему говорить. Он сам тебе скажет: “Здравствуй, Акока, братан дорогой! Сколько лет, сколько зим!..”

– Теперь я могу надеть на себя штаны? – спросил Акока.

Человек, сидевший рядом с Акокой на его кровати, поднялся, дотянулся до акокиных штанов и швырнул их Акоке на колени.

– Давайте по порядку, – сказал Акока. – Вы, значит, от меня хотите, чтобы я не только своей рукой навазелинил себе задницу, но еще и сам сбегал в аптеку за вазелином.

– Грубиян, – ласково сказал жуткий человек и положил на плечо Акоки свою каменную десницу.

Акока затрепетал.

– У тебя ведь нет другого выхода кроме как работать на нас, – сказал гость. – Любая структура к югу от Рио-Гранде от тебя открестится как от чёрта. Натворил ты дел, Акока. Убийство, предательство, браконьерство, наркоторговля, промискуитет со вдовой убитого…

– Вранье! – возразил Акока. – Браконьерства не было.

– А плавники акулы? – визитёр кивнул на тюбик заветного снадобья. – Ты разве не знаешь, что акулы занесены в Красную Книгу как вымирающий вид? А вымирают они из-за таких как ты, Акока, любителей клубнички, которым мало три раза на дню кончить – подай им непременно четыре раза, а то и пять… Ну ладно, допустим, браконьерство тебе не пришить. Но и всего остального достаточно, Акока, для того, чтобы подвесить тебя на крюк в свинокоптильне и обрабатывать паяльной лампой – медленно…

– Не надо!.. – вскричал Акока и плюхнулся в обморок.

Опёршийся спиной о шлагбаум Касильдо смотрел на Акоку как прачеловек Адам на свою мадам.

– Эй, эй! – нагло сказал Эриберто, на всякий случай временя выходить из машины равно как и глушить мотор. – Не смотри на меня так, Касильдо. Я понимаю, что мы с тобой старые друзья, но нельзя же до такой степени терять от радости голову. Позвони хефе, скажи там, что я приехал. Только не подходи к моей машине ближе, чем на пять шагов!

Касильдо сделал пальцами знак своему напарнику, и тот, не менее обалдевший, попятился в сторожку – звонить.

– Как у вас тут жизнь? – спросил Акока. – Всё тихо-мирно? Говорят, бабёнок прибавилось в долине…

Касильдо облизнул губы. Упоминание о бабёнке отчасти как бы привело его в чувство.

– Дон Фелипе велел пропустить… – угрюмо сказал вернувшийся из сторожки sicario.

– Иди отлей, – сквозь зубы сказал ему Касильдо.

– Чего?..

– Отлей, говорю, дуболом!

– Но я ведь не хочу… – растерялся боевик.

– Сейчас захочешь, – пообещал Касильдо и выстрелил из “ремингтона”, прицелившись парню под ноги.

Тот с недоумением посмотрел на круглую дырку в асфальте, которую ушедшая туда пуля двенадцатого калибра проделала в каком-нибудь вшивом дюйме от его большого пальца, повернулся и побрёл в заросли мэдроньо.

Касильдо проводил его взглядом, затем аккуратно поставил винтовку на предохранитель и повесил её за спину.

– Слышь, Акока, – сказал он. – Ты ведь не забыл, что мы с тобой старые друзья?

– Ну… – сказал Акока. – Как бы нет, не забыл…

Неопределённость в его голосе очень Касильдо позабавила.

– Акока! – сказал он чуть строже. – Если бы я тогда тебя не отпустил, ты бы валялся без шкуры на помойке, и индейские собаки обходили бы твою разложившуюся тушу, брезгливо поджимая хвосты…

– Ну, хорошо, – снизошел Акока. – Короче, что дальше? Меня хефе ждет.

– Ах, Акока, Акока, – с дружелюбной укоризною вздохнул Касильдо и поднял ему шлагбаум. – Только езжай очень-очень медленно. У нас тут военное положение – не дай бог, откроют огонь…

Акока поехал вверх, но метров через двадцать вдруг остановился и задним ходом подал назад к шлагбауму.

– Часы, – сказал он.

– Что часы? – не понял Касильдо.

– Часы мои отдай, паразит.

Касильдо посмотрел на свое запястье, где красовались часы «Роял Оук», белого золота, с шестью бриллиантами вокруг циферблата, швейцарской фирмы Одемар-Пигэ. После знакомства с Агатой браслет на мощном запястье бригадира порвался и теперь был подвязан какой-то засаленной бечевкой.

– Ну? – сказал Акока.

Чёрт, не ко времени как он вспомнил про эти сраные часы. С минуты на минуту на шоссе должен был появиться большой и страшный с пачкой денег. А, дьявол с ними. Не срывать же операцию.

– На, подавись, – Касильдо швырнул часы крохобору.

Акока нажал на газ и умчался по извилистой дороге вверх, обдав бригадира едкой вонью из выхлопной трубы. Предводитель sicarios сел на булыжник возле шлагбаума и призадумался.

Ну вот – дело сделано. Считай, сделался Касильдо на пару штук баксов богаче. (Знал бы он, что часы Акоки стоят раз в восемь дороже чем сумма, которую вёз ему драчливый гринго – расстроился бы. Но ему, простому крестьянскому парню, этого и в голову не могло прийти.) Осталось поквитаться с мокрощёлкой – и можно проситься в отпуск с чувством выполненного долга.

– Эй, где ты там? – крикнул он в заросли мэдроньо.

– Meo,[32] – отозвались заросли.

– А говорил, что не хочешь, – самодовольно ухмыльнулся Касильдо. – Надо только прислушаться к себе. Надо только прислушаться…

Тут к посту подрулила пыльная “мазда”.

– Ну что? – спросила оттуда нетерпеливая харя.

Касильдо достал из кармана баблгам, медленно развернул обёртку, зачем-то осмотрел белую пластинку со всех сторон, засунул в рот и зажевал.

– Да приехал он или нет, мать твою? – заорала харя, вполне, впрочем, дружелюбно.

Тут Касильдо расплылся в торжествующей улыбке, не оставив у майора Серебрякова ни малейшего сомнения в том, что сукин кот уже на месте.

– Так что же ты не поднимаешь свой полосатый палка, чувак?

Улыбка Касильдо сделалась еще шире и лукавей. Неторопливым движением он достал из кармана полоску сигаретной бумаги и потянулся за травкой в полиэтиленовом пакете.

Свернуть emboltura ему помешала увесистая долларовая трубочка, которая с приятным звуком шлепнулась к его ногам. Касильдо отшвырнул в сторону сигаретную полоску, нагнулся, поднял трубочку, подбросил её на ладони, спрятал в карман и вскочил на ноги.

– Уже открываю, амиго!

– На чём он? – спросил Серебряков.

– Коричневый форд. Я велел ему не спешить, так что ты его догонишь. А если он сдрейфит и повернет обратно, то ты, как увидишь, что он едет навстречу – перегораживай дорогу и волоки его к хефе за воротник.

– Не беспокойся! – сказал гэбэшник.

– Да, слышь?

– Что?

– У него мои часы. Забери, пожалуйста. Фамильная драгоценность, светлая память о предках, сам понимаешь…

– Ну ладно, – несколько недоумённо пробормотал Серебряков и уехал.

А Касильдо и не беспокоился. Чего ему беспокоиться? Даже если случится невероятная вещь – а чего только не случается в стране Маньяне! – и Акока выживет каким-то чудом, ему не с чего будет заподозрить своего старого приятеля Касильдо в организации для Акоки хитроумной ловушки. Драчун не проболтается, а хефе, которому на самом деле никто не звонил, поди, и не знает ещё о том, что предатель Акока едет прямо к нему в пасть по горной дороге, а на хвосте у предателя сидит партнёр дона Фелипе, который дону Фелипе собрался преподнести на медном блюде голову его врага и потребовать за эту бедовую неумную голову сущего пустяка для себя и своего богатенького друга Касильдо: никчёмной бабёнки, наглой как макака, самоуверенной как бульдозер, бабёнки, посмевшей в стране, где приличная жена не имеет права и к мужу-то первой обратиться, сказать мужчине невежливое слово. О, какое сладостное предвкушение обуяло богатенького Касильдо, когда он вошёл в будку и взял телефонную трубку!

– Это Касильдо! – сказал он слуге-индейцу. – Позови хефе. Скажи, что важно.

Пока ходили за доном Фелипе, Касильдо расстегнул штаны и взял в ладонь свою кукурузину.

– Что такое? – сердито спросил Ольварра.

– К вам едут гости.

– Какие ещё гости?

– Вы удивитесь, какие.

– Ничего не понял.

– Первый едет Акока.

– Как это? Его поймали и везут сюда?..

– Нет, он сам едет.

– ?..

– А вслед за ним едет тот большой парень с севера, и он вам все объяснит. Вы только не напугайте этого пидараса Акоку раньше времени. Дождитесь этого второго.

– М-м-м…

Касильдо повесил трубку и энергично заработал рукой. Она пожалеет, что на свет родилась, эта сучка! Она будет верещать как резаная, пока я ей в самую глотку не засуну своего красавца! А потом в зад засажу, да так, что разорву всё к ядрёной матери! А уж потом… И близкий к солдатскому оргазму Касильдо представил себе такое, чему и слов нет в человеческом языке.

Кончая в предназначенный для этого угол, он увидел звёзды и вдруг отчетливо понял, что в колоде, которая лежит в правом кармане штанов его напарника, верхняя карта – шестёрка пик.

– Эй, Репердиус! – заорал он, застегнув штаны. – Ты там еще не все мэдроньо обоссал? Поди сюда!

Молчание было ему ответом.

– Репердиус, мать твою!!!

Джунгли были безмолвны, как на седьмой день творения.

Через пять минут Касильдо разозлился, а через час встревожился и попытался вызвать из деревни подмогу. Подъехал всего один человек. Остальные не смогли, потому что наверху случились другие события. Касильдо об этом ничего не знал, потому что к вечеру дорога оказалась перекрыта, а связь – перерезана. Они вдвоем с индейцем из долины искали Ремедиуса и нашли его ещё до наступления темноты. Ремедиус был совсем еще зелёный паренек, впечатлительный, как все юноши, едва вышедшие из возраста полового созревания. Он лежал ботинками к закату, белый и скорбный, с шестёркою пик в кармане, и мухи ходили по его телу пешком. Его вытаращенные в небо мёртвые глаза хранили печать изумления, будто он на том свете увидел чего-то такое, чего увидеть совсем не ожидал. Он и умер-то не столько от разрыва сердца, сколько от изумления, потому что, правду говоря, совершенно не был готов к тому, что на службе у дона Фелипе в него будет стрелять из ружья его же начальство.

И смерть его была в тот день не единственной в горах Сьерра-Мадре.

Глава 33. Будем как Че

То, что Касильдо в предыдущей главе собирался сотворить с мерзавкой Агатой, не идёт ни в какое сравнение с тем, что майор Серебряков теперь хотел бы сделать с самим Касильдо. И, клянусь мамой, сделал бы, потому что как раз направлялся по долине вниз, к посту, где должен был находиться сукин кот Касильдо, где тот должен был расхаживать взад-вперёд вдоль своей дурацкой “полосатый палка” – шлагбаума, ‑ жмурясь от удовольствия при мысли об изрядной пачке долларов, полученных пару часов назад лично от Серебрякова, таких зеленовато-серых, с портретами всяких башковитых norteamericanos, таких свёрнутых в аккуратную трубочку блёклых серьёзных денег. И что? Какое же, трррахтарарах, удовольствие этот подонок доставил за эти доллары лично майору Серебрякову, которому, конечно, в его многотрудной жизни от многих нехороших людей преизрядно доставалось, но за такого крутого и однозначного лоха его покамест никто не держал…

А?..

Справа от майора Серебрякова сидел живой и невредимый Эриберто Акока. Этого Акоку – живого и невредимого – дон Фелипе Ольварра вручил Серебрякову обратно после нескольких часов бесплодных переговоров на предмет чейнджа, который предлагал ему Серебряков: Ольварре, дескать, – Акоку, майору – Агату. Дело изначально хорошее, сказал Ольварра. Даже удивляюсь, как это гринго мог додуматься до этакой тонкой штуки. Это же надо: заставить моего врага самого сюда приехать, чтобы тот мог получить всё, что ему причитается. То есть ну почти преподнес голову врага на медном блюде. Нет, должно быть, у тебя были в роду какие-нибудь маньянцы.

И всё прошло бы на ура. Но есть две проблемы. Первая проблема – вот какая: мне тоже нужна эта девушка. И так нужна, что даже нужнее, чем этот мелкий подлый предатель. А во-вторых, как оказалось при внимательном рассмотрении всех деталей, никакой он не враг, а вполне лояльный сотрудник, просто его подставил один негодяй, который теперь несколькими отдельными кусками гниёт в могиле. И единственная теперь передо мной вина твоего Акоки – в том, что он от меня сбежал, не дождавшись справедливого разрешения дурацкой ситуации. Так что забирай своего Акоку к дьяволу назад со всеми потрохами. Даже – вот – вещички твоего Акоки, которые у него были отобраны ещё в тот раз, когда его без штанов посадили в подвал, откуда он неисповедимыми путями сумел как-то выбраться. Вот его штаны, вон его кошелёк с деньгами, вот его мобильный телефон, вот его какие-то дурацкие бумаги. Забирай всё. До свиданья. Приходи, когда твоё начальство решит вопрос с Бермудесом.

Три часа Серебряков источал из себя такое красноречие, будто пытался уговорить мать-настоятельницу Оаксаканского женского монастыря имени Святой Елены трахнуться “паровозиком” на кафедре собора Сан-Фелипе в Керетамаро – том самом соборе, которому Ольварра некоторое время назад пожертвовал десять тысяч песо за то, что его святой покровитель избавил его от не в меру настырного комиссара Посседы.

Ольварра в ответ исходил маньянскими любезностями, требовал записать его в вечные друзья красноречивого майора, в главном же оставался непреклонен, как сразу целых сто матерей-настоятельниц, как гранитная скала посреди тихого озера, как истинно влюблённый старикан, всю жизнь привыкший беспрекословно получать всё, на что ложился его лукавый прищуренный глаз.

