Чингиз Абдуллаев

Зеркало вампиров

Ты уже не будешь брать все явления мира из вторых или третьих рук,

Ты перестанешь смотреть глазами давно умерших или питаться книжными призраками,

И моими глазами ты не станешь смотреть, ты не возьмешь у меня ничего,

Ты выслушаешь и тех и других и профильтруешь все через себя.

Уолт Уитмен «Песня о себе»

Начало

Он сидел в комнате, когда к нему вошел тот, кого он ждал. Ждал с нетерпением и непонятным волнением. От их встречи зависела не только их судьба, но и судьба третьего человека, которому они должны были вынести свой приговор, не выслушав ни самого подсудимого, ни обстоятельств, смягчающих или исключающих его вину, ни защитников, которые могли бы рассказать о жертве немало хорошего.

Сидя в большой комнате напротив друг друга, они говорили о каких-то мелочах, вспоминали общих знакомых, подсознательно готовясь к главному разговору, который и должен был определить судьбу третьего.

Собеседники понимали исключительность принимаемого ими решения. Человек, участь которого они собирались решить, слишком известен и популярен, чтобы можно было надеяться на безнаказанность. Нельзя надеяться и на сокрытие того, что должно было произойти. Это был самый настоящий вызов, и оба понимали, что в случае провала или какой-нибудь небрежности им придется отвечать по полной программе.

И тем не менее они принимали решение сознательно и твердо, полагая, что никакого иного варианта не существует. Жертва мешала не просто им двоим, они не просто сводили личные счеты. Это решение давалось им нелегко, но без исполнения его было невозможным дальнейшее нормальное существование обоих.

Они были нормальными людьми, в том смысле, в каком это определение признано практикующими психиатрами. Оба собеседника не были ни параноиками, ни садистами, ни душевнобольными в медицинском смысле. Однако оба были больны, и больны тяжко. Это была особая болезнь, сочетающая в себе равнодушие к чужой боли и чужой жизни, неумение сострадать чужому горю и чужой смерти. Оба понимали, что жертва необходима. И, как жрецы в ожидании кровавого жертвоприношения, старались не напоминать друг другу о том, что жертвенные ножи уже наточены, а алтарь должен окраситься кровью живого человека.

За все время разговора они не сказали ни слова о будущей жертве, но оба помнили о том, чья участь была обговорена и решена еще несколько дней назад. В конце встречи один из участников беседы поднял телевизионный пульт и включил телевизор. На экране появился всеобщий любимец, журналист, чье лицо было знакомо миллионам людей. Его передачи были популярны, он неизменно входил в число лучших тележурналистов страны.

— Выступает, — усмехнулся первый.

— Хорошо выглядит, — сказал второй.

— Он талантливый журналист, — почему-то заметил первый.

— Ему нужно было заниматься только своим делом, развлекать людей, — добавил второй.

Первый согласно кивнул и выключил телевизор. Экран потух, и теперь на нем зияла черная пустота.

— Как хорошо работают эти телевизоры, — с удовлетворением констатировал первый, — легким нажатием кнопки можно регулировать их включение и выключение.

Второй засмеялся. Он понял аллегорию и не стал ее комментировать. Участь жертвы была решена. И теперь уже никто не мог отменить отданного приказа. На алтаре должно было совершиться жертвоприношение. И собеседники уже думали об этом, как о свершившемся факте.

Глава 1

— Добрый день. — Он улыбался немного застенчиво, как обычно улыбаются новички, впервые попавшие в большой коллектив.

— Привет, — кивнул пробегавший мимо журналист, — ты, видимо, Павел Капустин?

— Да. Меня прислали…

— Знаем, уже слышали. Иди в ту комнату. Там тебя ждут, — показал журналист и уже на бегу крикнул: — Удачи тебе, Павел!

Он оглянулся. Вокруг суетились люди, спешили куда-то две девушки с очень независимым видом, важно шествовал известный актер, горделиво наклоняющий голову при приветствиях. На телевидении шла обычная работа, все суетились, нервничали, бегали, кричали, выясняли, куда пропал тот или иной журналист, — в общем, это был обычный день на телестудии. Но это был исключительный день для Павла Капустина, впервые переступившего порог этого здания и готового начать новую жизнь. Он постучал в дверь. Никто не ответил. Он снова постучал. Опять молчание. Павел оглянулся. Он не мог ошибиться. Здесь только одна дверь.

Немного подумав, он приоткрыл ее. В большом кабинете никого не было, но за перегородкой, разделяющей пространство комнаты пополам, слышались чьи-то голоса, веселые восклицания, смех. Он прикрыл дверь и двинулся вперед, чтобы увидеть наконец хозяев кабинета.

На большом кожаном диване сидел известный журналист, тот самый, чье лицо уже давно примелькалось на телевизионных экранах. Журналист был талантливым человеком и умелым организатором, он постепенно сделал свои программы самыми дорогими шоу на телевидении. Возглавлял он как раз тот канал, на котором и должна была состояться будущая карьера Павла Капустина.

Увидев Капустина, он отвернулся и продолжал о чем-то весело говорить с миловидной блондинкой, сидевшей рядом с ним. Оба натянуто улыбались, блондинка благосклонно кивала головой. Павел негромко кашлянул. Оба собеседника скользнули по его лицу абсолютно равнодушными глазами и продолжали свою беседу. Это было немного обидно, и он покашлял сильнее. Собеседники не могли не видеть его. Но оба предпочитали делать вид, что не замечают новичка. При этом они разговаривали преувеличенно громко и весело, словно актеры на спектакле, четко выговаривающие слова, чтобы они были слышны и зрителям, сидящим на галерке.

— Простите, — наконец громко сказал Павел, и в этот момент журналист взмахнул рукой.

— Ну сколько можно! — закричал он, глядя на новичка. — Опять какой-то идиот сорвал передачу.

Только теперь Павел с ужасом заметил в углу телекамеру, стоявших за ней операторов и наконец понял, почему здесь был установлен такой сильный свет, высвечивающий диван с обоими собеседниками.

— Извините, — пробормотал он, делая шаг назад.

— Извини, Света, — покачал головой журналист, — опять сорвали. Начнем заново. Ты немного отдохни. — Он поднялся с дивана, прошел за перегородку к большому столу. Взглянув на Павла, он недовольно покачал головой.

— Из финансового опять за отчетом пришли?

— Нет, — испуганно ответил Павел, — я к вам.

— По какому вопросу? — нахмурился журналист.

— Вот тут у меня направление. Я Павел Капустин, меня прислали к вам, — сказал он, протягивая лист бумаги своему именитому собеседнику. Тот взял бумагу, нахмурился, потом улыбнулся. Он был высокого роста, красивый, ладно скроенный. Такие открытые лица обычно нравятся женщинам и вызывают симпатию у мужчин. Его имя гремело не только в Москве, а лицо было родным и знакомым миллионам людей, живущих на всем пространстве бывшей огромной страны, куда транслировались передачи их канала. Журналиста звали Алексей Миронов, и был он известен всем, как Леша Миронов, хотя ему было уже почти сорок лет.

— Чего же ты не сказал, что новичок? — улыбнулся Миронов. — Я когда впервые на телевидение попал, вообще как очумелый ходил две недели.

— Я не видел, что у вас идет съемка, — пробормотал Капустин.

— Внимательнее нужно быть. В армии был?

— Да, два года, как положено. В Афганистане служил.

— Чего же тебя там внимательности не научили? — засмеялся Миронов. — Сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

— Солидно. А где работал до телевидения?

— Где придется, — пожал плечами Капустин, — вообще-то я работал оператором на киностудии. Но там уже два года ничего не снимают. Вот я и решил к вам податься.

— Правильно решил. Кино они еще сто лет там снимать не будут, а у нас здесь живая работа. Подожди, подожди, — вдруг вспомнил Миронов, — документальный фильм о штурме Грозного с Арпухиным ты делал?

— Ну я, — кивнул Капустин.

— Классная работа, — уважительно сказал Миронов. — Ты ведь свой фильм под пулями снимал. Очень классная. Так ты и есть тот самый Павел Капустин? Ну, брат, ты же человек опытный, две войны прошел, а здесь съемки не заметил. Ладно, ничего страшного. Тебя Арпухин очень хвалил, вот мы и решили тебя попробовать.

Капустин молчал.

— Давай, я подпишу твои бумажки, и иди в отдел кадров оформляйся, — решительно сказал Миронов. — Такие операторы, как ты, нам очень нужны.

Он размашисто подписал бумагу, протянул ее новичку. Капустин взял бумагу и уже собрался выйти, как Миронов окликнул его:

— Павел, за «идиота» я извиняюсь. Я ведь не знал, что ты новичок.

— Ничего, — пробормотал Капустин, — я просто ошибся.

Он вышел из комнаты, столкнувшись в дверях с невысоким человеком неопределенной внешности и возраста.

— Зарезали! — закричал человечек истошным голосом. — Без ножа зарезали! — Павел уже закрывал дверь, когда услышал строгий голос Миронова:

— Опять не получилось?

— Переставляют программы, — ответил ворвавшийся в комнату. — Я ведь говорю, что зарезали. Они всегда… — Дальше Павел уже не слышал. Он привык к хаосу съемочного процесса и сумбуру во время работы. Но, похоже, на телевидении все это усиливалось стократно и было неотъемлемой частью самого процесса творчества.

— А я ему говорю, что он ничего в этом не понимает, — гневно сказала прошедшая мимо Павла маленькая женщина лет шестидесяти. Она обернулась на Павла, внимательно посмотрела на него, потом еще раз обратилась к своему собеседнику и, топнув ножкой, повторила:

— Ничегошеньки он не понимает, — и пошла дальше, не обращая внимания на реакцию собеседника. Тот был очень высокого роста, под два метра, немного сутулый, как и все очень высокие люди. Он слушал, наклонив голову, и, когда женщина отошла от него, тихонько вздохнул и направился в другую сторону. Павел решил не выяснять у него, где именно находится отдел кадров, понимая, что в таком состоянии человека лучше не тревожить.

Оформление на работу оказалось не столь простой процедурой, как ему представлялось. Пришлось потратить полдня, обегав еще несколько кабинетов и собрав подписи неизвестных ему главных и генеральных директоров. Только к четырем часам дня он наконец услышал от сухой жесткой женщины в отделе кадров, что может считать себя принятым. Женщине было лет сорок, не больше, но она почему-то смотрела на него как на своего личного врага и разговаривала, не открывая рта, словно экономила воздух, предпочитая говорить сквозь зубы. Впрочем, и к другим посетителям она обращалась точно так же, и данное обстоятельство как-то успокоило Павла.

В половине пятого он почувствовал, что проголодался. Спустившись вниз, в буфет, он увидел сидевших за столом Алексея Миронова, ту самую актрису Свету, с которой тот беседовал, и еще двух неизвестных ему мужчин. Один, с большой, густой бородой, словно собирался исполнять роль боярина средневековой Руси. Правда, на роль его могли не утвердить из-за большого семитского носа и хитрых, маленьких прищуренных глаз. Второй, напротив, был чисто выбрит. При этом он умудрился выбрить не только лицо, но и всю голову, блестевшую, как идеально выточенный круглый шар.

— Павел, иди сюда! — закричал Алексей, увидев Капустина. И когда тот подошел, он показал на новичка, представляя его: — Павел Капустин, гениальный оператор и смелый человек, несмотря на свой молодой возраст. Он снимал фильм о чеченской войне. Тот самый фильм, о котором я тебе говорил, Аркадий. — Бородатый Аркадий кивнул головой, протягивая свою огромную ладонь. Остальные просто кивнули, и Павел сел рядом с Аркадием.

— Знакомься, — кивнул Миронов на свою компанию. — Это Аркадий, человек неопределенных занятий, философ и писатель. Любимое место на стуле в пресс-клубе, где-нибудь в задних рядах, чтобы подавать неслышные звукооператорам реплики. Это наша Светочка. Я думаю, ее представлять не нужно. Ее и так знают все мужчины нашей страны, которые сходят с ума из-за ее фигуры.

Светлана довольно улыбнулась, но никак не прокомментировала эту фразу.

— А это Сергей Монастырев, самый главный критик на телевидении, — показал на обритого парня Миронов, — он очень строгий и принципиальный человек. Но легко поддается на уговоры. Если ты хочешь с ним дружить, то можешь поставить ему банку пива с воблой, и он твой друг навсегда.

Все расхохотались. Любовь Монастырева к пиву была предметом постоянных шуток. Монастырев однажды на спор выпил двадцать две кружки пива и с тех пор считался признанным чемпионом по этому виду «соревнований».

— Сегодня я угощаю, — пробормотал Павел, — у меня первый рабочий день.

— Твой первый рабочий день будет только завтра, — весело возразил Миронов, — и не будь дураком. Твоей зарплаты с трудом хватит на то, чтобы прокормить только тебя в этом буфете. Если ты еще будешь угощать и других, то вылетишь в трубу через несколько дней. Здесь сейчас цены не профсоюзные, а коммерческие.

— Учту, — буркнул покрасневший Капустин.

— Хорошо, что ты пришел, Павел, — продолжал Миронов, — теперь мы с тобой будем работать в одной упряжке.

— Он еще не знает, что значит работать с тобой в одной упряжке, — пробормотал Монастырев, — все соки из него выжмешь.

— И выжму, — весело согласился Миронов, — обязательно выжму. У нас грандиозные планы на будущее. Обязательно выжму. И не забудь, Серега, что у нас завтра встреча с очень интересными людьми.

— Я помню, — кивнул Монастырев.

— Ты ведь обещал поехать со мной на этот просмотр, — встрепенулась Света, — уже забыл?

— Ничего я не забыл. Я позвоню и скажу, чтобы нас подождали. Мы с тобой еще туда успеем.

— Миронов, где вы пропадаете, — ворвалась в буфет молодая девушка, — мы ищем вас по всему зданию.

— Вот так, не дадут нормально расслабиться, — вздохнул Миронов, — ладно, пойду, посмотрю, что там опять случилось. Похоже, ребята, вам придется посидеть без меня. Валечка, — позвал он буфетчицу, — ребята сидят за мой счет.

— Все ясно, Алексей Станиславович, — улыбнулась буфетчица, — как обычно. — Миронов поднялся и вышел из буфета.

— Учти еще одно обстоятельство, — желчно улыбнулся Монастырев, — бесплатного пива не бывает. А бесплатный сыр только в мышеловке. Раз он платит за тебя, значит, уже готов выдавить из тебя все возможное. Платит он хорошо, но и пахать заставляет будь здоров.

— Ты чего пугаешь парня, — пробормотал Аркадий, — у него первый день сегодня, а ты его пугаешь.

— Вообще-то я не из пугливых, — улыбнулся Павел.

— Пусть привыкает, — отмахнулся Монастырев, — в нашем деле прыгать в дерьмо нужно сразу. Иначе потом бывает противно.

— Вечно ты ругаешься, — заметила Света. — Не обращайте на него внимания, Павел, он всегда всем недоволен.

— Знаешь, как называют наше телевидение? — спросил Монастырев. — Зеркало для вампиров. Стоящий перед зеркалом вампир не должен в нем отражаться. Он невидим в зеркале, тогда как все остальное там четко видно. Вот твоя работа и будет состоять из того, чтобы несчастные жертвы-зрители не разглядели вампира, который стоит рядом с ними, замечая все.

— Какой ужас, — засмеялась Света, — вечно у него такие страсти-мордасти.

— Тебе еще нужно познакомиться с Мишей, заместителем Алексея. Вот тот действительно не любит никаких шуток по поводу своей работы, — заметил Монастырев. — Он считает, что выполняет здесь функцию государственного комиссара.

— Мы опаздываем, — посмотрел на часы Аркадий. — Будь здоров, Павел, и не принимай всерьез все, что тебе здесь говорят. Половина — обычная трепотня.

— Зато другая половина — правда, — пробормотал Монастырев, поднимаясь следом за ним. Светлана улыбнулась новичку на прощание.

В этот день Павел возвращался домой позже обычного. Заехал к знакомой девушке — Кате. С ней они встречались уже больше года. У нее сильно болела мать, и он заехал «отдать долг вежливости», понимая, что сегодняшнее свидание отменяется. В свою комнату в большой коммуналке он вернулся к девяти часам вечера. Соседи уже успели привычно посудачить, поспорить и разойтись по своим комнатам. Эта была одна из немногих коммуналок, доживающих свой век в центре Москвы. С начала девяностых годов подобные квартиры прибирали к рукам строительные фирмы, расселяя жильцов в отдельные малогабаритки. После соответствующего «евроремонта» бывшие коммуналки превращались в «среду обитания» очень богатых людей, охотно покупавших их.

Он привычно включил телевизор и увидел мрачное лицо диктора. Тот о чем-то говорил, но Павел, не разобравшийся, о чем именно, вышел в ванную. Когда он вернулся, уже показывали художественный фильм из новых, и он разочарованно отвернулся, примерно представляя, чем это зрелище может закончиться. В последние годы фильмы снимали исключительно о проститутках, убийцах и наркоманах. Он привычно включил кипятильник, собираясь попить чайку. И в этот миг в дверь постучали.

Павел быстро убрал кипятильник. Соседи не любили подобных приборов, считая, что они могут стать причиной пожара или слишком большого перерасхода энергии. Сунув кипятильник в тумбочку, он пошел к двери. На пороге стояла Варвара Александровна, которую он давно и тихо ненавидел. Эта женщина, казалось, была создана именно для того, чтобы отравлять жизнь соседям и знакомым. Она строго уставилась на Павла.

Она всегда подозревала его в самых ужасных преступлениях, проверяя, не оставляет ли он свет в туалете или ванной комнате, убирает ли за собой в кухне. Более того, она бдительно следила, чтобы их квартира не превратилась в «бардак», по ее выражению.

— Добрый вечер, — устало поздоровался Павел, — что случилось?

— Мы собираем деньги на электрика, — строго сказала Варвара Александровна. Она говорила почти басом, всегда четко выговаривая слова, словно читала лекцию нерадивым ученикам. Впрочем, раньше она была воспитательницей в детском доме, и привычка поучать осталась в ней на всю жизнь. Под носом у нее темнела полоска усов. Муж ушел от Варвары Александровны много лет назад, и она жила со своей сестрой, занимая две лучшие комнаты в квартире.

— Опять? — удивился Павел. — Мы же собирали месяц назад.

— У нас опять сгорела проводка. Кто-то пользуется дополнительными электроприборами, — сообщила соседка и тут же уточнила: — А вы не знаете, кто?

— Нет, конечно, — пробормотал Павел. — Можно, я заплачу завтра? Я получу расчет на киностудии и заплачу.

— Вы ушли с работы? — подозрительно спросила Варвара Александровна. — А на что вы теперь будете жить?

— Я не ушел с работы… — Спорить или возмущаться не было никаких сил. Да и бесполезно. Павел знал это по собственному опыту. — Я перешел работать на телевидение.

— На наше телевидение, — фыркнула соседка, — там один разврат и обман. Ничего хорошего. Вас взяли работать на телевидение?

— Да.

— И вы будете теперь вести передачи? — удивленно спросила она.

— Нет, меня взяли оператором.

— Я так и думала. Для ведущего вы слишком нетелегеничны, — победно заявила Варвара Александровна, — но вообще-то это гнусное место. Вы напрасно ушли с киностудии.

— Я как-нибудь обойдусь собственным умом, — рискнул пробормотать Павел.

— Не хамите, молодой человек, — сразу же перешла в наступление Варвара Александровна, — у вас ведь временная прописка в столице. И учтите, что мы вас с трудом переносим.

Он почувствовал, что сейчас не выдержит, но следующие слова соседки ошеломили его.

— Это еще и опасно, — сказала она. — Сегодня вечером убили Алексея Миронова. Он, по-моему, был единственным приличным человеком в этой компании и…

Увидев его ошеломленное лицо, она замолчала. Он повернулся, взглянул на часы. Сейчас по другому каналу должны передавать новости. Он бросился к телевизору, забыв закрыть дверь, переключился на другой канал. И увидел лежащего на полу подъезда Алексея Миронова. Ведущий скорбным голосом сообщал, что сегодня в подъезде своего дома убит известный тележурналист Алексей Миронов. Камера крупно показывала убитого.

— Не может быть, — выдохнул Павел, — не может быть…

Он продолжал что-то бормотать, соседка испуганно заглянула в комнату. Она хотела что-то добавить, но когда он повернулся и она увидела его лицо, то внезапно поняла, что ей лучше молча удалиться. Что она и сделала. Павел продолжал стоять перед телевизором, слушая подробности о смерти Миронова.

Через два дня были похороны. Павел стоял в огромной толпе журналистов, пришедших отдать последний долг убитому коллеге. Выступали потрясенные преступлением друзья погибшего, уже была сформирована специальная группа для расследования убийства, в нее вошли сотрудники прокуратуры, ФСБ и МВД. Во всех газетах были опубликованы некрологи и репортажи. Казалось, что преступление будет раскрыто через неделю, через две, через месяц, через два, через год…

Глава 2

В этот раз ему прислали новое издание трудов Теодора Моммзена. Кроме фантастики, которая помогала развитию воображения, он любил читать все, что относилось к эпохе Римской империи, поражаясь, сколь точно повторяются перипетии распада мировых империй в разные времена. И теперь он наслаждался, листая «Историю Рима», когда раздался телефонный звонок.

— Добрый вечер, — раздалось в трубке. Он узнал знакомый голос Владимира Владимировича.

— Кажется, опять по мою душу, — пошутил он.

— Ты, как всегда, прав. Впрочем, ты ведь знаешь, я не беспокою тебя по пустякам.

Владимир Владимирович был бывшим сотрудником советской разведки, давно вышедшим на пенсию. Он выполнял в Москве негласную роль связного Дронго, проверял информацию, передавал просьбы заказчиков, которых в последние годы становилось все больше и больше.

— Что-нибудь случилось?

— Пока нет. Но некоторые люди хотели бы встретиться с тобой. И обговорить кое-какие моменты интересующих их вопросов.

— Это достойные люди?

— Весьма. Они достаточно интересные и достаточно влиятельные. Ты меня понимаешь?

Когда Владимир Владимирович говорил так, к его словам стоило прислушиваться. Больше двадцати лет он был нелегалом ПГУ, а теперь работал в музее новой службы внешней разведки России. Как шутили знакомые — в качестве живого экспоната.

— Вы хотите, чтобы я прилетел в Москву? — уточнил Дронго.

— По-моему, ты сам этого хочешь, — резонно заметил его собеседник.

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Думаю, если ты не поторопишься, они попытаются сами выйти на тебя.

— Серьезные люди, — пробормотал Дронго, — хорошо, Владимир Владимирович. Завтра прилечу в Москву. Можете назначить встречу на послезавтра.

— Ты еще не взял билет, — ворчливо заметил старик.

— Ну, с этим проблем не будет, — засмеялся Дронго.

На следующий день он вылетел в Москву. Он давно уже попеременно жил в двух городах, разделяя свое существование между столицами двух государств, некогда объединенных единой страной. Самолеты, которые он ненавидел, стали неотъемлемой частью его жизни, и он уже привык подавлять смятение при посадке в авиалайнеры.

Москва встретила его дождем и холодом. Весна в этом году явно запаздывала, и в апреле на улицах города было все еще слякотно и промозгло. Приехав домой, он принял душ, поставил чайник и лишь после этого позвонил Владимиру Владимировичу.

— Я уже в Москве.

— Оперативно, — похвалил его старик. — Ты можешь заскочить ко мне прямо сейчас?

— Мы ведь договаривались на завтра.

— Будет лучше, если ты приедешь прямо сейчас, — настаивал Владимир Владимирович, и Дронго устало согласился.

— Сейчас приеду. Но я даже не успел чаю попить.

— Это поправимо, — хмыкнул Владимир Владимирович.

Через полчаса он уже сидел в уютной квартире Владимира Владимировича, наслаждаясь горячим чаем, приготовленным для него стариком.

— Как ты долетел?

— Это дань вежливости, или вы так начинаете разговор?

— Мне интересно, как ты проходишь государственную границу, — невозмутимо ответил Владимир Владимирович. — Твоя личность достаточно известна, и я думаю, что пограничники обязаны знать тебя в лицо.

— Во всяком случае, по числу переездов я рекордсмен. Провожу в воздухе больше времени, чем на земле, — признался Дронго, — хотя ненавижу самолеты. Но, по-моему, они платят мне той же монетой. Хотя бы один раз в месяц что-нибудь да случается. Я уже устал бояться.

— Это не самое страшное, что может быть в жизни, — философски заметил Владимир Владимирович. — При твоем образе жизни подобные вещи почти обязательны.

— Зачем вы меня позвали? — спросил Дронго. — Неужели только для того, чтобы узнать, как я прохожу пограничный контроль?

— Нет, конечно, — улыбнулся Владимир Владимирович, — с тобой хочет встретиться новый заместитель директора ФСБ.

— Если они предлагают мне работу, то я откажусь. Вы же знаете мои принципы.

— Они хотят предложить тебе самостоятельное расследование.

— По-моему, у них уже восстановили следственное управление. Есть целый штат высококвалифицированных следователей, которые могут провести любое расследование. Вам не кажется, что мне лучше не связываться с подобной организацией?

Вместо ответа Владимир Владимирович положил несколько газет на стол.

— Просмотри, пока я ужин разогрею, — пробормотал он, выходя на кухню.

Дронго с интересом развернул газеты, обратив внимание на даты. Два года назад. Читать старые газеты было по-своему занимательно и поучительно. Словно из будущего попадаешь в прошлое, но уже более мудрым, более умным. Он сразу обратил внимание на громкие заголовки центральных газет. Множество материалов, посвященных убийству известного московского тележурналиста Алексея Миронова. Преступление вызвало целый шквал публикаций на страницах центральных газет. Была создана специальная комиссия по расследованию обстоятельств убийства. Два года назад…

Он отложил газеты. За это время следствие не продвинулось ни на шаг. Несмотря на все усилия, предпринимаемые прокуратурой, ФСБ и милицией, так и не удалось установить, кто именно и почему оказался заинтересованным в смерти Алексея Миронова. И хотя расследование формально не было завершено, юридически оно «повисло», считаясь почти «тухлым» и наверняка не перспективным.

Владимир Владимирович принес две тарелки с разогретыми домашними котлетами, которые привозила ему его дочь. Он жил один, жена умерла много лет назад, во время его очередного пребывания за рубежом, а он так никогда и не смог простить себе, что не сумел приехать на ее похороны.

— Можешь съесть одну котлету, — строго буркнул старик, — но только одну. Тебя ведь наверняка кормили в самолете? Ты у нас буржуй, летаешь только первым классом.

— Поэтому и успеваю повсюду, — пробормотал, соглашаясь, Дронго и подвинул к себе тарелку.

— Прочитал? — спросил его Владимир Владимирович, доставая из стоявшего за его спиной серванта большой хрустальный графин с темно-красной жидкостью. В этом доме еще хранились традиции старого московского уклада — алкогольные напитки подавали исключительно в хрустальных графинах. Разлив настойку по рюмкам, Владимир Владимирович привычно зажмурился, поднял рюмку и, быстро пробормотав: — За твое здоровье, — выпил. Дронго тоже поднял свою рюмку. Здесь не было принято чокаться. Он кивнул старику и чуть пригубил напиток. Настойка была вкусной, но он не любил алкоголя.

— Позвали из-за журналиста? — спросил Дронго.

— Как это ты догадался? — съязвил старик. — Конечно, из-за него. Расследование практически застряло. За два года они ничего не смогли найти. А несколько дней назад Президент вызвал Генерального прокурора и устроил ему публичную порку за плохое расследование «громких» преступлений. Досталось и директору ФСБ.

— И они решили сразу обратиться ко мне? — угрюмо поинтересовался Дронго.

— Нет, конечно. Просто в ФСБ недавно назначен новый заместитель директора, который наслышан о твоих «подвигах». Он и предложил использовать тебя в качестве источника получения информации. Иначе говоря, они решили предложить тебе самостоятельно провести новое расследование.

Дронго аккуратно отложил вилку. Поднял голову.

— И вы считаете, что я могу добиться успеха там, где его не добились лучшие следователи страны? Вам не кажется, что они несколько переоценивают мои возможности?

— Нет, не кажется. Человек, который с тобой встретится, новый заместитель директора ФСБ, просто убежден, что расследование зашло в тупик не потому, что там были плохие следователи. А из-за постоянного давления, которое на них оказывают со всех сторон. В том числе и со стороны руководства правоохранительных органов. С одной стороны, им нужен результат, и они подгоняют расследование. С другой, им важно не допустить шумного скандала вокруг расследования, максимально ограничив число подозреваемых. И все это при нынешней нестабильной ситуации в России они сделать просто не могут. Значит, выход только один — пригласить независимого эксперта, который проведет независимое расследование, не опасаясь давления со стороны. Поэтому они и решили обратиться именно к тебе.

— И вы сами верите, что «независимый эксперт» может сделать больше, чем следователи, имеющие в своем распоряжении целый аппарат? — с явной иронией уточнил Дронго. — По-моему, это наивно.

— А по-моему, нет, — упрямо возразил старик. — На его месте я бы поступил точно так же. Когда нет никаких шансов на успешное расследование, нужно использовать любую возможность. Вот ты и стал такой возможностью.

— Спустя два года, — напомнил Дронго. — Если даже поверить в чудо, что я смогу вычислить, кто именно это сделал, то где гарантия, что киллера уже давно не закопали где-нибудь за городом? Преступление было громким, убийство Миронова наделало много шума. Вы же сами говорили, что о нем знал даже Президент. И если преступление до сих пор не раскрыто, то дело тухлое.

— Ты отказываешься? — спросил Владимир Владимирович.

Дронго помолчал. Потом снова взял вилку.

— Конечно, нет. Вы же знаете, чем сложнее расследование, тем интереснее. Умом я понимаю, что обязан отказаться. Дело наверняка будет грязное, скандальное и очень неприятное. Но раз вы меня позвали, то должно быть еще какое-то обстоятельство, которое вы пока мне не сообщили. Должен быть еще один аргумент, который перевесит мои сомнения и возражения.

Владимир Владимирович улыбнулся. Дронго был неподражаем. Он умел просчитывать почти все возможные варианты и по праву считался лучшим аналитиком среди экспертов СНГ.

— Ты, как всегда, прав, — кивнул старик, — есть еще одно обстоятельство, о котором я не хотел говорить тебе сразу, но раз ты так ставишь вопрос… — Он разлил содержимое графина в рюмки, наполняя свою и чуть доливая собеседнику. После чего поднял рюмку.

— За твой успех. Я всегда в тебя верил.

Дронго угрюмо кивнул.

— Спасибо, — пробормотал он.

Старик аккуратно выпил до дна. Дронго на этот раз отпил почти половину.

— Я всегда в тебя верил, — повторил Владимир Владимирович. — Все дело в том, что в ФСБ произошли за эти два года существенные перемены. Как, впрочем, и в МВД. Новые люди хотят точно знать, кто и почему отдал приказ о ликвидации Миронова. Меняются приоритеты, меняются ориентиры, и в подобных условиях людям, чтобы выжить, нужна правда. А убийство Алексея Миронова — это как раз тот случай, который больно задел руководителей правоохранительных служб. В общем, если хочешь знать, это далеко не личная инициатива заместителя директора ФСБ. За ним стоят солидные люди, которым просто надоел дикий беспредел и которые стремятся хоть как-то упорядочить нынешнюю жизнь в России.

— Красиво, но бессодержательно, — прокомментировал Дронго. — Просто одна группа политиков, дорвавшаяся теперь до власти, хочет доказать свою правоту другой группе политиков. Как это бывало много раз. И как это случается теперь.

— Можешь считать и так, — согласился Владимир Владимирович, — тем не менее завтра мы поедем на конспиративную квартиру для встречи с нашим клиентом.

— Какие условия?

— Никаких условий, никаких ограничений. Им важно знать, кто и почему это сделал. Конкретный исполнитель даже не столь важен, как конкретный заказчик. Ты меня понимаешь?

— Приятная перспектива. Сроки?

— От силы два-три месяца.

— Вы можете объяснить, почему именно такой срок? Впрочем, не надо. Я, кажется, догадываюсь. Грядет кампания очередных выборов?

— Да, — кивнул Владимир Владимирович.

— Все ясно, — выдохнул Дронго. — Кажется, меня снова затянули в очередную авантюру. И самое поразительное, что я снова соглашусь.

— Ты не спросил про гонорар, — напомнил Владимир Владимирович.

— А наш клиент готов даже оплачивать мои услуги? — улыбнулся Дронго. — И на какую сумму я могу рассчитывать?

Его собеседник не стал выжидать эффектной паузы. Просто сухо произнес:

— Миллион долларов.

Дронго не ахнул. Он отодвинул тарелку, допил содержимое рюмки и только после этого сказал:

— Кажется, действительно очень серьезное дело. Я могу узнать, откуда у заместителя директора ФСБ лишний миллион долларов?

— Деньги заплатит крупный банк, который поддержит на выборах политиков, входящих в один блок с нашим клиентом, — пояснил Владимир Владимирович.

— Весьма неопределенно, но достаточно ясно.

— Ты согласен?

— Конечно. Но я бы хотел получить и материалы официального расследования. Материалы, которые есть у следователей…

— Пожалуйста, — согласно кивнул Владимир Владимирович. — У меня есть полная копия всех материалов расследования. Ты будешь читать прямо сейчас?

— Вам дали копии всех документов? — не поверил услышанному Дронго.

— Я тебя когда-нибудь обманывал?

— Да, действительно, глупый вопрос. Признаюсь, что вы меня довольно серьезно раззадорили. В котором часу у нас завтра встреча?

— Утром я заеду за тобой. Часов в десять, тебя устраивает?

— Договорились, — поднялся Дронго, — спасибо за ужин.

Он направился к двери.

— Ты больше ничего не хочешь спросить?

Дронго обернулся, но ничего не сказал.

— Например, фамилию заместителя директора ФСБ, с которым ты завтра должен встретиться, — выразительно сказал Владимир Владимирович.

— Не хочу. Я уже знаю — Потапов, — пожал плечами Дронго, выходя из комнаты.

Владимир Владимирович покачал головой, не скрывая своего изумления. Он по-настоящему любил Дронго и восхищался талантами своего молодого друга. Потом подошел к телефону, набрал известный ему номер и сказал только два слова:

— Он согласен.

— Встречаемся как договорились, — ответил ему невидимый собеседник.

Владимир Владимирович положил трубку и осторожно вздохнул. Если даже заместитель директора ФСБ не доверяет собственному телефону, то в какой стране они все живут. И в какой же стране будет действовать Дронго, проводя, возможно, самое сложное и самое опасное расследование в его жизни.

Глава 3

Ровно в десять часов Владимир Владимирович подъехал к дому Дронго на такси. Через несколько минут они уже направлялись в центр города. Им пришлось выполнить рутинный, но необходимый ритуал: менять машины и направления, ждать и снова двигаться. Наконец, выйдя из машины и пройдя мимо нужного дома, они убедились в том, что слежки нет. И только после этого вошли в дом. Оба профессионала очень хорошо представляли себе, как подобные «мелочи» влияют на течение операции.

Квартира, куда они направлялись, находилась на четвертом этаже. Дверь им открыли почти сразу, очевидно, охранник сидел у двери, так как рядом с вешалкой стоял стул. Они прошли по коридору, вошли в комнату. У окна стоял лысеющий, сравнительно молодой человек невысокого роста. Услышав шаги гостей, он отвернулся от окна.

— Здравствуйте, — строго сказал он, не протягивая руки. — Садитесь, пожалуйста.

Дронго кивнул ему в знак приветствия и прошел к столу. Владимир Владимирович тоже кивнул и, опираясь на свою палку, вышел из комнаты, мягко закрыв за собой дверь. Хозяин конспиративной квартиры прошел к столу, сел напротив Дронго. От того не ускользнуло, с каким интересом он на него смотрит.

— Вы Дронго, — утвердительно сказал хозяин.

— А вы генерал Потапов, — также утвердительно произнес Дронго.

— Откуда вы меня знаете? — быстро спросил генерал. — Разве мы раньше встречались? Или вам рассказал обо мне Владимир Владимирович?

— Да нет, просто я читал о вашем назначении. Вас считают ставленником крупного банковского объединения. Новым человеком в ФСБ, призванным усилить роль этой организации в стране. Кажется, там именно так было написано.

— Журналисты вечно что-нибудь напридумывают, — нахмурился Потапов. — Без скандалов и дня прожить не могут. Ну, будем считать, что мы познакомились.

У него было блеклое, невыразительное лицо с немного выпученными большими глазами. Он смотрел на своего собеседника не мигая. Но на Дронго трудно было подействовать даже таким взглядом. Он улыбнулся:

— Кажется, вы не очень любите журналистов.

— С чего вы взяли?

— Вы же сами сказали, что они не могут жить без скандалов.

— Это еще ничего не значит, — возразил Потапов. — Вы знаете, зачем мы вас пригласили?

— Вы действуете по чьему-либо поручению или проявляете личную инициативу? — ответил вопросом на вопрос Дронго.

— Это моя личная инициатива, — нахмурился Потапов.

— В таком случае мне нужно знать, кто скрывается за словом «мы». Или вы говорите о себе во множественном числе?

Генерал ФСБ вспыхнул, дернулся, но сдержался и процедил сквозь зубы:

— Меня предупреждали, что вы необычный собеседник. Кажется, вам удалось вывести меня из состояния привычного равновесия. Это ваш типичный прием, к которому вы обычно прибегаете?

— Не всегда. В данном случае по вашей реакции я могу понять, насколько сильно я вам нужен.

— И что вы поняли? — спросил, криво усмехнувшись, генерал.

— Что я вам нужен, очень нужен. Настолько нужен, что вы даже согласны терпеть мои хамские выходки. Значит, вы не совсем точны, когда говорите о вашей личной инициативе. Я думаю, что лично вы больше не позволили бы мне находиться в этой комнате ни одной секунды. Получается, что вы все-таки действуете от имени и по поручению какой-то неизвестной мне группы лиц.

Генерал взглянул ему в глаза. Но первым отвел взгляд и, презрительно кривя губы, процедил:

— С такими аналитическими способностями вам нужно выступать в цирке. Вам еще никто не советовал туда обратиться?

— Пока нет.

— Значит, это мое рационализаторское предложение, — грубо сказал генерал. — Держите свои выводы при себе, пока про них не спрашивают. Иначе мы действительно расстанемся, даже не начав разговаривать. И впредь постарайтесь воздерживаться от комментариев.

— Это совет?

— Это условие нашей работы, — желчно заметил генерал. — Вам уже сообщили о нашем предложении?

— Расследовать убийство журналиста Миронова?

— Я не об этом. Я говорю об оплате.

— Миллион долларов, — усмехнулся Дронго, — приличная сумма.

— Нам нужно знать имя убийцы и его заказчиков. Имя и мотивы преступления. Разумеется, если вы найдете киллера, то должны будете представить веские доказательства, что именно он убил Алексея Миронова. И почему убил. Мы будем вам очень признательны, если вы доставите киллера к нам живым. Вам понятны наши условия?

— Вполне. Сколько у меня времени?

— Максимальный срок — два месяца. Но постарайтесь уложиться в полтора. Как видите, времени совсем немного.

— У меня будут помощники?

Генерал удивленно посмотрел на него. Потом медленно сказал:

— Это ваше личное дело. Если хотите, можете нанять себе хоть сотню подручных. За такие деньги можно найти добровольцев. Мы согласны выплатить часть суммы авансом.

— Спасибо. Я привык брать деньги за уже сделанную работу. Но мне нужно знать, кто именно от вас будет работать со мной. Мне нужен человек от вашей организации, с которым я мог бы поддерживать оперативную связь.

— Чем вас не устраивает Владимир Владимирович?

— Именно потому, что он меня очень устраивает, я бы не хотел подставлять его в таком сложном деле. Он давно на пенсии, несколько утратил реакцию и навыки профессионала. И самое главное — не сможет оперативно со мной связываться, — вдохновенно врал Дронго.

Но сидевший перед ним генерал был не просто карьерным чиновником, присланным в ФСБ. Это был профессиональный контрразведчик, несмотря на свой относительно молодой возраст, прошедший все ступени служебной лестницы. Он понимающе улыбнулся.

— Не хотите подставлять своего связного. Жалеете старика.

— И жалею тоже, — невозмутимо ответил Дронго. — Не стоит просто так подставлять Владимира Владимировича. Он свое уже отдал. Ему поздновато влезать в такие дела.

— Хорошо, — согласился генерал. — Мы дадим вам нашего офицера для связи. Я пришлю его вечером к Владимиру Владимировичу, чтобы вы могли познакомиться. В восемь вечера.

— Спасибо. Вы меня очень обяжете. Но лучше не там. Лучше, если мы познакомимся на этой конспиративной квартире.

— Все-таки не доверяете нам, — криво усмехнулся Потапов. — Ладно, пусть будет по-вашему. Я пришлю нашего офицера в восемь часов вечера прямо сюда. Надеюсь, без своего напарника вы найдете этот дом?

— Обязательно найду, — кивнул Дронго, — я неплохо знаю Москву.

— В этом я как раз не сомневаюсь, — согласился Потапов. — Вам понятно ваше задание?

— По-моему, да.

— Ваша задача найти убийцу Алексея Миронова и, конечно, того, кто заказал и оплатил это убийство. По-моему, миллион долларов очень приличный гонорар за подобную работу.

— По-моему, тоже, — вежливо согласился Дронго. — Я постараюсь найти и исполнителя этой гнусной акции, и его заказчиков. Ничего заранее обещать не могу, но постараюсь найти. Тем более что убитого знала вся страна. Он был достаточно самобытный и симпатичный журналист.

— Спасибо и за это, — пробормотал Потапов, — это уже лучше. Но у нас есть еще несколько условий.

— Каких же?

— Прежде всего вы действуете исключительно по собственной инициативе и желанию. Если даже вы совершите ошибку и вами заинтересуются следователи ФСБ или МВД, то и тогда вы должны твердо стоять на этом. Мы не сможем вам помочь. Официально расследование ведет группа сотрудников республиканской прокуратуры и ФСБ. Мы просто от вас откажемся, заявив, что вы обычный авантюрист. Вам понятно?

— Вполне. Вы хотите съесть яичницу, не разбив яйца. Что еще?

— Забыть о нашей встрече и забыть мою фамилию. Забыть как можно быстрее. Это и в ваших собственных интересах.

— Все ясно. Я уже забыл и то, и другое. Еще что-нибудь?

— Если вы сумеете выйти на заказчиков преступления, то и в этом случае все сведения передаются исключительно мне. Никаких журналистов, никаких пресс-конференций, никаких сенсаций, кто бы там ни был. Только при соблюдении этого условия вы получаете свой гонорар. И сразу уедете из Москвы, забыв обо всем. Если, конечно, вы добьетесь успеха. Но если даже не добьетесь, то и в этом случае я не рекомендую вам распространяться на тему, кто и почему просил вас найти заказчиков убийства Алексея Миронова. Надеюсь, вы правильно меня понимаете?

— Эпоха гласности в КГБ закончилась, не успев начаться, — пошутил Дронго. — Я все понял. Собственно, ничего необычного вы мне не сказали. Я с самого начала был уверен, что за такой гонорар обязан буду передать именно вам всю полученную информацию. И, конечно, вы не станете мне помогать ни при каких условиях. Я к этому привык. Иначе незачем приглашать независимого эксперта. У вас достаточно собственных следователей и офицеров, чтобы расследовать любое преступление, не прибегая к моим скромным услугам. Но вам нужна абсолютная анонимность и секретность, которую может обеспечить только человек, приглашенный со стороны. Я согласен на ваши условия.

— Вы уже ознакомились с материалами дела?

— Да.

— Тогда можете приступать. Я прикажу подготовить для вас некоторую сумму в качестве аванса. На первоочередные расходы. Получите сегодня вечером.

— Но вы еще не выслушали мои условия, — напомнил Дронго.

— Что? — изумился генерал, не скрывая своего возмущения. — У вас тоже есть условия?

— А вы считаете, что обладаете на них монопольным правом?

— Какие у вас условия? — не стал ввязываться в спор генерал. — Что вы еще хотите? Вас не устраивает сумма?

— Вполне устраивает. Меня не устраивает ваша реакция на мои слова. Во-первых, я буду работать так, как хочу. И давать вам информации ровно столько, сколько будет нужно, пока не выйду на настоящих исполнителей и заказчиков преступления. Во-вторых, мне нужна более конкретная помощь вашего офицера, которого вы пришлете ко мне для связи. Или ваша лично, мне все равно.

— В чем должна выражаться такая помощь? Заниматься расследованием вместо вас? — желчно осведомился генерал ФСБ.

— Конечно, нет. Но мне нужно поговорить с женой, вернее, вдовой покойного. С его друзьями и коллегами.

— Говорите, — не понял генерал.

— Боюсь, что без вашей рекомендации мои попытки завязать с ними разговор могут окончиться безрезультатно. А вас, как я понял, очень сильно поджимает время.

Генерал задумался. Он понимал, что его собеседник прав. Расследование не должно затягиваться, но, с другой стороны, они не могут ждать, пока этот нахальный одиночка сумеет познакомиться со всеми свидетелями, которые ему нужны. Значит, нужно немного подтолкнуть свидетелей к разговору с Дронго. Но сделать это таким образом, чтобы никто ничего не понял.

— Вы можете составить список тех, с кем именно вы хотите встретиться? — спросил наконец Потапов.

— Я передам вам его сегодня вечером, — кивнул Дронго.

— Думаю, мы сможем вам помочь, — довольно неопределенно произнес генерал, — но вы не должны злоупотреблять нашим согласием.

— Разумеется, — согласился Дронго, — больше никаких условий у меня нет.

— До свидания, — произнес Потапов, не двигаясь с места. Он не встал, не пожал гостю руку, ничего не сказал на прощание. Просто сидел и смотрел, как тот поднимается со стула и идет к двери. Дронго, не оборачиваясь, вышел, плотно закрыв дверь. Прошел по длинному коридору, подошел к охраннику, вскочившему при его приближении. Тот открыл дверь, и Дронго, подмигнув ему на прощание, вышел на лестничную площадку.

— А где мой напарник? — спросил он у закрывающего двери охранника. Тот неопределенно пожал плечами.

— Ты еще и глухонемой, — сказал Дронго, — как вас хорошо муштруют. — Охранник закрыл дверь, и Дронго начал спускаться по лестнице. Он уже давно решил, с кем именно будет беседовать, начиная это расследование. И первой в его списке значилась вдова покойного.

Глава 4

Утром привычно зазвонил будильник, и Павел открыл глаза. Вчерашняя норма спиртного оказалась слишком большой, и он тяжело потряс головой. Голова была тяжелой и неподвижной. Он с трудом поднялся с постели. Если бы не важная встреча, он ни за что не вылез бы из-под одеяла. Но свидание слишком важное, чтобы позволить себе так просто пропустить его.

Он сел на кровати, с отвращением оглядываясь вокруг. С тех пор как он переехал в эту четырехкомнатную квартиру, у него все еще не хватало времени как следует привести здесь все в порядок. И хотя мебель была давно расставлена, все еще чувствовался скользкий холод нежилого помещения, словно сам дом отторгал своего владельца, бывавшего в нем лишь урывками.

Павел Капустин был популярным ведущим на телевидении. Более того, он был одним из основных акционеров того самого канала, на котором теперь вел одну из самых популярных программ «Судьба человека». В ней выступали известные политики, бизнесмены, деятели культуры и искусства. Шоу было не просто популярным, по рейтингам популярности оно неизменно входило в тройку самых «смотрибельных» передач.

За два года, прошедших после смерти Алексея Миронова, бывший оператор Павел Капустин прошел стремительный путь от никому не известного новичка до популярного телеведущего. Симпатичный, ладно скроенный, к тому же обладающий некоторой развязностью в сочетании с крестьянским говором, который невозможно было истребить, Капустин быстро стал одним из самых популярных телеведущих. Зрители сразу признали в нем «своего» человека. Им импонировали его нарочитая развязность, его пренебрежение к церемониям и наглые вопросы, которыми он часто ошарашивал своих собеседников.

Капустин довольно быстро нашел свой «пунктик», выражавшийся в предельном цинизме по отношению к собеседникам и умении задеть их за самое больное место. Для своей передачи он держал целый штат сотрудников, которые добросовестно выискивали самые неприятные и самые уязвимые моменты биографии людей, с которыми он собирался беседовать. В результате получалось настоящее «полоскание грязного белья» на глазах у миллионов людей, что в конечном счете вызывало еще больший интерес к скандальной передаче. Собеседники, не ожидавшие столь яростного напора ведущего, довольно быстро сдавались и покорно подставлялись под его язвительные вопросы.

«Срабатывала» и его фронтовая биография. Все знали, что он воевал в Афганистане. Само отношение к Афганистану в стране прошло три разных этапа. Во времена Советского Союза и вторжения в Афганистан это была почетная и трудная «интернациональная» миссия. В период распада единой страны и полного отрицания прежней истории служба в Афганистане и вообще война в этой стране рассматривались как результат позорной политики бывшего руководства КПСС и Советского государства, а люди, служившие в Афганистане, считались захватчиками и подлецами. Все изменилось в середине девяностых годов, когда целый ряд военных конфликтов в бывших республиках некогда единой страны заставил людей еще раз пересмотреть свои взгляды. Особенно показательно разделились взгляды на военные действия на Северном Кавказе, когда ветераны Афганистана снова стали героями и патриотами, честно выполнявшими свой долг и не отвечавшими за действия «преступного правительства».

Биография Капустина работала на него. Он был настоящим кумиром молодежи, видевшей в его развязности и наглости свой идеал. Его передача становилась все более популярной, а он — обеспеченным человеком, давно переехавшим из коммуналки в другую квартиру. Сначала это была своя однокомнатная квартира в Мытищах, затем двухкомнатная поближе к центру и, наконец, четырехкомнатная в центре.

С прежней девушкой он тоже расстался. Теперь у него была масса новых знакомых, и он даже позволял себе иногда оставаться у Светланы, той самой артистки, с которой его познакомил в последний день своей жизни Алексей Миронов. Света особенно не возражала, и его устраивали их отношения. Это были дружеские отношения двух деловых партнеров, если не считать мимолетных интимных встреч, которые больше походили на короткую и обязательную гимнастику, чем на настоящие чувства. Он поддерживал похожие отношения еще с несколькими молодыми женщинами, не торопясь вступать в брак.

Он прошел в ванную комнату. Голова по-прежнему сильно болела. Он почистил зубы, с отвращением глядя на себя в зеркало. Светские приемы и встречи были обязательным атрибутом его жизни. На таких тусовках можно было узнать последние новости, свежие сплетни, подробную информацию о большинстве людей, чьи имена были на слуху и обладатели которых могли стать персонажами будущих телевизионных передач Павла Капустина.

Вместе с тем он хорошо знал «правила игры» в этих компаниях. Он никогда не лез в политику, всячески демонстрируя свою строгую аполитичность, он не позволял себе никаких увлечений ни одной партией, одинаково сильно бичуя и левых, и правых. Он не выступал против «сильных мира сего», всегда помня о той неведомой грани, переступив которую он мог разделить судьбу Алексея Миронова.

Сегодня у него должна была состояться важная встреча с одним из руководителей центрального канала, фактическим владельцем мощной финансовой империи, имевшей программы на телевидении и радио, коммерческий канал и целый ряд газет и журналов. Павел понимал, как много зависит от подобной встречи, и поэтому не стал с самого утра «опохмеляться», просто подставил голову под холодный душ в надежде, что все пройдет до двенадцати часов дня.

В половине десятого он уже выходил из квартиры, надев темный твидовый пиджак, купленный недавно в Германии, и серые брюки. Галстуки он не любил, предпочитая различные платки в стиле «Вознесенского», столь нелюбимого им поэта, интервью с которым он никак не решался сделать. Он вообще не любил людей искусства и культуры, считая их зазнавшимися снобами, и с особым удовольствием выставлял напоказ их слабости и недостатки. Однако предпочитал не общаться с мастерами слова, которые могли переиграть его на его же поле. И поэтому его «жертвами» становились большей частью малоразговорчивые композиторы, угрюмые художники, косноязычные критики, даже писатели, язык у которых был подвешен не столь ловко, как перо, которым они владели в совершенстве.

Рядом с домом стояла его «Ауди». Он сел в машину, привычно кивнул охраннику, выруливая со стоянки. Он еще должен был успеть на телевидение, чтобы посмотреть материалы своего последнего интервью с известным бизнесменом, которого он в течение почти двух часов всячески третировал и оскорблял. Бизнесмен был полным, импозантным человеком лет сорока пяти, к тому же «кавказской национальности», и представлял отличный объект для издевательств. Он покорно терпел нападки Капустина, вздыхал, мычал, отделывался односложными высказываниями. К тому же он говорил по-русски с ощутимым акцентом, и Капустин сумел сделать из своего героя мифический персонаж «инородца», виновного во всех современных бедах россиян.

Теперь он с удовольствием предвкушал монтаж передачи и ее показ по телевидению в самое удобное для зрителей время. Он не сомневался, что передача получится. Слишком сильно и зло он бил банкира, который несколько раз глупо подставился под его наглые и каверзные вопросы.

Банкир знал, что передача может получиться достаточно острой и неприятной, но сознательно шел на этот разговор. Как и большинство других «жертв» Капустина, он считал, что сумеет противопоставить агрессивной наглости тележурналиста свою собственную позицию, уверенно парируя выпады в свой адрес. Это была типичная ошибка, которую делало большинство несчастных «жертв» Павла Капустина.

Неистребимое тщеславие, обуревавшее всех известных людей, побуждало их принимать предложение Капустина и автоматически попадаться в тот капкан, в который они загоняли сами себя. Им казалось, что плюсы от известной передачи в сочетании с широкой рекламой гораздо важнее, чем некоторые мелкие уколы журналиста. Большинство не понимало, что служит всего-навсего фоном для отработки агрессивных вопросов Капустина. И именно поэтому его передачи получались такими интересными и злободневными. Каждый из его собеседников, поначалу уверенно парирующий вопросы журналиста, обычно к концу беседы сникал и пропускал сильные удары.

По спортивной терминологии Капустин был очень сильным боксером-стайером, который выматывал соперников в первых раундах, а затем наносил сокрушительные удары, когда они уже не могли стоять на ногах и тем более «держать удар».

На телевидении царила привычная суета, когда он приехал туда. Почти готовый материал ему понравился. Он обращал внимание только на основные моменты передачи, пропуская все остальное. Детали были не столь важны, важен был сам дух, ощутимая энергетика.

— Слава, — позвал он своего помощника, — вопрос, как он относится к налоговой полиции, и его ответ нужно поставить в самый конец. Это должен быть гвоздь всей передачи, ее идейный стержень. Понимаешь? Сколько бы мы ни рассуждали о праве и законности, у нас ничего не получится, пока есть такие банкиры, как он. Давай еще раз мой вопрос.

Камера показала крупного человека, обильно потевшего и нервничающего. И подтянутого, улыбающегося Капустина, который спрашивал со своей невыразимо подлой интонацией:

— И как вы относитесь к налоговой полиции?

— Я их ненавижу! — рявкнул доведенный до крайности банкир.

— Вы считаете, что налоги платить не обязательно?

— Они бандиты, самые настоящие бандиты, — убежденно сказал банкир, — выколачивают деньги из работающих банков, считая, что им все позволено.

— Стоп! — крикнул Капустин. — Это хорошо. Только уберите его последние четыре слова. Пусть останется насчет «выколачивания денег». Остальное не нужно.

— Все понял, — кивнул Слава.

Павел поднялся, посмотрев на часы. Опаздывать было нельзя, а до назначенного времени оставалось около получаса.

— Вечером посмотрю еще раз, — сказал он Славе на прощание, — не забудь вырезать, что я тебе сказал.

— У нас есть один хороший кадр, — уже в коридоре догнал его Слава, — в один из моментов, когда вы с ним разговаривали, он незаметно сжал кулаки, а мы это засняли. Можно пустить эти кадры как раз в тот момент, когда он говорит о своей ненависти к налоговой полиции.

— Прекрасно, — обрадовался Капустин. — При монтаже может получиться очень неплохая сцена. Зрители любят такое.

— Где он говорит о своей семье, оставить? — спросил Слава.

Банкир, как и многие его сородичи, был образцовым семьянином и очень долго рассказывал о своей семье, о своих родителях, о супруге, о детях. Он не стеснялся признаваться в огромном уважении к своим родителям и чувстве благодарности к супруге, воспитывающей их детей.

— Уберите, — распорядился Капустин, — это ненужная сентиментальность. Мы испортим цельный образ. Я леплю из него настоящего кровососа, а ты хочешь сделать из него ангела. Убери все кадры, все до единого, где он говорит о своей семье.

— Я понял, — побежал к себе Слава.

На этот раз Павел сел в автомобиль, уже чувствуя себя гораздо лучше. Он вообще любил свою работу, это был своего рода наркотик, эффективнее приводивший его в нормальное рабочее состояние, чем любая выпивка.

К офису известной всей стране компании он подъехал без пятнадцати двенадцать. Оставив машину на охраняемой стоянке перед зданием, он вошел в вестибюль. Здесь все поражало роскошью и великолепием. Здание было построено уже в девяностые годы и отличалось продуманностью планировки и отделки.

На первом этаже его встретила эффектная молодая женщина, специально ожидавшая его приезда. Она была не просто красива, она была очень красива. В темном строгом костюме, в темных колготках, коротко подстриженная красавица сухо улыбнулась журналисту. Павел невольно облизнул губы, улыбаясь ей. Он привык к восторженным вздохам своих поклонниц.

Но на женщину он, кажется, не производил никакого впечатления. Она дежурно улыбнулась ему, кивнула охранникам, показывая на посетителя, которые пропустили его, они были предупреждены. Женщина пригласила Павла следовать за собой и пошла к лифтам в глубине здания. Павел поспешил за ней, невольно отмечая грациозность ее походки.

— Вы давно здесь работаете? — Он улыбался от предвкушения интересной встречи.

— Достаточно давно, — сказала она не оборачиваясь.

— Наверно, здесь интересно? — допытывался он, уже представляя, как дальше пойдет их разговор.

— Как везде, — сухо ответила женщина.

— А вам самой нравится?

— Это моя работа, — по-прежнему коротко ответила она.

— Скучно живете. — Он решил не обращать внимания на ее сдержанность. Возможно, что на людях она держится несколько скованно, а в кабине лифта будет совсем другой.

Она вошла в кабину первой. Он прошел следом, по-прежнему улыбаясь.

— А вы никогда не бывали на телевидении? — Его улыбка не должна была оставить сомнений, что женщина его заинтересовала.

— Иногда бывала, — кивнула она, глядя ему в лицо.

Он наклонился к ней, еще надеясь, что ее строгая поза всего лишь типичная уловка молодой женщины, пытающейся скрыть свой интерес к известному журналисту. Но она легко отстранилась от него, чуть усмехнувшись.

— Осторожнее, — с легким презрением в голосе сказала красавица, — вы можете упасть.

— И вы не хотите приехать к нам на телевидение? — Он все еще не мог поверить в собственное поражение, действуя уже по инерции.

— Нет, — решительно сказала она, не оставляя ему никаких шансов, — не хочу.

И вышла из лифта, звонко стуча каблучками по мраморному полу. Он недоуменно пожал плечами и двинулся за ней следом. В приемной их встретила другая девушка, еще более эффектная, чем первая. Но, на взгляд Капустина, второй не хватало стильности, такой, как у первой. Сидевшая в приемной девушка была просто эффектной блондинкой, тогда как встречавшая его особа была женщиной с характером. А именно такие женщины всегда нравились Капустину. Но и вторая девушка не стала млеть от восторга, увидев его. Она просто взглянула на посетителя и равнодушно показала на кресло.

— Садитесь. — Кроме нее, в приемной находился еще молодой человек спортивного телосложения, очевидно, телохранитель или помощник босса. Капустин сел в большое кожаное кресло.

«Наверно, бельгийское», — с восхищением подумал он, осторожно трогая кожу. Он мечтал именно о таких креслах в своем офисе, но не мог пока позволить себе приобрести такую роскошь, стоившую не одну тысячу долларов.

Приемная растянулась метров на тридцать и состояла из огромных зеркальных шкафов, мягких уютных диванов, двух столиков для секретаря и телохранителя. По краям окон с затемненными стеклами спадали искусственные цветы. Скрытые лампы излучали мягкий свет. Повсюду чувствовалась рука опытного дизайнера, создавшего своего рода искусственный рукотворный мир в этом царстве бюрократии.

Женщина, что привела его в приемную, села напротив. Очевидно, в ее обязанности входило не только довести гостя до приемной, но и присутствовать при беседе самого босса с тележурналистом.

Он терпеливо ждал, когда стрелки часов сошлись на цифре двенадцать. Начал нервничать через десять минут. В двадцать минут первого он уже ерзал и откровенно покашливал. И наконец в половине первого не выдержал.

— Может, он забыл про нашу встречу? — спросил Капустин.

— Ждите, — коротко бросила ему девушка-секретарь. А первая женщина только добавила:

— Он не забыл.

«Подобное хамство будет ему дорого стоить», — привычно подумал Капустин, словно речь шла о его клиентах на беседах-экзекуциях.

В этот момент зазвонил телефон, стоявший на столике телохранителя. Тот поднял трубку, послушал. После чего произнес только одно слово «понял» и положил трубку. Быстро поднявшись, он подошел к одному из окон, находящихся напротив дверей в кабинет босса, и открыл его, проветривая помещение.

— Опять хочешь свежим воздухом подышать? — с улыбкой спросила секретарь.

— От этих кондиционеров у меня спина болит, — мрачно сказал парень, — ты ведь знаешь, что я не люблю кондиционированный воздух. И Хозяин не любит, когда…

Он не успел закончить фразу. В приемную в сопровождении двух телохранителей вошел сам Хозяин. Так называли его подчиненные, и Павел знал это. Сидевшая напротив Капустина молодая женщина быстро поднялась. Павел несколько замешкался, но тоже поднялся. Все замерли. В присутствии Хозяина чувствовалось какое-то напряжение. Секретарь натянуто улыбнулась.

— Добрый день, — мрачно сказал Хозяин.

Это был сравнительно молодой человек лет сорока пяти. Он с некоторым интересом смотрел на стоявшего перед ним журналиста, словно разглядывая забавный экспонат в коллекции своего зверинца.

— Здравствуйте, — кивнул Капустин.

В зеркалах отразились его чуть растерянная физиономия и уверенное холеное лицо Хозяина. Оба телохранителя замерли, сделав непроницаемые лица. Чуть заметный ветерок подул из открытого окна. Все невольно посмотрели в ту сторону. Павел тоже посмотрел в открытое окно. Напротив, на другой стороне улицы, виднелось большое многоэтажное здание какого-то министерства.

— Идемте ко мне в кабинет, — предложил Хозяин. Он, очевидно, считал, что извиняться за опоздание ему не следует.

Капустин молча кивнул. Он привык к подобному хамству сильных мира сего и особо не обращал на это внимания. Они шагнули к дверям кабинета, когда вдруг раздался резкий щелчок. Все испуганно обернулись, еще не понимая, что произошло. Капустин с ужасом увидел, как голова Хозяина разлетелась вдребезги…

Глава 5

Второй раз на конспиративную квартиру Дронго приехал, по-прежнему тщательно соблюдая все меры предосторожности. Даже более тщательно, чем в первый раз, ибо представлял себе реальную вероятность наблюдения за квартирой, на которой его принимал заместитель директора ФСБ. В том политическом раскладе, который сложился в Москве, когда сразу несколько очень мощных группировок боролись за влияние на Президента, все могло быть.

Но и на этот раз все меры предосторожности оказались излишними. Он не почувствовал наблюдения за собой, поднимаясь на уже знакомый ему этаж. В квартире сидел все тот же охранник, очевидно, выполнявший по совместительству и роль хозяина квартиры. Он узнал Дронго и кивнул ему.

На этот раз в комнате никого не оказалось. Дронго сел за стол, терпеливо ожидая, когда появится обещанный связной. Через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошла высокая строгая женщина лет сорока. Она была в темном брючном костюме, на глазах темные очки. Она прошла к столу и, не говоря ни слова, села напротив Дронго. Только после этого она сказала:

— Здравствуйте.

— Добрый вечер. — Он смотрел на нее недоверчиво и строго. Он не любил работать с женщинами. Он вообще не любил работать с напарниками. В столь деликатном деле, как работа мозгов, ему не требовался напарник. В этом он был искренне убежден. Для связи ему нужны были только расторопные помощники. А напарники слишком часто подставлялись и слишком часто погибали. Он не мог запросто рисковать жизнями чужих людей. К тому же у него уже был печальный опыт, о котором он не любил вспоминать.

— Меня прислали к вам, — сказала она, твердо глядя на него. Голос у нее был сильный и ровный, какой бывает у уверенных в себе женщин.

— Вы будете работать со мной в паре? — уточнил он непонятно для чего. Здесь просто не мог появиться чужой человек.

— Вас что-то не устраивает? — холодно спросила женщина.

— Меня не устраиваете вы, — честно сказал он, — хотя лично против вас я ничего не имею. Меня не устраивает ваш пол.

Она как-то удивленно дернула головой. Темные очки скрывали ее глаза, но он увидел, как она улыбнулась.

— Вы всегда так ненавидели женщин, Дронго? — спросила она.

— Откуда вы знаете, как меня называют? — удивился он.

— Знаю, — уверенно ответила она, — я много про вас слышала. Вы тот самый знаменитый аналитик, о котором рассказывают столько легенд.

— Снимите очки, — попросил он.

Глаза у нее были молодые. Но строгие и немного печальные, словно она успела еще в молодые годы познать мудрость, недоступную большинству людей ее возраста. Он пригляделся. Нет, абсолютно точно, он никогда ее не видел.

— Мы раньше встречались? — на всякий случай спросил он.

— Нет, — покачала она головой, — никогда. Просто мне много рассказывал про вас наш бывший руководитель.

— Можно узнать его имя?

— Можно. Он погиб несколько лет назад. Генерал Меджидов.

— Вы были в группе «Октава»? — понял Дронго. — Вы работали вместе с ним.

Она кивнула головой. Теперь он понимал, кто именно сидит перед ним. По личному указанию всесильного Андропова и с разрешения ЦК КПСС в 1974 году в Москве была создана специальная группа «Октава», выполняющая наиболее деликатные задачи особо секретного характера и подчиняющаяся непосредственно Председателю КГБ. Именно тогда усилиями этой группы был ликвидирован информатор ЦРУ, сумевший попасть на работу в ЦК КПСС. Сотрудникам КГБ было строжайше запрещено вербовать или вести наблюдение за партийными чиновниками подобного ранга, чем и воспользовались американцы. Но агент Адонис провалил задание, а группа «Октава» сумела устроить ему автомобильную катастрофу, чтобы не компрометировать высший штаб партии и органы государственной безопасности.

На счету группы, засекреченной и для самих сотрудников КГБ, было немало громких дел, о которых никто и никогда не должен был знать. Дронго лично знал генерала Меджидова, возглавившего группу после генерала Гогоберидзе. Но даже он не мог предполагать, что в столь специфической группе, каковой являлась «Октава», вместе с опытными профессионалами могла действовать и молодая женщина. Несколько лет назад генерал Меджидов погиб при невыясненных обстоятельствах рядом со зданием центрального аппарата КГБ. Его сбила неустановленная машина, и у многих друзей и знакомых генерала имелось немало оснований думать о том, что автомобиль-убийца появился не просто так. Но об этом предпочитали не говорить.

И теперь перед Дронго сидела женщина, бывший сотрудник группы «Октава», которая уже давно стала такой же легендой в КГБ, какой был и сам Дронго.

— Вы работали с Кямалом Меджидовым? — спросил он, уточняя.

— Несколько лет, пока его не убили, — кивнула она.

— Как вас зовут?

Она улыбнулась.

— Вам сказать настоящую фамилию или придумать другую?

— Настоящую.

— Елена Львовна Суслова. Подполковник Суслова.

— Вы не родственница бывшего секретаря ЦК?

— Нет, — опять улыбнулась она, — не родственница. Я думала, о нем все уже забыли.

— Вы долго работали в группе «Октава»?

— Достаточно долго, — кивнула она, — только в КГБ обычно говорят не «Октава», а группа «О».

— Да, действительно, я уже забыл, — согласился он, — теперь я примерно представляю, кого именно ко мне прислали.

— А я знаю, с кем буду работать, — парировала она, — вы ведь тот самый Дронго, который сорвал работу нашей разведки в Ницце.

— Теперь я стал печально знаменитым, — пробормотал он, — меня, наверно, скоро обвинят и в том, что я передал документы ПГУ англичанам.

— В этом тоже обвиняют, — улыбнулась Суслова.

— Ничего я им не передавал. Я набил два чемодана старыми французскими газетами и оставил их в номере. А уже ваш бывший сотрудник полковник Савельев продал их за миллион с лишним долларов. Но я не думаю, что из старых газет можно узнать о вашей агентуре в Литве.

— Вы меня почти убедили, — сказала Суслова, — хотя в службе внешней разведки до сих пор считают, что вы невольно помешали ее сотрудникам привезти документы в Москву.

— Не невольно, а сознательно, — возразил Дронго, — мне почему-то стало жаль литовцев. Маленькая страна, которая так хочет что-то построить. Мне показалось важным, чтобы у них появился и свой шанс.

— И вы всегда даете шанс другой стороне?

— Не всегда. Только в тех случаях, когда мои убеждения не расходятся с представлениями о моем долге.

— Надеюсь, в нашем случае они не разойдутся, — пробормотала Суслова. — Меня вытащили сюда специально для работы с вами, посчитав, что я идеальный кандидат в ваши связные.

— Если бы вы не сказали про «Октаву», я бы еще сомневался, но теперь у меня нет никаких возражений.

— И вас устраивает даже мой пол? — улыбнулась она.

— Кажется, я начинаю любить женщин, — пошутил Дронго, — хотя по-прежнему считаю, что в нашем деле лучше иметь дело с мужчинами.

— Мы примерно одного возраста, и ничего удивительного, если мы будем встречаться с вами по вечерам, — сухо сказала Суслова. — Мне приказали быть постоянно рядом с вами. И оказывать вам всяческую помощь. Кроме того, я привезла деньги, которые лежат в черном портфеле. Он стоит в коридоре.

— Это не самое главное, — отмахнулся Дронго, — вот здесь, — он достал из внутреннего кармана пиджака, — список людей, с которыми я должен встретиться. И первая встреча у меня запланирована со вдовой покойного.

Елена взяла список, внимательно изучила его. Потом подняла глаза на Дронго.

— Я не совсем поняла, что значит «его близкие друзья». Вы еще не знаете, кто конкретно вам нужен?

— Конечно, не знаю. Я вообще только вчера узнал о деле, которым буду заниматься. И я пока еще не знаю близких друзей нашего фигуранта. Так что нужно узнать, с кем он близко дружил последние несколько лет. Самые близкие друзья. Мне нужны их фамилии и адреса. Хотя думаю, что уже сейчас могу набросать примерный список людей, которых уже допрашивали следователи. Но мне нужен другой список, проверенный и уточненный. Возможно, что следователей интересовали только люди, которые так или иначе могли помочь расследованию. А мне нужны его близкие друзья независимо от того, где именно они были в момент совершения преступления. Даже если они находились в экспедиции на Северном полюсе. Мне важна не криминальная сторона вопроса, а психологическая. Я должен прочувствовать настроение убитого, его состояние за несколько дней до убийства, за несколько месяцев… Мне нужна динамика его самочувствия, самоощущения.

— Это можно сделать, — кивнула Суслова.

— Но прежде всего — вдова, — напомнил Дронго.

— Вы думаете, она может рассказать вам что-то новое?

— Во всяком случае, нельзя вести расследование, не побеседовав с женой покойного.

— С ней беседовали три раза. Три разных следователя. Вы думаете, она захочет разговаривать в четвертый раз?

— Не уверен. Именно поэтому мне нужна ваша помощь. Необходимо, чтобы она меня приняла и согласилась со мной побеседовать. Совсем не обязательно говорить ей о том, что я четвертый следователь. Или тем более частный эксперт, ведущий расследование. Достаточно, если меня представят как журналиста, собирающего материал про ее покойного мужа. Я еще раз повторяю, что мне важна не криминальная сторона произошедшего, которую уж трижды выжимали из жены убитого Миронова. Мне нужна психологическая канва событий, настроение ее мужа перед убийством. Мне нужны детали, способные восстановить картину его душевных переживаний. Следователей интересует, кто мог убить Миронова и кому он мог помешать. А мне важно, как он обедал в последние дни, как спал, как общался с женой и друзьями. Иногда это говорит гораздо больше о человеке и помогает расследованию гораздо лучше, чем десятки допрошенных свидетелей и очевидцев.

— У вас свои методы расследования, — согласилась женщина, — впрочем, вам действительно виднее. Я узнаю, как выйти на вдову покойного и представить вас журналистом, собирающим материал об Алексее Миронове. К сожалению, она не очень жалует журналистов, написавших о ней слишком много вздорных и неприятных статей.

— Вы неплохо подготовлены, — заметил Дронго. — Очевидно, вы уже достаточно давно занимаетесь делом Миронова.

— Да, — сказала она, — уже давно. Я понимала, что вы догадаетесь. Мы анализировали все материалы по Миронову, появлявшиеся в нашей прессе и на телевидении. Мы считали, что это может помочь в расследовании. Поэтому накопили некоторый материал.

— Ваша группа по-прежнему существует?

— Нет. Она была расформирована сразу после смерти генерала Меджидова.

— Кто еще знает о том, что вы работаете со мной? Кроме генерала Потапова?

— Мне не сообщают таких подробностей, — невозмутимо ответила Суслова.

— Тем не менее вы хотя бы приблизительно знаете или догадываетесь о точном числе людей, задействованных в нашем расследовании?

— Несколько человек, — сказала, чуть подумав, Суслова. — Два-три человека от силы.

— Теперь давайте обговорим, как мы будем с вами встречаться. Приходить каждый раз сюда не совсем правильно.

— У меня есть мобильный телефон. Вы всегда можете найти меня. Он постоянно включен.

Она произнесла номер. Он кивнул.

— Я его уже запомнил. Но меня интересует нештатная ситуация, если вдруг мы лишимся этой связи. Что делать, если я вдруг не смогу вам позвонить или ваш телефон будет все-таки отключен? — спросил он.

— Приехать сюда. Здесь постоянно дежурит кто-то из наших сотрудников. Они будут предупреждены о вас, и если вы здесь появитесь, то сразу свяжутся со мной или с генералом Потаповым.

— Кажется, вы предусмотрели все возможности, — кивнул Дронго, — кроме одной.

— Какой? — она подняла очки. И тут же снова опустила их, несмотря на поздний вечер. Словно она боялась показывать свои глаза посторонним людям.

— Что будет в том случае, если вдруг пропадете не вы, а я?

Она спокойно произнесла:

— Постарайтесь не пропадать. Вас все равно найдут и в этом случае.

— Возможно. Но при одном условии, что я сам захочу исчезнуть. А если этого захочет кто-нибудь другой?

Темные очки снова смотрели на него, и он не видел ее глаз. Она покачала головой.

— И в этом случае тоже. До свидания, — первой поднялась Суслова, — деньги в коридоре, портфель находится рядом с дверью на столике около телефона. Там пятьдесят тысяч долларов.

— Спасибо. Я думаю, этого вполне хватит. Как насчет моей просьбы?

— Постараемся все устроить. Когда вы хотите увидеть вдову Миронова?

— Завтра.

— Мы можем не успеть. Но послезавтра вы ее увидите. До свидания, — еще раз сказала она, выходя из комнаты.

«Странно, — подумал он после ее ухода, — почему она все время носит темные очки? У нее довольно красивые глаза».

Выходя из квартиры, он забрал черный портфель, лежавший на столике. Охранник ничего не сказал, только молча кивнул в знак прощания. Уже на улице Дронго подумал, что она так и не спросила его настоящего имени. Или хотя бы имени, под которым он намерен был существовать ближайшие несколько недель. Его бывшая кличка, казалось, намертво прилипла к нему и теперь вполне заменяла его собственное имя.

На следующее утро она позвонила сама.

— Можете встретиться с нужной вам женщиной, — сухо сообщила она. — Завтра в одиннадцать у нее дома.

— Как мне представиться?

— Вы журналист Эдуард Кузнецов, работающий на итальянский журнал. Ровно в одиннадцать она будет вас ждать. — Суслова положила трубку так быстро, что он не успел ее поблагодарить. Теперь все зависело от первой встречи.

Глава 6

Осколки от разлетевшейся головы Хозяина брызнули в Капустина, и только тогда он сообразил, что снайпер попал не в живого хозяина офиса, а в его зеркальное отражение, разбив большое зеркало, висевшее как раз напротив открытого окна. Павел моментально принял решение. Сказалась все еще сохранившаяся неплохая реакция.

Он рванулся к Хозяину и, пока очумевшие охранники соображали, что именно происходит, сбил его на пол. Через долю секунды вторая пуля просвистела над ними. Снайпер, прятавшийся в соседнем здании, тоже сообразил, что попал в зеркало, и выстрелил второй раз. Ему было труднее осознать факт своего промаха. Чем большим профессионалом он был, тем труднее ему верилось в то, что человек, в которого он стрелял, все еще стоит на ногах, а его разлетевшаяся голова — всего лишь осколки зеркала.

— Закройте окно! — крикнул Капустин, когда третья пуля ударила совсем рядом.

Один из телохранителей рванулся к окну. Но следующая пуля попала ему прямо в живот и отбросила его к стене. Он упал на ковер, неловко согнувшись. В этот момент к окну бесстрашно шагнула молодая женщина, с которой Капустин поднимался в лифте. Она стояла чуть сбоку, и снайпер не мог ее видеть. Женщина резко и решительно, словно всегда этим занималась, захлопнула окно. В приемной наступила тишина.

— Стекла пуленепробиваемые, — почему-то громко сказал второй из телохранителей.

Капустин пошевелился, поднимаясь с пола и освобождая своего невольного пленника. Тот поднялся следом, криво улыбаясь и массируя руку.

— Найдите того, кто стрелял, — шепотом сказал он, — найдите.

Все очумело глядели на него, не двигаясь. Тогда он закричал:

— Быстрее! — И все сразу забегали.

Девушка-секретарь бросилась к телефону. Открывший окно охранник и второй, из сопровождавших Хозяина, бросились к дверям. Хозяин подошел к раненому телохранителю, около которого уже стояла женщина, встречавшая Павла внизу.

— Ему плохо, — негромко сказала она, — кажется, он умирает.

Несчастный хрипел, на его губах появились кровавые пузыри. Павел подошел ближе.

— Врача, скорее врача, — умоляла девушка-секретарь, чуть не плача.

В приемную ворвалось сразу несколько человек, один из которых — массивный мужчина лет шестидесяти — сразу бросился к Хозяину.

— Что здесь случилось?

— В меня стреляли, Константин Гаврилович, — все еще криво усмехаясь, сказал Хозяин, — вон из того здания. Снайпер стрелял в меня, а ваша сраная система безопасности меня не спасла.

Константин Гаврилович был, очевидно, начальником службы безопасности. Он подошел к стене, куда попала пуля, посмотрел на разбитое зеркало. И спросил то, что должен был спросить в первую очередь:

— А кто открыл окно?

Все посмотрели на секретаря. Она все еще держала в руках трубку телефонного аппарата. Заметив устремленные на нее взгляды и услышав вопрос, она затряслась всем телом.

— Кто открыл окно? — повторил Константин Гаврилович, и Хозяин, перепачканный кровью своего телохранителя, выпрямился, яростно глядя на нее. Девушка побледнела. Она пыталась что-то сказать, но не могла вымолвить ни слова.

— Ты? — прошипел Хозяин. — Ты открыла окно?

Капустин вдруг понял, что таким голосом приговаривают людей к смерти. Девушка, очевидно, это тоже поняла. Она открывала рот, пытаясь оправдаться, но ничего не могла сказать. Чем-то она была похожа на рыбу, выброшенную из воды, на красивую рыбу.

Все смотрели на нее. Павел уже хотел вмешаться, когда услышал за своей спиной голос.

— Это не она, — сказала молодая женщина, закрывшая окно. — Окно открыл ваш Михаил.

— Михаил? — повернулся к ней начальник службы безопасности. — А где он сейчас? Почему его здесь нет?

— Он побежал ловить убийцу, — женщина взглянула в окно. — Они вдвоем выбежали сразу после выстрелов.

Начальник службы безопасности взглянул на Хозяина. Очевидно, в его глазах отразилось нечто, если тот снова затрясся.

— Найти его, найти! — закричал, теряя остатки разума и терпения, Хозяин.

Константин Гаврилович кивнул своим людям, трое выбежали из приемной, столкнувшись в дверях с врачами. Хозяин недовольно посмотрел на суету вокруг раненого и кивнул начальнику службы безопасности.

— Найдите Михаила, — приказал он еще раз.

— А вы кто такой? — вдруг спросил Константин Гаврилович у Капустина.

— Как раз тот, кто спас меня. Сделал то, что должны были сделать ваши люди, — презрительно заметил Хозяин и, кивнув Капустину, предложил: — Пойдем ко мне в кабинет.