Кончилось всё это тем, что Серебряков плюнул, взял за шиворот Акоку, который до сих пор ничего не мог понять, и пошёл к своей “мазде”. Садясь в машину, он с досады так приложил бедолагу Эриберто лбом к верхней части дверцы, что тот и вовсе впал в какой-то полутранс и сидел теперь, прислонясь башкой к боковому стеклу, бессмысленно тараща пустые глаза в надвигающуюся темнотищу.

Отъехав от дома Тихого Дона с километр, Серебряков остановился посреди дороги и с минуту размышлял. Затем он полез в пакет, куда слуга-индеец сложил акокины вещи, и достал оттуда телефон. Повернув шпенёк, он с удовлетворением обнаружил, что телефон работает.

– Слушаю, – ответили ему по-русски.

Номер был исключительно для своих. Слышимость была идеальной.

– Шеф, – сказал Серебряков, инстинктивно понижая голос и осматриваясь вокруг. – Ну, она здесь. Старый хер её не отдаёт.

– Вот как? Почему?

– Вы не поверите – он, похоже, в неё втрескался по самые уши.

– Да?..

– Ну…

– А я-то думал, что это у нас – страна чудес. Ладно, возвращайтесь.

Серебряков засунул аппарат в карман штанов. Все, приватизировано. Хорошая штучка, подумал он с тёплым чувством обретения. На душе у него полегчало. Да и о чём, собственно, беспокоиться? Дело он сделал: бабу не получил, зато точно узнал, что она здесь.

Да! Он сунул руку в карман Акоки и достал оттуда часы «Роял Оук», белого золота, с шестью бриллиантами вокруг циферблата, швейцарской фирмы Одемар-Пигэ. Вот это да! У него даже в животе потеплело, как от рюмки водки. Ну, теперь определённо ему нечего расстраиваться. Хоть судьба-злодейка его искомой девкой и не отоварила, всё равно он в прибытке, да в каком!

Он тронул с места и скоренько покатился вниз. Ладно, я даже этого мудацкого Касильдо не изувечу, раз так, подумал он. Дам пару раз в ухо, баксы отберу – и гуляй, вася.

Тут шина переднего колеса взорвалась, и машина завиляла из стороны в сторону.

– Ах ты, блядь!!! – заорал Серебряков так, что даже Акока проснулся. – Вот же только этого мне не хватало сегодня для полного счастья!..

Полчаса возни с запаской. В этой долбанной темнотище. Посреди диких гор и джунглей.

Да, природа поддерживает равновесие. Принял подарочек – получи гадость в качестве компенсации. Чтобы служба мёдом не казалась.

В сердцах он пнул взлохмаченное колесо и открыл багажник. Тут же под ухо ему уткнулся холодный ствол, и хриплый голос приказал ему положить руки на капот и расставить ноги на ширину плеч.

Откуда-то из-за спины на машину посветили несильным фонариком, и в свете этого фонарика майор увидел, как некто в бесформенном хаки с автоматом в руке и с чёрной повязкой на физиомордии вытаскивает из салона вялого Акоку.

Похоже, старому мафиози приснился здец3.14, не без удовлетворения подумал Серебряков. Сам он не особенно разволновался. Ему случалось бывать в подобных переделках, и он твёрдо усвоил, что когда тебя держат на мушке, лучше всего помалкивать и сохранять спокойствие, а рот разевать только когда тебя персонально спросят о чём-нибудь. Он и молчал. Требовать консула, как оно полагается по инструкции, можно в густонаселённом квартале столицы дружественного государства, да и то желательно при свете дня, а здесь, в горах, ночью, можно такого консула получить в одно место, что мало не покажется.

Руки ему заломили за спину и защёлкнули на запястьях наручники. А перед тем – охлопали по бокам, но ничего, кроме телефона и часов, не нашли. Телефон не взяли. Часы тоже оставили. Так чего расстраиваться!

Ничего, подумал он. Хотели бы пришить – сразу бы пришили.

Ствол автомата подтолкнул его в сторону джунглей.

Да это же террористы, вдруг сообразил Серебряков своей активизировавшейся от изрядной порции адреналина соображалкой. Братки за своей сестрёнкой пожаловали. И, похоже, собираются нас с Акокой на неё обменять. Ха-ха. Один такой сегодня уже пытался. Теперь этого одного такого… тем же самым по тому же самому…

Они вошли в лес. Какой-то худенький топал перед ним, подсвечивая фонариком-карандашом ему под ноги. В слабом лучике света Серебряков видел чёрные армейские говнодавы с высокой завязкой, маскировочные штаны – и больше ни хера.

Они углубились в джунгли метров на двести, после чего ему велели сесть, что он и исполнил без промедления. Рядом плюхнулся Акока, все еще дурной и квёлый.

– Ты кто? – спросил из темноты всё тот же хриплый голос.

Эх, вернуть бы старые времена, почему-то вдруг подумалось Серебрякову. “Ты кто?” – “Руссо!” – “Кроме шуток?” – “Да вот же паспорт!” – “Камарад!” – сцены братской любви – “Либертад о муерте!” – “Будем как Че!” – бидон пульке по кругу – ура. А сейчас – ну, скажу я им, кто я есть. Одного такого diplomato ruso месяц назад грохнула ихняя боевая подруга, за которой они сюда приехали. Произошло это событие в центре Маньяна-сити, в гуще воскресной толпы, среди белого дня. Есть ли малейший шанс, что они не повторят это самое с ещё одним diplomato ruso ночью в диких горах? Нет такого шанса. Нету.

Ну не любит «Съело Негро» молодую российскую дипломатию. Что сделаешь? Ничего не сделаешь.

– Родригес моя фамилия, – жалобно сказал Серебряков. – Я у дона Фелипе работаю.

– Понятно, что у дона Фелипе, а не в благотворительной организации “Каритас”, – ответили ему из темноты. – Что за работу ты делаешь для Ольварры?

– По мелочам, – сказал Серебряков. – Пугнуть кого… глаз на жопу натянуть…

– Понятно, – сказал Побрезио, который и сам все свою буйную молодость прозанимался практически тем же самым. – Ну, рассказывай тогда, где располагается охрана особняка, сколько человек, чем вооружены, как часто патруль по дороге ездит, какой арсенал в деревне…

– Врёт он, этот подонок, – вдруг подал голос не вовремя очнувшийся Акока. – Он из ЦРУ. У них с Ольваррой совместное предприятие…

– Точно, – озадаченно пробормотал Побрезио. – У него и акцент как у гринго… Родригес, говоришь?.. А ну-ка, ребята, посветите ему в морду!..

И майор Серебряков – в который раз! – не посрамил российского воинства. Он вдруг опёрся на скованные за спиною руки свои, сам же резко крутнулся вокруг этой опоры и подъёмом ноги уделал своего невидимого допрошателя аккурат по икрам ног. Побрезио повалился на спину, в полёте бормоча какие-то экспрессии. Серебряков перекатился через Акоку, ловко вскочил на ноги и, петляя, побежал в лес.

В башке напоследок мелькнуло: зря это все, достанут.

Потом мелькнуло что-то по поводу часов: хорошие были часики.

И еще мелькнуло: неужели рискнут поднять стрельбу?..

Увы – Магдалина, ни секунды не размышляя, лязгнула затвором “калашникова” и выпустила все тридцать пуль веером в сторону убегающего “цэрэушника”. Серебрякова опрокинуло на землю, закрутило в судороге, и, скребя ногами по влажной траве, он испустил дух.

– Дура! – сказал снизу Побрезио взбесившейся бабе.

Голос его прозвучал довольно громко, потому что от этих выстрелов у себя над ухом он совершенно оглох.

– Дура! – повторил он. – Куда бы он от нас ушёл в браслетах? А теперь сюда сбегутся все ольварровские шавки…

Магдалина молча и деловито перезаряжала автомат. Аркадио благоразумно помалкивал.

– Теперь надо сматываться!.. – грохотал Побрезио. – Ни хера мы не сделали!.. Сматываться и ждать следующего удобного момента…

– А что делать с этим куском говна?.. – спросил Аркадио, наступив ногой на Акоку.

Магдалина дослала патрон в патронник и приставила раскалённый ствол к бедовой башке незадачливого героя-любовника.

– Не надо!.. – заплакал и заелозил Акока.

Грохнул выстрел. Акока замолчал.

Побрезио поднялся с земли и изобразил руками жест отчаяния. Видимо, это должно было означать, что с такими дурами, как эти бабы, никакого хорошего дела как надо не сделаешь. Хорошо, что было темно, и Магдалина этого жеста не видела. А то бы могла и обидеться. Побрезио перекинул свою винтовку за спину и захромал прочь от дороги, к перевалу, откуда они пришли сюда.

Глава 34. Интуиция, брат, великое дело

– Оппаньки! – сказал Бурлак и отставил в сторону бокал с холодным пивом. – Эй, mozo, сделай телевизор погромче!

Иван повернулся, едва не свалившись со стула. Некоторое время они любовались мёртвым лицом майора Серебрякова, труп которого нашли поутру с развороченной грудью в пригородах Маньяна-сити. Лощёный маньянский телеведун Ибанио Ибанес попугал зрителя нашествием русской мафии, напомнил, что это уже второй diplomato ruso, убитый этим летом в Маньяна-сити, некстати припомнил про скандал с полонием и начал рассказывать о том, что фестиваль Гвелагетца в честь ацтекской богини кукурузы Кентеотль, ежегодно проводящийся в Оахаке, в этом году привлёк рекордное количество туристов.

– Я… – начал Иван, но Бурлак жестом велел ему заткнуться. Командир думу думал.

Иван тихо допил свое пиво. Они прятались от полуденного пекла в ресторанчике на Пасео-де-ла-Реформа и медленно обедали, совершенно не зная, что им делать дальше. За стеклянной стеной, обливаясь потом, текла бурная человеческая река, с ненавистью поглядывая на тех, кто сидел в кондиционированных глубинах вытянувшихся в сплошную линию ресторанов с запотевшим пивом перед мордой и никуда не спешил.

Думал Бурлак довольно долго, а потом вдруг рассмеялся.

– Знаешь, я могу предположить с вероятностью процентов восемьдесят, что это мудло, царство ему небесное, охотилось за твоей бабой, за что и было пришито её корешами-подпольщиками.

Иван вытаращил на собеседника глаза:

– Откуда вы знаете?..

– У меня большой опыт оперативной работы, – сказал Бурлак. – А это здорово развивает интуицию.

– Мне кажется, какой опыт ни будь, всё равно через стенку ничего не видно…

– Кажется – крестись, – сказал Бурлак. – Одного из смежников она уже порешила два месяца назад…

– Ну и что?

– А смежники работают на ЦРУ. У них в Маньяне – совместное предприятие. По поимке сначала Октября, потом ‑ твоей тёлки.

– Да?.. – сказал Иван и замолчал.

– Ты поешь чего-нибудь рыбного, – посоветовал ему Бурлак. – Сильно активизирует работу мозга. Особенно после того, как бабу из-под носа уводят…

– Мне кажется, мало ли из-за чего этого гэбэшника могли грохнуть… Непонятно мне, почему вы с такой уверенностью…

– Я же говорю – уверенность восемьдесят процентов! А двадцать кладём на русскую мафию, маньянских хулиганов и незапланированный метеоритный поток.

– Так значит… – Иван поднял глаза на Бурлака.

– Ну, а я что говорю! – сказал Бурлак. – Конечно, они её нашли.

‑ И что теперь?

‑ Известно что. Авксентьича надо брать за афедрон.

‑ Кто это – Авксентьич?

‑ Главный смежник. Резидент Службы внешней разведки.

‑ А он расколется?

‑ Куда он, падла, денется. Так или иначе, у нас других возможностей на неё выйти на сегодняшний день нет.

‑ А Володя?

‑ Володя твой жидко обделался. Это ему не за чеченами по горам бегать. Тут головой работать надо.

‑ Ну, вы к нему несправедливы. Он разве виноват в том, что его источник скоропостижно скончался?

‑ Результата нет – значит, виноват. Он в военной разведке работает, а не в кассе взаимопомощи.

‑ Но как же?..

‑ Должен был предусмотреть.

‑ Но разве все предусмотришь?

‑ На том наша служба, сынок, построена. Это у смежников, если вербовка сорвалась, можно руками развести, сослаться на непредвиденные обстоятельства – и тебя простят, сопли утрут, по головке погладят, да ещё конфетку дадут, чтобы не плакал. У нас должен быть стопроценный результат. И только так. Какие бы там не случились независящие от тебя события – якобы независящие, – бьют по голове. И очень больно.

Бурлак принялся за пиво.

‑ А у вас что, вербовки никогда не срывались? – спросил Иван.

‑ Срывались. Так я и огребал по-полной. А как иначе? Иначе никак.

‑ А Авксентьича есть, чем за афедрон брать?

‑ Есть.

‑ У вас что, на всех жителей этого континента компромат припасен?

‑ На всех, Ваня. Я же теперь дежурный по континенту. Хотел я отсидеться на берегу океана, побыть неприметным пенсионером – да вот тебя повстречал на свою беду.

‑ Не смешите. Какой из вас пенсионер? Вы сами-то себя представляете сидящим с удочкой на берегу?

‑ Смотря чего на берегу. С удочкой, не с удочкой… Нет, с удочкой не представляю. Только со стаканом. А это, пожалуй, мысль. Эй, камареро! Подбеги к нам, братец. Надо, Ваня, выпить стаканчик за упокой души коллеги, как ты думаешь?

‑ Хорошо его знали?

‑ Сталкивались. Неплохой был мужик. Хоть и сволочь, как все они. Сучонку моему разок рыло начистил.

‑ Что это за сучонок?

‑ Заместитель у меня был такой. Тебя, кстати, курировал.

Бурлак заказал подошедшему официанту бутылку Rey Sol Anejo из голубой агавы и энчиладос с острым сыром и сладко потянулся.

‑ Стучал на меня как юный пионер в жестяной барабан. А я с ним ничего поделать не мог. У него близкий родственник был в Генштабе. Тоже сука редкостная.

‑ Он что же, до сих пор там вместо вас? – Иван кивнул в сторону улицы Хосе Васконселоса, где размещалось российское посольство.

‑ Вот ему! – Бурлак сделал неприличный жест. – Володя говорит, отозвали его. И поставили жирный крест на карьере разведчика.