Перед тем как войти в кабинет, он шагнул к молодой женщине и дотронулся до ее щеки.

— Спасибо, Женя, кажется, я тебе тоже обязан.

Она улыбнулась. Он убрал руку, и у нее на щеке осталась полоска крови. Это была кровь раненого телохранителя. Женщина не испугалась. Она просто вытерла кровь.

Павел вошел в большой кабинет следом за Хозяином. Он уже не поражался размерам кабинета и его внутреннему убранству. Хозяин, не останавливаясь, прошел метров сорок, пока не подошел к стенному шкафу на другом конце кабинета. В шкафу была скрыта дверь в его личные апартаменты. Он открыл ее.

— Заходи, — пригласил он журналиста.

Тот пошел по кабинету, утопая в тяжелых коврах. Хозяин, очевидно, любил восточную роскошь. Личные апартаменты представляли собой шикарную квартиру со спальней, столовой и кухней. Здесь могла бы жить небольшая семья. Они сели в удобные мягкие кресла, и Хозяин достал бутылку коньяку. Разлил янтарную жидкость по рюмкам. Рука его все еще немного дрожала, хотя он и пытался держать себя под контролем.

— Давай выпьем, Паша, — предложил он, — ты сегодня спас мне жизнь. Значит, я твой крестник.

Он залпом осушил свою рюмку. Павел, попробовав коньяк, смачно пощелкал языком. Коньяк был превосходный.

— В армии служил? — спросил Хозяин.

— Да, Александр Юрьевич, — ответил Капустин, впервые называя Хозяина по имени-отчеству.

— Для тебя просто Александр, — отмахнулся тот, — мы теперь как братья. А где служил?

— В Афганистане.

— «Афганец», значит?

— Вообще-то нет, — улыбнулся Капустин. — У нас считается, что всякий, кто побывал в Афганистане, настоящий Рембо, а это все выдумки. Я в тыловой части служил, сначала даже кашеваром был. Ничего героического не делал. Это потом журналисты про меня придумали, что я там героически сражался.

— Я про тебя читал, — вспомнил Александр, — ты что, действительно вообще не воевал?

— Несколько раз под обстрелом был, — признался Капустин, — но вообще я у десантников по кухне был большим специалистом, чем по дракам. А навыки укрываться от обстрелов еще с тех пор сохранились. В Чечне, где я оператором работал, было гораздо опаснее.

— Это понятно, — снова разлил коньяк Александр Юрьевич, — а ты знаешь, зачем я тебя позвал сегодня?

Увидев отрицательный жест собеседника, он усмехнулся.

— Вздрючить тебя хотел, трепку тебе устроить, чтобы ты не задевал солидных людей. У тебя ведь скоро передача идет про одного банкира-кавказца. И говорят, ты там такие паскудные вопросы назадавал, что этому банкиру впору из Москвы уезжать.

— Есть такое, — улыбнулся Капустин. Вторая рюмка была еще вкуснее первой.

— И действительно сильно его задел? — поинтересовался Александр.

— Сильно, — улыбнулся еще раз Капустин, — он там несколько раз подставился. Он ведь еще и с акцентом говорит, поэтому эффект будет сильный. Вы сами увидите, передача получится интересной.

— Значит, передачи не будет, — спокойно сообщил Александр. Он поднялся, подошел к телефону, поднял трубку: — Зина, скажи, чтобы мне привезли новый костюм. И рубашку, и галстук. Пошли мой автомобиль.

Он положил трубку и вернулся к молчаливо сидевшему Капустину, все еще переваривающему сказанное.

— Почему не будет? — все-таки рискнул спросить он.

— Не будет, и все, — криво улыбнулся Александр Юрьевич. Он все еще нервничал, понимая, чем мог окончиться для него сегодняшний день. Но теперь внешне это никак не проявлялось. — Просто я не хочу. Этого вполне достаточно, чтобы вашей передачи не было.

— Вы из-за этого меня вызывали? — нахмурился Капустин.

— Вообще-то да. Сколько ты получаешь за хорошую передачу? Пять тысяч? Десять? Я тебе хотел предложить сто. Тебе не помешают лишние сто тысяч долларов? Или помешают?

— Не помешают, — снова улыбнулся Капустин.

— На этом я собирался закончить с тобой нашу беседу. Но ты умудрился еще и вовремя меня толкнуть, чтобы этот сукин сын в меня не попал.

Капустина поражало спокойствие, с которым он говорил теперь о неудавшемся покушении. Очевидно, Александр держал себя чудовищным усилием воли. Он был сильным человеком и предпочитал выглядеть таким во всех обстоятельствах. И хотя руки его все еще немного дрожали, он был в состоянии вести разговор и даже анализировать случившееся.

— Поэтому, — продолжал Александр, — у меня к тебе есть деловое предложение. Ты мой канал на телевидении знаешь? Мы его сейчас расширяем, будем конкурировать с другими. Постараемся вырваться в лидеры, поэтому я твою передачу собираюсь купить.

— Как это купить? — не понял Капустин.

— Переманить к себе, — пояснил Хозяин, — чтобы ты работал на нашем канале. Со всеми своими ребятами. А заодно хочу, чтобы ты с этого момента был и нашим продюсером. Зарплата французского президента тебя устроит? Или ты хочешь зарплату американского президента?

— А сколько они получают? — деловито спросил Капустин.

— Молодец, — засмеялся Александр Юрьевич. — Французский — семь тысяч долларов в месяц, а американский в два раза больше.

— Мне больше нравится зарплата американских телеведущих, — сразу нашелся, что ответить, Капустин.

— Мы пока еще до этого не дошли, — заметил Александр Юрьевич, — но, дай срок, и до такой зарплаты дорастем. И еще будем к себе американцев переманивать. Не веришь?

— Верю, верю, — засмеялся Капустин.

В апартаменты вошел начальник службы безопасности. По его мрачному лицу было ясно, что открывшего окно телохранителя они не нашли.

— Прошляпили? — мрачно спросил Хозяин.

— Ушел, сукин сын, — выдохнул Константин Гаврилович. На его широком мясистом лице отразилась сложная гамма чувств. От ненависти до раздражения. — Убежал. Даже куртку свою оставил. Понял, что мы его искать будем.

— Домой к нему людей послали?

— И к его подружке тоже… — Константин Гаврилович покачал головой. — Узнать бы, кто заказал этому сукину сыну открыть окно.

— Я вспомнил, — вдруг сказал Павел, — как раз за минуту до вашего прихода кто-то позвонил по внутреннему телефону, и он, положив трубку, пошел открывать окно. Он знал, что вы поднимаетесь в этот момент к себе в кабинет.

Хозяин, сжав губы, посмотрел на начальника службы безопасности. Тот шумно задышал, хмуро взглянув на журналиста. Очевидно, его больше устроило бы, если бы Павел сообщил эту информацию ему наедине.

— Я же вам говорил, что у вас настоящий бардак! — гневно крикнул Александр. — Значит, кроме Михаила, у нас в здании еще кому-то заплатили. Я могу узнать, наконец, кто именно платит моим людям? И кто хотел сегодня убить меня?

— Мы все выясним, — сурово заверил его начальник службы безопасности. — Я подключу наших знакомых из ФСБ. И найду Михаила. Живого или мертвого.

— Лучше живого, — процедил Хозяин. — Живого, чтобы я его сам допросил. Мне он нужен живым.

Начальник службы безопасности, понимая, что в таком состоянии лучше не спорить, вышел. Александр Юрьевич проводил его долгим тяжелым взглядом, а потом с проклятием бросил дорогую хрустальную рюмку в дверь. Рюмка упала на ковер не разбившись, только расплескав остатки коньяка.

— В общем, согласен или нет? — нервно спросил Хозяин. — Будешь работать у меня?

Похоже, у него начали сдавать нервы. Реально существующий заговор против него, заговор, в котором принимали участие сотрудники его охраны, потряс Александра Юрьевича больше, чем пуля снайпера. На размышления у Павла не оставалось ни секунды. Впрочем, от подобного предложения отказываться не имело никакого смысла. Это был подарок судьбы.

— Я согласен, — быстро сказал Павел, понимая, что теперь его жизнь круто изменится.

— Ну вот и отлично, — кивнул Александр Юрьевич. — Детали обговоришь с Женей. Она у меня пресс-секретарь и помощник. И не вздумай к ней приставать. Я вообще не люблю, когда пристают к моим сотрудницам.

— Понял.

Хозяин подошел к телефону, поднял трубку.

— Оформи приказом. С завтрашнего дня продюсером нашего канала назначается журналист Павел Капустин. Да, он. Оклад указывать не нужно. Он будет получать гонорары. Это уже мое дело. Позвоните в рекламный отдел. Пусть сообщат в наши газеты, чтобы они соответственно оформили эту новость. Все, как обычно. Перспективный молодой человек, бывший воин-интернационалист, известный журналист и так далее. Ты меня понял. Позвони редактору нашей газеты, пусть сделают с Капустиным большое интервью.

Он положил трубку, повернулся к Павлу.

— Теперь уходи. Сам видишь, сейчас не до тебя. Можешь уже завтра выходить к нам на работу. Подойди к Якову Абрамовичу. Он у нас ведает рекламой. Этот человек может все подать гениально. Уже через несколько дней о тебе будут писать все московские газеты, одобряя мой выбор.

Павел поднялся, поставил рюмку на столик. Такая оперативность просто поражала. Александр Юрьевич принадлежал к тому типу людей, которые не любят терять времени на лишние разговоры. Да и время подобных людей было слишком дорого. По самым скромным подсчетам, он обладал состоянием в несколько сот миллионов долларов. И это не считая целой информационной империи, которую он контролировал.

В тот момент, когда Капустин выходил из апартаментов, дверь открылась и в комнату еще раз вошел Константин Гаврилович.

— Приехали из прокуратуры и ФСБ, — мрачно сообщил он, — они хотят видеть вас.

— Откуда они узнали? — окончательно разозлился Александр Юрьевич.

— Врачи сообщили. Николай умер в машине, — пожал плечами Константин Гаврилович.

— Я должен был оказаться на его месте, — помрачнел Александр Юрьевич и, уже не задумываясь, приказал: — Позови Якова Абрамовича. Если о сегодняшнем покушении узнают журналисты, я лично удавлю того, кто выдаст эту информацию, — пообещал он.

Павел понял, что ему лучше уйти. Он снова пересек огромный кабинет, вышел в приемную, где уже было много людей. Увидев Женю, он кивнул ей.

— Кажется, мы будем работать вместе, — сообщил он молодой женщине.

Она равнодушно скользнула по нему взглядом и отвернулась. Похоже, эта новость ее совершенно не удивила. Она просто на нее не отреагировала.

Глава 7

Он подъехал к нужному ему дому ровно в десять часов утра. По натуре своей Дронго был ярко выраженной совой и любил поспать именно утром, ибо ложился очень поздно. Но сегодня необходимо было приехать сюда раньше, еще до встречи со вдовой убитого, для того, чтобы осмотреть место происшествия.

Ночью он заехал к Владимиру Владимировичу и снова просмотрел копии уголовного дела, особенно протоколы допросов вдовы покойного и его близких друзей. Обладая фотографической памятью и умением читать сверху вниз, он довольно быстро просмотрел все материалы, отобрав самое важное. Среди груды словесного мусора всегда попадались зерна истины, и он умел их замечать.

Дом, где раньше жил Алексей Миронов, находился в центре города на проспекте Мира. Он был огромным, со своей собственной историей, уже насчитывающей несколько десятилетий. Миронов переехал сюда за несколько месяцев до своей смерти и именно здесь, в подъезде этого дома, и был убит.

Вдова убитого срочно продала квартиру, чтобы никогда больше не видеть подъезда, в котором произошло это страшное для нее событие. И переехала на Трифоновскую улицу, в другой дом, чтобы не проходить каждый день через тот страшный подъезд, про который было уже столько написано и который иногда снился ей в кошмарных снах.

Кире Леонидовне шел тридцать шестой год. Она была довольно известным дизайнером и успела состояться к тому времени, когда вышла замуж за Алексея Миронова. У нее была семнадцатилетняя дочь от первого мужа.

Осмотрев дом на проспекте Мира и даже войдя в подъезд, где это случилось, Дронго довольно долго стоял на лестнице, словно надеясь увидеть то, что не увидели побывавшие здесь до него сотни журналистов и десятки сотрудников правоохранительных органов. Это был обычный подъезд с широкими лестницами, грязноватый, какими бывают старые московские подъезды, но не замусоренный благодаря кодированной системе на дверях. Раньше таких дверей здесь не было, это Дронго знал из материалов дела. Они появились только после смерти Алексея Миронова.

Он дождался, когда к дверям подойдет строгая мама с ребенком, и, стоя у другого подъезда, заметил, какие она нажимает цифры кода.

Откуда убийца знал точное время прибытия журналиста? У него ведь был наверняка ненормированный рабочий день. И, наконец, как долго убийца простоял в подъезде, ведь дом многоэтажный и здесь часто входили и выходили люди? Странно, что следователи не обратили внимание на такие вопросы. Или не хотели обращать? Он тоже пока не знал точного ответа на эти вопросы.

Еще раз осмотрев подъезд, он вышел из дома и, остановив такси, поехал на Трифоновскую улицу. Нужный ему дом он нашел сразу. В подъезде был установлен домофон, он вызвал хозяйку, и дверь щелкнула, открываясь. Дверь самой квартиры ему открыла миловидная девушка лет двадцати пяти, очевидно, помогавшая хозяйке.

В просторной, чуть вычурной гостиной играла приглушенная музыка, по стене скользили блики от вертящегося разноцветного шара, заменявшего люстру. В двух больших аквариумах, светящихся изнутри, мелькали маленькие золотистые рыбки. У хозяйки дома были свои причуды и свои пристрастия. Она появилась из другой комнаты в белом широком платье. Волосы собраны в тугой узел, на лице ни следа косметики. Она села на диван, поджав под себя ноги. И лишь затем, показав на стоявшее рядом кресло, сказала:

— Садитесь. — Это были первые слова, которые она произнесла.

Он сел в кресло, глядя на женщину. Внешне она была спокойна, если не считать лихорадочного блеска темных глаз.

— Что вам нужно? — Она даже не спросила, откуда он пришел.

— Я работаю на итальянский журнал, — сказал Дронго, — вас должны были предупредить. Моя фамилия Кузнецов. Мне хотелось бы поговорить с вами об Алексее Миронове.

Нечто похожее на интерес мелькнуло в ее глазах, или ему показалось? Она спросила:

— Что именно вы хотите узнать?

— Мне хотелось бы написать очерк о вашем погибшем муже. Коллеги считают, что он был лучшим телевизионным журналистом. Простите, что я говорю в прошедшем времени.

— Ничего, я уже привыкла, — махнула она ладонью. Именно ладонью, а не рукой.

Вошедшая девушка поставила на столик рядом с ним чашечку кофе, изящную сахарницу с красиво упакованными кусочками сахара и фарфоровую тарелочку с печеньем. Даже не спрашивая ни о чем гостя, она просто расставила все это на столике и молча исчезла.

— Мне хочется узнать о нем побольше. Его пристрастия, его привычки, его любимые газеты и журналы, — продолжал Дронго, — мне хочется, чтобы вы просто рассказали о нем. Ничего конкретного, просто общий рассказ.

— И ваш журнал удовлетворит такой рассказ? — с чуть заметной иронией спросила она.

— Это уже зависит от моего профессионализма, — улыбнулся он в ответ, — но в любом случае я покажу сначала статью вам, чтобы вы могли высказать свое мнение.

— Спасибо. Так что именно вас интересует? Вы хотите, чтобы я начала свой рассказ со дня его рождения?

— Нет, вполне достаточно, если вы расскажете мне о нескольких последних днях его жизни. О его привычках и его настроении в последние дни, о его увлечениях и планах.

Она молчала, словно вспоминая все, что не успела рассказать следователям или дотошным журналистам. Потом негромко сказала:

— В последние перед смертью дни он много работал, словно предчувствовал, что все так закончится. У него были огромные планы, разве сейчас можно все вспомнить. Он любил жизнь. Ему казалось, что он будет жить вечно.

— У него было много друзей?

— Да, конечно. Очень много. И после его смерти они все время приходили к нам домой, еще туда, в старую квартиру, на проспект Мира. А теперь ходят сюда…

— Я знаю, что его коллег допрашивали следователи. Но мне интересны не те, кто непосредственно с ним работал и мог оказаться полезным для расследования. Мне интересен круг его друзей, круг интеллектуального общения, вы меня понимаете?

— Конечно. Следователи таскали тогда в прокуратуру и в ФСБ всех его знакомых и незнакомых людей. Но такой круг у него был. Туда входили немногие избранные. Иногда он и меня допускал в этот круг.

— Я могу узнать, кто именно входил в его «интеллектуальный круг»?

Она чуть усмехнулась. Или ему показалось? Нечто неуловимое мелькало в их разговоре, какой-то третий смысл, постичь который ему так и не удавалось. Все казалось зыбким, неустойчивым, словно дизайн этой комнаты был продуман с таким расчетом, чтобы сбить с толку любого гостя, не давая ему твердой опоры.

— У нас часто бывали его друзья, — сказала она, чуть помедлив.

— Это я понимаю. Меня интересует, кто именно был его самым близким другом. Кто мог рассказать о нем гораздо больше, чем сухие протоколы допросов, свидетельства знакомых или романтические пассажи в духе сентиментальных воспоминаний. Простите меня, но мне говорили, что он был сильным мужчиной, лидером, настоящим вожаком. Мне нужно показать как раз эти качества его натуры.

Он понимал, что именно его нервировало. Ее глаза. Они были чуть насмешливые, внимательно следившие за ним и за его словами, словно она заранее знала, что он будет выпытывать подробности о ее погибшем муже, задавать вопросы, на которые она наверняка не ответит со всей правдой. Или она так относилась ко всем журналистам, назойливо вторгающимся в ее частную жизнь?

Дронго и сам не знал, откуда появлялось у него это ощущение проникновения в психологию своего собеседника, словно он обладал некой особой чувствительностью, позволяющей ему тоньше и глубже понимать людей, чем это дано обычному человеку. Может быть, это и было то самое шестое чувство, не раз выручавшее его в трудные моменты жизни и позволявшее так безошибочно разрешать самые сложные проблемы.

— Вас интересуют его друзья или его качества лидера? — уточнила она.

Он вдруг понял, что обязан сломать навязанную ею игру, перевернуть этот зыбкий мир и разрушить ее спокойствие неожиданным, шокирующим вопросом:

— Меня больше интересуете вы.

— В каком смысле? — удивленно подняла она на него свои большие глаза.

— Вы его не любили? — Это был полувопрос, но и полуутверждение. Она почувствовала это и вспыхнула от неожиданности. Сильно покраснела.

— Вам не кажется, что после подобных вопросов мы должны с вами расстаться? — гневно спросила женщина.

— Не кажется. Это моя профессия — задавать неприятные вопросы. Как и профессия вашего бывшего мужа. Я просто задал вопрос, на который вы мне пока не ответили.

— Уходите, — шевельнулась она, — я больше не буду с вами разговаривать.

Он продолжал сидеть в кресле, глядя ей в глаза. Предсказуемость реакции всегда поражает. Это означает, что тебе удалось понять собеседника еще до того, как он понял тебя. Но предсказуемость ее реакции его поражала. Получалось, что он на верном пути.

— Я не журналист, — вдруг сказал Дронго, увидев, как она вздрогнула, — вернее, я не совсем журналист. Я веду самостоятельное расследование причин смерти вашего мужа. И мне кажется, что я смогу выявить истинных виновников трагедии. Если вы мне поможете.

— Кто вы? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Проводящий частное расследование независимый эксперт. — Он тоже смотрел ей в глаза, ожидая реакции.

— И вы надеетесь, что вам удастся добиться большего, чем правоохранительным органам? — Теперь она смотрела на него с любопытством. Но гнева уже не было.

— Во всяком случае, мне легче это сделать. Я не связан никакими сроками и никакими официальными лицами. На меня никто не давит.

— Вы хотите сказать, что на прежних следователей «давили»?

— Я хочу сказать, что им могли не разрешать активно проводить различные мероприятия по выявлению действительно виновных лиц.

Она задумалась. Потом медленно спросила:

— Что вам нужно?

— Чтобы вы рассказали о его последнем дне. Он был расстроен?

— Нет, скорее весел. Но я видела его только утром. А домой он вернулся поздно вечером. Я услышала крики и выглянула за дверь. На лестничной клетке толпился народ, и я долго не могла поверить в то, что случилось. Извините меня. — Она взяла со столика пачку сигарет. Достала сигарету, щелкнула зажигалкой.

— Вы не замечали ничего необычного?

— Меня об этом спрашивали тысячу раз. Конечно, ничего не замечала. Да он бы ничего и не сказал. Это сейчас я понимаю, что он был достаточно скрытным человеком. По прошествии времени все кажется несколько другим.

— Вы были женаты несколько лет. Вы ведь были его второй женой?

— Это тоже имеет отношение к вашему расследованию? — Она потушила сигарету в пепельнице, качнувшись в сторону столика, стоявшего рядом с диваном. И снова обрела прежнее равновесие, застыв в позе Будды.

— Наверно, нет. Но чисто по-человечески мне интересно, когда вы поняли, что он был достаточно скрытным. Через месяц? Через год? Только сейчас?

Она снова замолчала, метнув в него испытывающий взгляд. Потом очень тихо произнесла:

— Вы опасный человек, Кузнецов. У вас очень скользкие и опасные вопросы. Вы все время балансируете на грани хамства и недозволенного любопытства. Но я отвечу и на этот вопрос. Так мне стало казаться только недавно, спустя почти два года после смерти Алексея. У вас есть еще вопросы?

Теперь она действительно переживала. Но он обязан был довести этот разговор до логического конца, выяснить те моменты, которые его волновали. Поэтому он задал следующий вопрос:

— Кто входил в его «ближний круг»? По самым скромным подсчетам, у него было несколько тысяч знакомых, товарищей, приятелей и так далее.

— Мы пытались как-то оградить наших друзей, — заметила женщина, — но всех, кто был близок с Алексеем, вызывали к следователям. Всех без исключения. Я не могу вспомнить человека, до которого бы не добрались сотрудники прокуратуры или ФСБ.

— И тем не менее у него наверняка были среди этих друзей такие, с которыми он был особенно близок, — настаивал Дронго.

— Вам действительно это интересно? — спросила она.

— Иначе я не стал бы вас беспокоить.

— Из самых близких друзей я могу назвать Сережу Монастырева и Аркадия Глинштейна. Но он обычно фигурирует под другой фамилией. Я ее точно не помню. Он пишет свои репортажи под разными фамилиями. Они не очень часто приходили к нам, но я знала, что эти двое были его самыми близкими друзьями. Однако они не имеют никакого отношения к убийству. У обоих абсолютное алиби. И оба слишком сильно переживали, чтобы вы могли их подозревать.

— Вы меня не поняли, — возразил Дронго, — я хочу познакомиться с его друзьями, узнать о нем немного больше, чем обычно пишут в газетах. Я совсем не подозреваю его друзей. Преступление было слишком грязным и слишком громким, чтобы его мог совершить кто-то из обычных журналистов или критиков, составлявших «ближний круг» Алексея.

— Я не понимаю, почему я все еще беседую с вами и не выгоняю вас, — вдруг сказала она, — по-моему, вы перешли все допустимые границы. Сначала меня обманули, сказав, что вы журналист. Потом выяснилось, что вы проводите какое-то частное расследование. И, наконец, во все время нашего разговора вы позволяли себе довольно наглые вопросы. Вам не кажется, что этого вполне достаточно, чтобы мы наконец прекратили нашу затянувшуюся беседу?

— Кажется, — кивнул он, глядя ей в глаза, — только ответьте на мой последний вопрос.

Она молчала, словно ожидая, что именно он скажет.

— Кто, по-вашему, мог быть заказчиком этого убийства? Вы лично никого не подозреваете?

Она не шевельнулась. Просто подняла голову и спокойно сказала:

— Уходите.

Он понял, что больше ничего не стоит спрашивать. Эта была та черта, переступать которую он уже не имел права. Он просто кивнул женщине на прощание и поднялся, направляясь к выходу. Уже у двери он обернулся и сказал:

— Извините меня. Я не хотел вас обидеть, Кира Леонидовна.

Она не прореагировала и на эти слова. Женщина еще минут двадцать сидела на диване в привычной для себя позе, глядя перед собой. Затем она встала, босиком прошла по ковру, подошла к телефону, взяла трубку и медленно набрала номер. Едва закончив набор, она дала отбой. Затем, немного подумав, снова набрала номер и на этот раз подождала, пока на другом конце поднимут трубку. И сказала всего два слова:

— Он приходил.

Глава 8

Скрыть покушение на Александра Юрьевича не удалось. Он был слишком известным человеком, и выстрелы снайпера прогремели на всю Москву. Несмотря на все усилия трех центральных газет, которые контролировал Александр Юрьевич, не раздувать особенно эту историю, о покушении написали буквально все газеты и сообщили все телеканалы.

Оживленные комментарии сводились к тому, что в Москве началась настоящая война за информационное пространство, еще не закончившаяся переделом собственности. Каждый из трех центральных каналов, ОРТ, РТВ и НТВ, контролировался мощной финансовой группой. Еще два канала пытались приблизиться к ним по своему значению. Это были каналы ТВ-6 и СТВ, которые мощно теснили конкурентов. Особенно СТВ, контролируемый Александром Юрьевичем и проводивший агрессивную кампанию по вытеснению конкурентов и переманиванию лучших программ других каналов.

В штабе Хозяина работали неплохие специалисты по «раскручиванию». Уже на следующий день все газеты дружно обсуждали переход Павла Капустина с первого канала на канал СТВ и его назначение продюсером этого канала. Александр Юрьевич переманил к себе одного из лучших телеведущих конкурирующего канала, объявив этим настоящую войну другим каналам. После шока, вызванного покушением на столь известного человека, каким был Александр Юрьевич, новость о назначении Капустина быстро стала главной сенсацией недели, вытесняя неудачное покушение на Хозяина акционерной компании «Квант», которая была основой богатства Александра Юрьевича.

На следующее утро Павел приехал в уже знакомый офис. На этот раз охранники пропустили его гораздо быстрее, очевидно, уже зная о его вчерашнем подвиге. У лифта его ждала Женя. Они поднялись на этот раз на второй этаж, и она отвела его в конец коридора.

— Кроме кабинета на студии, у вас будет свой кабинет здесь, в офисе, — деловито сообщила она, открывая дверь.

Павел вошел следом за ней. Девушка-секретарь, сидевшая за столом, испуганно вскочила. Ей было лет двадцать, не больше. Она была совсем девочкой, длинноногой и симпатичной. Павел подумал, что в будущем можно будет «потренировать» девочку. Женя прошла дальше, открывая следующую дверь. Это, собственно, и был кабинет Капустина. Солидно и уютно. Строгие стулья, матовая поверхность больших роскошных столов, стеллажи, все было на месте. Женя показала на кресло.

— Теперь это ваше место. Потом ваш секретарь объяснит вам систему связи. Вот тот телефон — прямой, соединяющий вас с Александром Юрьевичем. А теперь поедем на нашу студию. — Она подошла к микрофону и, нажав кнопку селектора, громко сказала: — Ира, вызови нам, пожалуйста, автомобиль Павла Николаевича.

Потом обернулась и сухо сообщила:

— У вас будет персональный автомобиль с водителем. Машину и водителя оплачивает компания «Квант», в штате которой вы будете числиться советником.

Он понимающе кивнул. Она вышла из кабинета, не сказав больше ни слова. Он тоже молча последовал за ней, на прощание подмигнув своему секретарю. Девушка улыбнулась, и он почувствовал себя гораздо лучше. Женя вызывала у него острые приступы комплекса неполноценности. Они пошли по коридору, возвращаясь к лифтам, навстречу им попался Константин Гаврилович. Очевидно, его кабинет тоже был на этом этаже.

— Привет спасителю, — шутливо сказал он, — осваиваешься? Ну и правильно делаешь. Ты, оказывается, у нас ветеран войны, Афаганистан прошел. Может, плюнешь на это телевидение и пойдешь ко мне заместителем? Ну, шучу, шучу.

Капустин сухо кивнул начальнику службы безопасности. Ему с самого начала не понравился тон Константина Гавриловича, словно приветствующего главного шута при дворе короля. Входя с Женей в лифт, он подумал, что еще успеет поругаться с начальником службы безопасности.

— Мы могли бы спуститься пешком, — сказал он.

Она даже не ответила на его предложение. И первой вышла из лифта, когда тот опустился не на первый этаж, как думал Капустин, а сразу на уровень гаража, где находилась служебная машина нового руководителя канала СТВ. Женя села в машину на заднее сиденье, а Капустин, уже решивший было сесть рядом с ней, вдруг изменил свое решение и, обойдя автомобиль, сел на переднее сиденье «Пежо» рядом с водителем. Тот удивленно оглянулся на своего нового хозяина, но ничего не сказал. Сидевшая позади Капустина пресс-секретарь неслышно усмехнулась, но тоже обошлась без комментариев.

В студии канала СТВ царила обычная сутолока и беспорядок, характерные для любой телекомпании в любой точке земного шара. Компания была небольшая, но мобильная и уже имевшая несколько своих студий. Женя провела Капустина в большой кабинет бывшего директора СТВ — Косенко Максима Сергеевича. Он встретил их на пороге. Это был пожилой человек лет пятидесяти пяти, очень известный журналист, работавший раньше на том самом канале, где и Капустин. Он был среднего роста, с заметным выпирающим брюшком. Седые волосы были всегда взлохмачены, а все его костюмы обладали удивительным свойством казаться мятыми и старыми, даже если он надевал их первый раз в жизни. Увидев Павла, он печально улыбнулся.

— Здравствуй, Павел, я всегда верил в твое будущее.

— Добрый день, Максим Сергеевич, — вежливо поздоровался Капустин, первым протягивая руку. Бывший директор крепко пожал ее, украдкой взглянув на Женю.

— Все-таки пришла по мою душу, — сказал он молодой женщине. Та ничего не сказала, усаживаясь за стол. В приемной у Максима Сергеевича сидела пожилая женщина, которая казалась таким же реликтом, как и он сам. Павел подумал, что и сюда нужно взять молодую девочку, чтобы она успевала выполнять все его поручения. Павел не стал садиться за стол директора, а устроился рядом с Женей.

— Сдадите все дела Павлу Николаевичу, — бесцветным голосом сказала Женя.

Она была одета в темно-серый костюм, и ее очень короткая юбка позволяла видеть немного полноватые, но стройные ноги. Павел подумал, что напрасно Александр Юрьевич запрещает ухаживать за своим пресс-секретарем. Ему, провинциалу, всегда нравились именно такие женщины — сильные и уверенные в себе, с подтянутыми фигурами и умными лицами. От девочек-провинциалок он ничего не получал, да и ничего не хотел, быстро пресытившись легкими победами над провинциальными студентками, влюбленными в известного телеведущего. А вот такие женщины попадались редко. И он уже научился ценить и понимать девиз французов, утверждавших, что женщина похожа на вино, чем старше, тем лучше. Теперь ему уже не нравились зеленые девочки, теперь он старался покорять сердца вот таких, какой была Женя. Но это не очень-то удавалось.

— Все-таки добилась своего, — беззлобно сказал Максим Сергеевич. — А меня куда отправляете?

— Вы же знаете, что Александр Юрьевич предложит вам должность заместителя главного редактора в нашей газете «Двадцать первый век», — сказала Женя, — по-моему, вы все уже обговаривали.

— Только без тебя, — кивнул Косенко, — а у нас ведь ты все решаешь. Кого и куда поставить.

— Сколько времени вам нужно, чтобы сдать свои дела Капустину? — спросила Женя, проигнорировав выпад Косенко.

Капустин, сидевший рядом с ней, невольно еще раз посмотрел на ее ноги. Как странно, что у такой умной женщины такие красивые ноги. Обычно подобные сочетания почти не встречаются, подумал он.

— Один день, — мрачно ответил Максим Сергеевич. — Павел профессиональный журналист, оператором работал, на телевидении уже не первый год. Как-нибудь справится.

— Значит, договорились, — она поднялась со стула, — сдадите дела и приедете к нам в офис. Мы будем вас ждать.

— Зайти прямо к тебе или сначала к Якову Абрамовичу? — спросил Косенко.

— Как вам угодно. А вы, Павел Николаевич, — посмотрела наконец она на Капустина, — когда закончите все свои дела, позвоните Якову Абрамовичу. Он должен сюда приехать и поговорить с вами.

— Будет давать указания, — хмыкнул Косенко.

— Он объяснит вам политику нашего канала, — спокойно заметила Женя. — До свидания.

Она вышла, даже не взглянув на Косенко. Очевидно, его грубости ее не трогали. Когда дверь за ней закрылась, Косенко покачал головой.

— Вот стерва… Ты ее опасайся. Она у нас главный «шептун». Знаешь, что это такое?

— Нет, — улыбнулся Капустин.

— Еще узнаешь. Здесь везде свои «шептуны». Хозяин хочет знать все и обо всех. В общем, пойдем со мной, я тебе все покажу. А эту дамочку лучше не раздражай. Я несколько раз с ней крупно поспорил, и теперь ты у меня принимаешь дела, а не я у тебя. Это правда, что ты спас Александра Юрьевича от убийцы?

— Неправда, — отрезал Капустин. Он почувствовал, что Хозяину не понравится, если он будет болтать об этом на каждом углу.

— Ну-ну, — кивнул Косенко, — как знаешь. Значит, не ты его спасал?

Он встал и пошел к дверям, уже не оборачиваясь и не ожидая Капустина. На осмотр всего комплекса и объяснения Косенко ушло около двух часов. Затем они снова вернулись в кабинет, где пожилая женщина-секретарь уже приготовила для них крепкий кофе.

— В общем, не маленький и во всем сам разберешься, — сказал Косенко, — а на прощание я тебе дам три совета. Хочешь, прими их, а не хочешь, не принимай. Совет первый — не высовывайся. Ты теперь продюсер канала, его директор. Не обязательно тебе мелькать каждый раз на телеэкране. Ты уж лучше сразу выбери, что тебе больше нравится. Твои выступления или твоя работа. У нас ведь не любят очень популярных. Совет второй — определи, что для тебя главное. Если совесть, то поступай всегда по совести. Если деньги, то по ситуации, чтобы всегда быть в прибыли. Если что-то другое, то по обстоятельствам. В общем, определи приоритеты и не меняй их в ходе игры. Иначе не сможешь продержаться, сразу вылетишь отсюда.

Он замолчал. Потом, отпив кофе, негромко сказал:

— И, наконец, совет третий. Ты теперь не просто Павел Капустин. И не просто популярный ведущий или продюсер канала СТВ. Ты теперь человек команды Александра Юрьевича. Значит, должен играть в команде. Нельзя во время игры симулировать рвение, а самому помогать другой команде забивать гол в собственные ворота. Так не бывает. Симулянта быстро вычислят. Раз вышел на поле в составе команды, должен играть изо всех сил. И только за свою команду. Ты меня понял?

— Кажется, да. Но я и собираюсь играть за команду Александра Юрьевича.

— Ничего ты не понял, — махнул рукой Косенко, — но советы мои все равно запомни. И не спорь с этой Женей. Она у нас главный кадровик. Яков Абрамович только озвучивает ее мысли. Они начинали с Хозяином еще тогда, когда ничего не было. Ни «Кванта», ни СТВ, ни газет и журналов, ничего. Поэтому он ей верит больше всех. Будь с ней очень осторожен. Она все замечает и ничего не забывает.

— Хорошо, — улыбнулся Павел, — вчера я попытался к ней приставать. Надеюсь, это она тоже запомнит.

— У вас в голове только бабы, — улыбнулся Максим Сергеевич. — Впрочем, молодость — это прекрасно. Я сам иногда жалею, что нынешнее время пришлось на мою старость. Если бы я был молодым, какие дикие проекты я мог бы еще осуществить. Но, видно, уж не судьба.

Он тяжело поднялся, пошел к сейфу, открыл ключом железную дверцу, достал несколько документов, рассовал их по карманам. Потом подозвал к себе Капустина. Показал на несколько пачек долларов, лежавших в сейфе:

— Здесь сорок тысяч долларов. Так сказать, НЗ. На всякий случай. Пиши расписку, что ты их у меня принял.

— Какие сорок тысяч? Откуда? Для чего?

— Пиши расписку, — повторил Косенко, — потом тебе расскажут, для чего они нужны. Здесь многие вещи проходят за наличный расчет, минуя кассу и бухгалтеров. Теперь ты сам будешь и кассиром, и бухгалтером.

— Откуда эти деньги? — нахмурился Капустин.

— Не будь дурачком, Павел. Ты ведь давно на телевидении. Или ты думаешь, что за рекламу платят только на счет компании. А кто будет платить тогда налоги? И какие налоги в таком случае нужно платить? Считай деньги и пиши расписку. Теперь ты у нас будешь отвечать за все.

— Я не знаю, откуда эти деньги, и ничего писать не буду, — твердо сказал Капустин.

— Не хочешь и не надо, — вдруг неожиданно легко согласился Максим Сергеевич, — ты только их пересчитай, и все. А я поеду и расскажу, что передал деньги тебе.

— Кому расскажешь?

— Кому надо, тому и расскажу. Теперь у тебя будет двойная бухгалтерия. Одна по документам, другая по твоему сейфу. И совмещать их нельзя ни в коем случае. Это разные статьи дохода. И не смотри на меня такими большими глазами. Ты ведь все прекрасно понимаешь. У нас на первом канале тоже все берут деньги за любую передачу. Иначе не получается.

Павел вздохнул. Он теперь понял наконец, что именно это за деньги. И, не прикасаясь к ним, повернулся к Косенко:

— Какую расписку вам дать?

Когда расписка была написана и он отдал ее Косенко, тот, сунув в карман бумажку, с удовлетворением сказал:

— Я думал, ты не захочешь писать. Ну ничего, все равно расписка не попадет в чужие руки. Спасибо тебе, Павел, и до свидания.

Он крепко пожал руку своему преемнику и, уже выходя из комнаты, добавил, чуть улыбнувшись:

— А насчет спасения я ведь все знаю. Там моя племянница работает у Александра Юрьевича. Зиной зовут. Она мне все и рассказала. Ну, будь здоров.

Он вышел из комнаты, оставив Павла наедине с открытой дверцей сейфа, где виднелись тугие пачки долларов.

Глава 9

Вечером Дронго подъехал к дому, где жил Сергей Монастырев. Дом стоял на Татарской улице. Это был старый московский дом, построенный еще до бума пятидесятых годов. Первое, что бросалось в глаза на улице, так это объявление, протянувшееся через всю улицу, сообщающее о продаже невероятного пентхауса в два этажа. Дронго представил, как должна была раздражать подобная реклама пенсионеров, не получавших месяцами пенсии.

Он вошел в дом и, верный своей привычке, поднялся на восьмой этаж, не вызывая лифта. На нужном ему этаже на дверях не было табличек с номерами квартир, и поэтому он позвонил в находившуюся слева от лестницы дверь. Через минуту там послышался испуганный старческий голос:

— Что вам нужно?

— Я ищу квартиру Монастырева, — громко сказал Дронго, — вы не знаете, где он живет?

— Ничего не знаю и вам дверь не открою, — сказала глуховатая старушка, отходя от двери.

Он понял, что звонить еще раз бесполезно, и позвонил во вторую квартиру. Здесь никто не ответил. Он позвонил еще раз, но за дверью по-прежнему царила тишина. Чувствуя, что его визит срывается, он с досады позвонил в третью квартиру. За дверью послышались шаги, и на пороге возник длинный, словно кривая оглобля, чуть сутулый, с маленьким, абсолютно гладким черепом человек. Он был в красной рубашке и в джинсах. Открыв дверь, он удивленно смотрел на Дронго. У его ног застыла кошка.

— Кто вам нужен? — спросил хозяин квартиры.

— Я ищу квартиру Монастыревых, — объяснил Дронго.

— А почему вы говорите обо мне во множественном числе? — поинтересовался Монастырев. — Я еще не женат. И в квартире живу один, если не считать Мурки.

— Извините, я вас не узнал. Вы Сергей Монастырев?

— Кажется, да. А кто вы такой, позвольте узнать?

— Я приехал от Киры Леонидовны.

— От Кирочки, — встрепенулся Монастырев, ногой отодвигая кошку, — заходите, пожалуйста.

Дронго зашел в квартиру. В нос ударил довольно сильный и неприятный запах. Монастырев извиняясь пробормотал:

— Я пытаюсь что-то приготовить. Вы не пробовали мясо по-бургундски?

— Кажется, вы жарите голландский сыр, — засмеялся Дронго. — Я очень люблю мясо по-бургундски, но, по-моему, вы его готовите не совсем правильно. Или продукты не совсем свежие.

— Скорее второе, — смутился Монастырев, — сыр был старый и засохший, а мясо, по-моему, пыталась стащить Мурка. У меня не работает холодильник, и мясо лежало на балконе. Вы думаете, оно испортилось? Вообще-то сейчас довольно теплая погода. Вы проходите в комнату, а я сейчас выключу газ, чтобы мясо не подгорело.

Дронго прошел в комнату. Квартира Монастырева состояла из двух комнат и длинного коридора с небольшой кухней и совмещенным санузлом. Одного взгляда на кавардак, творившийся в квартире Монастырева, хватало, чтобы понять: здесь живет убежденный холостяк, не обремененный присутствием женщин. На полу стояли картины, подаренные художниками, среди которых встречались достаточно известные имена. Неплохая мебель, купленная, очевидно, несколько лет назад, была покрыта пылью, а журнальный столик поцарапан и прожжен сразу в нескольких местах.

Монастырев появился в комнате вместе с кошкой, которая по-прежнему вертелась у его ног. Он довольно бесцеремонно оттолкнул ее и сел в кресло, приглашая в другое своего гостя.

— У меня нет ничего выпить, — развел руками Монастырев, — хотя нет, осталось пиво. Вы хотите пива? Я держу его в ванной, чтобы оно немного остудилось.

— Нет, спасибо, не хочу.

— Так зачем вас прислала Кирочка? Наверно, из-за картины Гладилина? Ну я же обещал ей, что продам эту картину, пусть она не беспокоится.

— Нет, нет, совсем не из-за картины. Она просто представила вас как одного из самых близких друзей покойного Алексея Миронова.

— Лешки… Конечно, он был моим другом, — кивнул Монастырев, поправляя очки. Потом вдруг испытующе посмотрел на грузную фигуру Дронго, на его широкие плечи, развитый торс и уточнил: — Вы, очевидно, из милиции?

— Почему — очевидно?

— Бедным Лешкой интересуются только представители нашей доблестной милиции и журналисты. Но для вторых он уже не интересен. Прошло два года после его смерти, и они забыли о нем, как это бывает обычно. А вот милиция и прокуратура не забывают. Иногда даже делают вид, что все еще ищут убийц Алексея.

— Вы не очень любите милицию, — усмехнулся Дронго.

— А за что вас любить? У моей соседки и ее мужа был старенький «жигуль» пятой модели. Он такой старый, что на него даже мухи садиться не решаются, боятся, что он развалится под ними. Несколько дней назад они поехали в аэропорт «Шереметьево», провожали сына. И что вы думаете? Когда вернулись на стоянку, то увидели, что кто-то успел похозяйничать в машине, украв единственную ценность — магнитофон с вложенной в него кассетой. Вырвали с корнем. Им не магнитофона было жалко, а кассеты. Там были записаны голоса их внуков, которые теперь вместе с сыном живут в другом государстве, в Средней Азии. А они остались здесь. И сын со своей семьей не может к ним приехать погостить. Он и на эту поездку собирал деньги три года. И подарил родителям на память кассету с записью голосов их внуков. Вор, конечно, кассету выбросит, зачем она ему. А милиция нахально заявила, что найти воров в Москве сейчас невозможно. Еще сказали, чтобы мои соседи радовались тому, что у них такая старая машина. Говорят, в Москве сейчас нельзя ездить на новом автомобиле. Воруют в первую же ночь покупки. Уводят даже с охраняемых стоянок и из гаражей. А вы хотите, чтобы вас еще любили?

— Я не из милиции, — улыбнулся Дронго.

— Пардон. Все сказанное относится и к прокуратуре. Чиновников я не люблю еще больше. С милиции взять нечего. Там все дуболомы, а у вас в прокуратуре хотя бы университеты и институты кончают. И для чего? Чтобы потом людей мучить.

— Это ко мне тоже не относится. Я не из прокуратуры.

— Неужели вы из ФСБ?

— Нет, я просто частный эксперт, который собирает некоторые материалы о покойном Алексее Миронове, вашем друге.

— И Кира дала вам мой адрес? — с удивлением спросил Монастырев.

— Она сказала, что вы и Аркадий были самыми близкими друзьями покойного. А адрес я нашел сам.

— Вообще-то правильно. Мы очень дружили. Странно, что она так сказала.

— Почему странно?

— Посмотрите вокруг, — засмеялся Монастырев, обводя рукой окружающее пространство и царивший в нем хаос, — как вы считаете — может приличная женщина пустить обладателя такой квартиры к себе в дом? Мы редко ходили к Миронову. Кирочка изумительная женщина, но она слишком хорошая хозяйка и достаточно известный дизайнер, чтобы долго терпеть в своей квартире такие грязные пятна, как мы с Аркадием.

— Она вас не любила?

— Упаси Господь, просто она считала, что мы не совсем соответствуем тому имиджу, который она пыталась «напялить» на Алексея. Он ведь был очень хорошим журналистом, настоящим мастером своего дела. Мы вместе начинали несколько лет назад. Но ей всегда казалось, что наша дружба — это нечто неосязаемое. Мы не были ни дипломатами, ни министрами, ни советниками, ни даже миллионерами. Нас нельзя было пригласить на великосветский коктейль или в какое-нибудь иностранное посольство на прием. Мы были людьми без определенных занятий. Поэтому она не очень нас жаловала, но, как умный человек, понимала, что Алексею нужно иногда пообщаться с нами для души, а не для показухи. Вы не обращали внимания, что очень часто друзей выбирают для показухи? И чем выше человек, тем выше у него должны быть друзья. Хотя на самом деле это такая глупость. Если ты президент, то у тебя должен быть друг не король соседней страны или премьер другого государства, а слесарь с соседней улицы, с которым ты вместе учился в школе. Вот тогда ты действительно Человек, независимый человек. Но президенты предпочитают королей, премьеры любят канцлеров, министры — послов, а журналисты — всю эту великосветскую свору, без которой они уже не могут. Но Алексей был не такой. Он мог надеть смокинг и поехать к послу на прием. А мог напялить куртку и отправиться с нами на пикник, чтобы нализаться до такой степени, когда мы уже не знали, куда делись его куртка или мои очки.

— Вы были близкими друзьями?

— В этом смысле да. Мы были его настоящими друзьями. Знаете, ведь Аркаша так плакал на его похоронах, как будто потерял брата. Да и я тоже всплакнул. Все-таки Леша был потрясающим человеком. А зачем вам все это нужно? Хотите выпустить книгу с громким названием «Кто убил Алексея Миронова»? И покопаться в его грязном белье? Или будете рассказывать о его большом жизненном пути, множа ту слащавую мерзость, которая так часто встречается на наших книжных прилавках?

— Нет, мне просто хочется понять — какой он был человек. А понять человека — это постичь сокровенный смысл его поступков. Так говорили древние.

— Это верно. Но для чего вам все это нужно?

Кошка попыталась влезть на колени Монастырева, и тот не стал ее прогонять. Она улеглась в привычно блаженной позе, замерев от восторга, когда рука хозяина начала поглаживать ей спину.

— А разве вам не интересно знать, кто именно его убил?

— Нет, — вдруг сказал Монастырев, — совсем не интересно. В первые месяцы после его смерти я, как и все, горел праведным гневом, считая, что прокуроры и следователи довольно быстро найдут организаторов и исполнителей убийства. По телевидению несколько раз передавали, что дело поручено лучшим специалистам и находится под контролем самого Президента. И чем все это кончилось? Пшик, и ничего. Просто выпустили пар, исписали тонны бумаги, поплакали на могиле Миронова и все. Все. Никаких результатов за два года. Мы просто все перегорели за это время. Сейчас нам уже ничего не надо. Леша давно лежит в земле, он успокоился, его оттуда не вернешь. А мы остались здесь, и нам нужно здесь жить. Жить со всеми мерзостями, которые нас окружают, со всеми нашими недостатками. Какая разница, какой именно подлец отдал приказ о смерти Леши? Миронову мы не поможем, на подлеца все равно не выйдем. А если даже и выйдем на него каким-нибудь чудом, то дотронуться до этого подлеца и пальцем не посмеем. Ведь ясно, что приказ об убийстве отдавался на очень высоком уровне. На таком уровне, где могут контролировать и ход следствия, и показания свидетелей. А раз так, то не нужно себя обманывать. Мы никогда и ничего не узнаем.

— Вы пессимист, — заметил Дронго.

— Я как раз оптимист. Я надеюсь, что организатор убийства рано или поздно все равно захмелеет от собственной безнаказанности. Я надеюсь, что этот человек будет наглеть еще больше. Раз ему удалось убийство такого журналиста, то он на этом не остановится. А это и будет началом его конца. За Лешу Миронова ему все равно ничего не сделают. Но когда он снова захочет нарушить правила игры и заденет чьи-то интересы, вот тогда ему оторвут яйца, и мы ничего все равно не узнаем. Но оторвут обязательно, и в этом смысле я оптимист. Может, вы все-таки хотите пива?

— А кто, по-вашему, мог хотеть его смерти?

— Вы хотите знать мою точку зрения? Тысячи людей. Те, кому он перешел дорогу. Те, кого он раздражал своим талантом. Те, кто не мог простить ему удачи. Он был удачлив во всем. В делах, в работе, с женщинами. А этого обычно не прощают. Но убили его, конечно, не завистники. Завистники бывают обычно людьми мелкими и пакостными. В этом смысле я с Пушкиным вполне согласен. Если бы Сальери был только завистником, он бы никогда не смог убить Моцарта. Просто не хватило бы духу. Он бы воровал его ноты, пакостил на репетициях, рассказывал бы о нем всевозможные сплетни и гадости. Но у Пушкина Сальери убивает Моцарта. И он показывает нам такого Сальери. Талантливого музыканта, осознающего гений Моцарта и оттого еще более страшного. Сальери не просто завистник. Он воплощение зла. Только сильный человек может замахнуться на гения. Я не знаю, какими были Дантес или Мартынов, но, судя по всему, не совсем теми дурачками, которыми их потом сделала наша либеральная пресса. Наверняка это были сильные люди.

— Я читал о Сальери, что он не совершал никакого убийства, — заметил Дронго, — все это выдумки писателей и поэтов.

— В каждом вымысле есть доля правды, — резонно заметил Монастырев, — поэтому в завистника я не верю. И в женщину не верю. У него было много женщин, это правда. Но сейчас из-за бабы не убивают, просто времена не те. Власти у него особенной не было. Значит, только одна причина — деньги. Убивают всегда из-за больших денег. Это знают и прокуроры, и следователи, и журналисты, и мы с вами. Остается только прикинуть, кому мог перейти дорогу Миронов со своими планами реорганизации телевизионного канала. И фамилий будет не так много. Три-четыре, может, пять, не больше. Разве трудно вычислить после этого убийцу? Но если такую элементарную вещь понимает даже такой дилетант, как я, почему это не делают те, кто обязан искать убийц? Значит, они этого просто не хотят. Или не могут. Или могут, но им не дают. В любом случае ответ будет неприятным.

— И вы можете назвать эти фамилии?

Монастырев перестал гладить кошку, осторожно поставил ее на пол. Потом выпрямился и сказал:

— Конечно, нет. Кому надо, тот знает. А кто не знает, тот и не должен знать. Я ведь понимаю, что мне просто отрежут язык, если я начну болтать о подобном у нас на телевидении. Только в отличие от Леши Миронова мне не устроят пышных похорон. И Президент не возьмет под личный контроль расследование моего убийства. И похоронят меня где-нибудь за городом. И никто про меня даже не вспомнит. Вот разве что Мурка, — он наклонился и снова почесал кошку, потом продолжал: — Хотя все равно ничего не меняется, берет он его под свой контроль или не берет. Главное, что все знают, кто убийца. Все понимают. И все молчат. Это правила игры. Раньше играли в партию, когда все знали, что все решает секретарь райкома, но предпочитали играть в голосование, выборность, отчетность и тому подобную дребедень. А сейчас все знают, кто убийца и кому было выгодно убийство Миронова, но все предпочитают молчать. Это новые правила игры. Раньше ты рисковал партийным билетом, сейчас собственной жизнью. Подумайте, что страшнее.

— Вы ничего не хотите мне рассказать?

— Не хочу. Я не верю.

— Мне?

— И вам тоже. После смерти Алексея я не верю никому и ничему в этом государстве. Мы живем в бандитском государстве, у которого свои законы и свои правила. А наше телевидение всего лишь зеркало этого государства. Помните пословицу «на зеркало нече пенять, коли…»? А у нас не просто кривая рожа. У нас отвратительная ухмылка вампиров, кровососов, вурдалаков. Которых вы никогда не увидите на нашем телевидении. Зеркало не показывает вампиров, оно отражает все, не показывая оборотней. Это старая легенда, согласно которой в зеркале вампиры не отражаются. Поэтому мы видим каждый день по нашему телевидению только несчастные жертвы, только укушенных ими людей, только их кровь. А сами вампиры в зеркале не отражаются. Это невозможно. Иначе придется разбить зеркало и заказать новое.

— Я подумаю над вашими словами, — строго сказал Дронго.

— Подумайте. И примите мой совет, бросьте вы заниматься этим делом. Я был другом Миронова, я любил его. Но сегодня я вам говорю — бросьте вы все это дело. Не нужно геройствовать. Вы все равно ничего не добьетесь. В лучшем случае вы просто будете биться головой о стенку, в худшем — вашего трупа никогда и нигде не найдут. Какой из вариантов вас устраивает больше?

— Ни один. Я найду убийцу, — твердо пообещал Дронго.

— В таком случае желаю вам удачи, — иронически хмыкнул Монастырев, — оказывается, в нашей стране есть еще люди, желающие поиграть в героев. В любом случае желаю вам успеха и прошу на меня не рассчитывать.

— Это я уже понял, — кивнул Дронго. — Мне кажется, что вы не совсем правы. Если каждый будет вести себя как страус, пряча голову в песок, то рано или поздно нас всех просто перестреляют. По-моему, гораздо рациональнее все-таки сражаться, даже не имея шансов на успех. Сто даже проигранных сражений — это уже сто затраченных усилий ваших врагов. Значит, они становятся в сто раз слабее, каждый раз преодолевая известное сопротивление. Вам не кажется, что так будет правильнее?

Монастырев молчал. Дронго поднялся, кивнул хозяину квартиры и показал на невключенный телевизор.

— Своей позицией вы только помогаете вампирам оставаться невидимыми. Я вспомнил интересную историю, которую услышал в Дании. Во время второй мировой войны фашистская Германия оккупировала маленькую Данию, и обосновавшиеся в Копенгагене оккупанты издали приказ, согласно которому все евреи должны были с определенного числа нашить на одежду звезды Давида, чтобы отличаться от обычных граждан. Так вот, в назначенный день первым с такой звездой появился король Дании. А за ним все остальные горожане. И фашисты вынуждены были отступить. Вам не кажется, что иногда следует поступать по-королевски?

И не дожидаясь ответа на свой вопрос, он пошел к двери. Когда за ним захлопнулась дверь, Монастырев вздрогнул. Кошка жалобно мяукнула, и он задумчиво посмотрел на нее.

Глава 10

Работа на телевидении отнимала все время Павла. Теперь он по-настоящему понял, что значит руководить большим коллективом, ежеминутно отвечая за все, что происходит в эфире на его канале. Сильной стороной канала СТВ считались музыкальные передачи, которые вели популярные молодые композиторы, и программы из соседних государств, особенно из стран СНГ, где работали бывшие корреспонденты советского телевидения, с удовольствием передававшие свои материалы для Москвы и готовившие действительно профессиональные передачи.

Через несколько дней должна была бы пойти передача о банкире-кавказце, которую Павел готовил еще на прежнем канале. Он сидел над этой программой всю ночь, пытаясь изменить ее направленность, сделать ее менее острой, менее задиристой. Но ничего не получалось. Банкир слишком сильно подставлялся, а он слишком часто задавал провокационные вопросы. К пяти часам утрам он понял, что ничего не сумеет изменить. И тогда он принял конкретное решение.

— Снимаем передачу, — сказал он своему помощнику.

Толстый Слава, которого он забрал с собой на новую работу, с ужасом уставился на своего патрона.

— Как снимаем? — испуганно прошептал он. — Снимаем вашу передачу?

— Снимаем, — сурово подтвердил Капустин, — мне она не нравится. И вообще, перестань задавать дурацкие вопросы. Теперь ты будешь отвечать за эту передачу. И вообще будешь директором этой передачи. Понял?

— Понял, — все еще ничего не понимая, пробормотал Слава.

— А теперь снимай передачу. И сотри весь материал, — приказал Капустин, — чтобы ничего не осталось.

На следующий день после этого «ночного бдения» его вызвал к себе Александр Юрьевич. Он сидел в своем кабинете в темном костюме и в шелковом галстуке. В отличие от других очень богатых людей в Москве, почему-то полюбивших итальянцев Версаче и Валентино, Александр Юрьевич отдавал предпочтение американцам, одеваясь в костюмы Кельвина Кляйна, и носил строгие американские галстуки в полоску. Вот и теперь он принял руководителя своего телеканала, одетый в темный строгий костюм. На галстуке сверкала элегантная заколка.

— Осваиваешься? — спросил Александр Юрьевич, когда Павел сел в глубокое кресло, предназначенное для почетных гостей.

— Стараюсь, — вздохнул Павел, — проблем еще много.

— У кого их нет, — улыбнулся Александр Юрьевич. — Говорят, ты вчера до утра сидел в монтажной. Что-нибудь интересное монтировали?

— Нет, — насторожился Павел. Откуда шеф мог узнать о его работе в монтажной? Неужели кто-то из сторожей настучал? — Нет, просто монтировали разные передачи, — сказал он.

— А вот это уже нехорошо, — покачал головой Александр Юрьевич, — врать не нужно. Я ведь легко могу узнать, что именно ты делал. А если будешь врать, начну подозревать, что ты работаешь и на другие каналы.

— Учту, — буркнул покрасневший Капустин.

— Это правильно. Учти и никогда мне не ври. Так что ты вчера делал в монтажной?

— Свою передачу монтировал, — признался Павел.

— Какую передачу?

— Про банкира, — выдавил Капустин.

— Про кого? — повысил голос Александр Юрьевич.

— Про банкира, — чуть громче пробормотал Капустин.

— Ты все-таки решил показать эту передачу, — нахмурился Хозяин.

— Я профессиональный журналист, — попытался оправдаться Павел, — думал, что смогу изменить передачу так, чтобы она вам понравилась.

— Но я ведь запретил, — настаивал Александр Юрьевич.

Павел молчал. Крыть было нечем.

— Ладно, — сказал Хозяин, поняв, что тот ничего не скажет, — и когда будешь показывать передачу?

— Не буду вообще, — буркнул Капустин, — не получается передача.

— Вот видишь, — поучительно сказал Александр Юрьевич, — не нужно было тебе упрямствовать.

Он помолчал, потом спросил:

— Знаешь, зачем я тебя позвал?

— Нет.

— Сообщения о покушении на меня стали снова муссировать. Нужно придумать какую-нибудь сенсацию, чтобы сбить эту тему. Какую-нибудь новость, которая закроет нашу тему.

— Какую новость?

— Это уже твое дело. Посоветуйся с Женей или с Яковом Абрамовичем. Что угодно можете придумать. Про летающих слонов или про беременных крокодилов. Мне все равно.

— Крокодилы, кажется, откладывают яйца, — вспомнил Капустин.

— Тем более интересно. Придумайте что хотите, но закройте мою тему. Чтобы никто не вспоминал о покушении. Мне лишняя слава не нужна. Ты меня понял?

— Понял.

— А теперь иди. И никогда больше мне не ври. Иначе я перестану тебе верить, а это очень плохо. Нельзя работать с человеком, которому ты перестаешь доверять.

Павел вышел из кабинета. После его ухода в кабинет вошли Константин Гаврилович и Женя. Хозяин встретил их мрачным взглядом.

— Ну, что у вас новенького? Опять какие-нибудь дурные вести принесли?

— В трех газетах написали про покушение. В «Известиях» готовится аналитическая статья про группу «Квант», — сухо сообщила Женя.

— И что ты хочешь делать?

— Яков Абрамович предлагает купить журналиста. За десять тысяч долларов статью могут снять.

— Не слишком ли дорого?

— Статья неприятная. Я читала гранки. Там написано о наших связях с энергетическим комплексом. Могут быть определенные неприятности.

— А журналист согласится?

— Яков Абрамович обещал его уломать.

— Хорошо. Что еще?

— По телевизору готовят передачу про нас. Будут рассказывать про покушение. На РТВ.

— Кто готовит?

— Малышев.

— Опять этот сукин сын. Вечно он вылезает со своими передачами. Узнайте, кто ему платит.

— Узнавали. Никто не платит. Он просто ненормальный, работает только на себя. Два раза отказывался от крупных сумм. Однажды его грузины чуть не убили, когда он делал репортаж про скупщиков угнанных автомобилей.

— И что ты предлагаешь?

— Не знаю.

Он посмотрел на Константина Гавриловича. Тот шумно задышал и пожал плечами.

— Нужно попытаться купить его еще раз, — посоветовал начальник службы безопасности.

— А если не выйдет? — поинтересовался Александр Юрьевич.

— Тогда будем решать, — неопределенно сказал Константин Гаврилович.

— Хорошо. Мне лишняя огласка не нужна. Не узнали еще, кто заказывал мое убийство?

— Пытаемся, — вздохнул начальник службы безопасности, — но, похоже, работал профессиональный киллер. Никаких следов нет.

— Найдите Михаила, — жестко сказал Александр Юрьевич, — найдите этого сукина сына хоть из-под земли. Я ему доверял свою жизнь, жизнь моей семьи. А он меня предал. И узнайте наконец, с кем именно он говорил по внутреннему телефону. В этот момент я вошел в здание. Значит, звонил кто-то из стоявших внизу. Узнайте, кто именно. Мне не нужны предатели в собственной компании.

— Узнаем, — пообещал Константин Гаврилович, — все узнаем. Я уже просил ребят в ФСБ узнать обо всем. Через Вихрова на них вышли.

— Я уже троих к себе взял. И твоего Вихрова тоже. А никакого результата, — зло сказал Александр Юрьевич, — непонятно только, на кой хрен я им столько денег плачу.

Его собеседник понимал, о чем говорит Хозяин. Сейчас, когда сотрудники правоохранительных органов получали ничтожные зарплаты и пенсии, из ФСБ и МВД уходили лучшие профессионалы. Уходили в коммерческие структуры. Однако в последние годы этот уход был поставлен на коммерческую основу. Один из уходивших сотрудников становился как бы делегатом целой группы. Оставшиеся в ФСБ или МВД его товарищи всячески помогали и прикрывали его, создавая своеобразную «артель» специалистов-профессионалов. А ушедший в коммерческую структуру офицер получал деньги, часть которых передавалась его товарищам, продолжающим с ним сотрудничать. Майор Вихров был таким «делегатом» из отдела экономических преступлений ФСБ, посланным в компанию «Квант». Он получал деньги не только на себя, но и на оставшихся в ФСБ своих коллег, которые помогали ему исполнять его новые обязанности.

— Мы его найдем, — твердо сказал Константин Гаврилович, — самое главное, что он раньше работал в МВД. Значит, он знает правила игры и не пойдет к тем, кто заказывал ему это убийство.

— Почему не пойдет? — не понял Александр Юрьевич.

— Если убийство сорвалось, то всех, кто был к нему причастен, обычно убирают, — пояснил Константин Гаврилович, — и тем более такого важного свидетеля, как Михаил. Его уберут сразу, если только он попытается на них выйти. Он ведь бывший сотрудник милиции, знает такие вещи не хуже нас. Поэтому он сейчас прячется не столько от нас, сколько от них. Они ищут его куда более интенсивно, чем мы. Им ведь нужно убрать важного свидетеля до того, как он заговорит.

— А мы, значит, не ищем? — сделал вывод Хозяин.

— Конечно, ищем. Я же говорю, что Вихров лично занимается им. Мы его найдем. Живого или мертвого, но найдем.

— На кой черт мне нужен мертвый?! — закричал Александр Юрьевич. — Кому нужен его вонючий труп? Мне нужен живой, слышите меня, живой!

Его собеседник кивнул головой. Он не впервые видел, как приходил в ярость Хозяин, и поэтому спокойно относился к таким приступам.

— Мы послали людей даже в Харьков. Там у Михаила живет двоюродная сестра. Если он появится там, мы сразу узнаем. Я думаю, мы его найдем.

— Ладно, — махнул рукой Александр Юрьевич, — спасибо. И не забудьте о том, о чем я вас просил. Капустин уже работает у нас. Может, пуля снайпера специально попала в зеркало, а его подставили к нам нарочно. Я должен все знать. Мне нужна полная информация по этому человеку.

— Мы сейчас все готовим. Через три дня я дам вам полную информацию, — доложил Константин Гаврилович, — самую полную. С момента его рождения и до сегодняшнего дня.

— Хорошо, — согласился Александр Юрьевич. — Я буду ждать.

Когда Константин Гаврилович ушел, он поднялся и, пройдя в свои личные апартаменты, лег на диван. Его пресс-секретарь прошла следом за ним. Она подошла к нему и спросила:

— Дать тебе воды?

— Нет, — устало сказал он, — иди лучше ко мне.

Она подошла к нему, села на диван рядом с ним. Он положил руку ей на колено.

— Устал я от всего этого, — пожаловался Александр Юрьевич, — непонятно, кто и когда тебя ударит. В любой момент можно ждать выстрела в спину.

Она молчала, зная, что в таких случаях ему нужно просто выговориться.

— Узнать бы, кто именно нанял этого снайпера, — сказал он, закрывая глаза. — Если бы только узнать.

Его рука сжала ее колено, но она сидела спокойно, словно ничего не происходило. Его правая рука пошла наверх, чуть поднимая юбку, скользнула по животу, еще выше. Он торопливо, слегка дрожащей рукой начал расстегивать пуговицы на ее жилете. Она молчала, зная, что за этим последует. Он расстегнул жилет, потом потянул к себе, пытаясь сорвать с нее блузку. Она чуть отстранилась, и он удивленно посмотрел на нее.

— Нет, — сказала она.

— Что нет? — Ему показалось, что он ослышался.

— Не нужно, — она отстранилась еще больше, и он поднял голову, не понимая, что именно происходит.

Они были знакомы много лет, еще тогда, когда он был простым кандидатом наук, а она аспиранткой. Они вместе создавали компанию, вместе делили все тяготы нового дела. И даже не заметили, как стали близки друг другу. Она была не просто его любовницей, вернее, она не была его любовницей в том смысле, в каком стало применяться это слово в конце двадцатого века. Она была его Другом. Его доверенным лицом и исповедником. Он мог доверить ей любую тайну. У каждого мужчины есть этот комплекс, словно он до сих пор еще мальчик, доверяющий свои тайны матери. Но не каждому везет так, как повезло Александру Юрьевичу, имевшему своего «исповедника» в лице Евгении Турчаниновой.

И их близость была не простыми отношениями мужчины и женщины, а формой выражения доверия мужчины к женщине, перед которой он мог быть и слабым, и доверчивым, и растерянным одновременно. И теперь, когда она от него отстранилась, он удивленно поднял голову, не понимая, что происходит.

— Сегодня нельзя, — улыбнулась она, — ты ведь понимаешь.

Он засмеялся. Действительно, все так просто. Прижав к себе женщину, он вдыхал аромат ее волос, прижимая ее к себе все сильнее и сильнее. Потом все-таки начал снимать с нее одежду, целуя ее плечи. Она улыбнулась в ответ и левой рукой дотронулась до его ремня, расстегивая пряжку. В конце концов любящая женщина всегда может сделать так, чтобы мужчина почувствовал себя мужчиной при любых обстоятельствах.

Через двадцать минут она отправилась принимать душ, а он все еще лежал на диване, когда раздался телефонный звонок. Он повернул голову, но не стал поднимать трубку. Это был звонок его секретаря Зины. Но ведь та знала, что его нельзя тревожить, когда он остается с Женей наедине.

Телефон продолжал звонить не переставая. Он нахмурился, поднимаясь с дивана. Значит, опять случилось нечто непредвиденное. Телефон продолжал трезвонить. Он подошел к аппарату, поднял трубку.

— Что случилось? — рявкнул он, намереваясь выругать Зину, которая осмелилась потревожить его, несмотря на строгий запрет.

— Это я, — торопливо сказал Константин Гаврилович, — звоню из приемной. Зина не пускает меня, говорит, что вы отдыхаете.

— Что случилось? — На этот раз он действительно испугался. Начальник службы безопасности не стал бы так настойчиво звонить по пустякам.

— Мы его нашли, — победно сообщил Константин Гаврилович.

— Кого нашли? — не понял он.

— Михаила. Он в Харькове, у своей сестры. Наши ребята уже вылетели туда. Мы доставим его через Ростов, предупредим заранее пограничников и таможню. Завтра он будет у нас.

Глава 11

В этот день Дронго должен был встретиться с Аркадием Глинштейном. Но, даже не позавтракав, он снова отправился к Владимиру Владимировичу, чтобы еще раз перечитать показания Монастырева. Они занимали примерно двадцать страниц. Очевидно, следователю нравилась разговорчивость критика. Но ничего конкретного Сергей Монастырев следователям не сказал. Только общие рассуждения о телевидении, о его негативной роли в обществе.

На все конкретные вопросы Монастырев не давал прямого ответа, словно боялся чего-то более страшного, чем следователи прокуратуры. В день убийства он был на работе, задержавшись до восьми на телевидении, а затем отправился на дискотеку в «Золотой шар», где его видели сотни свидетелей. Прочитав эти строки, Дронго невольно улыбнулся. Дотошные следователи отрабатывали все версии, считая, что необходимо проверить, где были друзья Миронова в момент его смерти. Если бы мотивом убийства была обычная месть или зависть, подобное усердие могло бы показаться разумным. Но и сам Дронго, и беседовавший с ним вчера Монастырев справедливо считали, что главным мотивом преступления могли быть только очень большие деньги. Да и сами следователи, похоже, больше склонялись к этой версии, отрабатывая другие лишь для порядка и понимая, что у них все равно не будет возможности раскрыть преступление.

В двенадцать часов дня Дронго, покинув квартиру Владимира Владимировича, позвонил Аркадию с улицы, предварительно отъехав на два квартала. Он знал, что Глинштейн поднимается довольно поздно, и рассчитывал застать его дома. Трубку подняла жена Аркадия, любезно сообщившая, что муж все еще спит. Через час он продолжал спать. И только в два часа дня Дронго наконец услышал в телефонной трубке раскатистый голос Аркадия.

— Я вас слушаю.

— Добрый день, — любезно поздоровался Дронго, — я звонил к вам сегодня два раза. Мне нужно с вами поговорить.

— Кто говорит?

— Моя фамилия Кузнецов. Я журналист, пишу о покойном Алексее Миронове. Его вдова Кира Леонидовна рекомендовала мне обратиться к вам.

— Она рекомендовала? — не поверил Глинштейн. — Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Кузнецов. Я приехал из Санкт-Петербурга, — вдохновенно врал Дронго, — мне нужно с вами встретиться.

— Опять хотите написать гадости про Алексея? — мрачно поинтересовался Глинштейн. — Оставили бы уж покойника, не тревожили бы его прах.

— Вы меня не поняли. Я пишу о нем книгу.

— Знаю я вашу книгу. В последние месяцы только гадости о нем и пишут. Скоро вообще начнут писать, что он был мафиози и убили его вполне заслуженно.

— Ничего подобного я не пишу. Моя цель рассказать людям о талантливом журналисте Миронове.

— Как же вы можете рассказать, если ничего о нем не знаете? Ладно, так и быть. Приезжайте на телевидение в пять часов вечера. У вас есть пропуск?

— Нет, конечно.

— Я вам закажу.

— Не нужно, — быстро сказал Дронго, вспомнив, что у него нет документов на имя Кузнецова, — давайте лучше встретимся в другом месте. В каком-нибудь ресторане.

— Вы такой богатый? — хмыкнул Аркадий. — Это интересно. Сколько вы получаете у себя в Санкт-Петербурге? Кстати, вы не сказали, из какой вы газеты.

— Я представитель итальянского журнала в России, — быстро сориентировался Дронго.

— Ну тогда деньги у вас точно есть. Давайте ресторан. Только скажите, какой.

— Где-нибудь в центре. Вы знаете Петровский пассаж?

— Конечно. Самое дорогое место в Москве.

— На третьем этаже есть итальянский ресторан «Бельфиори». Давайте встретимся там.

— Когда?

— В пять часов. В это время там мало посетителей.

— Хорошо, — немного удивленно согласился Глинштейн. — Неплохо живете вы у себя в Питере, если можете позволить себе посещать такие рестораны. Я точно приду.

— Договорились.

Он положил трубку. Теперь у него еще оставалось время, чтобы встретиться с Еленой Сусловой и обговорить с ней некоторые детали. Он позвонил ей на мобильный телефон, попросив приехать на Фрунзенскую набережную. Через двадцать минут она подъехала на белой «девятке». Елена сама сидела за рулем. Он сел в машину, и она мягко отъехала. Суслова была в своих неизменных темных очках. Только на этот раз на ней были светлые брюки и большой разноцветный пуловер, словно она собиралась выехать на пикник, куда-нибудь на природу.

— Что-нибудь случилось? — спросила Суслова.

— Я беседовал с Кирой Леонидовной и Сергеем Монастыревым, — сообщил Дронго, — и меня не покидает ощущение, что оба знают гораздо больше, чем говорили на допросах следователям и в разговоре со мной.

— Монастырев известный болтун, — сообщила Суслова, глядя перед собой, — он охотно рассуждает на темы добра и зла. Но ничего конкретного знать не может. Мы отрабатывали и эту версию.

— Не совсем. Конечно, он не знает точно, кто нанял убийцу для Алексея Миронова. Но он наверняка знает, кто может за этим стоять. Монастырев здраво рассуждает, считая, что таких заказчиков не может быть больше трех-четырех человек. И их легко вычислить. Древние юристы говорили: «Кому выгодно?» Ищи всегда того, кому выгодно это преступление.

— А доказательства? — Она остановила машину у светофора и чуть повернула голову. — Нам нужны не голые рассуждения литератора Монастырева, а конкретные факты, доказывающие вину того или другого лица.

— А я думал, вы хотите расследовать убийство, — пробормотал Дронго.

— Что вы хотите этим сказать? — Она снова повернулась к нему, но загорелся зеленый свет, и она занялась машиной.

— Вам, очевидно, нужно использовать это убийство в своих политических целях, — сказал Дронго. — Впрочем, я с самого начала подозревал, что дело нечисто.

— Какая разница, для чего. Вы получаете свой гонорар за розыск действительного убийцы, а не за разговоры с литературными критиками. Согласитесь, что его рассуждения носят общий характер. Он может говорить все что угодно. А нам нужны более конкретные факты и доказательства.

— Это я понимаю, — кивнул Дронго, — но все-таки напрасно вы считаете Монастырева только болтуном. В его некоторых соображениях есть доля истины. А что касается Киры Леонидовны, то она, по-моему, вообще была осведомлена о цели и характере моего визита.

На этот раз Суслова повернулась к нему всем корпусом. Она притормозила у тротуара. Сняла очки. Долго испытующе смотрела на Дронго, потом спросила:

— Как это понимать?

— Как вам удобно. Я просто рассказываю о своих наблюдениях. По-моему, она знала о моем грядущем визите к ней. Причем не только от вас.

— С чего вы взяли?

— Она странно вела себя, все время ускользая от моих вопросов. Тогда я сообщил ей, что являюсь экспертом, который хочет провести самостоятельное расследование.

— Она вас выгнала?

— Нет. Наоборот, после этого говорила даже чуточку откровеннее.

— Она вас не выгнала? — снова переспросила удивленная Суслова.

— В этом-то как раз все и дело. Мало того, она не выгнала меня даже тогда, когда я спросил ее, почему она не любила своего покойного мужа.

Суслова задумалась. Она не могла не верить сидящему рядом с ней аналитику. Но и поверить не могла. Суслова немного растерялась. Она не знала, что сказать Дронго.

— Вы всегда так разговариваете с женщинами? — спросила наконец Суслова, снова надевая очки и отворачиваясь.

— Только тогда, когда нужно, — он усмехнулся, и она поняла наконец, что он не шутит.

— Вы считаете, что ее информировали о вашем приходе? Думаете, утечка информации исходит от нас? — уточнила Суслова.

— Не обязательно. Она в начале разговора еще не была точно уверена. Я не думаю, что ей сообщил кто-то из вашего окружения. Скорее наоборот, ей не сказали точно, что это будет Кузнецов. Ее просто предупредили, что рано или поздно рядом с ней появится человек, который начнет задавать неприятные вопросы. То есть ее сознательно готовили к такой встрече. В этом я убежден.

— Кто готовил?

— Вы думаете, я знаю ответы на все вопросы? Но о том, что может появиться такой человек, который ведет свое расследование, она знала. Я в этом не сомневаюсь.

— Мне придется доложить обо всем, — задумчиво сказала Суслова.

— Надеюсь, что вы сделаете это как можно скорее. У меня к вам еще просьба. В последние месяцы Миронов часто появлялся на телеэкране с молодой девушкой, артисткой. Кажется, ее звали Светлана. Фамилии не помню. Молодая красивая девушка.

— Рожко, — чуть улыбнулась Суслова.

— Что? — не понял Дронго.

— Ее фамилия Рожко. Светлана Рожко. Она сейчас ведущая одного ток-шоу.

— Вот-вот. Я бы хотел встретиться с ней. И еще поговорить с Павлом Капустиным. Он ведь считается восходящей звездой на телевидении и ведет теперь программы Алексея Миронова.

— Они не были знакомы, — возразила Суслова, нахмурившись. — Миронова убили в тот день, когда Капустина только взяли на работу. Да и то рядовым оператором. Всю свою карьеру он сделал за последние два года, уже после смерти Миронова.

— И тем не менее я хотел бы поговорить с ним. Он занимает место Миронова в этих передачах. И хотя пока он не стал исполнительным директором или продюсером своего канала, я думаю, что встретиться с ним нужно обязательно.

— А вы не слышали последние новости? — встрепенулась Суслова. — Капустин уже две недели как ушел с первого канала. Теперь он работает на СТВ. Говорят, что на его повышении настоял сам президент фирмы «Квант», которому принадлежит канал СТВ.

— Интересное повышение. Тогда мне тем более нужно встретиться с этим парнем. Ему ведь, кажется, лет тридцать, не больше.

— Я узнаю, как с ним можно связаться, — пообещала Суслова.

— И еще мне нужен постоянный пропуск на телевидение. Хотя бы месячный.

— Это мы сделаем, — твердо заверила Елена, — у вас есть еще ко мне вопросы?

— Есть. Вы не могли бы снять свои очки? — Она удивленно взглянула на него, но, ничего не сказав, сняла очки.

— Зачем вы их носите? — спросил Дронго. — Они ведь портят вам лицо.

— Это не ваше дело, — грубо ответила Суслова.

— Мое, — вдруг сказал Дронго. — Несколько лет назад, когда я еще имел какие-то иллюзии, в период распада нашей страны, у меня был связной, женщина. Я не рассказывал о ней никогда и никому. Она тоже любила темные очки.

— Почему любила? Вы с ней расстались?

— Она погибла.

— Извините.

— Вы не поняли. Она застрелилась. По моим наблюдениям, темные очки носят лишь в трех случаях. Для выпендрежа, агенты секретных служб или молодые пижоны, чтобы напустить на себя солидности. В случае болезни глаз. И в случае большого горя, как бы отгораживаясь от всего мира.

— Интересно, — задумчиво сказала она, глядя перед собой. Но очки не стала надевать. Потом спросила:

— И к какому из вариантов вы относите мой случай? Очевидно, к первому, я ведь тоже имею отношение к спецслужбам.

— К третьему, — жестко сказал Дронго, — у вас, очевидно, было нечто неприятное, если вы решили таким образом отгородиться от всего мира. Но это неправильно. Вы — молодая красивая женщина. И у вас все еще впереди.

Наступило молчание. Потом Суслова быстро надела очки и сказала:

— Вы бываете жестоким, Дронго. Это непорядочно по отношению к своим партнерам, тем более к женщинам.

— Я прав?

— Убирайтесь из машины, — разозлилась она, — я должна вам всего лишь помогать, а не служить объектом ваших психоаналитических опытов.

Он взялся за ручку дверцы, вышел из автомобиля. Мягко захлопнул дверцу. Она рванула с места, словно боялась, что он скажет еще что-нибудь. Он проводил машину долгим взглядом и, взглянув на часы, вспомнил о назначенной встрече с Аркадием Глинштейном. И быстро перешел на другую сторону улицы, чтобы остановить машину.

Он не мог предположить, что, отъехав от него достаточно далеко, она снова затормозила, сняла очки и долго глядела на себя в зеркало. После чего надела очки и завела мотор. А потом, подумав немного, сняла очки и бросила их на переднее сиденье рядом с собой.

Глава 12

Новостью недели стала обнаруженная корреспондентами СТВ переписка кого-то из депутатов Государственной Думы с одним из руководителей Чеченской республики. Все специалисты утверждали, что это фальшивка, подброшенная журналистам и составленная с расчетом на компрометацию кого-то из высокопоставленных чиновников правительства. Но СТВ отмалчивалось, даже когда происхождением писем заинтересовались в ФСБ, пытаясь установить, откуда и каким образом подобные письма попали к корреспондентам СТВ.

Никто не мог даже предположить, что письма были составлены Яковом Абрамовичем и переданы через третьих лиц двум корреспондентам СТВ, даже не подозревавшим о том, что им вручается явная фальшивка.

Но сенсация недели прозвучала, о ней начали писать все газеты, говорить все телеканалы. И хотя довольно скоро выяснилось, что это фальшивка, тем не менее о неудавшемся покушении на Александра Юрьевича начали говорить все меньше, переключившись на новую сенсацию. Павел удивлялся, как много времени уделяли явной фальшивке все газеты, журналы и телевидение. В пятницу он все время звонил Хозяину, пытаясь найти его, но ни Зина, ни оказавшаяся на своем месте Женя не могли помочь ему. Не отвечал и мобильный телефон Хозяина, который был всегда с ним. Павел даже не подозревал, что в этот день рано утром Константин Гаврилович заехал за Хозяином и вместе с ним и еще двумя спутниками, которых отобрал сам Константин Гаврилович, выехал за город.

Они ехали довольно долго, больше часа, пока наконец не свернули с основной дороги к небольшой даче, принадлежавшей одному из родственников Константина Гавриловича. На ней со вчерашнего вечера содержался почти обезумевший от страха бывший телохранитель Александра Юрьевича, так неосторожно открывший окно в тот роковой день.

Они въехали в открытые ворота. Во дворе стоял еще один автомобиль. Михаила охраняли трое бойцов Константина Гавриловича. Он приказал им уехать, едва появившись на даче. Александр Юрьевич не выходил из автомобиля начальника службы безопасности, пока не уехали трое охранников. В оставшихся двух Константин Гаврилович был уверен. Один был его водителем и работал с ним уже несколько лет. Его звали Антоном, и он служил раньше в разведроте ВДВ. Второй — его родной племянник, сын его сестры. Парень раньше работал в МВД, но дядя уговорил его перейти в службу безопасности компании «Квант», и тот согласился, оставив работу заместителя начальника уголовного розыска в одном из центральных районов Москвы. Именно ему Константин Гаврилович приказал привести пленника, запертого в подвале.

— Только осторожней, Григорий, — напомнил Константин Гаврилович, — ему терять нечего. Он может на тебя напасть.

— У него руки свободны? — спросил вышедший из машины Александр Юрьевич.

— Нет. Он в наручниках. Но все равно. Когда человек знает, что ему грозит, он способен на все.

Григорий спустился вниз и через некоторое время вывел бывшего телохранителя Хозяина. Тот шел, пошатываясь, под глазами темнели большие синяки. Он сильно похудел, зарос. Брюки были мокрыми, очевидно, ночью его не выводили в туалет. Увидев Александра Юрьевича, он пошатнулся от страха, но Хозяин бросился к нему и, схватив его за грудки, закричал:

— Предал меня, сука! Предал, да? Я тебе покажу!

Он размахнулся и сильно ударил Михаила в лицо. Тот упал. Александр Юрьевич нанес еще два удара носком дорогого ботинка. Его остановил Константин Гаврилович.

— Мы еще должны его допросить, — пояснил он, успокаивая своего шефа. Александр Юрьевич, недовольно ворча, отошел. По знаку Константина Гавриловича его племянник поднял Михаила, прислонил его к дереву.

— Возьми еще одни наручники и пристегни его к перекладине, — посоветовал дядя.

Племянник вытащил из автомобиля наручники и пристегнул каждую руку пленника к перекладине, таким образом почти подвесив несчастного. Ноги Михаила едва касались земли, и он был вынужден держаться на впившихся в руки наручниках. Константин Гаврилович удовлетворенно кивнул и подошел к своему бывшему сотруднику. Увидев его лицо, он повернулся к племяннику.

— Дай ему воды, — приказал он.

Григорий принес стакан воды. Пленник жадно выпил всю воду и тяжело вздохнул.

— Принеси еще, — снова сказал дядя, — и плесни ему в лицо.

Племянник выполнил и это указание. Александр Юрьевич нетерпеливо ходил по двору.

— А теперь, — сказал наконец Константин Гаврилович, — расскажи нам, Михаил, кто и зачем приказал тебе открыть окно.

— Какое окно? — испуганно промычал парень.

— Ты ваньку не валяй, — посоветовал Константин Гаврилович, — у нас мало времени. Скажи, кто приказал тебе открыть окно. Только без дураков.

— Я его не знаю, — всхлипнул Михаил, — он позвонил ко мне и предложил десять тысяч долларов за то, что я открою окно в нужный момент. Я не знал, что они будут стрелять. Он сказал, что им нужно только сделать фотографию. Они сказали мне, что будут только фотографировать наш офис и поэтому просят открыть окно.

— Врешь, сука! — закричал Александр Юрьевич.

— Кто тебе звонил? — еще раз спросил Константин Гаврилович.

— Я не знаю. Я действительно не знаю. Он позвонил и сказал мне, что он представитель какого-то итальянского журнала. Я поехал с ним на встречу. Это был высокий худой тип с небольшими усиками. Он мне сказал, что заплатит десять тысяч за открытое окно. Он ничего не говорил про убийство, — прохрипел Михаил.

— Хорошо, — согласился Константин Гаврилович, — предположим, что ты не знал, кто тебе позвонил. Предположим, что ты поверил в этого «фотографа». Хотя я лично тебе не верю, ты ведь бывший сотрудник милиции, мог бы быть и более сообразительным. Но предположим, что я тебе поверил. Тогда скажи мне, с кем ты разговаривал перед тем, как открыть окно? Кто сообщил тебе, что именно в этот момент Александр Юрьевич поднимается к себе в кабинет?

Михаил молчал. Он облизывал губы и молчал. Константин Гаврилович подошел к нему совсем близко и, приблизив лицо к его уху, прошептал:

— Ты лучше не молчи. Я ведь могу и по-другому спросить. Ты у меня все равно расскажешь всю правду, просто помучаешься перед смертью страшно. Очень страшно, Михаил. Неужели не понимаешь?

Несчастный тяжело дышал. Он уже понимал, что находится между жизнью и смертью, и от страха начал терять реальное представление об окружающем. Он на миг закрыл глаза, открыл их и прошептал:

— Не делайте мне больно. Лучше убейте сразу.

— Обязательно убьем, — пообещал Константин Гаврилович, — только сначала будем тебя мучить. Страшно мучить, Михаил. Я думаю, ты съешь свой язык от боли, прежде чем умрешь. Тебя устраивает такой вариант?

Пленник замычал, снова закрывая глаза. Он уже понимал, что не уйдет живым с этой дачи.

— Имя, — требовательно сказал Константин Гаврилович, — мне нужно имя человека, который сообщил тебе о приезде Александра Юрьевича.

Пленник по-прежнему молчал. Константин Гаврилович тяжело вздохнул и повернулся к племяннику. Он не любил нелогичные действия. А пытка была явно нелогичным действием. Его бывший сотрудник обязан был догадаться, что все равно расскажет обо всем, только чуть позже и сильно помучившись.

— Принеси веревку, — попросил он племянника, и тот поспешил исполнить поручение.

— Сними с него брюки и обвяжи его яйца, — недовольно морщась, приказал Константин Гаврилович, — у нас мало времени. Сделай петлю и надень. Только быстрее и постарайся до него не дотрагиваться. И не забудь потом помыть руки.

Григорий сделал петлю, снял с пленника брюки, довольно ловко стащил трусы и накинул петлю на детородные органы побелевшего от страха Михаила.

— Затяни узел, но только не очень сильно, — приказал дядя.

Григорий с радостью дернул веревку, и пленник застонал от резкой боли.

— Имя, — морщась, попросил Константин Гаврилович, — скажи мне имя.

Михаил молчал. Александр Юрьевич брезгливо отвернулся, он не любил присутствовать при подобных зрелищах.

— Давай, — махнул рукой дядя, и Григорий затянул петлю сильнее.

Пленник истошно заорал.

— Рот! — крикнул Константин Гаврилович. — Заткните ему рот!

— Как же он будет говорить? — резонно спросил Григорий, но Антон достал из машины большой платок, заткнув пленнику рот. Очевидно, он приготовил платок заранее, полагая, что он может понадобиться.

— Не забудьте потом его сжечь, — напомнил Константин Гаврилович, — и дайте мне зажигалку.

Антон протянул ему свою зажигалку. Константин Гаврилович щелкнул ею и поднес ее к подмышкам пленника. Загорелись волосы, в воздухе запахло паленым. Михаил дико замычал.

— Имя, — потребовал, глядя в глаза Михаилу и не убирая зажигалки, Константин Гаврилович, — скажи мне имя.

Тот по-прежнему стонал, дергаясь от боли. Константин Гаврилович убрал зажигалку.

— Ну почему ты такой идиот? — зло сказал он. — Григорий, принеси еще стакан воды.

— Вы долго тянете, — зло сказал Александр Юрьевич. — Нельзя так долго цацкаться с этим кретином.

Он подошел ближе и, схватив веревку, дернул ее изо всех сил. От боли у несчастного вылезли глаза из орбит. Он едва не задохнулся.

— Скажешь имя? — строго спросил Константин Гаврилович.

Пленник закивал головой. Константин Гаврилович вынул платок из его рта и еще раз спросил:

— Имя? Кто тебе позвонил?

— Кирилл. Кирилл Головкин, — выдохнул несчастный. — Он сказал, что Александр Юрьевич поднимается к себе в кабинет.

Константин Гаврилович быстро взглянул на своего шефа. Тот стоял побледневший, ничего не говоря. Кирилл Головкин был начальником отдела развития и действительно стоял в холле офиса, когда они вошли в здание. Это был молодой, перспективный экономист, которого выдвигал лично Александр Юрьевич, предложивший ему сразу должность начальника отдела развития.

— Ты с ним раньше говорил? — спросил Константин Гаврилович.

— Да. Он сказал мне, что позвонит в тот момент, когда Александр Юрьевич войдет в офис. Он специально стоял в холле, — выдохнул несчастный.

— Едем в город, — закричал Александр Юрьевич, теряя всякий интерес к пленнику, — быстрее. Мы должны найти Головкина, пока тот тоже не сбежал.

— А как быть с этим? — спросил Григорий у Константина Гавриловича, но тот только отмахнулся, давая понять, что сейчас не время спрашивать.

Он сам снял наручники с несчастного, снова нацепив одну пару на руки Михаила, и толкнул его в сторону подвала. Пленник упал, он словно разучился ходить. К тому же ему мешали спущенные на колени брюки и трусы. Александр Юрьевич уже сидел в автомобиле. Он открыл дверцу и сказал:

— Константин Гаврилович, бросайте эту падаль, пусть подыхает прямо на даче.

Начальник службы безопасности покачал головой. В отличие от своего шефа он хорошо представлял, что именно может случиться, если оставить такую «падаль» без присмотра. Он толкнул Михаила по направлению к подвалу.

— Давай, давай, — мягко сказал он, — отлежишься в подвале, отдохнешь там. Григорий, вместе с Антоном перетащите его в подвал, — попросил он племянника, направляясь к автомобилю.

Племянник с недовольным лицом пнул Михаила ногой в живот, чтобы тот поднялся и оделся. Но несчастный неподвижно лежал на земле.

— Вставай! — крикнул Григорий. — Вставай, тебе говорят! И надень свои портки. Я только раздевать умею, одевать я еще не научился.

Михаил трясущимися руками стащил с себя веревку, натянул кое-как трусы, брюки и, сгибаясь от боли, сделал несколько шагов по направлению к подвалу. От перенесенных мучений он поседел, превратившись в пожилого человека.

— Быстрее, — толкнул его Антон.

Он не хотел признаваться, что раньше дружил с Михаилом. И не просто дружил. Когда Хозяин отдыхал, они вместе ездили за девочками и вместе «работали» на пару, меняясь партнершами в ходе встречи. Ему было неприятно, что попался именно Михаил. Но он знал, что нельзя обнаруживать свои эмоции. И тем более нельзя жалеть своего бывшего друга. Каждый сам выбирал собственную судьбу. Раз Михаил захотел стать предателем, значит, должен получить то, что обычно получает предатель.

В подвал они спустились втроем. Григорий толкнул еще раз Михаила, и тот упал на цементный пол. Антон достал пистолет и протянул его племяннику, молча показывая на пленника. Тот удивленно посмотрел на него.

— Ты чего? — спросил он.

— Твой дядя приказал, — невозмутимо ответил Антон.

Григорий взял пистолет, подошел к пленнику, поднял пистолет, прицелился и опустил руку. Снова поднял, снова прицелился и снова опустил руку.

— Нет, — выдохнул он, — не могу. Просто не могу.

— Как это не могу? — презрительно спросил Антон. — Он ведь все равно не жилец. Нужно уметь все доводить до конца.

Он подошел к Григорию, взял у него пистолет. Потом сел на корточки и провел рукой по волосам пленника, словно погладил его напоследок.

— Михаил, — почти ласково сказал он, — подними голову.

Пленник, почувствовав прикосновение и услышав нормальные слова, поднял голову.

— Антон, — сказал он, глотая слезы, — Антоша.

— А теперь открой рот, — все так же ласково сказал ему бывший друг.

Ему было уже за тридцать. Он всегда любил, когда женщины широко открывали рот, и засовывал туда пальцы или кусочки фруктов. К сожалению, во времена его молодости, лет десять назад, разнообразные формы любви считались аморальными. В бывшем Советском Союзе не было особого выбора в сексе, идеология вторгалась и в постель граждан. Зато теперь он всегда брал реванш, заставляя каждую проститутку отрабатывать обязательный номер. Михаил открыл рот, и Антон почти любовным движением медленно и мягко вставил туда ствол пистолета. Он улыбнулся и повернулся к Григорию, чувствуя непонятное возбуждение. Михаил, поняв, что его мучениям приходит конец, тоже улыбнулся.

— Не надо, — почему-то попросил Григорий. — Может, не нужно?

— Ему будет хорошо, — шепотом сказал Антон.

— Не надо, — еще раз попросил Григорий.

— Сейчас я закончу, — уже громче прошептал Антон и выстрелил.

Взрыв разорвал голову несчастного, забрызгав руку убийцы кровью и мозгами. На стене осталось большое пятно. Жертва дернулась всем телом и обмякла на полу.

— Вот и все, — почти весело сказал Антон, — вечером приедем и закопаем труп. А потом зацементируем подвал. Сюда нужно будет влить машину цемента.

— Я понял, — ошеломленно сказал Григорий и, отвернувшись, вдруг начал судорожно изгибаться, его стошнило.

— Слизняк, — усмехнулся Антон, выходя из подвала, — не забудь про платок и про наручники. Они валяются на полу. И закрой за собой дверь, когда тебе станет немного лучше. Почисти костюм, я тебя грязного в машину не пущу.

Он вышел из подвала и направился к машине.

— Почему так долго? — недовольно спросил Константин Гаврилович. — Мы ждем уже десять минут. Где Григорий?

— Он сейчас придет, — спокойно сказал Антон, доставая носовой платок и вытирая кровь с рукава своего пиджака.

— Что это? — шепотом спросил Александр Юрьевич.

— Кровь, — спокойно сказал Константин Гаврилович. — Ему разбили нос, и Антон испачкался в его крови.

— Надеюсь, с ним ничего страшного не случилось? — иронически спросил Хозяин у Антона. Он слышал выстрел и понимал, что там случилось. Но предпочитал делать вид, что ничего не понял.

— Нет. Там все в порядке, — ответил Антон.

— А где ваш племянник? — спросил Хозяин уже у Константина Гавриловича.

— Он сейчас придет, — коротко ответил тот.

Из подвала нетвердыми шагами вышел Григорий. Он качал головой и пытался осознать случившееся. Дядя посмотрел на него и вздохнул. Ему казалось, что его племянник гораздо сильнее.

Глава 13

Ровно в пять часов он подъехал к Петровскому пассажу. Он правильно рассчитал время. На первом этаже располагалось очень дорогое кафе, где сидели посетители супердорогих магазинов, приходившие сюда за покупками. А на третьем этаже в это время почти никого не было. Для обеда уже слишком поздно, а для ужина еще рано. Да и внизу можно было поесть достаточно плотно.

Он поднялся наверх. В ресторане действительно никого не было. Любезный официант посадил его за столик, стоявший перед большим широким окном, выходившим на улицу, и, приняв заказ, быстро удалился.

Аркадий Глинштейн появился через двадцать минут. Он был высокого роста, в бесформенной грязной куртке, несмотря на довольно теплую погоду, в таких же бесформенных темных брюках. Войдя в ресторан, он подошел к Дронго, пожал ему руку, представился и лишь затем начал стаскивать свою помятую куртку, бросив ее на соседний стул.

— Я заказал пока легкие закуски, — сообщил Дронго, — креветки в чесночном соусе и оливки. Вы хотите что-нибудь еще?

— Вы меня все время поражаете, — громогласно заявил Аркадий, улыбаясь и поправляя нечесаную бородку, — неужели вы получаете такие гонорары, что можете есть креветки? Конечно, я не откажусь от креветок в чесночном соусе. Может, вы закажете еще и устриц?

— Пожалуйста, — любезно согласился Дронго и, подозвав официанта, попросил принести устриц и бутылку итальянского вина.

— Это уже не смешно, — заявил Аркадий, — или вы хотите убежать, оставив меня расплачиваться, или у вас коварный замысел по моему обольщению. Какой версии мне стоит придерживаться?

— Если у меня появился выбор, — засмеялся Дронго, — то, выбирая между жуликом и обольстителем, я выбираю второе.

— В таком случае, вам от меня что-то нужно, — победно заметил Аркадий. — Вы бы не пригласили меня в такой шикарный ресторан и не стали бы угощать столь изысканным обедом, если бы не рассчитывали взамен получить нечто более ценное, чем потраченные вами деньги.

— Мне нужна информация, — кивнул Дронго.

— Это я уже понял. Но какая именно? Я не думал, что являюсь обладателем столь ценной информации, — сказал Аркадий, погружая вилку в салат с креветками.

— Мне нужно, чтобы вы рассказали все об Алексее Миронове.

— Вы это уже говорили. А разве Кира вам ничего не рассказала?

— Меня больше интересует ваш собственный рассказ. Вы были одним из самых близких к нему людей. Я читал ваши репортажи. У вас очень цепкий взгляд на вещи, вы умеете замечать детали, подробности. И поэтому меня интересует именно ваш рассказ о Миронове.

— Для чего вам это нужно? — спросил Аркадий с набитым ртом.

— Для книги.

— И я должен вам поверить? Судя по вашей комплекции и вашим кулакам, вы явно относитесь к товарищам с соседней улицы, — показал Аркадий в сторону бывшей Лубянки, — на журналиста вы меньше похожи.

— Вот видите, — спокойно сказал Дронго, — вы уже заметили некоторые детали. Значит, то же самое вы подмечали и общаясь с Алексеем Мироновым. Что касается меня, то я действительно журналист, но проводящий частное расследование. Если хотите, это своего рода хобби.

— Интересное у вас хобби. У нас про Миронова не очень любят говорить, — заметил Аркадий, — либо боятся, либо не хотят неприятностей. Все о нем просто сожалеют, но никто не говорит о его смерти.

— И вы знаете, почему?

Аркадий положил вилку на стол. Посмотрел на свой бокал, который подошедший официант наполнил красным вином. Он поднял бокал, выпил вино, вытер губы и со вздохом сказал:

— Я думаю, вы тоже знаете, почему.

— Нет. Я не москвич, мне трудно разобраться в этих комбинациях.

— Судя по тому, как вы быстро выбрали место для встречи, Москву вы знаете неплохо, — пробормотал Аркадий, потом, подумав немного, сказал: — Может, вы попросите официанта принести мне водки? Я не очень люблю вино, тем более красное.

— Да, конечно, — согласился Дронго и, подозвав официанта, попросил принести бутылку водки.

— Миронов был ярким и талантливым журналистом, — сказал Аркадий, — очень талантливым.

— И за это его убили? — иронически спросил Дронго.

— Нет, не за это. В Москве подыхают с голоду еще несколько сот очень талантливых людей, но за это, слава Богу, пока никого не убивают.

— Тогда почему его убили?

— Я думаю, это и так ясно. Конечно, не из-за его программ. Миронова убрали, когда он попытался изменить систему распределения доходов на телевидении. Там речь шла о миллиардных суммах, о миллионах долларов. А за такие деньги могут убрать кого угодно, и не только Миронова, — честно сказал Аркадий.

Официант поставил на столик бутылку водки и маленькие рюмки. Аркадий усмехнулся и, взяв бутылку, наполнил свой большой фужер, предназначенный для вина. И, только выпив водки, он почувствовал себя в своем привычном состоянии.

— Значит, вы считаете, что его убили из-за денег?

— А из-за чего еще могут убить человека? — усмехнулся Аркадий. — Это на Кавказе еще иногда встречается кровная месть или убивают обидчика, нанесшего оскорбление любимой женщине. Да и то уже очень редко. Только деньги. В нашей стране сегодня это единственный Бог. Только деньги, и ничего, кроме денег. Ради денег убивают и воруют, устанавливают контроль над телевидением и государством, даже отказываются от Бога. Разве вы не слышали о том, что представители церкви ввозили в страну алкоголь и табак, зарабатывая миллиарды рублей на беспошлинном ввозе?

— Давайте не будем трогать религию, — предложил Дронго, — а то я могу заподозрить, что вы не любите православную религию.

— А я крещеный еврей, — улыбнулся Аркадий, — поэтому это моя собственная религия. У меня мама русская, она меня и крестила.

— Это всегда так бывает, — усмехнулся Дронго, — полукровки обычно бывают большими католиками, чем папа римский.

— Возможно, — засмеялся Аркадий. — Кстати, мне интересно узнать о вашей религии. Может, вы католик или лютеранин?

— Я агностик.

— Понятно. Тогда вопросы о религии снимаю. Но вопрос о деньгах остается. Вы знаете, покойный Бродский считал, что деньги — пятая стихия, как огонь, вода, воздух, земля. Настоящая пятая стихия, столь же неуправляемая, бешеная, поражающая воображение человека.

— Значит, вы считаете, что Миронова убили из-за больших денег?

— Абсолютно уверен. Это понимает любой мало-мальски соображающий человек.

Он снова налил себе водки. Дронго предпочитал пить красное вино. Аркадий выпил водки и, заметно повеселев, насыпал на свою тарелку целую горсть жирных оливок в качестве закуски.

— Тогда почему до сих пор не нашли убийцу Миронова? — настаивал Дронго.

— Потому что никто всерьез и не искал, — сказал Аркадий, отправляя оливки в рот ловким движением правой руки. Косточки он выплевывал в левую руку.

— Вы хотите сказать, что прокуратура, ФСБ и МВД уклонялись от розысков убийцы?

— Нет, конечно, не уклонялись. Но только имитировали эту деятельность. Я допускаю, что человека, который стрелял в Алексея, уже давно нет в Москве. Но вычислить, кто именно заказал преступление, совсем несложно. Просто посмотреть — кому мог помешать Миронов, и все станет ясно. Не нужно даже ничего придумывать. Другое дело, что нет никаких доказательств.

— И вы можете назвать фамилию человека, которого вы подозреваете? — в упор спросил Дронго.

— Нет, не могу, — очень серьезно ответил Аркадий, — потому что меня тут же найдут и убьют. Причем убьют быстро и без лишних разговоров. А мне еще нравится на этом свете, хотя я крещеный, но не очень верующий. Вернее, в Бога я еще могу поверить, но в его «подсобное хозяйство» в виде рая или ада как-то не особенно верится. Поэтому мне хочется еще немного пожить на этом свете. Я бы с удовольствием попал в ад, если бы сумел поверить, что он существует. Я даже не хочу в рай, который я наверняка не заслужил, только в ад. Но ведь не будет ни рая, ни ада. А это достаточно печально.

Официант принес устрицы, расставил тарелки, забрал пустую посуду, оставшуюся от салатов, и неслышно удалился.

— Какая прелесть, — восхитился Аркадий, снова наливая себе водки.

— Значит, вы не хотите называть ничьих имен? — настаивал Дронго.

— Даже за такие жирные устрицы не хочу, — признался Аркадий, — и не пытайтесь меня совратить. У меня двое маленьких детей, мне их еще нужно подымать на ноги. И больная супруга. Зачем мне оставлять сиротами своих детей? По-моему, это неправильно.

— По-моему, тоже, — вынужден был согласиться Дронго, — но я не собираюсь рассказывать всем о том, что вы мне здесь скажете.

— Это произойдет независимо от вас, — сказал Аркадий, смачно пережевывая пищу. — Устрицы действительно вкусные. Но с водкой они идут еще лучше.

— Предположим, что я догадаюсь, кого именно вы подозреваете, — словно размышляя вслух, произнес Дронго, — предположим, что я смогу достаточно точно определить этого человека. Но как мне к нему подобраться? Как узнать, действительно ли я не ошибаюсь и именно он нанял киллера, убравшего Алексея Миронова?

— А вот это действительно проблема. Я не думаю, что вы сможете что-нибудь найти. Или, тем более, что-нибудь доказать. В таких делах свидетелей не бывает. Я думаю, что вы не первый раз занимаетесь такими делами, и поэтому у вас наверняка должен быть некоторый опыт, — заметил Аркадий, — убийцу вы все равно никогда не найдете. И тех, кто ему заказал преступление, можете подозревать сколько угодно. Но конкретных фактов у вас все равно не будет. И доказательств никаких не будет. А значит, вы окажетесь в положении наших следователей и прокуроров, которые хотя и пытаются что-то сделать, но все безрезультатно. Я не могу поверить, что там сидят одни подонки или дураки. Скорее им просто не дают расследовать это преступление, как и десятки других, до сих пор не раскрытых преступлений.

— Мрачная перспектива, — подвел итог Дронго, — и никаких проблесков надежды.

— Надежда существует, — упрямо возразил Аркадий, — дело в том, что Алексей попал в эти сети достаточно случайно. Просто деньги были не его стихия. Он был действительно талантливым тележурналистом. А вот те, кто его убрал… Видите ли, они все равно рано или поздно, но начнут делить контроль над эфиром, начнут выяснять, кто из них главный, а кто «попка». И обязательно в конце концов передавят друг друга. И в конце останется один самый большой бандит, но только один. Остальных он тоже съест.

Аркадий выпил очередной фужер водки и продолжал:

— Вы знаете, как на кораблях борются с крысами? Отлавливают десять крыс и сажают в тесный металлический ящик, не давая ни еды, ни воды. Постепенно крысы пожирают друг друга. Сначала самых слабых, потом не очень сильных, потом сильных и так далее. И в конце концов остается одна крыса. Но это уже не та обычная крыса, которая была в самом начале посажена в ящик. Это крыса-убийца, крыса-вампир. И тогда ее выпускают в трюм. И уже нет спасения другим крысам от этого страшного хищника, питающегося мясом и кровью своих сородичей.

Дронго молча слушал, не пытаясь прервать своего собеседника.

— Конечно, Лешка Миронов не был крысой, — угрюмо сказал Аркадий, — он был кроликом, случайно попавшим в это крысиное племя на нашем телевидении. Поэтому его убили и съели первым. Но потом крысы начали драться друг с другом. Они уже сейчас убивают друг друга. И в конце концов выживет один крысолов. Тот самый хищник, который и уничтожит остальных вампиров. Правда, нам от этого не будет легче, — добавил он в заключение.

— У вас целая теория, — мрачно отозвался Дронго, — у вашего друга Монастырева тоже мрачный взгляд на телевидение. Он считает его «зеркалом вампиров», которое отражает все ужасы сегодняшнего дня и не показывает настоящих вампиров, правящих бал на телевидении.

— Я знаю, — улыбнулся Аркадий, — он все время говорит, что мы работаем на это зеркало. Фактически он прав. Мы действительно работаем на «вампиров». Кстати, бой в ящике, о котором я говорил, уже начался. Вы слышали о покушении на президента компании «Квант»? Он ведь полностью контролирует канал СТВ. Значит, настоящая драка уже началась.

— Мне все понятно, — кивнул Дронго, — но остался еще один неучтенный фактор, о котором вы, похоже, забыли.

— Какой? — оживился Аркадий. Он уже сам наслаждался безупречностью своего анализа.

— Ваша дружба с Алексеем Мироновым. Или ее тоже можно продать за деньги? Или купить за тарелку устриц? — жестко спросил Дронго. — Такая дружба, кажется, особенно хорошо идет с водкой?

Протянутая к водке рука Аркадия замерла. Он опустил руку, отодвинул от себя тарелку с устрицами. Потом покачал головой.

— Зачем вы так? — укоризненно спросил он.

— Я просто повторил ваши слова, — сурово заметил Дронго.

— Некрасиво, — скривил губы Глинштейн, — нельзя так разговаривать с людьми. Я ведь могу обидеться.

— А покойный Миронов тоже обидится? — уточнил Дронго. — Вы ведь сами сказали, что главной действующей силой сегодняшнего дня являются деньги. Или ваша дружба тоже продавалась за деньги? И вам не хочется отомстить подлецу, убившему вашего друга? Хотя бы из чувства собственной порядочности.

Аркадий замолчал, отвернулся. Достал пачку сигарет, вытащил одну, потом не торопясь вытащил коробок, чиркнул спичкой, закурил. И только затем сказал:

— Я ведь вам объяснил, у меня дети. И, кроме меня, их некому кормить.

— А я вам пообещал, что, кроме меня, никто не узнает имя человека, которого вы подозреваете в совершении этого преступления, — продолжал напирать Дронго. — У Миронова тоже остался ребенок от первого брака. И вдова, которая тоже, кажется, ваша хорошая знакомая.

Глинштейн продолжал курить, мрачно размышляя. Дронго явно задел его за самое больное место, и он теперь мучился, не зная, что делать.

— Скажите мне имя, и я сразу уйду, — вдруг предложил Дронго, — никто и никогда не узнает, от кого я узнал имя. Мне нужно знать его имя. Человека, которого подозреваете лично вы.

— Для чего? — горько спросил Аркадий. — Хотите поиграть в Дон Кихота? У вас ничего не получится. Если я не ошибаюсь, то за спиной этого человека стоят очень мощные силы.

— Неужели вы думаете, что я настолько наивен? — спросил Дронго. — И если бы за моей спиной не было бы не менее мощных сил, я рискнул бы ввязаться в такую драку? Вы ведь сами говорили о крысоловах. Может, драка идет уже давно, и я тоже представитель крысоловов, которые хотят победить в тесном пространстве металлического ящика, который все называют телевизором. Вам такая мысль не приходила в голову? Посмотрите на меня внимательно, Глинштейн, может, и меня тоже нужно кому-то бояться?

Аркадий ошеломленно взглянул на сидевшего перед ним человека. И увидел холодный жесткий взгляд убийцы. Он не мог ошибиться. Сидящий перед ним человек действительно был крысоловом. И возможно, более страшным, чем тот, кого он боялся.

— Я напишу его имя на салфетке, — оглянулся по сторонам Аркадий, — а вы вернете мне салфетку, как только прочтете имя. Сразу.

— Хорошо, — кивнул Дронго.

Аркадий достал ручку, вздохнул и быстро написал фамилию, закрывая салфетку пополам и протягивая ее Дронго. Тот раскрыл, прочел фамилию и протянул салфетку обратно своему собеседнику.

— Спасибо, — сказал, поднимаясь, Дронго. — За обед я заплачу. Можете спокойно доедать наши устрицы. До свидания.

И он вышел из ресторана, оставив на столике деньги. Ошеломленный Аркадий засунул салфетку к себе в карман и больше не притронулся к жирным устрицам, действительно мастерски приготовленным поваром итальянского ресторана «Бельфиори».

Глава 14

В офис компании они приехали к вечеру. Все еще находились на своих рабочих местах, когда Александр Юрьевич стремительно прошел к себе в кабинет в сопровождении своего начальника службы безопасности. Испуганная Зина не успела даже понять, что произошло, когда оба прошли в кабинет. Через минуту оттуда раздался грозный голос Александра Юрьевича:

— Пригласи ко мне Кирилла Головкина.

Вызвав к себе начальника отдела развития, президент компании распорядился, чтобы из здания никого не выпускали. Охрана перекрыла вход, опуская стальные жалюзи и закрывая входные двери. В этот момент к зданию подъехал Павел Капустин, и он был последним, кого охрана впустила в здание. Ничего не понимающий Капустин вошел в здание, не догадываясь, отчего вокруг суетятся вооруженные охранники, закрывшие двери, и всюду раздается испуганный шепот сотрудников.

«Может, опять покушение?» — тревожно подумал Павел.

В кабинет Александра Юрьевича позвонила Женя. Она была встревожена долгим отсутствием Хозяина. После неудачного покушения на него она беспокоилась всякий раз, когда он исчезал надолго. Позвонив ему по прямому телефону, она взволнованно спросила:

— Где ты пропадал столько времени?

— Это неважно, — ответил Александр Юрьевич, — я поговорю с тобой позже. До свидания.

Он положил трубку, в нетерпении постучав пальцами по столику. В его апартаментах переодевался в новый костюм Константин Гаврилович, уже успевший приказать принести из его кабинета парадный костюм, который он надевал в случае приезда важных гостей.

— К вам Головкин, — доложила Зина.

— Пусть войдет, — разрешил Хозяин.

Константин Гаврилович переложил пистолет в правый боковой карман и прошел к двери, чтобы усесться на один из стульев. В кабинет вошел молодой, энергичный Головкин. Он, как всегда, улыбался. Это был очень предприимчивый тридцатилетний экономист, которому покровительствовал сам президент компании. Головкин делал головокружительную карьеру, став к тридцати годам начальником отдела одной из самых мощных компаний страны. Он уже успел защитить кандидатскую диссертацию и теперь заканчивал докторскую, над которой работал по вечерам. Александр Юрьевич по-настоящему хорошо относился к своему выдвиженцу и поэтому особенно болезненно переживал его предательство.

Головкин был одет в строгий костюм от Ботани. У него еще не было таких денег, чтобы носить наряды от Версаче или Кристиана Диора. Поэтому он предпочитал костюмы добротного покроя и стиля от средней американской фирмы. Он вошел в кабинет и, улыбаясь, прошел к большому столу президента, сел напротив него.

— Добрый вечер, Александр Юрьевич, — сказал он, — вы меня вызывали?

— Вызывал, — отрывисто бросил Хозяин. — Ты сколько у нас работаешь, не считал?

— Уже четыре года, — улыбнулся Головкин, — а почему вы спрашиваете?

— Четыре года, — повторил Александр Юрьевич, — значит, целых четыре года. И все это время я не мог разглядеть, какой человек у нас работает.

Головкин все еще считал, что его вызвали, как обычно — для того, чтобы похвалить. Он даже не подозревал, зачем именно его сюда позвали. Может, решили повысить, мелькнула у него мысль.

— Я всегда ценил ваше ко мне отношение, — подчеркнуто любезно сказал он.

— Не всегда, — вдруг сказал Хозяин, — не всегда.

Сзади послышалось чье-то ворчание, и Головкин, все еще ничего не понимая, оглянулся, с испугом увидев сидевшего у входа Константина Гавриловича. И внезапно по его лицу все понял. Он затрясся всем телом, по лицу пошли красные пятна.

— Сука, — гневно сказал Александр Юрьевич, брезгливо глядя на него, — продал меня, сука.

Головкин еще раз оглянулся и увидел, что Константин Гаврилович поднялся со своего места. Этого он уже не выдержал. Он упал на колени.

— Простите, — заплакал он, — простите меня. Я не хотел… Я не мог… Я не хотел… Меня заставили…

— Кто заставил? — быстро спросил Константин Гаврилович, поняв, что надо воспользоваться этой ситуацией.

— Они, они заставили, — плакал Головкин, размазывая слезы по лицу.

— Говори, — стукнул кулаком по столу Александр Юрьевич.

— Я играл… Играл в казино… — начал быстро говорить Головкин. — Я проиграл очень большие деньги. У меня были долги. И сумма росла.

Он замер, сглотнув слюну. Константин Гаврилович стоял рядом с ним как воплощение правосудия, а Хозяин смотрел на него, перегнувшись через стол. И сам Головкин по-прежнему стоял на коленях.

— Какую сумму ты был должен? — спросил Александр Юрьевич.

— Двести пятьдесят тысяч долларов, — тихо ответил Головкин.

Константин Гаврилович неслышно свистнул. Ничего себе сумма. Эти молодые ребята привыкают к огромным деньгам.

— Вот почему ты вечерами не бывал дома, — понял Александр Юрьевич. — А мы-то считали, что ты работаешь над своей докторской.

— Кто были эти люди? — решил не упускать инициативу Константин Гаврилович.

— Они обещали оплатить все мои долги. Обещали помочь мне устроиться на новую работу, — всхлипнул Головкин, все еще стоя на коленях.

— Кто? Кто они?

— Не знаю. Они все время были в казино. Они все время там были. И они сказали мне, что заплатят все деньги, если я позвоню наверх Михаилу и сообщу ему, когда Александр Юрьевич поднимается к себе. Простите меня, я не думал, что они будут стрелять.

— Кто эти люди? — снова спросил Константин Гаврилович.

— Одного я знаю. Его зовут Тит. Он часто бывает в казино. Полный, грузный мужчина. Говорят, что связан с какой-то подмосковной группировкой. А второго я не знаю. Худой мужчина с короткими усиками. Они не представились. Просто обещали мне помочь. А я даже не думал, что они будут стрелять.

— Как называется казино?

— «Серебряная салатница». Там хороший теннисный клуб.

— Я знаю это место, — кивнул Александр Юрьевич, — там действительно хороший теннисный клуб. Какой же ты подлец, Головкин. А я тебе так доверял.

Он откинулся в кресле, презрительно морща лицо. Потом брезгливо сказал:

— Вон отсюда: убирайся!

Головкин, все еще дрожа всем телом, поднялся. Он пытался что-то пролепетать, но, увидев брезгливое лицо Хозяина, понял, что ему лучше уйти. И он ушел, отпустив голову, не пытаясь ничего больше сказать в свое оправдание. Константин Гаврилович проводил его долгим взглядом.

— Надеюсь, на этот раз вы не испачкаете свой новый костюм в его крови? — скептически спросил Александр Юрьевич.

— Нет, не испачкаю, — невозмутимо ответил Константин Гаврилович, — он ведь ваш сотрудник, а не мой. Зачем мне его наказывать? Для таких типов отсутствие перспективы и работы гораздо хуже смерти.

— А вы становитесь философом, — неодобрительно заметил Хозяин, — что теперь будем делать?

— Теперь мы нанесем визит в «Серебряную салатницу», — невозмутимо заметил Константин Гаврилович, — и попытаемся там найти заказчиков. Кстати, вы обратили внимание, что в обоих рассказах фигурирует один и тот же человек? Высокий худой мужчина с короткими усиками. И Михаил, и Кирилл Головкин сказали одно и то же. Значит, мы на верном пути. Заодно я постараюсь узнать, кому именно принадлежит это казино и кто его контролирует.

— Думаете, мы найдем этих типов?

— Уверен, — твердо сказал начальник службы безопасности. — И еще одно обстоятельство. Нужно установить наблюдение за Головкиным. Я думаю, они обязательно захотят избавиться от такого опасного свидетеля, как он. Поручу следить за ним Вихрову.

— Правильно. Посмотрим, на что он годится.

Раздался громкий голос Зины:

— К вам Павел Капустин.

— Пусть войдет, — разрешил Хозяин.

В кабинет вошел Капустин. Он не понимал, что происходит. Сначала закрыли все входные двери, потом из кабинета президента компании вышел весь в слезах начальник ведущего отдела. И еще встревоженная Женя, сидевшая в приемной, но не пытавшаяся войти в кабинет. Он не стал спускаться к себе на второй этаж, а сидел в приемной, ожидая, когда ему разрешат войти. Входя в кабинет, он посторонился, пропуская Константина Гавриловича, сухо кивнувшего ему в знак приветствия.

— Что-нибудь случилось? — спросил Павел, входя в кабинет.

— Сядь и не задавай лишних вопросов, — устало сказал Александр Юрьевич, — мне нужно, чтобы ты начал кампанию против всех игорных заведений в городе. Чтобы наш канал каждый день передавал бы сообщения о недостатках в работе казино, о вреде игорного бизнеса, о растлении душ малолетних. Ты должен стать символом борьбы против игорного бизнеса в городе. Ты меня понимаешь? Символом борьбы за очищение города. И главный свой удар ты направишь против казино «Серебряная салатница».

— Почему?

— Не задавай вопросов, я же тебе сказал! — заорал Хозяин. — Занимайся своим делом и никогда не задавай мне вопросов. Вызови ко мне Якова Абрамовича, — приказал он Зине, нажав кнопку селектора. — Обдумай с ним все вопросы и подайте все это как-нибудь поаккуратнее. Ты меня понимаешь? Нужно, чтобы все подавалось достаточно аккуратно.

— Понятно, — кивнул Павел, — сделаем.

— Ты сам ходишь в казино?

— Редко. Почти не хожу. Все равно выиграть не сумею, а проигрывать не хочется.

— Ну и правильно делаешь, — выдохнул Александр Юрьевич.

Павел обратил внимание на руки Хозяина. Они у него снова тряслись, словно он опять пережил покушение на свою жизнь. Или нечто не менее страшное. Но ни о чем Капустин больше спрашивать не решался. Вместо этого он попытался переключить внимание Хозяина на работу его канала.

— Вам понравилась наша выдумка насчет переписки депутата Государственной Думы с кем-то из чеченских лидеров?

— Да, неплохо, — мрачно кивнул Александр Юрьевич, — но очень опасно. Такими вещами нельзя шутить. Прокуратура может начать расследование и выйти на тех, кто на самом деле был во время войны связан с чеченской стороной.

— Мы письмо сами придумали, — улыбнулся Павел, решив, что Хозяин ничего не понял. — Его написал я, а исправлял Яков Абрамович.

— Ну и дураки, — в сердцах сказал Хозяин, — эту тему нельзя задевать. У нас и так много врагов, нечего их множить.

— При чем тут ваши враги? — все-таки не удержался от вопроса Капустин. — Вы сами предлагали нам придумать какую-нибудь тему, чтобы она заняла все первые полосы газет. Мы и придумали.

— Глупо придумали, — закричал изо всех сил Александр Юрьевич, — глупо и опасно, потому что слишком похоже на правду. Ты думаешь, почему чеченцы нас победили? Что, у нас войск не было? Или танков не хватило? Почему во время войны Сталин за одну ночь всех чеченцев смог выселить, а сейчас за два года ничего не смогли сделать? Да все потому, что тогда офицеры и генералы не продавались, а сейчас можно было купить любого. В том числе и депутатов Государственной Думы.

Павел ошеломленно молчал. Он был поражен внезапным взрывом негодования Хозяина.

— Планы из Генштаба воровали и продавали. Позывные наших разведгрупп, наших отрядов, — продолжал бушевать Александр Юрьевич. — Думаешь, мы без греха? Всем нам они деньги платили. За каждую передачу, за каждый фрагмент. Знаешь, сколько только наш канал денег получил? В жизни не поверишь. Хочешь спросить, почему мы деньги брали? Потому что все каналы брали. И если не возьмешь, останешься в дураках. Да и общественное мнение тоже было против нас. А ты такой вопрос поднимаешь. Да у нас в столице каждого чиновника можно купить по сходной цене. Никогда больше ничего не делай без согласования со мной. Ты меня понял?

Капустин молча кивнул. Он был поражен такой степенью откровенности Хозяина и диким всплеском эмоций. Он все еще не понимал, почему сегодня Хозяин так возбужден и так взволнован. Отчего речь вдруг пошла о казино и где пропадал весь день сам Александр Юрьевич.

— У тебя было ко мне дело? — спросил наконец Александр Юрьевич, чуть успокаиваясь.

— Я хотел поговорить насчет нашей информационной программы. Состязаться с НТВ и ОРТ будет нелегко. Нужно придумать что-нибудь оригинальное.

— У тебя есть идея?

— Есть. В Америке работает корреспондент ОРТ. Его репортажи довольно популярны. Что, если мы пригласим к себе на канал несколько аналитиков, которые будут давать свои прогнозы прямо в студии, а их будут комментировать политики?

— Ты знаешь, сколько такая программа будет стоить?

— Догадываюсь. А вы понимаете, какой она вызовет интерес? И самое главное, мы можем организовать закрытый конкурс ведущих. Мы неправильно ищем, ориентируясь только на тележурналистов в России. Нужно поискать по всему СНГ. Как делают на Си-эн-эн. Там представлены все типы человеческих рас и этнических групп. Вот и мы могли бы поискать какого-нибудь русскоязычного ведущего из стран Средней Азии или на Украине. И сделать их настоящими звездами российского канала.

— Интересная мысль. Тем более у нас там хорошая сеть корреспондентов, — загорелся Александр Юрьевич, — это очень интересная идея. Пробуй, Павел, посмотри ведущих в других республиках. Может, действительно что-нибудь получится.

— Разрешите, — в кабинет вошел невысокий мужчина с проседью в волосах. Он чуть прихрамывал. Это был Яков Абрамович, живая легенда канала СТВ, генератор идей не только телевизионного канала и газет, контролируемых компанией «Квант», но и самой компании.

— Заходите, Яков Абрамович, — уважительно сказал Хозяин, — кажется, у нашего Капустина появились новые идеи.

— У него всегда новые идеи, — улыбнулся Яков Абрамович, проходя к столу, — вчера он решал, что делать с деньгами, оставшимися после Косенко.

— С какими деньгами? — не понял Александр Юрьевич.

— Там осталось сорок тысяч долларов, — пояснил Капустин. — Косенко говорил мне, что они нужны для всяких неофициальных дел.

— Ну и правильно говорил, — кивнул Хозяин, — когда понадобятся, мы тебе скажем. Пусть пока полежат у тебя в сейфе. Яков Абрамович объяснит тебе, что с ними делать. Кстати, выдай сегодня ему десять тысяч долларов. Вы не забыли, Яков Абрамович, что нужно заплатить тому журналисту, который снял свою статью про нас?

— Я ему уже заплатил. Деньги Женя мне выдала из вашего фонда.

— Очень хорошо, — кивнул Хозяин.

— У нас возникла небольшая проблема, — сказал Яков Абрамович. — Завтра РТВ собирается показать большую программу про заказные убийства и покушения. Мне звонили и предупредили, что Малышев будет рассказывать и про вас.

— Черт возьми! — Хозяин снял трубку, приказав позвать Константина Гавриловича.

— Откуда вы об этом узнали?

— У меня остались старые связи, — улыбнулся Яков Абрамович.

— Нужно отменить передачу, — решительно сказал Александр Юрьевич. — Еще только этого не хватало, чтобы сейчас про меня гадости показывали. Этот Малышев ненормальный. Я же просил продумать действия по его нейтрализации.

— Мы ее уже запустили. В газетах начали появляться ехидные статьи про Малышева и его передачи. В некоторых газетах критики дают просто убийственные рецензии на его передачи. Все знают, что мы платим за каждую гадость про Малышева тысячу долларов. И многие стараются.

— Плохо стараются! — рявкнул президент компании.

В кабинет вошел Константин Гаврилович. Он был встревожен. Сегодняшний день оказался слишком длинным и утомительным.

— Опять недосмотрели, — огорошил его Александр Юрьевич. — Хорошо, что у нас есть Яков Абрамович. Он узнал, что завтра Малышев выходит со своей ублюдочной передачей в эфир и там опять про нас будут гадости.

— Ему кто-то заказывает такие передачи, — твердо сказал начальник службы безопасности.

— Так узнайте, кто это делает! — закричал Александр Юрьевич, теряя терпение. — Это ваша прямая обязанность.

— Может, успеем закрыть передачу? — предположил Константин Гаврилович, усаживаясь рядом с Яковом Абрамовичем.

— Не успеем, — отрезал тот, — передача уже смонтирована и завтра пойдет в эфир.

— Тогда нужно продумать меры по ее дискредитации, — решительно сказал Константин Гаврилович. — Распустим слухи, что передача «заказная», или «джинсовая», как сейчас говорят. Пусть Малышев оправдывается.

— Это будет потом, — отмахнулся Александр Юрьевич, — а нам нужно придумать что-нибудь сейчас.

— Я знаю, что делать, — сказал вдруг Капустин.

— Ну и что ты собираешься делать? — иронически спросил Хозяин.

— На НТВ недавно купили суперэротический приключенческий фильм «Планета страстной любви», — сказал Капустин, — но не решаются показать его. Там слишком много секса даже для них. Мы могли бы договориться с ними, купить этот фильм и завтра пустить его именно в то время, когда Малышев будет рассказывать свои страсти.

— Очень интересно, — кивнул Александр Юрьевич, — Яков Абрамович, свяжитесь с НТВ и заплатите за этот фильм любую сумму. Любую. И уже сегодня с вечера показывайте самые пикантные места. Давайте каждые полчаса анонсы на завтра. Мы должны сделать так, чтобы передачу Малышева никто бы и не подумал смотреть. Пусть в этот момент по нашему каналу идет эта «Планета», и мы еще увидим, что люди захотят посмотреть.

Он возбужденно потер руки. Допрос Михаила, ужасы на даче, предательство Головкина, тайные заговоры в казино, передача Малышева — все это действовало на его психику. Когда из кабинета вышли Капустин и Яков Абрамович, он спросил у начальника службы безопасности:

— Как у нас дела?

— Вихров уже следит за Головкиным. А про «Серебряную салатницу» я узнал. Она принадлежит Курчадзе. Георгию Курчадзе. Говорят, что он лидер одной из преступных группировок. И он фактический владелец еще двух казино.

— Найди на него выход, — попросил Александр Юрьевич, — мне нужно узнать, кто и зачем заказывал мое убийство.

Глава 15

Весь предыдущий день Дронго провел на конспиративной квартире, где встречался с Потаповым. Он еще раз читал материалы дела. По его настоянию все копии допросов, оставленные на квартире у Владимира Владимировича, были перевезены сюда. Вечером к нему приехала Суслова. Молчаливый охранник впустил ее, ничего не спрашивая. Он, очевидно, знал всех посетителей в лицо. На этот раз она была без темных очков. Впрочем, наступил вечер, и темные очки в комнате выглядели бы достаточно нелогично.

— У вас нет новостей? — спросила Суслова, усаживаясь за стол.

— Я встречался с Аркадием Глинштейном. У меня такое ощущение, что я попал в какое-то болото. А все стоят на берегу и смотрят, как я в нем барахтаюсь.

— У вас есть какие-то подозрения? — спросила она.

— У меня есть подозрения, что все знают о том, кому было выгодно это преступление. И все делают вид, что ничего не происходит. К тому же мне кажется, что каждый из них что-то скрывает.

— Но у вас нет конкретных доказательств, — настаивала Суслова.

— Нет, — признался Дронго, — а общие слова и смутные подозрения никак нельзя назвать доказательствами. Но я стараюсь выяснить мнение каждого из свидетелей.

— Так можно раскрыть любое дело, — строго сказала Суслова, — опросить всех свидетелей, кто кого подозревает, проводя опрос по подозреваемым. Кто наберет больше голосов — тот и виноват. Так, по-вашему?

— Нет, не так. Это необычное преступление. А значит, каждый из главных свидетелей высказывает не просто свою личную точку зрения. Он выражает определенную точку зрения окружения Миронова, знавшего о нем гораздо больше и гораздо лучше, чем все следователи, вместе взятые.

— Я не могу понять вашу логику, — призналась Суслова. — Как вы думаете выйти на убийцу?

— Если бы я знал, я бы уже с ним разговаривал, — честно признался Дронго, — я уже примерно представляю, за что и почему могли убить Миронова. Но мне нужно знать больше подробностей. Поэтому завтра я поеду на телевидение, чтобы поговорить со Светланой Рожко и Павлом Капустиным. Вы принесли мне пропуск?

Она достала из сумочки пропуск на телевидение.

— Спасибо. — Он взял пропуск и с удивлением прочитал, что он выписан на имя Кузнецова.

— А если меня попросят показать паспорт?

Она достала удостоверение на фамилию Кузнецова. Он взял его и с удивлением увидел свою фотографию и проставленную печать.

— Где вы сумели достать мою фотографию? — спросил он. — Впрочем, подождите, не отвечайте. Я, кажется, понял. В этой квартире висит зеркало, прямо перед дверью. Неужели они фотографируют каждого, кто сюда входит?

— Там установлена автоматика, — кивнула она.

— Ловко. — Он усмехнулся, убрав удостоверение.

— Капустину позвонит наш человек, и он вас примет. Можете позвонить мне завтра в одиннадцать часов, и я вам скажу, когда он вас будет ждать.

— Ему скажут, что я провожу расследование?

Она удивленно посмотрела на него.

— А вы хотите, чтобы ему сказали?

— Нет, конечно. Но мне интересно, как ему меня представят.

— Вы журналист, работающий на итальянский журнал. Или вы забыли об этом?

— Я не забыл. Просто мне нужно знать все детали. Из деталей обычно складывается общая картина.

— Вам не кажется, что вы несколько увлеклись ролью комиссара Мегрэ? — вдруг спросила она. — А вас всего лишь попросили более тщательно расследовать уголовное дело. Конкретное уголовное дело. А не придумывать разные психологические этюды.

— Теперь вы решили взять реванш? — спросил Дронго. — Хотите сравнять счет по очкам?

— Я просто высказываю свое мнение. Мне кажется, мы топчемся на месте.

— А мне так не кажется. Мне неприятно вам говорить об этом, но похоже, что мы с вами ничего не решаем. И от нас ждут совсем не того, о чем вы думаете.

Она посмотрела ему в глаза. Потом медленно спросила:

— Вы можете сказать, чего именно от нас ждут?

Она спросила это чуть дрогнувшим голосом. И хотя она только мельком взглянула в сторону стены за его спиной, он понял, что и в этой комнате все просматривается и прослушивается. Его уловка оказалась верной. Она была вынуждена пойти ему навстречу и принять правила игры, навязанные им в ходе их разговора.

— Мы должны найти не мифических организаторов, — сказал Дронго, — а непосредственных исполнителей преступления. Киллеров или киллера, которые убили Алексея Миронова. И только найдя убийцу, мы сумеем что-либо доказать.

Она незаметно выдохнула. Он улыбнулся ей и вдруг увидел, что она поняла его игру. И даже улыбнулась ему в ответ. Он поднялся, церемонно прощаясь. Вышел из квартиры, подмигнув своему отражению в зеркале. И спустился вниз. Через десять минут Суслова вышла из подъезда и увидела, что на противоположной стороне улицы стоит Дронго.

— Зачем вы разыграли этот спектакль? — спросила она, подходя к нему. — Вы не доверяете ФСБ?

— Я не доверяю никому, — признался Дронго, — если меня фотографируют, ничего мне об этом не сообщив, значит, и мне не особенно верят.

— Они бы не стали выдавать вам удостоверение, если бы не верили, — возразила Суслова, — они ведь допускали, что вы все поймете.

— Эта мысль мне тоже пришла в голову. И она меня как-то успокоила. Но на всякий случай я ничего не стал уточнять в той квартире. Будет лучше, если свои мысли я оставлю при себе. До тех пор, пока не найду убийцу.

— Вам никто не говорил, что вы довольно странный человек? — спросила она, направляясь к своему автомобилю.

— Говорили, — печально сказал он, — и много раз. Когда мы завтра с вами встретимся?

— Где вы будете?

— Я поеду на телевидение поговорить со Светланой Рожко. Раз у меня есть удостоверение и пропуск, я теперь могу спокойно ходить в Останкино.

— Позвоните мне оттуда, когда закончите, и я подъеду, — предложила она. — Я расскажу вам о времени вашей встречи с Капустиным. И о его новой работе.

— Спасибо. До свидания, — он кивнул ей на прощание, даже не попросив подвезти его.

— Подождите, — окликнула она его, — может, я вас подвезу?

Он обернулся. И покачал головой, ничего не объясняя. Она стояла и смотрела, как он медленно идет по улице, потом он повернул за угол большого девятиэтажного дома.

Утром следующего дня он позвонил на телевидение, надеясь застать Светлану Рожко. Ему пришлось звонить несколько раз, пока наконец он нашел студию, куда должна была приехать артистка. И еще двадцать минут ушло на ее поиски. Никто не хотел давать ему ее домашний телефон. Только через полчаса, после того как он раздраженно сообщил, что является представителем итальянского журнала, ему сообщили, что она будет после двух. На телевидении привыкли к звонкам поклонников известных людей и не удивлялись, когда обладатели молодых мужских голосов настойчиво просили дать домашний телефон симпатичной актрисы, а обладательницы звонких девичьих голосов настаивали на важности своего звонка популярным ведущим.

В пять минут третьего он позвонил снова. На этот раз ему сказали, что она будет после трех. Через час ему сообщили, что она приедет к четырем. Когда он позвонил в половине пятого, ему наконец позвали к телефону Светлану Рожко.

— Здравствуйте, Светлана, — поздоровался Дронго, — это говорит журналист Кузнецов.

— Кто? — В ее голосе послышался явный испуг.

— Кузнецов.

— Да-да, понятно, Кузнецов, — быстро сказала она. — Что вам нужно от меня?

Ее несколько нервный тон его озадачил. Но отступать было поздно.

— Я хотел бы встретиться с вами, — сказал Дронго. — Когда мне можно приехать на телевидение, чтобы с вами увидеться?

— Когда? — переспросила она. — Не знаю. Сегодня я занята. Очень занята.

— Может, мы увидимся после работы?

— Нет-нет, сегодня я занята, — снова испуганно сказала артистка. Это ему совсем не понравилось.

— У меня важное дело, — настаивал он, — скажите, когда мы сможем с вами увидеться. Дело касается Алексея Миронова…

— Я понимаю, — быстро сказала она, — а разве нельзя отложить нашу встречу на завтра?

— Завтра я уезжаю, — сухо сказал Дронго.

— Понятно, — снова несколько нервно сказала она. — Я не знаю, когда освобожусь. Не знаю точно, когда именно.

— Если я подъеду прямо сейчас, вы еще будете на студии? — спросил Дронго. — У меня есть постоянный пропуск, и я могу войти в здание без предварительной заявки.

— Нет, — быстро сказала она, — я уезжаю. Меня не будет. Меня здесь не будет.

— Но вы ведь только что приехали на работу? — настаивал Дронго.

— Приехала, — она теперь чуть не плакала, — но я плохо себя чувствую. Очень плохо. Я сейчас уеду домой. Давайте созвонимся через несколько дней. — Она положила трубку.

«Непонятно, что там происходит, — с раздражением подумал Дронго, — но в любом случае нужно поехать на телевидение».

Через полчаса он уже был в здании телецентра, показывая свой пропуск. Дежурные внимательно изучили его удостоверение, проверили пропуск и лишь затем разрешили войти в здание. Он не мог видеть, что, когда он вошел в лифт, один из дежурных поднял трубку внутреннего телефона и негромко сообщил:

— Он пришел.

Дронго поднялся на этаж, где находился нужный ему отдел. На поиски ушло не так много времени. Он уже знал, где находится студия, на которой должны были снимать Светлану Рожко. Но в студии ее не было. Пожилая женщина, гример, с удовольствием объяснила любезному мужчине, что артистка неожиданно плохо себя почувствовала и отменила съемку, назначенную на сегодня. Она уехала домой, не успев даже разгримироваться, переживала словоохотливая старушка.

Он поблагодарил ее и решил, что ему здесь нечего больше делать. Позвонив Сусловой, он сообщил ей, что находится на телевидении и сейчас поедет домой.

— Я рядом, — ответила она, — подождите меня у входа. Я скоро подъеду.

Он помнил о том, что они должны встретиться, ведь еще предстояла важная встреча с Павлом Капустиным. И поэтому он не стал возражать Сусловой, а, попрощавшись, положил трубку. Когда он спустился вниз, один из дежурных, тот самый, что звонил, сообщая о его приезде, как-то странно посмотрел ему вслед. Дронго вышел на улицу. Из припарковавшегося у тротуара «Фиата» медленно и лениво вышли трое молодых людей.

Увидев их, он понял, что они ждали именно его. Понял и остановился, ожидая, когда они подойдут ближе.

— Здравствуй, — лениво сказал один из них, — ты Кузнецов?

— Кажется, да. — Теперь никаких сомнений не было — они ждали его. В глазах подошедшего парня ясно просматривались все его мысли.

— Зачем пришел? — спросил незнакомец. — Сидел бы у себя в Питере.

— Я собираю материал. А откуда вы знаете про меня? — Он тянул время. Нужно было сбить нападающих с толку, осмотреться. Но трудно сбить нацеленных на драку молодых людей. Они смотрели на него глазами охотников, видя в нем только потенциальную жертву. Один из этой троицы особенно опасен. Он был примерно такой же комплекции, как и Дронго, но приплюснутый нос и перебитые уши свидетельствовали о том, что этот тип профессионально занимался боксом. Справа маячил стремительный, гибкий молодой человек, такие бывают неистовы в драке, как дикие кошки. И наконец «центровой», тот, который разговаривал с Дронго. Он был спокоен, как бывают спокойны уверенные в себе, сильные люди, уже не сомневающиеся в своем успехе.

— Слышали мы про тебя, — сказал «центровой», отвечая на вопрос Дронго, — слишком ты шустрый парень. Как понос.

Дронго закусил губу. Оскорбление было слишком явным, но драться по-прежнему не хотелось.

— Ребята, — примирительным голосом сказал он, — может, не стоит? Я сейчас уеду и больше сюда не приеду.

Они заулыбались. Теперь они не сомневались в своей победе. Он трусит, а значит, уже проиграл. Они сделали еще несколько шагов, приближаясь к нему. Он почувствовал, как дрожит его левая нога. Черт возьми, неужели без этого нельзя обойтись, в который раз подумал он, оглядываясь вокруг. Но рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось. Милиционеры, если даже они и были где-то поблизости, находились в здании телецентра. Место здесь относительно тихое и безлюдное. Только редкие прохожие нарушали эту идиллию. Он отступал, глядя на нападавших. И ничего нет в руках, с сожалением подумал он. Если не считать его собственных кулаков. Правда, это достаточно грозное оружие.

Он не любил драться. Не любил использовать физическую силу, всегда считая это своим поражением. Но стоявшие перед ним подонки явно не собирались вступать в мирные переговоры. Им было лет по двадцать—двадцать пять. Все трое, очевидно, были спортсмены. Их и отбирали с таким расчетом, чтобы они справились с Дронго.

— Ребята, — еще раз попытался остановить нападавших Дронго, уже поднимая руки, — давайте все-таки разойдемся по-доброму.

В этот момент стоявший справа молодой парень прыгнул на него, решив напасть первым. И сразу рухнул на землю, наткнувшись на кулак Дронго.

— Больше предупреждать не буду, — сурово сказал Дронго. Но в ответ на него ринулись двое остальных.

Ему было тридцать восемь лет. Он уже давно утратил боевую форму, погрубел, заматерел. Но навыки смертельной борьбы, полученные в свое время в молодости, сказались и сейчас. Он не умел драться, пытаясь победить. Он умел убивать, спасая собственную жизнь. И теперь был как раз такой момент. Второго из нападавших он встретил двойным ударом ноги, разворачиваясь вокруг своей оси. Удар тяжелого ботинка сорок шестого размера пришелся «центровому» прямо в лицо, и он упал, обливаясь кровью. Третий — тот самый «боксер» — вытащил из-под полы куртки тяжелую металлическую палку.

— А вот это нечестно, — сказал Дронго, — трое на одного, да еще с оружием.

«Боксер» взмахнул металлическим прутом. Дронго сделал шаг назад, но вовремя увидел, как к нему метнулся первый из нападавших. Он неловко изогнулся, и удар прута пришелся ему в плечо. И хотя удар прошел по касательной, левое плечо сразу мучительно заныло. Он с криком развернулся и, задержав рукой следующий удар прута, локтем другой руки ударил в лицо «боксера». Один раз, второй, третий. Выбил из его рук металлический прут и снова ударил.

Но уже поднимались двое других. «Центровой», изловчившись, схватил его за ноги, и Дронго вместе с ним покатился по асфальту. Он еще успел сгруппироваться, но кто-то из них сильно ударил его ногой по спине. Дронго понял, что может проиграть схватку. Нападавшие оказались слишком хорошо подготовлены. Но убегать, оставляя молодым негодяям поле боя, не хотелось. Он изо всех сил ударил лежавшего рядом с ним «центрового», схватил за ногу того самого гибкого юношу, резко сделал подсечку рукой и попытался подняться.

«Боксер», у которого он выбил металлический прут, бросился с разбитым лицом на него, издавая утробные крики, и, подмяв его, не дал подняться.

Чувствуя, что не может сбросить с себя тяжелую тушу, Дронго понял, что проигрывает.

— Стоять, негодяи! Стоять на месте и не двигаться!

Резкий женский крик словно раздался с небес. Нападавшие замерли. Дронго еще несколько раз по инерции ударил в скулу лежавшего рядом с ним «боксера» и, сбросив его с себя, попытался подняться. Юноша и «центровой» стояли, глядя на дуло пистолета, направленное прямо на них. В пяти метрах от места схватки застыла Суслова. На ней был обычный темный брючный костюм. Она держала пистолет двумя руками, и гневная гримаса искажала ее лицо.

— На землю, — крикнула она, — на землю, лицом вниз!

Парни замешкались, и она выстрелила между ними, точно рассчитав эффект. Оба сразу бросились на асфальт. Дронго потирал ушибленное левое плечо, сидя на асфальте.

— Спасибо, — сказал он Сусловой, — кажется, вы появились вовремя.

— Вы не ранены? — спросила она.

— Нет, все в порядке.

Он поднялся, морщась от боли. Подошел к одному из парней. Опустился рядом с ним на корточки.

— Кто? — спросил он. — Кто вас послал?

Парень что-то промычал.

— Я не понял, — вздохнул Дронго, — скажи, кто. Или я сейчас тебя убью. У тебя три секунды. Раз…

— Граф послал, — прошептал парень, — Граф. Он сказал, чтобы мы тебя не убивали. Чтобы только избили.

Дронго поднялся. Покачал головой.

— Я, видимо, обречен всю жизнь слышать эти воровские клички и заниматься негодяями. Идемте в машину, — попросил он женщину.

— А как же эти? Вы не хотите сдать их в милицию? — спросила Суслова.

— Черт с ними. Теперь они будут знать, что нельзя нападать на человека, даже если их трое.

Он заковылял к машине, сильно прихрамывая. Она, подумав немного, убрала пистолет и пошла следом. Когда они немного отъехали, она сказала ему:

— Кажется, у вас кровь на лице. По-моему, задета бровь.

— Может быть. — Он достал из кармана носовой платок.

— Зачем вы ввязались в эту драку? — спросила она. — Вы могли скрыться в здании телецентра. Там всегда есть милиция.

— Не мог. Тогда эти молодые подонки посчитали бы, что они правы. Нельзя потворствовать злу. В жизни каждого мужчины бывает момент, когда он обязан в ответ на оскорбление дать обидчику по морде. И, не ударив его, он теряет уважение к себе. А это самое страшное, что может случиться с мужчиной.

Она с интересом взглянула на него.

— И вы всегда поступаете как настоящий мужчина?

— Во всяком случае, стараюсь.

— Почему они на вас напали?

— Это было заранее спланированное нападение. Я весь день искал Светлану Рожко, которая явно уклонялась от встречи со мной. А когда я назвал свою фамилию, она просто испугалась. Приехав сюда, я узнал, что она отменила съемку и срочно уехала как раз перед моим приездом. Значит, она подозревала, что нечто подобное может произойти. И она, без сомнения, знала мою фамилию. И нападавшие знали, что им нужно «обработать» Кузнецова. Кто-то явно не заинтересован в том, чтобы я проводил свое расследование. Этот кто-то пока считает меня не очень опасным. Пока только пугает. Но после сегодняшнего случая, когда вы достали пистолет, этот неизвестный поймет, что я представляю гораздо большую опасность. И в следующий раз меня постараются не избить, а просто убить.

— Получается, что я только испортила вам все дальнейшее расследование.

— Нет, вы спасли мне жизнь. Ребята могли увлечься, и неизвестно, чем бы все это кончилось.

Она снова взглянула на него.

— Чем больше я с вами работаю, тем больше поражаюсь. Я никогда не встречала таких непредсказуемых и оригинальных людей. Или это свойство вашего характера? Я много о вас слышала, но не думала, что вы именно такой. У вас, очевидно, была странная жизнь.

— Просто я родился не в ту эпоху. И оказался не у дел.

— В каком смысле? — Она прибавила скорости.

— Я думал, что моя судьба сложится совсем по-другому. В двадцать три года я уже сотрудничал с Интерполом и Комитетом экспертов ООН. Мне все представлялось тогда в голубых тонах. И мое будущее, и будущее моей страны.

Он замолчал, отворачиваясь и глядя на мелькавшие дома. Она не пыталась его прерывать.

— Мне было только двадцать девять лет, когда я оказался в Нью-Йорке во время встречи бывшего Президента СССР с президентом США, — продолжал Дронго. — Впрочем, вы наверняка об этом знаете. Тогда мы сумели предотвратить покушение на их жизни, но меня серьезно ранили, и я потом три года пытался выкарабкаться. А когда я окончательно поправился, выяснилось, что страны, за Президента которой меня едва не убили, больше не существует. И сам Президент трусливо и глупо позволил развалить свою страну, уйдя в отставку. Потом меня использовали в разных обстоятельствах, пытаясь эксплуатировать мои способности. Я ведь до сих пор иностранец, и вы для меня тоже иностранка, хотя говорим мы на одном языке и имеем схожие судьбы.

— Почему вы не женились? — вдруг спросила она.

— Я не знал, что со мной будет, — признался он, — не знал, как буду жить. Не знал, где буду жить. Это сейчас мне платят гонорары за мои расследования. Раньше мне не платили и этого, рассуждая о непонятном долге перед исчезнувшим отечеством. И единственная женщина, которую я любил, погибла в Австрии, когда пыталась спасти меня. Согласитесь, что после этого невольно станешь меланхоликом и циником.

— Да, — кивнула Суслова, — я вас понимаю. У меня было нечто похожее…

Она помолчала и вдруг спросила:

— Как вы думаете, сколько мне лет?

Дронго ничего не сказал, понимая, что она сама ответит на свой вопрос.

— Не гадайте, — сказала женщина, — меньше, чем вам. Несколько лет назад мы чуть не погибли. Тогда была объявлена настоящая охота за членами нашей группы. Тогда был убит и генерал Меджидов. А меня… Вы спрашивали, почему я все время хожу в темных очках. Вы, наверно, обратили внимание, что еще я все время хожу в брюках. Когда я надеваю юбку, мне кажется, что у меня голые ноги. Меня тогда пытались изнасиловать. Целая банда негодяев. На мне тогда были джинсы, и им пришлось раздевать меня довольно долго. И если бы не появился Меджидов…

Она замолчала, потом сказала:

— В общем, он меня тогда спас. Но с тех пор я ношу темные очки.

Дронго сочувственно вздохнул. Он взял ее руку и поднес к своим губам. Потом решительно сказал:

— Поехали ко мне. У меня здесь квартира.

— Вы неправильно меня поняли, — вырвала она свою руку.

— Поехали, — мягко сказал Дронго. — Не заставляйте меня унижаться и просить вас еще раз.

Она взглянула на него, но ничего больше не сказала, лишь спросила:

— Куда ехать?

Глава 16

Вечером к казино «Серебряная салатница» подъехали два «БМВ». Из первого автомобиля вышли Константин Гаврилович с Григорием. Из второй машины показалось еще четверо крепких ребят. Тут же подъехал грузовой джип с двумя ящиками, лежавшими в кузове. Все ждали команды Константина Гавриловича. Он посмотрел на своих людей и коротко кивнул:

— Пошли.

Все шестеро двинулись ко входу, около которого стояло несколько человек, явно из охраны казино. Один из них выступил вперед.

— Добрый вечер, — сказал он с характерным кавказским акцентом, — что вам нужно?

— Мы приехали по приглашению Георгия Александровича, — сказал Константин Гаврилович, — он должен нас ждать.

— Да, конечно, — кивнул охранник, — но в казино нельзя входить с оружием. У ваших людей есть оружие?

— Конечно, есть.

— Они не могли бы его сдать?

— Нет. Они будут ждать меня у дверей. Вместе с вашими людьми. Со мной пойдет только один человек.

— Хорошо, — сказал грузин, — но пусть он сдаст свое оружие.

— Антон, — повернул голову к своему водителю Константин Гаврилович, — отдай свой пистолет. Остальные будут ждать меня здесь.

Антон достал из кобуры, висевшей под пиджаком, свой пистолет и передал его одному из охранников. После чего позволил обыскать себя.

— Меня вы тоже будете обыскивать? — спросил Константин Гаврилович.

— Нет, — улыбнулся кавказец, — вас не будем. Можете проходить. Ираклий вас проводит.

Молодой парень с пышными усами улыбнулся, показывая на вход. Он пошел первым, а Константин Гаврилович и Антон отправились следом. Казино занимало здание бывшего армейского клуба и было монументальным сооружением, столь любимым архитекторами в послевоенный период, с соответствующими атрибутами тяжеловесной архитектуры, колоннадами и статуями героев войны. Здание находилось в стороне от центра, имело большую стоянку и собственный теннисный клуб, часто посещаемый нуворишами столицы.

И хотя Константин Гаврилович со своим сопровождением подъехали со стороны служебного входа, тем не менее не могли не заметить огромную стоянку перед игорным заведением, забитую роскошными «Мерседесами», глянцевыми «БМВ» и «Крайслерами». Ираклий провел их по длинному коридору и остановился у тяжелой двери, рядом с которой стоял еще один широкоплечий молодой человек с переговорным устройством в руках.

— Сергей, это гости к шефу, — пояснил Ираклий.

Охранник посторонился. Ираклий открыл дверь и пропустил Константина Гавриловича, предусмотрительно остановив Антона.

— Дальше нельзя, — сказал он, — они будут говорить вдвоем.

Константин Гаврилович вошел в огромную комнату, оглядываясь с некоторым удивлением. Он привык к роскоши в здании их офиса, но у них в компании была целесообразная роскошь, позволявшая гостям почувствовать надежность самой компании. Здесь же, напротив, царила вызывающая, бьющая на эффект роскошь. Он не сразу увидел маленького человека, стоявшего в углу этой комнаты-залы. Человек был лысым и маленьким. Увидев вошедшего, он подскочил к нему.

— Добрый день, Константин Гаврилович. Мне звонили наши друзья, говорили, что Александру Юрьевичу понадобилась моя помощь. Я всегда готов помочь. Мы знаем, как Александр Юрьевич помогает нашим банкирам. Ваш телеканал всегда занимал объективную позицию по отношению к нам. Но в последние несколько дней он все время нас ругает. И мы не можем понять, почему.

Все это хозяин казино высказал сразу, не переводя дыхания. Но и не подавая руки своему гостю, поглядывая на него снизу вверх.

— Телевидение у нас независимое, — пояснил Константин Гаврилович.

Курчадзе усмехнулся.

— Конечно, независимое. Ни от кого, кроме вас. Нужно просто объяснить некоторым ведущим, что нельзя все время ругать казино. Люди могут подумать, что мы бандиты.

— Я постараюсь убедить наших ведущих быть немного помягче, — без тени улыбки сказал Константин Гаврилович, — хотя не знаю, почему они должны меня слушать.

— Они вас послушают, — кивнул Курчадзе, — честное слово, послушают. Вы им только скажите. Давайте сядем, и я попрошу принести нам выпить. Что вы любите пить?

— Минеральную воду, — сказал Константин Гаврилович.

— Да, конечно, только минеральную воду, — заулыбался Курчадзе. Он подошел к двери и крикнул: — Принесите нам минеральной воды.

Оба собеседника сели за столик, в удобные кресла с изогнутыми ножками. Курчадзе попытался опять улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой.

— Зачем мы понадобились нашим друзьям? Мы ведь считаем вас нашими друзьями. Александр Юрьевич наш большой друг. Мы очень уважаем его. Если про нас ничего не будут писать в ваших газетах, мы будем вам очень благодарны.

— Нам нужна ваша помощь, — строго сказал Константин Гаврилович. — В вашем казино часто бывает Тит. Как мы узнали, это довольно известный человек. Нам нужно знать время, когда он у вас появится. И ваша помощь, чтобы его задержать.

— Вы хотите, чтобы мы помогли задержать Тита? — удивился Курчадзе. — Вы понимаете, о чем просите меня? Здесь казино, а не милицейский участок.

В комнату-залу вошла молодая девушка, брюнетка с длинными красивыми волосами. Она поставила на столик несколько бутылок минеральной воды, два стакана и удалилась. Оба собеседника молчали, пока она не ушла.

— Мы понимаем ваши сложности, — осторожно сказал Константин Гаврилович, — и сделаем так, чтобы о его похищении никто не узнал. Просто нужна ваша помощь.

— Какая помощь? — занервничал Курчадзе. — Вы сами понимаете, о чем просите? Вы, видимо, не знаете, кто такой Тит? Этот человек контролирует самую крупную славянскую группировку в нашем районе города. Вы хотите, чтобы у меня были проблемы с его людьми? Мы люди мирные, война мне не нужна.

— Значит, вы хотите испортить отношения с нами? — в упор спросил Константин Гаврилович. — Вам не кажется, что это недальновидно? Вы боитесь шпаны больше, чем газет и телевидения, которые действительно могут сильно попортить вам кровь.

— О чем вы говорите, — всплеснул руками Курчадзе, — я не отказываюсь от сотрудничества с вами. Мои друзья просили меня вам помочь, и я готов вам помогать, хотя ваш телевизионный канал сегодня утром опять прошелся по адресу «Серебряной салатницы». Но как мне вам помочь? Если кто-нибудь узнает, что я сдал Тита в своем казино, у меня будут не просто неприятности. Они взорвут наше здание. Неужели вы этого не понимаете?

— Понимаем, — кивнул Константин Гаврилович. — Кстати, по моим сведениям, он и сегодня играет у вас в казино.

— Откуда вы знаете? — бросил на него быстрый взгляд Курчадзе. — У вас есть свои люди в моем казино? Кто они?

— Мы следим за Титом, а не за вашим казино, — довольно грубо ответил Константин Гаврилович. — Я работал всю свою жизнь в КГБ и знаю, как нужно работать, Курчадзе. Поэтому не ищите предателей среди своих, мы следили за Титом от его дома до казино.

— А почему не устранили его? — спросил Курчадзе. — Разве это трудно? Если хотите, я найду вам специалистов, и они уже завтра отправят Тита на тот свет.

— Хотя бы потому, что его всегда сопровождает несколько телохранителей, а перестрелка на улицах города не входит в наши планы. Кроме того, нам нужен живой Тит, а не мертвый, — пояснил его безжалостный собеседник.

— И вы хотите забрать его прямо отсюда? — вздохнул Курчадзе. — Какой ужас! Вы же сами говорите, что его сопровождают телохранители. А что мне делать с ними? Они все узнают, и через час сюда приедет «братва» из дружественной им подмосковной группировки. Мало того, что мы с трудом с ними ладим, но теперь у них будет еще и повод сдирать с меня деньги.

— Не волнуйтесь, — усмехнулся Константин Гаврилович, — мы все продумали. Если вы сделаете так, как я вам скажу, никто и ничего не узнает.

— Каким образом? — удивился Курчадзе, двигаясь ближе к своему гостю, словно его могли подслушать в собственном казино.

— У нас все продумано, — снова повторил Константин Гаврилович, — в здании казино он обычно бывает с одним из своих людей. Остальные сидят в машине перед зданием. Мы сделаем так. Сначала позовем его к телефону, потом его телохранителя. Их будут ждать наши люди. Я привез целую команду.

— А что будет с машиной? Его охранники будут ждать, а потом поймут, что он исчез в нашем казино, — очень тихо сказал Курчадзе. — И все равно об этом узнают друзья Тита.

— Я же сказал, что мы все продумали, — в третий раз повторил Константин Гаврилович, — не волнуйтесь. Они не уедут отсюда. Мы об этом позаботимся. Вот увидите.

— Только без эксцессов, — попросил Курчадзе. — Мое казино в любом случае вне вашей драки.

— Разумеется. Значит, мы договорились. У вас есть камеры, которые показывают ваши внутренние залы, где играют гости?

— Конечно, — улыбнулся Курчадзе, — но вы не выпили воды.

— Ничего, — улыбнулся в ответ Константин Гаврилович, — я не хочу больше пить. Мне как-то расхотелось.