‑ За что?

‑ За то, что диппаспорт потерял по пьяни. И никакой высокопоставленный родственник ему не поможет.

‑ Неужели за потерю паспорта такое суровое наказание?

‑ Когда как.

‑ А отчего это зависит?

‑ Что?

‑ Степень наказания.

‑ От того, в какой форме резидент преподнесёт это в своем рапорте. А я уж с сучонком-то расстарался, можешь мне поверить на слово.

Официант принёс текилу и стаканы. Открыв бутылку, он нагнул её над стаканом Бурлака. Владимир Николаевич положил сверху на бутылочное горлышко тяжёлую ладонь и не отпускал, пока стакан не наполнился как надо. Камареро оказался понятливым парнем: наливая Ивану, он его тоже не обидел.

‑ Ну что, брат Ваня, ‑ сказал Бурлак. – Помянем коллегу?

‑ Помянем, ‑ отозвался Иван.

‑ Ты хоть понимаешь, что мы с тобой завтра-послезавтра попрёмся в ту же самую жопу, где покойник схлопотал себе в потроха килограмм свинца?

‑ Понимаю.

‑ А что мы можем то же самое схлопотать вслед за ним – понимаешь?

‑ Из чего вы исходите?

‑ Из здравого смысла.

‑ Владимир Николаевич, ‑ сказал Иван. – Давайте рассуждать здраво.

‑ Ну, давай, попробуем, ‑ сказал Бурлак, любуясь переливами света в наполненном благородным напитком стакане.

‑ Вы всё бросили, сбежали хрен знает куда. Так?

‑ Так.

‑ Я всё бросил, сбежал хрен знает куда. Так?

‑ Так.

‑ Вдруг мы с вами хрен знает где встречаемся нос к носу. Вам нужны деньги. Они у меня есть. Мне нужна квалифицированная помощь. Вы – единственный человек на свете, который может мне её оказать.

‑ Ты хочешь сказать, что с позиции здравого смысла такое не могло произойти?

‑ Наоборот. Именно с позиции здравого смысла всё произошедшее выстраивается в одну очень логическую цепочку.

‑ То есть всё подстроено некими высшими силами? Так, что ли?

‑ Да, ‑ сказал Иван и посмотрел на Бурлака сквозь свой стакан. – И из этого следует, что у нас с вами всё получится.

‑ Что ж… За это мы выпьем по-второй. А первую – давай все-таки за смежника. В его судьбе верхние ребята уж точно никак не поучаствовали.

Они выпили, и Бурлак наполнил стаканы по-новой.

‑ Хорошо бы ты оказался прав. Ну, за то чтобы у нас получилось. И вообще, дела, требующие интуитивного подхода, лучше делать не на трезвянку. Много, говоришь, денег папаша Ореза тебе оставил?

Глава 35. Пропащие резиденты

Подлец Крайтон очень удручил генерал-майора Петрова своим отказом с ним, как в старые добрые времена, на пару, по-товарищески, отобедать. А учитывая то, что приглашение, как обычно, исходило от русского резидента, а значит, подразумевалось это мероприятие провернуть за счёт российской резидентуры – отказ американца был Петрову странен.

Добро бы обиделся и не пошёл обедать с Крайтоном Петров: ведь опять! опять его человек погиб, да ещё какой человек: человечище!.. И ладно бы просто человечище. Человечище, в конце концов, любое смертно. Сколь ни тяжела потеря, однако с любой потерей можно примириться. А тут – ведь правая рука Эдуарда Авксентьича погибла смертью храбрых, отрезали ему его правую руку без наркоза коварные маньянские гангстеры и бросили куском кровавого мяса в вонючих пригородах своей столицы, и не на кого больше в этой жизни опереться главному представителю российской разведки в стране Маньяне!

А тут ещё американские резиденты, сытые негодяи, воротят носы и не желают, мазефакеры, преломить хлеба кусок с осиротевшим своим коллегой. Doing the grand, honcho halfdone[33]… Ну, не доставил я ему эту Агату. Но ведь сказал, где она находится. Он сам и виноват в том, что я ему её не доставил. Взял бы на себя труд разобраться с этим Бермудесом – была бы ему Агата в лучшем виде. Понимаю, что предвыборный год, что они там на своем Потомаке всего боятся, и всё же…

Вот и финтит, сука очкастая, брезгует хлеб с коллегой преломить… Петров подошёл к своей “хонде”, припаркованной возле тротуара, и вставил ключ в замок дверцы.

– Авксентьич! – жизнерадостно бухнуло у него за спиной, и генерал-майор, узнав этот разухабистый голос, похолодел. – Скоки лет, как говорится, скоки зим!..

Медленно, самому себе не веря, Петров повернул голову. Так точно. Полковник Бурлак, признанный персоной нон-грата и с позором высланный из страны Маньяны к чёртовой матери, Бурлак, которого, по всем прикидкам Петрова, душки-военные давно уже должны были вздёрнуть на дыбу в своих подвалах и вынуть из него печень без малейшего наркоза, стоял как живой посреди маньянской столицы и гнуснейшим образом ухмылялся.

– Покатаемся, что ль? – спросил Бурлак. – Я, че-слово, по тебе, Авксентьич, даже соскучился за этот месяц. Не поверишь – не с кем словом умным переброситься. И таким коньяком, как у тебя, ни одна сука не угостит. Панимашь? Тошно мне, Авксентьич, жить на свете.

Он опять пьян, подумал Петров с какой-то дурацкой брезгливостью и тоскливой безнадёгой. Он всегда пьян, сволота кирзовая. Разведчик называется…

– Ну, открывай, открывай дверь-то, – подтолкнул его Бурлак. – Или мне за руль сесть? Что-то ты, похоже, не в себе. Не заболел часом?..

Петров встряхнулся и открыл, наконец, машину. Он, впрочем, быстро успокоился и даже попенял себе за свою непроизвольную панику. Подумаешь: велика важность – резидент смежного ведомства вернулся из ниоткуда. На свете сплошь и рядом случаются вещи куда более удивительные. Сразу ведь не убил – значит, и не убьёт.

Бурлак тяжело плюхнулся на переднее сиденье и пустил ртом в сторону Петрова тонкую струйку перегара. Он действительно принял на грудь перед важной встречей, был грех. Честно говоря, теперь он принимал на грудь каждый день. И в чём грех, спрашивается? В армии он больше не служит, ответственность за работу резидентуры на нём больше тяжёлым грузом не висит. Так чего бы и не расслабиться впервые за долгие годы? Тем более что ясности ума он от выпивки не теряет. Старая школа. Только засыпает внезапно. На короткие промежутки времени. Всё же возраст.

Да и страшно на трезвую голову лезть туда, где людей убивают.

– Поедем в рощу за озером, – предложил Бурлак. – С той стороны под агавами есть безлюдное местечко, там встанем, поговорим.

– О чём? – спросил Петров.

– Так, спрошу тебя кое-что.

– А если я полицию позову?.. Ты ведь здесь нелегально, Владимир Николаевич, а?..

– Что верно, то верно, огорчишь ты меня, Эдуард Авксентьевич, очень сильно, если полицию сюда позовешь, – раздумчиво сказал Бурлак. – Но и тебе немедля вслед за этим придется сильно огорчиться. Репатриироваться будем вместе.

– Что будем вместе делать? – ядовито переспросил Петров, заводя мотор.

– Язви, язви, язва, – проворчал Бурлак. – Доязъвишься когда-нибудь, филолог, бля…

Петров отъехал от тротуара и даже не заметил, что следом на ним отъехал серый «нисан», припаркованный почти вплотную к его «хонде». Это было настолько непрофессионально, что он, конечно, непременно заметил бы слежку, кабы не был сбит с панталыку внезапным появлением коллеги из военного ведомства. Бурлак тоже не заметил этой наглой слежки – главным образом, из-за всё того же непрофессионализма следильщика. И из-за принятого на грудь, разумеется.

– Насколько я понимаю, ты меня шантажировать собрался, Владимир Николаевич?

– Ага, – сказал Бурлак и зевнул.

– Зря ты это, – сказал Петров. – Зря. Это, если хочешь знать, вообще не моя была идея, и не Серебрякова покойника, а приказ сверху…

– Какая идея? – спросил Бурлак, широко открыв глаза. – Какой приказ?

– Проследить за тобой и доложить куда следует.

‑ Что доложить?

‑ Да я про ту историю с подводной лодкой.

Бурлак откинулся на спинку сиденья. Сперва он издал губами какой-то неприличный звук, а потом вдруг расхохотался. Петров покосился на него с некоторой опаской.

– Так это всё-таки вы, гэбьё поганое, руку приложили к моей высылке?.. – спросил Бурлак, отсмеявшись. – А я-то голову ломаю!.. Ну 3.14здюки!.. Зла на вас не хватает, ей-богу.

Покрасневший от злости Петров аккуратно вёл машину и в резкой форме спрашивал себя, какого рожна он сегодня так не в меру разговорился. Да как тут не разговоришься – сперва Крайтон в душу наплевал, теперь вот Бурлак с того света на него обрушился… Чего-то требовать будет, солдафон сиволапый. Денег? Неужели он сбежал от конвоя и будет теперь требовать себе денег, чтобы нажраться в хлам и отдаться в руки маньянской безопасности в совершенно непотребном виде?.. Ну, уж вот дулю ему в нос, а не денег.

А положеньице-то у коллеги – того… За нелегальное пребывание ему и срок могут впаять. Или же он здесь легально?

Тогда чего хочет?

Какой бы придумать наводящий вопросец?

Они ехали молча по запруженным транспортом вонючим улицам Маньяна-сити, а потом Петров вдруг услышал справа от себя могучий храп. Он с недоверием покосился: Бурлак спал, пьяная скотина, дрых, как боров-механизатор под лавкой на свадьбе в какой-нибудь Червоногараньевке, и в ус, что называется, не дул. Пропащая страна, пропащие люди, с омерзением подумал Петров. И Маньяна – тоже, впрочем, пропащая страна, поэтому сюда и присылают пропащих резидентов.

И сам я, значит, пропащий, подумал он с тоской.

Нет, возразил сам себе. Не пропащий. Пока. Прошёл почти месяц со времени их последних посиделок с Крайтоном. Никакого политического убежища в Маньяне этот сукин, вернее, курицын сын Курочкин не получил. Как обещал на словах Билл Крайтон, – не получил. Но месяц близился к концу. Цэрэушник давал гарантию только на месяц. Петров затем и ездил на свиданку с цэрэушником, чтобы узнать, как там дальше собираются поступить с придурком. А ну как взбредёт им в голову проявить человеколюбие. Возьмут да и запишут холстомараку политическим беженцем и пострадавшим за правду. А кем тогда запишут его начальника Петрова? А? Кем начальство над Петровым запишет самого Петрова? Не знаете?

Саидом запишет генерал-майора Петрова рассвирепевшее начальство. Потому что говна на него столько выльют, что одна только голова, украшенная знаменитыми бровями, будет торчать над коричневой бултыхающейся поверхностью. Одна только голова с ровным пробором. Не будет видно ни погон, ни груди с орденами, ни каких других знаков различия. Безбрежное море говна и посередине – голова бывшего человека.

Американец не сказал ни да, ни нет. И отобедать с Петровым отказался.

В основополагающем вопросе – добыл для него Петров эту бабу или не добыл – они к единому мнению не пришли.

А ведь если бы только знал Петров, что негодяй Курочкин находится от него в непосредственной близости, в каких-нибудь метрах десяти! – упали бы с него, ей-богу, его знаменитые на всё Второе управление брови, и досужие маньянские зеваки, потрясённые таким физиологическим феноменом, растоптали бы их в пыль.

Бурлак в последний раз всхрапнул с диким неистовством и проснулся. Они приехали.

– Из машины будем выходить? – спросил Петров.

– А як же! – весело отозвался Бурлак. – Пойдем, пойдем, разомнём ноги-то. Заодно пивка прихватим.

– Тебе, по-моему, уже хватит, – поморщился Петров.

– Ничего не хватит. Ты телефончик-то свой оставь в машине, не нужно его с собой брать…

– Сопрут…

– Ничего не сопрут. Нам машину видно будет.

Они прошлись по дорожке вдоль озера с гранитными берегами и присели на лавочку под широкой лицинией. Чёрта с два это было безлюдное место: на коричневой глади озера колыхались многочисленные каноэ, два из которых тут же повернулись и взяли курс в направлении иностранцев. В одной из лодок сидела старая индианка с младенцем, привязанным за спиной. Она предложила белым сеньорам маленькие изящные букетики орхидей. Белые сеньоры отмахались руками. Со дна второго судна поднялся опухший метис. Он зачерпнул из ведра мутной жижи – пульке самопального производства. Подозрительная субстанция даже Бурлака не соблазнила.

– Ну? – недовольно спросил генерал-майор.

– Слушай, Эдуард Авксентьич, – заговорил Бурлак. – Прежде чем начать главный разговор, не расскажешь ли ты мне, извини за невинное любопытство, в чем суть интриги, которую ты и твой Серебряков покойник против меня провернули, как ты говоришь, по приказу свыше? Ну, вот это самое, за что меня отсюдова попёрли-то… Тебе меня бояться нечего, я теперь человек гражданский, никакой силы не имеющий, мирный, заметь, человек, просто мне как профессионалу любопытно, на чём вы меня подловили… Скажи, будь другом. От тебя ведь не убудет. Тебе-то что – ты выиграл, я проиграл, никто не спорит… Тем более что хоть ты и сказал, что, дескать, там шантажировать и так далее, а ведь то, о чем я тебя изначально расспросить собирался и расспрошу – такой пустяк, что ты даже рад будешь, ей-богу, мне оказать этакую ерундовую услугу, поделившись со мной.

– Да я не знаю подробностей, – замялся Петров. – Честно, честно…

– А ты без подробностей. Но всё как есть. Потому что ещё раз тебе повторяю: топить тебя не собираюсь, зла не держу, поговорим – и ты меня больше не увидишь даже в кошмарном сне. За подлянки предъявлять тебе не собираюсь, потому что для меня всё сложилось как лучше. Слово офицера.

– Ну, хорошо. Значит, пришла в Центр телега из Фирмы:[34] через твоё ведомство идёт продажа военной техники местным наркобаронам. Велено было присмотреть за тобой.

‑ Так я же был не в курсах.

‑ Так мы ничего за тобой и не нашли. О чём и доложили.

‑ За что же меня выслали?

‑ Супруга твоя тебя подставила, Владимир Николаевич.

‑ Зачем?

‑ Ты уж извини меня.

‑ Ничего, дело прошлое.

‑ Сильно я на тебя разозлился.

‑ И что?

‑ Перемолвился Серебряков с твоей Ольгой Павловной парой заветных словечек…

‑ На что же она купилась?

‑ Мы ей обеспечили недельку отдыха в Акапулько за наш счёт…

– Вот, значит, как я дёшево стою, – сказал Бурлак, и в голосе его прозвучала неподдельная горечь. – Одну неделю отдыха в Акапулько!..

– Ну, отдых-то был по высшему классу… – возразил Петров.

– Могу себе представить… Так и что было дальше?

– А я – знаю?

– Постой, постой. Это что же получается? Меня за аморалку жены, что ли, привлекли?…

– Да говорю же, не знаю, – соврал Петров, изобразив в голосе досаду. – Что-то она там нахимичила в твоём Управлении в отношении тебя…

– Ладно, верю. Только одного не могу понять – на хера вам всё это понадобилось?.. Можешь сказать?

– Да ведь ты слишком был любопытный, Володя.

– Я и сейчас любопытный.

– Сейчас ты любопытный пенсионер. А тогда ты был любопытный – кто? – ре-зи-дент. А это две большие разницы, как говорят у вас в Бердичеве… Зачем-то тебе понадобилось следить, с кем я обедаю в ресторане… А счёт ресторанный меня уже и вовсе добил. Любопытство твоё, Володя, стало столь назойливым, что я счёл за лучшее тебя сбоку не иметь.

– Эх, и не стыдно тебе, Авксентьич? Ведь меня за такие дела по головке бы не погладили… Знаешь, как там лечат? Засунули бы в жопу вентилятор и в сеть включили…

– Кстати, почему не засунули-то?

– Ну, это ты, Эдуард, больно много хочешь знать. А сам меня в излишнем любопытстве обвиняешь. Ай-яй-яй.

– Ладно, не буду. Так ты что хотел спросить-то? Спрашивай. А то время идёт, дел по горло, а мы тут с тобой сидим, боевую молодость вспоминаем, как два, извини, старпёра…

– Да вот что: где эта девка, Агата, которая стреляла, дура, в твоего Сергомасова?

– Что?! – Петров вытаращил свои глаза.

– Ну да, ты не ослышался. Мне она нужна.

– Зачем?

– Моё дело. И не транди мне тут, что не знаешь, где она. Ты всё знаешь.

Петров минутку помолчал и сказал с обидою:

– Владимир Николаевич, я решительно не понимаю, с какой стати я тебе… Ну, положим, да, я знаю. Хорошо. Но чего ради я…

– Да вот чего ради!!! – заорал Бурлак и вытащил из кармана тонкую пачку ксерокопий. – Читай, баранья твоя башка с бровями!..

Петров нацепил на нос очки в тонкой золочёной оправе и начал читать. От первой бумажки брови его изогнулись буквой «сигма» и мелко задрожали. От второй бумажки гортань прилипла к языку, и явилась неуместная мысль о том, что взять сейчас пивка или даже того же неаппетитного пульке на пару с коварным Бурлаком было бы, пожалуй, не так и глупо. Третья бумажка два раза выпадала из ослабевших пальцев, и ему приходилось за ней нагибаться под лавку.

Потом он долго откашливался, потому что голос куда-то напрочь пропал. Бурлак с отсутствующим видом качал ногой.

– Недооценил я тебя, Владимир Николаевич, – тоскливо сказал Петров.

– Так у меня работают – кто? Боевые офицеры. А у тебя контингент – кто? Бывшие комсомольцы. Был один, с рожей, который чего-то стоил, так и его, извиняюсь, оприходовали в пригороде…

– Не в пригороде, – сказал Петров, глядя на ровную гладь озера.

– Не в пригороде? А где?

– В горах Сьерра-Мадре.

– Так-так. Конкретнее. Он ездил за девкой?

– За девкой.

– И его встретили соратники этой девки боевые?

– Ну, уж этого я не знаю, кто его там встретил… Может, и соратники. Но скорей всего мелкие горные мафиози, которые эту девку держат, по всей видимости, у себя.

– Где это? Давай координаты.

– Надо ехать в сторону Пуэблы, не доезжая, съехать на шестнадцатую отописту, и на сто двадцать седьмой отметке направо в горы пойдет двухрядка. Внизу там пост, шлагбаум, по двое дежурят. Двухрядка идёт в долину.

– Через горы пути есть?

– Да, там есть несколько троп через перевалы. В принципе, по склонам там везде джунгли, так что можно подойти к самому дому. То есть можно бы было, если бы эти тропы не охранялись. Так что этот вариант отпадает. Дом стоит в глубине долины, у подножия горы – как бишь её – Киуатепетль. В долине около пяти тысяч человек. Две деревни. Козы, овцы. Медные рудники, правда, давно уже заброшенные. Так что наличия каких-либо подземных коммуникаций исключить нельзя. Под ружьём постоянно от пятидесяти до двухсот человек. По дороге ездит патруль на джипе. Что ещё?

– Кто там хефе-то?

– А, хефе. Некто Ольварра. Контрабандист. Контролирует часть северной границы.

‑ Наркоту возит в Штаты?

‑ Её.

– Что у него за дом?

– Колониальный стиль, двухэтажный. Внутри – патио, фонтан. Правда, фонтан не работает. Этот Ольварра пару лет назад овдовел, с тех пор дом пришел в запущение. Да, вот что: стоянка для машин не прямо перед крыльцом, а слева за углом, и там дверь, скорее всего, в подвал.

– Вот это уже хорошо. Контакт с кем-нибудь из тамошних есть?

– Есть там один бандит. Я о нём знаю только, что зовут его Касильдо, и он жадный до денег. Очень уважает травку покурить. Серебряков покойник с ним подрался для знакомства и сильно побил. Тот его зауважал после этого. Обещал всяческое содействие. Как потом это случилось с Серебряковым – не представляю…

– Тут и представлять нечего, – усмехнулся Бурлак. – Этот Касильдо знает, что твой Серебряков – русский как бы дипломат?

– Нет, ни он, ни шеф его ничего про это не знают.

– Так-так, – сказал Бурлак.

Странно, подумал Петров, он уже не выглядит пьяным. Притворялся, чтобы бдительность усыпить? Это ему удалось. Все-таки он профессионал.

– Дальше, Авксентьич.

– Да вроде и всё.

– Всё?

– Всё.

– Авксентьич, ты мне мозги-то не сношай, а? Не всё, дорогой. Ты от кого сейчас шёл? Вот и выкладывай всё что знаешь.

– Что именно?

– Они, твои друзья, ведь затеяли что-то?

– Ну, положим, затеяли.

– Ну, давай, давай. Что затеяли?

– Так известно что. Volley fire! – Yes, sir![35]

– Вот, удовлетворённо сказал Бурлак. – А говоришь, всё. Давай, рассказывай подробности: когда, как…

И теперь уже Петров рассказал Бурлаку действительно всё что знал.

‑ Значит, он точно позвонит, прежде чем пульнуть туда ракетой?

‑ Конечно. Он же должен прикрыть свою задницу.

– Ладно, – сказал Бурлак, обдумав услышанное. – Мне нужна карта этого района, этой долины, какой-нибудь аэрофотоснимок, что ли, чтобы тропы просматривались…

– Так нет же у меня с собой… – удивлённо сказал Петров – вполне укрощенный и оттого печальный.

– Об этом нашем разговоре ты забудешь, но не прямо сейчас, – продолжал Бурлак – Прямо сейчас ты поедешь в посольство, возьмёшь там карту этого района и езжай… езжай-ка ты к театру Идальго. К тому времени стемнеет, там перед входом толпа. Карту положи в газету, газету возьми в руку – вот так – и прохаживайся взад-вперёд, будто ждешь кого. Газету у тебя из рук возьмут, а ты не оборачивайся, не оборачивайся. Тихо так иди себе куда знаешь – я тебя больше не потревожу.

– А это? – Петров кивнул на опасные бумаги.

– Сожгу, – сказал Бурлак.

– А где гарантии?

– Слово офицера. Советского. Сука буду. Век воли не видать. Чтобы мне сдохнуть.

С этими словами Бурлак приподнял ближнюю к генерал-майору ягодицу и, непонятно что имея в виду, смачно испортил воздух.

Нет, он всё-таки пьян, подумал Петров.

– И смотри, Петров, – сказал Бурлак. – Ежели ты мне какую каверзу учинишь, или к театру не подъедешь, или скажешь кому, о чём мы тут трандели, особенно своим друганам из ЦРУ – себя погублю, а пущу эти бумажки в дело. Мало не покажется.

Они поднялись с лавки и подошли к петровской машине. Петров глянул внутрь, и брови его изогнулись дугой.

– Ну вот, – сказал он плаксивым голосом. – Спёрли. Я же говорил!..

Тут из-за деревьев выехал красный побитый «Фольксваген», за рулём которого сидел неизвестный Петрову человек в чёрных очках, и Бурлак направился к этой машине.

– На выезде стоит здоровый дуб с дуплом, – сказал Бурлак, открыв дверь «фольксвагена». – Твой телефон туда положили. Сунешь руку – нащупаешь. Нам чужого не надо. Только сперва проводки под рулевой колонкой у себя в «хонде» скрути обратно – они у тебя немного разошлись…

– Но зачем?.. это-то зачем понадобилось?..

– Подстраховаться. Я же не был уверен, что нам с тобой удастся договориться. Вдруг тебе бы приспичило выкидывать какие-нибудь фортели?

– Это дёшево и несолидно! – крикнул Петров.

– А не хера подлянки людям устраивать! – ответил Бурлак. – Да еще жён к этому привлекать.

Он захлопнул за собой дверцу, и «фольксваген» стал разворачиваться.

– Но как?.. – крикнул Петров, в котором профессионализм, всё-таки, надо отдать ему должное, быстро справился с досадой и негодованием. – Как твоим это удалось? Я же глаз с тачки не сводил!..

Бурлак велел своему водителю притормозить, высунулся из окна и сказал:

– Так ведь я тебе, Эдик, уже разъяснил этот феномен. На меня работают – кто? Боевые офицеры. А на тебя – кто? Гэбьё!

«Фольксваген» с Бурлаком внутри уехал, а Петров сел в свою машину и принялся возиться с проводками под панелью. Лицо его криво усмехалось само по себе, брови летали вверх-вниз, тоже без всякого участия своего хозяина, пальцы не слушались, потому что работа эта была ему совершенно непривычна. Петров весь скособочился, чтобы достать до проводов, как-то неестественно вывернул плечо, и всё равно ни черта не получалось.

А вот почему моё лицо криво улыбается, сам себя спросил Петров. А потому, ответил он сам себе, что голова, которая спрятана за этим лицом, прекрасно понимает, что ничего я сделать не смогу против этого поганого Бурлака, вот ровно как два месяца назад ничего не мог сделать, так и теперь не смогу ничего. И выходит, что военный-то он военный, тупой и здоровенный, а переиграл меня по всем статьям, как ребенка. Меня, который тридцать два года на разведработе. Меня, про которого сам генерал-лейтенант Григорчук сказал, что… Ладно, оставим это.

А ведь если он меня так легко вербанул, то и враги, наверное, могут так же легко вербануть?.. Тоже ведь у них есть такие вот… машины для убеждения… которые нагло прут на тебя, дышат на тебя перегаром, демонстративно портят воздух… В конце концов ты уже согласен на всё, лишь бы тебя оставили в покое… Что-то в этом духе преподавали в Академии… не помню…

Тут ему в ухо упёрся холодный ствол, и женский голос сказал по-испански:

– Только шевельнись у меня, сволочь, паскуда.

Петров замер.

– Руки на руль, – сказали ему.

Это heist, догадался Петров. Разбойное нападение. Привет из Нью-Йорка. Вот сволочизм! И как не вовремя. Сволочь Бурлак мне машину попортил, эти же и вовсе отберут – как я успею к этому театру?..

– Что вы хотите? – надтреснувшим голосом спросил Петров, выполнив, что ему велели. – У меня дипломатич…

– Где мой Акока?

– Акока? – переспросил Петров.

Что это такое – акока? Бумажник? Какая-то явная сленговая форма, производная либо от чеснока (ajo), либо от удушения (ahogo). Маньянский сленг был Петрову известен куда меньше чем американский. А может, и от глаза (ojo). Дескать, в глаз хочешь?..

Но додумать сладостную филологическую мысль ему не дали, пребольно ткнув железом прямо в ухо.

Бетина Посседа недаром ела горький хлеб супруги полицейского комиссара. Не прошло и трёх дней, как она до смерти соскучилась по своему любовнику. Может, кто другой и начал бы на её месте убиваться. Но не такова была Бетина. Интуиция, которой позавидовал бы её покойный супруг, сказала ей: талифа куми! Она села в машину и поехала разыскивать Акоку по местам, где он, по её теоретическим прикидкам, мог время от времени объявляться.

И ровным счетом ничего она в этих местах количеством три про его судьбу нового не узнала.

Тогда она поехала прямиком в полицейское управление. Уж там-то её знали и помнили. Во-первых, она была вдова геройски погибшего комиссара. Во-вторых, не менее четырёх довольно высоких полицейских чинов (не считая многочисленных нижних), завидев гордую посадку её головы, стыдливо отвели в сторону свои глаза.

Спустя час она знала по минутам всё, чем занимался её супруг в то идиотское воскресенье, когда странные люди пришли к ним в дом и имели с её супругом получасовую беседу, после чего и началась в жизни семейства Посседа сплошная христоёбина.

А потом она узнала, что полицейский, вызвавший её мужа на место убийства, в тот же вечер нелепо погиб. И получается, что не зря она приехала в это полицейское управление!

Спустя ещё час она обладала полнейшей информацией о месте и обстоятельствах гибели линейного сержанта первой категории Пабло Карреры. Полная уверенности в том, что интуиция ни в малейшей степени не собирается её подвести, храбрая женщина вошла в квартиру, откуда в то воскресенье вышло Зло, погубившее столько невинных душ, и наткнулась там (дверь была не заперта) на безобидное с виду существо – diplomato ruso Курочкина, который, окружив себя плотным запахом масляных красок, сидел перед холстом и малевал на нём нечто, отдаленно напоминавшее хищное млекопитающее семейства кошачьих, только почему-то с тремя глазами и с антенной на голове.