Курчадзе легко поднялся и показал гостю на дверь, ведущую во внутренние коридоры здания. Они вышли в коридор, поднялись по лестнице, прошли несколько помещений, миновали еще одного охранника и вошли в комнату, в которой светились телевизионные экраны. Сидевшие здесь двое мужчин вскочили, увидев вошедшего Курчадзе.

— Сидите, — махнул им рукой хозяин, — покажите нам зал. Как идет игра?

— Все нормально, — ответил один из наблюдателей, поправляя очки.

Камеры крупно показывали играющих людей, азартные лица, миловидных девушек-крупье, снующих по залу официантов.

— Где он? — спросил Курчадзе.

— А вы его разве не знаете? — спросил Константин Гаврилович, усмехаясь. Он понимал, что хозяин казино держится до конца, стараясь сохранять видимость нейтралитета.

— У меня каждый вечер бывают сотни гостей, — недовольно сказал Курчадзе, — и я не обязан следить за каждым бандитом.

— Покажите мне гостей еще раз, — попросил Константин Гаврилович, — я постараюсь показать вам его.

На экранах замелькали лица игроков, но Тита среди них не было. Константин Гаврилович нахмурился, ему не понравилось внезапное исчезновение бандита.

— У вас нет отдельной комнаты для особо важных гостей? — догадался спросить он.

— Есть, — недовольно сказал Курчадзе, — покажите… — разрешил он своему оператору.

Тот включил еще две камеры. Загорелись еще два телевизионных экрана. На одном из них Константин Гаврилович узнал известного политика, чье лицо часто мелькало на экранах телевизоров.

— Выключи первый экран! — заорал Курчадзе.

Оператор испуганно щелкнул переключателем. На втором экране показались сидевшие за столом игроки. На столе дымились пепельницы. Очевидно, игра была в самом разгаре. Константин Гаврилович сразу узнал Тита.

— Это Тит, — показал он на широкую физиономию бандита.

— Ясно, — отвернулся Курчадзе.

У него окончательно испортилось настроение, и он сделал знак оператору, чтобы тот выключил камеры.

— Что вы хотите делать? — спросил он у Константина Гавриловича.

— Надо, чтобы его позвали к телефону. У дверей вашего кабинета остался мой водитель. Он его заберет с собой.

— Он один справится? — не поверил Курчадзе.

— Если вы пустите моих людей, они справятся, — уверенно заметил Константин Гаврилович.

Курчадзе вздохнул.

— Что вы со мной делаете, — сказал он, подходя к операторам, — прикажи, пусть пропустят людей нашего гостя в казино.

— Говорят, что они с оружием, — доложил оператор, подняв телефонную трубку.

Константин Гаврилович выразительно смотрел на хозяина казино. Тот махнул рукой.

— Пусть проходят с оружием, — сказал он, выходя из операторской.

— Вы мне обещали, — строго сказал он.

— Обязательно, — кивнул Константин Гаврилович, — можете не беспокоиться. И пусть ко мне пустят моего помощника.

— Ираклий, — позвал стоявшего в коридоре сотрудника охраны казино Курчадзе, — сделай все, что они тебе скажут. Потом доложишь мне. Надеюсь, я вам больше не нужен? — недовольно спросил он.

— Нет, спасибо, — кивнул Константин Гаврилович.

— Там есть комната с двумя выходами, — показал Курчадзе, — можете туда пройти.

Константин Гаврилович подозвал к себе Антона и Ираклия.

— Нужно вызвать одного типа сюда, якобы к телефону, — пояснил Константин Гаврилович.

— И все? — удивился Ираклий.

— Все, — усмехнулся Константин Гаврилович. — Ты давно здесь работаешь?

— Третий год, — ответил Ираклий.

— Значит, они знают тебя в лицо, — понял Константин Гаврилович. — Это очень хорошо. С ним обычно в казино заходит телохранитель. Ты не знаешь, где он?

— В зале. Играет в рулетку. По маленькой играет. Крупных денег хозяин ему не дает.

— Сначала позовите его, — распорядился Константин Гаврилович. — Только вот еще одна просьба. Когда будешь их приводить, сам в комнату не входи. Не стоит.

Ираклий понимающе улыбнулся, выходя из комнаты. В дверях он едва не столкнулся с начальником охраны казино, который ворвался в комнату, с трудом сдерживая ярость. Это был тот самый тип, что встречал их у входа.

— Четыре человека вошли, и все с оружием. Если хотя бы копейка пропадет или что-нибудь случится, вы лично мне ответите, — зашипел он.

— Ответим, ответим, — успокоил его Константин Гаврилович, — как вас зовут?

— Хашимбек меня зовут, — строго представился молодой начальник службы охраны, переполняемый чувством собственного достоинства.

— Очень хорошо, Хашимбек. Ты только нам не мешай. Иди, найди своего хозяина, и он тебе все объяснит.

Начальник охраны промычал нечто невразумительное, но ушел, не став спорить.

— Антон, — подозвал своего водителя Константин Гаврилович, — у вас все готово?

— Конечно, готово. Ребята ждут в коридоре.

— Позови их сюда. Двое пусть стоят у дверей, а еще двое пусть будут вместе с нами в комнате. Меня здесь не будет, я пойду в игральный зал. Надеюсь, справитесь без меня. Но без лишнего шума.

— Не сомневайтесь, — усмехнулся Антон.

Он был среднего роста, уже несколько располневший в свои тридцать лет. Но по-прежнему упругий, стремительный и энергичный. В тридцать лет он не потерял формы, даже принимал участие в профессиональных соревнованиях по самбо. Константин Гаврилович видел его в деле и знал, что на него можно положиться. В свое время именно он спас Антона от тюрьмы, устроив его работать водителем в «Квант». Поэтому, кивнув своему «крестнику», он быстро вышел из комнаты.

Через несколько секунд четверо сотрудников службы безопасности компании «Квант» внесли в комнату два больших ящика. Двое вышли. Двое других отошли в угол.

Первым Ираклий привел телохранителя. Тот был навеселе, успев принять немалую дозу спиртного. Войдя в комнату, он недоуменно оглянулся, глядя на ящики и незнакомцев, стоявших в комнате.

— Где телефон? — спросил он, оборачиваясь. Но позвавшего его сотрудника казино рядом уже не было.

— Где телефон? — спросил он уже у Антона, все еще ничего не соображая и не представляя степень нависшей над ним опасности.

— Сейчас, — улыбнулся Антон, — сейчас ты будешь разговаривать с ангелами.

Телохранитель не успел даже обернуться, как получил сильный удар по голове и рухнул без сознания. Люди Антона перенесли его в ящик, свалив тело как куль муки и захлопнув крышку.

Антон подошел к двери, открыл ее и попросил стоявшего в коридоре Ираклия:

— Зови теперь второго. Того самого борова. Только скажи, что срочный телефонный звонок. Скажи — просят прекратить игру и срочно подойти к телефону.

— Понятно, — кивнул Ираклий.

Антон снова вернулся в комнату.

— Теперь внимание, ребята. Этот тип бывший борец, нужно сработать очень четко. Как только он войдет, мы его берем. Убивать нельзя, он нам нужен живым.

За дверью раздались шаги.

Антон нахмурился, поднял трубку телефона, положил ее на столик.

В комнату вошел высокий широкоплечий Тит. Он недовольно оглянулся по сторонам.

— Кто меня зовет? — грозно спросил он.

— Вас к телефону, — улыбнулся Антон. Он был гораздо ниже Тита.

— Кто это звонит? — спросил Тит, подходя к телефону. Краем глаза он заметил стоявших в углу двоих мужчин. Увидел и оценил два больших ящика, вполне годных для перевозки человеческих тел. Увидел лежавшую на столе трубку и стоявшего рядом с телефонным аппаратом незнакомца. Он сделал два шага по направлению к телефону. И вдруг заметил горевшую кнопку на аппарате, означавшую, что абонент давно отключился. Эта горящая кнопка решила все дело. Он с ревом перевернул столик, бросаясь к выходу.

— Засада! — заорал он. Но в дверях его уже ждали. Тит повернулся и увидел еще двоих, ринувшихся на него. Дальнейшее напоминало бой медведя с вцепившимися в него собаками. Он был сильным, очень сильным человеком. Но четверо молодых парней вцепились в него жесткой хваткой, не давая ему развернуться. Они катались по полу, сцепившись в один страшный клубок. Мелькали руки, ноги, головы, слышались крики и проклятия. Так продолжалось несколько секунд, пока пришедший в себя Антон не вмешался в эту драку, напоминавшую звериную грызню, и не ударил бандита рукояткой пистолета по голове.

Тит обмяк, его глаза вылезли из орбит, и он растянулся на полу без сознания. В комнату вошел встревоженный Ираклий.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Ничего, ничего, — успокоил его тяжело дышащий Антон, заслоняя тело поверженного бандита, — у нас все в порядке.

Ираклий повернулся и молча вышел из комнаты. Тита с огромным трудом уложили в ящик. Затем ящики вынесли из казино. Антон поправил пиджак и прошел в зал, где стоял, наблюдая за игроками в покер, Константин Гаврилович.

— Все в порядке, — шепнул он, проходя мимо.

Константин Гаврилович неторопливо двинулся за ним. Он прошел в операторскую, где его ждал хозяин казино.

— Вот и все, — сказал он, обращась к Курчадзе, — теперь мы вас покинем.

— А почему вас не было в комнате вместе с другими? — спросил Курчадзе.

— Значит, у вас и в этой комнате была камера? — спросил, улыбаясь, Константин Гаврилович. Он специально покинул комнату, сознавая, что предусмотрительный хозяин может заснять их операцию и потом шантажировать его этой записью.

— Нет, — сказал чуть покрасневший Курчадзе, понявший, что невольно выдал себя, — просто я видел вас в зале.

— Дайте мне запись, — попросил неприятным голосом гость, протягивая руку.

— Какую запись? — попытался сделать удивленное лицо Курчадзе.

— Запись, — повторил Константин Гаврилович.

Курчадзе понял, что лучше не спорить. Он повернулся к аппаратуре, нажал кнопку, достал кассету. Протянул ее своему непрошеному гостю.

— Надеюсь, вы не успели сделать копию, — усмехнулся Константин Гаврилович.

— Вы обещали решить проблему с его людьми, — напомнил Курчадзе.

— Посмотрите через пять минут в окно, — сказал на прощание Константин Гаврилович, положив кассету в карман.

— И не забудьте приструнить своих тележурналистов, — мрачно напомнил Курчадзе.

— О них мы не договаривались, — возразил Константин Гаврилович.

— Тогда верните кассету, — неожиданно храбро заявил Курчадзе. — Или мне позвать своих людей? О кассете мы тоже не договаривались.

— Вы смелый человек, — повернулся к нему Константин Гаврилович. — Действительно, о кассете мы не договаривались. Хорошо, с завтрашнего дня на нашем телеканале не будет ни одного плохого слова про ваше заведение. Можете поверить.

— До свидания, Константин Гаврилович, — кисло улыбнулся Курчадзе.

— Будьте здоровы! — Гость вышел из комнаты.

Он спокойно прошел по коридору, направляясь к выходу. В кармане пиджака у него лежала кассета. Он решил, что не стоит ее уничтожать. Если когда-нибудь ему нужно будет остановить Антона, то эта кассета будет отличным «поводком» для его слишком самостоятельного водителя.

Когда он ушел, хозяин казино вызвал к себе Ираклия.

— Ты вызывал двоих гостей из игровых залов?

— Да.

— Что потом с ними стало?

— Эти типы уложили их в ящики и унесли.

— Драки не было?

— Была.

— Кроме тебя, ее кто-нибудь слышал?

— Нет.

— Ты ничего не видел, Ираклий, — со значением сказал Курчадзе. — Ты меня понимаешь? Ты ничего не видел и не слышал.

Вышедший из казино Константин Гаврилович подошел к машине, спросил у Антона:

— Как дела?

— Нормально. Оба у нас.

— А с его машиной?

— Сейчас все будет в порядке, — усмехнулся Антон, — можете не беспокоиться.

Один из его людей, достав из автомобиля гранатомет, прошел за угол. Машина, в которой приехал Тит, стояла на самом видном месте, словно нарочно предназначенная в качестве мишени для ночной стрельбы. Бандиты не загоняли свой «Мерседес» на стоянку, они предпочитали останавливаться рядом.

Гранатометчик был бывшим боевым офицером и умел обращаться с такими штуковинами. Он деловито вставил гранату, прицелился…

— Надеюсь, ты все понял? — спрашивал в этот момент у Ираклия его хозяин. — Ты ведь мой земляк, а я не хочу, чтобы тебя убили за твой болтливый язык.

— Я все понял, батоно Георгий, — кивнул Ираклий. — Я ничего не видел и ничего не слышал.

В этот момент за окном грохнул взрыв и мгновенно вспыхнуло пламя. Георгий Курчадзе повернулся к окну, увидел горящий «Мерседес».

— Нужно вызвать пожарных, — бросился к окну Ираклий.

— Не нужно, — устало сказал Георгий, — не нужно. Там все в порядке. Ты этого тоже не видел и не слышал.

Хорошо, что они хотя бы сдержали свое слово, с удовлетворением подумал он, глядя на пылавший за окном автомобиль с телохранителями Тита.

Глава 17

Это была встреча двух одиноких людей. Когда в основе сближения лежит не чувство страсти, любви или взаимной выгоды. А лишь стремление уйти от своего одиночества, не оставаться наедине со своими мыслями и проблемами. Оба были достаточно взрослыми людьми и хорошо понимали состояние друг друга. Но вместе с тем они испытывали радость от притяжения друг к другу.

Они сидели на кровати, глядя в глаза друг другу. Она взяла одеяло, прикрывая тела обоих, достала из сумочки сигареты.

— Как странно, — сказала она, и это были первые слова, которые она произнесла здесь, — ты не куришь, а я курю. Обычно бывает наоборот.

— В последнее время это как раз закономерность, — мягко возразил он, — мужчины больше думают о своем здоровье, а женщины, попытавшиеся добиться с ними равноправия, ощущают сильные стрессы. По-моему, все правильно.

Она усмехнулась.

— Ты еще и женоненавистник, — покачала головой Елена. — Тебе никто не говорил, что ты странно ведешь себя в постели?

— Почему странно?

— Каждая твоя ласка, каждое твое прикосновение наполнено каким-то непонятным загадочным смыслом. Словно ты прикасаешься в последний раз и твои пальцы касаются того, чего больше никогда не коснутся. Ты как будто знакомишься и прощаешься одновременно.

— Да, — согласился он, глядя ей в глаза, — это правда. Возможно, поэтому я так часто расстаюсь с женщинами, которых встречаю на своем пути.

— Тебе нужно жениться, — рассудительно сказала Елена, — для мужчины ты еще достаточно молод. Это мое время уже ушло. Я перегорела, мне уже рассчитывать не на что.

— Ты была замужем?

— Была. У меня даже есть ребенок. Но теперь при моей профессии и при моем испортившемся характере мне просто противопоказано жить с мужчиной. Да и к тому же не все они бывают столь предупредительны и внимательны в постели, как ты. Достаточно одного резкого движения, и я вспоминаю о тех ублюдках, которые пытались меня изнасиловать. И тогда у меня сразу все холодеет внутри.

— Я помнил об этом.

— Я это чувствовала. Спасибо.

Она докурила сигарету, погасила ее в маленькой пепельнице, привезенной Дронго из Парижа. Живущий на два дома, он привозил одинаковые сувениры в оба. На стеллажах стояли одинаковые книги, любимые им в детстве, в комнатах одинаковая мебель. Он становился старым брюзгой и меланхоликом, и отчасти это соответствовало его желанию, а отчасти обстоятельствам, сопутствующим его работе.

— Что ты думаешь делать?

— Для начала все-таки поговорить со Светланой Рожко. А потом увидеться с Графом, который считает, что можно посылать хорошо накачанных подонков для встречи со мной.

— Это может быть опасно, — предостерегающе заметила она, — судя по всему, им не нравится, что ты ввязался в эту игру. И они попытаются остановить тебя любым способом. Они уже знают, под какой фамилией ты действуешь.

— Из чего я делаю вывод, что один из тех троих, с которыми я встречался, рассказал им обо мне, назвав и мою фамилию.

— Кто? — быстро спросила она. — С кем ты встречался?

— Вдова убитого — Кира Леонидовна, его друг Сергей Монастырев и еще один его друг Аркадий Глинштейн. Один из них и сообщил Графу о моем интересе к убийству Миронова. Впрочем, не обязательно самому Графу. Сообщивший мог рассказать об этом кому-нибудь третьему, а уже затем по цепочке это известие пришло к Графу. Мне нужна будет полная информация об этом человеке.

— Я сделаю запрос через наш информационный центр, — кивнула она, — по-моему, я слышала такую кличку. А кто, как ты думаешь, мог рассказать о тебе?

— Не знаю. Пока не знаю. Но думаю, любой из троих. Каждый из них знает, кто мог оказаться заказчиком преступления. И каждый старается держаться подальше от этого дела, понимая, что может стать следующей жертвой. Не знаю. Может, это и Глинштейн. Он назвал мне одну фамилию в ресторане и, возможно, решил вести двойную игру, выдав и мою фамилию другой стороне. Возможно, это Монастырев, решивший таким образом застраховаться от подозрений в сотрудничестве с журналистом, расследующим обстоятельства гибели Миронова. Возможно, что Кира Леонидовна.

— Она тоже? — резко спросила Елена. — Ты считаешь, что и она могла сообщить твою фамилию?

— Думаю, могла. Больше того, я подозреваю ее в первую очередь. Дело в том, что любое расследование преступления, связанное с убийством ее мужа, все равно должно начинаться с нее. Монастырев и Глинштейн возможные, но не обязательные комбинации в этом розыгрыше. А она — обязательное и начальное звено при расследовании убийства. Значит, в первую очередь нужно заручиться ее поддержкой. Более того, я убежден, что, когда мы с ней говорили, она уже заранее знала о моем визите. То есть не конкретно о моем. Ее предупреждали, что в любой момент может появиться человек, который начнет расспрашивать про убитого мужа. И возможно, даже попросили сообщить о таком человеке в случае его появления. Когда я с ней беседовал, я почувствовал, что она ждала такого человека. Это было явственное ощущение ожидаемой и тревожной встречи.

— Ты хочешь сказать, что она замешана в убийстве собственного мужа?

— Нет, конечно. Но она наверняка заинтересована в расследовании. И возможно, действует из самых лучших побуждений, пытаясь помочь следователям или друзьям, рассказывая им обо всех посторонних людях, проявивших интерес к этой теме. Я не исключаю и такую возможность.

— Господи, — вздохнула Елена, доставая вторую сигарету, — у тебя голова как исправно работающий компьютер. Я теперь понимаю, почему про тебя ходят такие легенды. По-моему, ты получаешь удовольствие от своей работы. Тебе так не кажется?

— Да, — признался он, — получаю. И это единственный вид удовольствия, ради которого я еще живу.

Вечером Светлана возвращалась из театра. Спектакль получился удачным, публика дважды вызывала ее, гримерная была переполнена цветами. Выбрав самый красивый букет, она поехала домой в автомобиле, любезно предоставленном ей директором театра.

У дома рябила на ветру большая лужа, и она остановила машину почти рядом с подъездом. Светлана жила одна в двухкомнатной квартире, купленной полгода назад. Ее пятилетняя дочь жила у матери, в Твери, и никто не мешал артистке делать стремительную карьеру. Поговаривали даже, что ей скоро дадут почетное звание.

Она вышла из автомобиля, поблагодарив водителя, и шагнула в подъезд. Это был вовсе не элитный дом, здесь было темно и грязно. Она осторожно дошла до лифта, привычно нащупала кнопку. Кабина с дребезжанием остановилась на первом этаже. Двери раскрылись, и она вошла в кабину. Двери уже закрывались, когда их придержала чья-то нога.

— Извините, — сказал незнакомец, входя в кабину.

Она пожала плечами. Мужчина был высокого роста, широкоплечий, лысоватый. Она отвернулась. На ее поклонников он не похож. Наверно, пришел к кому-нибудь или живет в этом доме. Она еще не знала всех соседей в лицо. Лифт с кряхтением, словно раздумывая, поднимался наверх. В кабине тускло горела лампочка, и она, повернув голову, увидела, как он смотрит на нее. И забеспокоилась, нервно затоптавшись на месте. Газеты были полны сообщений о маньяках, способных нападать на женщин даже в кабинах лифтов.

Но незнакомец не проявлял никаких признаков возбуждения. Он вдруг спросил:

— Вы Светлана Рожко?

Все-таки поклонник, вздохнула она, уже с некоторым интересом поглядывая на него. Как будто хорошо одет. И пахнет дорогим одеколоном. Может, бизнесмен из «новых», интересующийся искусством. Здесь важно не упустить свой шанс. Маньяк не стал бы спрашивать ее имени. И у него какой-то знакомый голос. Наверно, она где-то его видела.

— Я вас не знаю, — немного кокетливо сказала она.

— Я большой поклонник вашего творчества, — признался незнакомец, и она улыбнулась. Ее узнают даже в кабинах лифта.

— Вы были на спектакле?

— Да, конечно. Мне очень понравилось. Я живу в соседнем доме, и здесь живет мой друг. Семен Алексеевич. Вы его не знаете?

— Я знаю еще не всех соседей, — снова улыбнулась она.

Незнакомец был галантным и солидным. С таким следовало познакомиться. Возможно, он может оказаться полезным. Лифт остановился, и он посторонился. Она вышла, еще раз улыбнувшись ему. Он улыбнулся ответно, и двери закрылись.

Вытащить ключи из сумочки оказалось нелегким делом. Она долго перекладывала цветы из руки в руку и наконец нашарила ключи. Вставила ключ в замок, открыла дверь, попыталась войти и услышала за спиной мягкие шаги. Она еще попыталась обернуться, но сильная рука втолкнула ее в квартиру и захлопнула дверь. У нее упало сердце. Она повернулась и увидела незнакомца из лифта. Из ее рук выпали цветы и сумочка.

— Что вам нужно? — дрожащим голосом спросила она. — Кто вы такой?

— Тише, — покачал головой незнакомец, — тише. Я не сделаю вам ничего дурного. У меня к вам несколько вопросов.

— Какие вопросы? — крикнула она. — Какие вопросы?

— Молчите, — шагнул он к ней, — и постарайтесь взять себя в руки.

Ее начала бить дрожь. Все-таки она впустила к себе в дом маньяка.

— Уходите, иначе я буду кричать, — почти умоляюще попросила она.

— Не будете, — незнакомец подошел к ней, и она обессиленно прислонилась к стене, уже не способная сопротивляться.

— Только не делайте мне больно, — попросила она, закрывая глаза.

Незнакомец встал перед ней. Тот же запах дорогого парфюма. Она открыла глаза. Он стоял перед ней и по-прежнему улыбался. Значит, он еще и садист. Она застонала.

— Успокойтесь, — снова сказал он, — вы ответите на несколько моих вопросов, и я уйду. Обещаю вам, что я ничего вам не сделаю.

— Какие еще вопросы?

— Сегодня днем вы должны были встретиться с журналистом Кузнецовым. Но вы не захотели с ним встречаться. Почему?

Она вдруг узнала этот голос. Это тот самый человек, который ей звонил. Тот самый голос.

— Это были вы? — с ужасом спросила она. — Это вы мне звонили?

— Вы не ответили на мой вопрос. Почему вы не захотели с ним встречаться? Постарайтесь собраться и четко ответить. Почему?

Ее начала бить крупная дрожь. Дело было совсем не в маньяке. Она поняла теперь, что стала просто разменной монетой в страшной игре.

— Я не понимаю…

— Не врите, — строго сказал незнакомец. — Почему вы не захотели с ним встретиться?

— Мне… мне не разрешили. Меня просили… Мне говорили…

— Кто? От кого вы услышали фамилию Кузнецов?

Она поняла, что он не уйдет. Он прижал ее к стене и давил на нее теперь всем телом, словно пытался изнасиловать. В сочетании с ужасом, охватившим ее, это доводило актрису до изнеможения. Она начала что-то невнятно лепетать.

— От кого вы узнали? — снова спросил грозный незнакомец.

— Меня предупредил Роман Анатольевич. Он сказал, чтобы я не встречалась с вами, с Кузнецовым, — быстро поправилась она. — И если мне позвонит Кузнецов, чтобы я предупредила его.

— Кто такой Роман Анатольевич?

— Это наш заместитель директора. На телестудии. Он заместитель по хозяйственной части. Он мне сказал, чтобы я его предупредила, если мне позвонит Кузнецов. И чтобы не встречалась с ним ни за что. Поэтому я…

— Ясно, — незнакомец ослабил давление. Потом сокрушенно покачал головой. — В какую грязную игру вы влипли, Светлана.

Она заплакала. Теперь она жалела, что проявила непростительную слабость. Незнакомец казался ей уже не таким страшным.

— Прощайте, — сказал Дронго, шагнув к двери, — и послушайте моего совета. Никому не говорите о нашем сегодняшнем разговоре. Иначе вам действительно будет очень плохо.

Он повернулся и вышел из квартиры, мягко закрыв за собой дверь.

Она опустилась на колени и начала плакать. Потом собрала цветы, подняла сумочку. Прошла в комнату, бросив все на диван. И подошла к телефону. Набрала знакомый ей номер.

— Роман Анатольевич, это вы? — спросила она сквозь слезы.

— Что случилось? — раздался в ответ резкий голос.

— На меня только что напали в квартире. Они меня били, пытали, насиловали. Требовали сказать, почему я не встретилась сегодня с Кузнецовым.

— И ты им сказала?

— Да. Они меня сильно били. — Она плакала, уже применяя все свое актерское мастерство, не столько от пережитого волнения, сколько из желания, чтобы собеседник ей поверил.

— Дура, — сказал он, — сколько их было?

— Двое. Нет, трое. Еще один ждал на улице.

— Откуда ты знаешь?

— Они говорили, что их ждет еще один человек.

— Как они выглядели?

— Высокие, здоровые такие… очень мощные. Они меня били, Роман Анатольевич.

— Заткнись, — заорал он, — что ты им рассказала?

— Ничего. Я просто сказала, что меня предупреждали заранее о Кузнецове. Они спрашивали, почему я не встретилась сегодня с ним.

— Ты назвала им мое имя?

— Нет, — чуть поколебавшись, ответила она.

Он уловил ее колебание.

— Сказала или нет? — заорал он в трубку.

— Нет, не сказала. — Она продолжала плакать, надеясь, что он ей поверит.

— Значит, их было трое?

— Да. Но меня били двое. Они меня изнасиловали! — закричала она, надеясь, что он ей поверит.

— Но ты хоть получила удовольствие? — грубо спросил Роман Анатольевич. — Все ведь врешь, сука, как всегда. Ладно, я сейчас приеду.

Он бросил трубку, и она без сил опустилась на стул. Потом, вспомнив о том, что именно сказала, начала в ярости рвать свою одежду, разрывая в клочья платье, нижнее белье. Пройдя в спальню, она взяла помаду, размазала ее по одежде. Потом карандашом нарисовала себе синяк под глазом. Получилось естественно, и она вздохнула, посчитав, что теперь Роман Анатольевич ей поверит.

Вспомнив про диван, она бросилась в столовую, измяв подушки на диване. Даже вырвала клок волос, бросив их на подушку. Осмотрев все, она осталась недовольна. Пройдя в ванную, она взяла ножницы и долго размышляла, где именно сделать порез. Трогать лицо ей было жалко, и она оцарапала себе руку, посчитав, что и этого вполне достаточно. Она даже не подозревала, что в это время Роман Анатольевич набирает другой номер.

— Мне звонила Светлана Рожко, — сообщил он, — рассказывает, что к ней ворвались несколько человек, изнасиловали ее, избили и вынудили сказать, почему она не встречалась сегодня с Кузнецовым.

— Она назвала твое имя? — спросил невидимый собеседник.

— Клянется, что нет.

— Врет. Поезжай к ней и все проверь на месте. Если она соврала… ты сам знаешь, что нужно делать. Нам лишние свидетели ни к чему. Позвони Графу, пусть даст тебе ребят.

— Понимаю, — Роман Анатольевич положил трубку и снова набрал уже другой номер.

— Граф, — сказал он, — мне понадобятся твои ребята.

Глава 18

Тита и его охранника привезли на ту самую дачу, где допрашивали Михаила. И на этот раз Константин Гаврилович не стал изменять своему стилю, отпустив всех своих людей, кроме Антона и Григория. Он справедливо считал, что свидетели ни к чему, тем более в таком щекотливом деле, как допрос. На этот раз Тита приковали наручниками к батарее в комнате, посадив его на пол и широко растянув его руки в стороны. Охранника посадили рядом, также приковав к батарее. Константин Гаврилович настоял на том, чтобы в допросе не принимал участие Александр Юрьевич. Своим нетерпением и полным отсутствием выдержки Хозяин портил им все дело.

Бандиты долго приходили в себя, особенно Тит, которого довольно основательно помяли во время захвата. Наконец, когда их окатили очередным ведром воды, оба пленника начали что-то соображать. Тит, правда, не хотел смириться даже с очевидной реальностью, неистово дергая руками и пытаясь вырваться. Но наручники лишь затягивались, причиняя ему боль.

— Ну вот ты какой, Тит, — сказал Константин Гаврилович. — Говорят, ты у нас «крутой». Вся Москва тебя боится.

— Ты мне руки развяжи, и я тебе покажу всю Москву, — грозно бросил сидевший на полу бандит.

— А ты мне не угрожай, — ласково посоветовал Константин Гаврилович. — Не надо мне угрожать, я ведь и обидеться могу.

— Ты кто такой? — спросил его Тит. — Зачем меня взяли? Или ты не знаешь, кто я такой?

— Все знаю, Тит, все знаю.

— А если знаешь, то почему свои яйца не бережешь? — презрительно спросил бандит. — Отрежут ведь вместе с головой. Ты самого Тита тронуть посмел. Думаешь, тебе это сойдет с рук?

— Нет, конечно. Только, я думаю, об этом никто не узнает.

— Дурак ты, — захохотал Тит, — ничего не понимаешь. Думаешь, захватил моего парня, и все тут? Да у меня на стоянке ребята стояли, они ведь знают, что я в казино приехал. Они там все перевернут, но найдут, куда меня увезли. И сожгут эту «салатницу» хреновую. И грузину голову оторвут.

— Твои ребята уже на том свете, Тит. Они вместо яичницы поджарились, — очень серьезно сказал Константин Гаврилович, — если хочешь, я тебе дам газету, можешь почитать, как их вчера поджарили. Наверно, сегодня в вечернем выпуске будет сообщение об их вознесении на небо. Только ты этого уже не прочитаешь.

— Ладно, хватит, — разозлился Тит, — стреляйте, сволочи, вы меня все равно не запугаете. Я — вор в законе.

— А мы тебя и не собираемся пугать, — улыбнулся Константин Гаврилович, — мы поговорить с тобой хотим.

— О чем поговорить? — не понял бандит.

— О жизни, — Константин Гаврилович взял стул и сел напротив бандита. — Давай откровенно, Тит. Ты уже понял, что попался. И попался глупо, как перепелка в сети. Если мы с тобой поладим, я тебя просто так застрелю. Безо всяких мучений и унижений. А если не поладим… Знаешь, что мы с тобой сделаем?

— Пытать будете, — презрительно сказал Тит, багровея от бешенства, — суки вонючие. Ничего у вас не выйдет. Мучайте, режьте на кусочки, я вам все равно ничего не скажу.

— Нет, ты не понял. Пытать мы тебя не будем. Зачем? Это глупо и нелогично. Мы сделаем по-другому. Мы тебя «опустим», Тит. Изнасилуем и все снимем на пленку. А потом пленку будем продавать по Москве. И весь город, все твои кореши, и все твои друзья, и все твои бабы, и все твои знакомые будут видеть, как насилуют Тита. Хорошая перспектива?

Тит побагровел еще больше. Он опять начал неистово дергать руками, словно пытаясь оторвать батарею. На губах у него показалась пена. Он был в ярости.

— Я до тебя доберусь, — шипел он, — ты меня еще узнаешь.

— Не выйдет, — усмехнулся Константин Гаврилович, — не доберешься ты до меня, Тит, ничего у тебя не получится. А я ведь сделаю то, что обещал. И потом просто тебя отпущу. Ты представляешь, какая у тебя будет после этого жизнь, Тит?

— Я тебя убью, — коротко сказал бандит.

— Ты еще не узнал, за что я хочу причинить такие неудобства твоей заднице, — презрительно сказал Константин Гаврилович, — и перестань мне угрожать. Мы немного в разных положениях.

— Ты сам не знаешь, что говоришь, — прохрипел Тит, — нельзя трогать вора. На тебя будут охотиться все паханы Москвы. Тебя и твоих людей не примет ни одна тюрьма.

— А мы туда и не собираемся, — возразил Константин Гаврилович, — у нас еще много времени впереди. Ты лучше спроси, что нам нужно.

— Иди ты… — огрызнулся бандит и замолчал, словно давая возможность своему мучителю высказаться.

Константин Гаврилович удовлетворенно посмотрел на стоявших в комнате Антона и Григория.

— Вот так лучше. А нужно нам, Тит, только одно — узнать, кто и почему попросил тебя выйти на сотрудника компании «Квант» Кирилла Головкина? Кто и почему? И кто был второй твой напарник, с которым ты обрабатывал Головкина, обещая ему четверть миллиона. Ты ведь не стал бы платить такие деньги просто так. Кто тебе обещал эти деньги?

Тит презрительно отвернулся.

— Я тебе напомню твоего коллегу. Высокий, худой и с усиками. Может, вспомнишь, кто этот человек? И как его звали?

Тит по-прежнему молчал.

— Значит, поговорили по-всякому, — поднялся со стула Константин Гаврилович, — теперь на меня не обижайся. Начнем с твоего паренька. Посмотрим, какой он крепкий.

— Подождите! — закричал тот, полумертвый от ужаса. Он слышал всю перепалку Тита с захватившим их мучителем. — Я все расскажу!

— Заткнись! — крикнул ему Тит.

— Очень хорошо, — повернулся ко второму пленнику Константин Гаврилович, — так что ты нам хочешь рассказать?

— Я знаю, про кого вы говорите, — сказал телохранитель Тита, — я знаю этого человека.

— Как его зовут? — быстро спросил Константин Гаврилович.

— Молчать! — дернулся Тит.

— Это Червяков! — закричал пленник, словно опасаясь, что ему не дадут говорить. — Червяков!

— Кто такой Червяков?

— Он владелец ресторана, — отчаянно кричал пленник, — у него есть ресторан «Буря» в Люблино. Он владелец ресторана.

— Ну вот и молодец, — одобрительно кивнул Константин Гаврилович, — значит, он прав, Тит.

— Дурак, — ответил Тит, и непонятно было, к кому это больше относилось. К своему телохранителю, наивно полагавшему, что своим признанием он может спасти собственную жизнь. Или к Константину Гавриловичу, посчитавшему, что он все узнал. Но последний принял это на свой счет.

— С Червяковым мы поговорим сами. А ты нам скажи, зачем ты предлагал Головкину такие деньги? И кто тебе поручил его обработать?

Тит отвернулся. Было ясно, что от него ничего не добиться.

— Значит, будем говорить по-другому, — подвел итог Константин Гаврилович, — готовьте инструменты, ребята. Мы ему сейчас операцию делать будем.

К нему подошел Антон.

— Он прав, — негромко сказал Антон, — я законы блатных знаю. Нельзя «опускать» вора в законе. Они нам этого не простят. Он правильно говорит. Нас будут искать по всей Москве.

— Ты еще меня поучи, — засмеялся Константин Гаврилович. — А кто сказал, что это ты будешь его насиловать? У нас здесь сидит молодой петушок. — И он показал на внезапно побледневшего телохранителя Тита.

И сразу наступила тишина. Тит криво улыбнулся, с шумом задышал. Телохранитель сидел бледный и испуганный, словно его самого должны были изнасиловать. Григорий и Антон стояли пораженные. Они даже не представляли всей изощренной фантазии Константина Гавриловича. Откуда им было знать, что он пришел на работу в КГБ в начале пятидесятых, когда еще были живы и работали те, кто считал применение пыток к подследственным «изменникам Родины» вполне оправданным и обоснованным делом. Откуда им было знать, что он прошел свою «палаческую науку» еще тогда, на заре своей юности, и теперь вспоминал о тех уроках с большим удовольствием.

А может, просто в нем взыграли садистские комплексы, которые изначально сидят в каждом мужчине, но так или иначе подавляются. Тем не менее при всяком удобном случае они вылезают наружу, превращая добродетельных отцов семейства в изощренных садистов, а заботливых мужей в настоящих палачей.

— Ты не посмеешь, — шепотом сказал Тит, уже понимая, что его мучитель решится на все.

— Несите «козлы», — вместо ответа распорядился Константин Гаврилович, и оба его помощника вышли из комнаты.

— Чего тебе нужно? — спросил Тит, все еще надеясь отсрочить позорный момент.

— Кто послал тебя к Головкину? От кого ты получал указание и деньги? Только не ври, что от Червякова. Если бы у него было столько денег, он бы не держал дешевый ресторан за городом. Чье поручение ты выполнял?

— Я вор в законе, — гневно повторил Тит. — Ты не понимаешь, что я не могу ничего говорить. Я с ментами не путаюсь. Ты ведь бывший мент, я тебя по замашкам узнал. Ты в «Кванте» начальник службы безопасности.

— Только не мент, — поправил его Константин Гаврилович, — я всю жизнь в КГБ работал и таких гнид, как ты, всегда каблуками давил.

Григорий и Антон внесли металлические «козлы», на которых пилят дрова, перевернули их, поставив перед Титом. Потом отстегнули ему левую руку. Он пытался вырваться, но силы были слишком неравны. Левую руку приковали к «козлам». Когда отстегнули вторую руку, Тит снова попытался вырваться. Он даже оттолкнул от себя Григория, но Антон ударил его по горлу и, пока тот хрипел, быстро прицепил его руку к «козлам», перевернутым набок. После этого «козлы» туго притянули железной цепью к батарее.

Теперь нужно было расставить ноги пленника. Тот вырывался, дергался, но после некоторых усилий они раздвинули ему ноги, приковав их тоже к батарее. Тит весь побагровел, на губах снова появилась пена, он безумно матерился, словно уже начал сходить с ума.

— Имя, — наклонился к нему Константин Гаврилович, — скажи мне имя.

Тит повернул голову, чтобы плюнуть в своего мучителя. Он был настоящим вором в законе, одним из тех, которые предпочитают смерть или неслыханные мучения любому унижению. А унижением для такого человека было что-либо рассказать своим мучителям. Но то, что собирался сделать Константин Гаврилович, было не просто унижением. Это было неслыханным оскорблением. Оскорблением, которое нельзя было смыть даже кровью, даже собственной жизнью. Константин Гаврилович все рассчитал правильно. Для такого человека, как Тит, подобная пытка была куда страшнее огня или ножа мучителя.

— Принесите камеру, — приказал Константин Гаврилович, и Григорий отправился за камерой.

— Сними с него брюки, — отдал приказ главный мучитель и, видя нерешительность Антона, снова сказал. — Сними брюки!

Антон вытащил нож, подошел к пленнику, чуть поколебался, но затем взмахнул ножом, разрезая ткань. Тит застонал, нож задел тело, и по ногам потекла тоненькая струйка крови. От волнения Антон нажимал ножом чуть сильнее, чем это было необходимо. Когда обрывки брюк и трусов оказались на земле, Константин Гаврилович повернулся к другому пленнику.

— Давай, петушок, — сказал он, — зарабатывай себе жизнь. У тебя такая возможность появилась. Будешь потом всю жизнь гордиться.

«Петушок» сидел скорчившись. Он понял, что подобное и для него хуже смерти, поэтому не решался даже поднять голову. В руках у Константина Гавриловича появился пистолет. Григорий поднял камеру. Антон по-прежнему стоял с ножом. Он подошел ко второму пленнику, снял с него наручники.

— Давай, — сказал Константин Гаврилович.

Телохранитель подошел к своему бывшему хозяину, нерешительно оглянулся.

— Снимай брюки! — крикнул Константин Гаврилович, и крик хлестнул по нервам, словно прут по телу. Пленник вздрогнул. Он взялся за свой ремень, посмотрел на стоявшего перед ним и корчившегося в нечеловеческих душевных муках Тита и… прыгнул на Константина Гавриловича.

Но опытный кагэбэшник выстрелил несколько раз подряд, отбрасывая пленника к стене. Тот был уже мертв, но Константин Гаврилович продолжал стрелять, вымещая на нем всю свою злобу. Бандиты оказались куда более стойкими в понимании своего кодекса чести, чем он сам. И это особенно бесило его.

— Теперь ты, Антон! — закричал он.

— Нет, — сказал Антон, — не могу.

— Что? — не поверил услышанному Константин Гаврилович. — Давай, говорю. Иначе он нам ничего не расскажет.

— Он и так нам ничего не расскажет, — резонно сказал Антон, — нельзя этого делать, Константин Гаврилович. Воры нам этого не простят.

— Иди ты к черту. Григорий, отдай камеру ему и иди ко мне. Если бы я был молодой, я бы сам все сделал. Сам! — закричал белый от бешенства Константин Гаврилович.

Племянник отдал камеру Антону, нерешительно подошел к дяде. Привычка не ослушиваться грозного дядю сказалась и на этот раз.

— Снимай брюки! — крикнул Константин Гаврилович.

Григорий послушно спустил брюки до колен, отворачиваясь, чтобы не видеть взгляда Антона. Тит замычал еще сильнее.

— Снимай, Антон, — приказал Константин Гаврилович и шагнул к Титу, запрокидывая его голову: — Имя. Скажи мне имя. Через секунду будет поздно.

Бандит вдруг начал поднимать обе руки. Это было невероятно, невозможно, но он начал поднимать обе руки, словно мог сдвинуть массивную батарею, намертво прикрепленную к стене. Все ошеломленно замерли. Было непонятно, каким образом Титу удается поднимать руки. Послышался треск. Это действительно сорвалась со своего места батарея. В неистовом стремлении уйти от позора Тит вырвал ее из стены, сломав трубу. Он напрягся и силой своего тела оторвал батарею.

Его мучители замерли. Это было ошеломляющее зрелище. Бандит был велик в своем мученичестве. Он был великолепен.

— Держи батарею! — крикнул Константин Гаврилович своему племяннику, и тот бросился к батарее, неловко упав на нее.

В этот момент Тит дернулся и обмяк, опустив голову.

— Потерял сознание, — недовольно сказал Константин Гаврилович.

Антон подошел ближе, приложил руку к шее пленника.

— Не похоже, — сказал он, нащупывая пульс, и потом, выпрямившись, добавил: — Он умер. У него, наверно, инфаркт.

Константин Гаврилович отвернулся, пробормотав какое-то ругательство. Григорий, лежавший на батарее, встал, неловко подтягивая брюки. Антон убрал камеру.

— Вот какие люди бывают, — невольно сказал Константин Гаврилович, — настоящие мужчины. Не то что вы…

Он хотел уже выйти, потом повернулся к Антону:

— Оденьте его и оставьте где-нибудь в лесу. Потом позвони его братве и скажи, что он умер от инфаркта. Скажи, что ничего не было. Он просто играл в казино и умер от инфаркта. И найди ему новые брюки.

Потом, с уважением взглянув на умершего, добавил:

— Раньше настоящие люди были. Не то что нынешняя молодежь.

Он вышел в другую комнату, подошел к телефону, поднял трубку, набрал номер.

— Как у вас дела? — спросил Александр Юрьевич.

— Все в порядке, — ответил его начальник службы безопасности.

«В конце концов, — подумал он, — у нас еще остался в запасе хозяин ресторана Червяков. Надеюсь, он будет менее впечатлительным, чем этот боров».

Глава 19

Услышав от Светланы имя Романа Анатольевича, он тут же покинул дом, понимая, что оставаться здесь просто опасно. Он надеялся на благоразумие актрисы, считая, что она не позвонит никому хотя бы из соображений собственной безопасности. Возможно, он все рассчитал правильно, и она бы действительно не позвонила Роману Анатольевичу. Но Дронго не знал одного очень важного обстоятельства. Несколько лет назад, когда Светлана только начинала свою артистическую карьеру, на телевидение ее привел именно Роман Анатольевич.

Разумеется, он не мог не воспользоваться столь удобной возможностью и оказался первым ее совратителем в последовавшей длинной цепочке ему подобных. Не обладая подлинными артистическими данными, не имея особых талантов, кроме смазливой внешности, Светлана Рожко вынуждена была пробиваться к успеху «через постель». И это был тернистый, но верный путь. Именно поэтому она и позвонила Роману Анатольевичу.

Она не была девочкой, когда приехала в Москву, и Роман Анатольевич не был ее первым мужчиной. Но он был «первым» ее совратителем. Именно с ним она впервые познала подлинную науку притворства, научившись отдаваться мужчине безо всякого стыда и сожаления, памятуя лишь о выгоде, которую может принести ей эта близость.

Среди возникавших на ее пути мужчин попадались и такие, которые были ей просто неприятны физически. Но она научилась терпеть, не выдавая своей неприязни. Собственно, поэтому она и позвонила Роману Анатольевичу, попав в типичную для женщин западню. Каждая женщина, сблизившаяся с мужчиной, считает, что только она по-настоящему понимает своего партнера. Впуская его в свой дом, она искренне считает, что он в восторге от ее гостеприимства и запомнит его надолго. Даже закоренелая проститутка убеждена, что любой мужчина так или иначе обязан запомнить ее, отличая перед другими «жрицами любви».

В какой-то мере каждая женщина в постели выполняет материнские функции, успокаивая и услаждая своего партнера. Только в постели женщина способна оказаться сильнее мужчины во всех смыслах. Только здесь ее царство, и ни один самец, сколь бы сильным и мужественным он себя не считал, не сможет соревноваться здесь с настоящей женщиной. Но тут и кроется главная ошибка, которую женщины совершают уже тысячи лет. Побеждая в постели, услаждая тело своего партнера, она считает, что получает в полную собственность и его душу. Она даже не может представить себе, что мужчина иначе относится к этому процессу. Способный пройти сквозь тысячу препятствий, изощренный в своем обмане и коварстве, неистовый в своем стремлении завоевать женщину, он сразу охладевает к ней после того, как добьется обладания ею. И уже готов на такие же подвиги ради другой дамы сердца. Мужская непостоянность генетически заложена в каждом из самцов, тогда как женская непостоянность величина переменная и зависит от многих компонентов.

Светлана все еще помнила именно о том Романе Анатольевиче, который помог ей впервые попасть на телевидение и который опекал ее в трудные годы, когда она только приехала в Москву. Светлана даже не подозревала, что для него она была всего лишь одной из многих девчонок, с которыми его сводила судьба и чьи судьбы он безжалостно и страшно ломал.

Если бы Дронго знал, что она была близка с Романом Анатольевичем, он бы постарался предупредить ее получше, уберечь от рокового шага. Постарался бы убедить актрису не звонить и никому не рассказывать о его визите. Но он не знал, и она сделала роковую ошибку.

Когда в дверь постучали, она поспешила открыть, все еще надеясь, что он ей поверит. На пороге стоял Роман Анатольевич. Он смотрел на нее с каменным выражением лица.

— Выдала, сука, — таковы были его первые слова.

— Нет, — испуганно сказала она, отходя к стене, — нет, нет. Они меня пытали… они меня…

— Не ври, стерва, — злобно сказал Роман Анатольевич, — мы все проверили. Он один все время ходит. Не насиловал тебя никто.

— Их было двое… трое… — поправилась она.

— Двое или трое? — презрительно спросил он. — Я внизу у старушек узнал. После того как ты вошла в подъезд, за тобой сразу один мужчина вошел. И почти сразу вышел. Ты его как только увидела, так сразу все и выдала.

— Какие старушки, ночь ведь уже, — испуганно залепетала она.

Он улыбнулся.

— Я ведь в молодости в колонии сидел, Света, а там у меня хорошие учителя были. Все проверять советовали. И когда баба тебе лапшу на уши вешает, тоже проверять нужно.

— О чем вы говорите?

— Я позвонил в твой театр и узнал, когда кончился спектакль. И в котором часу тебя привезла машина. Разница минут десять-пятнадцать между твоим приездом и звонком ко мне. За это время они по очереди тебя изнасиловать успели и допросить, да? Дура ты, Светка, и платье неправильно порвала. Когда насилуют, платье так не рвут. Я ведь это хорошо знаю. Меня как раз за изнасилование посадили.

Она стояла у стены, замерев от ужаса. Только теперь она начала понимать, что именно наделала, позвонив Роману Анатольевичу. Она поняла, что незнакомец был прав, когда советовал ей никому и ничего не говорить. Но было уже поздно.

— Значит, насиловали тебя? — продолжал издеваться Роман Анатольевич.

Ему было уже под пятьдесят, но он все еще сохранял относительно стройную фигуру и густую шевелюру, чуть тронутую сединой. Он был в легкой куртке и вельветовых брюках серого цвета. Глядя на него, она всхлипнула от ужаса.

— Что ты ему сказала? — спросил Роман Анатольевич, и она поняла, что ее испытания начались по второму кругу.

— Ничего. Просто сказала, что меня предупреждали.

— Как предупреждали?

— Чтобы я с ним не встречалась.

— Значит, он был один?

Она поняла, что выдала себя, но возражать уже не было никаких сил.

— Я спрашиваю, он был один? — повысил голос Роман Анатольевич.

Она кивнула.

— Что он говорил?

— Спрашивал, почему я с ним не встретилась.

— И что ты ему сказала?

— Что мне запретили с ним встречаться.

— Он спрашивал, кто именно запрещал?

— Спрашивал.

— И ты назвала мое имя?

— Нет, — глухо ответила она.

Это было последнее ее убежище. Она не хотела сознаваться, что назвала имя Романа Анатольевича.

— Ты назвала имя? — спросил он ледяным голосом.

Все пережитое за день обрушилось на нее безжалостным ледяным душем. Она продолжала молча качать головой уже по инерции.

— Ты назвала ему мое имя? — требовательно настаивал Роман Анатольевич. Его глаза гипнотизировали ее.

— Нет! — закричала она, но это было ее признанием, и он понял все.

Он вздохнул.

— Сколько вас ни учи, — сказал он с сожалением, — вечно вы провинциалками остаетесь.

Она стояла, прижавшись к стене и все еще не сознавая, что время начало отсчитывать последние минуты ее жизни.

Он вернулся к входной двери, открыл и коротко сказал:

— Ребята, входите.

У нее не было сил сопротивляться и кричать. Она с ужасом увидела, как в квартиру входят незнакомые парни, внесшие с собой какой-то свернутый рулон. Бумага или линолеум, мелькнуло у нее в голове, и это была ее последняя ясная мысль.

— Только тихо, ребята, — попросил Роман Анатольевич, и ребята двинулись к ней.

В этот момент Дронго звонил Сусловой.

— Кажется, мне понадобится ваша помощь, — сказал он, — вы можете достать «игрушку» для моих ребятишек?

— Каких ребятишек?

— Тех самых, с которыми мы сегодня познакомились на телевидении.

— Я поняла. Когда она вам понадобится?

— Чем раньше, тем лучше.

— Я завезу ее к вам домой сегодня ночью.

— И останетесь?

— До свидания, — она положила трубку.

Он подумал немного и решил на всякий случай кое-что проверить. Его беспокоила мысль о том, что актриса могла сделать глупость, позвонив кому-либо из тех, кто запрещал ей встречаться с журналистом Кузнецовым. Он набрал номер телефона Светланы Рожко. Первый звонок, второй, третий, пятый — никто не отвечал. Он повесил трубку, задумчиво зашагал по улице. Получается, что она не послушалась его. Теперь ему нужно было найти Графа и поговорить с Павлом Капустиным, встреча с которым была назначена на завтра. Но сначала он хотел проверить еще раз, кто мог выдать его Роману Анатольевичу, заставив того предупредить Светлану о нежелательности ее встречи с журналистом Кузнецовым.

Первым, кому он позвонил, был Аркадий Глинштейн.

— Добрый вечер, — сказал Дронго.

— Это опять вы, — удивился Глинштейн, — мы, кажется, договорились, что вы оставите меня в покое.

— Извините, что беспокою так поздно. Я просто хотел уточнить еще один момент. Вы знаете Романа Анатольевича?

— Этого прохвоста? Конечно, знаю. А почему вы спрашиваете?

— Мне нужно было услышать ваше мнение о нем. Я его услышал. Спасибо.

— Вы больше ничего не хотите спросить? — удивился Аркадий.

— Нет. Вы дали ему исчерпывающую характеристику, и я теперь знаю ваше к нему отношение. Извините меня еще раз.

Он положил трубку. Затем набрал номер Сергея Монастырева.

— Добрый вечер, — привычно начал Дронго.

— Как вы меня застали дома? — удивился Монастырев. — Я заскочил на минуту, переодеться. Или вы за мной следите?

— Нет, я действительно попал случайно.

— Вы знаете, я много думал о нашем разговоре. По-моему, нам нужно с вами еще раз встретиться.

— Когда?

— Давайте завтра. Только не приходите ко мне. Встретимся где-нибудь в городе. Я буду на телевидении завтра в три часа. Вы можете туда подъехать?

Вспомнив сегодняшнее происшествие, Дронго усмехнулся.

— Что-нибудь не так? — не понял его молчания Монастырев.

— Нет-нет. Я приеду. Ровно в три часа я буду там, — заверил его Дронго, — но у меня к вам один вопрос.

— Какой?

— Вы знаете Романа Анатольевича? Он работает на телевидении.

— Конечно, знаю. А почему вы спрашиваете?

— Вы можете что-нибудь о нем сказать?

— А что вы хотите услышать?

— Ваше к нему отношение. Мне интересно знать, что вы о нем думаете.

— Я о нем ничего не думаю, — заявил Монастырев, — мы существуем в разных мирах. Которые никак не соприкасаются, хотя мы и достаточно часто встречаемся. Но кого там только не встретишь.

— Ясно. Значит, договорились, завтра в три часа.

— До свидания.

Дронго положил трубку, оглянулся по сторонам. На ночной улице почти не было прохожих. И он поднял трубку в очередной раз, набирая известный ему номер. На этот раз ему пришлось ждать долго, пока в трубке не раздался тихий женский голос.

— Слушаю вас, — это была Кира Леонидовна.

Он взглянул на часы. Была половина первого ночи. Немного поздно для одинокой женщины, но еще рано для представителя богемы, к которой она, безусловно, относилась.

— Добрый вечер, — произнес Дронго, — простите, что беспокою вас в столь позднее время. Вы, наверно, спали, а я вас разбудил.

— Кто это? — не сразу поняла она.

— Это Кузнецов. Мы с вами встречались несколько дней назад, — напомнил Дронго.

— Ах, Кузнецов, — без тени волнения произнесла она. Он был для нее в прошлом, она уже забыла о нем.

— Я, кажется, вас разбудил, — снова извиняющимся голосом сказал он.

— Нет, просто я работала у себя в кабинете. Что-нибудь случилось? У вас есть какие-нибудь новости?

— Нет. Просто я хотел задать вам один вопрос.

— Прямо сейчас, ночью? — продолжала удивляться она.

— Извините, но у меня очень важный вопрос.

— Какой? Что вам еще нужно? — спросила она, явно сдерживая нетерпение.

— На телевидении работает Роман Анатольевич. Вы его знаете?

Она на секунду запнулась. Потом спросила:

— Как вы сказали?

— Роман Анатольевич. Вы знаете такого?

На этот раз она не запнулась. Просто сказала:

— Я о нем слышала.

— Как вы к нему относитесь?

— Никак. Он мне неинтересен.

— Вы его давно знаете?

— Да, давно. Он работает администратором на телевидении, а я там иногда появляюсь.

— Вы можете о нем что-нибудь сказать?

— Нет, не могу. Я его не знаю.

— Извините меня, — он решил быть настойчивым, рискуя показаться даже нахальным, — меня интересует ваше к нему отношение.

— Нормальное. Как и ко всем остальным. Вы из-за него позвонили мне ночью? По-моему, это уже переходит всякие границы.

— Действительно, — механически подтвердил он, — извините меня еще раз. Спокойной ночи.

— Подождите, — вдруг сказала она.

— Я слушаю вас.

— Послушайте моего совета, — убежденно сказала она, — бросьте вы это дело. Не нужно больше им заниматься. Уезжайте к себе в Питер. Так будет лучше для всех, в том числе и для вас.

— Я вас понял, — сказал Дронго, — но боюсь, что не смогу принять ваш совет.

Вместо ответа она просто бросила трубку.

Это она, убежденно подумал Дронго, это она рассказала о моем визите. Даже если не самому Роману Анатольевичу, то какому-то другому собеседнику, который и вышел на этого администратора. Это была она.

Теперь он примерно представлял, как ему действовать.

Глава 20

С раннего утра у Павла было плохое настроение. Сначала произошел явный сбой в новой музыкальной программе: твердо обещавший приехать популярный исполнитель укатил в другой город на гастроли. Затем выяснилось, что заболел новый ведущий. Неприятности следовали друг за другом, и он был вынужден заниматься ими, оставив все другие дела.

В два часа дня к нему приехал Яков Абрамович. Войдя в кабинет своей обычной чуть прихрамывающей походкой, он сел на стул и положил на стол папку с бумагами. Павел, уже привыкший к неожиданным визитам Якова Абрамовича, знал, что тот никогда не приезжает просто так. И поэтому с интересом посмотрел на своего гостя.

— Опять какая-нибудь новая идея? — спросил он у Якова Абрамовича, видя, как тот раскрывает свою папку.

— Не совсем новая, — вздохнул Яков Абрамович, — нужно прекратить на нашем канале всякие упоминания о казино. Особенно забыть название «Серебряной салатницы». Вы меня понимаете?

— Отбой, значит, — улыбнулся Павел. — Сделаем. Я скажу, чтобы не трогали больше игорных заведений. Хотя немного обидно. Ребята побывали в их казино и сделали потрясающий репортаж скрытой камерой. Могла получиться очень интересная передача.

— Сотрите, — посоветовал Яков Абрамович.

— Может, оставим на время?

— Сотрите, — упрямо повторил Яков Абрамович, — никто не должен даже подумать о нашей связи с этим казино. Вы слышали, у них вчера были неприятности?

— Говорят, рядом с казино взорвался автомобиль. Мы давали об этом репортаж, — кивнул Павел.

— Вот-вот. Совсем не обязательно, чтобы наш канал связывали с этим казино. Пусть ваши корреспонденты сотрут передачу и забудут о том, что там побывали.

— Сделаем, — мрачно кивнул Павел. Как журналист, он всегда сожалел об упущенных возможностях. Но, как руководитель, понимал, что у каждого канала на телевидении должна быть собственная политика. И в эту внутреннюю политику канала он не имел права вмешиваться. Да и не хотел. Ему было комфортно на своем месте, а какие акценты придавать той или иной передаче, решал «мозговой трест» компании «Квант» в составе самого Александра Юрьевича, неизменной Жени и Якова Абрамовича. Причем последний умел трансформировать в конкретные формы любые пожелания Хозяина.

— Вчера один из ваших ведущих, — продолжал Яков Абрамович, — позволил себе не очень лестные высказывания в адрес уважаемых лиц.

— Курочкин? — улыбнулся Павел. — Он всегда так выступает. Резко и наотмашь. У него самый высокий рейтинг.

— Не нужно так резко, — вздохнул Яков Абрамович, — и тем более о банкирах. Они совсем не такие страшные, как кажется вашему Курочкину. Мы настроим против себя всех банкиров, а это реальная сила, с которой мы не можем не считаться. Пусть ругает сутенеров и коррумпированных чиновников. И пусть не трогает банкиров, так ему и передайте.

— У него сегодня потрясающая передача о «Паритет-банке». Мы нашли документы, которые неопровержимо свидетельствуют, что руководство банка, получив государственный заем, использовало его не по целевому назначению. Может получиться сенсационная передача.

— Именно поэтому я и приехал, — строго сказал Яков Абрамович, — отмените вашу передачу. Никаких сообщений о «Паритет-банке». Их президент уже звонил Александру Юрьевичу. Он видел анонсы вашей сегодняшней программы.

— Мы не можем ее отменить, — изумленно сказал Капустин, — уже прошло несколько анонсов. Передача должна начаться ровно в девятнадцать тридцать. Мы уже объявили о ней и даже предложили контактные телефоны для наших телезрителей.

— Покажите вместо этой передачи какой-нибудь фильм, — невозмутимо сказал Яков Абрамович.

— Что я скажу людям? — разозлился Капустин. — Как объясню нашим журналистам, нашим работникам об отмене передачи? Там как раз и говорилось о том, что руководство «Паритет-банка» часто прибегает к шантажу и подкупу. Вы хотите, чтобы люди перестали меня уважать? Я не могу отменить передачу.

Яков Абрамович слушал молча, словно все сказанное относилось не к нему. Он обладал редкой выдержкой и терпением. Павел никогда не видел его нервничающим или волнующимся. Дослушав до конца Капустина, Яков Абрамович закрыл лежащую перед ним папку и твердо сказал:

— Передачу все равно нужно отменить.

— Нет, — стукнул кулаком по столу Павел.

Выражение глаз его собеседника не оставляло ему никаких шансов. Он поднял трубку телефона.

— Я позвоню Александру Юрьевичу, — пригрозил Капустин.

— Это ваше право, — пожал плечами Яков Абрамович.

Капустин набрал номер телефона Александра Юрьевича. Поднявшая трубку Зина любезно соединила его с Хозяином.

— Добрый день, Александр Юрьевич, — начал Капустин, с легким презрением глядя на сидевшего перед ним человека, больше напоминавшего бухгалтера со своими вечными подсчетами и бумагами, чем творческого человека.

— Здравствуй, Паша, — лениво процедил Хозяин. В последние дни у него все время было плохое настроение.

— Я звоню вам по поводу нашей передачи, — торопливо начал Капустин, — у меня сейчас сидит Яков Абрамович, который предлагает отменить нашу вечернюю передачу о «Паритет-банке». Мы ведь с вами о ней договаривались. Курочкин подготовил очень интересный материал, который наверняка привлечет внимание телезрителей.

— Да, я помню, — подтвердил Александр Юрьевич, — мы договаривались. Но это было раньше. Ты сам знаешь, как на меня сейчас наехали. Кто-то пытался организовать мое убийство. Зачем нам еще ссориться с «Паритет-банком»? Мне звонили очень солидные люди, просили отменить.

— Но это невозможно, — убежденно сказал Павел, — уже прошли анонсы, все знают, что сегодня должна состояться передача. Что подумают люди? Что мы скажем нашим работникам? Вы подумали, что завтра напишут про нас газеты?

— Газеты напишут то, что мы им скажем, — рассудительно сказал Александр Юрьевич, — люди могут думать все, что им нравится. А если наши работники начнут возражать, ты можешь выбросить их на улицу. Пусть идут устраиваться на другие каналы, если их там ждут.

— А Курочкин? — попытался использовать свой последний шанс Павел. — Он ведь не поймет. Вы ведь его знаете.

— Ну и хрен с ним, — разозлился Александр Юрьевич, — не поймет, значит, вообще идиот. И ему не место на телевидении. Пусть идет работать куда-нибудь в другое место.

— Он талантливый журналист.

— А ты зачем там сидишь? — уже теряя всякий контроль, закричал Александр Юрьевич. — Ты и должен его убедить. Посоветуйся с Яковом Абрамовичем и решай эту проблему. Но передачу надо отменить. Я все сказал.

Он бросил трубку. Павел озадаченно взглянул на Якова Абрамовича.

— Вечно вы меня втягиваете в историю, — нервно сказал он.

— У вас остались деньги, которые вам сдавал Косенко? — вдруг спросил Яков Абрамович.

— Остались, — невесело подтвердил Капустин, — при чем тут они?

— Выплатите премию Курочкину за хорошую работу. Десять тысяч долларов. Это его вдохновит, — предложил Яков Абрамович.

— Вы с ума сошли? — разозлился Капустин. — Я буду предлагать взятку своему сотруднику? Да он меня потом уважать не будет.

— Будет. Обязательно будет. Он будет смотреть на вас, как на своего благодетеля. Ему как раз сейчас нужны деньги, чтобы сделать взнос за квартиру. Предложите ему деньги, и он сам снимет свою передачу, — настойчиво сказал Яков Абрамович.

— Получается, что «Паритет-банк» нас просто купил, — горько сказал Павел, — вы понимаете, в какое дерьмо вы меня макаете?

— Это уже лирика, — поднялся со стула Яков Абрамович, — а мы с вами делаем важное дело, Павел Николаевич. Не забывайте об этом.

Он вышел из кабинета, оставив его хозяина в горькой растерянности. Павел долго не мог прийти в себя. Он пытался успокоиться, ходил по кабинету, пил воду и наконец попросил позвать к себе Курочкина.

Олег Курочкин был молодым, двадцатипятилетним журналистом. Он сразу обратил на себя внимание своими яркими, запоминающимися репортажами. Его злые, ироничные, всегда точно бьющие в цель материалы были лучшими на телеканале СТВ, и Капустин высоко ценил молодого журналиста. Теперь, вызывая его к себе, он испытывал не просто чувство стыда. Ему было по-настоящему обидно и за передачу, сделанную Курочкиным. И за собственный канал, на котором могли твориться такие вещи. И за себя, который мог принимать подобные указания.

Курочкин вошел к нему своей обычной, чуть развязной походкой. Светлые волосы были чуть длиннее, чем это нужно было для ведущего, но Павел не обращал внимания на такие мелочи, считая, что все это работает на имидж репортера.

— Добрый день, — невесело сказал Павел.

— Здравствуйте, — улыбнулся Курочкин. Он был еще в том возрасте, когда все кажется светлым и радужным.

— Как у тебя дела?

— Ничего, все в порядке. Девочек уже посадил на телефоны. Готовимся к вечерней передаче. Я думаю, будет миллион звонков. У всех эти кровососы в печенках сидят, — радостно сообщил Курочкин.

— Передачи не будет, — коротко сообщил Капустин.

— Как это не будет? — не понял Курочкин. — Мы уже готовим студию.

— Я отменил вашу передачу. Снял ее с эфира, — сумел выдавить из себя Павел.

Наступило тягостное молчание. Курочкин улыбнулся, кривя тонкие губы. Потом спросил:

— Почему?

— По целому ряду соображений, — неохотно сообщил Капустин, — позволь мне их тебе не говорить.

— Но все ждут передачи, — растерянно сказал Курочкин, — мы уже несколько раз подтверждали, что передача будет сегодня вечером.

— Значит, не будет, — как можно тверже сказал Капустин.

Курочкин молчал. Долго молчал.

— А когда будет? — наконец спросил он.

— Никогда, — сумел-таки ответить Капустин.

— Значит, вы вообще не хотите ее показывать? — понял наконец Курочкин.

— Да. Мы вообще не хотим ее показывать. — Павлу было легче повторять слова своего сотрудника, чем выдумывать новые.

— Но почему, Павел Николаевич? — все еще не понимал Курочкин. — У нас ведь такая интересная передача. Вы сами говорили, что они мерзавцы и нужно их обязательно проучить. Вот мы и подготовили такой удар. А теперь вы говорите, что не нужно показывать мою программу.

— Появился целый ряд весомых возражений, — уклонился от прямого ответа Капустин, — которые ставят под сомнение концепцию передачи.

— Вам звонили? — понял наконец Курочкин. — Вам не разрешают ее показывать?

— А ты как думаешь? — посмотрел ему в глаза Капустин. — Думаешь, все решаю только я один? Думаешь, мне легко было тебя вызвать и сообщить такое?

— Понятно, — опустил голову Курочкин, потом вздохнул. — Я могу идти?

— Да. Я позвоню на студию и скажу, что передача отменяется. — Он был доволен, что молодой журналист не задает больше никаких щекотливых вопросов, на которые он не смог бы найти ответа.

Курочкин встал, направляясь к выходу, и Павел вдруг вспомнил, что не выполнил еще одного поручения Якова Абрамовича.

— Олег, — окликнул он.

— Что? — обернулся тот к нему.

— У меня к тебе еще одно дело. Сядь на минутку. Говорят, ты квартиру хочешь купить?

— Хочу, — угрюмо сказал парень, — только это пока мечты.

— Почему мечты?

— Денег не хватает, — невесело сообщил Олег, — я машину продал и дачу, но пока все равно не хватает. Хотя бы на двухкомнатную, где-нибудь на окраине.

— Много не хватает?

— Тысяч десять. Но это не страшно. Все равно что-нибудь придумаем.

— Подожди, — Павел встал, прошел к сейфу и, чувствуя себя окончательным подлецом, открыл дверцу, доставая пачку долларов. Закрыл дверцу, вернулся к столу, положил деньги на стол. Когда смотришь на пачку стодолларовых купюр, она кажется маленькой и не очень впечатляющей. Если не думать о взрывной силе, запрятанной в ней.

— Вот, — сказал Капустин.

Курочкин смотрел на деньги. Молча смотрел.

— Что это? — спросил он.

— Руководство решило помочь тебе в покупке дома, — выдавил из себя Капустин, — можешь взять эти деньги.

Пачка по-прежнему лежала на столе.

— Это взятка? — спросил парень.

Капустин молчал. Сказать что-либо было невозможно. Да и глупо было отрицать очевидное. Он просто молчал. Курочкин смотрел на деньги и тоже молчал. Так прошла целая минута.

— Бери деньги, — невесело сказал Капустин, — тебе нужно квартиру покупать. У тебя ведь жена и маленький ребенок.

— Да, — почему-то шепотом сказал Курочкин, — да.

Он смотрел на деньги словно завороженный. Пачка начала расти в размерах, разбухая и заслоняя все окружавшее его пространство. Капустину стало жаль парня, и он решил ему немного помочь:

— Бери деньги, Олег. Это наши деньги, компании. Никто мне их не приносил. Приезжал Яков Абрамович, который предложил мне помочь тебе с покупкой квартиры. — И добавил, уже соврав: — Это совсем не связано с твоей сегодняшней передачей.

Курочкин кивнул, не отрывая взгляда от денег. У него было растерянное лицо. Он явно колебался. Возможность просто протянуть руку и сделать счастливой собственную семью была так близка. Но для этого нужно было переступить через себя. И он колебался.

— Ты не делаешь ничего предосудительного, — с отвращением к самому себе сказал Капустин. — Возьми деньги, Олег. У тебя семья.

Последний довод, видимо, оказался решающим. Олег осторожно протянул руку, дотрагиваясь до денег. Потом убрал ее. Потом снова быстро протянул и схватил пачку денег. У него искривилось лицо, будто он схватил горящую палку. Быстро сжав деньги, он посмотрел на свою руку. И Капустин понял, что парень пропал. Он уже не положит эти деньги обратно на стол. Он их сейчас унесет.

Курочкин посмотрел на свою руку с зажатыми в ней деньгами. Потом перевел взгляд на Капустина. Тот смотрел на него с сожалением, как смотрят на тяжело больного человека, уже не имеющего шансов на излечение. Олег кивнул ему на прощание, поднялся и, уже не спрашивая ни о чем, медленно вышел из кабинета.

Капустин долго сидел один, осмысливая, что именно произошло. Он чувствовал себя дьяволом, совратившим невинную душу молодого человека. И это чувство отвращения к себе было почти физическим. Он почувствовал горечь во рту и вызвал секретаря, попросив принести ему стакан воды. Но даже вода не помогла избавиться от непонятной горечи во рту. Он достал конфету и принялся сосредоточенно жевать ее. Но и конфета показалась ему горькой. Он выплюнул ее в мусорный ящик. Потом подвинул к себе телефон и позвонил Якову Абрамовичу.

— Это я, — сказал он непослушными губами, — передайте Александру Юрьевичу, что передачи сегодня не будет.

Он положил трубку. Теперь, кроме чувства стыда, он испытывал и чувство унижения, словно вместе с Олегом Курочкиным купили и его самого. В этот день он уехал с работы раньше обычного.

Глава 21

Елена приехала к нему поздно ночью. Она привезла оружие. Ничего не говоря, она положила пистолет на столик и прошла в ванную комнату. В эту ночь они снова были вместе. На этот раз они говорили совсем мало. И почти не спали. А утром, когда он еще спал, она, не попрощавшись, ушла. И, проснувшись, он никого не нашел рядом, словно все происшедшее случилось с ним во сне.

Первое, что он сделал, побрившись и одевшись, это позвонил Светлане Рожко, но телефон опять не отвечал. Это уже начало его раздражать. Он чувствовал в какой-то мере ответственность за молодую женщину, с которой виделся всего лишь несколько минут. И хотя она невольно подставила его под кулаки подонков, тем не менее он волновался, переживая за ее судьбу. Но телефон по-прежнему не отвечал. В театре сообщили, что у нее сегодня выходной. А на телевидении снова никто и ничего не знал.

Через несколько часов он опять позвонил актрисе домой, и опять никто не ответил. Ждать дальше было нельзя. Он понимал, что это глупо и нелогично, но тем не менее решил снова отправиться к ней на квартиру, проверить, все ли на месте. У подъезда играли дети, на скамеечке сидели о чем-то судачившие старушки. Он вошел в подъезд, поднялся по лестнице. На ее лестничной клетке все было тихо.

Он припал к двери, прислушиваясь. Тишина. Он позвонил. Никто не открыл. Он снова позвонил. И опять никто не ответил. Осмотрев замок, он достал из кармана отмычку, которую взял с собой. Замок был довольно примитивный, и он быстро справился с ним. Он шагнул в прихожую и мягко закрыл за собой дверь.

Теперь самое важное не оставлять здесь отпечатков пальцев. Это он помнил всегда. Осмотрев коридор, он нашел на полу пуговицу. Он помнил цвет ее платья. Это была ее пуговица, вырванная с мясом. Он осмотрел стену в коридоре. Здесь больше ничего не обнаружилось. Он вошел в комнату. На диване разбросаны подушки, словно здесь боролись. Нет, подушки разбросаны беспорядочно, но не примяты. Значит, не боролись. Он снова вышел в коридор, наклонился, внимательно осматривая пространство около двери. На полу лежало несколько ворсинок. Странно, такое ощущение, что сюда приносили линолеум. Но куда он исчез?

Дронго снова вошел в столовую, продолжая внимательно осматривать пол. Так и есть. Стол явно отодвигали в сторону и линолеум стелили на пол. Он поднялся и вернулся к входным дверям. На уровне плеча за стену зацепились все те же ворсинки. Он тяжело вздохнул. Получается, что кто-то приехал сюда с большим рулоном линолеума только для того, чтобы развернуть его в столовой, затем снова свернуть и унести.

Он прошел в спальню. Здесь все было в порядке. На столике стояла карточка Светланы с ее девочкой. Он помрачнел. Это было словно обвинительное заключение в его адрес. Дронго взял карточку, немного подумал и все-таки положил ее на место, стерев отпечатки пальцев.

Потом, уже не раздумывая, вышел из квартиры, закрыл дверь и спустился вниз. Остановив первую попавшуюся машину, он поехал на телевидение. На этот раз его пропуск не произвел никакого впечатления на дежуривших охранников. Впрочем, на этот раз он предусмотрительно решил войти с другой стороны.

Узнать, где сидел Роман Анатольевич, не представляло особого труда. Он довольно быстро нашел его кабинет. В приемной очень молодая девушка, не больше двадцати лет, подстриженная под болонку, красила свои ногти. Увидев посетителя, она даже не повернулась в его сторону.

— Мне нужен Роман Анатольевич, — сказал Дронго.

— Он занят. — Девица подняла голову, внимательно осматривая посетителя. Нет, он не был ни любимым актером, ни известным режиссером. И она снова занялась ногтями.

— Он один? — спросил Дронго.

— Я же вам сказала, что он занят, — удивилась такому напору девица, — подождите, он скоро освободится.

— Вы меня не поняли. Я спрашиваю, он один или нет?

— Я вас поняла, — от удивления ее круглые глаза стали почти квадратными, — но я же русским языком вам говорю, что он занят. У него приемный день в пятницу. Приходите в пятницу. Он сейчас разговаривает по телефону.

— Понятно. — Дронго обернулся на дверь, заметив, что она с внутренним замком. Он повернулся и, подойдя к ней, мягко закрыл ее, щелкнув замком, так, чтобы из коридора ее не могли открыть.

— Что вы делаете? — удивилась девушка, поднимая голову.

Он быстро вернулся к ней. Она еще не успела понять, в чем дело, а он, развернув ее в кресле, быстро выдернул ремень из брюк и связал ей руки. Он действовал твердо, но мягко, стараясь не причинять ей боли. Он знал, что мгновенная реакция бывает только на боль и страх. От испуга сразу не кричат, обычно проходит несколько секунд, прежде чем человек соображает, что нужно закричать. От неожиданности она даже не стала кричать.

— Что вы делаете? — шепотом произнесла она. — Вы сумасшедший?

В этот момент он вытащил свой носовой платок, завязывая ей рот. Она замычала, испугавшись. Но он уже не обращал на нее внимания. Оборвав все телефоны, он подошел к двери. Плавно открыл дверь, входя в кабинет. Сидевший за столом мужчина что-то быстро писал. Услышав скрип двери, он поднял голову и, увидев незнакомца, нахмурился.

— Я очень занят, — гневно сказал он и протянул левую руку к кнопке селектора. — Я же просил никого не пускать! — раздраженно напомнил он секретарю.

Никто ему не ответил. Он постучал пальцем по селектору, покачал головой. Дронго по-прежнему стоял у дверей.

— Она вышла, — сказал он, глядя на сидевшего перед ним человека, — ее там нет.

— Эта вертихвостка куда-то вышла, — разозлился хозяин кабинета. — Что вам нужно? У меня мало времени.

— У меня тоже, — сказал Дронго.

Видимо, в его голосе что-то прозвучало, если Роман Анатольевич поднял голову и уже более внимательно посмотрел на странного незнакомца.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Зачем вы убили Светлану Рожко? — вдруг спросил незнакомец.

Высокий рост, широкие плечи, внимательный взгляд — все это сразу заметил сильно побледневший «администратор». Вместо ответа он спросил:

— Вы — Кузнецов? — и сразу потянулся к телефону.

В руках у гостя появился пистолет.

— Встаньте, — приказал он, — встаньте и отойдите от стола. Иначе я буду стрелять.

Роман Анатольевич понял, что его гость не шутит. Он встал и вышел из-за стола. Не спуская с него глаз, Дронго подошел к столу, вырубил все телефоны. Потом показал на приемную.

— Там сидит ваша секретарша. Приведите ее сюда. Только без глупостей, Роман Анатольевич. Я ведь могу выстрелить.

Тот с ненавистью глядел на Кузнецова. Потом вышел в приемную. За ним вышел и Дронго. Девушка по-прежнему сидела в кресле. Дронго закрепил концы ремня на спинке стула, и она не могла никуда уйти. Роман Анатольевич развязал руки девушки, снял повязку.

— Кто это такой? — испуганно спросила она, глядя на незнакомца с оружием в руках.

— Не знаю, — пожал плечами Роман Анатольевич, — наверно, какой-нибудь бандит, — добавил он, уже значительно тише.

Но Дронго его услышал.

— Вы же прекрасно знаете, что я не бандит, — усмехнулся он, показывая им на стулья. И когда оба сели, добавил: — Это ведь ваши люди вчера чуть не убили меня рядом со зданием телевидения.

— Какие люди? — нервно спросил Роман Анатольевич.

— Те самые, которые ждали меня при выходе. Трое ребят. Один мордастый, здоровый, видимо, бывший боксер, другой юркий, быстрый, дрался неплохо, и еще один. Они приехали на своей машине за мной. Это ведь вы наверняка их вызвали.

Он специально описывал нападавших, замечая не столько реакцию самого Романа Анатольевича, сколько сидевшей рядом с ним девушки. Она испуганно оглянулась на своего босса. Девушка явно узнала тех, кого описывал Дронго.

— Вы их знаете? — спросил Дронго. — Это ведь люди вашего шефа?

Она молчала, закусив губу.

— Вчера они меня чуть не убили около здания телевидения, — продолжал Дронго, — но мне удалось от них уйти. Но ночью вам, Роман Анатольевич, позвонила Светлана Рожко. Она сказала вам, что к ней кто-то приходил, и она рассказала этому незнакомцу о том, кто именно запрещал ей встречаться с журналистом Кузнецовым.

— Бред какой, — буркнул Роман Анатольевич.

— Она позвонила вам вечером после одиннадцати, и вы сразу же поехали к ней. Но не один, а взяв несколько человек. Вы ведь там вчера были, Роман Анатольевич. Я нашел вещь, которая принадлежала вам, — решил соврать Дронго, опуская руку в карман.

— Она сказала мне, что вы ее изнасиловали и избили, — быстро сказал Роман Анатольевич, глядя на его руку. И этим самым невольно признал, что действительно она вчера звонила ему.

— Значит, вы с ней все-таки разговаривали, — удовлетворенно сказал Дронго.

Роман Анатольевич покраснел и не стал спорить. Дронго, с ненавистью глядя на него, продолжал:

— После этого вы поехали к ней вместе с несколькими людьми. Я думаю, что это были те самые подонки, которые напали на меня. Вы приехали туда, захватив рулон линолеума. Убив артистку, вы завернули ее тело в этот рулон и вынесли из квартиры.