Через двадцать минут бессвязной беседы Бетина пошарила у юноши в штанах и убедилась в том, что он на самом деле безобиден, как котёнок. Тогда она взяла его за руку и потащила на поиски гада Петрова, его непосредственного начальства.

При виде того, как этот змей, наверняка знавший, где искать её любовника Акоку, этак беспечно, побеседовав с волосатым господином на лавочке под тенью широкой лицинии, сел в свою сверкающую тачку и начал копаться в рулевой колонке, делая вид, что не произошло на свете ничего страшного, что не пропал бесследно у женщины её любовник, у Бетины отказали тормоза. Бросив Курочкина в машине, она достала из сумочки пистолет, подошла к «хонде» и приставила холодный ствол к голове негодяя.

Конечно, Петров очень быстро вспомнил, кто такой Эриберто Акока. Поменжевавшись самую малость, он признался Бетине, что отправился этот Акока в логово зверя на пару с его, Петрова, человеком, и человека этого через день нашли мёртвым в пригородах Маньяна-сити.

Бетина закусила губу.

Курочкин испуганно моргал, забившись вглубь посседовской машины.

Воспользовавшись паузой, Петров соединил, наконец, провода, и машина завелась. Но уехать ему не удалось. Бетина открыла капот его «хонды» и из пистолета расстреляла пластиковый аккумулятор как врага.

Затем она подошла к своей машине. Бывший старший лейтенант Курочкин смотрел на оружие в её руке немигающим взглядом.

– Звери, – сказала несчастная женщина, уронила пистолет на пол и заплакала в голос.

Курочкин преодолел свой страх и начал гладить её по голове.

Народ в лодках поднялся на ноги, силясь рассмотреть, кого там на берегу застрелили.

Петров посидел некоторое время в своей безнадёжно испорченной машине, потом вылез и заглянул в «нисан». Он увидел там безутешную вдову и своего подчиненного Курочкина, который гладил её по волосам.

Где-то за агавами взвыла полицейская сирена.

Петров вернулся в свою «хонду» и включил радио. Передавали джаз. Генерал-майор покрутил верньер настройки. Через пару станций он наткнулся на религиозную программу на английском языке. Баптистский проповедник обещал представить публике человека, который всю жизнь пил, курил и портил девок, а потом к нему явился ангел, и нехороший этот человек обрёл себя. Петров закурил и прибавил громкость.

Глава 36. Конец «Съело Негро»

– Не бойся, сынок, – сказал молодому солдату лейтенант Саймон Канада. – Хороших парней в этом доме нет. Одни бандиты и три тонны чистого кокаина. Мирные люди живут в деревне. Ну, повылетают у них стёкла в окнах. Ничего, вставят новые. Впрочем, у них в окнах и стёкол-то наверняка никаких нет. Ты же знаешь, какой здесь у них уровень жизни. Только наркобароны и террористы хорошо живут.

Солдат слушал и пыхтел, карабкаясь по ночной тропе с тяжеленным рюкзаком за спиной вслед за лейтенантом, который, как положено командиру, кроме лёгкого автомата, аптечки, боекомплекта и ПНВ, никаких дополнительных грузов на себе не имел. Вернее, даже и не рюкзак никакой был на солдате, а неудобный пластмассовый чемодан с ракетой прямого наведения ELS017, к которому были привязаны две пенополиуретановые лямки, нещадно резавшие плечи. Сзади пробирались ещё двое с такими же точно чемоданами, затем три человека тащили прицелы и взрыватели, еще двое волокли жратву и пиво, а замыкал шествие не кто иной, как резидент ЦРУ мистер Крайтон собственной персоной, мрачный и угрюмый.

Конечно же, весть о том, что он отдал ценного свидетеля каким-то проходимцам с гранатомётом, немедленно вслед за событием достигла ушей начальства. Не прошло недели со дня приключения близ города Фреснилло, как Крайтона вызвали в Вашингтон и вправили такого леща, что ему до сих пор снились по ночам худые сны. Тот мальчонка с пулей в бедре так и не пришёл в себя: звал маму, трясся, орал благим матом, и толку от него было с гулькин нос. Даже его собственного имени от него не добились. Второй, правда, раскололся и сообщил адрес базы. Ну и что толку? Когда до этой базы добрались и обложили её, там никого не было кроме одного трупа без оружия и документов. Не победил, короче говоря, Крайтон маньянских террористов. А навесил Крайтон на американских налогоплательщиков ещё одного сумасшедшего, которого теперь придется лечить и содержать американским налогоплательщикам, потому что убить его – негуманно, а вернуть на родину – много чего потаённого всплывёт наружу. Да и расходы на эту неудачную операцию нельзя сбрасывать со счетов, потому что опять же не кто иной как американские налогоплательщики по вине лично Крайтона изрядно на этой операции поиздержались.

Словом, таких жестоких оплеух навешали маньянскому резиденту, что он даже удивился, когда, набравшись наглости, изложил начальству новую идею захвата Агаты и попросил военной силы, и ему опять дали взвод “Дельта-Браво”. Крайтон дулся на Саймона Канаду за то, что тот его заложил, а лейтенант и вовсе никогда не питал ни к каким цэрэушникам ни малейших тёплых чувств, так что они практически и не разговаривали. План Крайтона по поимке Агаты основывался на неопровержимом свидетельстве русского коллеги Эдика Петрова о том, что мерзкая девка удерживается в доме старого придурка Ольварры, ну а то, что в подвалах Ольварры находится склад кокаина и весь этот кокаин предназначен к отправке в США, – так почём знать, может, и впрямь там склад кокаина. Даже наверняка. Ну, не три тонны. Но сколько-нибудь да есть. Не отдадут Крайтону Агату – так Крайтон уничтожит: и Агату, и старого контрабандиста, и кокаин.

А отдадут?..

Да нет, не отдадут. И думать нечего.

Но если вдруг всё-таки отдадут?

Тогда, возможно, и никакого кокаина в доме Фелипе Ольварры не окажется.

А впрочем, по обстоятельствам.

Хорошо бы просто взять да и взорвать всю долину. Вместе с индейцами, крестьянами, бандитами, девками, козами, коровами и пр. Ну, станет на земле на пять тысяч людей меньше. Человечество только спасибо скажет. Thank you, sir, – скажет. My pleasure, guys.[36]

Да и что у них за жизнь тут, в долине. Пресмыкайся перед этим доном, старым придурком, руку ему целуй волосатую, зная, что в любой момент он палец на тебя наставит – и его верные sicarios в тот же миг скормят тебя крокодилам. Паши до седьмого пота забесплатно. Душа нет. Гамбургер два раза в жизни всего и видят, когда нечаянно в город заедут с урожаем репы. Всей и радости, что бабу свою сморщенную и вонючую трахнуть, да сушёного гриба покурить. Можно ли ценить такую жизнь? Нельзя.

Только начальство в Лэнгли не одобрит массированного бомбового удара. Они там гуманисты, в костюмчиках-то с галстучками, в своих офисах с кондиционерами, они не бредут ночью через дикие маньянские горы, рискуя в любую минуту словить за шиворот разъярённого скорпиона. Они после присутственного дня, приняв душ, ведут длинноногую секретаршу в сверкающую огнями “La piccolo trattoria di Mario Canestri”, где, приняв для разгона по бокальчику spumante, добавив для аппетита по сотке vermouth rosato, принимаются не спеша, тщательно прожёвывая и говоря друг дружке всякие любезные слова, уничтожать чищенными зубами antipasto из acciughe, обложенных carciofi и cipolline, посыпанных сверху parmigianо и щедро политых острым sugo…

Эдик, Эдик, где ты, мой русский друг с душой, широкой, как заросшая диким лесом ничья страна Сибирь?!. Извини, брат, недосуг мне было позавчера с тобой пообедать – готовился к операции.

Взял бы я тебя, Эдик, в этот турпоход – побродить по отрогам Сьерра-Мадре, попить водочки на свежем воздухе, да нельзя: top secret, брат, оранжевая угроза.

Так что мы уж сами, брат, без тебя ущучим этого прохиндея, этого Фелипе Ольварру. И за смерть двоих твоих людей отомстим – спи спокойно, дорогой товарищ.

Колонна остановилась. То ли впереди идущий сбился с тропы, то ли проверялись лишний раз. Впрочем, на хребте их ждали двое, которые вышли туда еще накануне и оборудовали наблюдательный пункт. А возможно, и огневую позицию оборудовали. А что дальше – одному богу известно.

Итак, колонна, повторяем, встала.

Билл Крайтон выругался себе под нос. На уровне его лица смутно маячила в темнотище затянутая в камуфляж задница впереди идущего прайвата с ELS017 за спиной. Разговаривать в колонне было запрещено. Протиснуться вперёд по узкой тропке, чтобы узнать, что за препятствие преградило им дорогу, нечего было и думать. Оставалось торчать как столб на одном месте и беззвучно материться. Что он и делал.

Какая-то увесистая сволочь залезла на высокий шнурованный ботинок резидента ЦРУ и поползла выше, цепляясь за грязные армейские штаны. Вот ещё мерзость, подумал Крайтон, достал из ножен мачете и резким движением сшиб ночную тварь на землю. Стоящий впереди прайват недовольно покосился на шелест стали о ткань. Косись, косись, expendables,[37] злобно пробормотал мистер Крайтон. Бормотание наружу не просочилось.

Он не очень боялся всяких тропических паразитов. Он вырос на юге Аризоны, где этой мерзости водилось в предостаточном количестве. Да и в лагерях его кое-чему обучали. Он вовсе не тот штатский, каким его представляет подлец Канада. В Анголе, прямо скажем, и не такие звери бродят по ночам пешком через джунгли, норовя без приглашения повиснуть на гардеробе белого человека.

Проторчав на месте минут двадцать, колонна возобновила движение. До хребта оставалось совсем немного. Уже кое-где звёзды просвечивали через кроны деревьев. Звёзды крупные – они в горах всегда крупные. Крайтон знал, что, несмотря на усталость, несмотря на смертельную опасность, несмотря на сорок восемь факаных лет, когда они вылезут на хребет и очутятся наедине со звёздами, его охватит романтическое состояние, лёгкая эйфория. Плюс небольшая гипоксия от нехватки кислорода.

Кто-то взял Крайтона под локоть.

– Секунду, сэр, – услышал резидент голос лейтенанта. – Есть разговор.

– Well, – сказал Крайтон. Не случайно, стало быть, они стояли.

– Там на гребне, выше нас, ярдах в трёхстах, мои ребята заметили какое-то шевеление.

– Может, звери? – мгновенно предположил Билл Крайтон.

– Зверям нечего делать на гребне, – мягко возразил лейтенант. – Там нет водопоя.

– Ну, наверное, надо послать кого-нибудь посмотреть… – сказал Крайтон с лёгким раздражением.

– Уже послал двоих, сэр. А остальные покамест на самый верх не полезут. Притормозят чуть не доходя…

– Хорошо, – сказал Крайтон.

Формально он руководил экспедицией, или как это ещё назвать? – восхождением? вторжением? закланием?.. Лейтенант Саймон Канада представлял род войск, где субординация не была пустым звуком. Хорошо ещё честь не отдаёт, подумал Крайтон уже без всякого раздражения. А может, и отдаёт. Только не видно, потому что ночь.

– Следуйте за мной, сэр, – сказал лейтенант. – Еще десять минут, и отдыхаем.

На полянке убогих размеров – какие-нибудь три на три метра – разместилось всё воинство лейтенанта Канады: семь человек плюс два подошедших командира. Солдаты предчувствовали заварушку: присев на ящики с ракетами, они поглаживали короткоствольные карабины, ощупывали дополнительный боекомплект, проверяли, легко ли выходят ножи из ножен. Крайтон лично ни с кем воевать не собирался. Не царское это дело. Он сел на камень, привалился спиной к дереву и мгновенно заснул.

Через некоторое время Канада потряс его за плечо.

– Ну, что там? – бодро спросил резидент ЦРУ.

– Там три человека, сэр. Вооружены.

– Да? – удивился Крайтон. – И что им там надо?

– Похоже, то же самое, что и нам, сэр.

– Как это?

– Они ставят там наблюдательный пост, сэр.

– Н-да… Скажите лейтенант, а нельзя ли их как-нибудь… того?..

– Не хотелось бы поднимать шум прежде времени, сэр.

– А как-нибудь без шума?

– В ножи?

– Ну да. Что я вас буду учить…

– Попробовать можно.

– Так попробуйте.

– Слушаюсь, сэр.

– Лейтенант!

– Сэр?

– По возможности одного из них возьмите живьём, о’кей?

– Сделаем, – серьёзно ответил Канада.

Профессионализм – страшная сила, подумал Крайтон, глядя, как лейтенант отдаёт короткие распоряжения своим солдатам. Не удивительно, что убить человека становится год от году всё дороже…

Двое остались при ящиках, остальные во главе с лейтенантом растворились в джунглях. До рассвета оставалось чуть более часа.

Последним, что в своей дурной и несчастной жизни услышала толстуха Магдалина, был короткий и звучный треск, произошедший в результате соприкосновения наспех вырезанной из эвкалиптового чурбака дубинки и железного черепа боевого соратника Магдалины, бедового парня Побрезио. Прежде чем она успела о чём-то подумать, её правая рука метнулась к флажку на цевье, а левая развернула автомат в сторону неожиданного треска. Но было поздно. Чья-то чёрная ладонь взяла её за хлебало, и в спину чуть повыше поясницы, разрывая ткань, легко и непринуждённо вошло широкое холодное лезвие, которое тут же раскалилось до немыслимых температур, взорвалось внутри кричащего тела как вулкан, растерзало печень и упёрлось в ребро. Дыхание её прекратилось. Какие-то красные пятна на белом закружились и сфокусировались в черепичные крыши на фоне снегов. Запахло коровами и фиалками. Гномы в длинных жёлтых колпаках зафендячили на дудках “Ночную серенаду”. Прямо из джунглей выросла белая гора Юнгефрау с дурацким тоннелем, по которому бегали красные вагончики, полные кретинов с лыжами в обнимку, и мамахен протянула к непутевой дочке толстые руки. Bitte, сказала мамахен. Bitte schön. Все собрались и ждут.

Крайтон посветил фонариком в физиономию покойницы, и у него отвисла челюсть.

– Мать моя женщина! – сказал он. – Это же Магдалина. Террористка из «Съело Негро»!..

Призрак Лэнгли явственно замаячил перед ним как тень отца Гамлета.

– Я думаю, здесь получше будет место для наблюдения, сэр! – сказал лейтенант Канада. – Я дам команду поднести снаряжение сюда, о’кей?

– О’кей, о’кей, лейтенант. Тащите что хотите. Только поставьте внизу человека. Не исключено, что к ним кто-нибудь подтянется.

– Уже поставил, сэр. Двоих. Заодно они присмотрят за третьим из этой компании, который еще не очухался.

Билл Крайтон направил фонарик в лицо второго трупа. Этого типа он не знал. Молодая поросль.

Светало.

Побрезио очнулся, когда солнце над Сьерра-Мадре уже сверкало вовсю. В зарослях заливались пичуги. Калган трещал и пульсировал как престарелая шлюха в оргазме. Руки за спиной были связаны по самые локти. Рот распялила засунутая туда огромная эвкалиптовая шишка. В метре от Побрезио сидел на траве весь перемазанный маскировочной краской мужик с автоматом и, не отрываясь, глядел в его лицо.

Побрезио поднял брови и издал нечленораздельный звук, означавший: вынь, к дьяволу, из моей пасти эту грёбаную шишку. Раскрашенный мужик повернулся и квакнул что-то по-английски.

Гринго, удивился Побрезио. Откуда здесь гринго?

Он перевел взгляд дальше и в пяти метрах за спиной первого увидел второго такого же. Этот второй поднялся с травы, наставил на Побрезио свой “хеклер-и-кох” и сделал губами так:

– Пух!

Первый тихо засмеялся. В смехе его не было ни грамма веселия.

Второй перекинул автомат за спину и полез наверх. Через секунду он исчез в джунглях, только лианы некоторое время качались ему вслед.

Похоже, я влип, подумал Побрезио. Ох и влип же. А где толстуха, Хуанито? Их уже актировали? Значит, и меня актируют вслед за ними. Только спросят кое о чём. Ну, пускай спрашивают. Тут их ждет сильное разочарование. Хорошо, Аркадио с нами сюда не пошёл. Он парень молодой, ему ещё жить да жить.

Гринго по-прежнему смотрел на него не отрываясь. Жалко, так и не трахнул толстуху, вздохнул Побрезио. Какая жопа бесследно пропала для человечества. Небось, в своем лесбиянском раю уже вовсю барахтается, подлюка, с ангелицами… Хотя кто её пустит в рай…

Гринго что-то спросил у пленника на своём собачьем языке. Побрезио мучительно промычал, показывая глазами на эвкалиптовую шишку у себя во рту. Только вынь, говорили его глаза. У меня есть, что тебе сказать, козёл разукрашенный…

Съеле Негре конец, понял Побрезио. Я был последний. Маленькой Агате, судя по присутствию здесь этих перемазанных зелёным говном ребят, дожить до сегодняшнего вечера тоже не суждено. Эко нас всех – подчистую, а?.. Все началось со смерти Октября и вылилось в то, что инструктор по подрывному делу называл “цепная реакция”. Нет, всё началось с выстрела этой дуры Агаты, когда она подстрелила в центре Маньяна-сити diplomato ruso… Один маленький выстрел – и пошло-поехало… Эх, сколько же проблем из-за одной маленькой сучки!..

Гринго достал из наплечного кармана две пластинки бабл-гама. Одну предложил Побрезио. Тот, недоумевая, скосил глаза на яркую обертку. Гринго хрипло захохотал полушепотом и спрятал лишнюю пластинку обратно в карман. Свою же развернул и засунул в рот. Обертку аккуратно убрал всё в тот же карман.

Шутник, culo, без всякой злобы подумал Побрезио. Шути, паршивец, твоя взяла.

Гринго выдул изо рта пузырь, но хлопать не стал, тихонько спустил его обратно. Выдул ещё один.

Ну что ты так на меня уставился, говённый гринго? Любуешься мной как турист фреской, твою мать, Сикейроса. Не видел человека с эвкалиптовой шишкой во рту?

Гринго продолжал надувать пузыри из своей грёбаной жвачки, пока один из этих пузырей не получился почему-то грязно-розового цвета. Вот говно какое, совсем расстроился Побрезио. Что за цирк ты мне тут устраиваешь, вонючка, мысленно простонал он, увидев, что гринго зачем-то закатил глаза так, что на грязной морде остались одни белки. Cretino.

Гринго упал на спину. Его ноги в высоких шнурованных ботинках дёрнулись и вытянулись. Из травы за его спиной поднялся Аркадио и подошёл к своему боевому компаньеро.

Первым делом он, оглянувшись по сторонам, вытащил шишку изо рта большого парня. Побрезио принялся отплёвываться.

– Тихо, тихо, брат, – прошептал Аркадио, потянувшись за ножом поверженного гринго. – Быстро смываемся отсюда на хрен.

Он перерезал веревки. Побрезио пару раз взмахнул онемевшими руками, чтобы восстановить чувствительность, затем снял с убитого автомат.

– Пойдём, пойдём, брат, – сказал Аркадио. – Они сейчас вернутся. Второй побежал за командиром.

– Сейчас, – сказал Побрезио.

Он нагнулся к мёртвому американцу, расстегнул карман на плече его комбинезона, достал оттуда ту самую пластинку бабл-гама, развернул и положил себе в рот. Пристально глядя в измазанную жвачкой рожу, он попытался надуть пузырь, но у него ничего не получилось.

– Пойдём, пойдём, – торопил его Аркадио. – Они сейчас сюда вернутся.

Побрезио пожал плечами, плюнул жвачкой в американца, и они с товарищем побежали вниз по склону. Ну, насколько позволял рельеф и джунгли.

Глава 37. Последний гешефт полковника Бурлака

Сенобио Реституто, член маньянской коммунистической партии с пятьдесят второго года, тощий и морщинистый, как сушёная жопа, вошёл, помахивая холщовой сумкой, в пустой туалет рынка возле Пласа Нуэво и заперся, как ему было сказано, в третьей слева кабинке, с удовлетворением отметив, что вторая уже занята. Легонько стукнув два раза синим ногтем в фанерную перегородку, он получил в ответ три таких же еле слышных щелчка и подсунул под перегородку свою сумку. У старика Сенобио было легко на сердце, как от песни веселой: чуть не четыре сотни навару нынче прибавится к его пенсионерскому бюджету, скудному как слеза тореадора, чуть не четыре сотни за сравнительно небольшой риск, потому что разве это риск – донести до Пласа Нуэва небольшую пушечку с тремя запасными магазинами и кое-что ещё в мешочке?.. Практически никакого риска в этом не было. Даже если бы вдруг ни с того ни с сего и остановил его какой-нибудь ретивый полицейский олух, даже если бы залез к нему в сумку – что с того? Кто же посадит на казённые харчи семидесятилетнего старика? Кому это нужно в стране Маньяне? Да и вообще – кого особенно удивишь в этой стране пушкой с патронами?

Под перегородкой зашелестело, и холщовая сумка вернулась к своему хозяину без пистолета, но с конвертом. Сенобио Реституто взял конверт в карман, не распечатывая и не пересчитывая купюры. Он имел дело со старыми проверенными партнёрами. С самого пятьдесят второго года они ни разу его не кинули и не надули. Он бы голову на отсечение дал, что в конверте всё без обману, сколько обещано, столько и лежит.

Дверь соседней кабинки хлопнула. Послышались шаги. Старику полагалось скучать на очке ещё десять минут. Потом можно выйти – и домой, спрятать деньги. Но не все. Чуть-чуть от тех денег отщипнуть – и на Канделариа. Прямо с утра. Вечера не дожидаться. Вечером там старикам всё в пять раз дороже.

– Взял? – спросил Бурлак после того, как Иван плюхнулся на сиденье рядом с ним и захлопнул за собой дверцу.

– Взял, – сказал Иван. – Проверять, правда, там не решился.

– Мне-то что, – сказал Бурлак. – Хоть вовсе не проверяй. Тебе из неё стрелять, в случае чего, не мне ни хера.

Он завел мотор, и они поехали на восток.

– Можно по дороге остановиться где-нибудь в малонаселенной местности, – сказал Бурлак. – Проверить.

– Да ладно, – сказал Иван. – Будем надеяться, что стрелять ни в кого не придется.

– Гуманист, бля, – усмехнулся Бурлак. – Нет, не вышло из тебя разведчика, парень. И не выйдет. Экстернатура есть экстернатура. Ускоренные курсы по производству расходного материала…

Они вырвались из забитого транспортом центра, при этом Бурлак боком поцеловался с каким-то лупоглазым щекастым амиго, за что получил на свою кудлатую башку ведро проклятий, из которых и понял-то не более трети. После засаженной цветами Ицтапалапы движение автомобилей на шоссе стало более упорядоченным. В окно повеяло ветерком. Несмотря на рань, солнце уже пекло будь здоров.

Иван и Владимир Николаевич молчали. Всё было обговорено заранее – о чём ещё говорить. Бурлак думал о том, какая же сука этот Петров. Не пришёл на стрелку к театру Идальго, не принёс Бурлаку карту и аэрофотоснимок района. С картой они бы прокрались в долину ночью, через перевал, по тропе через джунгли. Бурлак бы постоял на стрёме, Ванёк бы сбегал пошуровал в подвале дома. Может, что из этого бы и получилось. А может, и нет. Но подлец Петров их надинамил. Поэтому приходится переть напролом. И хотя Бурлак перед Иваном демонстрировал уверенность в успешном исходе операции, сам он ни хера никакой уверенности не испытывал. О соотношении восемьдесят на двадцать уже и речи не шло. Дай бог пятьдесят на пятьдесят. А то и того меньше.

Вопрос: зачем же он участвовал?

Ответ: а деньги нужны. Деньги. В свободном мире, как верно отметил его сегодняшний напарник, бесплатного пива не бывает. Даже для отставных полковников.

Деньги?.. Полноте, усмехался про себя Владимир Николаевич, не привыкший себя обманывать. Неужели на этом континенте не существует более безопасных способов заработать деньги для отставного полковника военной разведки? Для пожилого спокойного господина, всю жизнь имевшего над собой крышу в виде дипломатического иммунитета?

Миллион таких способов существует.

И всё же он подписался на дурацкий подвиг. Он лезет черт знает в какую жопу и ничего, кроме боевого азарта, в глубинах своего почти не изношенного организма не чувствует.

И отнюдь не потому, что он поверил глупому мальчишке, что горние силы сегодня будут на их стороне.

А потому, что есть ещё порох в пороховницах.

А Ивана жёг маленький совсем вопросик не по существу. В другое время он и не стал бы его задавать, потому что это могло бы вылиться в длинную дискуссию, и всплыли бы снова подозрения Ивана, которые уже были категорически Бурлаком отвергнуты, и чёрт знает до чего бы они в конце концов договорились. А теперь времени у них на длительные дискуссии не оставалось, и, обозвав Ивана “расходным материалом”, Бурлак как бы его сам спровоцировал.

‑ Владимир Николаевич, ‑ сказал он.

‑ Ась?

‑ Вопрос разрешите?

‑ Валяй.

‑ Мы с Володей как-то разговорились – ну, когда в Таско сидели в наблюдении. Он мне знаете, какую фразу сказал?

‑ Какую?

‑ Что-то типа того, что правило «джентльмены чужих писем не читают» в разведке не работает.

‑ Ну не работает, и что?

‑ А вы сами что про это думаете?

‑ Про что?

‑ Про нравственный аспект, скажем так, нашей работы.

‑ А нет в ней никакого нравственного аспекта. Мы на войне, Ваня, а войну в белых перчатках не делают.

‑ Так ведь нет никакой войны?

‑ Война всегда есть. Не всегда про неё в газетах пишут.

‑ Но ведь неправильно это. Мы же сами лишаем себя возможности жить как люди. Володя сравнил нас со змеями, которых в нужный момент выпускают, а в остальное время как бы содержат в серпентарии, чтобы мы не расползались.

‑ Длинный язык у твоего Володи. Як у той змеи.

‑ Это всего лишь образ.

‑ Образ… Ты знаешь, что такое мужские игры?

‑ Это игры, в которые играют мужчины?

‑ Это игры, в которые играют мужчины, заранее условившись о степени ответственности за проигрыш. Добровольные игры. За редким исключением. Может, со стороны это всё и выглядит как серпентарий… На самом деле, всё игра, не более. Сидят игроки друг напротив друга и играют в свои игры. Сзади подходит солидный дядя, смотрит, как те играют, не уклоняются ли от ответственности за проигрыш… Говорит себе: смотри-ка, хорошо играет парень. Дай-ка он будет за меня играть. «Будешь за меня играть?» ‑ «Буду». – «Но если проиграешь, тебе башку оторвут. Согласен?» ‑ «Мой процент?» ‑ «Такой-то». ‑ «Согласен». И те игроки играют как играли, но уже не за себя, а за чужого дядю. У солидных дядей и ставки посолиднее. Какой-то процент от выигрыша достается самим игрокам, остальное – солидным дядям. Кто проиграл – башку отрывают. А куда деваться? Такие правила. И такая цепочка прослеживается сверху донизу. За каждым, кто садится играть, стоит кто-то более солидный и ставит на своего игрока. А за тем солидным – ещё более солидный, и ставит на просто солидного. А за ещё более солидным ‑ тоже кто-то стоит. И так до бесконечности. Когда меня на резидентуру ставили, таскали в Администрацию Президента. Сперва в один кабинет привели. Там поговорили. Потом хозяин этого кабинета повёл меня в другой кабинет. И стоял навытяжку перед хозяином второго кабинета. Потом хозяин второго кабинета повёл меня в третий кабинет и стоял навытяжку перед тем хозяином. И так далее. Так всё это устроено. И если ты играешь в эти игры всерьёз – будь готов к тому, что на каком-то этапе тебе башку оторвут. Потому что вечно выигрывать нельзя. А за спиной всегда кто-то есть, кто на тебя поставил.