Пока он говорил, Роман Анатольевич следил за его левой рукой, которую Дронго по-прежнему держал в кармане. В правой он сжимал пистолет.

— Я никого не убивал, — резко возразил Роман Анатольевич.

— Вы убили ее, — устало сказал Дронго, — и вот что я нашел на полу ее квартиры.

Он вытащил руку из кармана пиджака, показывая пуговицу, найденную в коридоре. Роман Анатольевич посмотрел на пуговицу, осторожно перевел дыхание и быстро произнес:

— Это не моя пуговица.

— Конечно. Это ее пуговица, которую убийцы оторвали с корнем, — показал Дронго, — я думаю, ваш секретарь знает этих ребят. И сейчас она скажет нам их имена. И мы сумеем легко проверить, принимали ли вы участие в убийстве Светланы Рожко или не принимали.

Роман Анатольевич быстро взглянул на сидевшую рядом с ним девушку. Она испуганно переводила взор с одного мужчины на другого и, видимо, силилась что-то сказать.

— Молчи, дура! — зло сказал Роман Анатольевич. — Молчи!

И он резко ударил ее по лицу. Она вскрикнула и заплакала. Она лучше других знала о садистских наклонностях своего руководителя. И знала о его знакомстве с этими ребятами, которые часто появлялись у него. Поэтому она сразу же поверила словам незнакомца.

— Напрасно вы ее бьете, — сказал Дронго, — она все равно больше верит мне, чем вам. Догадываюсь, что она знает о вас еще некоторые подробности, которые я не знаю. Я, правда, хотел бы, чтобы вы мне сами сказали. Но боюсь, что вы соврете.

— Я ничего не знаю, — угрюмо сказал Роман Анатольевич.

— Конечно, не знаете. И не знаете, кто послал этих ребят?

— Не знаю.

— Может, ваша девушка знает?

— Она тоже не знает, — быстро ответил за нее Роман Анатольевич, уже не глядя в ее сторону.

— Она знает, — спокойно возразил Дронго, — и вы знаете.

Роман Анатольевич молчал. Он угрюмо сжал губы, не решаясь спорить. И от следующей фразы Дронго он вздрогнул.

— Кто такой Граф? И где его найти?

— Это тоже вам сказала артистка? — недоверчиво спросил Роман Анатольевич.

— Нет, это сказали ваши подонки. Так кто такой Граф?

— Впервые слышу о таком.

— Роман Анатольевич, вы, очевидно, не совсем представляете, что именно произошло. Я не просто так пришел к вам узнать о том, где вы были вчера ночью. Я не сомневаюсь, что именно по вашему приказу убили Светлану Рожко, которая имела глупость позвонить вам. Но дело даже не в этом. У нее осталась маленькая дочка. Я видел фотографию у нее на столике. Так вот, Роман Анатольевич, я пришел сюда, чтобы исполнить роль палача. По всем нравственным и человеческим законам вы подонок и убийца. Поэтому я и пришел вынести свой приговор. И привести его в исполнение.

— Вы с ума сошли? — изумленно вскрикнул Роман Анатольевич.

Дронго поднял пистолет.

— Перестаньте! — взвизгнул хозяин кабинета. — Вы же не убийца!

— Кто такой Граф?

— Убери пистолет.

— Я сейчас выстрелю. Кто такой Граф? Где его найти?

— Это… это… это известный авторитет… — выдавил из себя Роман Анатольевич. — Он очень известный человек…

— Понятно. — Дронго подошел к одному из телефонов, включил его. Набрал номер мобильного телефона Сусловой.

— Где вы пропадаете? — быстро спросила она. — Я взяла полное досье на Графа.

— У меня свое досье, — угрюмо сказал Дронго. — Я на телестудии.

— Вы опять туда поехали?

— Вчера ночью была убита Светлана Рожко, — пояснил Дронго, — организатор убийства, Роман Анатольевич, сидит напротив меня. Я думаю, вы можете сейчас приехать на телевидение с сотрудниками ФСБ, чтобы его арестовать. Он наверняка не откажется показать вам место, где они спрятали труп артистки.

— Будьте вы прокляты! — прошипел Роман Анатольевич и накинулся на сидящую рядом с ним девушку: — А ты что смотришь, идиотка, кретинка. Отвернись, дура, все из-за таких прошмандовок. Вечно я попадаю в истории с этими кретинками.

— Вы продержитесь, пока мы приедем? — спросила Суслова. — Мы будем у вас через полчаса.

— Конечно. Я думаю, мы подождем. Я очень постараюсь не убивать его до тех пор, пока вы не приедете. Но постарайтесь побыстрее, иначе я за себя не ручаюсь.

Он положил трубку. Взглянул на Романа Анатольевича.

— У меня к вам будет еще один вопрос, — сказал Дронго, — я хочу спросить вас еще об одном человеке.

— О ком? — Хозяин кабинета сидел, мрачно опустив голову. Его уже ничего не интересовало. Он просчитывал варианты, понимая, что теперь придется снова надолго покинуть и этот кабинет, и вольную жизнь, отправляясь за колючую проволоку.

Дронго назвал фамилию. Фамилию, которую ему написал Аркадий Глинштейн на салфетке. И теперь, назвав ее, он увидел, как Роман Анатольевич встрепенулся, прозвучавшая фамилия явно его взволновала. Потом усмехнулся.

— Вы напрасно о нем спрашиваете. Этот орешек вам не по зубам. Тут у вас ничего не выйдет. Это не Граф и не какой-нибудь бандит.

— От кого вы узнали о моем расследовании убийства Миронова? От него?

— А вот этого я вам никогда не скажу. Может быть, за соучастие в убийстве Светы мне и дадут несколько лет. Но когда я их отсижу и выйду, то смогу снова где-нибудь работать и нормально жить. А если я начну болтать языком и рассказывать разные фантастические истории про убийство Леши Миронова, то тогда я точно никогда не выйду из колонии. Меня просто там порешат.

— Достаточно определенно, — сказал Дронго.

— Вот-вот. И ты меня больше ни о чем не спрашивай. Тоже мне герой. Лимонадный Джо, — презрительно сказал Роман Анатольевич, — ты еще Графа взять попытайся, а на других не замахивайся. Руки-ноги пообрывают. Герой, — злобно добавил он.

Дронго посмотрел на сидевшую рядом с ним девушку. Она явно была в шоке от всего услышанного. Он спросил у нее:

— Вы знаете, как найти этих ребят?

— Молчать, сука! — крикнул Роман Анатольевич, поднимая руку и решив, что она снова что-нибудь скажет.

Дронго оглянулся по сторонам, увидел лежавшую на столе ручку и, переложив пистолет в левую руку, поднял ее правой и резко бросил в хозяина кабинета. Ручка попала тому в лоб, и он испуганно охнул.

— Заткнитесь, — посоветовал ему Дронго, — иначе в следующий раз я пошлю в это место пулю.

Роман Анатольевич ошарашенно тер лоб. Ручка рассекла ему кожу, упав на пол. Девушка испуганно от него отодвинулась, глядя на него глазами, полными ужаса и страха.

— Как их найти? — снова спросил Дронго.

— У меня есть номер их мобильного телефона, — сказала она. — Одного зовут Аликом.

— Какой телефон?

— У меня записан, в моем блокноте, который лежит в приемной.

— Иди и принеси, — спокойно предложил Дронго, — только без глупостей. И ничего не бойся. Твой хозяин в ближайшие десять-пятнадцать лет не появится на телевидении. Не раньше следующего века.

Роман Анатольевич промычал какое-то ругательство. Она встала, нерешительно оглянулась, пошла к дверям.

— Медленнее, — сказал Дронго, двигаясь следом за ней.

Он встал в дверях между кабинетом и приемной. Она взяла со стола свой блокнот и снова вернулась в кабинет. Он посторонился, пропуская ее, и вошел следом за ней.

— А теперь позвоните им и скажите, что Роман Анатольевич просит их срочно приехать, — предложил Дронго, — и как можно быстрее.

Глава 22

Ресторан «Буря» раньше считался обычной закусочной. Но несколько лет назад, в разгар кооперативного бума, владельцем закусочной стал довольно предприимчивый и очень богатый человек по фамилии Акопян, который купил два соседних дома, пристроив их к закусочной. Дела у Акопяна пошли хорошо, и вскоре вместо прежней невыразительной забегаловки здесь появился довольно известный ресторан, который поначалу был назван «Зимняя буря» из-за вывески, висевшей на фасаде здания, где неизвестный художник изобразил падающий снег.

Акопян недолго пробыл владельцем ресторана. Через пару лет здесь начали появляться широкоплечие молодцы, очень интересующиеся и его бизнесом, и получаемыми рестораном доходами. Это было в начале девяностых годов, когда беспредел рэкета захлестнул Москву и каждая торговая точка вынуждена была платить за свою безопасность, откупаясь от наглых вымогателей. Акопян не стал долго сопротивляться, но плата все время увеличивалась, и, посчитав получаемые доходы и расходы, осторожный владелец ресторана решил продать его по сходной цене. Благо и покупатель скоро нашелся. Это был некий Родион Червяков, человек без определенных занятий и профессии.

Судя по первым переговорам, потенциального покупателя не очень волновали рэкетиры, частенько наведывающиеся в ресторан господина Акопяна. Во всяком случае, это не помешало новому владельцу купить ресторан за половину фактической стоимости, однако произошло это к взаимному удовольствию обеих сторон. Бывший владелец был рад избавиться от беспокойной точки, начавшей приносить большие убытки, а новый владелец был так же рад приобрести весьма перспективное с точки зрения грядущих вложений заведение. Если, конечно, не принимать в расчет частенько наведывающихся сюда рэкетиров. Но новый владелец ресторана почему-то не очень интересовался именно этим обстоятельством.

Первые три месяца — пока шел капитальный ремонт и заведение не работало, сюда никто не заходил, и все было спокойно. Но как только отремонтированный ресторан, переименованный просто в «Бурю», начал работать, сюда сразу нагрянули несколько молодых парней в спортивных костюмах. Они не угрожали, не возмущались. Они привыкли к всеобщему пониманию и попросили передать владельцу, чтобы он начал выплачивать соответствующую плату. Но администратор, к которому они приехали, просто улыбнулся, не сказав в ответ ни слова.

Когда через несколько дней парни в спортивной «униформе» приехали за деньгами, их просто выбросили из ресторана. На следующий день парни приехали уже на трех машинах, решив посчитаться с обидчиками. Но и на этот раз ничего не получилось. Вокруг ресторана стояло несколько автомобилей, в которых сидели примерно похожие парни в похожих спортивных штанах и майках. С единственным отличием — в руках у них были автоматы и пистолеты, которые они, не скрывая, показали прибывшим.

Через несколько дней ресторан обстреляли из автоматов. Еще через несколько дней из Москвы-реки выловили несколько трупов. По «странному совпадению» это оказались как раз те самые рэкетиры, которые и обстреляли ресторан. Предупреждение поняли все, и с тех пор сюда больше не приезжали за «данью». А Червяков, ставший владельцем ресторана, постепенно перестраивая и сам ресторан, и окружающие основное здание дома, сделал здесь самую настоящую усадьбу с несколькими залами и комнатами для особо почетных гостей. Теперь его ресторан был широко известен в городе среди публики, представлявшей определенный социальный слой.

Молодые люди в спортивных костюмах сюда уже не приезжали. Теперь они появлялись одетые в дорогие костюмы, в сопровождении других суровых молодых людей. В этом ресторане не просто хорошо кормили. Здесь обеспечивали ту конфиденциальность и ту безопасность, за которые стоило платить большие деньги. Ресторан становился местом встречи для подмосковных группировок и пользовался большой известностью.

Именно к этому ресторану в этот день подъехали два джипа с затемненными стеклами. Стоявшие у дверей молодые люди внешне спокойно отреагировали на эти автомобили. Они привыкли к подобным машинам, часто подъезжавшим к их заведению. Из первой машины вышли двое молодых людей с чемоданчиками в руках.

— У вас заказано? — спросил выступивший вперед молодой человек с квадратными плечами и бычьим лицом.

— Да, — сказал один из приехавших, — мы заказывали столик для банкета. На пять человек.

— Как фамилия? — спросил другой охранник, доставая свой блокнот.

— Новоселов, — ответил прибывший, и охранник пропустил их в ресторан. Молодые люди вошли в ресторан, поднялись на второй этаж. Официанты в синих фирменных костюмах, расшитых золотом, почтительно встали у входа. Оба гостя поставили свои чемоданчики рядом с собой и сели за столик.

— Рано еще, — сказал один из них, обращаясь больше к официантам, чем к своему напарнику, — еще полчасика есть.

— Давай водочки, — предложил второй, повернувшись к официантам.

Те быстро засуетились.

Молодые люди слегка закусили, выпив по стопке водки. «Дипломаты» стояли рядом с ними, у ног. И осторожными движениями ног они задвинули их под большой дубовый стол, продолжая закусывать. Примерно минут через двадцать один из них посмотрел на часы и встал.

— Нужно встретить наших. Они сейчас приедут.

Второй согласно кивнул. Первый вышел из комнаты, даже не вспомнив о своем «дипломате». Второй продолжал спокойно сидеть за столом. Минут через пять он обратился к стоявшему рядом официанту:

— Пойду посмотрю, что там случилось, почему они задерживаются. Вы уже готовьтесь, ребята, сейчас наши гости приедут.

Официант улыбнулся понимающей улыбкой. Наверно, ждут женщин или важных гостей, подумал он. Когда посетитель вышел, он наклонился над столом и ловким движением отправил себе в рот кусочек балыка. Появился второй официант.

— Сейчас придут, — сказал ему первый, прожевывая балык. Они начали расставлять чистые тарелки, убирая за ушедшими.

Оба вышедших из ресторана посетителя спокойно сели в джип и двинулись от ресторана. Вторая машина последовала за ними. Когда они отъехали достаточно далеко, сидевший в первой машине Антон, а это был именно он, спросил у обоих «посетителей» ресторана:

— Как дела?

— Все в порядке. Сейчас бабахнет, — улыбнулся один из «гостей».

Первый из официантов вспомнил, что у гостей были «дипломаты». Он испуганно оглянулся, заметив, что их нигде нет. Официант был хорошо вышколен и знал, какого рода посетители бывают в их ресторане. Если здесь что-нибудь пропадет, его просто удавят, с испугом подумал он. Заглянув под стол, он увидел оба «дипломата».

Странно, подумал официант, почему оба чемоданчика лежат именно здесь, под столом. Он протянул руку, чтобы перенести их в более надежное место, и в этот момент прогремел страшный взрыв.

Антон, сидевший в джипе, удовлетворенно усмехнулся, услышав сильный взрыв и увидев взметнувшееся над рестораном пламя. Сила взрыва была так велика, что второй этаж просто рухнул на первый. Весь основной зал ресторана был разворочен, повсюду слышались крики и стоны. Хотя в это дневное время посетителей было не так много, тем не менее прибывшие к месту происшествия сотрудники милиции и прокуратуры обнаружили не менее полутора десятков убитых и раздавленных людей, среди которых были в основном работники ресторана и охранники.

Тут же позвонили Червякову, он в это время ехал в аэропорт встречать одного из своих друзей. Узнав, что в ресторане произошел взрыв, он приказал водителю немедленно возвращаться в город. Когда он прибыл к ресторану, здесь уже работали пожарные машины, завывали сирены автомобилей «скорой помощи». Все место было оцеплено сотрудниками милиции. Сюда же приехал и прокурор района, Червяков лично знал его. Он подошел к прокурору. Тот хмуро кивнул незадачливому владельцу ресторана.

— Что это тут у тебя такой бардак? — спросил прокурор. Он иногда обедал в этом ресторане и теперь с неприятным чувством внутреннего негодования думал о случившемся. Взрыв мог произойти и в тот момент, когда он приезжал сюда с женой. Об этом не хотелось даже думать. Ему всегда казалось, что это самое спокойное место на его участке.

Прокурор Съянов был еще довольно молодым человеком. Ему шел сороковой год, и он считался перспективным работником, который вполне мог в будущем претендовать на должность прокурора столицы. Он старался ни с кем не ссориться, не выделялся особым рвением в работе, умея соблюдать баланс между интересами влиятельных людей и собственной службой. Он знал, что сделать карьеру, отличаясь только лишь хорошей работой, просто невозможно. Важно было не задевать ничьих интересов и в то же время точно и четко выполнять все поручения руководства.

Но взрыв в ресторане мог спутать все его карты. Это было не просто чрезвычайное происшествие. Это был вызов. И прежде всего вызов самой власти. Теперь от успешного расследования этого преступления будет зависеть и его собственное будущее. Это хорошо понимал прокурор. И поэтому он с такой неприязнью смотрел на стоявшего перед ним Червякова, невольно спутавшего все его карты.

— Кто это мог сделать? — спросил он свистящим шепотом.

— Откуда я знаю, — честно признался Червяков, — наверно, ненормальные какие-то, психи. Вы думаете, мне приятно видеть такое? Знаете, какие это убытки?

— При чем тут убытки? — разозлился прокурор. — Я тебя спрашиваю: кто мог такое сделать? Ты посмотри, сколько людей погибло! Кто мог подложить бомбу? Ты ведь наверняка знаешь! Кто-нибудь из твоих дружков, с которыми ты что-то не поделил?

— Я не знаю, — сокрушенно сказал Червяков. — Правда не знаю. Я сам ничего не понимаю.

— Что тут понимать, — отмахнулся прокурор, — посмотри, какой взрыв. Так просто ничего не бывает. Значит, ты кому-то на хвост наступил.

— Я все узнаю, — хмуро пообещал Червяков. — Я все узнаю, сам разберусь, кто это сделал.

— Я тебе разберусь, — пригрозил прокурор. В этот момент его позвали к телефону, находившемуся в машине. Звонил прокурор города, интересовавшийся, что произошло.

— У нас тут взрыв, — сказал Съянов, — наверно, террористический акт. Много погибших.

— Наверно, чечены? — сразу предположил прокурор города.

Съянов понял, что это может быть его шансом. Но важно было не перегнуть палку.

— Наверно, они, — осторожно согласился он. — Это настоящий террористический акт. Без явных видимых причин. Погибли в основном невиновные люди. Официанты и повара.

— Где произошел взрыв? — не понял городской прокурор. — При чем тут официанты и повара?

— В ресторане. В ресторане «Буря».

— А мне сказали, что на вокзале. Тьфу ты, черт! Съянов, ты разберись во всем, — сказал прокурор города, — если в ресторане, то, может быть, это бандитские разборки какие-нибудь, а не чечены.

Многие неправильно называли чеченцев — «чеченами», но Съянов не стал поправлять высокое начальство.

— Разберусь обязательно, — пообещал он, — узнаю все и доложу.

— Срок один день, — строго сказал прокурор. — Хотя бы приблизительно очерти круг подозреваемых. Мне сейчас будут звонить из президентского аппарата. Уже звонили из мэрии. Если это чечены, то одно. А если бандитские разборки твоих доморощенных блатных, то совсем другое. Кому принадлежит ресторан?

Съянов посмотрел туда, где среди обломков растерянно ходил Червяков. И, помедлив, нерешительно сказал:

— Владелец ресторана Родион Червяков. Мы сейчас все выясняем.

— Ты его потряси, — посоветовал прокурор, — может, он кого-нибудь подозревает. И узнай все об этом ресторане. Завтра мне доложишь.

Съянов положил трубку и с ненавистью посмотрел на горящее здание ресторана. Потом подозвал к себе Червякова.

— Сегодня вечером скажешь мне, кто и зачем на тебя «наехал».

— Я еще не знаю… — снова начал мямлить Червяков.

— Ты мне дурака не валяй, — строго прервал его прокурор, — я тебе говорю: сегодня вечером. В восемь часов я тебя жду. И не делай так, чтобы я тебя искал. Иначе сам буду искать, почему тебе такой взрыв устроили. И всю твою бухгалтерию растрясу. Вот тогда ты у меня запрыгаешь.

Еще не хватает, чтобы в городской прокуратуре узнали, что я здесь обедал, с нарастающей злостью подумал Съянов. Нужно будет дожать это червя, чтобы он сам мне все рассказал. Ведь знает наверняка, кто мог подкинуть ему такой «гостинец».

Червяков смотрел на работу пожарных, кусая губы от бешенства. Потом вернулся к своему автомобилю и набрал номер телефона.

— Найдите мне Тита, — потребовал он. — Как это нету? Найдите, и пусть позвонит мне. Я жду. Пусть позвонит по мобильному. Или ты сам позвони.

Он бросил телефон водителю и опять пошел к ресторану. К нему подбежал один из метрдотелей, оставшийся в живых. Он был без фуражки, на лице алели свежие ссадины.

— Что у вас тут случилось? — гневно спросил Червяков.

— Не знаю. Взрыв на втором этаже грохнул, — испуганно сказал метрдотель, — мы ничего не знаем.

— А охрана где была? — закричал Червяков. — Проспали! Кто мог такую бомбу принести? Может, с самолета сбросили?

— Нет, — испуганно сказал метрдотель, — самолета не было. Я ребят спрашивал, никто ничего не знает.

— Не может такого быть, — рассудительно сказал Червяков, — наверно, кто-то принес взрывчатку. Расспроси еще раз. Собери всех и узнай. Только быстро, пока их еще не допросили в прокуратуре. Всех, кто остался в живых, собери и узнай. А где Витя?

Это был шеф-повар ресторана, которым он гордился. Он был своеобразной визитной карточкой ресторана «Буря».

— Погиб, — сказал метрдотель.

— Ты сам видел? — спросил нахмурившийся Червяков.

— Сам.

— Иди и собери всех, кто остался в живых. Возьми моих ребят и опроси всех. Может, кто-то запомнил что-нибудь.

К ним подошел встревоженный водитель Червякова.

— Звонили от Тита, — сказал он, как-то странно глядя на хозяина.

— Где он сам? — повернулся к нему Червяков.

— Он умер, — сообщил водитель.

— Как это умер? — не понял Червяков. — Его убили?

— Нет. Умер от инфаркта. Говорят, вчера в казино взорвали его машину. А он, выходя из казино, умер от инфаркта. Его нашли сегодня около здания казино, он сидел на скамейке. Завтра будут похороны.

— Может, не инфаркт был, — усомнился Червяков, — может, удавили его?

— Врачи смотрели. Говорят, инфаркт, — вздохнул водитель.

Червяков посмотрел на него, потом на горящее здание ресторана.

— Давай телефон, — сказал он, — сейчас я узнаю, какой там инфаркт.

Он набрал номер телефона.

— Граф, это ты? — быстро спросил он. — Здравствуй, Червяков говорит.

— Здравствуй, Родион, что тебе? Я сейчас занят.

— Ты слышал про Тита?

— Слышал, конечно.

— Он действительно умер от инфаркта?

— Врачи смотрели, говорят, что да. Но мы его сейчас в морг отвезли. Пусть его там внимательно посмотрят. Непонятно, почему он на скамейке оказался.

— Значит, так. А у меня неприятности.

— Ревизия в твоем общепите? — усмехнулся Граф.

— Взрыв у меня в ресторане, — пояснил Червяков, — много погибших.

— Когда был взрыв? — быстро спросил Граф.

— Только что. Я от ресторана и говорю.

— Сегодня взрыв был? — переспросил Граф. Было видно, что эта новость его серьезно встревожила.

— Только что. Кто-то бомбу принес и оставил в ресторане. Столько людей покалечилось. Я уже не говорю про свои убытки.

— А кто принес, видели?

— Нет. Но сейчас выясняем.

— Ты ничего сам не выясняй, — посоветовал Граф, — здесь что-то не так, Родион. Вчера под утро машину Тита взорвали у казино «Серебряная салатница». А сегодня утром мы нашли нашего Тита недалеко от казино. Что он там делал днем? И почему его никто раньше не замечал? Где он вчера весь день был, после того как его машину взорвали? Мы ничего не знаем.

— Непонятно, — пробормотал, соглашаясь, Червяков.

— Сейчас мы с братвой приедем, — решил Граф. — Ты нас жди. Никуда не уходи. Ты меня понял, Родион? Жди нас.

— Хорошо. Только не подъезжайте к самому зданию. Здесь полно прокуроров и ментов. Встретимся на перекрестке.

— Договорились.

Червяков отключился и снова посмотрел на горящее здание своего ресторана. И сжал кулаки. Кто бы это ни сделал, он заплатит ему по полной программе.

Глава 23

Оперативная группа ФСБ вместе с Сусловой приехала ровно через двадцать три минуты. Они ворвались в приемную и тут же появились в кабинете, где он еще держал под прицелом Романа Анатольевича. Только когда его увели, Дронго подошел к Сусловой.

— У меня к вам просьба, — сказал он.

Верный своим принципам, он никогда не обращался в присутствии других людей на «ты» даже к женщинам, с которыми был очень близок. Ему казалось это неэтичным, словно подчеркивающим степень близости к женщине.

— Какая просьба? — повернулась к нему Суслова.

— Нужно забрать и как-нибудь изолировать хотя бы на несколько дней и его секретаршу. Бедная девочка в шоке, она может все неправильно понять. И самое главное — проболтаться. Светлану Рожко убили только из-за того, что она не послушалась меня и позвонила Роману Анатольевичу. Эту девочку тоже могут убрать.

— Я поняла, — кивнула Суслова, — что-нибудь придумаем. Вы уверены, что он скажет, где именно они спрятали труп актрисы? Ведь, если он начнет от всего отказываться, у нас возникнут проблемы.

— Не возникнут. Сейчас убийцы Светланы приедут сюда, — усмехнулся Дронго. — Только у меня одна просьба: я хочу сам встретить их.

— Хочешь погеройствовать? — быстро спросила она. — Один раз было недостаточно?

— Ты не поняла, — тихо сказал он, — если они будут думать, что я один, они могут раскрыться. Скажи ребятам, чтобы установили магнитофон. И пусть все уйдут отсюда. А ты предупреди девочку, чтобы не волновалась. Нам нужно принять их как следует. Хотя нет, она не сможет. Лучше бы вызвать сюда кого-нибудь. Но нет времени. У тебя с собой твои знаменитые черные очки? Нет, не подходит, — спохватился он, — они вчера тебя видели и могут узнать. Ладно, сделаем так. Пусть все уйдут из приемной, а я останусь в его кабинете.

— По-моему, тебе вообще нравится устраивать балаганы, — сказала она, с интересом глядя на него, — я не разглядела в тебе этой черты.

— Есть много, друг Горацио, на свете… — начал Дронго.

— Знаю. Сейчас все сделаем.

Через десять минут все было готово. На столе стоял включенный магнитофон, выведенный в соседний кабинет, в котором укрылись оперативники ФСБ. В приемной никого не было, дверь между кабинетом и приемной была открыта.

Еще через несколько минут здесь появились сразу трое парней. Они привычно прошли в кабинет, не удивившись, что секретаря нет на месте. За столом сидел незнакомец, который что-то писал. Он поднял голову, и они изумленно замерли, узнав в нем того самого «лоха», на которого вчера сообща напали.

— Добрый день, ребята, — сказал, вставая из-за стола, Дронго, — вот мы и встретились.

Они смотрели на него и на открытую дверь, не зная, что им делать. Их пугало и нервировало появление этого незнакомца. Но он был один, и им вроде ничего не угрожало.

— Ну здравствуй, — нагло сказал их предводитель, — а ты, оказывается, еще живой.

На всякий случай он оглянулся, но в приемной по-прежнему никого не было.

— Давайте договоримся, ребята, — спокойно предложил Дронго, — сейчас придет Роман Анатольевич, и он вам объяснит, что вчера произошла ошибка. Иногда так случается.

— Какая ошибка? — удивился говоривший. — Ты, гнида, вчера от нас сбежал и решил сегодня нас удивить. Мы тебя не знаем и знать не хотим. Пошли, ребята. А когда Роман придет, скажи, чтобы он катился сам знает куда.

Он повернулся, кивнув ребятам на дверь, когда услышал громкий и резкий голос Дронго:

— Стоять на месте и не двигаться!

Они замерли, увидев в его руках оружие.

— А ты, оказывается, с характером, — улыбнулся все тот же парень. Двое остальных угрюмо молчали.

— Стоять, подонки! — громко повторил Дронго. — Первый, кто отсюда выйдет, получит пулю в голову. Вы все поняли?

— И сколько ты нас будешь так держать? — презрительно спросил Алик, предводитель этой банды.

— Сколько надо, столько и буду, — сообщил Дронго. — Пока Роман не придет и не объяснит вам. Идите к стене и сядьте на стулья.

— Идем, ребята, — кивнул, улыбаясь, Алик, — а то он психованный, еще стрелять начнет.

Они прошли к стульям, сели на них, уставившись на стоящего у стола Дронго.

— Когда Роман придет? — спокойно спросил Алик.

— Скоро, — пообещал Дронго, — очень скоро вы его увидите. И он вам все расскажет сам.

— Дурак ты, — лениво сказал Алик, — мы против тебя ничего не имеем. Нам Роман сказал, чтобы мы тебя обработали, мы и хотели тебя обработать. Если он ошибся, пусть и отвечает. При чем тут мы?

— Действительно, ни при чем, — холодно согласился Дронго. — И вчера вы вообще вели себя как ангелы и днем, и ночью.

При упоминании ночи они переглянулись.

— Ты чего хочешь сказать? — процедил Алик.

— Ничего. Просто я уже знаю, как вы себя вели ночью. Небось тащить артистку на себе тяжело было?

— Ты нам зубы не заговаривай! — вскочил на ноги Алик. — Какую артистку, откуда ты про нее знаешь?

— А откуда вы про нее знаете? — Дронго обошел стол и сел на него, не отпуская оружия. — Это вы дурачье. Откуда у меня пистолет может быть? Либо я мент, но тогда бы я вас за вчерашнее по стене бы сейчас размазал, либо… Сами догадаетесь или подсказать?

Они переглянулись.

— Откуда мы знали, кто ты такой, — уже менее решительно сказал Алик, — нам говорили, что ты журналист.

— А вы балерины Большого театра, — съязвил Дронго. — Журналисты так не умеют драться. Журналист бы от страха убежал, когда вы вчера на меня навалились. Или милицию бы позвал, которая рядом была. А мент вас бы отпускать не стал.

— Иди ты, — неуверенно сказал Алик, глядя на своих напарников, потом спросил: — А баба откуда взялась? Она откуда?

— Она тоже «балерина», — презрительно хмыкнул Дронго. — Я ведь все знаю. Вы, кретины, просто ошиблись. Я такой же Кузнецов, как вы шведские короли. Посмотрите на меня внимательно, похож я на журналиста?

— Вроде не похож, — вынужден был согласиться Алик.

— А вчера вы к артистке пошли, даже не узнав, что там случилось, — продолжал блефовать Дронго. — Роман, дурак, решил ее убрать, ничего не зная. Теперь вы, ребята, перед «ворами» ответите. Она подружка очень авторитетного человека была.

Ребята заволновались. Они не очень боялись милиции, которая могла их просто посадить. Но если вчерашняя дамочка была подружкой авторитета и этот загадочный незнакомец с оружием в руках не врал, то тогда они не могли рассчитывать на пощаду. Единственное, что они могли сделать, это сбежать отсюда раз и навсегда.

— Откуда мы знали, что она была чья-то подружка, — неуверенно сказал Алик, — это все Роман виноват. Он нам сказал, что это его бывшая б…

— Думать нужно было, — с явной угрозой в голосе сказал Дронго, — он мне все рассказал. Вы ведь ее потом в рулоне уносили? Верно?

Ребята подавленно молчали. «Воров» они боялись гораздо больше, чем милиции.

— Нас Граф послал, — сказал Алик, — мы бы сами не пошли.

— Это ты потом расскажешь, — отмахнулся Дронго, — я тебе не следователь, ты мне не рассказывай. Место хоть найдете, где актрису закопали?

— Найдем, — кивнул Алик. Он не мог и представить, что весь их разговор записывается на пленку. — Мы ее рядом с речкой похоронили. Там как раз подходящий карьер был. Роман сказал, чтобы мы ее туда отвезли.

— Плохо ваше дело, ребята, — покачал головой Дронго. — Напрасно вы подружку авторитета убили. И Граф вам тоже такого не простит. И защищать вас не будет.

— Но мы ничего не знали, — испуганно заговорил бывший боксер, — а я ее вообще не трогал.

Наступило молчание. Дронго нахмурился.

— В каком смысле? — спросил он. — Вы ее еще и «трогали»?

Все молчали. Потом Дронго спросил чуть дрогнувшим голосом:

— Что у вас произошло? Говорите.

Парни переглянулись. Алик нехотя пробурчал:

— Роман говорил, что она просто артистка. Мы ее…

— Что?

— Роман говорил…

— Это я уже слышал, — разъяренным голосом прервал его Дронго. — Что вы с ней сделали?

Алик отпустил голову. Дронго шагнул к нему, убрал пистолет в карман, схватил его за грудь, поднимая со стула.

— Что? Что вы с ней сделали?

Парень пытался отвернуться, но Дронго тряс его изо всех сил. И тот наконец выдавил из себя:

— Ей было не больно. Она даже не кричала. Вот мы… — он показал на себя и на другого парня.

— Что, что вы ей сделали? — уже ревел от бешенства Дронго. — Скажи мне, что вы с ней сделали.

— Мы ее… ее…

— Говори!

— Мы ее изнасиловали, — выдавил Алик.

Он еще не успел закончить эту фразу, когда Дронго бросил его к стене, размахнулся и, вложив в кулак всю свою ненависть, нанес удар парню прямо в лицо. Алик, не ожидавший этого, отлетел к стене. У него хрустнула челюсть, очевидно, Дронго сломал ее.

Второй, бывший боксер, вскочил, собираясь вмешаться и как-то защитить своих товарищей, но Дронго с размаха ударил его ногой, отбрасывая к стульям. Боксер с грохотом упал на них, все еще ничего не соображая. Алик лежал на полу и стонал от боли.

Третий, самый шкодливый и смазливый из всех, прятавший глаза, когда Дронго допрашивал Алика, попытался вскочить и броситься к двери, но Дронго схватил его за ворот рубашки.

— Она сама, — закричал тот, — она сама хотела этого! Она меня даже обнимала.

Но Дронго уже молотил его по лицу. Тот даже не пытался сопротивляться. Он только прятал голову, чтобы огромные кулаки Дронго не наносили столь сокрушительных ударов, от которых лопалась кожа и на лице избиваемого, и на костяшках пальцев самого Дронго.

Ворвавшиеся через несколько секунд сотрудники ФСБ тщетно пытались вырвать у него из рук несчастного парня. Но им ничего не удавалось сделать. В это мгновение Дронго напоминал бешеный самосвал, потерявший управление и мчавшийся с горы, набирая скорость, и остановить его невозможно никакими силами.

Он молотил подонка, что-то рычал, словно взбесившийся зверь. Несколько человек с трудом оттаскивали его к стене, но он снова и снова вырывался, продолжая дико кричать. На руках у него повисло по нескольку человек, из коридора вбегали все новые и новые люди, привлеченные сюда дикими криками и шумом драки. Около приемной уже толпились десятки людей, не понимавших, что происходит. А он продолжал рваться к подонкам, словно вымещая на них все накопившееся раздражение и всю ненависть.

Наконец парней увели из кабинета. У двоих лица были разбиты в кровь. Они так ничего и не поняли, когда на них надели наручники и увели. Дверь закрылась, и в кабинете остались только два человека.

Разъяренный и тяжело дышавший Дронго со съехавшим набок галстуком, вылезшей из брюк рубашкой и порванным пиджаком. Он мотал головой, все еще пытаясь прийти в себя, потом начал искать носовой платок, нигде его не находя. И наконец вспомнил, что использовал его, когда завязывал рот секретарши. Он вытер пот ладонью, стряхивая влагу.

А еще в комнате была Елена Суслова, молча сидевшая на одном из стульев и строго глядевшая на Дронго. Увидев, что он так и не нашел носового платка, она вытащили из сумочки свой, протянула его Дронго. Он посмотрел на нее, молча взял платок, вытер лоб и только потом пробурчал:

— Спасибо.

И, помолчав немного, добавил:

— Извини меня. Кажется, я сорвался.

— И часто у тебя бывают такие срывы? — спросила Суслова.

— Нет, нечасто. Хотя в последнее время иногда случаются. Не могу я больше, — зло сказал он, — вся эта мразь, дрянь, сволочь. У них ведь нет ничего святого. Ну должны вы убить женщину, ну проболталась она по-глупому, но разве вам мало, что вы ее жизни лишаете. Нет, им еще нужно помучить ее, поиздеваться, изнасиловать. Они еще хотят от этого удовольствие получить, сукины дети.

— У тебя серьезные проблемы с психикой, — тихо сказала она, — тебе нужно бросать свою работу, Дронго. Так больше нельзя.

— Знаю, — он начал заправлять рубашку в брюки, поправил галстук, — все знаю.

— Просто ты слишком много и слишком часто сталкивался с такими типами, — убежденно продолжала она, — поэтому ты и срываешься. Но тебе нужно научиться держать себя в руках.

— У меня не всегда получается, — честно признался он.

— Надо попытаться, — твердо сказала она, — иначе ты попадешь к психиатрам.

— Ладно, — поморщился он, — до этого еще далеко.

— Я знаю, что говорю, — со значением сказала она, и он внимательно посмотрел на нее. Потом тихо сказал:

— Извини. Кажется, я действительно схожу с ума. Просто считаю себя виноватым. Я слишком торопился. Мне нужно было остаться там и убедить ее никому не звонить. Я ушел, и она позвонила этому подонку Роману. Откуда мне было знать, что он ее бывший любовник. Он ее так и представил своим парням, сказав, что она его бывшая…

— Я все слышала.

— Иногда я думаю, что мне действительно нужно бросать эту работу к чертовой матери. А иногда понимаю, что без нее уже не могу жить.

— Тебе нужно уехать куда-нибудь отсюда, — убежденно сказала она, — навсегда уехать. Если сумеешь распутать это дело до конца, возьми свой гонорар и уезжай отсюда. И никогда больше сюда не возвращайся. Да и без гонорара ты можешь уехать. У тебя ведь наверняка есть деньги. Найди где-нибудь себе остров. Где-нибудь в Тихом океане. И девушку себе найди, молодую и красивую. И никогда больше сюда не приезжай. Иначе сойдешь с ума.

— Это невозможно, — пожал плечами Дронго, — там я сойду с ума от одиночества. Я привык к своей жизни, и без нагрузки на мозг я становлюсь вялым и тихо угасаю.

— Значит, ты кончишь жизнь в сумасшедшем доме, — убежденно сказала она.

— Я постараюсь еще немного продержаться, — выдохнул он. — Ты принесла мне досье на Графа?

— Ты понял, что я тебе говорила? — настаивала она.

— Мне нужно досье, — упрямо повторил он.

— Оно у меня в машине.

— Тогда что мы здесь делаем?

Она подняла руку, дотронулась до его лба.

— Ты понимаешь, что чуть не убил их?

— Очень сожалею, что не убил.

— Я не шучу.

— Я тоже.

Она убрала руку.

— Потапов хочет с тобой поговорить, — сообщила она ему, — и у тебя еще сегодня встреча с Капустиным. Или ты уже не хочешь с ним встречаться?

— Наоборот, очень хочу. Когда мне нужно приехать к твоему генералу?

— Сегодня вечером. Его интересует ход расследования.

— Ты могла бы сама рассказать об этом.

— Нет. Ему нужен ты.

— Опять понадобилась моя фотокарточка, — усмехнулся Дронго, — ладно, я обязательно приеду. Только учти, что у меня пока нет конкретных фамилий.

— Ему они не нужны. С тех пор как ты начал расследование, уже убили одного человека. И еще нескольких ты искалечил. По-моему, это должно беспокоить генерала.

— Скорее это больше должно волновать меня, — вздохнул Дронго. — Ты распорядилась насчет девочки?

— Конечно. Ее увезут месяца на два. С родителями договорятся.

— Спасибо.

Елена подошла к телефону, подняла трубку, набрала номер.

— Говорит Пятый. У нас все в порядке. Вечером будем в назначенное время.

Потом положила трубку и сказала:

— Я читала его досье. Граф очень опасен. Он связан с бывшими сотрудниками КГБ и МВД. Есть подозрение, что он контролирует большую часть киллеров, и через него проходят заказы на различные убийства. Может, будет лучше, если мы дадим тебе охрану?

— Вполне достаточно, что я получил от тебя пистолет. Охрана меня будет раздражать.

— Может, тебе лучше отказаться от расследования этого дела? — вдруг спросила она.

— Да, — он покачал головой, — ты уже не первый человек, который советует мне отказаться от этого расследования. У меня такое ощущение, что все знают, кто именно заказал это убийство, и все играют в какую-то дурацкую игру. Или это мне только так кажется? Хотя говорят, что со стороны виднее. Есть некая острота восприятия.

— Нет, — сказала она, — тебе не кажется. Просто мы лучше осведомлены обо всем, что здесь происходит. Все знают, кто мог заказать убийство Миронова, но об этом страшно говорить. Даже страшно подумать. Поэтому все молчат.

— Даже сотрудники ФСБ? — хмуро спросил он.

— Тем более сотрудники ФСБ, — кивнула Елена, — мы знаем больше, но от этого нам не легче. Поэтому Потапов и пригласил тебя, считая, что ты можешь посмотреть на все со стороны. Просто мы видим своих вампиров и без твоего зеркала. Оно нам не нужно, мы научились узнавать их за все эти годы. Поэтому мы видим гораздо лучше тебя. Откажись от расследования, пока не поздно.

— А я в детстве всегда любил смотреть в зеркало, — вдруг улыбнулся он, — подозревая, что рано или поздно там кто-нибудь появится. Правда, я искал ангелов, а оказалось, что там прячутся только вампиры. Значит, буду искать вампиров.

Глава 24

Подъехав к перекрестку, машина остановилась, прижавшись к тротуару. Он сидел в «Мерседесе», глядя невидящими глазами на перекресток. Когда неподалеку затормозил другой «Мерседес», он вышел из своего и пересел в подъехавшую машину. Оба автомобиля понеслись по дороге в противоположном от его ресторана направлении, в центр города.

— Что у тебя произошло? — спросил сидевший на заднем сиденье Граф.

Это был высокий мужчина с характерной аристократической внешностью. Говорили, что он действительно имел дворянские корни и кличка «Граф» пристала к нему еще в молодые годы. У него были строгие, породистые черты лица, тонкие губы, несколько длинный нос, нависающий над губами, тонкий подбородок, большие, вытянутые уши. Червякова всегда поражали пальцы Графа. Они были длинные и красивые, как у пианиста.

— Сгорел мой ресторан, — вздохнул Червяков. — Ничего не понимаю. Все как будто нормально было. Никто не наезжал, никто не угрожал. Я не ждал опасности ни с какой стороны. Хотя бы кто-нибудь предупредил. Ничего подобного. Просто подложили бомбу и взорвали.

— Значит, это месть, — рассудительно сказал Граф, — получается, что ты где-то прокололся.

— Где я мог проколоться? — возразил Червяков. — Ты ведь знаешь, Граф, я давно отошел от дел. Я и ресторан открыл, чтобы старость себе обеспечить.

— Тоже мне старик, — усмехнулся Граф, — старость он свою обеспечивает. Небось миллионы долларов держишь где-нибудь в Швейцарии или Франции.

— Откуда миллионы, — махнул рукой Червяков, — у меня все деньги в дело вложены. Такой ресторан был, вспоминать больно. Наверно, придется кредит брать, чтобы все привести в порядок. Как думаешь, дадут мне в банке кредит?

— Если хорошо попросишь, дадут, — кивнул Граф, — только ты ведь, как всегда, деньги не вернешь. Тебя уже все знают.

— Когда я деньги не возвращал? — возмутился Червяков. — Меня в городе все знают. Я всегда долги отдаю.

— Ты меня от основной темы не уводи, — посоветовал Граф, — меня твой ресторан не волнует. Ты мне лучше скажи, где ты мог проколоться?

— Нигде. У меня все в порядке было. Ты же знаешь, как я осторожно работаю, никто ничего сказать не может.

— Ты прокурору заливать будешь, — ощерился Граф. — Вспомни, где у тебя проколы были, — снова потребовал он.

— Нигде, Граф, — приложил обе руки к сердцу Червяков. — Я всегда чисто работаю.

— Тита машину взорвали, — задумчиво напомнил Граф, — непонятно, кто взорвал и почему. Я с Курчадзе толковал, он ничего не знает. И Тита нашли с инфарктом.

— Может, его отравили?

— Это мы сегодня узнаем. Братва лучшего врача привезла. Мы должны узнать, отчего умер Тит.

— Не верю я в его инфаркт, — сказал Червяков, — он здоровый был, как бык.

— Сердце у него больное было, — раздраженно сказал Граф, — и пил много. Но я тоже не верю. Что-то мне не нравятся все эти совпадения. Ничего просто так не бывает, Родион.

— Я распорядился, чтобы моих людей опросили, — угрюмо вымолвил Червяков, — может, кто-то и видел что-нибудь.

— Слишком профессионально работают, Родион, — задумчиво сказал Граф, — это либо бывшие менты, либо кагэбэшники. Наша шпана такие вещи делать не станет. Пострелять в тебя и в твой автомобиль могут, а взрывать добро не станут. Тем более зная, что тебя самого не было в ресторане.

— Откуда они могли знать? — удивился Червяков.

— Это и я знаю, — снисходительно улыбнулся Граф. — Ты на свой «Мерседес» посмотри. И на свои номера. Когда ты куда-нибудь едешь, вся Москва об этом знает. Тебе ведь нужно, чтобы все видели твою машину и знали твои номера.

Червяков молчал, не найдя, что возразить.

— Давай в морг, — приказал Граф своему водителю. Потом спросил у Червякова: — А насчет того прокола ты разве забыл? С зеркалом?

— Помню. Но повторять сразу нельзя. Тит сказал, что подряд два раза нельзя доставать туза. Если первый раз сорвалось, нужно подождать и только потом пытаться второй раз. Иначе можно погореть. Он говорил, что два раза подряд ничего повторять нельзя. Нужно немного переждать.

— Ты мне не рассказывай, что тебе Тит сказал. Он сейчас в морге лежит на столе. Я тебя спрашиваю, вы тогда прокололись, помнишь?

— Это не прокол был, — угрюмо возразил Червяков, — мы все правильно рассчитали. Охранник открыл окно, ему позвонил снизу начальник отдела, предупредив, что Александр Юрьевич поднимается в свой кабинет. И наш киллер все сделал правильно. Откуда ему было знать, что там зеркало. Он и выстрелил в зеркало.

— Кто в «Кванте» начальник службы безопасности? По-моему, Константин Гаврилович. Ты знаешь, где он раньше работал?

— Да. Но при чем тут он? Ты думаешь… — не договорил пораженный Червяков, потом помотал головой. — Не может быть. Они слишком известная компания. У них телеканал, газеты. Если бы хотели меня убрать, наняли бы киллера, у них денег в сто раз больше, чем у нас. Зачем им устраивать такие взрывы?

— Тоже правильно. Но, может, просто показать нам хотели, что все знают. Об этом ты не думал. А нужно подумать. Если они нашими врагами станут, то это опасно, очень опасно. Там в службе безопасности работают бывшие сотрудники КГБ и МВД. Специалисты как раз по организации таких взрывов.

— Но откуда они могли узнать?

— Где телохранитель, который открывал окно?

— Куда-то исчез, говорят, уехал на Украину. Мы его искали, но не нашли.

— А где начальник отдела, с которым ты договаривался? Он тоже исчез?

— Нет, он работает.

— А где вы с ним познакомились?

Червяков замолчал. Он вдруг вспомнил, где они познакомились, и едва не вскрикнул.

— Это они! — взволнованно сказал он. — Это точно они!

— Кто они?

— Это их рук дело. Мы познакомились с Головкиным, ну этим начальником отдела, в казино «Серебряная салатница». Как раз он там сильно проигрался, и меня Тит повез туда, знакомить с ним.

— Опять Курчадзе, — усмехнулся Граф, — и там же взорвали автомобиль с телохранителями Тита. А потом мы находим его сидящим на скамейке и получившим инфаркт. Это интересное совпадение, ты не находишь?

— Я им головы оторву, — разозлился Червяков.

— Не спеши. Сначала нужно узнать, что случилось в казино. Может, все это просто совпадение. И, что произошло с Титом, нужно узнать. И в казино наведаться. Не спеши, — задумчиво сказал Граф, — ты лучше вспомни и расскажи мне, как у вас все было.

— Мы с Титом обрабатывали этого парня. Кирилла Головкина. Он проиграл очень много, ну мы его и взяли в оборот. Он согласился позвонить. Мы часть денег ему дали, часть обещали дать потом. Но из-за того, что покушение сорвалось, мы с ним больше не встречались, чтобы не подводить его. Вот и все.

— Нет, не все. Нужно узнать, что с ним. Работает он еще там или уже нет. Может, он вас и выдал.

— Узнаю, — кивнул Червяков.

— Константин Гаврилович опытный специалист, — задумчиво сказал Граф, — он так просто ничего не делает. Если это он нам такие взрывы устроил, то мы должны быть готовы и к его следующим ходам.

Червяков молчал. Он тоже напряженно обдумывал ситуацию. Через полчаса они подъехали к больнице. Там уже стояло несколько роскошных «Мерседесов» и «БМВ». Граф, не выходя из автомобиля, подозвал одного из охранников, маячивших у машин.

— Где братва?

— В больнице. Ждут, что им врач скажет.

— Пошли, — кивнул Граф Червякову, первым выходя из машины.

Они поспешили в больницу. Двое телохранителей Графа шли рядом. В вестибюле стояло еще несколько крепких парней.

— Вам сюда, — показал один из них налево.

Они прошли в просторный кабинет, очевидно главного врача больницы, который уступил его важным гостям. Или его попросили уступить. Когда Червяков вошел в комнату, он споткнулся о порог, сильно смутившись.

Здесь находились несколько воров в законе, людей легендарных и страшных. По своему статусу он никак не мог сидеть в этой комнате в их присутствии. Здесь вообще никто не имел права сидеть, кроме воров в законе. Никакие заслуги в расчет не принимались. Кивок любого из них мог решить судьбу человека или целого города. Это были настоящие коронованные воры в законе, отсидевшие свои сроки в лагерях и колониях и кровью заслужившие свое персональное право на «коронацию».

Червяков, чувствуя на себе их взгляды, уже повернулся, чтобы выйти из комнаты, когда за него неожиданно заступился Граф.

— У него сегодня ресторан взорвали и сожгли, — коротко сказал он, усаживаясь за стол. — Мы думаем, что убийство Тита и взрыв в его ресторане дело рук одних и тех же людей.

— Пусть подождет, — милостиво разрешили сидевшие за столом авторитеты.

Червяков осторожно сел у двери, даже не подумав пройти к столу. В дверь постучали, и вошел один из боевиков.

— Врач хочет зайти к вам, — пояснил он.

— Пусть войдет, — сказал сидящий во главе стола. Это был крупный мужчина с мясистым лицом и тремя подбородками. Чем-то он был похож на Тита, только еще толще и старше. Этого человека знала вся криминальная Москва от начальника милиции до простого сутенера. Это был самый страшный и самый легендарный пахан по кличке Наблюдатель.

Боевик вышел из комнаты, и вскоре туда вместе с ним вошел врач в белом халате. Он явно смущался. Сидевшие за столом люди хмуро взглянули на него. Они тоже чувствовали себя не совсем уверенно. Врач был патологоанатомом и, казалось, имел власть ничуть не меньшую, чем их собственная. Только они властвовали над живыми, а он над мертвыми.

— Что вы нашли? От чего он умер? — спросил Наблюдатель.

— Инфаркт, — объявил врач. — Классический обширный инфаркт. Его никто не убивал.

Все радостно заскрипели стульями. Убийство вора в законе означало бы начало войны, каждый из них хотел бы избежать этого.

— Вы не ошиблись? — уточнил Наблюдатель. — Его никто не убивал?

— Нет, конечно. Я не мог ошибиться. Это настоящий инфаркт.

— У вас есть еще что-нибудь? — спросил Граф, видя, что врач хочет что-то сказать еще.

— Есть. Перед смертью его пытали.

— Что? — На этот раз наступила абсолютная тишина.

— У него на ногах и на руках характерные следы от наручников. В момент смерти они, очевидно, были на нем.

— Наручники? — переглянулись воры.

— Что у вас еще? — грозно спросил Наблюдатель.

— Некоторые детали. Сзади, примерно вот здесь, чуть ниже бедра, у него небольшой, но свежий шрам. Как будто лезвием или ножом провели, — пояснил врач, — кроме того, мне не нравятся его брюки. Они не могли быть на нем в момент убийства. Они ему велики. И это даже после смерти, когда тело несколько разбухло. А когда он был живой, он просто не мог носить такие широкие брюки. Они бы с него спадали.

— Понятно, — мрачно сказал Наблюдатель. — Думаете, ему и брюки поменяли?

— Да, думаю, что да.

— А его не трогали? — спросил Граф. — Может, там еще какие-нибудь повреждения были? Сзади?

Все сидевшие за столом шумно задышали. Если врач сейчас что-нибудь скажет, они должны начинать с убийства этого врача, узнавшего такую страшную тайну. Вора не могли изнасиловать, это был бы не просто вызов. Это была бы пощечина их братству. Червяков испуганно смотрел на врача. Он понял, что из комнаты не уйдет живым никто, узнавший о таком бесчестье вора. Если сейчас врач подтвердит факт изнасилования, то следующим после врача будет Червяков. Никто и никогда не посмеет сказать, что вор в законе стал жертвой такого преступления.

— Нет, — сказал врач, даже не подозревая, насколько близко он оказался к собственному вскрытию, — нет. У него все в порядке. Кроме одной легкой царапины, ничего больше нет. — Червяков выдохнул. — Я внимательно осмотрел заднепроходное отверстие. Абсолютно точно могу сказать, что ничего нет. Кроме того, у него довольно свежая рана на голове, как будто его ударили чем-то тяжелым.

— Может, у него инфаркт от этого? — спросил один из сидевших за столом. — Его ударили по голове, а он от этого умер.

— Нет, — убежденно сказал врач, — от этого он точно не умер. Он умер от инфаркта. Мы сделали вскрытие и можем все сказать точно. Но инфаркт мог быть вызван каким-либо стрессом. У него просто разорвалось сердце, если объяснять более популярно.

— А удар свежий? — спросил Наблюдатель.

— Да, один-два дня, не больше. Но от удара он умереть не мог. Скорее просто потерял сознание. Похоже, что его ударили, и он потерял сознание. А уже потом его приковали куда-то наручниками, причем почему-то были привязаны и руки, и ноги.

— Руки и ноги? — страшным голосом спросил Наблюдатель.

— Да. При чем ноги были раздвинуты. Ему поменяли трусы и брюки. И он умер от инфаркта.

— Если с меня снимут брюки и раздвинут ноги, я тоже умру от инфаркта, — сказал кто-то из сидевших за столом, и все невольно посмотрели на него.

— Да, его приковали наручниками, — начал снова объяснять врач, — и раздвинули ноги и руки…

— Достаточно, — прервал его Наблюдатель, — спасибо, доктор, вы можете идти.

Когда врач вышел, он посмотрел на коллег. Грозно спросил:

— Что будем делать?

Один из воров сделал резкий жест пальцем, как бы подводивший черту. Это означало смерть. Другой кивнул головой. Третий. Четвертый.

— Нужно найти и наказать тех, кто это сделал, — подвел черту Наблюдатель. — Граф, — обратился он к самому молодому из них, — мы поручаем тебе это дело. Тит был твоим другом. Значит, тебе и платить все его долги.

Здесь не обсуждались решения и не принимались апелляции. Как только он это сказал, все остальные встали и вышли. За ними поднялся Наблюдатель. Уже у дверей он остановился и добавил:

— Нужны будут люди, ты нам скажи, мы поможем.

Когда он вышел, в кабинете остались только Граф и Червяков. Граф посмотрел на испуганного владельца ресторана, едва не ставшего жертвой словоохотливого доктора, и гневно сказал:

— Теперь видишь, что у нас получилось из-за вашего прокола? В зеркало попали. Позвони и узнай, где этот Головкин. Если он еще там, пусть приедет ко мне. Будем готовить «второго туза».

— Но Тит…

— Был бы умным, не лежал бы сейчас на столе в морге! — заорал Граф. — Я тебе говорю — найди Головкина.

— Хорошо, — тихо сказал Червяков, — сегодня найду.

— А нам нужно будет нанести визит этому гниде Курчадзе, — гневно сказал Граф, — и узнать, почему у него в казино пропадают клиенты, которых потом находят в чужих брюках на скамейках парка.

Глава 25

Досье на Графа было изложено в традиционных для таких документов тонах. Оказалось, что аристократизм Графа всего лишь прикрытие его подлинной фамилии. Аристарх Савельевич Графов. Родился в пятьдесят втором. Несколько судимостей, в основном за вооруженные грабежи и соучастие в убийствах. В общей сложности отсидел больше четырнадцати лет. И к сорока годам был коронован. Обращала на себя внимание справка ФСБ. В группировке Графа находилось по оперативным и агентурным данным несколько бывших сотрудников милиции, военной разведки и КГБ.

В справке обращалось внимание и на связи Графа с некоторыми бывшими офицерами спецназа и военной разведки. В том числе и с ветеранами Афганистана. Прочитав эту справку, Дронго нахмурился. Такой человек, как Граф, вполне мог оказаться поставщиком киллера, который и убрал Алексея Миронова. Сначала нужно было разобраться с Графом, а уже потом выходить на человека, чью фамилию написал на салфетке Аркадий Глинштейн и фамилия которого привела в ярость Романа Анатольевича.

В три часа дня у Дронго должна была состояться встреча с Павлом Капустиным, тем самым талантливым журналистом, с которым он давно хотел познакомиться и который, по общему мнению, считался духовным наследником Алексея Миронова. Правда, с той лишь разницей, что Капустин не остался работать на канале, где работал Миронов, а перешел на СТВ.

На этот раз за ним заехала Лена, явно взявшаяся его опекать. Сама пережившая большое потрясение, она знала, как трудно бывает преодолеть стресс и выйти на прежний уровень работоспособности. Именно поэтому она так настойчиво опекала Дронго, считая, что тот нуждается в некоторой помощи со стороны. Он понимал ее и не стал возражать. С собой он захватил фотоаппарат.

К Павлу Капустину — фактическому руководителю СТВ — они поднялись вместе. Капустин уже знал, что к нему придет для интервью некий журналист Кузнецов, представляющий интересы популярного итальянского журнала в России. Ему также сообщили, что вместе с Кузнецовым будет еще одна журналистка, на что он благосклонно дал согласие.

После происшествия с Олегом Курочкиным Павел не спал всю ночь. Но уже на следующий день все пошло как обычно. И когда он увидел Курочкина, они разговаривали так, словно между ними не было отмененной программы, пачки стодолларовых купюр и протянутой руки молодого журналиста, крепко сжимающей деньги.

Они приехали ровно к трем часам и почти сразу были приняты Капустиным в его новом кабинете, где раньше работал Косенко. У дверей кабинета их встретил сам Капустин, молодой, стремительный, энергичный. Он был в элегантном темном костюме. И сразу предложил гостям разместиться поудобней, завоевывая их расположение своим демократизмом. Принесли кофе и печенье для журналистов. Капустин, улыбаясь, спросил:

— Что именно вас интересует, господа?

— Вообще работа тележурналиста, — пояснил Дронго. — Процесс подбора материалов, отбора информации, подачи ее. В общем — все, что вы можете рассказать. Нам хотелось бы сделать репортаж о самом молодом руководителе телеканала. И очень успешно развивающегося канала.

Похвала была приятна, но Капустин еще не настолько заматерел, чтобы не заметить очевидной лести.

— У нас и на других каналах много молодых, — сказал он, улыбаясь, — а проблемы везде одинаковые. И на нашем телевидении, и на итальянском, и на американском. Разве что только проблемы оплаты труда журналистов разные. Но это уже больше проблемы правительства, чем наши собственные.

— Вы перешли с центрального канала? Что вас там не устраивало? Система оплаты, ваше положение или что-нибудь еще?

— Все вместе взятое. Мне хотелось прежде всего реализовать свои идеи, а на СТВ я получил такую возможность, — не задумываясь, сказал Павел.

— Вас считают духовным наследником Алексея Миронова, — задал следующий вопрос Дронго, — что вы можете о нем сказать?

— Он был исключительно талантливым журналистом, — так же быстро ответил Капустин, — и мне приятно, что меня считают его продолжателем. Во всяком случае, мы постараемся использовать многие его идеи.

— И вы не боитесь, что можете кончить так же, как Миронов?

— Нет, — не задумываясь, сказал Павел, — не боюсь.

— Можно узнать, на чем основана ваша смелость?

— На чистом прагматизме, — пояснил Павел. — Я не занимаюсь финансовыми вопросами. В отличие от Алексея Миронова я занимаюсь только творческим процессом. Вопросы размещения рекламы и оплаты решает наша головная компания «Квант».

— Значит, вы считаете, что Миронова убили из-за этого? — спросил настырный журналист.

Павел немного растерялся. Получилось, что он сам подвел журналистов к этой мысли. Он впервые запнулся с ответом.

— Не совсем так, — сказал он наконец, — идет следствие, расследованием занимается прокуратура. Мы еще точно не знаем, из-за чего погиб Алексей Миронов.

— Однако вы считаете, что основной причиной были все-таки деньги, — настаивал Дронго.

— Давайте поговорим о работе нашего канала, — довольно невежливо перебил его Капустин. — Я думаю, что здесь я более компетентен. В день, когда убили Миронова, меня приняли на работу на телевидение. Запись есть в моей трудовой книжке. Я не работал с Мироновым ни одного дня и поэтому не могу ничего добавить к сказанному.

Дронго посмотрел на Суслову. Этот тоже все понимал и боялся. Словно существовал заговор молчания вокруг убийства Алексея Миронова. И никто не хотел нарушать табу. Явно из соображений личной безопасности.

— Меня интересует и такой человек, как Миронов, — вздохнул Дронго. — Судя по всему, он был реформатором на телевидении. Он пытался бросить вызов существующей системе, и поэтому его убили. Вы так не считаете?

Капустин вспомнил про пачки денег в своем сейфе. Про передачу с участием Олега Курочкина. Про быстрые и цепкие пальцы молодого журналиста. И вдруг услышал, как говорит:

— Да, я с вами согласен. Существующую систему на телевидении давно пора менять.

Дронго взглянул на Суслову и больше ничего не стал уточнять. Потом было двадцать минут ничего не значащей беседы. И только в конце, когда Капустин, увлекшись, начал рассказывать о своих планах реорганизации канала и конкуренции с другими каналами, Дронго снова нанес удар. Он невинным голосом уточнил:

— По-вашему, между каналами действительно существует конкуренция?

— Безусловно, — ответил Капустин, — причем очень серьезная.

— Может, этим объясняется тот факт, что, когда один канал показывал программу журналиста Малышева, где критиковалась ваша головная компания «Квант», вы в это время пустили по своему каналу один из самых нашумевших эротических фильмов последнего времени? И, конечно, сорвали показ программы Малышева. Вы хотели защитить руководство компании «Квант»?

— Почему вы считаете, что мы обязательно будем их защищать? — возразил чуть покрасневший Капустин. Он уже забыл, что говорил двадцать минут назад. Но Дронго не забыл.

— Вы же сами сказали, что финансовые вопросы на вашем канале решают представители головной компании «Квант». Я могу написать, что они фактические владельцы вашего канала?

Капустин понял, что попал в хорошо расставленную ловушку. Он с шумом выпустил воздух и начал гневно доказывать, что благотворительная помощь «Кванта» не может рассматриваться как прямое вливание денег, а прямых указаний он, как руководитель независимого канала, просто не потерпит. Ему было опять стыдно, но он продолжал уверять, что на СТВ существуют свои порядки и здесь не заказывает музыку тот, кто платит. Правда, по проницательным глазам журналиста он видел, что тот ему не очень верит. Но это были проблемы самого журналиста, который сам наверняка знал, что такое диктат хозяина.

— У вас еще есть вопросы? — спросил он.

— Только два, — улыбнулся Дронго.

— Если последние, то задавайте, — кивнул Капустин. Ему перестал нравиться этот дотошный журналист, так умело пользующийся его случайными промахами. Он даже не подозревал, что перед ним сидит один из лучших аналитиков, умеющий просчитывать возможные ответы своих собеседников и предугадывать их дальнейшие действия.

— Первый вопрос, — начал Дронго, — почему все телеканалы критикуют единственного и самого верного союзника Москвы — президента Белоруссии? Вам не кажется, что это не совсем верная государственная политика? И почему вы в таком случае критикуете его несколько меньше, чем все остальные?

— Это уже не один вопрос, а несколько, — ворчливо заметил Капустин, но, подумав, ответил: — Я не берусь говорить за другие каналы, но мы стараемся дать как можно более объективную информацию из соседних республик. Это наша твердая линия. Если кому-то нравится ругать президента Белоруссии, пусть ругают. Мы стараемся давать объективную информацию. И не отвечаем за действия других каналов.

— Значит, у вас не бывает скоординированной атаки? — понял Дронго.

— Это всего лишь миф, — улыбнулся Капустин. — Такая атака невозможна, да и вредна. У каждого канала свои интересы и свои телезрители. По-моему, я ответил на все ваши вопросы, господа. — Он поднялся с дивана. — Спасибо вам, — он пожал руки обоим журналистам.

— Разрешите снять вас за столом, — попросил Дронго, и, когда Капустин кивнул, он достал фотоаппарат, который принес с собой, и сделал несколько снимков.

Затем, поблагодарив еще раз Капустина, они вышли. Когда они уже сидели в автомобиле, Суслова недоверчиво посмотрела на Дронго.

— Зачем вам его фотографии? Вы действительно собираетесь послать их в какой-нибудь итальянский журнал?

— Нет, конечно, — улыбнулся Дронго, — просто я фотографировал в первую очередь его стол и бумаги, которые на нем лежали. Это меня интересовало больше всего.

— Вы не забыли, что у вас сегодня встреча с генералом Потаповым? — спросила она, поворачивая в сторону его дома.

— Не забыл, — угрюмо сказал Дронго. — Хотя я считаю, что беседа с Капустиным гораздо важнее встречи с генералом ФСБ. И лишний раз убедился в этом сегодня.

— В чем вы убедились? — нахмурилась она, с подозрением глядя на своего напарника.

— Он тоже знает тех, кому могла не понравиться излишняя самостоятельность телеведущих.

— У вас просто мания преследования. Вам повсюду мерещатся заговоры, — рассмеялась она. — Пора перестать думать об ужасах.

— Поэтому ты предлагала мне бросить это расследование? — спросил он.

Она резко затормозила.

— С тобой невозможно разговаривать, — нервно сказала она. — Неужели ты не понимаешь, почему я просила тебя прекратить расследование? Неужели это совсем непонятно?

Он молчал, глядя на нее.

— Почему ты молчишь? — спросила она. — Ты шутить с огнем, я тебе это уже объясняла. Но это не значит, что все происходящее зависит только от «вампиров». Просто внутри каждой системы бывают свои сложные взаимоотношения и трения. Их нужно учитывать. Куда ты смотришь?..

— Ты уже не носишь темные очки, — пробормотал Дронго.

— Да, не ношу. Ты слышал, о чем я тебе говорила?

— Поедем ко мне, — попросил он неожиданно.

— Что?

— Поедем ко мне.

Она взглянула на него, быстро отвела взгляд. Ничего не сказала.

— Ты слышала, о чем я попросил?

— Да. Ты не считаешь, что мы начинаем привыкать друг к другу?

— Это плохо?

— Это нецелесообразно, — сказала она с секундной заминкой.

— Ты поняла это сегодня? Или думала об этом и раньше?

— Прекрати. У тебя сегодня вечером важная встреча.

— Самая важная встреча у меня может состояться через пятнадцать минут, если ты повернешь машину.

Она усмехнулась, потом засмеялась. Глядя на нее, начал смеяться и он.

— Ты упрашиваешь меня как гимназистку, — сказала она.

— Да, — согласился он, — очевидно, процесс привыкания пошел даже более быстрыми темпами, чем мы предполагали.

— Ладно, — она улыбнулась, — кажется, ты меня уговорил. По-моему, это был твой личный рекорд. Ты упрашивал меня целых полминуты. В прошлый раз на весь процесс ухаживания ты потратил значительно меньше времени.

— Наверно, — согласился он. — Просто я разучился это делать.

— Значит, раньше ты ухаживал за дамами?

— Да, — серьезно сказал он, — просто я всегда чувствую, когда женщина может согласиться, а когда наверняка откажет. Поэтому я и не стараюсь гарцевать этаким петухом.

— Бедные женщины. Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не женился. Тебе будет трудно ужиться с кем-либо. Ты умеешь просчитывать варианты даже в отношениях с женщинами. Тебе никто не говорил, что это неприятно?

— Я даже знаю, что будет дальше, — очень серьезно сказал Дронго.

— И что будет дальше?

— Ты не поедешь ко мне. Просто не захочешь.

Следующие несколько минут она молчала. Потом сказала:

— Вообще-то я действительно расхотела к тебе ехать. Но если я не поеду, то ты окажешься прав. А если поеду… Может, ты это сказал мне нарочно, чтобы я поехала. Ты сложный человек, очень сложный.

— Я знаю. Говорят, опытные бабники чувствуют, когда женщина готова сдаться. Наверно, это можно почувствовать. А я чувствую, как реагируют не только женщины и не только на меня. Вот и весь мой психоанализ. Я просто умею просчитывать действия разных людей. Как ты думаешь, это действительно плохо?

Она молчала. Сидела за рулем и молчала. Потом достала сигареты и закурила. И не произнесла больше ни слова до того момента, пока они не оказались в постели.

Глава 26

Георгий Курчадзе приехал в казино как обычно — к четырем часам вечера. Его уже ждали Хашимбек и Ираклий, он доверял им гораздо больше, чем всем остальным. Он привычно прошел по всем залам, осмотрев их перед открытием. Казино открывалось в пять часов вечера, и он взял за правило всегда приезжать к открытию. Осмотрев все, он прошел к себе в кабинет. Почти тут же ему доложили, что приехал Граф.

У него сразу испортилось настроение. Граф был одним из тех людей, с кем приходилось считаться и который мог при желании причинить кучу неприятностей не только лично самому Курчадзе, но и его игорному заведению.

— Он приехал один? — спросил Курчадзе.

— Да, батоно Георгий, — сказал Ираклий, — он один. Но в его машине сидят несколько человек.

— Это не страшно, — отмахнулся Курчадзе, — пусть он придет. И скажи Ядвиге, чтобы она принесла нам выпить что-нибудь.

Через несколько минут в кабинет вошел Граф. На всякий случай перед его приходом Георгий проверил ящик своего стола, где всегда лежал заряженный пистолет. Граф вошел, как всегда спокойный и надменный. Он не стал здороваться с Георгием за руку, только кивнул ему. И это был очень нехороший знак. Но Курчадзе привык к подобным знакам и сделал вид, что ничего не произошло.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он, когда девушка вкатила к ним столик со спиртными напитками и они уселись перед камином в глубокие кресла.

— Да. Мы хотели бы с вами переговорить. — Он так и сказал «мы», как обычно говорили о себе короли или лица, представляющие группу людей.

— Я вас слушаю. — Он показал на столик. — Вы будете что-нибудь пить?

— Нет, — отказался Граф, — у нас важное дело.

— Понимаю. Я к вашим услугам.

— Два дня назад рядом с вашим казино была взорвана машина с нашими людьми, — начал Граф, окончательно убедив Курчадзе в том, что тот пришел именно по этому, самому неприятному для него делу.

— Это было рядом с нашей стоянкой, — возразил Курчадзе, — и не имеет к нам никакого отношения. Сейчас прокуратура ведет расследование. Какой-то полоумный выстрелил в автомобиль из гранатомета. Уже установлено, что стреляли с улицы. Мы не имеем к этому никакого отношения.

— Мы знаем, — улыбнулся Граф, отметив, что и Курчадзе стал говорить «мы».

— Тогда в чем дело? При чем тут наше казино?

— Но эта машина принадлежала охранникам Тита, — вкрадчиво сказал Граф, — а он со своим телохранителем находился в этот момент в вашем казино.

— Да, — с достоинством согласился Курчадзе, — ну и что? Мы всегда принимали его с большим уважением. Он был достойный человек и мог приходить к нам в любое время.

— Спасибо. Но дело в том, что он исчез сразу же после взрыва, — напомнил Граф, — а его телохранителя мы до сих пор не нашли.

— Это плохо, — нахмурился Курчадзе. — Наверно, парень был замешан во взрыве машины. Предатели встречаются всегда. Это очень неприятно.

— Может быть, — согласился Граф. — Мы ищем его. Но вместо него мы нашли нашего Тита.

— Я слышал об этом, — со скорбным выражением лица сказал Курчадзе, — мы все очень переживали за Тита. Кажется, сегодня должны были состояться его похороны? Мы послали туда венок от нашего казино.

— Мы получили ваш венок, — кивнул Граф. — Но нас немного смущают обстоятельства смерти Тита.

— Разве он умер не от разрыва сердца? — удивленно спросил Курчадзе. — Все говорят, что он умер от инфаркта.

— Правильно. Врачи сказали нам то же самое, — любезно сообщил Граф, — но они сообщили нам и другое.

Курчадзе подвинул к себе столик, взял бутылку коньяку и наполнил рюмку.

— Напрасно вы отказываетесь, — произнес он со значением, — это очень хороший французский коньяк.

— Я не люблю коньяк, — сказал Граф. — Мы проверили тело Тита в морге. И нам сообщили странные подробности. На теле у него найдено несколько ссадин. На руках и ногах остались такие синяки, как будто его перед смертью держали в наручниках. На голове большая шишка от удара чем-то тяжелым.

— Может, он до этого где-то подрался. Тит был человек буйный, — улыбнулся Курчадзе, поднося рюмку ко рту.

— Он мог подраться, — согласился Граф. — Но где он успел поменять свои трусы и брюки? Мы были у его женщины. Он никогда в жизни не носил таких трусов, которые надели на него после смерти.

Рюмка в руках Курчадзе дрогнула, и он едва не расплескал коньяк.

— Что вы сказали? — переспросил он, чтобы выиграть время.

— То, что вы слышали, — ответил его страшный гость, — нашего друга сначала оглушили. Потом куда-то увезли. Там с него сняли брюки и трусы, надели ему наручники на руки и ноги, причем ноги раздвинули широко в стороны. Догадываетесь зачем?

От волнения Курчадзе не мог сказать ни слова.

— И он умер от инфаркта. Нам еще повезло, что он так умер. Иначе… — Граф помолчал и продолжил: — Я даже не знаю, что могло бы случиться, если бы он не умер от инфаркта. Тогда все живущие в Москве авторитеты должны были бы резать себе вены. От такого позора. Или искать тех, кто этот позор сотворил.

— Да, — ошеломленно сказал Курчадзе, — такой позор…

— Но, к счастью, наш друг умер как мужчина, — продолжал Граф, — поэтому я и приехал к вам. Мы просим вас помочь нам в розыске тех, кто убил Тита. Или довел его до инфаркта. Мы будем вам очень благодарны, если вы хотя бы укажете нам на того, кто это мог сделать.

Георгий Курчадзе был опытным человеком. Он имел за плечами несколько судимостей, умел ладить с людьми и хорошо знал воровские законы. Он сразу сообразил, что даже малейший намек на его участие в этом деле может закончиться для него трагически. Даже малейший намек. Нужно было отрицать все. Отрицать до последнего, до возможного и невозможного предела. Никакие друзья не смогли бы спасти его от мести разъяренных воров. Даже если он собственноручно поймает и передаст в руки Графа и его друзей всех, кто был тогда с Константином Гавриловичем, то и тогда он будет обречен. Его приговорят к смерти. И единственная возможность выжить — это все отрицать, отрицать изо всех сил.

— Мы очень хотели бы вам помочь. Я просто оскорблен тем, что случилось с вашим другом. Но никто из моих людей не знает, что произошло с Титом в ту ночь. Я беседовал со многими, они говорят, что Тита позвали к телефону, он поговорил и ушел.

— Мы проводили свое расследование, — согласно кивнул Граф, — и нам сказали, что его позвал к телефону ваш человек. Его зовут Ираклий. Мы могли бы с ним поговорить?

— Сейчас я его позову, — облегченно перевел дыхание Курчадзе.

«Надеюсь, что Ираклий не окажется болваном, — подумал он, — иначе этого Графа я отсюда живым не отпущу».

Он поднялся, прошел через кабинет, подошел к своему столу. Открыл ящик и посмотрел на пистолет. После чего приказал найти Ираклия. И вернулся к гостю.

Ираклий вошел через минуту. Он был мрачен и сосредоточен, как перед самым серьезным экзаменом в своей жизни.

— Подойди ближе, — сказал по-грузински Курчадзе, — и не будь дураком, — быстро добавил он.

Парень подошел ближе.

— Вот наш гость говорит, — начал Георгий, показывая на неприятного гостя, уже по-русски, чтобы его понял и Граф, — что в ту ночь, когда пропал наш уважаемый Тит, именно ты позвал его к телефону. Это так?

— Да, — кивнул Ираклий, — я позвал его к телефону.

— Он вышел один? — спросил Граф, пристально глядя на парня.

— Да. Он играл в специальной комнате для уважаемых гостей, — пояснил Ираклий, — мне сказали, чтобы я его срочно позвал. Он должен был куда-то поехать.

— Ты узнал голос? — спросил Граф. — Этот человек раньше звонил?

— Нет, — ответил Ираклий, — не узнал.

— Что было дальше? — Граф не сводил с него взгляда.

— Потом он вошел в комнату говорить по телефону, а я пошел на свое место, — сказал парень, твердо глядя ему в глаза. — Больше я ничего не знаю.

Георгий незаметно кивнул своему сотруднику. Как хорошо, что он выбрал в ту ночь именно Ираклия. Его крестник оказался настоящим мужчиной. Он врет так виртуозно, что даже сам Георгий готов поверить ему. Курчадзе снова взял рюмку коньяку.

— А когда его позвали к телефону, — спросил Граф, — до взрыва или после? Если до, то сколько примерно минут прошло до взрыва?

Ираклий растерялся. К такому вопросу он явно не был готов. Сказать, сколько минут точно прошло, значило испортить всю игру, вызвав подозрение у гостя. А сказать, что гостя позвали после взрыва, означало, что тот слышал этот взрыв. Он молчал, а нарастающее молчание означало нечто более страшное, чем просто уличение в обмане. Рюмка в руках Курчадзе снова задрожала.

— Я не знаю, когда произошел взрыв, — нашелся наконец Ираклий. — Я его не слышал. Я оставил нашего гостя и пошел в подвал, где ничего не было слышно.

Курчадзе закрыл глаза. Этот парень сегодня спас не только его жизнь, но и жизни всех сотрудников казино.

— Понятно, — кивнул Граф, — у вас работают хорошо вышколенные сотрудники, — добавил он, обращаясь к хозяину казино.

Тот строго покачал головой.

— Нет, — сказал он, — если бы мои сотрудники умели немного думать, они бы поняли, что так просто человека не отрывают от игры. Ираклий обязан был все рассказать мне. А он этого не сделал. Я им недоволен. Он меня сильно подвел. Наше заведение имеет свой имидж, и мы им очень дорожим.

— Безусловно, — поднялся гость, — спасибо вам. Вы нам очень помогли.

Он кивнул на прощание, не протягивая руки, и вышел из комнаты. Наступило тягостное молчание. Георгий Курчадзе тяжело вздохнул.

— Сколько у тебя есть денег, сынок? — спросил он по-грузински.

— Каких денег? — удивился парень. — Я ведь получаю у вас зарплату.

— Значит, денег у тебя нет, — понял Георгий. — Ладно, сынок, мы это дело исправим. Сейчас я дам тебе деньги, и Хашимбек проводит тебя до аэропорта. Сегодня ты улетишь в Тбилиси. А завтра поедешь в Батуми и перейдешь грузино-турецкую границу. Ты меня понял?

— Нет, батоно Георгий, — удивленно сказал Ираклий. — Зачем мне нужно переходить турецкую границу? Я там никогда не был.

— Значит, побываешь в Турции, — строго сказал хозяин. — Пойми, сынок, я делаю это в твоих интересах. Этот человек, с которым ты разговаривал, очень страшный человек, настоящий палач. Если ты, не дай Боже, попадешь к ним в руки, они разрежут тебя на тысячу кусочков. И они заставят тебя говорить. И тогда ты ничего не сумеешь сделать. Пойми меня, дорогой, сейчас речь идет о твоей безопасности.

— Понимаю, — серьезно сказал Ираклий, — но у меня нет денег.

— Не волнуйся, дорогой, это уже моя проблема, — улыбнулся Георгий, — ты иди, собери вещи, а я сам решу, что мне нужно делать. Поживешь несколько месяцев в Турции, посмотрим, что дальше будет.

Ираклий ушел от него, не понимая до конца, что происходит.