‑ А если не готов?

‑ Тогда не играй в эти игры. Или играй, но лови момент, когда тебе соберутся башку оторвать, и смывайся, не доводи до крайности.

Бурлак помолчал немного и добавил:

‑ Что же касается нравственности, морали… Эти эфемерные предметы свойственны людям, обладающим религиозным типом мышления. То есть сознательно ставящим на пути своего мыслительного процесса ограничительные барьеры. Досюда думаю, дальше – ни-ни. Дальше ‑ Святое Писание читай. Там все ответы на все вопросы есть. Такие люди в эти игры играют всерьёз и до конца. От ответственности за проигрыш не уходят. Бесценные игроки. Самое главное – их размышления о нравственности и морали увести за ту планку, до которой они думают. Подсунуть им нужный катехизис и сказать: делай так и вопросов не задавай.

Дальше они ехали молча. Бурлак крутил баранку и думал: вот, на хер, какую речугу закатил торжественную. Хоть иди на старости лет лекции читать на тему «разведка и мораль». Тоже, значит, очко играет…

Так они ехали, и вскоре Иван сказал:

– Сто двадцать шестая отметка.

– Сползи, чтобы тебя видно не было, – приказал Бурлак, прибавив газу. – И наблюдай.

Через минуту они промчались мимо ответвления от шоссе, которое вело в горы и было перекрыто полосатым шлагбаумом. Возле шлагбаума топтался крупный экземпляр самца с ружьём за спиной. Экземпляр что-то жевал, периодически сплевывая на асфальт. Было жарко.

Бурлак проехал вперёд километра полтора и сполз на обочину. По шоссе проносились редкие грузовики, а так было довольно спокойно.

– Переодевайся, – сказал Бурлак и вышел из машины – по малой нужде.

Иван натянул грязные холщовые штаны и потрёпанную индейскую рубаху. Кроссовки снял, остался босиком. На ствол пистолета навернул глушитель и сунул оружие за пояс. Верещалку спрятал в карман штанов. Бурлак решил, что все должно быть провернуто примитивно просто и беспредельно нагло. Тогда есть шансы на успех. Всякие хитрости только навредят. Да и времени у них не было на всякие хитрости.

– Готов? – спросил Бурлак.

– Так точно.

– Лезь, покуда никого нет. Главное, не забудь, что после звонка у нас будет максимум две минуты, чтобы смыться. Не уложишься – извиняй. Уйду один.

Иван нырнул под днище рыдвана. Бурлак ещё раз огляделся и сел за руль. Снизу раздался условный стук. Владимир Николаевич резко развернулся и поехал назад, к полосатому шлагбауму.

– Ты Касильдо? – спросил он человека с ружьём.

Тот помотал головой и кивком указал на сторожку.

– Позовёшь? – спросил Бурлак.

Не прекращая жевать, парень сделал жест, означающий: иди, мол, так, без доклада. Сегодня, дескать, можно.

Касильдо на этот раз, как сие ни странно, в карты сам с собой не играл. Он спал нервным сном всё на том же самом диванчике. На шум шагов Бурлака он открыл глаза и сел, настороженно глядя на незнакомого человека.

– Ты Касильдо?

– Ну я. А ты кто?

– Tu suerte. Твоя удача, парень.

– Радостно слышать, – оживился Касильдо. – Мне её в последнее время сильно не хватает.

– У меня груз, – сказал Бурлак. – Пара сотен килограммов. Мне надо переправить его через северную границу. Отведи меня к своему хефе. Получишь за посредничество столько, что за три года не скуришь. А качество – вот, проверь сам.

Бурлак протянул бригадиру мешочек. Касильдо со знанием дела понюхал сперва сам мешочек, потом развязал на мешочке тесёмку, сунул туда нос и понюхал, чем пахнет внутри.

– Запах знатный, – сказал он.

– Сверни себе косячок, – сказал Бурлак. – И попробуй потом мне сказать, что это не то, что доктор прописал.

Касильдо мигом свернул себе emboltura. После первой же затяжки глаза его чуть не вылезли из орбит.

– Мать твою! – только и смог он сказать.

Бурлак одобрительно усмехнулся. Касильдо затянулся ещё разок.

– Ты уж сам садись за руль, браток, – сказал он.

– Не вопрос, – весело сказал Бурлак.

Пока всё складывалось хорошо. Не надул его Петров. Да и понятно. Попробовал бы только.

– Стой здесь! – скомандовал Касильдо своему мрачному напарнику и нажал кнопку подъемника. – Я скоро вернусь.

Напарник сплюнул на асфальт, пожал плечами и отвернулся. Ему всё было по фигу.

Бурлак сел за руль, и джип медленно пополз в гору. Касильдо докурил косячок и мигом свернул себе второй.

– Ты бы не увлекался, – предостерёг его Бурлак. – Может, мы ещё с твоим хефе ни о чём не договоримся…

– Не боись, – ответил бригадир. – Договоришься. Он не фраер, мой хефе, он с понятием. В случае затруднений – я буду рядом, через стенку, составлю тебе протекцию.

Бурлак с сомнением покосился на своего собеседника. У того разве только из ушей дым не шёл. Морда расплылась в блаженной улыбке. Ты, пожалуй, составишь, подумал Бурлак.

– Ну, ты давай дальше один, – сказал Касильдо. – О чём там вы с хефе договоритесь – меня не касается. А мешочек-то оставь, оставь.

Он уже заметно покачивался из стороны в сторону. Неудивительно, что он в таком виде не хочет лезть своему хефе на глаза, подумал Бурлак. Он ведь как бы на службе…

На крыльцо выполз индеец в белом костюме. Касильдо пошептался с ним, пару раз стрельнув хитрым глазом в сторону Бурлака, и отошёл, поглаживая мешочек. Индеец нырнул в дом, черед минуту высунулся из дверей и пригласил гостя внутрь фазенды.

Бурлак вошёл в просторный вестибюль. Наверх вела пыльная мраморная лестница с золочёными перилами, но слуга провел его мимо, и, миновав анфиладу из четырех довольно запущенных помещений, они вышли в квадратный patio, где на краю высохшего бассейна в плетёном кресле покачивался плотный мужчина средних лет с жёсткой щёточкой седых усов под мясистым носом. В руке его дымилась сигара. Этой сигарой он указал Бурлаку на кожаный диванчик напротив себя.

Владимир Николаевич, оглядев обстановку, поразился запущенности, царившей в доме. Засохшее дерево непонятной ботанической принадлежности в растрескавшейся кадке, до боли напомнившее ему родную резидентуру, какие-то потёки на белых стенах, сам хозяин в домашних тапках со стоптанными задниками – не так живут на свете мультимиллионеры, не так.

Сигара, правда, была повышенной вонючести – стало быть, вполне дорогая и престижная. Это ладно. Но тапки положительно убивали.

Индеец вкатил стеклянный столик с напитками.

– Виски? – спросил дон Фелипе.

– Благодарю, – ответил Бурлак. – Почту за честь.

– Что-то в последнее время ко мне зачастили в гости norteamericanos, – сказал Ольварра, затянувшись сигарой. – С одним даже случилась неприятность. Ты слышал эту историю?

– Я? – удивился Бурлак. – Откуда?..

– Значит ты не из их компании…

– Да нет, я, вроде, сам по себе…

– Хорошо. Наливай себе и рассказывай, какие у тебя проблемы.

Иван ловко выбрался из-под пикапа и, присев на корточки за колесом, окинул взором окрестности. Ни души. Поправив пистолет за поясом, он, не вставая в полный рост, проковылял к двери – дверь оказалась там, где было обещано – в цоколе здания, приоткрыл её и ужом проскользнул внутрь.

Темнотища. Он провёл руками по сторонам. Справа и слева руки его наткнулись на каменные стены. Значит, коридор. Иван пошёл по коридору на ощупь. В кармане широких штанов болтался пальчиковый фонарик, но зажигать его было рановато.

От одежды воняло бензином. Хорошо, что нет собак, подумал Иван. То-то они бы подняли тут хай…

Шагов через двадцать он нащупал ногой ступеньки, ведущие вниз. Всё верно, подумал он. Дом-айсберг. Где-то здесь, в этих подземельях, они её и держат, сволочи. Но навряд ли глубоко. Не ниже первого яруса. Ниже первого яруса человек не выживает. Да и на первом ярусе… Ох, суки позорные. Ладно, мне бы только её отсюда вытащить. А там – если их сегодня не взорвут, как нам доблестная СВР пообещала – я не пожалею денег, чтобы их всех потом грохнуть. Что бы не говорил Владимир Николаевич про игры, в которые, там, все играют добровольно, заранее уславливаясь о степени ответственности за проигрыш… Всё это говно.

Впереди замерцал электрический свет.

Оставшийся в гордом одиночестве sicario по имени Хосермо всё бродил взад-вперёд вдоль шлагбаума и страдал. На той неделе ему стукнуло двадцать лет, а счастья в жизни не было ни на грош. Он-то думал, что поступает на работу в мафию, а теперь вот вместо того, чтобы гонять в кадиллаке по каменным джунглям и строчить из автомата по копам, ходи здесь под солнцем палящим, сторожи какую-то идиотскую никому не нужную дорогу, да вдобавок получай ни за что по морде от бригадира Касильдо, так его перетак. Определённо, жизнь не складывалась.

И тут с автострады вывернули сразу три сверкающих чёрным лаком «мерседеса». Они синхронно развернулись и подкатили под самый шлагбаум, перегородив дорогу в долину.

Из левой и правой машин вылезли человек десять мордоворотов, все как один в чёрных очках, и покрутили головами. Вслед за этим из средней тачки, кряхтя, но не выпуская изо рта сигары, выпростался средних лет толстяк в тёмном костюме. Он огляделся по сторонам, потом посмотрел на часы.

– Что-то они не спешат начать, – сказал он в пространство. – Уж не собираются ли они нас надуть?

– Еще двадцать три минуты, хефе, – почтительно отозвался один из мордоворотов.

– А, ну-ну, – сказал толстяк. – Подождём.

Тут взгляд его упал на Хосермо.

– А это кто? – удивился он. – Ты кто, сынок?

– Я Хосермо, – ответил sicario, встав во фрунт. – Сторожу шлагбаум.

Приехавшие дружно рассмеялись.

– Он из золота, что ли, что его надо сторожить? – воскликнул толстяк, вызвав ещё один взрыв смеха. – Ладно, Хосермо. Я – Ригоберто Бермудес, новый хозяин этой долины. Хочешь работать на меня, сынок? Мне на первых порах понадобится кто-нибудь, знающий здешнюю географию.

– Хочу! – просиял Хосермо.

– У тебя есть тёмные очки, сынок?

– Нету…

– Антонио, выдай ему из своих запасов!

Мордоворот нырнул в машину и вернулся с очками, которые сам нацепил на нос ошалевшему от счастья и недоумения Хосермо.

– Совсем другое дело! – сказал Бермудес, полюбовавшись новобранцем. – Ну ладно, ждём, ребята.

– Вот такие у меня проблемы, – изложил Бурлак.

– Мне бы такие проблемы, – хмыкнул Ольварра. – Ладно, сделаем. Поговорим о том, сколько это может стоить.

– Поговорим, – сказал Бурлак.

В патио вышла какая-то баба и приблизилась к ним. Бурлак, тут же отвернув лицо, привстал, вернее, слегка оторвал афедрон от кресла и плюхнулся обратно. Голова кружилась – то ли от виски, то ли от жары, то ли от нервного напряжения. На бабу он старался не смотреть. Здесь, в Маньяне, это не принято. Особенно в горной местности. Могут и по шее накостылять за интерес к чужим бабам.

– Тебе и твоему гостю сварить кофе? – спросила женщина хриплым голосом.

– Не надо, милая. Мы уже почти договорили, – бархатно сказал дон Фелипе.

Она в упор посмотрела на Бурлака. Тот тоже поднял глаза.

Это была она.

Твою мать, подумал Бурлак. Тебе. Тебе!!! Афедрон забил тревогу. Тут не надо быть, японский городовой, филологом-испанистом, чтобы понять, что означает это, блин горелый, тебе. А мы-то, два мудозвона!.. Ребята, надо на хер сматываться.

Ага, сматываться. А этот-то бродит там по подвалам, ищет её. А что делать? Даже если я дам ему сигнал – он там, она здесь – что мне, одному сматываться?

Собственно, об этом было говорено. Что Бурлак ответственности не несет, если Иван через две минуты после сигнала не залезет в свой тайник между карданным валом и бензобаком, или хотя бы в салон пикапа. Но как же его одного тут оставить – на верную погибель?.. Либо от ракет американцев, либо от навах подручных этого Ольварры.

Да и денег, ежели Иван тут, извиняюсь, сгинет, никто Бурлаку никаких не заплатит.

Иван просунул голову в приоткрытую дверь и следом просочился туда сам. Квадратную комнату тускло освещала лампа без абажура. Два стула, пыльный бетонный пол, стол, кровать, застеленная лысым одеялом, пепельница с раздавленным окурком. Пахло чем-то кислым. Ничего женского. Непохоже, чтобы здесь когда-нибудь держали её. Возможно, здесь была охрана. Тогда должна быть ещё одна дверь.

Иван присмотрелся и обнаружил эту дверь в дальнем углу. Вот тут-то сердце-то у него забилось! Он вытащил из-за пояса штанов пистолет, предохранитель сдвинуть, конечно, забыл, держа оружие стволом кверху, подошёл на цыпочках к двери, толкнул её. Она оказалась не заперта.

За дверью было совсем темно. Иван прокрался внутрь, закрыл за собой дверь, зажёг фонарик. Эта комната оказалась совсем крохотной – метров девять. Ещё одна койка, стул – больше ничего. Что, неужели здесь?..

Где же она? Что с ней сделали?

Тут Иван услышал шаги и погасил фонарик. Страха как не было, так и не было. Злость – да, была. Так бы и засветил в лоб, кто бы ни вошёл. Тут он вспомнил про предохранитель на рукоятке пистолета, а также про то, что надо дослать патрон в патронник, но делать этого не стал, чтобы не нашуметь. Кто-то вошёл в первую комнату, и тут же заскрипели пружины кровати.

Вот это да! Ивана прошиб пот, на этот раз – холодный. Заперли. Теперь без драки хрен уйдешь. Ну, влип, блин. Влип же! Он опустил пистолет и осторожненько присел на стул.

…И зазвонил телефон!

Ольварра поднял трубку, коротко квакнул туда и стал слушать что ему говорят. По тому, как закабанела его физиономия, Бурлак понял: звонит доблестное ЦРУ. Поняв это, он встал и быстрым шагом прошёл в дверь, за которой скрылась девушка.

В нормальных обстоятельствах этот поступок наверняка стоил бы ему головы. Но какие, к чёрту, нормальные обстоятельства, когда через пять минут здесь начнётся светопреставление. Владимир Николаевич краем глаза отметил, что Ольварра, даром что был занят самым важным в своей жизни телефонным разговором, вытаращил на своего гостя глаза и поперхнулся от такой неслыханной наглости.

На грани фола, подумал Бурлак. На грани фола. Уже не то что не восемьдесят процентов, а и об обратной пропорции речи не идёт. Рискую как юный эпилептик с гранатой в зубах посреди фашистского логова. Дай бог пять процентов остаться в живых…

Агату он нашёл в третьей по счёту комнате. Она вскинула на него свои печальные виноградины, и рука её недвусмысленно дёрнулась. По счастью, её отношения с Ольваррой всё же не успели зайти настолько далеко, чтобы он разрешил ей бродить по своему дому с заряженным револьвером. Иначе не жить бы полковнику Бурлаку.

– Спокойно, девочка, – сказал Бурлак, тяжело дыша от напряжения. – Мы приехали за тобой. Я и твой Иван.

– Иван?.. – удивлённо переспросила Агата.

– Иван, Иван. Твой муж.

– Где же он? – спросила Агата и как-то усмехнулась.

– Бродит по подвалу, ищет тебя. Беги туда, не теряя ни секунды. Хватай его и садитесь в машину. Через пять минут здесь начнётся третья мировая война…

– Но я не могу…

– Что не можешь?

– Почему я должна тебе доверять?

– Да потому что я про тебя знаю всё, Габриэла Ореза, она же комсомолка Агата! И про папашу твоего Орезу, русского шпиона – всё знаю!

– Но я всё равно не могу сейчас бежать. У Ольварры перед нашим движением есть обязательства, которые он пока не исполнил. Я не могу предстать перед товарищами…

– Какое движение, идиотка! – вскричал Бурлак. – На том свете ты предстанешь перед своими товарищами!..

– Не ори на меня. О каком Иване идет речь? Который погиб?

– Какое погиб! Я же говорю – бродит по подвалу, живёхонек. Ищет тебя…

– Я тебе не верю…

Из-за колонны вышел Ольварра в синем шёлковом халате. Он передвигался смешными мелкими шажками, держа перед собой маленький блестящий пистолетик. Усы его ходили ходуном. В глазах его был апокалипсис. Там скакали чёрные всадники и рвали зубами на куски павшую в воды звезду полынь.

– Ну вот, – сказал Бурлак. – Сеньор Ольварра!..

Дон Фелипе поднял пистолет и прицелился ему прямо в голову.

Вот и полный здец3.14, сказал себе Бурлак. Ноги его ослабели, а мысли закрутились с бешеной быстротой, как гриппозные кошмары больного ребенка. Вот она и смерть, сверкнуло в мозгу полковника. Вот она и пришла – в виде сумасшедшего влюбленного старого пердуна. Грёбаный Иван! Грёбаный я, что сюда полез!.. Ведь всё складывалось так хорошо! Ведь жизнь только начинается! Кто бы мог подумать, ядрёна мать! Нафталиновая, сволочь, старуха со своими санками в истлевшем нафталиновом тряпье!

‑ Только посмей сделать это, ‑ сказала Агата. – И ты больше никогда меня не получишь.

Ольварра вздрогнул и опустил пистолет.

‑ Что ему от тебя надо? – хрипло спросил он.

‑ Он привёз мне моего мужа.

Ольварра уронил оружие на пол и сел на стул, взявшись за сердце.

Бурлак схватил девчонку за руку, нагнулся, поднял блестящий пистолетик, потащил её к выходу.

– Где спуск в подвал? – заорал он, сверкая глазами.

– Там, – на бегу отвечала девица.

Они сбежали с крыльца и завернули за угол, где дожидался Бурлака пикап с тайничком, оборудованным за бензобаком, и нырнули в подвал. Грохоча грязными ботинками по тёмным ступеням, Бурлак поклялся себе, что ни под какими пытками не передаст Ивану только что услышанный им диалог.

Ивану показалось, что он сидел на стуле и ждал непонятно чего целую вечность, хотя не прошло и двух минут, как из-за двери до него донёсся густой и сладкий храп. Он вскочил, как чёртик на пружине, и на цыпочках ринулся к выходу. Выйдя в большую комнату, он увидел развалившегося на койке здоровенного парня, который храпел, пускал слюни и блаженно улыбался во сне. Иван неслышной тенью прошелестел мимо койки, но тут по коридору загрохотали шаги, и голос Бурлака, который громогласно звал его по имени, заставил Ивана съёжиться от страха.

Верзила резко сел на кровати, озираясь вокруг с безумным видом. Стартёр в его одурманенных бурлаковской травкой мозгах скрежетал вхолостую, не желая запускать главный думатель, и это, вероятно, спасло Ивану жизнь. Наш герой наставил на Касильдо своё оружие, так и не снятое с предохранителя, но тут в комнату вбежала Агата, а за ней – Бурлак.

– Иван… – сказала Агата, прислонясь к холодной стене. – Ты всё-таки живой!

– …!!! – заорал Бурлак по-русски. – Ванька, дергаем отсюдова на хер! Ща рванет, япона мать!!!

У Касильдо отвисла челюсть.

– Слышь, амиго! – не отрывая взгляда от девушки, сказал ему Иван на языке, который тот понимал. – Беги отсюда со всех ног. Этот дом сейчас будут взрывать.

Касильдо перевёл мутный взгляд на Бурлака и потряс башкой.

– Вашу мать!!! – крикнул Бурлак и побежал к выходу.

Иван взял Габриэлу за руку.

– Я скучал по тебе, – сказал он. – Ты моя синяя птица счастья. Жизнь без тебя не в кайф.

– No te entiendo,[38] – сказала Габриэла и заплакала.

– Будешь понимать, – пообещал ей Иван. – Corremos, corremos![39]

Они выбежали из подвала и запрыгнули в машину. Следом выскочил взлохмаченный Касильдо. Бурлак ударил по газам, и пикап, взвизгнув, рванулся прочь от дома-айсберга. Касильдо, скособочившись, побежал к пальмовой роще.

Иван посмотрел в виноградины, и руки его потянулись к её талии. Голова легла на грудь. Габриэла погладила его по стоящим торчком волосам. Черты её лица прояснились.

Бурлак перевёл дыхание только когда они отъехали от дома на километр, но скорость сбрасывать не стал.

– Сколько времени? – нервно спросил он.

Иван оторвался от любимой и сказал:

– Времени? А чёрт его знает.

Время летит стрелою, подумал он, глядя в её лицо. Нет – годы летят стрелою…

Пульс сделался сто пятьдесят.

Пятьюстами метрами выше Билл Крайтон, сидевший со своим спутниковым телефоном в руке на замаскированном НП посреди гребня, что зубчатой кайсой окружал долину Тихого Дона Фелипе Ольварры, взглянул на часы и крикнул во весь голос, ни от кого больше не таясь в этих ненавистных горах:

– Лейтенант Канада!

– Sir? – отозвался из кустов бравый вояка, все ещё удручённый гибелью своего пехотинца – любителя жвачки.

– Именем правительства Соединенных Штатов Америки приказываю приготовиться к нанесению по объекту «O-one» ракетного удара!

– Всё уже готово.

– Тогда – volley-fire!

Лейтенант быстрым движением достал из разгрузки сигару, откусил кончик, закурил, выпустил густой дым и только тогда ответил:

‑ Yes, sir!

Когда гулкий грохот прокатился по горам и по склонам покатились камни, Ригоберто Бермудес ещё раз посмотрел на часы, удовлетворённо кивнул и сказал:

– О’кей, ребята. Ждём ещё пять минут и едем наверх вступать в наследство.

Тут завизжали шины, и пыльный пикап, выкатившись сверху, затормозил перед самыми «мерседесами».

Приехавшие с доном Ригоберто трансформеры вытащили из-под пиджаков пистолеты и направили на вновь прибывших. Хосермо, глядя на них, вспомнил, наконец, что у него за спиной с самого начала болтается двенадцатимиллиметровый «ремингтон», и тоже прицелился в пикап.

Антонио бесстрашно подошёл к задней дверце, открыл её и велел всем вылезать на свет божий, держа руки за головой.

Вылезли трое: два мужика и женщина.

– Мы простые туристы! – заблажил тот из мужчин, который постарше. – Нам сказали, что в долине открыли остатки древнего города тольтпеков, и мы поехали посмотреть. А там такое, сеньоры…

– Что же там такое? – спросил Бермудес.

– Что-то грохочет… Вероятно, взрывные работы, сеньор…

Антонио вдруг сунул руку второму мужику под рубаху и извлёк оттуда здоровущий пистолет с глушителем.

– Это от змей, сеньор! – воскликнул пожилой. – Там, в долине, змеи так и кишат!..

– Пристрели-ка сперва этого, – дон Ригоберто кивнул на молодого.

– Я тебе пристрелю, говнюк, старый пень, контра поганая! – сказала Агата, после чего опустила руки и сделала шаг в сторону Бермудеса. – Да я тебя в асфальт закатаю, буржуй, паразит, сосатель крови из трудового маньянского народа!..

Бермудес прищурился, вздрогнул и сказал:

– Виноват. К старости стал слаб глазами, не признал сразу. Вы не подумайте, что я против революции. Наоборот, я сам в душе революционер, которому равного нет в этой части Маньяны. И всегда всем сердцем сочувствовал и вашему Марксу, и вашему Че, и вашей «Съело Негро». Да мы, клянусь мамой, с самим великим Октябрём Гальвесом Морене пару раз распили бутылочку текилы, честное слово. Так что будете проезжать мимо – заглядывайте на огонёк, заезжайте по-простому, прошу вас. Я теперь буду жить здесь и всегда буду рад вас видеть, уважаемая компаньера Агата. Эй, ну-ка быстро освободите проезд! А ты, ольварровский идиот, придурок, поднимай свой шлагбаум, пока я тебя не разорвал на части!..

Антонио мгновенно сориентировался и распахнул дверцу пикапа. Бурлак сотоварищи влезли в машину и, как только полосатый палка поднялся вверх, рванули вперед, выехали на автостраду и помчались с недозволенной скоростью на юг.

Примечания

1

forajidos – беспредельщики (исп.)

2

Сielo Negro – Черное Небо (исп.)

3

проблем, что ты уже имеешь (англ.)

4

имея, имеющий (англ.)

5

Небеса (англ.)

6

боевиков (исп.)

7

кварталы с испаноязычным населением (исп.)

8

– Ничего не понимаю, друг, и вообще не говорю по-немецки. (исп.)

9

– Салют! Пойдем, сынок. (исп.)

10

Североамериканская зараза (исп.)

11

– Брат! есть огонь?

– Конечно. Затянуться дашь разок?

– Нет проблем.

– Ты кто? Геолог?

‑ Нет. Корреспондент.

– С Севера?

– С Севера.

– Я так и подумал.

12

Кровная месть (исп.)

13

Бессмертный воин Земпоала, защищающий ужасным мечом… (исп.)

14

– Единый народ не победить никогда! (исп.) – боевой клич маньянских революционеров

15

– Брат! есть огонь? (исп.)

16

жизнь (исп.)

17

деньги (исп.)

18

бывай! (исп.)

19

то же, что о’кей (исп.)

20

обязательно (исп.)

21

так-перетак (исп.)

22

день добрый (исп.)

23

пилюли (исп.)

24

задний двор (исп.)

25

– Это было нечто невероятное, щедрый ты мой! (исп.)

26

– Разбежался! (исп.)

27

Старшой (исп.)

28

– Выпускай быка! (исп.)

29

– Хочешь, будем говорить по-английски, чтобы тебе проще было? (англ.)

30

пейзанка (исп.)

31

таблетка (исп.)

32

– Писаю (исп.)

33

Крутого из себя строит, шишка недоделанная… (англ.)

34

ЦРУ (жарг.)

35

Залп! – Есть залп! (англ.)

36

Благодарим вас, сэр. – Пользуйтесь, ребята. (англ.)

37

что-то наподобие портянки восьмого срока носки (англ.)

38

– Ничего не понимаю (исп.)

39

– Бежать, бежать (исп.)

Content

Олег Горяйнов
Дежурный по континенту

Глава 1. С банкирами надо строго

Глава 2. Союзнички

Глава 3. Начало новой жизни

Глава 4. Тихий Дон

Глава 5. Радикальные вопросы гимнастики ума и тела

Глава 6. Контора берёт след

Глава 7. Жадность с головой фраера на блюде

Глава 8. Новые костариканцы

Глава 9. Дефицит маленьких и умных

Глава 10. Призрак Гудзона

Глава 11. Лопес успел подсуетиться

Глава 12. Сладкая парочка

Глава 13. Комиссар метит в дамки

Глава 14. Ещё один очевидец

Глава 15. Заговор недоумков

Глава 16. Помощь ближнему

Глава 17. Душная ночь над Сьерра-Мадре

Глава 18. Огни большого города

Глава 19. Хрен с ним, с Лопесом

Глава 20. Qui pro quo

Глава 21. Заячий кульбит

Глава 22. Авторитет – дело наживное

Глава 23. Сон разума

Глава 24. Колесование

Глава 25. Бой быков и немного здравого смысла

Глава 26. Все мы полиграфисты

Глава 27. По хитрой рыжей морде

Глава 28. В застенках любезного сеньора

Глава 29. Консенсус дырочку найдет

Глава 30. Самородок

Глава 31. Сублимация во всех проявлениях

Глава 32. Воистину Акока

Глава 33. Будем как Че

Глава 34. Интуиция, брат, великое дело

Глава 35. Пропащие резиденты

Глава 36. Конец «Съело Негро»

Глава 37. Последний гешефт полковника Бурлака

Примечания