Автомобиль Графа не проехал и пятидесяти метров, когда рядом затормозил другой «шестисотый» «Мерседес». Стекло опустилось, и Граф увидел Наблюдателя.

— Что-нибудь прояснилось? — спросил тот.

— Они что-то знают, — убежденно сказал Граф, — но скрывают. Нужно применить другие методы.

Наблюдатель кивнул головой, поднимая стекло.

Курчадзе в это время искал по всем телефонам Константина Гавриловича, чтобы успеть переговорить с ним. Но ни по одному из известных ему телефонов Константин Гаврилович не отзывался. Наконец через полчаса к нему позвонил сам Константин Гаврилович. Как раз в то время, когда хозяину казино принесли двадцать тысяч долларов для Ираклия.

— У меня были гости, — коротко сообщил Курчадзе, — они выясняют, что случилось с их другом.

На другом конце провода Константин Гаврилович помолчал. Потом сказал:

— Этот молодой парень, ваш сотрудник, он ведь ваш земляк, кажется?

— Да, — сказал Курчадзе, поняв, что речь идет об Ираклии.

— Он мне тогда не понравился, — вдруг сказал Константин Гаврилович, — все время кашлял, чихал. По-моему, он сильно болел.

— Да, — выдохнул Георгий, — может быть.

— Вы вызовите ему врача, — посоветовал Константин Гаврилович.

— Обязательно. Я хочу его отправить на лечение, — сказал Курчадзе.

— Некоторые болезни быстро залечиваются, — сказал Константин Гаврилович, — но нужно давать такое лекарство, чтобы все было наверняка. Вы меня понимаете, Курчадзе? Наверняка!

— Да, — в третий раз произнес Курчадзе, — я вас понимаю.

К нему вошел Хашимбек. Он стоял у дверей, молча глядя на хозяина. Георгий Курчадзе положил трубку. Константин Гаврилович прав, подумал он. Парень может вернуться, его могут найти, в дороге может что-нибудь случиться. А допрашивать они умеют. Он посмотрел на лежавшие на столе деньги. Перевел медленный взгляд на Хашимбека. Ираклий был его родственником, его земляком. Он помнил его совсем ребенком. Но здесь речь шла не только об Ираклии. Речь шла о будущем самого Георгия Курчадзе.

В конце концов, подумал он, так даже к лучшему — я сам избавляю его от мучений. Если его захватят люди Графа, они устроят ему ад, и он пожалеет, что не умер. Он посмотрел на стоявшего перед ним Хашимбека.

— Возьми одну пачку денег, Хашимбек, — глухо сказал он, — и поезжай с Ираклием в Домодедово. Когда будете ехать, по дороге останови машину. Места там глухие.

Хашимбек тревожно взглянул на него. Может, он не так понял своего патрона?

— Места там глухие, — повторил Георгий, — а его родным я сам позвоню. Скажем, что парень уехал в Турцию. Так будет вернее.

Хашимбек наклонил голову. Теперь он понял приказ шефа. У него не оставалось никаких сомнений. Он понял, что Ираклий не должен доехать до аэропорта. Подойдя к столу, он взял пачку долларов.

— Что с ней делать? — спросил он у хозяина.

— Она твоя, — выдохнул Георгий и, как-то разом ссутулившись, пошел к выходу.

И увидел, как входит в комнату улыбающийся Ираклий. Парень уже предвкушал интересную поездку. Георгий взглянул на него с неожиданной болью. Потом поманил к себе молодого человека, крепко обнял его, поцеловал. Растерявшийся парень не понимал, почему хозяин впервые проявляет такую необычную ласку.

— Ты прости меня, дорогой, — зашептал Георгий, все еще крепко обнимая Ираклия, — прости меня. Я сам во всем виноват. Не должен был я тебя брать в это казино, будь оно проклято. Не должен был. Так все глупо у нас с тобой получилось.

Он говорил по-грузински, и они казались более родными и близкими. Словно он прощался со своим сыном, твердо зная, что больше никогда не увидит его. Но Ираклий, ничего не подозревавший, лишь глупо улыбался и повторял:

— Спасибо, батоно Георгий, спасибо вам за вашу доброту.

Он даже не замечал той боли, что таилась в глазах хозяина. И вообще он ничего не замечал, уже думая о поездке в Турцию. Георгий обнял его еще раз, расцеловал и, стараясь не смотреть на Хашимбека, молчаливо наблюдавшего за этой сценой, вышел из комнаты.

Через два часа автомобиль увозил Ираклия в аэропорт. Георгий Курчадзе стоял у окна. Он увидел, как Ираклий садится в машину. И рядом с ним садится Хашимбек. Он отвернулся, стараясь не думать об уехавших.

Еще через полтора часа Хашимбек вернулся в казино. Георгий вышел в коридор, чтобы встретить его.

— Как там?

— Все в порядке, хозяин, — доложил Хашимбек.

— Он успел что-нибудь сказать?

— Нет. Он только улыбнулся.

Георгий повернулся и пошел к себе в комнату, вытирая слезы. Через двадцать минут он снова позвал к себе Хашимбека.

— Поезжай туда и найди его тело, — строго приказал он, — похорони его где-нибудь, как человека. Жалко парня, ему, может быть, холодно одному в лесу лежать.

Хашимбек удивленно взглянул на хозяина, но, ничего не сказав, повернулся, чтобы выполнить приказ.

Георгий подошел к телефону и набрал номер Константина Гавриловича.

— Вы были правы, — сказал он, — мы применили самое действенное лекарство.

Глава 27

В конце этого дня они подводили предварительные итоги своих усилий. Сидя в личных апартаментах Александра Юрьевича, они включили негромкую музыку и говорили приглушенными голосами. И хотя в кабинете и апартаментах были установлены специальные генераторы шума, чтобы исключить всякую возможность прослушивания, тем не менее Константин Гаврилович, верный своей привычке никому и ничему не доверять, решил включить музыку и говорить несколько тише обычного.

— За это время мы сделали не так мало, — убежденно говорил он, — через Михаила и Кирилла Головкина мы вышли на Тита. Мы связались с владельцем казино Георгием Курчадзе, и он оказал нам большую помощь. Без его помощи мы бы просто не смогли взять Тита. И уже потом через него и его охранника нам удалось узнать, что покушение на вас было организовано через Родиона Червякова, хозяина ресторана «Буря».

— Эта «Буря» вызвала большой шторм, — поднял газету Александр Юрьевич, — все газеты написали о взрыве в ресторане Червякова. Многие газеты прямо пишут о том, что этот ресторан использовался как опорная база мафии. Хорошая работа, Константин Гаврилович. И самое главное, что об этом написали не наши газеты, а другие.

— Мы дали им неплохой материал, — усмехнулся Константин Гаврилович, — но это все заслуга вашей Жени. И, конечно, Якова Абрамовича.

— Я попросил, чтобы они задержались на работе, — кивнул президент компании, — нужно будет обсудить нашу стратегию.

— Он незаменимый человек, — восторженно сказал Константин Гаврилович. — Передачу Малышева даже не заметили. Все обсуждают фильм, который мы показали в это время по нашему каналу.

— Это была удачная идея, — согласился Александр Юрьевич. — И все-таки я хочу, чтобы мы довели до конца наше расследование. Кто и почему заказал мое убийство этому Червякову? Я о нем даже никогда не слышал. Он ведь наверняка выполнял чье-то поручение.

— Мы уточнили по нашим каналам, — сообщил Константин Гаврилович, — Червяков действительно связан с подмосковными преступными группировками. Все отмечают, что ресторан фактически контролируется группировкой Графа.

— Только уголовников мне еще не хватало. Зачем какому-то Графу меня убивать?

— Он имеет неплохих ребят из бывших ветеранов спецназа и афганцев. Через него вполне могли нанять киллера для вашего устранения, — пояснил Константин Гаврилович.

— И вы мне говорите об этом только сейчас?

— Пока мы все проверяли. Вы же знаете, что я люблю проверять все факты несколько раз. Старая привычка, еще по моей работе в КГБ.

— Тогда почему вы не хотите потолковать с Червяковым? Зачем нужно было устраивать этот взрыв в ресторане? Там погибло двенадцать человек.

— В основном сотрудники Червякова и бандиты, — равнодушно сказал Константин Гаврилович, — нам нужно было вывести их из равновесия, заставить нервничать. А уже потом, когда они начнут суетиться, взять их тепленькими, чтобы выпотрошить: кто и зачем нанял их для вашего устранения. Поверьте мне, я знаю, что делаю. В этих вопросах нельзя торопиться. Мы один раз чуть не прокололись с этим Титом, который просто умер от инфаркта, когда мы хотели его допросить. Доверьтесь в таких делах мне, я знаю, что делать.

— Да-да, конечно, — кивнул Александр Юрьевич, — я вас не тороплю. Просто меня несколько подстегивает мысль, что они могут повторить неудавшееся покушение.

— Сейчас нет, — убежденно возразил его собеседник, — поэтому мы и взорвали ресторан Червякова. Сейчас они кинутся искать того, кто это сделал. Поэтому у нас есть еще передышка в несколько дней, которую мы и используем.

— Согласен. Но помните, что мне важно точно знать, кто заплатил им за мое устранение. Кто это сделал? Я обязан точно знать. У вас все?

— Да, если не считать того факта, что они уже приезжали в казино «Серебряная салатница», пытаясь проверить, как исчез Тит и как была взорвана машина с его охранниками.

— Они могут что-нибудь узнать?

— Не могут. Курчадзе не расскажет, это не в его интересах. А парень, который знал об этом, исчез.

— Как это — исчез? Куда исчез?

— Не знаю. Курчадзе куда-то его спрятал. Парень был его земляком.

— А если его найдут? — встревожился Александр Юрьевич. — Вы понимаете, что может случиться, если его найдут?

— Не найдут, — убежденно сказал начальник службы безопасности, — никогда не найдут.

Хозяин кабинета покачал головой. Он все еще никак не мог привыкнуть к тому, что эта кровавая борьба требует таких многочисленных жертв. Он встал, подошел к селектору и нажал кнопку, вызывая Якова Абрамовича.

— Зайдите ко мне, — хмуро сказал он и предложил своему собеседнику: — Идемте в кабинет.

В кабинете он сел за свой стол, ожидая, когда к нему войдут Женя и Яков Абрамович. Они появились вместе, словно сговорились встретиться у дверей его кабинета. Яков Абрамович галантно пропустил вперед Женю и только затем прошел сам. Любезно поздоровавшись с Константином Гавриловичем, он сел напротив него. Рядом уселась Женя, сухо кивнувшая начальнику службы безопасности. Она почему-то его не очень любила. И он это чувствовал.

Хозяин встал из-за своего стола, прошел к большому столу и, усевшись во главе него, начал свое «производственное совещание».

— Докладывайте, — хмуро разрешил он Якову Абрамовичу.

— Мы подготовили несколько материалов по передаче Малышева, — сказал тот, открывая папку. — В одной из газет мы дадим заметку о его брате, который, оказывается, в свое время получил беспроцентный кредит и до сих пор не вернул деньги. Документы в порядке, мы проверяли. Косвенно моральную ответственность может нести и сам Малышев, так как его брат брал кредит для строительства дома на участке, которым владеют оба брата Малышевых.

— Это на самом деле так или вы придумали? — хмуро спросил Александр Юрьевич.

— Почти так, — улыбнулся Яков Абрамович, — за исключением того незначительного факта, что его брат — офицер, уволенный в запас, и имел право на получение беспроцентного кредита на строительство дома. Правда, он действительно несколько задерживал своевременное погашение кредита, что мы и можем использовать.

— Как всегда, немного передергиваете, — подвел итог хозяин кабинета, — ладно, давайте дальше.

— В нашей газете мы поместим небольшую заметку о журналистах, которых покупают конкуренты. Ничего конкретного, но мы сошлемся на передачу Малышева, как пример явной тенденциозности. Мы внимательно посмотрели передачу, есть несколько мелких неточностей. Именно на них мы и будем делать акцент, чтобы показать тенденциозность передачи Малышева.

— Дальше, — кивнул Александр Юрьевич.

— Кроме того, мы считаем, что данная передача вообще не должна больше повторяться, и поэтому предложили руководству канала продать нам разрешение на право использования этой передачи. Я думаю, они согласятся.

— Сколько вы им предложили?

— Нисколько, — снова улыбнулся Яков Абрамович, — все переговоры вела Женя.

— Что вы им предложили? — взглянул на молодую женщину Хозяин.

— Наш новый суперэротический фильм. Мы предложили обменяться, и они заплатят нам сверх того еще восемнадцать тысяч долларов, — пояснила Женя.

— Очень толковое предложение, — с издевкой сказал Александр Юрьевич, — мы отдаем курицу, которая может нести золотые яйца, а взамен покупаем дерьмо, к тому же собственное дерьмо. Передача про нас, которая никому, кроме нас, не интересна. Ты с ума сошла? Как ты могла на такое согласиться?

От волнения он даже не заметил, что перешел на «ты» с Женей, как бы демаскируя свои отношения с ней. Но сидящие в кабинете давно и обо всем знали. Поэтому они не удивились столь быстрой смене обращения. Но Женя не стала следовать его примеру.

— Вы не поняли, что произошло, — упрямо сказала она, — мы отдали фильм, который хотя и собрал большую аудиторию, но получил крайне резкую негативную оценку в прессе. Все критики единодушно отметили, что подобная порнография приносит огромный вред имиджу нашего телеканала. Поэтому мы не можем себе позволить показывать фильм второй раз, даже собрав еще большую аудиторию. Передавая его по другому каналу, мы, по существу, подкладываем им бомбу. Второго показа никто не допустит. Разразится настоящий скандал, в который может вмешаться и соответствующий комитет Государственной Думы, и члены правительства. Согласитесь, что нам такой скандал сейчас не нужен. А выкупая передачу Малышева, мы могли бы использовать ее еще раз, только несколько изменив направленность и показав, как тенденциозно он подобрал факты.

Александр Юрьевич несколько успокоился, посмотрел на Якова Абрамовича.

— Насчет фильма вы проверяли?

— Да. Реакция была бурной. И если мы прокрутим этот фильм второй раз, у нас могут быть серьезные неприятности, — подтвердил тот.

— Хорошо, — кивнул Хозяин, — будем считать, что вы меня убедили. С этим вопросом я все понял. Что дальше?

— На нашем канале не совсем удачные информационные передачи, — продолжил Яков Абрамович, — по-моему, нам нужно сменить нескольких ведущих и тщательно продумать дальнейшие программы.

— Почему вы говорите это мне, а не Капустину? — зло спросил Александр Юрьевич.

— Он не имеет права подбирать кадры, — напомнила Женя, — мы оставили это право за собой.

— Что конкретно вас не устраивает? — спросил Александр Юрьевич. — Если можете решить сами, то не занимайте меня этой ерундой. Делайте что можете вместе с Капустиным. Как там его журналист Курочкин? Он ведь, кажется, согласился взять деньги?

— Да, взял десять тысяч, — подтвердил Яков Абрамович.

— Вот он пусть и станет одним из ведущих. Молодой, перспективный, красивый. Такие нравятся женщинам. Раз он взял деньги, значит, нормальный человек, управляемый. Поэтому не нужно торопиться искать кого-нибудь другого. Вполне подойдет Курочкин.

— Я все понял, — кивнул Яков Абрамович.

— Теперь по «Серебряной салатнице», — поморщившись, сказал Александр Юрьевич, — что у нас с этим казино?

— Несколько дней мы давали очень негативную информацию по игорным заведениям, в том числе и конкретно по казино «Серебряная салатница», — начал докладывать Яков Абрамович, — но после указания Константина Гавриловича мы прекратили всякие упоминания об игорном бизнесе. Несколько дней назад у казино произошел взрыв. Все каналы о нем сообщили. И ОРТ, и РТВ, и НТВ. Даже телеканал ТВ-6, показавший специальный репортаж с места событий. А мы ничего не сообщили и не сказали.

— Это я им посоветовал, — подтвердил Константин Гаврилович.

— В настоящее время на нашем канале не проходят сюжеты по игорному бизнесу и по казино, — подвел итог Яков Абрамович.

— Правильно, — кивнул Александр Юрьевич, — вы все сделали правильно. Теперь последний вопрос. Что вы скажете о ресторане «Буря»?

— Там произошел сильный взрыв. Мы дали несколько сообщений в другие газеты, но в своих газетах пока ничего не сообщали. Готовим подробный аналитический материал. Собираемся рассказать о том, как возник ресторан, как раньше на его месте была закусочная и кто такой Родион Червяков.

— В нашей газете не нужно, — быстро сказал Александр Юрьевич, — лучше, чтобы этот материал пошел в другой газете. И желательно, чтобы там стояла подпись какого-нибудь известного журналиста.

— Какого журналиста?

— Кого-нибудь из «стариков». Если не найдется доброволец, которому надоело сидеть на окладе, купите его согласие. Но обязательно должен быть кто-то из «стариков».

— Почему? — возразила Женя. — У нас полно молодых журналистов, которые рвутся в бой как собаки с цепи. Достаточно передать материал кому-нибудь из них, как любой из этих журналистов тут же даст его в своей газете. Ради желания прославиться и получить известность они готовы на что угодно. Лишь бы отличиться.

— Нет, — упрямо возразил патрон, — молодого нельзя. Сейчас все обо всех знают. И все понимают, что молодой журналист не смог бы самостоятельно провести подобное расследование. Значит, материал ему подставили. Нет, молодой не подходит. Нужен кто-нибудь из «стариков».

— По-моему, он прав, — осторожно заметил Яков Абрамович, обращаясь к Жене.

— По-моему, тоже, — вынуждена была согласиться она, — мы поищем кого-нибудь из тех, кто сейчас на пенсии. Или отошел от активной журналистики. Попытаемся что-нибудь придумать.

— И ни слова о нашей заинтересованности в исходе этого дела, — строго напомнил Александр Юрьевич, — вы меня понимаете?

— Да, конечно, — собрал свои бумаги Яков Абрамович, — мы постараемся решить все за один-два дня.

— Константин Гаврилович может дать вам необходимую дополнительную информацию, — добавил Хозяин, — и сделайте так, чтобы об этом знали только мы четверо. И больше никто. Совещание закончено. Спасибо. Женя, останьтесь.

Константин Гаврилович, сидевший молча все то время, пока шло обсуждение, поднялся, кивнул на прощание и вышел из кабинета. За ним поспешил Яков Абрамович. Ослабив узел галстука, поднялся и медленно прошел в личные апартаменты Александр Юрьевич. Опустился на диван. Женя прошла следом, села рядом, взяв его руку в свою.

— Ты ему доверяешь?

— Якову? — закрыв глаза, спросил Александр Юрьевич. — Он умный мужик.

— Нет. Другому.

Он открыл глаза. Повернул голову, удивленно посмотрел на нее.

— А почему я должен ему не доверять?

— У него в глазах всегда ненависть, — сказала она. — Ты думаешь, ему приятно, что он, занимавший когда-то высокий чин в КГБ, теперь работает на тебя? Ты ведь раньше был обыкновенным кандидатом наук. Он таких, как ты, даже на порог к себе не пускал.

— Я не понимаю, что ты хочешь, — недовольно сказал он, снова закрывая глаза. — Константин Гаврилович верный и надежный человек.

— Он ненавидит весь мир, — убежденно сказала она.

— Ну и хорошо, — усмехнулся он, не открывая глаз, — значит, будет злее. Это мне больше нравится.

Она по-прежнему держала в руках его ладонь.

— Ты уже знаешь, кто именно хотел тебя убить? — спросила Женя.

— Пока нет. Но скоро узнаю. А почему ты спрашиваешь?

— Может, тебе лучше уехать из Москвы?

— Нет, — снова открыл он глаза, — сейчас нельзя. Они решат, что сумели меня испугать. Если я сейчас уеду, значит, я их боюсь. А мне нужно точно знать, кто именно хотел меня убить.

— Они могут повторить попытку, — печально сказала она. — Ты понимаешь, что они могут ее повторить?

— Пока они ее повторят, я сам сделаю свою попытку, — усмехнулся Александр Юрьевич. — Почему ты всегда считаешь меня таким мямлей? Неужели за все эти годы ты не поняла, что я не только умею держать удар, но и отвечать на удар? Или ты действительно думаешь, что я могу позволить так обращаться с собой?

— Я ничего не думаю. Я просто за тебя боюсь, — сказала Женя.

Он высвободил ладонь из ее рук, наклонился к ней и мягко произнес:

— Ты единственный человек на свете, кому я могу доверять полностью. Единственный.

И в этот момент они услышали, как открылась дверь в кабинет. Он нахмурился. Без доклада никто не смел входить к нему. Он посмотрел на нее, и она, вскочив с дивана, бросилась в другую комнату, где висело ружье. Кто-то быстро шел по кабинету прямо к личным апартаментам. Она сжала ружье, выходя в первую комнату и целясь прямо в дверь, чтобы выстрелить не раздумывая. Дверь открылась. Она подняла ружье, но сразу же отпустила. Это был Константин Гаврилович. Не обращая внимание на оружие в ее руках, он быстро сказал:

— Они убили Кирилла Головкина. Застрелили прямо в подъезде собственного дома десять минут назад. Мне звонил Вихров. Он не успел задержать убийцу.

Глава 28

Она сама привезла его на квартиру, где он должен был встречаться с генералом Потаповым. Вопреки обыкновению, пунктуальный молодой генерал, никогда не опаздывающий на такие встречи, в этот раз задержался и прибыл со значительным опозданием. Когда он вошел в комнату, Дронго читал старый журнал, который он нашел здесь, терпеливо ожидая генерала. Суслова, конечно, не стала подниматься с ним, но охранник, сидевший в коридоре, даже не шевельнулся, когда он попросил у него какую-нибудь книгу или журнал. Бездействие для Дронго было хуже пытки.

— Добрый вечер, — сказал генерал, входя в комнату, — кажется, я немного опоздал.

Он опоздал на сорок минут, но Дронго не стал уточнять, приняв такую форму извинения.

— Что у вас нового? — спросил Потапов, усаживаясь напротив. — Сделай нам чай, Сергей, — попросил он охранника, словно тот был не на работе, а подрядился служить секретарем генерала. Но охранник, еще минуту назад молчаливый и надменный, засуетился, побежал на кухню, чтобы выполнить указание начальства.

— Пока работаю, — коротко доложил Дронго.

— Не слишком ли медленно? — спросил Потапов. — По-моему, уже пора переходить к конкретным результатам.

— А откуда вы знаете, что у меня их нет? — усмехнулся Дронго.

— В таком случае, почему их не знаю я? — нахмурился генерал.

— Результаты еще не совсем готовы, но уже первые подходы позволяют мне очертить круг подозреваемых и постараться точнее определить…

— Какое, к чертовой матери, точнее, — беззлобно перебил его Потапов, — вы же наверняка все знаете. Вы же прекрасный аналитик. Думаете, я так просто вас пригласил? Мы же проверяли. Лучше вас никого нет. И вы говорите «круг подозреваемых»… Не нужно меня обманывать.

— По-моему, мы говорим на разных языках, — возразил Дронго.

— А по-моему, вы просто хитрите, — упрямо возразил генерал. — С кем вы встречались за это время? Вы можете перечислить?

— Конечно. Со вдовой убитого журналиста, с его близкими друзьями, с его преемником, с актрисой, в организации убийства которой уже, кажется, успел признаться Роман Анатольевич.

— И с Павлом Капустиным?

— Вам сообщает обо всем Елена Суслова? — мрачно спросил Дронго.

— И не только она, — строго ответил генерал, — у меня есть свои наблюдатели, независимые от нашего связного. С ней-то вы, кажется, уже успели найти общий язык.

— Это тоже вам сообщили «ваши наблюдатели»?

— Не шутите. Я действительно считаю, что после стольких разговоров вы уже обязаны были сделать первые выводы. И хочу их услышать.

Сергей принес чай, и он замолчал, пока тот расставлял стаканы и чайник на столе. И лишь когда они остались снова одни, он снова заговорил:

— Я хочу услышать вас, Дронго.

— Не люблю делать поспешных выводов, — ответил он. — Не нужно меня торопить, это не даст положительных результатов. Мне непонятно, что именно вам нужно. Результат или сам процесс моего расследования?

Генерал помолчал. Потом осторожно заметил:

— Кажется, мы опять не понимаем друг друга.

— У меня пока нет конкретных результатов, — снова сказал Дронго.

— Но есть круг подозреваемых? — настаивал Потапов.

— Возможно.

— Есть или нет?

— Возможно, — повысил голос Дронго.

— Говорите, черт вас возьми! — закричал генерал.

— Идите вы к черту! — разозлился Дронго. — Я вообще откажусь от расследования, если вы будете со мной так разговаривать.

Потапов замолчал, тяжело дыша. Но потом вдруг схватил журнал, лежавший на столе, достал из кармана ручку и написал фамилию через весь журнал. Ту самую фамилию, которую ему в ресторане написал Аркадий Глинштейн. Генерал молча протянул журнал сидящему перед ним человеку. И, когда Дронго прочитал фамилию, схватил журнал снова и сорвал обложку, где была написана фамилия. Потом достал зажигалку, поджег лист бумаги и, пока он горел, мрачно смотрел в пепельницу. И лишь разворошив пепел, он посмотрел на Дронго.

— Сильно, — сказал тот, — очень сильно. Во всяком случае, это многое объясняет. В том числе и ваше нетерпение.

Он не стал договаривать, но оба собеседника понимали друг друга. Если заказчик расследования уже знал главную фамилию подозреваемого в организации убийства, то зачем он поручал искать его, нанимая аналитика и обещая выплатить ему фантастическую сумму в миллион долларов? Ответ напрашивался сам собой. Только в случае настоящих, абсолютно проверенных доказательств можно будет возбудить уголовное дело. И заместитель руководителя ФСБ боится называть эту фамилию даже на конспиративной квартире, опасаясь, что кто-нибудь может услышать о готовящейся акции против подозреваемого.

Дронго все понимал. Его наняли не просто для расследования. Все, почти все знают и понимают, кто мог организовать убийство Миронова. Почти все знают и фамилию главного организатора этого убийства. Но назвать фамилию — значит бросить вызов, начать изнурительную и очень опасную борьбу не только с тем человеком, который стоял за этим убийством, но и с силами, стоящими за его спиной. Такую миссию «Матросова», бросившегося на амбразуру, никто не хотел принимать на себя. И потому с общего согласия был нанят лучший аналитик, не имеющий никакого отношения к спецслужбам России, чтобы в случае удачи присвоить себе все лавры победителей, а в случае неудачи свалить все на голову нерадивого сыщика.

— Теперь вы понимаете, насколько мы нуждаемся в ваших услугах? — очень серьезно спросил генерал. — Все не так просто, Дронго. Одно дело знать, а другое доказать. Даже если я знаю, что кто-то сукин сын, то это я еще должен доказать. А вот если я сумею доказать… Тогда все будет в порядке. Но мне нужны точные, сильные, неопровержимые доказательства.

— Вы не можете перевести свое знание в мир реальных фактов? — холодно осведомился Дронго. Ему совсем не нравилась ситуация, в которую он попал. Такое с ним случилось впервые в жизни. Да, наверно, подобного не было ни у одного аналитика, расследующего столь сложные преступления. Большинство людей, знающих убитого, абсолютно точно вычислило и организатора этого убийства. Но вычислить — не доказать. Значит, на долю Дронго оставалось самое трудное — обвинить подозреваемого в убийстве и сделать это, подкрепив свои обвинения убедительными фактами. Только в этом случае генерал Потапов и те, кто стоял за его спиной, могли бы надеяться, что сумеют победить в той трудной схватке, которая им предстояла.

По существу, речь шла не об убитом журналисте, который, несмотря на огромную популярность, стал пешкой в этой игре. Речь шла о самом государстве, в котором не на жизнь, а на смерть схлестнулись несколько групп ведущих политиков, каждая из которых стремилась обрести наибольшее влияние, а значит, и занять руководящие посты в государстве. Обретению этого влияния и послужил бы показательный процесс над организаторами убийства журналиста Алексея Миронова. Но никто не хотел брать на себя ответственность за право первого удара. Эту роль «ударной пешки», вскрывающей фронт противника и неизменно погибающей при этом, отвели Дронго.

— Поэтому мы и предложили вам самому перевести эти подозрения в мир реальных фактов, — усмехнулся генерал.

— Что вы хотите? — прямо спросил Дронго. — Скажите мне конкретно, что именно вам нужно?

— Факты, — упрямо повторил Потапов, — только подкрепленные конкретными доказательствами, убедительные факты. Не слухи, не разговоры, не предположения. Такого добра хватает и у нас. Только факты. Неопровержимые факты. И вы получите свой гонорар.

— Либо деньгами, либо пулей, — закончил за него Дронго.

Генерал посмотрел на него. Помолчал. Потом криво усмехнулся и спросил:

— А вы хотели получить такой гонорар без риска для жизни? Так не бывает, Дронго. Так просто не бывает.

— Это я уже понял, — кивнул Дронго, — у вас ко мне все?

Потапов постучал по столу, где лежал журнал с вырванной обложкой. Выразительно сказал:

— Я думаю, что вы меня поняли.

— А я думаю, что вы меня нет. — Дронго встал и, не дожидаясь, пока высокий гость поднимется, кивнул ему на прощание, выходя в коридор.

Сидевший за столом генерал еще раз усмехнулся, потом, немного подумав, озабоченно взял журнал и на всякий случай вырвал следующую за обложкой страницу, решив подстраховаться.

Дронго медленно шел по улице. Свернул за угол. Он сразу почувствовал, что за ним следят. Это было какое-то непонятное чувство, обостренное постоянной настороженностью и подозрительностью. Пройдя еще несколько шагов, он резко свернул в подъезд и только затем выглянул, заметив остановившуюся рядом с домом машину. Это была Лена Суслова. Он вышел из подъезда и, ни слова не говоря, сел в автомобиль.

— В следующий раз предупреждай меня заранее, когда будешь следить за мной, — недовольно проворчал он. — А если бы я начал стрелять?

— Нет, — улыбнулась она, — я ведь знаю. Ты никогда не стреляешь, нападая первым. Ты делаешь это только в случае самой крайней необходимости. Я уже немного тебя знаю, чтобы предположить твою реакцию.

— Это плохо, — почему-то сказал он, — получается, что мои действия легко просчитываются. — Она искоса взглянула на него.

— Почему ты такой странный? Тебе никто не говорил, что ты ведешь себя неправильно? В отношениях с женщинами ты то приближаешься, то отдаляешься. Почему ты так делаешь?

— Не знаю. Наверно, потому, что боюсь иметь близких людей. У меня слишком опасная работа, чтобы я имел право рисковать еще чьей-либо жизнью. За моей спиной целый список могил. В том числе и моих друзей. И я не хочу множить этот список.

Она дотронулась до его руки. Мягко сказала:

— Это все твои страхи.

— Это реальность, — упрямо возразил он, — я ведь не совсем еще дисквалифицировался. Думаешь, я не понимаю, почему ты ждала меня у дома? Почему ты решила меня подождать?

— И что ты понимаешь?

— Все. То, что знаешь и ты. Вы все знаете, кто мог совершить это преступление. Но все делают вид, что ничего не знают. Как ты думаешь, я могу в такое поверить?

— Что тебе сказал генерал? — ответила она вопросом на его вопрос.

— То же, что и вы все. Он просто написал мне фамилию человека, о котором я уже слышал. Написал и сразу вырвал лист, чтобы его сжечь. Тебе не кажется странным, что генерал ФСБ боится называть имя этого человека даже на конспиративной квартире, в окружении своих сотрудников? Мне кажется, я ответил на твой вопрос.

— Уезжай из Москвы, — вдруг попросила она. — Я тебя прошу, уезжай!

Она вырулила машину к тротуару, они были недалеко от его дома. Он взглянул на нее. На этот раз она была более чем встревожена.

— Уже не могу, — очень серьезно ответил Дронго, — мой контракт не предусматривает выхода из игры. Ты ведь понимаешь, что уже поздно. Я теперь «носитель тайны». А таких «носителей» нигде не любят. Мне не разрешат выйти из игры.

— Господи, — вздохнула она, — почему ты ввязался в эту интригу? Ты в любом случае проиграешь. Никто тебя не станет защищать. Если ты найдешь убийцу, то тебя никто не будет благодарить. Ни те, против кого ты действовал. Ни те, для кого ты работал. И если не найдешь, ситуация будет такой же. У тебя нет шансов, Дронго. Ни единого. Наши «вампиры» тебя просто не отпустят. Неужели ты этого не понимаешь? При любом раскладе — ты в проигрыше.

— А я привык играть один, — улыбнулся Дронго, — и отвечать за свои действия. Не нужно так переживать.

Он поднял руку, чтобы дотронуться до ее волос. Она резко тряхнула головой.

— Иди ты к черту!

Он убрал руку и засмеялся. Она удивленно взглянула не него, не понимая, чем вызван его смех.

— Меня все время посылают к этому господину, — сказал он, объясняя свой смех.

— Не шути, — попросила она, — все очень серьезно.

— Я знаю. — На этот раз он провел по ее волосам ладонью, мягко притянул к себе. Она не сопротивлялась. Он наклонился и осторожно поцеловал ее в губы. И взглянул ей в глаза, чуть отстранясь. На этот раз она сама потянулась к нему и поцеловала.

— Ты необыкновенный человек, — прошептала она. — Тебе никто не говорил, что ты необыкновенный?

— Я буду считать это комплиментом, — чуть улыбнулся он.

— Будь осторожен, — попросила она, — я тебя очень прошу — будь осторожен! Мы все за тебя беспокоимся. Мы все очень за тебя переживаем. Потапов неплохой человек. Просто он тоже втянут в игру, как и все мы. Ты ведь понимаешь, что он никогда бы не решился сделать тебе такое предложение и заплатить за твое расследование целый миллион долларов. Есть очень много людей, которые готовы заплатить еще больше за конкретный результат. Гораздо больше. Речь идет не о несчастном Леше Миронове.

— Не надо, — перебил он ее, — не нужно мне ничего объяснять. Я все понимаю. И не нужно за меня так переживать. Мы еще только в середине пути, и я все-таки попытаюсь что-нибудь сделать.

— С кем ты еще хочешь встретиться?

— Теперь мне нужно снова нанести визит вдове покойного. Узнать некоторые подробности. И потом более определенно решать, с кем и зачем я должен увидеться. Но Графа я найду в любом случае.

— Он рецидивист, убийца.

— Если я не боюсь людей гораздо более страшных и могущественных, то тем более не буду бояться Графа, — сказал на прощание Дронго. — У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Пусть получше допросят Романа Анатольевича. Он наверняка может рассказать много интересного. Кто и зачем ему все это поручил. От кого он получал указания. В общем, постарайтесь выжать из него все, что можно.

Она как-то странно взглянула на него.

— Я думала, что генерал тебе уже сообщил.

— Что? Что он должен был мне сказать?

— Роман Анатольевич отравился сегодня в нашей тюрьме. Кто-то передал ему цианистый калий. Он уже ничего нам не сможет рассказать.

— Как это произошло? — спросил ошеломленный Дронго.

Весть действительно была поразительной. Теперь он понимал страх генерала, в тюрьме которого неожиданно кончает самоубийством самый главный свидетель. И страх молодой женщины, сидевшей рядом с ним за рулем автомобиля.

— Его нашли несколько часов назад. Надзиратель уверяет, что у Романа Анатольевича ничего похожего на лекарство не было. Однако кто-то все-таки передал ему этот яд. Результаты вскрытия будут готовы через несколько часов. Но уже сейчас ясно, что он отравился.

— А ребята? — выдохнул он.

— Типичные «быки». Они ничего не знают. Их нанимали только для того, чтобы убрать Светлану Рожко и немного испугать тебя. Они получили задание избить тебя, но не убивать.

— От кого?

— От Романа Анатольевича. Но это ребята Графа, на которого они отказываются показывать.

Он решительно выскочил из автомобиля.

— До свидания! — крикнул он.

— Будь осторожен! — закричала она вслед, но он только махнул рукой.

«Значит, они убирают свидетелей даже в изоляторе ФСБ, — холодно подумал он, — кажется, мне нужно перестроить свою тактику».

Глава 29

В эту ночь игра в казино шла как никогда оживленно. Приехала большая группа постоянных клиентов, умудрившихся проиграть за одну ночь около ста восьмидесяти тысяч долларов. Оживленный Курчадзе приказал подать всем клиентам в зал шампанское за счет заведения, празднуя прибыль и удачную для него игру.

Вместе с тем он приказал Хашимбеку усилить наблюдение за внутренними помещениями и порядком в залах, зная, как бурно реагируют некоторые на крупные проигрыши. Дело было не в деньгах, у приезжавших сюда миллионеров денег было много. При этом деньги были неправедные, не доставшиеся никому из них тяжелым трудом, и поэтому они тратили их с тем большим удовольствием. Но Георгий знал, что многим не нравится сам факт проигрыша и они вполне способны учинить бурный скандал. Но на этот раз все обошлось благополучно. Игроки с трудом держались на ногах. Они уехали утром, когда уже было светло, и уезжали вполне довольные, несмотря на большой проигрыш.

Курчадзе был очень доволен. Позвав к себе своих основных помощников, он выдал каждому из них своеобразные премиальные за трудную ночь и разрешил закрыть казино. Хашимбек еще раз привычно обошел залы, проверяя, все ли в порядке, и только в половине седьмого отправился к своему «Шевроле», намереваясь поехать домой.

Перед отъездом он поручил, чтобы его заместитель Виталий Лунгин особенно внимательно проверил вечернюю готовность сотрудников казино. Он знал, что обычно после большого выигрыша сотрудники несколько расслабляются и это сказывается на результатах деятельности игорного заведения. А это было неприятно и самому Хашимбеку, так как от благосостояния казино зависело и его собственное благополучие.

Он выехал со стоянки, кивнув охраннику на прощание. В последние месяцы он жил на даче, перевезя туда свою семью. В городской квартире шел ремонт, и он рассчитывал закончить его как раз к осени.

Набирая скорость, «Шевроле» несся по притихшим московским улицам. Хашимбек любил это время суток, когда можно было выжимать из автомобиля все возможное. Он уже давно перешел на ночной образ жизни, работая с пяти вечера до семи утра и отсыпаясь днем.

За городом он еще больше увеличил скорость. Дорога была привычной, и он даже немного расслабился, предвкушая холодный душ и теплую постель. На повороте к даче стоял автомобиль ГАИ с двумя сотрудниками. У одного из них в руках был автомат. Увидев милицию, он невольно нахмурился. Странно, что они оказались здесь, подумал он.

Сотрудник ГАИ махнул рукой, чтобы он остановился. Обычно Хашимбек не подчинялся таким требованиям, просто увеличивал скорость. На на этом повороте объехать автомобиль ГАИ было невозможно, и он остановил машину, недовольно морща лоб.

Один из сотрудников, тот самый, который предложил ему остановиться, подошел и строго спросил:

— Почему превышаете скорость?

— Извини, дорогой, — улыбнулся Хашимбек, привычно доставая стодолларовую купюру. Обычно на сотрудников ГАИ она действовала ошеломляюще. Его машину знали почти все гаишники на этом участке, и поэтому он был немного удивлен, увидев новые лица.

Милиционер строго посмотрел на него.

— Предъявите ваши документы, — холодно предложил он.

Хашимбек привычно протянул стодолларовую купюру.

— Вот мои документы, — улыбнулся он, — можешь их оставить себе.

Но, к его изумлению, сотрудник ГАИ даже не взглянул на деньги. Он покачал головой и повторил:

— Ваши документы.

— Кончай дурить, — нахмурился Хашимбек. — Возьми деньги и пропусти меня. Я всю ночь не спал, тороплюсь очень.

— Ваши документы, — упрямо повторил сотрудник ГАИ.

Хашимбек, поняв, что нарвался на придурка, вздохнул и полез за документами. Отдавая права офицеру, он издевательски спросил:

— Это лучше других документов, да?

— Покажите, что у вас лежит в багажнике, — предложил гаишник.

— Совсем ты голову потерял. Наверно, всю ночь не спал, — посетовал Хашимбек, выходя из машины.

Почему они так рано утром стоят здесь и проверяют его машину, мелькнула мысль. Он уже стоял около багажника, когда краем глаза заметил, что второй сотрудник ГАИ поднял свой автомат. И заметил, как плохо сидит на нем форма. Она была явно не с его плеча. За спиной раздался визг тормозов. Еще не осознавая до конца, что именно происходит, он метнулся к салону своего автомобиля, звериным чутьем чувствуя подвох. И свалился от сильного удара, который нанес ему первый сотрудник ГАИ рукояткой пистолета.

Хашимбек был сильным и опытным человеком. Он все еще пытался встать и дотянуться до салона, где под сиденьем у него лежал пистолет. Но из подъехавшей машины выскочили четверо молодых людей, скопом навалившихся на него. Он рвался к машине, но его били ногами, прикладами, не давая двинуться с места.

Он рычал от бешенства, понимая, что они не убьют его. Они должны захватить его живым, а он знал, что в подобных случаях это гораздо хуже смерти. Поэтому он кричал и буквально рвал зубами своих противников, пытаясь дотянуться до салона. Но силы были слишком неравны.

Весь избитый, в крови, он отбросил нескольких нападавших и уже схватился за дверцу своего автомобиля, когда его стали бить по животу ногами в тяжелых ботинках. «Гаишник» бил его по пальцам рукояткой пистолета. Несмотря на страшную боль, Хашимбек все еще пытался что-то сделать. Один из нападавших ударил его по голове прикладом автомата, и только тогда он, дернувшись, затих.

— Убил? — закричал один из нападавших. — Я тебя по земле размажу, если ты его убил!

Другой, ударивший Хашимбека прикладом, наклонился к нему, потрогал его шею, потом поднял голову:

— Дышит еще.

— Здоровый мужик был, — уважительно сказал кто-то из нападавших.

— Тащите его к машине, — распорядился все тот же уверенный голос.

Потерявшего сознание Хашимбека потащили к машине. Они тащили его не очень церемонясь, волоча по земле. Он открыл глаза. Восточная хитрость гласит, что раненая змея гораздо опаснее. Он мгновенно осознал, что происходит. И ногами изо всех сил толкнул тащивших его молодых людей. Те рухнули. Он вскочил на ноги.

— Держи, — закричали остальные, — держи его!

Георгий Курчадзе не зря держал у себя такого начальника охраны. Хашимбек снова отшвырнул нескольких нападавших и рванулся к лесу. И тут второй лжесотрудник ГАИ, увидевший, что он уходит, дал короткую очередь, целясь ему по ногам. Хашимбек покатился по земле. Подоспевшие боевики долго и с наслаждением били пленника. Он уже не стонал, когда его подняли. Пули пробили ему ноги в трех местах, и теперь он при всем желании не мог бы никуда убежать. Ему наскоро перевязали ноги, чтобы он не истек кровью, и повезли в соседнюю больницу, чтобы сделать перевязку по-настоящему и оказать помощь еще до того, как с ним захотят побеседовать те, кто заказал это похищение.

Он пришел в себя уже через несколько часов. Подняв голову, оглядел комнату, в которой лежал. Руки были скованы наручниками и подняты над головой. Обе ноги перебинтованы. Он вспомнил про свои ранения и пошевелил ногами. Они его почти не слушались. Сбежать отсюда не было никакой возможности, даже если бы его и не охраняли. Сидевший рядом молодой человек убрал блеснувший шприц, и Хашимбек понял, почему он пришел в сознание. Молодой человек наклонился над ним, потрогал его лицо, посмотрел в глаза и удовлетворенно кивнул. После чего быстро поднялся, вышел из комнаты, очевидно, приглашая кого-то войти. Еще через несколько минут в комнату вошел человек, которого Хашимбек узнал сразу. Это был Граф. Увидев знакомое лицо, Хашимбек усмехнулся. Он так и думал. Когда Граф пришел к хозяину, он уже понял, что это не к добру. И когда потом ему пришлось «съездить» с Ираклием, он тоже все понял. Хашимбек откинулся на подушку и закрыл глаза. Конечно, жаль, что все так получилось. Но они еще плохо знают Хашимбека. Им не удастся вытянуть из него ни единого слова. Хашимбек знал законы воровского мира. Чем быстрее он им все расскажет, тем быстрее его убьют. В противном случае его ждали страшные, мучительные пытки, которые только может придумать человеческая фантазия.

Он был уже внутренне готов к этим пыткам, зная, что его все равно не пощадят. Просить их о чем-то было бесполезно. Живым они его все равно не отпустят. Значит, теперь ему нужно умереть как мужчине. Говорят, что его прадеда сожгли живьем враги и он не издал при этом ни одного звука. Сегодня мучители убедятся в том, что в роду Хашимбека не было трусов и слабаков. Он сумеет умереть как настоящий мужчина. В конце концов, это всегда было делом чести мужчины — умереть как подобает воину. Он ничего не боится. У него есть сын, который продолжит их род.

— Здравствуй, Хашимбек, — сказал Граф, усаживаясь рядом с ним. Сказал таким голосом, будто пришел навестить в больнице старого знакомого.

Хашимбек открыл глаза, посмотрел на своего мучителя и отвернулся. Говорить было не о чем.

— Ты на меня так не смотри, — усмехнулся Граф, — я тут ни при чем. Во всем твой хозяин виноват, Георгий. Зачем он помог наших ребят убрать, устроил взрыв на стоянке? Думаешь, что мы такие дураки? Без ведома твоего хозяина машину бы никогда не взорвали, а Тит никогда бы не пропал. Это все сделал либо сам Георгий, либо его друзья.

Хашимбек хранил презрительное молчание. Граф нетерпеливо заерзал на стуле.

— У нас нет времени, Хашимбек, у нас очень мало времени. Уже скоро твой хозяин будет искать тебя повсюду. Если к ночи тебя не найдут, они все поймут. И постараются принять нужные меры. Значит, у тебя и у нас времени только до ночи. Я не буду тебя обманывать, Хашимбек, и говорить, что мы тебя отпустим. Мы тебя все равно не отпустим. И ты это знаешь. Но я могу тебе обещать, что ты умрешь как мужчина — от пули.

Хашимбек усмехнулся, показывая крупные зубы. Он знал, что нельзя вступать в спор в таких случаях. Это было бы проявлением слабости, которую он всегда презирал. Отныне Хашимбек больше не скажет ни единого слова, ни одного. Он умрет молча, как мужчина.

— У тебя сквозные ранения ног, — продолжал Граф, глядя на своего пленника, — если не сделают нормальную перевязку, не вытащат пулю, может начаться гангрена. Врач требует сделать операцию немедленно. Но у нас нет времени, Хашимбек. Поэтому я должен тебе все рассказать. Мне нужно знать, кто и почему украл из казино Тита. И куда пропал ваш Ираклий. Только эти два вопроса. Ты ответишь мне на них и получишь пулю в сердце. Если не ответишь… Хашимбек, ты знаешь, как я не люблю крови. Но пулю нельзя оставлять в твоей ноге. Ее тебе удалят. Без наркоза. Вместе с ногой.

Зрачки у Хашимбека дрогнули. Но мужчина не должен бояться боли. Он презрительно сморщился и снова ничего не сказал.

— В последний раз тебя спрашиваю, — вздохнул Граф. — Они стоят за дверью. Если ты сейчас не скажешь, тебе отрежут ногу. Пилой. Без наркоза. Ты даже не можешь себе представить, как это страшно, Хашимбек. Не валяй дурака. Не нужно геройствовать. Я же не прошу тебя выдавать мне секреты твоего хозяина. Только дай мне ответ на два вопроса, и я обещаю, что ты умрешь сразу. Тихо. Без боли. Мы все сделаем аккуратно.

Хашимбек по-прежнему молчал. Граф посмотрел на него, кивнул головой, поднялся.

— Как хочешь. Ты пойми, что это не моя прихоть. Нам нужно знать, кто похитил Тита и куда убрали Ираклия. И мы все равно это узнаем. Ты можешь молчать один день, ты можешь терпеть пытки другой день. Но рано или поздно ты заговоришь. А так как у нас нет времени, то мы не будем прибегать к более легким способам пытки. Мы сразу начнем с самой страшной, какая только возможна. Ты, видимо, меня не совсем понял. Тебе отрежут ногу без наркоза, — показал на свое колено Граф, — отрежут, и ты все равно нам все расскажешь.

Он вышел из палаты, и Хашимбек незаметно выдохнул. Теперь предстояло самое мучительное и самое главное испытание в его жизни. Помогите мне, мои предки, мысленно взывал он к своим прародителям. Сделайте меня сильным, пусть ваше мужество наполнит мое сердце, а уста мои сделаются каменными вратами, которые не выпустят никаких слов.

В палату вошли три человека. Двое из них были в белых халатах. Хашимбек еще раз тяжело выдохнул. Его прадед не проронил ни слова. Такова была легенда. Значит, и он должен молчать. С него сорвали одеяло, разбинтовали ноги. Один из вошедших поднял пилу. Он не смотрел на Хашимбека, словно стеснялся того, что должен сделать. И затем пила заработала.

Первое прикосновение пилы было не страшным. Кровь брызнула на стоявшего рядом второго палача, и Хашимбек даже удивился, почему он не чувствует боли. Потом начался ад. Это была даже не боль. Это была даже не пытка. Ему казалось, что раздирают все его внутренности, выдергивают все нервные окончания, пилят не только его ногу, но и все остальные части тела. В глаза бил сильный свет, в ушах гудело. Он не слышал своих криков. Ему казалось, что он молчит, но его дикие, утробные, страшные крики разносились по всему дому. Палач продолжал свое дело, и Хашимбеку в какой-то момент показалось, что он сходит с ума, словно эта выворачивающая тело боль стала коридором в мир безумия, где не было ничего, кроме его воя и этой боли.

В соседней комнате Граф слышал эти крики. Он недовольно поморщился. Как все это глупо, подумал он. Если все равно знаешь, что проиграл, то зачем сопротивляться. Не лучше ли избавить себя от мучений. Этот упрямый восточный характер, нервно подумал он.

В этот момент зазвонил его мобильный телефон. Он догадывался, кто это может звонить.

— Как у тебя дела? — услышал он голос Наблюдателя.

— Все в порядке, — быстро сказал Граф, теснее прижимая телефон к уху, чтобы его собеседник не услышал нечеловеческих криков пленника.

— Кто похитил нашего друга? — спросил Наблюдатель. Они оба знали, что по мобильному телефону нельзя называть никаких имен. — Ты узнал, кто это сделал и зачем?

— Нет. Но скоро узнаем, — так же быстро ответил Граф.

Крики замолкли. Он невольно посмотрел на дверь. Неужели пленник заговорил?

— У нас мало времени, — напомнил Наблюдатель перед тем, как отключиться.

— Я все понимаю. — Он опять прислушался, но криков больше не услышал.

Он положил телефон на столик перед собой, когда в комнату вошел один из его боевиков.

— Что там случилось? — резко спросил Граф. — Он заговорил?

— Он потерял сознание, — виновато сказал боевик, — мы отрезали ему ногу, но он молчит. Сейчас врачи вводят ему наркоз, говорят, должны обработать рану, чтобы он еще несколько дней протянул.

— Как это отрезали ногу? — не понял Граф. — Целиком?

— Угу, — невесело сказал боевик, — пила такая вещь, чуть тронул, она и пошла.

— Идиоты, — закричал Граф, — он мог умереть от болевого шока. Вашу мать…

Он вскочил и побежал в другую комнату. Вся кровать была в крови. Над пленником склонилось сразу двое врачей. Один из них поднял голову, покачал головой.

— Сволочи вы все, палачи. Так человека мучаете.

— Заткнись! — закричал что есть силы Граф и, подойдя к лежавшему на постели, тревожно взглянул на него. — Он будет жить?

— Пока живой. А потом не знаю, — пожал плечами врач и уважительно добавил: — Таким людям памятники ставить нужно, а вы его мучаете.

Врач был доверенным человеком группы Графа. Он давно уже занимался подобными вещами и привык к издевательствам над пленными. Но теперь даже его потрясло мужество пленника.

— Он придет в себя? — нервно спросил Граф.

— Придет. Постараемся что-нибудь сделать, — пожал плечами врач. Ему было сорок лет. И он давно был циником и подлецом, получая деньги от бандитов за пытки над пленниками. Но теперь он мрачно посмотрел на Графа и сказал: — Он ничего нам не расскажет.

— Не твое собачье дело, — огрызнулся «пахан». — Ты сделай так, чтобы он не умер.

— Он протянет еще несколько дней, — не унимался врач, — но все равно ничего не скажет. Мы отрезали ему ногу, Граф, а он молчал. Ты даже не можешь себе представить, какая это боль. Лучше давай я сделаю ему укол, и он уснет навсегда.

— Только попробуй, и я тебе самому такой укол сделаю, — пообещал Граф, выходя из комнаты.

Он вышел в соседнюю комнату. Долго стоял, колеблясь, потом наконец поднял телефон и набрал номер:

— Это я, — сказал он, — у нас ничего не получается.

Ему никто не ответил, и он несколько обеспокоенно повторил:

— Ничего не получается.

— Вы все пробовали?

— Даже оторвали конечность у этой куклы, — сказал Граф, — ничего не выходит.

— Ладно, — раздраженно сказал Наблюдатель, — вечно ты мельтешишь. Ничего сделать нормально не можешь.

— Он восточный человек. Упрямый, как баран, — попытался оправдаться Граф.

— Значит, нужно придумать что-нибудь новое, — посоветовал Наблюдатель, — я сам приеду к тебе ночью и обмозгую с ребятами, как нам быть.

Поздно ночью Хашимбек снова пришел в себя. Боль еще напоминала о себе неутихающей огненной мукой в голове и по всему телу. Но уже не было такого пронзительного шума в ушах. Он с трудом приподнял голову, увидел, что у него уже нет ноги. Увидел и почему-то усмехнулся. Он был доволен собой. Он не посрамил своих предков. Они увидятся на том свете и будут довольны мужеством правнука. Теперь эти сволочи ему ничего не сделают. Даже если отрежут и вторую ногу.

Он снова увидел стоявшего над собой врача. Тот наклонился к нему и тревожно спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Хашимбек усмехнулся. Его глаза горели радостным огнем. Он все равно победил этих сволочей. Он все равно победил…

В этот момент в комнату вошли еще двое, и врач быстро вышел. Один из вошедших был Граф, другой — солидный мужчина, явно имевший право задавать вопросы и Графу, и всем, кто находился в этом здании. Никогда раньше Хашимбек его не видел, но по осанке и повадкам понял, что тот стоит гораздо выше, чем Граф. Незнакомец сел на стул перед ним, а Граф встал рядом.

— Вот ты какой, Хашимбек, — без тени улыбки сказал незнакомец. — Ты молодец. Настоящий мужчина. Поверь, что, если бы мог, я бы прямо сейчас отпустил тебя.

Хашимбек по-прежнему молчал. Теперь будут уговаривать, решил он. Но он ошибался…

— Я не буду с тобой торговаться, — продолжал незнакомец, — ты все равно отсюда не должен выйти. Но я предлагаю тебе рассказать то, что нам нужно.

Пленник закрыл глаза, словно давая понять, что прием окончен. Но незнакомец не унимался.

— Ты сильный человек, — сказал он, — и мы знаем, что сломить твое мужество невозможно. Ты настоящий мужчина. Но ты должен понять и нас. Мы обязаны узнать, кто и зачем похитил нашего друга. Поэтому мы сделаем все, чтобы ты рассказал это. Мы не остановимся ни перед чем. Ты понимаешь, Хашимбек, ни перед чем.

Хашимбек открыл глаза и посмотрел на своего мучителя. Потом презрительно скривил губы и снова ничего не сказал.

— Мы не остановимся ни перед чем, — упрямо повторил незнакомец и, обернувшись к Графу, приказал: — Пусть приведут. Только сними с него наручники.

— Он опасен, — покачал головой Граф, — нельзя этого делать.

— Куда он убежит с одной ногой, — усмехнулся Наблюдатель, — да еще и в таком положении. Сними с него наручники. Он все правильно поймет.

Граф подошел и отстегнул наручники. Хашимбек не мог сам опустить руки, и Граф просто положил их на постель, рядом с телом. После чего вышел из комнаты. Затекшие руки тупо болели, и Хашимбек невольно пошевелил ими, стараясь разогнать скопившуюся кровь. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Граф. А следом…

Даже появление ангела или дьявола уже не могло испугать Хашимбека. Но следом за Графом в комнату вошел его сын. Его маленький десятилетний Мурад, увидев которого отец даже всхлипнул от неожиданности.

— Отец! — Ребенок бросился к нему. Упал на постель, заплакал.

Хашимбек ненавидящими глазами посмотрел на своих мучителей. Они нашли его самое уязвимое место. Они ударили так, что он не сможет теперь остаться мужчиной. Он опозорит свой род. Но чтобы его род существовал, он должен сохранить жизнь своему сыну. И опозорить свой род.

Он чуть приподнял ладонь и дотронулся до головы сына. Как он мечтал о сыне, как он хотел наследника своего рода. После трех дочерей у него наконец родился сын. И теперь он должен выбирать.

— Все хорошо, — выдавил он первые слова за этот день, — все хорошо, — он сказал их на родном для них языке. На том самом, на котором его мать пела ему колыбельные песни. И который слышал и его сын с самого рождения.

— Отец, — плакал мальчик, — мне сказали, что ты ранен.

Хашимбек кивнул головой Наблюдателю. Он понял, что находившийся в комнате бандит проявил не меньшее благородство. Он не сказал мальчику, что его отец захвачен, чтобы не пугать его раньше времени. И снял наручники, чтобы мальчик ничего не узнал.

— Поцелуй меня, Мурад, — сказал он с небывалой нежностью.

Мальчик припал к его заросшей щеке.

— Всегда помни о чести нашего рода, — строго напомнил Хашимбек и кивнул Наблюдателю, давая знак, чтобы сына увели.

Граф вывел мальчика из комнаты. Наблюдатель холодно посмотрел вслед.

— Ты восточный человек, Хашимбек, и знаешь, что такое семья, — бесстрастно сказал он, — и знаешь, что такое слово вора. Даю тебе слово, что с головы мальчика не упадет ни один волос. Но ты должен нам сказать — кто и зачем похитил Тита.

— Я верю тебе, — выдавил Хашимбек, — верю.

И вдруг от пережитого потрясения он заплакал. Беззвучно и страшно, как плачут сильные мужчины. Потом закрыл глаза, снова открыл их. Теперь он был подлецом и предателем, и предки с ненавистью будут упоминать его имя. Но зато Мурад будет жить. Но как он будет жить с клеймом предателя? Как будет жить на земле сын человека, отец которого опозорил свой род? Старики в горах скажут, что такой отец не имел права иметь сына, и будут правы. Значит, он обязан молчать. Но мальчик…

Как он мечтал о сыне, как он о нем мечтал. Если сейчас он проявит слабость, то сын когда-нибудь узнает, что его собственная жизнь была куплена путем позора отца. И никогда не сможет смыть с себя этот позор. Нет, так делать нельзя.

— Я жду, Хашимбек, — негромко сказал Наблюдатель.

— Ираклия можете не искать, — сказал только то, что мог сказать Хашимбек, — я его сам убил и сам закопал. Больше я вам ничего не скажу. Можете убить моего сына вместе со мной. Но меня позже. Я должен все знать еще при жизни.

Наблюдатель как-то неопределенно мотнул головой и молча поднялся. Потом посмотрел на измученного пленника.

— Как ты хочешь умереть, Хашимбек? — внезапно спросил он. — Обещаю, что исполню и это твое желание.

— Пусть мне принесут пистолет с одним патроном, — сказал Хашимбек и закрыл глаза. Больше в этой жизни у него не осталось никаких дел.

— Твоего мальчика все равно не тронут, — вдруг сказал Наблюдатель. — Ты сильный человек, Хашимбек, а я должен уважать сильных людей. И тебя не убьют. В этом мире мало настоящих мужчин. Ты один из них. Если сумеешь выжить, останешься жить. Сегодня тебе вызовут лучшего врача. Не знаю, где тебя нашел Георгий, но я ему завидую. Таких мужчин я давно не встречал. Если ты захочешь когда-нибудь получить мою рекомендацию, придешь ко мне.

Наблюдатель вышел из комнаты. В коридоре стоял Граф. Увидев выходившего, он поспешил к нему.

— Я не верил, что такое может случиться, — восхищенно сказал Граф. — Он сразу заговорил.

— Для восточного человека самое главное честь и семья. Но все эти понятия важны только в том случае, если он может их кому-то передать. Но если он готов отказаться даже от сына, значит, честь рода для него дороже всего. Мы от него больше ничего не добьемся. Достаточно и того, что узнали. Мальчик был нашим последним аргументом.

— Но мы ничего не узнали, — недоуменно напомнил Граф.

— Достаточно, чтобы понять, что в игре против нас участвовал и сам Курчадзе. Если не было бы никакой тайны, Хашимбек не стал бы молчать столько времени. Значит, тайна была, и основа этой тайны Георгий Курчадзе. А Ираклия не ищите. Его уже зарыли в землю.

— Это он сказал?

— Это единственное, что он сказал, — кивнул Наблюдатель. — Не человек, а железо. Таких людей у нас раньше сразу в высший ранг возводили. Он такую пытку прошел, а молчал, его мучили, а он молчал. Даже когда его единственного сына привезли, он и тогда молчал. Предложил убить его вместе с сыном, чтобы не позорить свой род. А ведь сын его четвертый ребенок. Он так ждал сына. Ты понимаешь, какой это кремень? Мы ничего здесь больше не добьемся, даже если разрежем его на куски. Прикажи, пусть ему срочно вызовут врача. Настоящего врача, а не твоего кровососа.

— Гаденыша придушить? — спросил Граф.

— Нет, — изменился в лице Наблюдатель, — я дал слово вора. Немедленно отпустите мальчика. Отвезете его домой. И чтобы ничего ему не говорили.

— Все понял, — кивнул Граф.

— Если врач скажет, что ему уже нельзя помочь, можешь дать ему пистолет с одним патроном. Он хочет застрелиться.

— Может, ему подсобить?

— Эх, Граф, — вдруг сказал Наблюдатель, — ну какой ты к е… матери вор. Балда ты, мокрота одна. Кодекса нашего не уважаешь. Там мужчина лежит, настоящий мужчина. А ты по сравнению с ним настоящее дерьмо.

И, не сказав больше ни слова, повернулся и пошел к выходу.

Глава 30

В это утро Дронго решил еще раз встретиться со вдовой погибшего журналиста. Он знал время, когда пунктуальная Кира Леонидовна выходит из дома, и поэтому ждал ее во дворе, наблюдая за подъездом. Ровно в половине одиннадцатого она вышла из дома — холодная, надменная, элегантная. На ней был шерстяной красно-черный костюм и небольшая черная шляпка, дополнявшая ее наряд. Как обычно, она прошла мимо сидящих на скамейке старушек, не поздоровавшись с ними. И, как обычно, они стали негромко обсуждать достоинства и недостатки новой соседки. Она направилась к стоянке машин, находившейся за домом. И в этот момент к ней шагнул Дронго.

Она привычно кивнула ему, углядев знакомое лицо, и пошла было дальше, но вдруг остановилась, повернулась и сказала:

— Я вас сразу не узнала. Что вам здесь нужно?

— Я хочу поговорить с вами.

— Нам не о чем больше разговаривать, — строго сказала она, — вам не кажется, что ваше назойливое любопытство уже переходит все возможные грани приличия? Нельзя быть таким бесцеремонным, господин Кузнецов, это очень раздражает.

Она не повернулась, когда он довольно громко сказал:

— Я не Кузнецов.

Она, не поворачивая головы, сказала ледяным голосом:

— Это ваши проблемы. Если вам нравится играть в прятки, можете продолжать.

Она сделала еще один шаг, но он заговорил вновь:

— Я знаю, кто организовал убийство вашего мужа.

Она остановилась. Замерла. Повернула голову, посмотрела на него и, чуть заикаясь, спросила:

— Что? Что вы сказали?

— Я знаю, кто организовал убийство вашего мужа, — повторил он.

— Вы ненормальный, — убежденно сказала она. — Этим делом занимаются прокуратура и милиция. Оставьте меня в покое.

— Они никогда ничего не найдут, — продолжал Дронго, — и вы знаете, почему.

Кира Леонидовна стояла, не двигаясь. Стояла так, словно размышляла, что ей делать дальше. Наконец она развернулась, сделала два шага по направлению к нему и спросила:

— Что вам нужно? Зачем вы меня преследуете?

— А вы не хотите знать, кто организовал убийство вашего мужа?

— Говорите, — потребовала она, оглянувшись по сторонам.

— Зачем вы звонили и предупреждали насчет моего визита? — вдруг спросил он.

Женщина чуть покраснела, смутилась.

— Я никому не звонила. С чего вы взяли?

Он молчал, глядя ей в глаза. Что-то в его глазах заставило ее дрогнуть. Она нервно поправила воротник, снова оглянулась.

— Чего вы добиваетесь? — спросила Кира Леонидовна. — Я не понимаю, почему вы меня преследуете.

— Кому вы звонили? — спросил он. — Поймите, что от ответа на этот вопрос зависит и продолжение нашего дальнейшего разговора.

Она заметно нервничала, но молчала.

— Я абсолютно точно знаю, что вы звонили, — продолжал Дронго, — и даже догадываюсь, кому именно. Но мне нужно услышать это имя от вас. Только в этом случае я могу продолжать разговор с вами.

— Вы ненормальный, — немного растерянно повторила Кира Леонидовна, — сначала вы обманом проникаете ко мне под видом журналиста и пытаетесь выудить из меня какую-то информацию, попутно говоря мне всякие гадости. Потом звоните в полночь с непонятными вопросами и, наконец, теперь начинаете говорить загадками. Извините меня, но, по-моему, нам не о чем разговаривать.

— В полночь я позвонил, чтобы узнать у вас о Романе Анатольевиче, который был убит вчера вечером.

Вот на этот раз она испугалась. Вздрогнула и уже менее решительным голосом спросила:

— Где его убили?

— Значит, вы его знали?

— Знала. Слышала. Господи, какое это имеет значение, если человека уже нет на свете. Как его убили?

— В следственном изоляторе ФСБ. Его отвезли туда на допрос, и кто-то успел передать ему сильнодействующий яд. Или подложить в пищу. Смерть была мгновенной.

Она закрыла глаза.

— Господи, Боже ты мой, — прошептала она, — какой ужас.

— Если бы вы честно сказали мне, кому вы звонили, сообщая о моем визите к вам, он, возможно, был бы жив, — холодно добивал Дронго.

— Не смейте так говорить, — встрепенулась она. — Вы хотите сказать, что на моей совести его убийство? Мы с ним были едва знакомы.

— Значит, все-таки были?

— Да, да, — нервно призналась она, поняв, что проговорилась. Потом тяжело вздохнула и вдруг сама предложила: — Пойдемте в мою машину. Здесь на улице неудобно разговаривать. Да и соседки уже судачат — почему я столько времени болтаю на улице с незнакомым мужчиной. Видите, как они смотрят в нашу сторону?

Он молча пошел за ней. Дронго всегда поражался женской психологии. Речь шла о возможных убийцах ее мужа, о смерти ее знакомого. Ее волновало, что подумают в этот момент соседки, с которыми она даже не здоровалась. Он всегда подозревал, что женщины более рассудительны и более тщеславны, чем мужчины. Внешняя атрибутика для представительниц слабого пола была важнее всего. Впрочем, возможно, это были только его частные наблюдения.

Они прошли к стоянке, сели в ее машину. Она достала сигареты, закурила. Выехала со стоянки, медленно огибая свой дом и въезжая в небольшой переулок, где не было движения.

— Что вам еще от меня нужно? — наконец спросила она, устало посмотрев на него.

Он только сейчас заметил и уже появившиеся морщины вокруг глаз, и складки у подбородка. Она явно переживала нелегкую пору своей жизни, усугубленную событиями последних двух лет.

— Кто вас просил информировать его о моем визите? — спросил Дронго.

— Вы же уже догадались, — строго ответила она, продолжая курить. — Это Роман Анатольевич.

— Вы были с ним хорошо знакомы?

— Достаточно, чтобы знать о нем то, что он не очень хотел бы разглашать.

— Например?

— Позвольте мне оставить свои тайны при себе.

— Это игра втемную к добру не приведет, — убежденно заявил Дронго. — Поймите, что может погибнуть еще один человек, и эта смерть будет на вашей совести. И без того уже за эти несколько дней из-за вашего молчания погибли несколько человек. В том числе и Светлана Рожко.

— Эта актриса? При чем тут она?

— Я тоже хотел бы узнать. Но пока не знаю. Мне нужно, чтобы вы рассказали все, что знаете о Романе Анатольевиче. Поймите, что в конечном итоге речь идет уже не только о вашем убитом супруге и не только о наших с вами взаимоотношениях. Речь идет о жизнях десятков людей, которыми вы преступно рискуете, считая молчание своим главным достоинством.

— Я вас не знаю, чтобы доверять вам.

— И слава Богу. Романа Анатольевича вы знали не с лучшей стороны, и чем это кончилось, вам уже известно.

— Вас я тоже знаю не с лучшей стороны.

— Оставим схоластический спор на другое время. Что вам было известно о нем? Говорите. У нас мало времени.

— Он занимался разными темными делишками, доставал разные нужные вещи, у него всегда были красивые женщины.

У нее дрожали руки, и она достала вторую сигарету.

— Это расплывчато. Мне нужно знать точнее, — сказал Дронго. — Я же вижу, что вы от меня скрываете правду.

— У него были влиятельные друзья…

— Дальше.

— Он умел доставать нужные вещи, — снова повторила женщина, закуривая вторую сигарету.

Она глубоко затягивалась, и Дронго вдруг спросил:

— Он доставал и наркотики?

Она взглянула на него. Снова затянулась. Выпустила дым в кабину автомобиля и, не глядя на него, кивнула.

— Да.

— Очевидно, ваши друзья иногда прибегали к его услугам, — понял Дронго, — впрочем, жизнь богемы недоступна пониманию простых смертных. Он просил вас сообщать обо всех, кто будет расспрашивать о вашем муже?

— Да, — жестко сказала она.

— Чем он это объяснял?

— Заинтересованностью определенных лиц в поимке преступников. Он говорил, что представляет интересы этих лиц и ему нужно точно знать, кто именно придет ко мне с расспросами об Алексее.

— И вы ему поверили?

Она смяла сигарету в пепельнице. Не глядя на него, покачала головой.

— Не совсем. Но у него действительно были многочисленные связи с работниками прокуратуры, ФСБ, милиции. Я знала, что он так или иначе связан с людьми оттуда, и не хотела осложнений. Кроме того, он всегда предупреждал меня о нежелательных журналистах, которые пытались взять у меня интервью в поисках сенсаций. Поэтому отчасти я ему верила, но только отчасти.

— Обо мне он тоже предупреждал?

Она молчала. Он ждал ответа на свой вопрос. Наконец она просто кивнула головой.

— Он назвал вам фамилию журналиста, который должен прийти? — допытывался Дронго.

— Нет. Фамилии он не знал. Он сказал только, что скоро ко мне должен будет обратиться журналист, проводящий расследование по обстоятельствам смерти Алексея. И просил сообщить ему, чтобы журналист опять не написал каких-нибудь чудовищных глупостей. В последнее время такие статьи все чаще стали появляться в газетах. Расследование никак не продвигается, и они домысливают свои самые дикие версии.

— Ясно. И вы позвонили Роману Анатольевичу, сообщив о моем приходе. Вот почему вы не были особенно удивлены, когда я честно сказал вам, что занимаюсь расследованием убийства Миронова. Вы считали, что информация Романа Анатольевича только подтвердилась. И поэтому не выгнали меня сразу. А я все время думал, почему вы вели себя так странно.

— Ничего странного. Просто я понимала, что вы как раз тот человек, о котором меня предупреждали. И поэтому хотела вас немного послушать.

— Хорошо, что я некурящий, — вдруг вздохнул Дронго, — иначе закурил бы сигарету. Теперь все ясно. А кому Роман Анатольевич мог передать информацию о моем появлении, вы, конечно, не знаете?

И тут она его удивила.

— Конечно, знаю, — сказала она.

В ответ на его немой вопрос она тихо заговорила:

— Вениамин Николаевич Тарханов, один из руководителей телевидения. Роман Анатольевич был его доверенным лицом, нечто вроде помощника, хотя и занимал пост заместителя директора.

— Я о нем слышал, — кивнул Дронго. — Его считают одним из главных руководителей информационных служб страны. Почему вы полагаете, что Роман Анатольевич рассказал именно ему о моем появлении у вас?

— Я не полагаю, — усмехнулась она, — я знаю. И позвольте мне не объяснять некоторых подробностей. Я очень хорошо знаю, о чем говорю.

Наступило молчание.

— Спасибо, — сказал Дронго, — кажется, сегодня вы наконец сказали мне относительную правду.

— Почему относительную?

— Она всегда относительна. Абсолютной правды вы мне не скажете, да она и не нужна. Но даже того, что вы мне сообщили, вполне достаточно. Спасибо вам.

— Его действительно убили?

— Вы о Романе Анатольевиче? Да, действительно убили. Я бы не осмелился шутить на такие темы. Я вообще не люблю шутить по поводу смерти. У меня к вам последний вопрос. Вы слышали такую кличку — Граф? Или, может, об этом человеке вам говорил Роман Анатольевич?

— Слышала, — отвернулась она, — один раз он говорил о нем в моем присутствии.

— И что он сказал?

— Что это самая большая сволочь в Москве. Простите, но он выразился именно так. У вас все? Или вы еще хотите расспросить о моих знакомых и друзьях?

— Больше ничего. Извините меня. У меня не было другого выхода.

Он взялся за ручку автомобиля и вдруг обернулся к ней и шепотом спросил:

— А разве вы не знаете, кто мог организовать убийство вашего мужа?

Она смотрела на него уже ненавидящими глазами. Он достал из кармана лист бумаги, быстро написал фамилию и поднес к ее глазам.

— Он?

Она не испугалась. Только сжала губы и снова отвернулась. Дронго убрал листок бумаги в карман. Открыл дверцу. И в этот момент она повернулась. У нее в глазах стояли слезы.

— Зачем вы меня мучаете? — спросила она. — Если вы все сами прекрасно знаете. Кому нужны эти дурацкие расследования, эти интриги, заговоры, ложь, обман? Все и так знают о том, кто именно заказал убийство Алексея. Но никто не посмеет обвинить этих людей в организации убийства. И вы не посмеете.

— Вы подозреваете этого человека?

— Как и все остальные, — тяжело вздохнула Кира Леонидовна. — Все прокуроры и следователи знают о нем, но каждый делает вид, что ищет преступников. Я к этому уже привыкла. Поэтому и советовала вам прекратить расследование. Вы все равно ничего не добьетесь. Это как глухая стена, которую нельзя прошибить. Или зеркало, разбив которое вы можете поранить себе руки и лишиться привычной картинки.

— А я все-таки попытаюсь, — пробормотал на прощание Дронго и мягко захлопнул дверцу.

Она сразу уехала, а он долго стоял и смотрел вслед умчавшемуся автомобилю. Словно надеясь, что она вернется и расскажет ему что-то еще.

Глава 31

Казино «Серебряная салатница» открылось, как обычно, в пять часов вечера. Но внешнее спокойствие было обманчивым. Георгий начал беспокоиться еще вчера утром, когда позвонила супруга Хашимбека, беспокоившаяся из-за мужа, так и не доехавшего до дома. Звонки в милицию и в больницы ничего не дали. Человек не просто исчез. Он исчез вместе с машиной, а это был очень плохой знак.

Георгий ждал своего начальника охраны вечером, решив, что тот просто заехал куда-то развлечься. И хотя Хашимбек не был ранее замечен в пристрастиях к спиртному или к женскому полу, тем не менее Курчадзе успокаивал его жену, рассчитывая увидеть своего работника в назначенное время на положенном месте. Казино открылось в пять часов вечера, но Хашимбек так и не приехал.

Встревоженный Георгий ждал всю ночь. Он приказал звонить во все морги, по всем районным управлениям милиции. Но все было тщетно. Хашимбек так и не появился. Георгий понял, что исчезновение начальника охраны казино нужно напрямую связывать с происшедшими накануне событиями. И позвонил Константину Гавриловичу, попросив о срочной встрече. Они встретились на следующий день в десять часов утра. Курчадзе приехал в сопровождении двух машин охраны и сидел в автомобиле с красными, опухшими от бессонницы глазами, когда к нему в машину сел Константин Гаврилович, тоже приехавший в сопровождении сразу пяти телохранителей.

— У меня из-за вас крупные неприятности, — гневно начал Курчадзе, — вы подставили мое заведение. У меня очень крупные неприятности.

— Что произошло? — спросил его собеседник.

— Исчез наш начальник охраны. Исчез вместе со своим автомобилем, словно растаял в воздухе. Вы не знаете, куда он мог деться?

— С автомобилем? — переспросил Константин Гаврилович. — Это плохо. Но не беспокойтесь. Мы уже завтра устраним все ваши неприятности. Одним ударом.

— Надеюсь, — пробормотал Курчадзе, — а кто мне вернет моих людей?

— Он что-нибудь знал?

— Он знает все. Или обо всем догадывается. Я просто не знаю, что мне делать, — пожаловался Курчадзе.

— Для начала успокоиться, — холодно посоветовал Константин Гаврилович, — и постараться четко и ясно рассказать мне. Кто, по-вашему, мог быть заинтересован в похищении начальника охраны вашего казино?

— Понятно кто, — буркнул Курчадзе, — это Граф и его люди.

— Нет, — убежденно сказал Константин Гаврилович, — Граф имеет большие связи, но сам бы он не решился на такое. За его спиной кто-то стоит. И этот кто-то и организовал похищение вашего человека. У нас очень опасный соперник, и я бы на вашем месте принял необходимые меры безопасности.

— Вы издеваетесь? — вспыхнул Курчадзе. — Сначала вы приходите ко мне в казино и пользуетесь моей дружбой с влиятельными людьми. Устраиваете взрыв рядом с моим заведением, похищаете человека. Прокуратура и так два дня не вылезала из казино. Потом убирают одного моего сотрудника. Теперь второго. Сколько я еще буду терпеть неприятностей из-за вас? Мне это уже надоело.

— Уже поздно, — покачал головой Константин Гаврилович, — никто не виноват, что они использовали ваше казино для встреч с нужными им людьми. Мы сами не хотели вас подставлять. Но мы уже приняли меры. Можете не беспокоиться. Сегодня ночью мы нанесем ответный удар.

— Надеюсь, — пробормотал Курчадзе, — иначе они сожгут мое казино.

Зазвонил его мобильный телефон, и он достал аппарат из кармана.

— Слушаю. Кто говорит?

Видимо, случилось нечто необычное, если он нахмурился и быстро спросил:

— Когда это случилось? Черт возьми! Нужно было догадаться об этом. Я поеду на работу, а ты езжай домой. Постарайся успокоить его жену. И срочно отправь побольше людей ко мне на дачу. Всех, кого можешь. Мои сейчас там. Пусть улетают во Францию. Да, прямо сегодня.

Он быстро набрал второй номер, даже не глядя на Константина Гавриловича.

— Алло? Нина, это ты? Собери детей, приедет Вахтанг и отвезет вас в аэропорт. Визы у вас уже давно проставлены. Летите в Париж, оттуда поедешь к своему брату. И не звони мне оттуда. Возьми детей и срочно выезжай.

— Что случилось? — спросила встревоженная супруга.

— Я тебе говорю, возьми детей и срочно в аэропорт! — закричал Курчадзе. — И позвони в Лондон Гиви, пусть приедет к тебе, будет вместе с вами и с девочками. Ты меня поняла? Самолет улетает через несколько часов.

Он убрал телефон и только потом посмотрел на Константина Гавриловича.

— Сегодня пропал мальчик Хашимбека. Он утром пошел в школу. Его отвозил водитель. Он оставил мальчика в школе, и тот был на первых двух уроках. А потом кто-то за ним приехал и увез его с собой. Они сказали, что их послал за ним его отец.

— Мальчика увезли? — нахмурился Константин Гаврилович. — Кажется, я понимаю, в чем дело. Видимо, этот Хашимбек оказался более стойким, чем мы думали. И тогда они решили украсть его сына, чтобы его припугнуть. Теперь он им все расскажет.

— Я бы тоже все рассказал, если бы моего сына украли, — с явной угрозой произнес Георгий. — Если сегодня у вас ничего не выйдет, я завтра пошлю людей к Графу. Извините меня, Константин Гаврилович, но своя рубашка ближе к телу. Я не собираюсь устраивать войну в городе. У меня есть свои интересы и свое казино. Мне этого вполне достаточно. И не нужно больше беспокоить влиятельных людей, из-за которых я попал в эту историю. Я и так сделал для них все, что мог. Большего я не могу.

Константин Гаврилович молча смотрел на него.

— Если до завтра у вас ничего не получится, я вас сдам Графу, — твердо сказал Георгий. — Я всегда буду на стороне сильного. И мне все равно, кто из вас победит. Мой бизнес не должен страдать. Я думаю, что вы меня правильно понимате?

— Хорошо, — подвел итог Константин Гаврилович, — до завтрашнего утра. Если все пройдет нормально, то завтра вы уже не сможете найти Графа, даже если очень этого захотите.

И с этими словами он вылез из автомобиля, сильно хлопнув дверцей. Взревев моторами, машина Курчадзе и два автомобиля сопровождения умчались по направлению к городу. Константин Гаврилович подошел к своим машинам. Около первой стоял Вихров. Ему было не больше пятидесяти. Несмотря на возраст, он сохранял прекрасную форму, постоянно проводил время в тренажерных залах. Короткая стрижка и суровые складки у рта дополняли его облик. Когда он говорил, кожа двигалась у него на лице, словно череп, на который ее натянули, был ей мал на несколько размеров.

— Срочно в аэропорт, — приказал Константин Гаврилович, — ты на который час заказал нам самолет?

— На двенадцать, — взглянул на часы Вихров. — Я просил большой самолет, чтобы мы не теряли времени. Они обещали. Но дорого берут…

— Это неважно, — перебил его Константин Гаврилович, — давайте в аэропорт срочно. И передай всем нашим, чтобы сегодня усилили охрану Александра Юрьевича. Хотя нет. Лучше я сам позвоню Жене.

Он взял у Вихрова телефон и набрал номер.

— Женя, — быстро сказал Константин Гаврилович, когда услышал знакомый женский голос, — я улетаю в Прагу.

— В Прагу? — удивилась она. — Почему в Прагу?

— Так нужно. Я прошу вас сегодня лично проследить, чтобы Александр Юрьевич не выходил из своего офиса до моего возвращения. Я вернусь в шесть-семь часов вечера. Не позже. Вы меня понимаете? Ни в коем случае не выходить из офиса.

— Понимаю, — несколько растерянно ответила она. — Он знает, что вы летите в Прагу?

— Я лечу по делам нашей компании, — раздраженно сказал Константин Гаврилович, никогда не любивший Женю, которая платила ему взаимностью. Ему казалось, что эта молодая нахалка вечно сует нос не в свои дела, — а вместо меня будет Антон.

— Я поняла, — сухо сказала Женя. — Хотя мне кажется, что в такой момент лучше не оставлять его одного.

— Это уже мое дело! — взревел Константин Гаврилович и, бросив трубку на сиденье машины, гневно сказал: — Б…! Сука! Вздумала еще меня учить.

Вихров, слышавший этот разговор, не прореагировал на бурную реакцию шефа. За рулем сидел Григорий, выжимавший из машины все, что только можно было выжать. Сзади неслась, не отставая, вторая машина. Константин Гаврилович, чуть успокоившись, взял телефон и набрал уже другой номер.

— Антон, — властно сказал он, — это я. Остаешься до вечера за меня. Лично отвечаешь за Александра Юрьевича. Если он выйдет из офиса, я тебе голову оторву. Если даже из кабинета выйдет, чтобы пойти в туалет, то ты должен все время рядом быть. Даже стоять около унитаза.

— У него же в кабинете есть свой туалет, — удивился Антон.

— Я на всякий случай говорю! — заорал Константин Гаврилович. — И не перебивай меня. Я вернусь в шесть-семь часов вечера. Если за это время что-нибудь случится, ты будешь во всем виноват. Лично ты. Понимаешь, Антон? Только ты один. Поэтому перекрой все выходы, проверь все окна. Вышли дополнительную охрану на квартиру и дачу Александра Юрьевича. Скажи, чтобы сегодня никто не выходил на улицу. Все, что угодно, может произойти. Все, что угодно.

— Я понял, — тихо сказал Антон.

— Слушай меня, парень, — продолжал Константин Гаврилович, понимавший, что такие разговоры нельзя вести по мобильному телефону. Но у него не было другого выхода.

— Сегодня утром украли мальчика Хашимбека. Того самого начальника охраны казино «Серебряная салатница». Понимаешь, на что они идут? Ты все понимаешь?

— Все. — Голос у него не дрожал, и это было лучше всего.

— Тогда закрой все ходы и выходы, — посоветовал Константин Гаврилович, — и сиди в приемной. Всех посетителей, которые сегодня будут заходить в кабинет Александра Юрьевича, лично обыскивай. Кто бы ни был. Знакомый или незнакомый. Чужих вообще не принимать. Скажи, чтобы охрана внизу никого не пускала. Письма и бандероли не принимать и не вскрывать.

— Я все сделаю, — успокоил его Антон, — все сделаю.

— И звони мне в случае чего, — сказал на прощание Константин Гаврилович и, взглянув на часы, разъяренно спросил у своего племянника, сидевшего за рулем: — Ты чего плетешься, как придурок. Быстрее давай.

И без того выжимавший из машины все возможное, Григорий только кивнул головой. На сотрудников ГАИ, иногда встречавшихся на дороге, он даже не реагировал. Машины подъехали к аэропорту в половине двенадцатого. У них имелись специальные пропуска, разрешавшие водителям въезжать на территорию самого аэропорта.

Самолет уже ждал на взлетной полосе. Через двадцать минут, оформив все пограничные формальности и даже не дожидаясь таможенников, лайнер взлетел, взяв курс на Прагу. В салоне «Ту-154» было непривычно пустынно. Это был не обычный самолет, ранее он входил в состав специального отряда правительственных самолетов, обслуживавших высшее руководство страны. Здесь был большой просторный салон с диванами и столиками. И даже два отдельных кабинета, предназначенных для отдыха и работы. Раньше на таких самолетах могли летать члены Политбюро, теперь — все, кто мог оплатить аренду.

В Прагу, кроме Константина Гавриловича, летели Вихров и Григорий. Они трое и были единственными пассажирами большого самолета. Вихров сидел в углу, читая «Огонек». Григорий, ошеломленный роскошью и великолепием салона, ходил из конца в конец. Константин Гаврилович сидел на диване, закрыв глаза. Казалось, что он даже дремлет. Но когда девушка-стюардесса подошла к нему и спросила, что он желает выпить, тот, не открывая глаз, отрицательно покачал головой, услышав обращенный к нему вопрос.

В столицу Чехии они прибыли через два часа. К трапу самолета подогнали два автомобиля, и гости быстро перебрались в них. Машины понеслись по дорогам, чтобы, миновав город, углубиться в пригороды чешской столицы, туда, где находилась роскошная вилла человека, который ждал Константина Гавриловича.

Парадоксальность ситуации после развала Советского Союза заключалась в том, что произошла настоящая смена эпохи. Вместо привычного двухполюсного мира возник мировой хаос, в котором даже привычное стремление Вашингтона играть первую скрипку не проходило из-за анархии, царившей в самом мировом оркестре.

В России все шло как обычно: непредсказуемо эмоционально и трагикомически сложно. Вместо сотен партийных чиновников, привычно пользовавшихся своими «депутатскими залами» и спецпайками, возник целый класс миллионеров, так же привычно имевших виллы в Испании и поместья в Америке. Вместо строгой и часто ханжеской морали возник беспредел разврата и секса, когда никакие моральные запреты уже в расчет не принимались. Вместо привычных понятий, вбиваемых советским людям с детства, теперь вбивались понятия противоположные. Все черное стало белым, а все белое черным. И расстерявшиеся люди не понимали уже, где истинно черное, а где действительно белое.

Настоящая метаморфоза произошла и с преступным миром. Вышедший из подполья, куда он был загнан жестким авторитарным правлением коммунистического правительства, преступный мир на первых порах устроил подлинный беспредел на улицах городов и поселков страны. Оружие уже можно было купить на любом базаре, гранатометы и минометы стали привычным снаряжением вооруженных банд, а пулеметы и автоматы сделались единственным действенным средством решения всех конфликтов. Хлынувшая на улицы преступность поразила весь мир. Ей было уже тесно в рамках одного государства, и, как пена, она начала расползаться в разные стороны, разливаясь во все новые и новые страны.

Началась настоящая война за место под солнцем. Авторитетов убивали почти ежедневно, словно на них была объявлена настоящая охота со стороны их конкурентов. Оставшиеся в живых наиболее крупные рецидивисты сумели осознать опасность подобной охоты и благополучно эмигрировали, предпочитая решать все самые опасные дела из-за рубежа, где их не могли достать конкуренты и правоохранительные органы. Последних, правда, к этому времени они почти не боялись.

Авторитеты оседали в Париже и Нью-Йорке, Берлине и Стамбуле, Афинах и Варшаве. Прага была одним из тех городов, где концентрация преступных авторитетов из бывшего Советского Союза уже никого не удивляла. Именно здесь и обосновался знаменитый Директор, один из легендарных преступников, сумевших так или иначе подчинить себе очень многие московские и российские группировки.

Ему было уже за шестьдесят, он лысоват, нос похож на крупную картофелину. Но внимательные холодные глаза, большой чистый лоб и всегда упрямо сжатые тонкие губы делали его лицо тем страшным видением, которое являлось во сне его противникам, вызывая у них подлинный шок. Несмотря на отдаленность от Москвы, Директор досконально знал обо всем, что там происходит. Именно к нему теперь и прилетел Константин Гаврилович. Много лет назад пути бывшего генерала КГБ и вора в законе пересеклись. Они стояли тогда по разные стороны баррикад. Директор имел отношение к беспрецедентно крупной партии валюты, которую пытались ввезти в страну. А Константин Гаврилович тогда пытался эту валюту перехватить. Та схватка окончилась вничью. Оба потеряли много сил и много людей. Но оба не забыли ту давнюю историю. И теперь, согласившись отправиться на свидание с Директором, Константин Гаврилович отчаянно рисковал. Но у него не было другого выхода. К тому же за него попросил другой генерал. Тот самый, который несколько раз брал самого Директора. И которого все-таки сумели купить в конце жизни, когда он понял, что все рассуждения о высоких материях всего лишь пустые слова, а его бескомпромиссная честность — глупость старого упрямца.

Девяностые годы стали периодом смены эпох. Эпоха отчаянных романтиков, способных телами закрывать пулеметы, восстанавливать на своих нервах страну, строить дороги, верить в идеалы сменялась эпохой прохвостов. Когда главным достижением в жизни стали вовремя украденные у государства деньги, а символом преуспевания «шестисотый» «Мерседес», сразу возводивший его хозяина в ранг небожителей. Стремительно поменявшиеся ориентиры сделали одних людей несчастными, других циниками, а третьих подлецами.

Генерал, который позвонил Директору, честно отслужил всю свою жизнь в милиции. Он много раз рисковал жизнью, дважды был ранен. Еще несколько раз был на волосок от смерти. О его честности и порядочности ходили легенды. Но когда в начале девяностых годов началась смена эпох, его просто выбросили из милиции, как отслужившие и ненужные старые тапочки. Выбросили, предоставив пенсию в двадцать пять долларов. По курсу девяносто первого это были даже большие деньги. Но на них нельзя было ни содержать больную жену, ни помогать разведенной дочери, оставшейся с двумя детьми на руках. И тогда генерал сделал свой выбор. Так же мужественно и прямо, как он делал это до сих пор.

Если бы он остался один, он бы застрелился. Но, имея на руках семью и двоих маленьких внуков, он отправился в охранное агентство и начал работать там сначала консультантом, а затем и руководителем этого агентства. Никто, кроме самого генерала, даже не подозревал, что вывеска агентства всего лишь прикрытие. Агентство обеспечивало охрану бандитов и было учреждено тем самым Директором, против которого всю свою жизнь честно дрался генерал милиции.

Константин Гаврилович знал, как переживает его друг свое отступничество. Но он продолжал работать в этом агентстве, полагая, что выбор каждый человек делает сам для себя. И свой мучительный выбор генерал милиции сделал. Но никто не знал, что творилось в его душе, когда он был вынужден давать рекомендации своим бывшим подследственным, которых он ненавидел.

Константина Гавриловича ввели в комнату и оставили одного. Он огляделся. Со второго этажа виллы открывался изумительный вид на окрестности города. Недалеко, на холме, виднелись высокие деревья. Здесь все дышало умиротворенностью и покоем. Через несколько минут дверь открылась и к нему вышел Директор. Он был невысокого роста, заметно ниже Константина Гавриловича. Увидев своего гостя, он кивнул ему, чуть усмехнулся и, пройдя к столу, сел, внимательно наблюдая за гостем.

— Мог бы предложить мне сесть, — сказал Константин Гаврилович, сразу перейдя на «ты».

— А ты садись, генерал, — улыбнулся Директор, — ты ведь привык садиться без приглашения. Это ты обычно не разрешал зекам сидеть в твоем присутствии.

— Я зеками не занимался, — огрызнулся его гость, все-таки усаживаясь на диван, — и ты это хорошо знаешь.

— Знаю, — согласился Директор, — и даже знаю, зачем ты сюда приехал.

— Не люблю я вас — блатных, — покачал головой Константин Гаврилович, — вечно вы со своими хитростями. Конечно, ты все знаешь. Иначе зачем я к тебе прикатил. Думаешь, мне твою морду видеть приятно? Я по делу к тебе приехал.

— Мне на твою харю тоже плевать, — сразу ощетинился Директор. — Говори, зачем приехал, и уходи отсюда. А то, не дай Бог, знакомых встретишь.

— Ты мне не угрожай, — нахмурился Константин Гаврилович, — я как-нибудь без твоих советов обойдусь. Не было бы у меня к тебе дела, я бы здесь еще сто лет не появился.

— Какое дело?

— Ты ведь сам все знаешь. Зачем чуркой прикидываешься? У тебя разведка лучше поставлена, чем в нашем СВР. Тьфу ты, Господи, слово то какое поганое придумали.

— А тебе больше КГБ нравилось? — издевательски спросил Директор. — Нету больше вашего КГБ. Спеклось. Кончилось.

— Это ты своим «шестеркам» расскажи, — посоветовал бывший генерал, — КГБ было и всегда будет. Мы еще памятник Дзержинскому на том самом месте восстановим. И всех, кто его убирал, всех, — поднял он палец, — поименно назовем.

— Испугал, — презрительно нахмурился Директор, — ты меня еще достань здесь, попробуй. На-кася, выкуси.

Он сделал большую фигу, помахав ею перед собеседником. Тот презрительно улыбнулся.

— Поэтому здесь под охраной сидишь. Боишься, что тебя сковырнут. Правильно боишься. Найдется какой-нибудь мальчик с длинным ружьем, приедет к тебе в гости, залезет вон на то дерево, — показал Константин Гаврилович за окно, — и все. Нету больше Директора.

— Ты меня не пугай, — с угрозой сказал Директор, — я уже пуганый. Чего тебе надо? Зачем приперся?

— Ты Графа знаешь?

— Ну, предположим.

— Так знаешь или нет? — настаивал Константин Гаврилович.

— Я тебе сказал — предположим.

— Это не ответ.

— А я у тебя не на допросе, чтобы тебе ответы давать.

— Ладно. Не хочешь — не отвечай. В общем, мне нужно знать, кто его поддерживает. Кто за ним стоит. Называешь мне имя. Или кличку. И я уезжаю. Больше мне ничего от тебя не нужно.

— Иди ты! — даже взвизгнул от такой наглости Директор. — Больше тебе ничего не нужно? Я сейчас вызову своих ребят, и тебя вон на том дереве повесят.

— Не пугай, — строго посоветовал его собеседник, — я тоже пуганый. Во-первых, на дереве меня никто не повесит. Полицейские узнают, местные жители, и придется тебе отсюда съезжать. А во-вторых, ты меня не тронешь, хотя бы потому, что мой самолет стоит в аэропорту и ждет, когда я полечу обратно в Москву. И все знают, что я прилетел к тебе на свидание. Представляешь, как тебя начнут искать, если я пропаду?

Он снова посмотрел на дерево и добавил:

— Да и репутацию ты свою испортишь. Тебе рекомендовали меня принять, а ты гостя своего удавил. Некрасиво как-то, не по-людски.

— Ты мне зубы не заговаривай, — ласково посоветовал Директор, — я ведь тебя и твою компанию могу на кусочки изрезать. И не обязательно здесь, в Праге. В Москве вас поймают и тепленькими ко мне привезут. Уже без вашего самолета. Вот тогда я посмотрю, как ты запоешь.

— Без самолета нельзя, — вдруг сказал Константин Гаврилович, — он ведь тебе еще понадобиться может.

— Ты намеками не говори, — нахмурился Директор. — При чем тут самолет?

— Барахлишко ты свое не все вывез, — вздохнул Константин Гаврилович, — а вывозить сейчас боишься. Ты ведь всегда любил золотишко, работу изящную. Деньги ты не любил, «бумажками» называл.

— Ну и что? — прохрипел Директор.

— Ничего. Вещички твои в Москве. А я на самолете летаю туда и обратно. И паспортишко у меня дипломатический. Смекаешь, в чем дело, Директор? Никто меня проверять не будет. И доставить барахлишко твое в лучшем виде могу.

— Ах вот ты о чем, — мрачно пробурчал Директор. — Откуда про золото знаешь?

— Про твои камешки вся Москва знает. Ты ведь у нас человек известный. Поэтому я вот что тебе предлагаю: мои ребята завтра привезут тебе барахлишко. А сегодня ты назовешь мне людей. Сделка честная. Имя за такую цену покупаю.

Директор молчал, облизывая губы. Он мучительно соображал.

— Если уж я знаю про барахлишко, значит, и другие знают, — продолжал Константин Гаврилович, — времени у тебя мало, Директор. Много ведь охотников появиться может. За всеми не уследишь. А я тебе неплохую сделку предлагаю.

— Я товарищей не продаю, — твердо сказал Директор.

— Это ты в МУРе расскажешь, — улыбнулся Константин Гаврилович, — за такие деньги ты не только товарищей, ты мать родную продашь. И не валяй дурака, Директор. Не нужно меня обманывать. Мне нужно знать, кто поддерживает Графа. Я ведь не для войны хочу, а для мира. Для благородного дела.

Директор долго молчал. Очень долго. Минут десять. Он мучительно соображал, как ему поступить. А Константин Гаврилович терпеливо ждал. Он помнил наставление своих учителей: в самый решающий момент давать подследственным самим решать свою участь. Тогда они бывают сговорчивее и добрее.

— Когда завтра прилетит самолет? — спросил наконец Директор, и Константин Гаврилович понял, что победил.

— Завтра в два часа дня. Кто поддерживает Графа?

— Вообще-то он сам по себе ничего не значит, — нехотя сказал Директор, — там другой крупный авторитет. Наблюдатель. Настоящий мужик, толковый, прямой. С ним можно договориться.

— Спасибо, — поднялся Константин Гаврилович, — завтра в двенадцать я жду твоих людей в аэропорту. Рядом со служебным входом. Пусть привезут чемоданчик. Доставим в Прагу в лучшем виде.

— Если чемоданчик пропадет… — медленно начал поднявшийся следом за ним хозяин.

— Не пропадет, — покачал головой его гость, — я в такие игры не играю. Раз сказал, что привезем, значит, привезем. Это ты всегда считал, что генералы дураки. Я ведь знаю, что бывает, когда начинаешь с другими тузами играть. Не дурак. Завтра твой чемоданчик будет у тебя в Праге. Прощай.

— Смелый ты человек, генерал, — на прощание сказал Директор, — если чемоданчик будет завтра здесь, значит, я еще немного твой должник. Можешь приехать ко мне еще один раз. За чемоданчик можно задать два вопроса. Но если чемоданчика не будет… Я ведь насчет дерева правду сказал.

— Я знаю, — кивнул его гость, — прощай.

Директор подошел к окну, долго смотрел на видневшиеся на соседнем холме деревья. Потом громко позвал:

— Валентин!

В комнату вбежал один из его охранников.

— Завтра мне груз должен прийти из Москвы, — сказал Директор, — когда придет, ты его примешь и привезешь сюда. А потом возьмешь ребят, поднимешься наверх и спилишь вон те три дерева.

— Зачем? — не понял охранник.

— Просто так. Не нравятся мне они. Слишком близко стоят к нашему дому, — объяснил Директор, все еще глядя в ту сторону.

Глава 32

Еще вчера он привычно подумал, что пора заехать к Якову Абрамовичу, посоветоваться с ним по поводу новой программы. Но в этот день Павел был загружен больше обычного. К нему не переставая заходили журналисты, он принимал иностранную делегацию, договаривался насчет нового оборудования.

В половине четвертого позвонила Женя. Она хотела уточнить кое-что насчет новой программы, но он быстро ответил, что собирается сам приехать в офис компании. Но вечером опять навалилась целая куча дел, и он не сумел поехать к Хозяину, как обещал.

Павел сам не понимал, какие именно чувства он испытывал. С одной стороны, ему нравилась его работа, нравилось, когда утром к дому подъезжал автомобиль с личным водителем, нравилось, как почтительно его приветствуют в коридорах студии, где он уже научился сановно нести свое тело, отвечая на приветствия легким кивком головы. Ему нравился процесс подготовки программ, в котором он принимал самое непосредственное участие. Ему впервые начало нравиться осознание собственной значимости.

Но с другой стороны…

С другой стороны он уже не был тем журналистом Пашкой Капустиным, который мог так безжалостно и агрессивно терзать своих собеседников во время интервью. Он уже не мог позволить себе выпускать подобные программы в эфир, понимая, что отныне отвечает не только за себя и свою команду, но и за работу всего канала. За непродолжительное время он неуловимо для себя поменялся, превратившись в достаточно осторожного скептика, не любящего рисковать. Ему не хотелось признаваться даже самому себе, что ему нравилось его нынешнее состояние, и он не хотел терять с таким трудом обретенные позиции.

Но он четко знал, что в любой момент мог позвонить Яков Абрамович с конкретными указаниями по той или иной программе. Ему могла позвонить Женя, сухо и строго отчитывающая его за каждый промах, будто он был мальчиком-секретарем и состоял в ее штате. Наконец, ему мог позвонить сам Хозяин, который всегда был чем-то недоволен.

Случай с Курочкиным подтолкнул Павла к осознанию своего выбора. Ему казалось, что молодой журналист уйдет с канала, не будет больше появляться в коридорах студии, опасаясь, что его увидит Капустин, который знает о бесчестном поступке Олега. Но все было наоборот. Курочкин исправно выходил на работу. Встречая Капустина, он вежливо здоровался, не отводя глаз в сторону, словно ничего не произошло. Наглость и ханжество молодого человека потрясли Капустина больше, чем сам процесс взятки.

Именно поэтому новую программу, которая должна была идти завтра вечером в эфир и которую он так и не успел обговорить с Яковом Абрамовичем, Павел решил просмотреть лично, чтобы снова не нарваться на ситуацию, подобную той, что случилась с Курочкиным.

В половине шестого он распорядился показать ему программу. Павел был неплохим оператором, провел уже почти два года на телевидении в качестве ведущего и мог достаточно профессионально судить о качестве той или иной передачи. В общем, она ему понравилась. Выстроенная композиция, сама идея должна была понравиться зрителям. В получасовой программе рассказывалось о проблемах преступности в странах Содружества, о борьбе с нелегальной торговлей наркотиками. Передача была динамичной и интересной. Только просмотрев весь материал, он позвонил Якову Абрамовичу, зная, что тот не уходит домой раньше восьми-девяти часов вечера.

— У нас передача уже смонтирована и готова, — коротко сообщил Павел, — очень интересная, по-моему, получилась. Я думаю, что вам нужно посмотреть.

— А я уже смотрел ее в черновом варианте, — сказал Яков Абрамович, — вчера вечером заезжал, когда вас не было, и просмотрел. Очень интересная задумка. Может получиться, как «Человек и закон» на ОРТ. Только интереснее, гораздо интереснее.

— Вы уже видели передачу? — удивленно переспросил Павел.

Настроение у него сразу испортилось.

— Да, конечно, видел. Мы же с вами договорились, что концепции новых передач будем разрабатывать вместе. Я вас поздравляю, Павел, вы очень неплохо начали.

— Спасибо, — пробормотал он и положил трубку.

И только затем закричал на весь кабинет, позвав своего секретаря. Испуганная девушка, не понимавшая, что именно происходит, вбежала в кабинет, даже забыв взять свой блокнот.

— Славу ко мне позови, — бушевал Капустин, — этого сукина сына, этого тихоню вытащи ко мне!

Девушка побежала выполнять его указание. Он нетерпеливо ходил по кабинету. Наконец дверь открылась и в кабинет протиснулся Слава. Павел гневно взглянул на него. Слава работал с ним еще на прежнем канале, помогая ему готовить передачи. Павел сам настоял, чтобы Слава перешел к нему на канал, собираясь со временем сделать его своим заместителем. Именно поэтому он теперь подскочил к парню и, схватив его за пиджак, принялся неистово трясти.

— Подлец, подонок, подлиза! Незаметно в доверие хочешь втереться? Очки заработать решил…

Ничего не понимающий Слава очумело хлопал глазами. Павел, опомнившись, выпустил его пиджак.

— Пиши заявление по собственному желанию и убирайся отсюда, — гневно закончил он, — подхалим проклятый.

— За что, Павел Николаевич? — испуганно спросил Слава. — Я ведь ничего…

— Он ничего не делал, — не дослушав, перебил его Капустин. — А кто вчера показал материалы нашей новой передачи Якову Абрамовичу? Моя бабушка?

— Какой передачи? — шевелил непослушными губами Слава. Он все еще ничего не понимал.

— Той самой, — огрызнулся Павел, усаживаясь в кресло. Он тяжело вздохнул, расслабил узел галстука. Посмотрел на стоявшего перед ним парня.

— Пиши заявление и убирайся, — закончил он уже без прежнего пафоса.

— Что я сделал? — спросил Слава. — О какой передаче вы говорите?

— О нашей новой передаче «Щит и меч», — нервно напомнил Капустин, — я сам только сегодня посмотрел ее в окончательном варианте. А ты, оказывается, еще вчера показал ее Якову Абрамовичу. Показал без моего согласия. Сволочь, — снова разозлился он и ударил кулаком по столу, — очки лишние зарабатываешь? Только у тебя ничего не получится. Я тебя уволю.

— Но вы ведь сами говорили… — попытался оправдаться парень.

— Что я говорил? Что я тебе говорил? Я тебя привел на этот канал, я тебя человеком сделал, — продолжал бушевать Капустин, — ты кем был до меня? Осветителем? Вот так бы и сидел осветителем за двадцать долларов в месяц. Я тебя в свою программу взял. Потом сюда перетащил. Ты сколько здесь получаешь? Кажется, полторы штуки? Теперь не будешь ничего получать. Пиши заявление и убирайся отсюда.

У парня глаза наполнились слезами, полные щеки затряслись. Казалось, еще мгновение — и он расплачется. Павел понял, что слишком перегнул палку. Посмотрев на стоявшего перед ним Славу, он уже более мягким тоном предложил ему стул:

— Сядь сначала, а то ты сейчас свалишься.

Парень, казалось, был близок к обмороку.

— Тебе кто разрешил показывать эту передачу без моего согласия? — спросил Павел.

— Но вы ведь сами говорили… — снова попытался оправдаться Слава.

— Я помню, что говорил, — строго заметил Павел. — Но все равно ты не должен был этого делать. Кто угодно, но только не ты. Как ты мог без моего согласия показать кому-нибудь эту передачу? Может, я вообще не хотел ее никому показывать.

— Но вы сами говорили, что Якову Абрамовичу можно показывать все что угодно. Даже черновые материалы, — все-таки вставил парень.

— Много чего я говорил, — уже гораздо более спокойным тоном сказал Капустин, — все равно ты мой человек. Ты обязан был об этом всегда помнить. Почему мне не сказали, что Яков Абрамович смотрел эту передачу?

— Он приехал вчера вечером. Было уже поздно, — попытался объяснить Слава, — поэтому мы не стали вас беспокоить. Он попросил показать нам будущую передачу. Мы ему сказали, что она еще не смонтирована. Тогда он попросил показать ему черновой вариант.

— И вы показали?

Парень опустил голову. Щеки снова запылали ярким румянцем. Так притворяться нельзя, подумал Капустин.

— Что он еще сказал? — спросил Павел.

— Ничего. Посмотрел. Поднялся, сказал «спасибо» и уехал. Ничего больше не сказал. Ни одного слова. Я бы никому не показывал этой передачи, но вы ведь сами приказали показывать все Якову Абрамовичу, все, что он ни попросит.

— Но почему мне потом не сказали?

— А я сегодня два раза звонил к вам, чтобы сказать, но вы мне все время говорили, что заняты.

Это было правдой. Слава действительно два раза звонил ему, и оба раза Капустин бросал трубку, даже не выслушав его до конца. Наступило долгое молчание.

— Ладно, — махнул рукой Павел, — иди работай. Но чтобы больше без моего согласия никому и ничего не показывал!

Парень поднялся, кивнул головой и поспешил выйти из кабинета, пока его отпускали. Когда дверь закрылась, Павел огорченно откинулся на спинку кресла. Вообще-то Слава был прав. Ведь это он приказал всем сотрудникам телевидения предоставлять любой материал для просмотра Якову Абрамовичу и Жене. Отменить это указание он никогда не посмеет, это Павел уже хорошо себе представлял. А изменить что-либо ему не разрешат. Значит, нужно предупредить всех ответственных сотрудников, что о любом просмотре они должны информировать только его самого, лично.

Он вызвал секретаря.

— Позови ко мне начальника отдела кадров, — приказал он.

— Она давно ушла, Павел Николаевич, — виновато прошептала девушка, словно это была ее личная вина, — уже рабочий день кончился, — добавила она нерешительно, опасаясь, что шеф узреет в этом намек на ее собственное личное время. Но он не узрел. Просто отключился и рассерженно побарабанил пальцами по столу.

Потом поднял трубку, вспомнив, что давно не виделся со Светланой. Ему нужно было сейчас разрядиться, отвлечься, выпустить из себя накопившуюся энергию, устроить себе нечто вроде разрядки. Он набрал ее номер, но никто не отвечал. Подождав, он с раздражением швырнул трубку обратно.

«Потаскушка, — без гнева подумал он, — наверно, где-нибудь гуляет, а потом будет клясться, что ждала только меня».

Сам факт, что Яков Абрамович мог просмотреть передачу, даже не проинформировав его об этом, был неприятен. Но он был унизителен еще и потому, что подобный контроль не исключался и в будущем. И против этого Павел ничего не мог поделать. Это были те условия игры, которые он принял, перейдя на работу в этот кабинет. Он не мог сменить условия игры. Он мог при желании вообще выйти из игры. Но такого желания у него пока не было.

Павел вдруг вспомнил про девушку, с которой встречался несколько лет назад, когда был оператором и когда все казалось таким однозначным и правильным. Девушку звали Катя. Тогда ему казалось, что все может получиться по-другому. Но на телевидении оказалось слишком много работы. После смерти Миронова все начало стремительно меняться, уходили одни ведущие, приходили другие. Его стали выдвигать, и как-то само собой получилось, что они с Катей стали реже видеться, а потом и совсем перестали звонить друг другу. Нет, они не поссорились, не разругались. Просто их отношения стали затухать, как затухает высоко взятая нота, когда за ней не следует остальная мелодия.

Он тогда просто перестал ей звонить. К тому времени у него появились новые интересы, новые знакомые. С Катей было достаточно трудно, особых вольностей она ему не позволяла, и он мог рассчитывать на ее уступки до определенного предела. Это ему быстро надоело, как вообще любому мужчине надоедает долго ухаживать за женщиной, не имея никаких результатов своих усилий. Только очень сильные мужчины могут себе позволить быть рыцарями. Капустин не был ни сильным мужчиной, ни рыцарем. Светлана Рожко, с которой он к этому времени познакомился, его вполне устраивала. И как женщина, и просто как знакомая. Они начали встречаться уже после второй или третьей их встречи, и это было куда приятнее, чем долгие разговоры с Катей и безуспешные попытки преодолеть ее сопротивление. Света была доступнее и проще. И он предпочел более легкий путь.

Павел снова забарабанил пальцами и вдруг, решительно придвинув к себе телефон, набрал Катин номер. Ответил какой-то мужской голос, и он разочарованно положил трубку. Прошло два года. Катя, наверно, уже успела выйти замуж.

Он оглядел кабинет. После ухода Косенко он поменял здесь некоторые детали, выбросив старые книги и старые гравюры, которые Косенко все никак не забирал. Если ничего не изменится, этот кабинет должен стать началом его триумфа, началом его восхождения. Проработав два года на телевидении, он знал, какую силу можно обрести с помощью голубого экрана, вырастая до размеров всенародно любимого ведущего, и как легко эту силу растерять, превратившись в давно забытого и некогда популярного диктора на телевидении.

Почему-то он снова набрал номер Кати. Узнаю, вышла ли она замуж, и положу трубку, твердо решил он. Снова ответил все тот же мужской голос.

— Простите, — прокашлялся Капустин. Ему всегда казалось, что его голос легко узнаваем, — вы не могли бы позвать Катю?

— Нет, — весело сказал мужчина, — вы не туда попали. Здесь нет никакой Кати.

— Простите. Я, кажется, ошибся номером, — пробормотал он, быстро положив трубку.

Может, он действительно ошибся, начал вспоминать Павел. Конечно, так и есть. Вместо тройки он набрал девятку. Нужно по-другому. Он снова начал торопливо набирать номер телефона, словно боясь опоздать. На этот раз ответили после четвертого гудка.

— Слушаю вас, — сказал женский голос.

Это была она. Это был ее голос.

— Катя, — глухо сказал он, — это ты, Катя?

— Да, — сказала она, — кто это говорит?

Он еще не успел ответить, когда она охнула на другом конце провода.

— Это ты, Павел? — спросила она.

— Здравствуй, Катя. — Отчего-то было грустно и немного стыдно, словно он обманул и бросил тогда девушку. — Как у тебя дела?

— Все хорошо, все в порядке. Как у тебя? Ты ведь теперь очень известный человек. Я смотрю все передачи с твоим участием.

— Известный, — почему-то согласился он, — как твоя мама? Она тогда сильно болела, — вспомнил он, — извини, если я…

— Нет-нет, — перебила она его, — все в порядке. Она поправилась. Сейчас живет у брата. У нас все в порядке.

Он помолчал. Потом вдруг спросил, словно бросаясь в омут:

— Ты вышла замуж?

— Нет, — ответила она, и он почувствовал, как остановившееся на мгновение сердце забилось сильнее.

— А ты женился? — спросила, в свою очередь, она.

— Нет, — выдохнул он.

Они снова помолчали. О самом главном они уже успели спросить друг друга.

— Можно я к тебе приеду? — спросил Павел.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Ты помнишь адрес?

— Конечно.

Он боялся, что она откажет.

— Хорошо, приезжай, — разрешила она.

Он положил трубку осторожно, словно опасаясь, что Катя передумает. Посмотрел на телефонный аппарат. И поднялся, чтобы выйти из-за стола. Именно в этот момент зазвонил телефон. Это был его прямой городской телефон, о котором почти никто не знал. Он с ненавистью посмотрел на аппарат, но снял трубку. Это был Хозяин.

— Приезжай ко мне, — сказал Александр Юрьевич тоном, не терпящим возражений, — и как можно быстрее.

— Да, — так же глухо ответил Павел, — я сейчас приеду. Конечно, я сейчас приеду.

Глава 33

Если внимательно изучать чье-либо досье, всегда можно обнаружить массу интересных деталей, которые на первый взгляд не представляют особой ценности. Изучая досье Графа, он обратил внимание на его любовь к бильярду, в который тот приучился играть с детства и даже выигрывал соревнования в Москве. Именно поэтому Дронго довольно скоро выяснил, где именно находятся самые знаменитые бильярдные заведения по всей Москве, решив начать именно с них поиски Графа. Однако посещение всех подобных заведений означало не только бесперспективную потерю времени, но и почти обязательную утечку информации, в результате которой Граф может оказаться предупрежденным о поисках, и охотник поменяется с жертвой местами, сам превратившись в дичь.

Именно поэтому он просидел полдня над досье, терпеливо анализируя адреса прежних появлений Графа и его возможные сферы влияния в том или ином районе столицы. Получилась интересная картинка, которую можно было уже принимать за основу. Как правило, Граф жил в южных районах столицы, оттуда было большинство свидетелей, проходивших по его уголовным делам. Он совместил две карты и увидел, что одно из самых известных заведений, где обычно играли в бильярд на крупные деньги, находится как раз в том самом районе, который контролировали люди Графа. Наложение двух карт давало поразительный эффект. Теперь сомнений не оставалось. Нужно было только умело войти в это заведение.

Он плохо играл в бильярд и не мог рассчитывать привлечь к себе сколько-нибудь серьезное внимание со стороны профессионалов. Оставалось придумать какой-нибудь повод, чтобы зацепить внимание людей, заставить их запомнить образ необычного посетителя. Дронго позвонил Владимиру Владимировичу и долго говорил с ним о бильярде. Любой услышавший их человек мог решить, что беседуют два завзятых любителя кия и шаров.

Вечером он поехал туда, предварительно отправившись к Владимиру Владимировичу и с помощью нехитрого грима чуть изменив свою внешность. Теперь у него появились темные густые усы и он начал говорить по-русски с заметным гортанным акцентом, обращая на себя внимание громким голосом.

Бильярд был популярен в Москве, особенно после войны, когда вернулись из Европы офицеры и солдаты, успевшие научиться этой игре в замках и поместьях, захваченных ими во время наступления. Несмотря на строжайший запрет на азартные игры, в бильярд почти никогда не играли просто так. Здесь ставились крупные суммы. В условиях жесткого контроля государства за всеми видами азартных игр бильярд и скачки оставались едва ли не единственными возможностями попытать свое счастье, поставив на удачного игрока. Конечно, оставались и карточные игры, но они были запрещены, и с владельцами подобных заведений расправлялись быстро и жестоко. Можно назвать еще «Спортлото», но эта рулетка с государством не нравилась настоящим игрокам.

На скачках почти все всегда можно было угадать. Здесь не бывало подлинной драмы, которая должна царить в подобных соревнованиях. Лошади были старые и дряхлые, а резвых и молодых специально придерживали. И почти всегда опытные игроки угадывали победителя. Зато в бильярде все зависело от самого игрока. Поэтому в этой игре состязались самые азартные и смелые. Проигрывались неслыханные суммы, на кон ставились дачи и дома, а игроки в бильярд считались самыми уважаемыми людьми в районе или на улице. Их все знали в лицо.

После появления в Москве настоящих казино интерес к бильярду несколько спал. Теперь свою страсть можно было утолять по-настоящему, проигрывая и выигрывая крупные суммы в «блэк джек» или в рулетку. И многие игроки переметнулись в казино. В бильярд теперь играли только самые верные его поклонники, самые преданные игроки, которые не променяли бы эту игру ни на какую другую.

В этой бильярдной было довольно многолюдно. На двенадцати столах игроки разыгрывали свои призы, катая шары, склонясь над зеленым столом. Некоторые из играющих имели большие свисающие животы, что не мешало им точно бить в цель, загоняя шар с первого удара. Зрители восторженно приветствовали каждый удачный удар и вздыхали при каждом неудачном.

Дронго прошел в угол, попросил принести ему пиво. Здесь обычно пили пиво. Раньше это было «Жигулевское», теперь чешское или немецкое. Он терпеть не мог пива, но знал, что выделяться таким образом глупо. И поэтому терпеливо позволил принести себе пиво, которое чуть пригубил.

За столами разыгрывались подлинные драмы. Он внимательно изучал лица игроков, стараясь не прогадать. У каждого играющего был свой индивидуальный характер, ярко проявлявшийся в игре. Некоторые были склонны к авантюрам, надеясь на удачу. Некоторые, наоборот, строго придерживались рациональной тактики и выбирали только самые «верные» шары. Некоторые умудрялись творить чудеса, рассчитывая на свое мастерство. Игра проявляла человеческий характер гораздо лучше любых слов.

Он сразу выделил одного игрока. Здоровый, высокий, с большим свисающим брюхом, этот игрок мог громко прокомментировать неудачный удар не только своего партнера, но и игроков с других столов. Дронго заметил, что на обидные восклицания брюхатого никто не отвечал. Тот, очевидно, пользовался в этом заведении особым уважением.

Дронго встал, подходя ближе к столу. Соперники брюхатого все время проигрывали, расплачиваясь с ним прямо на глазах у зрителей. Когда проиграл третий соперник и из зала выступил молодой парень, решительно подошедший к столу, Дронго оценил его смелость и громко сказал:

— Молодец, парень. Покажи всем, как ты можешь играть.

— Что он сможет? — сказал кто-то из зрителей. — Все равно Дима его обыграет.

Брюхатый Дима довольно улыбнулся. Он слышал этот короткий диалог и поэтому громко сказал:

— Удваиваю ставку.

Парень нерешительно оглянулся. Он явно не хотел рисковать такими деньгами.

— Принимаю, — громко сказал Дронго, и все обернулись на него, — ставлю за этого игрока тройную ставку.

— А ты мужик рисковый, — усмехнулся Дима, — ладно, посмотрим, что сейчас будет.

Игра началась, и, несмотря на все усилия молодого человека, он оказался разгромленным. Дима с довольным видом посмотрел на Дронго, и тот, разведя руками, достал деньги.

— Плачу за проигрыш, — улыбнулся Дронго.

Дима благосклонно кивнул головой, взял деньги, улыбаясь, положил их в карман. В этот момент другой игрок, только что победивший за соседним столом, негромко сказал:

— Молодежь чешешь, Дима. Со стариками попробовать не хочешь?

Дронго взглянул на говорившего. Тот был невысокого роста, сухой, подвижный. Ему было лет пятьдесят, но, судя по той уверенности, с которой он вел себя у стола, это был довольно опытный игрок.

— Сыграй с ним, — предложил Дронго, — а я свои деньги, может, отыграю. И для тебя их выиграю.

— Опять тройная ставка? — усмехнулся Дима.

— Нет, дорогой, — громко сказал Дронго, — тройную не хочу. Давай играть по-настоящему. Ставлю две тысячи долларов, что он продержится против тебя.

Все споры стихли. Две тысячи долларов были большие деньги. Игроки и зрители молча смотрели на Диму. Тот взглянул на своего соперника и как-то нерешительно сказал:

— Две тысячи долларов на кон?

— Давай, Дима, — поддержал его кто-то из толпы, — давай, покажи ему, как нужно играть.

Дронго терпеливо ждал.

— Согласен, — сказал Дима.

Его соперник усмехнулся и поднял кий. На этот раз игра шла достаточно долго, но мастерство Димы в конечном итоге сказалось, и он в самом конце игры вырвал победу. Все восторженно закричали, зашумели, и Дронго под одобрительные крики игроков и зрителей передал две тысячи долларов победителю.

— Пива всем! — закричал Дима, засовывая деньги в карман.

— Может, еще сыграешь? — предложил, улыбаясь, Дронго.

— Согласен! — закричал окрыленный двумя удачами Дима. — Кто еще хочет сыграть?

— Только пусть ставит и свои деньги тоже, — рассудительно предложил Дронго, и желающие сыграть сразу смолкли. Рисковать своими деньгами против Димы было глупо. Внезапно из толпы зрителей, прихрамывая, вышел пожилой человек с палкой в руках. Он взглянул на бильярд, посмотрел на Диму и предложил:

— Давайте сыграем, молодой человек.

— Ты чего, дядя, — засмеялся Дима, — на ногах стоять не можешь без палочки, а играть лезешь.

— Давайте сыграем, — упрямо сказал пожилой.

— Играй, да! — закричал Дронго Диме. — Зачем отказываешься?

— Я его не знаю, — резонно сказал Дима, пожимая плечами.

— Слушай, старик совсем, — показал на незнакомца Дронго, — ты его боишься? Играть не хочешь, да?

Из толпы посыпались злые, обидные замечания. Говорили негромко, но слово «дрейфит» было отчетливо слышно.

— Кто «дрейфит»? — разозлился Дима, поворачиваясь к зрителям. — Кто это сказал? Голову снесу. Я согласен играть. Сколько вы ставите?

— Я не знаю ваших ставок, — ответил старик.

— Три тысячи ставлю, — закричал Дронго, показывая на старика, — за него ставлю три тысячи.

— В таком случае я поставлю еще тысячу, — тихо добавил опиравшийся на палку старик, и все споры снова стихли. Это были уже не просто большие деньги.

Если Дима примет предложение, на кон будет поставлено с обеих сторон по четыре тысячи долларов. А для многих стоявших в этой бильярдной это целое состояние. Дима презрительно посмотрел по сторонам. Он сейчас покажет всем, как он умеет играть. Для него это были не такие уж и большие деньги.

— Согласен, — сказал он.

Старичок выбрал свой кий, и игра началась. Дима довольно легко и быстро разгромил незнакомца, загоняя шары под восторженное улюлюкание всех находившихся в зале. Другие игроки давно уже бросили свои столы, чтобы понаблюдать за этим зрелищем. Старичок, правда, блеснул несколькими ударами, но в итоге проиграл. И Дронго, сокрушенно качая головой, вытащил деньги. Старичок тоже достал аккуратно сложенные деньги. Все видели, что он разделил пачку пополам, отдавая половину своему обидчику.

— У тебя еще осталось, — загорелся Дронго, — давай реванш устроим, и ты победишь.

— Какой реванш? — не понял Дима.

— Нужно дать человеку возможность отыграться, — показал на незнакомца Дронго, — дай ему шанс, пусть отыграется.

— Пусть играет, пусть играет, — раздалось со всех сторон.

Заработавший сегодня кучу денег Дима снисходительно посмотрел по сторонам и кивнул головой.

— Играем еще.

— Только удвоим ставку, — предложил Дронго.

— Как это удвоим? — уже наклоняясь над столом, спросил Дима.

— Восемь тысяч ставим на кон. Я семь и он одну. Ты согласен? — спросил Дронго у старика. И тот, помедлив немного, кивнул головой. В зале раздался взрыв одобрения. Теперь все смотрели на Диму. На такие деньги здесь еще никто не играл.

— Давай, Дима, — подбадривали его игроки, — ты же все равно шесть кусков выиграл. Ничего не потеряешь. Давай играй.

— Играем, — сказал Дима, кусая губы.

На этот раз все было иначе. Дима пытался что-то сделать, но у него ничего не получалось. Старичок, отставив палочку, ловко и быстро загонял шары, причем делал это настолько мастерски, что весь зал, затаив дыхание, следил за его игрой. Через двадцать минут все было кончено. Дима проиграл. В зале стояла гробовая тишина.

Дима достал из кармана деньги, пересчитал их, потом, подняв голову, посмотрел на Дронго.

— У меня только семь с половиной, — нерешительно сказал он.

— Брось, дорогой, какие деньги, — отвел его руку Дронго, — разве мне деньги нужны? Я на удовольствие играл. Верни тысячу долларов нашему другу, и все, будем в расчете. Мне деньги не нужны. Я их и так заработаю.

Все одобрительно зашумели. Угрюмая тишина, вызванная поражением Димы, снова сменилась веселыми криками. Многие даже решили, что непонятный кавказец и старичок просто договорились обставить «лохов», выбрав для этого Диму. Но когда Дронго отказался от денег, все симпатии снова были на его стороне.

— Так нельзя, — все еще нерешительно сказал Дима.

— Убери деньги, слушай, — отвел его руку Дронго, — я богатый человек, могу себе купить все, что хочу. Мне семь тысяч как семечки.

Дима отдал старичку тысячу долларов, пожал ему руку. Он был доволен, что все так случилось. Но недоволен игрой.

— Давайте сыграем еще раз. Просто так, на интерес, — предложил он, — пусть на сто долларов. Но определим, кто из нас сильнейший.

— Давайте, — согласился старичок.

В этот раз игры просто не было. Незнакомец разгромил Диму, виртуозно загоняя свои шары. Ошеломленный Дима и все зрители молча наблюдали, как незнакомец проводит сложнейшие комбинации.

— Сто долларов ваши, — достал деньги Дима. — Я никогда не видел, чтобы так играли. У вас не наша техника.

— Правильно, — улыбнулся старик, снова забирая свою палку, — я учился играть в другой стране.

Дронго поставил всем пива от своего имени, и довольные зрители разошлись по своим столам. Зрелище, которое они видели, их просто потрясло. Незнакомец сел в углу допивать свое пиво, а Дронго подсел к Диме.

— Откуда приехал? — спросил его Дима.

— Из Тифлиса я, — улыбнулся Дронго, — дело у меня важное есть, но не знаю, к кому обратиться.

— Какое дело? Скажи мне, может, я помогу.

— Человека мне одного найти нужно. Очень важное дело. Друзья говорили, что он здесь бывает.

— Как его зовут? Я здесь всех знаю.

— Откуда я знаю, можно ли тебе верить?

Дима побледнел.

— Ты зачем сюда пришел? Меня здесь все знают сызмальства. Я тут каждую собаку знаю. Если Дима говорит, его слово камень. Меня даже кагэбэшники расколоть не могли. Скажи, как его зовут, и я тебе скажу, можно ли его найти.

— По имени не говорили. А зовут его все — Граф.

Услышав эту кличку, Дима нахмурился. У него пропал интерес даже к пиву. Он отодвинул кружку.

— А зачем тебе Граф понадобился? — спросил он.

— У меня к нему важное дело, — многозначительно сказал Дронго, — очень важное. И очень денежное.

Дима знал, что через Графа передают заказы на исполнение некоторых преступлений. Об этом говорили вполголоса, чтобы не привлекать внимание прежде всего людей самого Графа. Милиции давно никто не боялся. А вот боевиков Графа опасались, зная, что расправа в таких случаях бывает короткой.

— Я не знаю такого, — равнодушно сказал Дима и, подумав, добавил: — Если хочешь, могу уточнить.

— Уточни, дорогой, — кивнул Дронго, — очень тебя прошу, уточни. Он мне нужен. Я к нему из самого Тифлиса приехал.

— Тебя как найти? — спросил Дима.

— Так делать нельзя, — улыбнулся Дронго, чуть отодвигая полу пиджака и показывая висевший в кобуре пистолет, — все понимаешь, да? Меня искать не нужно. Скажи, когда и куда прийти, и я сам приду.

— Я пока ничего не знаю, — колебался Дима, — может, он не захочет с тобой встречаться.

— Захочет. Ты скажи, я от Романа Анатольевича привет принес. И он сразу захочет. Только он мне очень срочно нужен.

Услышав знакомое имя, Дима уже больше не сомневался. Он знал, что Роман Анатольевич работает на Графа. Значит, этот кавказец не врет.

— А где он работает? — на всякий случай уточнил Дима.

— На телевидении, дорогой. Он меня сюда и прислал.

— Сегодня ночью, — сказал Дима, взглянув на часы, — приедешь сюда в половине второго. Граф обычно бывает здесь в это время. Только без глупостей. Он ведь чист, и его менты заметать не станут. Поэтому ты «хвосты» за собой не тащи. И их обрубят, и тебе плохо будет.

— Ты меня за кого принимаешь? — нахмурился Дронго. — Я деловой человек. У меня к нему важное дело есть. А ты мне говоришь — «хвосты»…

— В половине второго, — повторил Дима, двигая к себе новую кружку.

Дронго дотронулся до головы, сделав характерный жест правой рукой. Понявший его знак старик, внимательно следивший за их беседой, вышел из зала. Спустя несколько минут, поблагодарив Диму и пообещав приехать в половине второго ночи, Дронго поднялся из-за стола.

— Я тебе поверил, — на прощание предупредил его еще раз Дима, — но если ты окажешься стукачом или ментом, лучше сюда не приезжай. Удавят. И никакие твои друзья тебе не помогут.

— Опять обижаешь? — нахмурился Дронго. — Я тебе говорю, что у меня к нему важное дело есть.

Дима подвинул к себе очередную кружку пива. Дронго оглянулся по сторонам и направился к выходу. Выйдя из здания, он прошел целый квартал, свернул за угол. В ночной темноте тускло блеснула палочка старика.

— Спасибо, Владимир Владимирович, — поблагодарил Дронго, — кажется, у нас все получилось. Но где вы научились так блестяще играть в бильярд?

— В Канаде, — улыбнулся тот, — там было много наших бывших соотечественников.

Глава 34

Константин Гаврилович прилетел в Москву даже раньше обычного. Уже в пять часов вечера он был в аэропорту, а еще через полчаса въезжал в офис компании, где его ждал Хозяин. Ощущение неприятного разговора сохранялось у Константина Гавриловича всю дорогу. Он чувствовал себя несколько униженным из-за того, что ему пришлось проделать такой путь, чтобы встретиться с обычным бандитом, с которым раньше он не стал бы даже здороваться.

Только после того как самолет приземлился, он сказал Вихрову, чтобы тот срочно ехал в ФСБ.

— Мне нужны все данные на Наблюдателя. Все, что у них есть, — строго сказал Константин Гаврилович, — если у них нет материалов, пусть свяжутся с информационным центром МВД. Но чтобы досье Наблюдателя было у меня сегодня вечером. Подключи кого хочешь, но досье мне на стол положи.

— Ясно, — четко, по-военному сказал Вихров, усаживаясь во вторую машину. В город они летели вместе. Именно летели, ибо обе машины мчались, не сбавляя скорости. Уже в самом центре автомобиль с Вихровым повернул к зданию ФСБ, а машина, где сидели, кроме Константина Гавриловича и Григория, еще двое телохранителей, повернула к зданию компании.

На работе все было спокойно. Антон встретил его внизу, рядом с охранником, коротко доложив, что Хозяин не принимал никого, кроме двоих людей.

— Как это, кроме двоих? — разозлился Константин Гаврилович, не дослушав сообщение до конца. — Мы же с тобой договаривались никого к нему не пускать.

— Яков Абрамович и Женя заходили, — миролюбиво сообщил Антон, — вы же знаете, что их приказано пускать в любое время дня и ночи. И вы мне много раз так говорили.

— Ну если эти двое, то ничего страшного, — пробормотал Константин Гаврилович, — эти точно не станут убивать своего благодетеля. Никто больше не заходил?

— Нет. Кофе, который он пил, мы проверяли. Воду я сам наливал и смотрел, как его девушка готовит кофе. Нет, больше никто не заходил.

— Хорошо хоть здесь нормально сработали, — пробормотал Константин Гаврилович. — Проверьте еще раз наш внутренний дворик. Чтобы машины заезжали и выезжали только оттуда. Ты меня понял?

— Сделаю, — кивнул Антон.

Константин Гаврилович недовольно покачал головой, входя в лифт. Ему было все-таки очень неприятно, что он должен был договариваться с таким подонком, как Директор. В его положении это было неприятно вдвойне. В других компаниях тоже сидели бывшие коллеги Константина Гавриловича, обеспечивающие безопасность своих контор, но ни один из них не занимался таким паскудным делом, как он.

Это началось давно, еще когда на соседей из «Мост-банка» наехали охранники из управления по охране Президента. Ни для кого не было секретом, что руководство «Мост-банка» контролирует огромную информационную империю и владеет телеканалом НТВ. Однако, несмотря на самые реальные угрозы, руководство компании не сорвалось на криминал. Президент «Мост-банка» вынужден был даже покинуть страну, уехав в Лондон. Начальником службы безопасности у него был бывший генерал армии Филипп Бобков, под руководством которого когда-то работал и сам Константин Гаврилович. Но ни Бобков, ни президент «Мост-банка», ни их окружение не сорвались на криминал.

Не стали нанимать платных убийц для уничтожения влиятельных соперников, не стали искать связи в определенных криминальных кругах. Даже когда ретивые журналисты начали открытую кампанию против «Мост-банка», то и тогда они не сорвались, не стали отвечать ударами из-за угла, хотя имели все возможности сделать это. Даже когда они узнали о том, что вопрос о покушении на жизнь самого президента «Мост-банка» вполне серьезно обсуждался в одном из кабинетов самых влиятельных лиц государства.

В их собственной компании с самого начала все пошло по-другому, вздохнул Константин Гаврилович. Раз ступив на криминальную дорожку, они увязли в ней окончательно, снова и снова применяя запрещенные методы для сведения счетов. Правда, в Александра Юрьевича стреляли и первыми начали соперники. И узнать, кто именно мог это сделать, кто был основным заказчиком такого необычного покушения, — было основной целью Константина Гавриловича. Он хотел доказать прежде всего самому себе, что еще не потерял подобающей формы, несмотря на уход из КГБ несколько лет назад.

Он вошел в кабинет Александра Юрьевича, уже зная, что там сидит Женя. Хозяин сидел на диване. Она устроилась рядом на стуле.

Небось лежала с ним на диване до моего прихода, холодно подумал Константин Гаврилович.

Отношения Александра Юрьевича и Жени ни для кого не были секретом. Многим нравилась эта уверенная в себе, всегда подчеркнуто стильно одетая молодая женщина. Но никто в компании не решался к ней подойти. Все знали, что этот объект принадлежит самому Хозяину. Да и Женя вполне успешно пресекала робкие попытки новичков, еще незнакомых с ситуацией, ухаживать за ней. Она отшивала любого быстро и решительно, не давая повода заподозрить ее в чем-либо.

Константин Гаврилович почему-то невзлюбил молодую женщину, возможно, почувствовав, что и она не очень доверяет ему. Между ними ничего не происходило, ему было слишком много лет, чтобы увлечься женщиной, да и подобные глупости его давно не интересовали. Но подсознательно оба вели войну за влияние на Хозяина, за его душу. И оба не собирались сдаваться.

Был еще третий человек, имевший на Хозяина такое же влияние, как первые двое. Но он ни за что не боролся, скромно довольствуясь своим местом и оказываясь нужным тогда, когда обращались за его советом. Яков Абрамович не был честолюбив, напротив — он предпочитал держаться в тени, не афишируя своих планов.

— Как съездили? — спросил Александр Юрьевич, кивая в знак приветствия.

Вошедший в кабинет Константин Гаврилович укоризненно покачал головой, покосившись на сидевшую на стуле Женю.

— Мы же договаривались… — начал он.

— От нее у меня нет секретов, — быстро перебил его Хозяин.

— Об этом не должен знать никто, — твердо сказал начальник службы безопасности, здесь была его епархия, и никто не мог в нее вмешиваться.

Поняв, что она лишняя, Женя поднялась со стула. Смерила презрительным взглядом Константина Гавриловича и вышла из комнаты.

— Я буду у себя, — сказала она на прощанье.

— Не любите вы ее, — пробормотал Александр Юрьевич, когда за ней закрылась дверь.

— Как и она меня, — угрюмо пробормотал Константин Гаврилович.

— Вы были в Праге?

— Да.

— Ну и как ваши переговоры с этим бандитом?

— Все в порядке. Вихров сделал очень большое дело. Слухи о ценностях Директора, оставленных им в Москве, оказались не только слухами. В общем, завтра можно будет отправлять самолет еще раз. Он согласился.

— Он назвал вам имя?

— Да. Это Наблюдатель. Я так и думал. Это самый крупный авторитет в Москве, из оставшихся, конечно. Граф слишком мелкая сошка, чтобы устроить похищение Хашимбека, а потом украсть и его сына. Это мог продумать только Наблюдатель. Я о нем немного слышал. У него мозги работают гораздо лучше, чем у Графа. Тот может только стрелять, а этот думать.

— Что вы теперь хотите предпринять?

— Сегодня вечером Вихров привезет мне досье Наблюдателя. Уже завтра я постараюсь на него выйти. Но сначала мы должны полностью обезопасить себя. Сейчас уже нет сомнений, что убийца, который стрелял в вас, получил задание через Графа. А одним из людей, соблазнивших Головкина, был Родион Червяков, владелец того самого ресторана «Буря», который так неожиданно взорвался и сгорел.

Александр Юрьевич рассмеялся. Он смеялся лающим смехом, тем самым, которого так боялись его подчиненные. Потом спросил:

— Вы думаете, Наблюдатель отдал приказ о моей ликвидации? Зачем я ему нужен? Я вообще первый раз в жизни о нем слышу.

— Нет, конечно. Кто-то другой нанял либо Графа, либо и Графа и Наблюдателя. И этого другого вы обязаны знать. Кто-то из ваших знакомых, кому мы перешли дорогу. А кто именно — мы сегодня узнаем, забрав Червякова и Графа.

— Как вы это планируете? — нахмурился Александр Юрьевич. — Опять пытки будете на дачах устраивать?

— Эти слизняки на пытку не потянут, — усмехнулся Константин Гаврилович, — достаточно один раз пригрозить, и они все расскажут. Не беспокойтесь, сегодня наш вечер, и мы постараемся взять реванш за все проигрыши.

— Но только без лишнего шума. Не хватает еще, чтобы мы попали в газеты и на телевидение. Этот журналист Малышев опять готовит какую-то передачу. Может, его шлепнуть? — нервно предложил хозяин кабинета.

— Нельзя, — резонно возразил его собеседник, — все сразу догадаются, что это сделали мы. А у нас и без того много неприятностей. Вы же знаете, что расследованием громких преступлений занимается специальная группа ФСБ и МВД. А расследование контролирует лично Президент.

— Контролирует, — скривил лицо, точно от зубной боли, Александр Юрьевич, — я знаю, как он контролирует. Два года назад убили Алексея Миронова, и до сих пор убийцу не нашли. Тоже мне контроль называется.

— Но все знают, кто заказал это убийство, — резонно заметил Константин Гаврилович, — просто не могут найти доказательств.

— Какие доказательства, — махнул рукой Александр Юрьевич, — я сейчас могу написать фамилии трех человек, один из которых наверняка заказал мое убийство. Но мне нужно знать точно. Я не могу полагаться на слухи.

— Поэтому мы и работаем.

— Нужно все-таки убрать этого Малышева, — покачал головой Александр Юрьевич. — Ладно, давайте дальше. Что у нас еще осталось?

— Нужно поддержать Георгия Курчадзе, хозяина «Серебряной салатницы». Он нам серьезно помог, когда мы брали Тита. Сейчас на него могут наехать.

— Что мне делать? Послать к нему телохранителей?

— У него своих достаточно. Может, мы вызовем Капустина и поручим ему подготовить репортаж о заведении Курчадзе? Мы ведь его раньше ругали. А теперь нужно немного похвалить. Ваши друзья-банкиры, которые просили Курчадзе помочь, нами будут очень довольны. И мы получим весьма влиятельных союзников. Курчадзе имеет большие связи с кавказскими группировками в Москве. Они очень реальная сила, если их правильно использовать.

— Согласен. — Александр Юрьевич порывисто поднялся и набрал номер прямого телефона Капустина.

— Приезжай ко мне, — отрывисто сказал Александр Юрьевич, — и как можно быстрее.

Он положил трубку.

— Сейчас приедет, — сказал он, — кажется, ему нравится быть начальником. Яков Абрамович уверяет меня, что наш канал скоро станет лучшим на телевидении. У этого Капустина определенно есть творческая жилка. И он — храбрый человек. Пока один твой сотрудник меня предавал, а другие стояли, наделав от страха полные штаны, он спасал мне жизнь.

Константин Гаврилович не стал спорить, просто философски вздохнул.

— С казино разобрались, — подвел итог Александр Юрьевич, — сделаем передачу, расскажем о его благотворительности или о том, как он любит зверушек и цветочки. Этого достаточно?

— Вполне. Кому надо, те поймут наш намек.

— Что еще?

— И последнее. Нужны большие деньги. Опять наличные. Сегодня мы задействуем в операции много людей. Я же не могу платить им перечислением.

— Сколько? — нахмурился Хозяин.

— Семьдесят, — сразу ответил Константин Гаврилович.

— Не много?

— По-моему, так даже мало. На таком деле нельзя экономить. Иначе наши враги заплатят больше.

— Черт с вами, — вздохнул Александр Юрьевич, выходя в личные апартаменты, где был его сейф. Через минуту он вернулся, бросив на диван семь пачек стодолларовых купюр.

— Этого достаточно?

— Пока да. У вас нет газеты?

— Я скажу, чтобы вам принесли пакет. Вы пока деньги спрячьте, — предложил Александр Юрьевич, — я поеду домой и буду ждать вашего звонка. В любое время ночи. Меня не интересуют подробности, кто, кого и каким образом. Мне нужно знать только одно: фамилию человека, который заказал мое убийство. И больше ничего.

— Я все понял. Я позвоню вам и скажу фамилию.

— И сразу можете положить трубку, — разрешил Александр Юрьевич и, нажав кнопку вызова секретаря, громко приказал:

— Принеси нам чаю. И найди какой-нибудь целлофановый пакет.

Через двадцать минут, когда приехал Павел Капустин, Хозяин сидел уже один. В приемной торчали два телохранителя и Антон, которого Капустин уже знал. Увидев его, Антон покачал головой и строго сказал:

— Сегодня никого не принимаем.

— А я не к тебе в гости приехал, — разозлился Павел, и без того рассерженный, что его отозвали с полдороги, — меня сам Александр Юрьевича вызывал.

Антон посмотрел на девушку-секретаря, но та покачала головой. Она не вызывала Капустина и не могла знать о разговоре между ее патроном и руководителем телеканала. Антон посмотрел еще раз на Павла и подошел к селектору.

— Кто это? — раздался недовольный голос президента компании.

— Это Антон говорит. — Он всегда немного терялся, общаясь с Александром Юрьевичем. — Вы вызывали на сегодня Павла Капустина?

— А я что, должен тебе отчет давать? — недовольно спросил Хозяин.

— Нет, — испуганно сказал Антон, — просто он приехал и стоит в приемной. Вот поэтому я и позвонил.

— Еще не хватает, чтобы ты вместо моей секретарши работал, — пробурчал Хозяин. — Пусть он войдет, пусти его ко мне.

Павел вошел в кабинет, уже не глядя на Антона. Хозяин сидел за столом. Увидев вошедшего, он кивнул ему, продолжая что-то быстро писать.

— Садись, — разрешил он, — как у тебя дела?

— Все в порядке. Новую программу смонтировали.

— Это хорошо, — кивнул Александр Юрьевич, — я вот зачем тебя позвал. Нужно сделать репортаж о казино «Серебряная салатница». Рассказать о ее владельце, о традициях, ну и так далее.

— Мы же недавно что-то делали о ней, и вы запретили нам показывать что-либо про казино, — удивленно напомнил Павел.

— Вы показывали их в негативном плане, — терпеливо объяснил Хозяин, — а теперь нужно показать в позитивном. Рассказать об их трудной работе, об их благотворительности. В общем, сделать такой рекламный репортаж-ролик. Понимаешь?

— Не понимаю, — твердо сказал Капустин. — Мы только недавно ругали их изо всех сил. А теперь должны хвалить? Что про нас подумают люди? Что скажут журналисты?

— Журналисты скажут то, что им велят, — разозлился Александр Юрьевич, — а на людей мне начхать.

— Но нас просто не поймут.

— Ну и хрен с ними, — закричал, теряя терпение, Александр Юрьевич, — ты что, не понимаешь, с кем разговариваешь? Я тебе говорю, что нужно сделать нормальный репортаж, а ты ерепенишься. Чего ты мне здесь несешь? Раз надо, так надо. Будешь делать! — стукнул он кулаком по столу.

Павел побледнел, но пока молчал. Он отвернулся, чтобы не смотреть на Хозяина. А тот продолжал бушевать:

— Что подумают люди? Они подумают то, что мы им покажем. Люди съедят любую гадость, которую мы им подадим, любую. Лишь бы она была в хорошей упаковке. Любое дерьмо! — закричал изо всех сил Александр Юрьевич.

Потом наступило молчание. Павел смотрел теперь на свои руки. Ему было стыдно, и он почему-то думал о Кате, словно она была его единственной надеждой и спасением в этой ситуации.

— В общем, так, — подвел итог Александр Юрьевич, — завтра пошлешь туда кого-нибудь из своих журналистов. Лучше Курочкина, он как раз подойдет. Пусть снимет хороший, нормальный репортаж. Все понял?

Павел кивнул головой, поднимаясь.

— Сиди, — крикнул Александр Юрьевич, — я еще не кончил!

Павел послушно опустился на стул.

— И на будущее, — поднял палец Хозяин, — никогда со мной не спорь. Ты не знаешь многих вещей, которые тебе и не нужно знать. Мы с тобой, кажется, договаривались, что всю политику канала буду определять только я. Помнишь? И поэтому никогда больше со мной не спорь. Будем считать, что ты просто об этом забыл.

Павел был уже у дверей, когда Александр Юрьевич окликнул его:

— Ты на меня не дуйся. Ты ведь сам знаешь, сколько у меня врагов, и тайных и явных. Отстрел устраивают, как на охоте. А ты тут споришь и мне врагов наживаешь. Подумай об этом, Павел.

Капустин вышел из кабинета, уже не глядя ни на Антона, ни на других телохранителей. В коридоре у лифта он увидел Женю. Он не стал даже здороваться, а просто вошел в лифт. Сейчас все, что было связано с этой компанией, было ему неприятно.

Через полчаса он приехал к знакомому дому. Поднимаясь по лестнице, он почувствовал непривычное сердцебиение, словно шел на первое свидание в своей жизни. Испуганно посмотрев на часы, он только сейчас заметил, что был уже девятый час вечера. Он обещал ей приехать еще час назад, и вполне вероятно, что она не стала его дожидаться.

Он подошел к знакомой двери и осторожно позвонил. Не услышав за дверью шагов, позвонил еще раз. И потом встал, уткнувшись плечом в стену. Когда она приоткрыла дверь, он так и стоял, прислонившись к стене и глядя на нее. Она почти не изменилась, только немного похудела и осунулась. Будто не было этих двух лет, будто он снова был молодым и талантливым оператором, которого только теперь должны были рекомендовать вести передачи. Он стоял и смотрел на нее.

А она, открыв дверь, замерла, словно не ожидала его увидеть, и, прислонившись к двери, так же молча смотрела на него. Она была одета в свой ситцевый халат, который он еще помнил по прежней жизни. Сначала она переоделась, но, когда он не приехал в течение часа, снова надела прежний халатик, уже не ожидая, что он появится здесь так поздно.

— Здравствуй, Катя, — сказал он наконец.

Она молча кивнула ему, не решаясь что-либо сказать. И вдруг он произнес:

— Какой же я был дурак, Катька.

И словно этими несколькими словами искупил грех своего двухлетнего отсутствия. И она открыла дверь шире, чтобы впустить его в квартиру.

Глава 35

В этот вечер Граф приехал туда, где он редко бывал. Здесь собирались руководители боевых групп, которыми он непосредственно руководил и которые платили соответствующие отчисления именно ему. Пятеро сравнительно молодых людей сидели за столом, когда он вошел в комнату. И все пятеро привычно поднялись, приветствуя вожака.

Он прошел к столу, первым уселся в кресло. Здесь не были приняты церемонии. Собрались проверенные бойцы, многие из них имели не одну судимость, хотя в последнее время косяком пошла молодежь, никогда не нюхавшая тюремной параши. С одной стороны, стала абсолютно бессильна милиция, а с другой — у ребят появились надежные адвокаты, готовые зубами вырывать их из самых трудных ситуаций. Да и деньги многое решали. Не каждый сотрудник прокуратуры или суда мог отказаться от взятки, превышающей его жалованье в сотни и тысячи раз. Не говоря уже о сотрудниках милиции, поголовная коррупция в которой давно никого не удивляла.

— Ну наконец-то, — недовольно оглядел собравшихся Граф, — вечно вас нужно искать по всему городу. Авторитетами себя возомнили, уже и приезжать не хотите.

Ребята молчали, опустив головы. Они знали, что он собрал их не просто так. Все уже были осведомлены о загадочной смерти Тита и единодушном решении авторитетов разобраться в этом запутанном вопросе.

— У нас все ребята готовы, — сообщил сидевший рядом с Графом громила с переломанным носом.

— У тебя они готовы водку пить и жрать бесплатно, — зло заметил Граф, — а мне такие бойцы не нужны.

— Мы узнали, что нужно собраться, только сегодня, — сказал другой, — и мы даже не знали зачем.

— Узнаете, — грозно пообещал Граф, — сначала давайте разберемся, что с нашими ребятами случилось. Что с группой Алика? Я ведь просил все узнать.

— Их взяли два дня назад на телевидении… — начал кто-то из присутствующих, но Граф его недовольно перебил:

— Это я и без тебя знаю. Давай конкретнее по нашим ребятам.

— У них был сегодня адвокат. Дело ведут сыскари из ФСБ, — доложил все тот же веснушчатый верзила, — на них висит «мертвяк». Говорят, артистку какую-то грохнули. Тухлое дело. «Вышка» светит. Ребят сильно избили при задержании. Говорят, там один мужик лютовал.

— Какой мужик?

— Они просили передать, что тот самый, с которым они уже встречались на телевидении.

— Кузнецов, значит, — понял Граф. — Мало ему было нашего урока. Он все-таки мент переодетый. Ладно, значит, с ним разберемся по-своему. Что дальше?

— Главный свидетель вчера в лазарет попал. Ребята не знают, что с ним. Тот самый, который на телевидении работал.

— Это я тоже знаю, — поморщился Граф, — я вас о деле спрашиваю. Не нужно мне рассказывать, что я и без вас знаю. Что адвокат говорит — можно их вытащить?

— Если свидетель молчать будет, то говорит, что можно.

— Он уже замолчал, — усмехнулся Граф, — навсегда замолчал.

Наступила тишина. Ребята переглядывались.

— Ладно, — подвел итог импровизированному совещанию Граф, — нужно, чтобы вы сегодня собрали своих ребят. Только без оружия и без глупостей. Никого не убивать. Но погром устройте солидный. Можете перебить все стекла и перевернуть все столы. В казино «Серебряная салатница».

Ребята переглянулись.

— Там же охрана, — сказал один из них.

— А вы в детский сад только без оружия можете ходить? — разозлился Граф. — Возьмите кастеты, цепи, палки, гаечные ключи. Что хотите. Хоть отвертки. Но оружия не брать. Ни одного пистолета, чтобы менты не придрались.

— Понятно.

— Все сломать и перевернуть. Любой скандал можете устроить, лишь бы побольше там вещей поломать и побольше шума наделать. Рыжий, тебя специально предупреждаю, чтобы за своими ребятами следил. Женщин в казино не трогать. Когда ломать все будете, можете охране морду бить, но клиентов и женщин не трогать. Там наша братва может быть. Или кто-нибудь из шишек важных. Заденешь его бабу, трахнешь ее, она-то, может, и довольна останется, но вот муж может быть очень недоволен. Хорошо, если будет просто шишка, а если блатной, то возьмет вас на перо. В общем, клиентов и женщин и пальцем не трогать. Только казино. Всем передай. Лично шкуру спущу, если кто-нибудь хоть одну дамочку обидит.

— Ясно, — сказал тот самый веснушчатый, к которому обращался Граф.

— Сегодня в четыре часа утра, — посмотрел на часы Граф, — когда охрана совсем устанет. Они в это время бдительность теряют. У моряков собачья вахта называется.

Он добавил еще несколько крепких ругательств, чтобы его слова остались в памяти молодых оболтусов, и вышел из комнаты. Вторая встреча для него была даже важнее первой. Водитель отвез его в Сокольники, где уже стоял «БМВ» с ожидавшим в нем хозяином. Граф быстро пересел из своего джипа, на котором он привык ездить по городу, в темно-синий «БМВ». Водитель, увидев, что он сел в машину, привычно вышел из автомобиля, оставив их одних.

— Добрый вечер, — раздался недовольный голос хозяина «БМВ», — вы опять опоздали. Или вам нравится такое хамское поведение?

— Извините, — пробормотал Граф, — ребятам указания давал насчет казино. Вся братва на ноги поднялась.

— Это все из-за вашего ублюдка, с которого сняли брюки? — недовольно спросил хозяин автомобиля. — Вечно вы перекладываете свою работу на плечи других.

— Мы не думали, что так все получится, — попытался оправдаться Граф.

— Нужно было думать. Теперь вы втянули в эти разборки и своих друзей.

— Воры на своем совете решили разобраться, — начал объяснять Граф, — им не понравилось, как Тита убрали. Вот они и решили проверить. Они мне помогли захватить Хашимбека, но тот гнида ничего не сказал. Теперь мы разбомбим казино, а я выжму из Георгия о Тите.

— Это можно было понять и без ваших методов, — зло сказал хозяин автомобиля. — Конечно, это дело рук Константина Гавриловича и его людей. У них работают настоящие профессионалы. А вы позволили втянуть в это дело столько людей.

— Они сами узнали про Тита, — упрямо сказал Граф. — Остановить братву было невозможно. Никто не должен прикасаться к вору, тем более убивать его таким образом.

— Это вы в тюрьме или в лагере расскажете, своим бандитам. Вам доверили такое дело, а вы все завалили. Я не удивлюсь, если узнаю, что Константин Гаврилович давно обо всем осведомлен.

— Нет. Никто ничего не знает. А этого гниду Головкина, который про Тита и Червякова рассказал, мы уже убрали.

— Поздно убрали. Если бы мозги на месте были, вы бы сначала у меня спросили. Его уже уволили из компании. Они обо всем узнали раньше вас.

Граф обиженно засопел, но промолчал, не решаясь спорить.

— Когда вы наконец выполните то, что вам поручили? — требовательно спросил хозяин автомобиля.

— Завтра или послезавтра. Наш человек все время ходит около него, — выдавил Граф, — можете не беспокоиться. На этот раз мы все сделаем аккуратно.

— Надеюсь. Кто еще знает правду про казино? Я не имею в виду ваших кретинов, которые собираются выступать в роли Робин Гудов и мстить за своего убитого вора. Я спрашиваю про реальное положение дел. Кто знает про все случившееся?

— Только Червяков, — подумав, сказал Граф, — и еще знал Роман Анатольевич.

— Знал, — усмехнулся его собеседник, — он уже ничего не знает. Хорошо еще, что мы быстро узнали о его аресте. Представляете, что могло бы быть, если бы он заговорил? Про вас я не говорю. Это меня мало волнует. Но он мог подставить очень солидных людей. Хорошо, что мы успели.

— Ребят жалко. Они в ФСБ сидят. Может, поможете? — спросил Граф.

— Выкручивайтесь сами. Хорошо еще, что я успел узнать про Романа Анатольевича. Иначе было бы совсем плохо. Нет, своих ребят вы будете вытаскивать сами. Вы меня поняли? Безо всякой посторонней помощи.

— Понял, — кивнул Граф, — но вы же знаете, Вениамин Николаевич, что я не смогу без вашей помощи.

— Сколько раз я просил вас не называть меня по имени во время наших встреч, — вскипел его собеседник, — по-моему, можно было запомнить.

— Я понимаю…

— Ничего вы не понимаете. Мы связались с вами, считая вас надежным партнером, а вы оказались примитивным громилой, не способным на самостоятельные действия. Я уже не говорю про ваш мыслительный аппарат, — зло пробормотал Вениамин Николаевич. — У вас в запасе два дня! — жестко закончил он. — Если не добьетесь успеха, то я вам не завидую. Мы прерываем с вами всякие отношения. Вы меня поняли? Всякие.

— Понял, — пробормотал Граф, — не нужно меня пугать.

— Я вас предупредил. До свидания.

— До свидания. — Граф вылез из автомобиля и зашагал к своему джипу. Усевшись в него, он достал магнитофон, спрятанный в кармане, и прокрутил запись, услышав последние слова «мы прерываем с вами всякие отношения…».

— Прервешь, как же, — пробормотал он, — я тебе прерву. Решил, что ему все дозволено. А я тебе эту запись в нос суну и посмотрю, как ты у меня запляшешь.

Человек, с которым он разговаривал, был руководителем одного из центральных каналов на телевидении. Тем самым Вениамином Николаевичем Тархановым, о котором говорила Кира Леонидовна в разговоре с Дронго. Тарханову шел сорок восьмой год. Это был красивый, уверенный в себе мужчина, всегда одевавшийся со вкусом и следивший за своей внешностью.

В прежней эпохе он был комсомольским вожаком, причем совсем неплохим вожаком. А позднее стал работать на радио, стремительно делая карьеру. Он был одним из тех, кто сумел создать сначала собственную студию, где работали настоящие профессионалы. В начале девяностых он успел отличиться на бирже, сумев заработать первый миллион, который и вложил в журнал и газету. Журнал прогорел, газета скоро закрылась, но дивиденды, полученные от их выпуска, были не столько материальными, сколько политическими. Он решительно поддержал новую власть, почувствовав, что именно при ней он может состояться как бизнесмен. Кроме того, к этому времени он уже имел влиятельных друзей в банках и правительстве. К середине девяностых годов именно его назначили руководителем одного из центральных каналов на телевидении, словно в награду за его прежнее усердие.

Именно он сидел в своем «БМВ», разговаривая с бандитом и убийцей Графом. И именно он был тем самым человеком, который заказал убийство Александра Юрьевича, поручив Графу найти для этого исполнителя. Тарханов был очень известным и влиятельным человеком, и Граф рассчитывал в будущем на это сотрудничество, которое могло оказаться очень полезным. Но сначала нужно было выполнить данное ему поручение.

— Поехали, — приказал он водителю.

— Куда теперь? — спросил его тот. Вместе с телохранителем они напряженно всматривались в ночную тьму, словно ожидали ежеминутного нападения.

— К метро, — приказал Граф, — к любой станции. А потом будешь ждать меня у станции «Сокол». Прямо у выхода. Только не перепутай.

Водитель, не понимая, почему хозяин решил поехать на метро, предпочел не спрашивать. Когда они остановились у первой же станции метро, попавшейся на пути, телохранитель открыл дверь, чтобы выйти следом за Графом.

— Нет, — быстро сказал тот, — будешь ждать меня в машине. Я сам приеду к вам.

И, покинув недоумевающих водителя и телохранителя, он спустился на станцию метро. Сегодня должна была состояться его третья и самая важная встреча. Он взглянул на часы. До назначенного времени оставалось еще полчаса. Граф заторопился, нужно успеть сделать две пересадки, чтобы выйти на станции, где назначена встреча.

Ровно через полчаса он был на одной из тех центральных станций, где пересекалось несколько линий метро и откуда можно было сделать пересадки на самые разные направления. Граф недоуменно оглянулся. Неужели человек, с которым он должен встретиться, приедет сюда? Странно, что тот предложил станцию метро. Ведь при желании ее легко блокировать. Значит, он на что-то рассчитывал.

Граф снова огляделся. Ничего необычного. Неужели его будущий собеседник может так рисковать и приехать на станцию метро? Он подошел, чтобы купить вечерние газеты, чуть покосившись на стоявшего рядом офицера милиции, также покупавшего газету, когда услышал приглушенное:

— Добрый вечер.

Граф чуть не ахнул от изумления. Рядом с продавцом газет стоял тот, с кем он должен был встретиться. Это был тот самый офицер милиции, который за мгновение до этого купил газету. Граф растерянно смотрел на него, ничего не понимая.

— Говорите, — потребовал офицер, — это мой человек, — показал он на продавца газет.

— У нас осталось всего два дня, — тихо сказал Граф, понявший, что его собеседник хорошо подготовился к этой встрече.

— Хорошо. Ко мне больше ничего нет? Никаких вопросов?

— Нет.

— Ладно. Я постараюсь успеть. Купите газету, чтобы не стоять просто так перед нами.

Пока Граф покупал газету, офицер бесследно исчез, словно растаял в воздухе. Это был профессиональный убийца, бывший сотрудник спецназа, который прошел настоящую боевую выучку в Афганистане и Чечне. Даже Граф с его богатым криминальным прошлым иногда завидовал такой выучке. Не понимая, куда мог деться его собеседник, он купил у пожилого и молчаливого мужчины, стоявшего перед ним, несколько вечерних газет, отдав пятьдесят тысяч и даже не взяв сдачу. Продавец взял деньги, уставившись в пространство безучастным взглядом. Граф отошел от него, все еще не понимая, откуда взялся и куда мог деться киллер, которого он нанял для убийства Александра Юрьевича.

Часы показывали уже двенадцатый час, когда он сел в свой автомобиль у станции метро «Сокол».

— А теперь в бильярдную, — приказал он.

Глава 36

В этот вечер Червяков возвращался домой в хорошем настроении. Ему обещали кредит с довольно льготными условиями. Правда, требовалось заплатить за этот кредит десять процентов его стоимости наличными деньгами, но это уже не пугало Родиона Червякова. Главное, получить деньги. Кредиты на строительство выдавали на двадцать пять лет, и можно было ожидать, что за это время согласно восточной поговорке сдохнет «либо падишах, либо осел».

Кроме того, удалось разобраться с прокурором, рассказав о неприятностях, которые имели место несколько лет назад. И хотя тех рэкетиров уже давно не было и они не появлялись даже близко около ресторана, тем не менее по распоряжению прокурора их начали усердно искать, несколько поостыв к самому Червякову. А это было как раз то, чего он хотел.

Подъехав к своему дому, он вышел из автомобиля, отпустил водителя и телохранителя, который теперь, после взрыва в ресторане, ездил вместе с ним.

— Спасибо, ребята, — сказал Червяков, — на сегодня все.

— Может, подняться с вами? — спросил телохранитель.

— Да нет, — улыбнулся Червяков, — дома все равно никого нет. А у нас в подъезде такие двери, что их просто так не откроешь.

Они все-таки подождали, пока он набирал код, и только когда он вошел, захлопнув за собой дверь, они отъехали. Он привычно нажал кнопку вызова кабины лифта, подождал, пока кабина подошла, нажал на кнопку восьмого этажа, где он жил. Это был дом с улучшенной планировкой. Такие начали возводиться только после появления в Москве первых официальных миллионеров.

Выйдя на своем этаже, он открыл дверь квартиры, вошел в просторный холл, закрыл за собой дверь. Снял пиджак, повесил его на вешалку. Прошел дальше в гостиную и обомлел, увидев сидящего за столом человека.

— Ну здравствуй, Родион, — сказал незнакомец, которому на вид лет было немало. — Вот ты какой, оказывается.

— Что вам нужно? — спросил он непослушными губами, пятясь к дверям.

И внезапно наткнулся на кого-то, стоявшего за его спиной.

— Спокойно, Родион, — посоветовал пожилой незнакомец, — побереги нервы и нам и себе.

Червяков понял, что люди, сумевшие так легко попасть в его квартиру, были не просто обыкновенными ворами. Понял и испугался еще больше.

— Садись, — подтолкнул его к дивану стоявший позади него Антон.

Червяков обессиленно упал на диван, словно только этого и ждал. В коридоре появился второй молодой человек. Это был Григорий.

— Давай сразу, без лишних разговоров, — предложил пожилой незнакомец, очевидно, их руководитель. — Я тебе задам несколько вопросов, и ты мне честно на них ответишь. И мы сразу уйдем. Только я тебя прошу, чтобы ты не темнил и не врал. Иначе нам придется задержаться. А ребята у меня горячие, сам понимаешь, могут немного перестараться.

Хозяин квартиры кивнул головой, лихорадочно соображая, что ему делать. Словно прочитав его мысли, Антон прошел в гостиную, встав между окном и диваном, словно Червяков уже собирался выброситься из окна.

— Вопрос первый, — спокойно начал незнакомец, — кого ты вербовал в казино «Серебряная салатница»?

Услышав вопрос, он все понял. Понял и вспомнил про убитого Тита, про взрыв в собственном ресторане. И с нарастающим испугом понял, что узнал человека, сидевшего в его гостиной. Это был Константин Гаврилович собственной персоной.

— Какое казино? — запинаясь, спросил он. — Кого вербовали?

— Нехорошо, — покачал головой Константин Гаврилович, — некрасиво. Ты ведь знаешь, что с Титом случилось. И что с твоим рестораном случилось, тоже знаешь. Второй раз задаю один и тот же вопрос. Кого ты вербовал в казино? В третий раз спрашивать буду уже по-другому.

— Одного человека, — мрачно сказал Червяков, — он много проигрывал, ну я его в оборот и решил взять.

— Один был?

— Кто, он?

— Нет, ты.

— Знаете ведь, что не один, раз про Тита спрашиваете.

— Я тебя спрашиваю.

— Нет, не один.

— Кто с тобой еще был?

— Тит был. Кому же еще?

Он понимал, что пока идет разминка. И главных вопросов он еще не услышал. Как, впрочем, не услышал главных ответов и его собеседник.

— Вы были с ним вдвоем?

— Ясное дело.

— Кого вы вербовали?

— Парня одного молодого. Начальником отдела работал в одной компании, — невесело сказал Червяков. Признаваться, что он узнал Константина Гавриловича, означало сразу подписать себе смертный приговор.

— В какой компании?

— «Квант», кажется. С ним Тит разговаривал. Я только рядом сидел.

— Возможно. Как звали парня?

— Кирилл.

— А фамилия? Ты, конечно, не помнишь?

— Помню. Головкин. — Он говорил искренне, надеясь, что его мучители это учтут в дальнейшем. Но он не подозревал, что сидевший перед ним человек провел не одну тысячу допросов и знал подобные уловки.

— О чем вы с ним говорили?

— Он должен был предупредить одного парня о появлении своего хозяина.

— А подробностей ты, конечно, не помнишь?

— Не помню, — глухо сказал Червяков.

— Может быть, — согласился Константин Гаврилович. — Но, кто поручил тебе поехать в казино вместе с Титом, ты, конечно, помнишь?

Это был один из тех главных вопросов, на который он хотел получить ответ. Понимал это и Червяков. Поэтому, чуть подумав, он попросил:

— Можно воды?

— Сначала ответь на мой вопрос, — безжалостно сказал его мучитель, — и постарайся ответить так, чтобы я тебе поверил.

— Мне поручили.

— Кто?

— Можно я выпью воды?

— Кто поручил?

— Меня послали туда вместе с Титом.

— Кто? Ты напрасно теряешь время. Я должен знать — кто? — настойчиво повторил Константин Гаврилович, глядя на нервно дергающегося Червякова.

— Граф, — наконец выдавил Червяков, — он поручил.

— Принеси ему воды, Григорий, — разрешил Константин Гаврилович.

— Только не из крана. Там, во втором холодильнике, лежат бутылки! — крикнул ему вслед Червяков.

— Здоровье бережешь, — одобрительно кивнул головой Константин Гаврилович, — это правильно. Здоровье беречь нужно.

Григорий принес бутылку воды и стакан. Червяков налил воды, посмотрел на сидевшего перед ним человека.

— Вы не хотите?

— Пей на здоровье, — усмехнулся тот.

Червяков быстро и жадно выпил стакан воды.

— Какие у вас еще вопросы? — храбро спросил он.

— Молодец, — кивнул Константин Гаврилович, — неплохо соображаешь. Самые главные вопросы у нас впереди.

Хозяин квартиры чуть покраснел, бросая тревожные взгляды по сторонам.

— Почему Граф решил поручить вам завербовать Головкина? Кто ему дал такое поручение?

— Не знаю, — прижал руки к сердцу Червяков, считая, что так получится более убедительно, — честное слово, не знаю.

— Знаешь, — улыбаясь, сказал Константин Гаврилович, — обязательно знаешь. И обязательно мне расскажешь.

— Он ничего не сказал. Мы думали, что опять какой-то уголовник. Я ничего не знал. Даже подумать не мог, что этот Головкин служит у вас.

— У кого? — переспросил Константин Гаврилович.

Червяков, поняв, что проговорился, бухнулся на колени.

— Только не убивайте, только не убивайте, — умолял он, подползая к своему мучителю и обхватывая его ноги, — только не убивайте. Я вам все расскажу, все расскажу…

— Значит, ты меня узнал? — кивнул Константин Гаврилович.

— Да, да, конечно… нет… Нет, я вас не узнал. Просто я много про вас слышал.

— Почему Граф дал вам такое поручение?

— Он… у него… он…

— Говори! — дернул ногой Константин Гаврилович, толкнув лежавшего на полу Червякова.

— Он нанял профессионала, — сказал тот, захлебываясь ужасом, — нанял киллера. И договорился с ним, что окно будет открыто в тот самый момент, когда тот будет стрелять. Он мне рассказал об этом только после случившегося. Я об этом не знал, честное слово, не знал.

Он снова заплакал.

— Только не убивайте меня, — повторял он как заведенный, — только не убивайте меня…

— Кто поручил Графу убить Александра Юрьевича? — спросил, наклоняясь над ним, Константин Гаврилович. — Имя. Скажи имя.

— Только не убивайте, — продолжал, словно завороженный, твердить Червяков.

Константин Гаврилович посмотрел на Антона, и тот, поняв его взгляд, подошел к столику рядом с диваном, взял бутылку и начал лить воду прямо на голову Червякова. Тот закричал, решив, что пытка уже началась.

— Скажи имя? Кто поручил Графу устранить Александра Юрьевича? — грозно спросил генерал, наклоняясь над ним. — Ты знаешь его имя? Скажи нам или ты немедленно умрешь.

— Знаю! Только не убивайте! Я все знаю. Это Тарханов. Тарханов. Это он поручил убить вашего президента. Мне Граф все рассказал. Это он поручил, он. Мне Тит говорил, что у них борьба идет за свои интересы. Это Тарханов.

— Так, — удовлетворенно откинулся на спинку стула Константин Гаврилович, — кажется, теперь ты сказал правду. А кто еще, кроме вас с Графом, знал об этом?

— Только Тит. И Роман.

— Какой Роман?

— С телевидения. Но его арестовали два дня назад за убийство какой-то девчонки. Я толком не знаю. И еще Тит.

— Ясно. А с Наблюдателем ты встречался?

Услышав эту страшную кличку, Червяков вздрогнул.

— Нет, — решительно сказал он, — никогда не встречался и не слышал о таком.

От внимательного взгляда Константина Гавриловича не укрылось, что при упоминании клички бандита Червяков вздрогнул. Он усмехнулся.

— А почему дрожишь, когда отвечаешь? Все ты нам врешь, гражданин Червяков.

— Нет, — задыхаясь от ужаса, пролепетал Червяков, — честное слово, не вру.

Константин Гаврилович взглянул на Антона. Тот, поняв его взгляд, быстро достал леску и, подойдя ко все еще ползающему по полу Червякову, накинул ее ему на горло.

— Пощадите! — завопил из последних сил Червяков.

— Наблюдателя знаешь?

— Да.

— Он тоже приказывал убить Александра Юрьевича?

— Нет. Он только спрашивал, кто и зачем убил Тита. Больше ничего. Он не знал про наши отношения с Головкиным. Ничего не знал, честное слово.

— А как найти киллера, которого нанял Граф?

Червяков молчал.

— Как его найти?

Антон потянул сильнее, и уже полузадушенный Червяков выдавил наконец:

— Через Тосоева.

— Кто такой Тосоев?

— Это бывший офицер спецназа ГРУ. Он обычно принимает такие заказы. Он инвалид, сидит дома и передает заказы кому нужно.

— Как звали вашего киллера?

— Леонид. Фамилии я не знаю. Мы просто передавали сообщение Тосоеву.

— Значит, все-таки ты нашел этого киллера?

Червяков хотел соврать, но леска врезалась в горло слишком сильно, и он, закрыв глаза, обреченно признался:

— Я.

Константин Гаврилович сделал знак Антону, и тот отпустил незадачливого ресторатора. Задыхающийся Червяков упал на ковер.

— Что еще можешь сказать? — наклонился над ним Константин Гаврилович. — И не ври! Сам знаешь, как легко затянуть эту петлю.

— Они сегодня встречаются, — прохрипел Червяков.

— Кто?

— Леонид, тот самый киллер, и Граф. Но я не знаю где.

— В это я верю, — кивнул Константин Гаврилович, — опытный киллер не станет говорить всем о месте встрече. Головкина ты убрал?

— Да. Мне сказали, что он предатель. Я сразу догадался, что взрыв в ресторане это ваших рук дело.

— Ты смотри, какой догадливый, — усмехнулся Константин Гаврилович. — Как позвонить Тосоеву?

Червяков прошептал телефон.

— Возьми телефон и позвони, — предложил Константин Гаврилович, — только отдышись сначала и без глупостей. Если все сделаешь нормально, оставлю тебе твою поганую жизнь. Если пикнешь хотя бы не так, просто удавлю.

— Нет-нет, — старался сорвать с горла проклятую леску, уже разрезавшую ему кожу, Червяков, — я все сделаю как нужно.

— Звони, — показал на телефон Константин Гаврилович.

Червяков сидел на полу, стараясь отдышаться. Неожиданно он закричал. Это Антон снова плеснул ему на голову воды.

— Звони, — настойчиво потребовал Константин Гаврилович.

Дрожащими руками хозяин квартиры набрал номер. Константин Гаврилович взял трубку параллельного аппарата, внимательно слушая разговор.

— Здравствуй, Тосоев, — чуть задыхаясь, сказал Червяков, — у меня к тебе срочное дело.

— Что случилось? — удивился инвалид. — Зачем так поздно звонишь?

— Мне срочно нужен Леонид. Очень срочно.

— Ты же уже мне говорил, — удивился Тосоев, — они сегодня встречались.

— Мне он снова нужен, — настаивал Червяков, — обстоятельства изменились.

— Хорошо, — немного помолчав, произнес Тосоев, — завтра я тебе утром позвоню.

— Нет! — почти крикнул Червяков. — Сегодня, прямо сейчас. Очень важное дело. Очень. Мне нужно с ним срочно встретиться.

— Понимаю, — сказал Тосоев. — Ты знаешь, что за срочные операции нужно назначать другой гонорар?

— Все знаю, — выдохнул Червяков, — найди его срочно. И позвони мне.

— Я перезвоню через десять минут, — сказал Тосоев.

— Сейчас пойдет звонить к кому-нибудь из соседей, — пояснил Червяков, устало отодвигая телефон.

— Очень разумно, — кивнул Константин Гаврилович, — его телефон могут прослушать, а телефоны соседей поставить на прослушивание сложно. Он у вас молодец. Он тоже раньше служил в спецназе?

— Да. Он был ранен в Афганистане. Подорвался на мине и остался без ног. Сейчас ходит на протезах.

— Будем ждать, — кивнул Константин Гаврилович. — Надеюсь, что он тебе поверил. Иначе сам понимаешь…

Минуты тянулись особенно долго. Червяков все еще сидел на полу, прислонившись к дивану, и даже не пытался подняться. У него уже не было никаких сил на сопротивление. Не было сил даже на то, чтобы обдумать свое положение. Он был измотан физически и морально и мечтал только об одном — чтобы все скорее кончилось. Он уже даже не боялся смерти, словно постоянное чувство страха как-то атрофировало в нем другие чувства. Через целых восемнадцать минут наконец зазвонил телефон. Он быстро взял трубку.

— Это я, — раздался знакомый голос Тосоева. — Он тебя будет ждать около высотного здания на Котельнической набережной. Только приезжай без своих людей. Ровно через час.

— Понятно, — осипшим голосом проговорил Червяков, но на другом конце уже раздались гудки.

— Одевайся, — приказал Константин Гаврилович. — Поедешь вместе с нами на встречу.

Он повернулся к Григорию.

— Звони Вихрову. Пусть прямо сейчас едет на Котельническую со своей винтовкой. И чтобы не промахнулся.

— Он может попасть в меня! — с ужасом вскрикнул Червяков.

— Не бойся, гнида, — ласково сказал Григорий, — не попадет. Он твою рожу хорошо изучил. В тебя стрелять не станет.

— И учти, Червяков, — безжалостно добавил Константин Гаврилович, — чтобы никаких глупостей. Иначе сегодня ночью твой труп будет принимать холодную ванну в Москве-реке. Надеюсь, ты это понимаешь лучше нас?

Глава 37

На Котельническую набережную они подъехали через сорок минут, когда Вихров доложил, что уже прибыл на место. Все было тихо. Ночью здесь было безлюдно.

— Иди к дому, — негромко приказал Константин Гаврилович, — только без глупостей.

— Да-да, конечно. Вы предупредили своего человека, чтобы он не стрелял? — спросил на всякий случай Червяков.

— Предупредили, — кивнул его грозный похититель.

— Я просто хотел напомнить. Он ведь может случайно попасть не в того, в кого нужно, — продолжал лепетать Червяков.

— Иди к дому! — прикрикнул Константин Гаврилович, уже теряя терпение, и несчастный хозяин ресторана вылез из машины, оглянулся и сделал первый шаг.

— Давай отъедем подальше, — приказал генерал, когда Червяков медленно пошел к дому. Он шел, поминутно оглядываясь, словно дуло снайперской винтовки уже было нацелено ему в спину. Он все время сгибался, как будто надеясь уменьшить самого себя.

— Трус, — покачал головой Константин Гаврилович. — На войне как раз такие первыми и погибают. Я же тебе сказал — отъезжай, — гневно напомнил он племяннику.

— Не успеем подъехать, если он захочет убежать, — озабоченно заметил Григорий, сидевший за рулем.

— Не захочет, — убежденно сказал Константин Гаврилович, — можешь не беспокоиться.

Червяков медленным шагом подходил к дому. Все смотрели на него. В темноте выделялся его светлый костюм. Он остановился, вытащил платок, вытер лоб.

— А где Вихров? — спросил Григорий. — Он говорил, что уже прибыл на место.

— Значит, прибыл, — тихо сказал генерал. — Ты смотри лучше в другую сторону. А он где надо, там и сидит, можешь не беспокоиться.

До назначенного времени оставалось еще около десяти минут. Он посмотрел на часы и, вытащив телефон, набрал номер Александра Юрьевича. Тот ответил только на пятый звонок, да и то сонным голосом.

— Что случилось?

— Это я, — коротко доложил Константин Гаврилович, — я знаю фамилию.

— Какую фамилию? — не сразу понял Хозяин.

— Вы меня просили узнать фамилию, — сдерживая эмоции, напомнил генерал.

Александр Юрьевич вспомнил. Теперь-то вспомнил, почему его беспокоят так поздно и какую именно фамилию он хотел знать.

— Кто? — гневно спросил он.

— Тарханов.

— Сукин сын, — не сдержался Хозяин, — я всегда его подозревал.

Константин Гаврилович озабоченно покачал головой. Подобные разговоры по мобильным телефонам вести не рекомендовалось. Их легко можно было прослушать.

— До свидания, — сказал он.

— Подождите, — крикнул все еще не пришедший в себя Хозяин, — что вы думаете теперь делать?

— Сейчас пытаемся решить проблему вашего зеркала.

— Какого зеркала?

— Которое треснуло у вас в приемной. Мы пытаемся его починить.

Александр Юрьевич замолк, соображая. Потом решительно сказал:

— Все к черту. Все равно ничего не понимаю. Где вы находитесь?

— В Москве. — Константин Гаврилович чувствовал, что сообщение о Тарханове сильно задело их президента и тот все еще не может прийти в себя. Он, очевидно, подозревал, что нанимателем киллера мог быть Тарханов, но все еще не хотел в это верить до конца. Война с Тархановым обещала стать самым неприятным фактом в его биографии.

— Что у вас происходит? — снова спросил он.

— Мы нашли человека, который разбил зеркало в вашей приемной, — уже раздраженно начал объяснять Константин Гаврилович. — Сейчас мы хотим решить эту проблему.

— Понял. Правильно делаете. Все они сукины дети. А что с Тархановым?

— Это мы будем решать завтра утром.

— Нет. Ни в коем случае. Ничего без меня не решать. Завтра прием в посольстве. И он там будет. Я хочу сначала с ним поговорить. Вы меня поняли? Ничего без меня не делайте.

— Понял. Положите трубку. Я говорю по мобильному телефону, — вынужден был сказать Константин Гаврилович, и только тогда его собеседник отключился.

— Нервничает, — сказал Константин Гаврилович, — все хочет сам решить.

— Я бы тоже на его месте нервничал, — обернулся к нему Григорий, — приходишь к себе в кабинет, а в тебя стреляют.

— Ты на своем месте нервничай, — посоветовал племяннику генерал, — и смотри за домом. Чтобы не прозевать этого киллера. Может, Вихров промахнется и нам придется вмешаться.

— Вы думаете, он промахнется? — озабоченно спросил Антон.

— Нет, — ответил Константин Гаврилович, — он у нас был лучшим стрелком. Настоящий снайпер. Его даже хотели рекомендовать в службу охраны Президента. Он не промахнется.

— Кажется, кто-то идет, — насторожился Антон.

— Внимание, — напрягся и Константин Гаврилович. — Теперь не зевайте!

К Червякову, одиноко маячившему около дома, кто-то медленно подходил. Все замерли. Незнакомец подошел к Червякову, что-то сказал ему. Тот, вдруг оттолкнув подошедшего, бросился к машине Константина Гавриловича.

— Это не он! — громко кричал он. — Вас обманули.

Раздался едва слышный щелчок, и незнакомец, подошедший к Червякову, недоуменно оглянулся и осел на тротуар. Червяков с размаху бросился на землю. И наступила тишина. Словно никто и не кричал, никто никого не убивал, никто никуда не убегал.

А потом вдруг где-то вдалеке послышался шум отъезжающего автомобиля.

— Быстро разворачивай машину, — приказал Константин Гаврилович. Но было уже поздно.

Пока Григорий развернулся и въехал на площадь перед домом, шум мотора отъехавшей машины уже замер где-то вдалеке. Рядом затормозил автомобиль, в котором сидел Вихров. Он с недовольным видом вылез из машины. Червяков поднял голову.

— Кто это такой? — спросил, показывая на убитого, Константин Гаврилович.

— Это Тосоев. Он почему-то приехал вместо Леонида, — ответил Червяков, все еще лежа на мостовой. — Я не виноват, честное слово, не виноват.

— А где Леонид? — спросил Григорий, все еще не понимая, что произошло.

— Он уехал, — в ужасе прошептал Червяков и опустил голову на мостовую.

Все стояли над ним, понимая, что произошло непоправимое. Убийца теперь знал, что за ним охотятся, и становился опасным вдвойне.

— Заберите труп, — огорченно приказал Константин Гаврилович, — выбросим его где-нибудь на дороге.

— А с этим что делать? — спросил Антон, показывая на Червякова, почему-то обхватившего голову руками, словно это могло его спасти.

— Оставьте его, — махнул рукой Константин Гаврилович, — для чего он нам нужен. Который час?

— Уже второй час ночи, — посмотрел на часы Антон.

— Ты помнишь, что нужно делать? — спросил его Константин Гаврилович.

— Ребята будут меня ждать, — доложил Антон. — Я сказал, чтобы они подготовили две машины.

— Нам он живым не нужен, — зло сказал генерал. — Можешь пристрелить его прямо на месте.

— Я все понял, — кивнул Антон, переходя к машине Вихрова.

— Забросьте труп в наш автомобиль, — мрачно распорядился Константин Гаврилович, — мы поедем с Григорием и Вихровым. А ты езжай за ребятами. И как только закончишь, сразу ко мне. Ты все понял?

Только когда труп уложили в багажник, когда громко хлопнули дверцы автомобилей и послышался шум двух отъезжающих машин, Червяков поднял наконец голову, сел и начал смеяться. Он был счастлив от одного сознания того, что остался жив. Ему казалось, что теперь будет по-другому. Об убитом Тосоеве он даже не думал. Ему было хорошо и спокойно.

Он так и умер счастливым, когда пуля, посланная Леонидом, вошла ему в сердце. Киллер вышел из дома, где он прятался все это время, и, подойдя ближе, ногой перевернул тело Червякова.

Мягко подъехал автомобиль, в котором сидел тот, что продавал газеты на станции метро.

— Убил гниду? — спросил он.

— Убил, — брезгливо сказал Леонид, — они грохнули Тосоева. Жалко его, хороший мужик. Сам предложил все проверить. Говорил, что отвечает за этого Червякова. Сколько раз я ему твердил, чтобы он им не верил.

— А они за мной не погнались, — сообщил сидевший за рулем, — решили, что я уже далеко. Я знаешь, как гнал машину. Хорошая вещь эти мобильные телефоны. Если бы ты мне не позвонил, я был бы уже за городом.

Леонид посмотрел на труп Червякова. Тяжело вздохнул и сел в автомобиль. Потом задумчиво сказал:

— Кажется, наши дела не очень хороши. Они уже знают, кто я и почему разбил их зеркало. И теперь они будут за мной охотиться. Поехали, — решительно закончил он.

— А этот? — показал на труп водитель.

— Собаке собачья смерть, — равнодушно ответил Леонид, отвернувшись.

Когда уехала и эта машина, к трупу Червякова медленно подошли две бродячие собаки. Учуяв запах крови и смерти, они сели около трупа и завыли на полную луну, осветившую эту жуткую картину.

Глава 38

В прежние времена ночная жизнь Москвы держалась под строгим контролем. Лишь немногие заведения имели право работать после полуночи. Клубов почти не было, а те, которые были, могли работать только под эгидой районных комитетов комсомола.

Все изменилось с началом девяностых. Возникшие, как грибы после дождя, казино и клубы работали до утра. В казино можно было проиграть целое состояние. В клубах выступали популярные артисты, зарабатывающие деньги именно в подобных местах. Там можно было поужинать некогда экзотическими омарами или креветками, отведать устриц или лягушек и выпить любой напиток, который могла придумать дикая фантазия местных барменов. И это не говоря о целой индустрии секс-услуг от проституток на Тверской до солидных заведений, присылающих девиц на дом с гарантией полной безопасности.

Бильярдная, где уже успел побывать Дронго, была открыта до пяти утра. Это был своеобразный клуб по интересам. Здесь собирались игроки для настоящей борьбы. Именно после полуночи сюда съезжались бойцы, которые молча бились до утра, ставя на кон весьма солидные суммы. Многие из них имели определенные проблемы с милицией и правоохранительными органами.

Ночью в этом своеобразном клубе можно было не только поесть, но и послушать музыку, сыграть в свое удовольствие и посмотреть игру мастеров кия, иногда выполняющих фантастические удары и имевших славу самых лучших игроков столицы.

Граф любил приезжать в это место. Он действительно был настоящим любителем бильярда, мог часами следить за перипетиями борьбы. Он частенько сам обыгрывал многих известных игроков. Правда, он часто и проигрывал. После двенадцати здесь собирались настоящие мастера, и одного имени Графа было мало, чтобы они перед ним тушевались. В игре не признавали громких имен и кличек. Все решал точный удар кия и мастерство игрока. Здесь уважали бойца за его характер и умение, а другие достоинства просто не принимались в расчет.

Ночью сюда приезжали известные актеры, популярные ведущие телепрограмм, знаменитые спортсмены, любившие отдыхать именно здесь, в клубе. Приехавший после полуночи Граф устроился на своем любимом месте, недалеко от стойки бара, и вместе со своим телохранителем внимательно следил за игрой Димы, который ловко вгонял шары, переигрывая приехавшего из Новгорода именитого соперника.

Партия кончилась под громкие восторженные крики зрителей.

— Молодец! — восторженно сказал Граф, кивая Диме, когда тот подошел к его столику. — Здорово играешь! Садись, выпей с нами пива.

— А ты чего не играешь? — спросил Дима, усаживаясь рядом с телохранителем.

Бармен быстро подал им огромные бокалы пива.

— Неохота пока. Я гостя жду из Казани, — пояснил Граф. — Мы с ним играли две недели назад. Может, помнишь, чернявый такой. Я его тогда обыграл, и он обещал сегодня приехать.

— Не помню. Ты бы видел, как меня сегодня один старикашка уделал. По всем статьям. Пришел — хромой такой, с палочкой. Я его сначала просто раздел. А потом он меня натянул. Играл классно, — уважительно сказал Дима, поднимая кружку с пивом.

— У тебя выиграл? — не поверил Граф. — Откуда такой взялся?

— Еще как выиграл, — покачал головой Дима. — Кавказец тут один вертелся. Все время ставил против меня. Я, честно говоря, подумал, что подставка, профессионала привезли. Этот старичок здорово играл. Но кавказец денег брать не стал, отказался. Играл, говорит, на удовольствие. И я понял, что не кидалы они. Старичок ради удовольствия сюда пришел. Может, еще придет.

— А имя его ты спросил? — оживился Граф. — Может, кто-то из стариков? Еще с войны, знаешь, какие мастера бывали. Я в детстве их удары видел. Фантастика!

— Может быть, — согласился Дима, — может, и придет. А кавказец точно придет. Дело у него к тебе есть.

— Какое дело? — нахмурился Граф.

— Не знаю. Я ему сказал, чтобы к двум часам подвалил. Ты не беспокойся, у меня глаз наметанный. Он человек надежный. Я его предупредил, что если «хвост» приведет, мы ему башку свернем и самого вместе с ментами удавим. Как будто понял.

— Что значит надежный? — занервничал Граф. — Кто он такой? Откуда ты его знаешь?

— Придет, увидишь, — загадочно сказал Дима, — у него игрушка есть, как у твоего парня, — кивнул он на телохранителя, — поэтому он сам ментов не любит. Говорит, что от Романа пришел, от твоего друга. Того, с телевидения.

— С телевидения, говоришь? — мрачно переспросил Граф. — Ну-ну. Посмотрим, кто это такой. Михаил, — обратился он к своему телохранителю, — позвони на всякий случай ребятам, пусть еще трое сюда приедут. И игрушки пусть не забудут. Может, этот кавказец друг, а может, и не друг. Встретить его нужно будет.

Телохранитель тут же достал мобильный телефон. Услышав эти слова, Дима покачал головой.

— Да не похож он на мента, — сказал он, — я тебе говорю, не похож. Дело у него к тебе, видимо, важное, поэтому и пришел.

— Ничего. Если человек надежный, то мои ребята ему не помешают. А если дешевка, решил нам тут цирк устроить, так мы ему самому представление устроим по полной программе, — с явной угрозой в голосе пообещал Граф.

Дронго в это время проявлял фотографии, которые сделал в кабинете Капустина. На столе Капустина были разбросаны бумаги, и Дронго снимал таким образом, чтобы они попали в объектив. На одной из бумаг было написано «Серебряная салатница». Надпись была зачеркнута, и сверху кто-то, очевидно, сам Капустин, дописал «прекратить». Что именно прекратить и как была связана «Серебряная салатница» с работой телеканала, Дронго так и не понял. Но на всякий случай запомнил.

В полночь он оделся, чтобы ехать на встречу. И именно в этот момент в дверь позвонили. Он осторожно подошел к двери, встал, как обычно, боком. Это была Лена. Он впустил ее в квартиру.

— Ты куда-то собрался? — спросила она.

— Да, — кивнул он.

— Так поздно?

— У меня дело.

Она смотрела на него, ничего не спрашивая, и он понял, что должен объясниться. Возможно, она неправильно поняла его ночную поездку, решив, что он собирается ехать к женщине. Оправдываться было глупо и смешно. И Дронго вдруг с удивлением услышал, что тем не менее объясняет ей, куда именно он решил поехать.

— Я хочу поехать в бильярдную, где бывает Граф. Перед тем как я встречусь с Тархановым, я хотел бы поговорить с Графом.

— Понятно. Ты хочешь дожать ситуацию до конца, — тихо сказала она. — Ты хочешь идти до конца, пока не упрешься лбом в стену.

— Наверно, — улыбнулся он. — Мой знак Зодиака Овен, а они бывают упрямые и настойчивые, прошибая головой любые стены. Кстати, я никогда не спрашивал, какой у тебя знак Зодиака? В последние годы я начинаю верить в такие вещи. Когда ты родилась?

— Не говори глупостей, — она все-таки улыбнулась.

— Без шуток, — он смеялся, чтобы сбить напряжение самой ситуации, — ты же можешь сказать.

— Я Рыба, если это тебя действительно интересует, — улыбаясь в ответ, сказала Лена.

— Идеальная совместимость! — с воодушевлением воскликнул он. — У нас такие подходящие знаки гороскопа…

— Подожди, — прервала она его, коснувшись пальцем его губ, — подожди.

Она выглядела очень серьезной.

— Я хотела тебе сказать, — тихо начала Лена, — что больше сюда никогда не приду.

Он молчал. По сценарию такого разговора он обязан спросить: «Почему?», обязан был возмутиться, уверять женщину, что она ему нужна. Он знал, что нужно говорить. Но он просто стоял и смотрел на нее.

Она провела рукой по его щеке.

— Спасибо, — неожиданно сказала она. — Не нужно ничего говорить. Я могу привыкнуть к тебе, а ты слишком дорожишь своей независимостью.

И он стоял и молчал, ничего не опровергая и ни о чем не спрашивая. Просто стоял и смотрел на нее.

— Мне было с тобой хорошо, — улыбнулась она еще раз, — ты подарил мне ощущение забытого праздника. Но, как и всякий праздник, он должен когда-нибудь кончиться. Я все понимаю. Ты слишком одинок, чтобы позволить себе иметь рядом другого человека. Ты слишком одинок.

И тогда он сказал:

— Ты даже не знаешь, какая это боль — терять любимого человека…

— Знаю, — улыбнулась она, — и сегодня тоже теряю. Навсегда.

Она сделала шаг к нему.

— Поцелуй меня, — попросила она, глядя ему в глаза.

Поцелуй был долгим и крепким. А потом она повернулась, открыла дверь и вышла. Она была сильной женщиной, очень сильной. Но, спустившись на один этаж ниже, она все-таки остановилась в последней безумной надежде, что он позовет ее. Но этого не случилось. Она стремительно побежала вниз.

А он, зная, что она будет ждать, стоял в коридоре, так и не заставив себя открыть дверь. Дважды он поднимал и дважды опускал руку. Она была сильной женщиной, а он не был таким сильным мужчиной.

В таком-то неопределенном состоянии чувств он и поехал на встречу с Графом, не забыв взять оружие. Бутафорские усы сейчас показались ему глупой уловкой, но он исправно наклеил их. Почему-то вся его тревога, все его чувства и жалость к самому себе и к ней, к ним обоим вылилась в жгучую ненависть к Графу. Сидя в такси, он холодно подумал, что сегодня его трудно будет остановить.

Он приехал без четверти два. У заведения стояли десятка три великолепных машин, указывающих, что жизнь здесь в самом разгаре. Он вошел в зал, где слышались громкие восклицания игроков и зрителей, прошел к стойке бара. Диму он увидел еще издали.

— Здравствуй, Дима, — сказал он. — Как видишь — я приехал.

— Ну здравствуй, — раздался за его спиной голос, и, обернувшись, он увидел Графа. Он его сразу узнал. Хищное вытянутое лицо, эти глаза. Он помнил их по фотографии.

Дима ухмыльнулся:

— Вот и встретились два одиночества разделить у дороги печаль, — фальшиво пропел он, — вы тут потолкуйте без меня. А я к ребятам пойду. Сейчас моя очередь играть.

Дронго смотрел на сидевшего перед ним человека. Это был тот самый, кого он так долго искал. Именно его люди напали на Дронго перед зданием телевидения. Именно по его приказу они убили Светлану Рожко. И именно он наверняка знал, кто нанимал киллера для убийства Алексея Миронова.

— Здравствуй, — повторил Граф, внимательно глядя в глаза незнакомцу, — где-то я тебя видел.

— В тюрьме, — громко сказал Дронго. Так громко, что некоторые из сидевших неподалеку повернулись. — Мы с тобой виделись в Сухуми, помнишь, что там случилось в девяносто первом?

— Помню, — показал ровные белые зубы Граф, — я тебя, наверно, там и видел. Ребята тогда неплохо побузили.

Это было знаменитое выступление авторитетов в Сухумской тюрьме, когда они захватили в заложники тюремное начальство, взяв тюрьму под свой контроль. Только введение специальных групп МВД и КГБ, а также участие знаменитой «Альфы» предотвратило огромные беспорядки.

— Я тебя там не помню, — покачал головой Граф.

— Я всего один день был. Потом ушел, — пояснил Дронго. Он знал об этой истории достаточно, чтобы выдать себя за участника тех событий.

— Там еще «старики» сидели в двенадцатой камере.

— Точно, — подтвердил Граф, продолжая всматриваться в его лицо. Потом показал на столик: — Садись, потолкуем.

Дронго видел, как несколько человек с разных концов зала внимательно наблюдают за ними. Он понимал, что здесь вотчина Графа и тот наверняка под охраной. Но отступать было невозможно и поздно. Он сел напротив Графа. Краем глаза он заметил, как за столик, стоявший у него за спиной, сели двое ребят, не скрывавших свой интерес к нему.

«А вот у стенки он напрасно меня посадил, — почему-то весело подумал Дронго, — это его ошибка. Нужно было меня в центре зала держать, чтобы мне трудно было ориентироваться». Он взглянул на часы. Ровно два часа ночи. Как раз в этот момент в зал вошел еще один человек. Он по-прежнему хромал, и в руках по-прежнему была палочка. Увидев его, Дронго улыбнулся. Теперь, когда его подстраховывает сам Владимир Владимирович, ему ничего не страшно. Даже если рядом будет целая банда, он сумеет что-нибудь придумать. Улыбнувшись вошедшему, он повернулся к Графу.

— Все-таки где-то я тебя видел? — мучился тот, продолжая всматриваться в Дронго. — Лицо очень знакомое.

— Может быть, — согласился Дронго, — у меня к тебе дело есть важное, Граф.

— Какое дело? — пожал плечами Граф. — Я тебя не знаю. Первый раз в жизни вижу. Имени твоего не знаю. Какое у меня может быть дело с тобой?

— Сам же говорил, что лицо мое знакомо, — пошутил Дронго.

— Ты меня не путай, — хищно улыбнулся Граф. — Знакомое лицо это еще не паспорт. Откуда я знаю — можно ли тебе доверять. Кто ты такой и почему ночью сюда заявился? Может, ты мент или вообще из новых, ну из этих, фээсбэшников. Кто тебя знает?

— Все меня знают, — улыбнулся Дронго, — и ты про меня много раз слышал. Свое имя скажу — сразу узнаешь.

— Ну скажи тогда.

— Рано еще. Мне с тобой нужно сначала договориться.

— О чем договориться? — нервничая, сказал Граф. — Ты знаешь, с кем говоришь? Я — Граф. Меня пол-Москвы знает. А ты приперся с Кавказа и в прятки со мной играешь. Имя свое не говоришь. Ну и пошел ты к… матери.

Дронго молча снес оскорбление. Пристально взглянул на Графа.

— Чудак-человек. Я не могу здесь говорить. Думаешь, я просто так пришел? Мне нужно с тобой наедине поговорить, а не здесь, в зале.

— Наедине, — ухмыльнулся Граф. — А «пушку» свою отдашь подержать моим ребятам? Или пойдешь вместе с ней?

— Если будем говорить вдвоем, то отдам, — твердо сказал Дронго. — Дело просто очень важное.

— Пошли, — поднялся Граф.

Дронго поднялся вслед за ним. Он видел, что Владимир Владимирович заметил, как они встали. Пока все шло нормально. Они вышли из зала в коридор. Следом за Графом шел Дронго, а чуть сзади двое телохранителей Графа.

— Возьмите у него «пушку», — сказал, обернувшись, Граф, — и обыщите его. Только внимательно.

Один из парней взял пистолет, который ему протянул Дронго. Другой тщательно похлопал его по всему телу.

— Он чист, — сказал второй, и Граф шагнул в небольшой кабинет. Дронго вошел следом за ним. Оба парня остались стоять в коридоре. Он незаметно посмотрел на часы. У него в запасе было две минуты.

Владимир Владимирович неторопливо двинулся по коридору, но тут на его пути вырос Дима.

— А, это ты, — улыбнулся Дима, — здорово ты меня сегодня днем обыграл. Давай еще сыграем на интерес.

— Я плохо себя чувствую, — уклонился от ответа Владимир Владимирович, — сейчас схожу в туалет и вернусь. Тогда и сыграем.

— Но ты здорово меня сегодня обставил, — все еще не отпускал его Дима, — где ты, папаша, научился таким классным ударам?

Владимир Владимирвич сжал палку. Уходили драгоценные секунды. Он поднял голову…

В этот момент к бильярдной подъехали четыре автомобиля. У всех сидевших в машине были короткие автоматы и пистолеты. Группой командовал Антон. Все было обговорено заранее. Им нужен был Граф. Остальные их не интересовали.

— Пошли, — скомандовал Антон.

В казино «Серебряная салатница» уже находились боевики Графа. Они просочились сюда группами, по двое, по трое. Теперь они ждали условного сигнала. В большом зале сегодня было немноголюдно — человек семьдесят, не больше. И среди них четырнадцать боевиков Графа. Правда, кастеты и ножи им пронести не удалось, на входе стояли бдительные проверяющие. Но четырнадцать пар здоровых кулаков тоже стоили немалого. А в самом зале, кроме игроков и сотрудников казино, топтались всего лишь три охранника.

Граф уселся за стол и усмехнулся своему незваному гостю.

— Храбрый ты, — одобрительно сказал он, — не боишься «игрушку» отдавать. С таким и разговаривать приятно.

Антон и его группа подходили к бильярдной. Внешней охраны здесь не было. В самом клубе было только двое вышибал, занимавшихся лишь пьяными бузотерами.

— Я не храбрый, — сказал Дронго, — я просто расчетливый. Мне нужно было обязательно с тобой встретиться и поговорить, Граф.

— Все равно — молодец. Обычно твои земляки не любят с цацками расставаться. Кавказцы просто помешаны на оружии.

— В горах с детства детей к винтовке приучают, — улыбнулся Дронго, краем глаза взглянув на часы. У него еще было время.

В казино к Георгию подошел встревоженный начальник охраны, назначенный вместо Хашимбека.

— Много незнакомцев, — доложил он, — переглядываются, шепчутся.

— Вызови побольше ребят, — быстро решил Курчадзе, — и скажи, чтобы переключили на меня большой зал.

Антон и его люди подошли к бильярдной. Вокруг никого не было. Антон уже хотел сделать знак, чтобы его люди входили внутрь, когда увидел машину Графа, стоявшую недалеко от здания. В ней сидели двое.

— Туда, — показал Антон, и несколько человек неслышно бросились туда. Парни Графа спали в машине, когда их грубо вытащили из джипа. Их не стали убивать, просто, повалив на землю, долго били ногами, пока они оба не затихли.

— Сначала входят несколько человек, — приказал Антон, указав на троих из своих ребят, — остальным рассредоточиться вокруг здания. Фотография Графа у всех есть? Если уйдет живым — нам никто этого не простит. Ни те, кто послал, ни сам Граф. Я думаю, вы меня поняли, ребята.

Сидевший напротив Дронго бандит не понимал, почему его собеседник тянет время. Ведь сам же сказал, что хочет остаться один на один. Так почему не переходит к своему делу? Дронго смотрел, как секундная стрелка делает второй оборот.

— Я давно хотел с тобой встретиться, Граф, — сказал он, — ты ведь обо мне много слышал, хотя и не вспомнил меня.

— Если назовешь свою кликуху, может, вспомню, — согласился Граф. — А зачем встретиться хотел, можешь рассказывать. Не бойся, здесь не подслушивают.

Владимир Владимирович, которого Дима задержал в коридоре, улыбаясь, обошел его и пошел дальше, туда, где стояли двое парней, отвернувшиеся при его приближении. Чем мог грозить им пожилой человек с палочкой в руках? Они даже не стали на него смотреть, еще не подозревая, что он движется именно к ним.

В казино началось движение. Словно кто-то невидимый скомандовал, и несколько человек начали проявлять недовольство, обвиняя крупье в жульничестве. Один из них схватил крупье за руку и вытащил у него из рукава карту. Это было за столом, где играли в «блэк джек».

— Здесь обманывают! — кричал он.

Это был специально подставленный шулер, который и должен был начать скандал. Остальные громко начали выражать еще большее недовольство. Кто-то бросил стаканом в крупье. Кто-то ударил в лицо охранника. Закричала женщина. Все смешалось, и Курчадзе побежал в зал.

Антон и трое его ребят вошли в бильярдную. Двое держали автоматы в коробках, которые несли под мышкой. У Антона и третьего боевика под куртками в кобуре висели пистолеты. Они внимательно осматривали зал, но Графа нигде не было.

Дронго взглянул на часы. Две минуты истекло. Теперь можно было начинать серьезный разговор. Он посмотрел на Графа.

— Я думал, у тебя память получше, — сказал он, не обращая внимания на шум за дверью, — когда ребят ко мне на телевидение посылал, ты меня хорошо помнил.

Граф изумленно посмотрел на него. Нахмурился.

— Сними усы, сука. Теперь я тебе узнаю.

— Ну вот и хорошо, — кивнул Дронго, — значит, теперь поговорим по-настоящему.

Граф как истинный вор в законе никогда не имел при себе оружия. Сейчас он первый раз в жизни пожалел, что у него нет пистолета. Вспомнив о том, что оружия нет и у его собеседника, а за дверью стоят его охранники, он улыбнулся.

— Храбрый ты дурак, Кузнецов. Под кавказца решил сработать. С акцентом, значит, говоришь. Напрасно ты сюда пришел. Здесь тебе не телевидение.

Антон внимательно осматривал сидящих в зале людей. Графа нигде не было. Странно, ведь его машина стояла у бильярдной. Да и водитель с охранником не сидели бы в автомобиле, если бы Граф не находился здесь. Наводка была точной, но самого Графа нигде не было. В этот момент он заметил одного из парней, который метнулся к коридору. Он узнал его. Это был один из охранников Графа. Он мгновенно выхватил пистолет, не раздумывая, выстрелил в метнувшегося телохранителя. Затем прогремел второй выстрел, третий.

В казино творился настоящий бедлам. Словно сорвавшиеся с цепи черти вселились в большой зал. Повсюду дрались, ломали столы, увечили сотрудников казино, избивали клиентов. С нескольких женщин сорвали драгоценности. По залу летали деньги и жетоны. Кто-то из клиентов набивал карманы, кто-то пытался дозвониться до собственных телохранителей, кто-то спешил убежать.

Испуганный Георгий приказал вызывать милицию. Он уже понял, что нападение было тщательно организовано. Теперь нужно было сделать все, чтобы не пострадала репутация казино. Именно поэтому он запретил применять оружие, и его охранники вступили с хулиганами в рукопашную схватку. Слышались звон разбитого стекла, дикие крики, проклятия, стук падающих тел, глухие удары. Кто-то отключил свет в большом зале, и это усилило общую панику.

— Я тебя, стукача, своими руками удавлю, — улыбнулся Граф. — Ты еще не знаешь, с кем дело имеешь.

— Это ты не знаешь, — спокойно возразил Дронго, — я не стукач и не мент. Я эксперт, которому поручено расследование одного преступления. Частный детектив, чтобы до тебя дошло. И у меня есть к тебе два вопроса.

— Иди ты… — торжествующе сказал Граф. — Сейчас я из тебя фарш сделаю. Ребята!

Дверь медленно открылась. Владимир Владимирович, проходивший по коридору мимо двоих охранников Графа, одним движением своей тяжелой трости вырубил первого из них и, ударив ее концом в живот другого, ребром ладони оглушил и его. Теперь он открыл дверь, улыбаясь, спросил:

— Я не нужен?

Граф понял, что его переиграли. Владимир Владимирович бросил Дронго пистолет и закрыл дверь. И в этот момент раздались выстрелы в зале. Один, второй, третий.

Антон стрелял в бежавшего, стрелял ему в спину. Второй выстрел попал в цель. Несчастный споткнулся и упал. Все игроки, находившиеся в бильярдной, замерли. Боевики, пришедшие с Антоном, отбросили коробки, доставая автоматы. Антон сделал третий выстрел в потолок.

— Молчать, — крикнул он, — это не ограбление! Где Граф?

Граф изумленно взглянул на Дронго. Он не думал, что здесь будут стрелять. Судя по тому, как виртуозно они спланировали операцию, выстрелов не должно было быть. Но они были. Дверь открылась.

— Быстрее, — крикнул Владимир Владимирович, — быстрее уходим! Там боевики ворвались с автоматами. Ищут Графа.

Граф сидел побледневший, осунувшийся. Он даже не испугался боевиков. Его бесила сама мысль, что он проиграл сидящему напротив него человеку.

— Они пришли за вами, — кивнул Дронго, — быстро уходим. Я попытаюсь вас спасти.

— Зачем? — удивился Граф.

— Вы мне еще понадобитесь. Быстрее уходим.

— Нет, — у Графа проснулось своеобразное понятие чести, — уходи один. Я остаюсь.

— Быстрее! — крикнул Владимир Владимирович.

— Вы уходите в зал, — закричал ему Дронго, — они вас не тронут! А мы уйдем через кухню. Вставай! — закричал он Графу, снова переходя на «ты». — Потом будешь свою чувствительность проявлять.

В зале раздался еще один выстрел. Это Антон выстрелил в бармена, который пытался что-то вытащить из-под стойки. В этот момент в зал вбежал один из вышибал бильярдной. У него был газовый пистолет, но не было мозгов. Он выхватил свой пистолет, громко крикнув:

— Руки вверх!

И сразу две автоматные очереди прошили его тело, отбрасывая к стене.

Дронго схватил Графа за руку, увлекая в коридор. Там они споткнулись о тела боевиков Графа.

— Не бойся, — сказал Дронго, заметив взгляд бандита, — они не убиты. Мой друг не убийца.

Заметив движение в коридоре, Антон и еще один боевик побежали туда. На полу лежали двое. Еще двое пытались скрыться в конце коридора. Один из них обернулся, и Антон узнал в нем Графа.

— Он уходит! — закричал он неистовым голосом, стреляя в уходивших.

В казино продолжался погром. Отсутствие света и наличие большого количества разъяренных мужчин довершили дело. В драку вступали даже случайные клиенты. Били кулаками, рвали зубами, дрались ногами. Даже женщины пускали в ход зубы и ногти. Милиция прибыла, как обычно, через сорок минут после вызова, когда основная группа нападавших уже покинула казино. Она не была выбита, она именно покинула здание, основательно переломав все внутри. Попутно пропало и около пятидесяти тысяч долларов наличными, но это было неизбежно при таком разгроме.

Дронго, услышав выстрел, обернулся. Пуля впилась в стену рядом с ним. Вторая просвистела между ним и Графом. Поняв, что третья может попасть в цель, Дронго выстрелил. Один из нападавших с диким криком упал. Дронго толкнул Графа, и в этот момент в коридоре появился еще один боевик, давший длинную автоматную очередь в их сторону.

Дронго успел упасть на пол, но Граф оказался не столь проворен. Или просто не сумел вовремя понять, что именно происходит. Две пули попали ему в бок, и он вскрикнул. Магнитофон выпал из его кармана и отлетел в сторону.

Дронго наклонился, схватил Графа и потащил на себе. Граф громко стонал. Дронго несколько раз выстрелил вдоль коридора, стараясь идти быстрее. Он ногой открыл двери, опрокинул какую-то груду ящиков за спиной и вынес Графа на улицу. Рядом резко затормозил автомобиль.

— Кажется, я вовремя, — сказал Владимир Владимирович.

Дронго бросил раненого бандита на заднее сиденье, прыгнул вслед за ним. Едва машина успела отъехать, как выскочившие из бильярдной боевики начали стрелять им вслед.

— Кто мне оплатит ремонт машины? — спросил Владимир Владимирович.

— Генерал Потапов, — усмехнулся Дронго, — давайте быстрее, а то он, кажется, умирает.

Он наклонился к Графу. Тот едва дышал.

— Спасибо, — прошептал бандит. — Ты зачем приходил? Спрашивай, пока я еще живой.

— Потом скажешь. Быстрее, Владимир Владимирович. В больницу.

— В какую больницу, — обернулся тот, — я везу его домой. Вызовем врача туда.

— Не довезем! — крикнул Дронго. — Он истекает кровью.

— Спрашивай, — хрипел бандит.

— Кто приказал убить Миронова? — спросил Дронго. — Кто?

— Мне… передал Тарханов… магнитофон в кармане… Он все знал.

— Кто? Кто ему приказал? — Бандит прошептал фамилию и потерял сознание.

— Быстрее, — попросил Дронго Владимира Владимировича. Потом тихо спросил: — Вы слышали фамилию?

— Нет, — серьезно сказал Владимир Владимирович, — а если и слышал, то нигде не стану подтверждать этого. Достань магнитофон. Его слова — это не доказательство.

Дронго начал шарить в карманах Графа.

— Нигде нет. Наверно, выпал из кармана, когда я его нес. Придется вернуться туда.

— Прямо на автоматы. Перестань сходить с ума, — разозлился Владимир Владимирович. — Какой ты, к черту, аналитик. Завтра будешь искать.

— Ему нужно в больницу.

— Я сам знаю, куда ему нужно.

Уставший Дронго наконец откинулся на спинку. Рядом без сознания лежал Граф. Может, он уже умер, подумал Дронго, взяв его за руку. Пульс слабо прощупывался. Еще живой. Как все это глупо. Как все это глупо получилось.

После ухода боевиков все начали разбегаться по домам. Дима решил выйти через кухню. В коридоре он увидел валявшийся на полу магнитофон. Наклонился и поднял его, включил запись. Услышав голоса, сразу выключил. В эту ночь он приехал домой гораздо позже обычного. А рано утром магнитофон уже лежал на столе у Наблюдателя.

Глава 39

На следующий день Александр Юрьевич должен был ехать на прием в американское посольство. Такие приемы часто устраивались иностранными представительствами, и на них мелькали одни и те же вечные фигуры известных деятелей культуры, политиков, бизнесменов. И если бизнесмены могли себе позволить ходить на такие приемы через раз, а политики вообще отрабатывали «обязательные номера», предпочитая не ходить туда, где не нужно было отбывать эти повинности, то деятели культуры появлялись на таких приемах с особым удовольствием. Самым главным поводом такого энтузиазма мастеров культуры было своеобразное подтверждение их высокого положения в обществе, когда их заслуги признавались даже иностранными посольствами. Кроме того, на таких приемах они завязывали необходимые знакомства.

…Утром взлетел самолет, отвозивший три чемоданчика Директора в Прагу. По предварительной договоренности с таможней самолет не досматривали, и чемоданчики благополучно прибыли в столицу Чехии…

Весь день Хозяин расспрашивал Константина Гавриловича о событиях предыдущей ночи. Червяков исчез, его тело было найдено в Москве-реке только через несколько дней. Константин Гаврилович так никогда и не сумел убедить президента компании, что он и его люди не причастны к этому событию. Казино «Серебряная салатница» серьезно пострадало, но тем не менее Курчадзе был доволен. Червяков был убит, а Граф куда-то исчез. Правда, вполголоса говорили, что он тоже убит. В бильярдной, где он любил проводить время, произошла перестрелка, и там убили нескольких боевиков Графа.

Вечером, перед тем как Александр Юрьевич должен был ехать на прием в посольство, позвонили его начальнику службы безопасности. Наблюдатель приглашал генерала встретиться и поговорить где-нибудь на нейтральной территории. Александр Юрьевич поехал на прием, а Константин Гаврилович на встречу с Наблюдателем. Перед этим он попросил Александра Юрьевича выйти в коридор и сказал, что Вихров уже достал необходимое оборудование, позволявшее подключиться к мобильному телефону Тарханова.

— Если вы его вызовете на откровенность, — осторожно добавил Константин Гаврилович, — он встревожится. А потом побежит звонить тому, кто был самым главным заказчиком. Мы будем слышать все его разговоры, куда бы он ни позвонил. Подслушивать мобильные телефоны довольно легко. Я даже удивляюсь, почему все этим не занимаются.

— Я понял, — кивнул Хозяин. — Думаю, он обязательно приедет на этот прием. Там будет Стэннард, а он нужен Тарханову. Как, впрочем, и мне.

Прагматичные американцы приглашали только тех, кто мог так или иначе оказать воздействие на политиков или тех, чье мнение было особенно авторитетно в обществе. Если деятель культуры, даже самый великий и выдающийся, не давал интервью, не мелькал по телевидению, у него не было шансов попасть на такой прием. Свое величие он мог осознавать только в полном одиночестве. В посольствах не любили гениальных неудачников.

Александра Юрьевича неизменно приглашали на все презентации, на все праздники и тому подобные торжества. Он появился на приеме в сопровождении Жени, которую таскал с собой в такие места. С женой он давно нигде не появлялся, а Женя, владевшая английским языком, выполняла роль не только эффектной женщины рядом с ним, но и переводчицы.

На приеме он увидел Тарханова. Тот стоял рядом с яркой блондинкой и, заметив своего конкурента, широко улыбнулся. Потом вместе с блондинкой подошел к ним, по-прежнему улыбаясь.

— Как дела? — спросил Тарханов, будто ничего не произошло за последние дни.

— Прекрасно, — заставил себя улыбнуться Александр Юрьевич.

От ненависти у него болели скулы, но срываться здесь было нельзя. Это было равносильно абсолютному поражению.

— Вы слышали насчет грантов, которые будет выделять фонд Кейера? — спросил Тарханов. — Говорят, что они уже сделали примерный список газет и журналов, которым собираются помогать.

— Поздравляю, — кивнул Александр Юрьевич, — ваши газеты наверняка в их числе.

— Не знаю. Я пока еще не уверен, — уклончиво заявил Тарханов.

К ним подошел греческий посол и отвел Тарханова в сторону, не дав им договорить. Блондинка двинулась за ними, очевидно, она была секретарем Тарханова. В последние годы многие предпочитали появляться на таких приемах с эффектными дамами, оставляя дома своих жен. Наиболее дальновидные вообще отправляли свои семьи из Москвы куда-нибудь в Европу, где жены жили в роскошных особняках, а дети учились в престижных европейских школах.

К Александру Юрьевичу подошел мистер Стэннард. Это был один из самых влиятельных политиков в Москве. Поговаривали, что он негласно даже консультировал членов правительства. Но все это было на уровне слухов. Однако Стэннард достаточно часто выступал со своим личным мнением на страницах крупнейших газет. И как правило, именно эти газеты и получали гранты фонда Кейера, выделяемые на развитие свободной прессы.

— Добрый вечер, Александр Юрьевич, — сказал подошедший Стэннард. По-русски он говорил прекрасно.

— Здравствуйте, — ответил Александр Юрьевич. По его мнению, Стэннард был слишком скользким и неприятным типом. Но все равно нужно было улыбаться.

— Я хотел бы с вами поговорить, — взял его за локоть Стэннард, кивая Жене. Она правильно поняла его, оставшись на месте. Собеседники могли обойтись и без ее перевода.

— Мы внимательно следим за успехами вашей компании, — сообщил для начала Стэннард. — Ваши газеты играют большую роль в демократизации всей жизни в России. А ваш телеканал становится одним из самых популярных в стране.

— Мы стараемся, — угрюмо подтвердил Александр Юрьевич, глядя в ту сторону, где находился ненавистный Тарханов.

— Но последние публикации в газетах нас немного настораживают, — улыбнулся собеседник, возвращая его на землю.

— Почему настораживают? — спросил он, заставляя себя отвернуться от Тарханова.

— В вашей газете «Двадцать первый век» Косенко написал, что союз России и Белоруссии является убедительным примером дружбы двух народов. Он даже написал, что семьдесят процентов населения обеих республик готовы проголосовать за подобное объединение. Где мистер Косенко нашел такие цифры? Это же противоречит здравому смыслу. И потом это повторили по вашему каналу. Телевидение — это зеркало нашей жизни. Нельзя, чтобы оно было фальшивым, — улыбнулся американец.

— Почему противоречит? — спросил Александр Юрьевич у Стэннарда. — Мы взяли данные социологов.

— Социологи не всегда бывают правы, — с легкой улыбкой возразил Стэннард, — подумайте об этом. Очевидно, мистер Косенко несколько увлекся. Имидж вашей газеты достаточно серьезная вещь, чтобы так просто им рисковать. Когда все газеты пишут о нарушениях прав человека в Белоруссии, ваша газета пишет о пользе объединения. Это не совсем правильно. И самое главное, конечно, ваш канал. Он пользуется большой популярностью, но нельзя давать такую непроверенную информацию.

— Почему не совсем правильно? — довольно невежливо спросил Александр Юрьевич. — Вы хотите, чтобы все газеты писали только гадости про наших соседей. Но мы обязаны иногда писать и правду.

Стэннард удивленно поднял правую бровь. Он был высокого роста и худой как жердь. Он даже ходил чуть согнувшись.

— Пошлите своих корреспондентов в Минск, и вы убедитесь, как там нарушаются права человека, — убежденно сказал американец. — Вы могли бы более подробно рассказывать об этом на своем канале.

Тарханов хохотал, стоя в другом конце зала. А Женя уже начала улыбаться неизвестному молодому человеку, который очень развязно разговаривал с нею.

— У нас и так достаточно каналов, которые говорят про это, — резко ответил Александр Юрьевич, — а на нашем канале мы уделяем не очень много внимания политике. У нас канал рассчитан на молодежь.

— Верно, — согласился Стэннард, — но молодежь нужно правильно ориентировать. Сейчас как раз рассматривается вопрос о выделении грантов Кейера. Мы думаем, что ваши газеты могли бы попасть в список фонда.

«Он меня покупает, — с ненавистью подумал Александр Юрьевич, — примитивно и грубо покупает. Если я соглашусь, то наши газеты получат гранты и все будут писать о нашем канале как о самом демократическом канале нашего телевидения. Если откажусь, он натравит на нас журналистов, и они раздолбают наш канал».

— Я подумаю над вашими словами, — сказал он.

— Конечно, — улыбнулся Стэннард, — наши главные приоритеты — это права человека. И когда они нарушаются в Минске, мы не можем молчать. Ваши газеты должны занимать более твердую позицию в отстаивании демократических принципов. Это универсальные принципы свободы.

«Сукин сын, — в который раз подумал Александр Юрьевич, — готов говорить о чем угодно, готов платить любые деньги, лишь бы мы писали побольше гадостей про режим в соседнем государстве. Он думает, что мы все такие дураки. Им просто не нужно это объединение, поэтому они и стараются изо всех сил. Лучше заплатить сто миллионов долларов газетам и телевидению в Москве, заставив нас отказаться от этого союза, чем тратить миллиарды долларов на поддержание обороноспособности соседних с Белоруссией государств. Он думает, что нас всех можно просто так купить».

И несмотря на то, что он понимал все мотивы щедрых посулов Стэннарда, он все-таки сказал:

— Благодарю вас за ваши предложения, мистер Стэннард. Мы и дальше будем защищать принципы демократии и свободы.

Он знал, что это неправда. Но и Стэннард знал, что он знает. В свою очередь, Александр Юрьевич знал, что Стэннард знает о его знании. Получался замкнутый круг, в котором партнеры были довольны друг другом и не строили никаких иллюзий.

— Вы должны занимать более наступательную позицию, — сказал Стэннард, — нельзя прощать мистеру Лукашенко нарушений прав человека.

«Ублюдок, — подумал Александр Юрьевич, — нагло и бесцеремонно советует мне, что делать».

Он уже открыл рот, собираясь выругать своего собеседника, но только, вздохнув, сказал:

— Мы стараемся быть объективными в силу своих способностей.

В конце концов гранты фонда Кейера — это почти два миллиона долларов, резонно рассудил он. С Белоруссией ничего не случится, если ее президента немного покритикуют, а зато его газеты получат эти деньги.

— Мы обязательно учтем ваше мнение, — снова сказал он, ненавидя себя в этот момент.

И быстро отошел от Стэннарда, направляясь к Жене, по-прежнему весело разговаривающей с молодым человеком. Александр Юрьевич, сделав неприятную мину, подошел к ним.

— Познакомьтесь, — как ни в чем не бывало сказала Женя. — Мистер Витторио Занетти. Он приглашает меня, Капустина, Косенко и Якова Абрамовича совершить поездку во Францию и Италию за счет их журнала. Они оплачивают нам переезд в обе стороны первым классом и обязуются разработать программу нашего пребывания там.

Молодой человек весело улыбнулся.

— Обязательно, — постаравшись улыбнуться в ответ, сказал Александр Юрьевич, взяв Женю за руку и отводя от смазливого иностранца. Потом негромко процедил: — Дура.

Она не обиделась. Она давно уже не обижалась на подобные его высказывания. Просто высвободила руку и без обиды сказала:

— Я все понимаю и без твоих оскорблений. Но Косенко и Капустин могли бы слетать в Европу. Они ведь все равно ничего не решают. Косенко упрямый, как черт, его трудно купить обычной поездкой в Мадрид или Париж. И он упрямо будет стоять на своих позициях, доказывая, что объединение России и Белоруссии выгодно обоим государствам. Здесь у них дохлый номер, они его все равно не купят. А Капустину будет полезно немного посмотреть на зарубежный стиль работы. Они ведь работают гораздо лучше, чем все наши каналы телевидения вместе взятые. Что касается Якова Абрамовича, то он и без того не захочет поехать куда-нибудь, у него слишком много работы. Остаюсь только я… — закончила она многоточием, и Александр Юрьевич догадался, что именно он услышит. — А я никуда не уеду без твоего согласия, — закончила она.

Он снова взял ее за руку.

— Извини, кажется, я погорячился.

Она невесело усмехнулась. Но на этот раз не стала выдергивать руку.

— В последнее время ты горячишься чаще обычного.

— Да, нервы, — кивнул Александр Юрьевич, наблюдая за Тархановым. Тот о чем-то говорил со Стэннардом, поглядывая в их сторону.

Сукин сын, в который раз с ненавистью подумал Александр Юрьевич, подходя ближе.

Заметив его, Стэннард сделал широкий приглашающий жест.

— Мы говорили с мистером Тархановым о возможности более широкого участия ваших каналов и газет в наших программах, — пояснил американец. — Мы готовы каждый год принимать несколько ваших журналистов в Америке. Изучение американского опыта работы журналистики. Мне кажется, это будет весьма полезно для всех нас и поможет нам легче понимать друг друга.

Тарханов широко улыбнулся, и Александр Юрьевич, уже чувствуя, что не может сдержаться, вдруг сказал:

— Некоторые из нас уже неплохо переняли кое-какой американский опыт.

— Что вы хотите сказать? — не понял Стэннард.

— У нас даже практикуется физическое устранение конкурентов, — довольно громко сказал Александр Юрьевич, глядя прямо в глаза Тарханову. — Например, нанимаются бандиты, чтобы убрать неугодного руководителя канала. Или своего конкурента.

Американец заулыбался. Тарханов ощутимо вздрогнул и отвел глаза. Он знал. Теперь не было никаких сомнений. Он знал все. Это был он. Александр Юрьевич сжал кулаки. Американец хлопнул его по плечу.

— Но это не американский опыт работы, это скорее итальянский. «Коза ностра». Мы так давно не работаем.

Тарханов побледнел, но вымученно улыбался. Александр Юрьевич, чувствуя, что звереет, нервно добавил:

— Наши руководители каналов не придерживаются никаких моральных норм. Они нанимают профессиональных убийц, чтобы устроить свои дела.

При этих словах Тарханов не выдержал. Он изменился в лице и, пробормотав какие-то извинения, быстро отошел от них, направляясь к выходу и забыв даже о блондинке, пришедшей с ним на прием. Стэннард, перестав смеяться, удивленно посмотрел ему вслед.

— Что с ним случилось? — спросил американец.

— Наверно, голова разболелась, — ответил довольный этой сценой Александр Юрьевич и достал мобильный телефон.

К Стэннарду уже спешил министр культуры. Александр Юрьевич позвонил своему начальнику службы безопасности.

— Константин Гаврилович, — тихо сказал он, — вы были правы. Я только что в этом убедился. Обо всех его разговорах докладывайте мне. Я думаю, в ближайшие несколько минут он кому-нибудь позвонит.

— Вы ему все сказали? — тревожно спросил Константин Гаврилович. — Вы рассказали ему обо всем?

— Нет. Но он все понял. Слушайте его разговоры, он наверняка сейчас будет кому-нибудь звонить.

И, убрав телефон, Александр Юрьевич обернулся. Женя опять говорила с этим смазливым Занетти. И хотя она ему все объяснила, у него все-таки окончательно испортилось настроение.

В этот момент Тарханов, выскочивший из посольства, лихорадочно набирал номер известного ему телефона.

— Он все знает! — закричал Тарханов. — Он все знает. Наверно, опять этот проклятый журналист Кузнецов. Или его генерал.

— Не говори глупостей, — посоветовал ему собеседник, — приезжай ко мне, и мы все обговорим.

— Он мне все рассказал… — снова начал Тарханов.

— Хватит, — жестко прервал его собеседник. — Этот журналист действует не сам по себе. У него соответствующее поручение. Приезжай ко мне и поговорим.

Константин Гаврилович в это время сидел в ресторане с Наблюдателем. Им был заказан отдельный кабинет, и теперь они оба внимательно слушали магнитофонную запись разговора Графа и Тарханова.

— Мы ничего не знали, — угрюмо сказал Наблюдатель, — все эти гниды действовали без нашего согласия. И Граф, и Тит, и Родион Червяков. Они решили удариться в политику. Дурачки, думали таким образом защиту себе найти. Думали, что в политике честнее играют, чем в нашем деле.

— Вы видите, что они подвели и вас и нас, — убедительно сказал Константин Гаврилович. — Мы бы никогда не осмелились сделать с Титом то, о чем вы думаете. Просто хотели его немного попугать. А он взял и умер. Я думаю, эксперты-патологоанатомы могут установить, что мы его не трогали.

— Уже установили, — мрачно ответил Наблюдатель. — Но вы его трогали. Просто он сдох раньше. Поэтому я думаю, что сто кусков вы нам должны положить за беспокойство.

— А как насчет казино? Ваши люди нанесли огромный ущерб нашему другу? — спросил Константин Гаврилович.

— Это не наши люди, а шпана Графа. Если он останется жив, с него и спрашивайте, — предложил Наблюдатель, — он обманывал всех. И нас, и вас, и своих заказчиков.

— А как насчет киллера? Вы его отзовете?

— Зачем? — ухмыльнулся Наблюдатель. — Вот послушайте, здесь есть интересные места. Я специально сделал отдельные отрывки.

Он снова включил кассету.

«Извините, — раздался голос Графа, — ребятам указания давал насчет казино. Вся братва на ноги поднялась.

— Из-за вашего ублюдка, с которого сняли брюки? — Голос Тарханова. — Вечно вы перекладываете свою работу на плечи других».

— Вот видите, — сказал, улыбаясь, Наблюдатель, — этому типу не нравится, когда перекладывают свою работу на других. И вот еще послушайте. — Он снова нажал кнопку.

«Кто еще знает правду про казино? — гневно спрашивал Тарханов. — Я не имею в виду ваших кретинов, которые собираются выступать в роли Робин Гудов и мстить за своего убитого вора…»

— По-моему, достаточно, — сказал Наблюдатель, — этот типчик нас совсем не уважает. Значит, мы не будем перекладывать свою работу на других, а сами сделаем ее для него. Выступим, так сказать, в роли Робин Гудов, как он выразился.

— Это ваше дело, — пожал плечами Константин Гаврилович, — но учтите, что он очень известный человек. У вас могут быть неприятности.

— Это у вас могут быть неприятности, — ухмыльнулся бандит, — а у нас бывают убийства. Дырка в голове, и нет неприятностей. Словом, мы договорились. Сто кусков за беспокойство нашей братве, и мы расстаемся друзьями.

— И вы убираете своего киллера?

— Конечно, — кивнул Наблюдатель, — можете не сомневаться.

— Договорились, — также кивнул в знак согласия Константин Гаврилович.

Но, когда он вернулся к себе домой, его уже ждал сидевший там с несчастным видом Вихров.

— Что случилось? — спросил генерал.

— Вы знаете, кому он звонил? — вместо ответа спросил Вихров и назвал фамилию.

Константин Гаврилович осторожно сел на стул, сглотнул набежавшую слюну. И, вспомнив слова Наблюдателя, задумчиво сказал:

— Тем хуже для Тарханова. Он все равно уже обречен.

— Что? — спросил Вихров.

— Ничего. Ты никогда не слышал эту фамилию. И даже не знаешь, кто это такой. Ты меня понял?

Вихров кивнул головой. Потом, не удержавшись, спросил:

— Константин Гаврилович, можно один вопрос?

— Один можно, — выдохнул генерал, — но последний.

— И долго мы будем жить в таком дерьме? — последовал неожиданный вопрос.

Генерал растерялся. Первый раз в жизни он не знал, что ответить. Пауза явно затягивалась, и тогда он просто выругался. Громко и грязно. Это и был его ответ на вопрос Вихрова.

Глава 40

Весь день Дронго безуспешно пытался встретиться с генералом Потаповым. Но, несмотря на его неоднократные звонки Сусловой, несмотря на все ее усилия, встреча так и не состоялась. Ни Дронго, ни Елена не могли знать, что вышедший из американского посольства Тарханов поехал к человеку, чью фамилию генерал Потапов написал на обложке журнала. И после разговора с Тархановым этот человек позвонил другому. Очень влиятельному политику. Который, в свою очередь, связался с премьер-министром. А тот позвонил директору ФСБ. В результате встреча Дронго и генерала Потапова состоялась только через день. Генерал приехал на конспиративную квартиру, уже получив инструкции от начальства.

Теперь они сидели друг против друга.

— Вы не выполнили задания, — сказал Потапов. — Не смогли найти убийцу Алексея Миронова.

— Я нашел его убийцу, — устало сказал Дронго, — и вы это прекрасно знаете. Раненый Граф назвал мне две фамилии. Тарханова и вторую. О которой вы тоже знаете.

— Это не доказательства. Граф может отказаться от своих слов, если еще выживет. А конкретных доказательств у вас нет.

— Как это нет? — утомленным голосом спросил Дронго. Спорить не хотелось, да и доказывать что-либо было глупо. — Вы ведь профессионал и все понимаете, как я. Мне удалось выйти на цепочку. Тарханов нанял через бандитов профессиональных убийц для ликвидации Алексея Миронова. Сделал он это по заказу того самого человека, чью фамилию еще до моего расследования знали и вдова покойного, и его друзья, и даже вы, генерал ФСБ. Так в чем же дело? Почему вас не устраивают теперь мои доказательства?

— Их не примет ни один суд, — резонно возразил Потапов, — у вас ничего нет. Это не доказательства. И не факты. Просто голые рассуждения, которые к делу не пришьешь. Мы не можем обвинять людей, не имея доказательств их вины.

— Вы не можете обвинять высокопоставленных людей без конкретных фактов, — поправил его Дронго.

— Пусть даже так, — согласился Потапов, — в любом случае вы не довели до конца свое расследование. И теперь я прошу вас прекратить им заниматься.

— Почему?

— Мы передадим его другому специалисту, — уклонился от прямого ответа генерал.

Дронго помолчал. Потом спросил:

— Вам приказали это сказать мне?

— Не говорите ерунды, — нахмурился генерал, — никто мне ничего не приказывал. Просто мы выделили большие деньги, попытались с вашей помощью провести расследование. Но ничего не вышло. Значит, нужно закончить. И точка.

— Как это не вышло? — не успокаивался Дронго. — Вы все знаете, кто заказал убийство Алексея Миронова. Все знаете, кто именно. И все не хотите признавать вину этого человека. Хотите, чтобы всю грязную работу сделал для вас я. Так я был согласен. Я ее сделал. А теперь вы отказываетесь и от моей работы.

— Вы сделали большое дело, — согласился генерал, — но не смогли довести расследование до конца. Поэтому мы решили его закрыть.

— И никого не трогать? — насмешливо спросил Дронго.

— Это уже наше внутреннее дело, — нервно заметил генерал.

— Да, — кивнул Дронго, — конечно. Только ваше внутреннее дело. На столе у Капустина я видел запись о казино «Серебряная салатница». А сегодня из газет я узнал, что вчера ночью там был погром. Вы верите в такие совпадения?

— При чем тут Капустин? Он ушел с центрального канала и работает теперь совсем на другую компанию.

— Вам не стыдно, генерал? — вдруг спросил Дронго. — Вы же живете в этой стране? Как же вы смеете называть себя генералом, как можете смотреть людям в глаза? Неужели не стыдно?

— Перестаньте меня стыдить! — с отчаянием крикнул генерал. — Что вы себя позволяете? Кто вы такой?

— Никто, — сумел выдавить из себя улыбку Дронго, — действительно никто. — Он поднялся со стула. — Прощайте, генерал. Ваше телевидение — это настоящее зеркало вампиров. И когда однажды вы обнаружите, что вампиры совсем близко, не пугайтесь. Вы сами их вскормили на свою голову.

Он вышел из комнаты.

Через три дня все центральные газеты сообщили о загадочной смерти Вениамина Николаевича Тарханова, убитого в подъезде собственного дома.

Эпилог

Он прилетел в свой южный город, когда весна была уже в самом разгаре. Когда он вылетал из Москвы, там еще ходили в плащах и куртках. Когда прилетел к себе, мимо самолета проходили служащие аэропорта в одних рубашках.

В квартире было пыльно, темно и мрачно, как и бывает в квартирах, где нет солнечного света и детских криков. Он не стал ничего убирать, а, бросив свой чемоданчик в прихожей, прошел в столовую и устроился на диване, неподвижно просидев там несколько часов. Там же он и заснул. Вечером позвонил его отец.

— Ты давно приехал? — спросил отец. — Я звонил к тебе и вчера, и позавчера.

— Только сегодня, — устало сказал он.

— Как прошла твоя командировка?

— Нормально.

Он никогда ничего не рассказывал, а отец никогда не спрашивал ни о чем. По молчаливому уговору они не говорили о его командировках. Отец не хотел расспрашивать сына о том, чего тот все равно не должен говорить. А сын не хотел делать отца невольным свидетелем своих страданий и своих тайн.

— Может, ты к нам зайдешь? — спросил отец.

— Обязательно. Вот только приму душ.

Отец помолчал. Потом вдруг сказал:

— Я никогда не говорил с тобой на эту тему. Но твоя мать все время просит меня спросить у тебя. Ты не собираешься жениться? Тебе ведь уже тридцать восемь лет. Или ты хочешь остаться холостяком?

— Не знаю. Я об этом не думал.

— А ты подумай. И все-таки скажи нам свое мнение. Ладно, ты смотрел сегодняшние новости?

— Нет, не смотрел.

— Что-то опять происходит в Белоруссии.

— Да, — сказал он, — может быть.

— Тебе это неинтересно?

— Нет. Я не люблю смотреть телевизор. Меня больше интересуют книги.

— Ну и напрасно, так ты совсем отрываешься от жизни. Нужно всегда смотреть последние новости. Это зеркало нашей жизни.

— Зеркало, — повторил он, — а где вампиры?

— Что? — не понял отец.

— Один мой знакомый говорил, что телевидение — это «зеркало вампиров». Оно показывает все, кроме самих вампиров.

— Неумно, — строго сказал отец.

— Зато точно.

— До свидания, — сухо попрощался отец. — Ты все-таки подумай над моими словами.

— Насчет телевидения? — Он еще мог шутить.

— И насчет твоего зеркала тоже. Может, тебе уже пора обзаводиться собственным вампиром.

Отец положил трубку, а он продолжал лежать на диване, глядя в темный экран невключенного телевизора. Может, это лучшее состояние для зеркала, подумал он. Когда не видно вампиров.

Content

Чингиз Абдуллаев
Зеркало вампиров

Начало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог