Чингиз Абдуллаев

Рай обреченных

Самая жестокая тирания — та, которая выступает под сенью законности и под флагом справедливости.

Шарль Монтескье

Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном.

Октавиан Август Цезарь

Скажи: «Если я заблудился, то заблуждаюсь во вред самому себе, а если я иду прямым путем, то от того, что внушил мне мой Господь…»

Коран, Сура 35, Ангелы 49 (50)

Ибо они народ, потерявший рассудок, и нет в них смысла.

Второзаконие, 32:28

Автор лично побывал в местах, которые описаны в романе.

Персонажи, приведенные в этом повествовании, не всегда совпадают с реальными лицами. Хотя некоторые и очень похожи на существующие прототипы.

Эта история случилось еще в давние времена.

Во времена Империи, которая уже начинала распадаться.

Мужеству обреченных автор посвящает эту книгу.

ГЛАВА 1

Казалось, это место было проклято Богом. В зимние месяцы сюда почти никто не приезжал, шоссейная дорога пролегала довольно далеко, рейсовые автобусы не ходили, а случайные машины лишь иногда отваживались свернуть с основной дороги, чтобы добраться в непогоду до этого маленького поселка с таким смешным и немного странным именем — Умбаки.

В летние месяцы, когда беспощадное солнце выжигало все вокруг и даже чахлый кустарник, питавшийся собственным соком, сберегая столь необходимую для него влагу, сворачивался в круг, пытаясь выжить, сюда добирались лишь редкие посетители, навещавшие некогда родных, близких людей, знакомых еще по прежней жизни.

Но эти случайные свидания были столь тягостны для обеих сторон, что после одного-двух визитов встречи прекращались, и поселок существовал сам по себе, словно отрезанный от всего мира. Во время визитов чужих обитатели поселка обычно прятались где-нибудь, стараясь не попадаться на глаза людям, и без того находящимся в состоянии страха, неуверенности и растерянности от собственной смелости.

Иногда, примерно раз в год, сюда привозили новичков. Это было событием для всех, нетерпеливо ожидавших новых вестей, новых историй, новых знакомств. Особенное оживление царило в случае приезда молодых женщин, которых в поселке было лишь несколько. По несправедливой логике судьбы молодые женщины были самыми редкими гостьями этого странного места.

Оно было странным для одних, таким обжитым для других и очень страшным для многих. Ибо это был единственный на юге страны лепрозорий, в котором жили и умирали больные лепрой. Или иначе говоря — прокаженные, те самые, которых Бог решил пометить, посылая на них подобную проклятую болезнь. Никто не знал, почему и как она зарождается в человеческом организме. Работавшие тут десятилетиями врачи и санитары не боялись ее, словно заговоренные. Она не передавалась никаким путем: ни через одежду больных, ни через общение с ними. Она не передавалась даже в результате случайных контактов, иногда случавшихся между больными и работавшими здесь людьми. Она не передавалась никак. Но не всем.

Из каждых десяти тысяч человек один имел восприимчивость к подобной болезни. И этот один получал весь свой земной ад в полном объеме. Никакие лекарства не помогали, любые врачи были бессильны. Больного сначала лечили: пичкали лекарствами, кололи уколами, возили к специалистам, а затем, когда проказа уже начинала свой губительный путь, уродуя конечности заболевшего, обреченного отвозили в Умбаки. Здоровых здесь никогда не бывало. Пока оставалась хоть какая-то надежда, человек предпочитал бороться. Когда она исчезала, он появлялся в Умбаки.

Поступавшие сюда больные словно сходили с картин Брейгеля или Босха, настолько чудовищными и отталкивающими были образы новых обитателей Умбаки. Болезнь могла поразить любую часть тела. Гниение начиналось с руки или ноги, с головы или плеча. По счастливому совпадению у женщин почти всегда оставались нетронутыми лица, тогда как у мужчин проказа чаще всего начиналась именно сверху.

К началу восьмидесятых в поселке насчитывалось около двухсот больных, восемь врачей, человек тридцать сотрудников больницы, необходимых для поддержания в ней должного порядка, состоящих из санитарок, уборщиц, электриков и водителей. В поселок почти никогда не приезжали комиссии. Даже чиновники из Министерства здравоохранения, обязанные по долгу службы бывать здесь хотя бы раз в квартал, появлялись здесь один раз в несколько лет, стараясь лишь отметиться и тут же уехать.

При этом все живущие в поселке знали, что через несколько километров, за поворотом, там, где проселочная дорога выходила на шоссейную и где находился небольшой источник, машина обязательно остановится. Любой приехавший гость обязательно привозил с собой бутылку спирта, чтобы протереть руки и лицо, еще до того как выедет на дорогу, ведущую в город. Некоторые привозили даже канистру спирта и умудрялись протирать всю машину, опасаясь стать одним из десяти тысяч, кого может коснуться эта непонятная зараза.

Но однажды в Умбаки приехал очень важный гость — секретарь районного комитета партии. По сложившейся традиции в райкомах партии первые секретари были представителями коренной национальности, вторые обычно русскими, а третьи в обязательном порядке женщинами. В этом районе квота была поделена несколько другим образом, и первые секретари всегда были русскими по национальности, занимавшими эту должность тоже в порядке лимита. Вторые секретари были представителями коренной национальности, а третьи всегда подбирались из лучшей половины человечества.

Первым секретарем этого райкома партии был Яков Александрович Тоболин. Его совсем не оскорбляло, что свою должность он занял исключительно в силу отпущенного лимита. Наоборот, он был вполне счастлив и доволен сложившимся положением. Невысокого роста, с довольно заметным брюшком, он обладал мирным и спокойным характером. Район регулярно выполнял план, как положено — на сто один процент, почти все предприятия регулярно отчитывались, доводя своими приписками среднюю цифру плана до положенной. В районе все было спокойно и чинно. Если не считать того странного обстоятельства, что этот район был своеобразной криминальной зоной. В районе располагалось сразу четыре колонии, из которых две были населены особо опасными преступниками, и четыре спецкомендатуры, заключенные которых трудились на соседних каменных карьерах.

И хотя за всем этим хозяйством должны были приглядывать высокие чины из МВД, тем не менее наличие такого количества закрытых учреждений на территории района было само по себе очень неприятно, а инструкторы райкомов должны были еще и регулярно бывать в колониях, где существовали свои партийные и комсомольские организации, созданные из офицеров и других сотрудников.

Вторым секретарем районного комитета партии был Гусейн Фархадович Малиев, бывший боксер и бывший организатор комсомольских студенческих отрядов. Выпускник физкультурного института, он по неведомой разнарядке попал в эту глушь на должность второго секретаря, курировавшего промышленность, и работал здесь, явно пренебрегая своими обязанностями. По строгой номенклатурной сетке в случае смены Тоболина на его место обязательно должен был быть подобран функционер с русской фамилией. Зная эти правила игры, второй секретарь и придумывал всяческие способы, чтобы покинуть этот неперспективный район и перебраться в Центр.

Третьим секретарем была также выдвинутая от комсомола и попавшая на должность благодаря строгой разнарядке Кусаева, славившаяся своим образцово-показательным отношением к делу. Работавшая до этого в общем отделе горкома комсомола, она была брошена на пропаганду и, соответственно, занималась вопросами политпросвета и пропаганды. В колонии доставлялись плакаты с наглядной агитацией о всепобеждающей силе ленинизма, на каменных карьерах проводились беседы о последних Пленумах ЦК КПСС, так много значивших для работавших там заключенных. Именно ей и было поручено проведение партийного собрания в лепрозории, где было сразу четыре коммуниста — главный врач, один из больных, водитель и санитарка. Причем последняя была принята в партию недавно, так как подходила по разнарядке, отпущенной сверху.

О том, чтобы отказаться, не могло быть и речи. Партийные функционеры обязаны были выполнять все поручения вышестоящих руководителей, и секретарю райкома пришлось согласиться на эту невероятную поезду в Умбаки. Правда, Кусаева поехала не одна, а в сопровождении машины ГАИ. При этом сопровождал ее еще и инструктор со странным именем Платон, который удостоился чести быть допущенным в один автомобиль с секретарем районного комитета партии.

Приехав в поселок, секретарь райкома заперла все двери автомобиля и не выходила из машины, поручив проведение собрания инструктору. Платон был журналистом по образованию, тихим, спокойным, интеллигентным человеком, попавшим в райком партии случайно, из-за своего умения писать статьи вместо руководителей и доклады к торжественным заседаниям. Отчетно-выборное собрание он и вел, стараясь, в свою очередь, ни к чему не притрагиваться.

Главный врач, пожилой человек лет шестидесяти, понимал состояние гостей. Все его уговоры не подействовали. Секретарь райкома не пожелала выходить из автомобиля, а Платон, быстро проведя собрание, состоящее из короткого отчета неосвобожденного секретаря партийной организации — водителя лепрозория — и его последующих безальтернативных выборов, покинул кабинет главного врача, даже не пожав на прощание никому руки. По предложению секретаря райкома он сел в машину ГАИ, и они покинули поселок. Доехав до источника, обе машины остановились, и процедура спиртовой очистки была соблюдена полностью. При этом, по просьбе секретаря райкома, ей почистили и всю машину. Сотрудники милиции старались вовсю. Они знали строгий нрав третьего секретаря.

Так вот и проходила жизнь в этом странном поселке Умбаки, в этом единственном лепрозории на юге страны. Пока здесь не произошло убийство.

ГЛАВА 2

Сообщение принял дежурный по райотделу. Он даже переспросил название поселка, убежденный, что звонивший ошибается, никакого убийства на их территории не может быть. Но звонивший упрямо подтвердил, что найден труп убитого мужчины. Дежурный понял, что придется регистрировать это преступление. Если убитого нашли бы где-нибудь на границе района или на трассе, его вполне можно было несколько сместить в сторону, в чужой район. Такие вещи иногда практиковались, и дежурные не спешили регистрировать трупы, зная, что вытянутый в узкую кишку район представляет массу возможностей для подобного улучшения статистики.

Это был поистине удивительный район. В райкоме партии работали сотрудники с очень неподобающими для подобного учреждения именами — Платон и Везир. Одно время начальником милиции там был офицер с редким именем Чапай. Именно так его и звали — Чапай. В местном КГБ работал свой Гамлет. А имя председателя исполкома Атакиши можно было перевести как «Папа мужчин». Это был удивительный район, существовавший по своим собственным законам. В нем было множество колоний и спецкомендатур. В нем был лепрозорий, единственный на всем Кавказе. В нем был поселок Гобустан, где имелись наскальные изображения древних племен, когда-то населявших эту землю. В нем был даже камень Александра Македонского, который проходил со своей победоносной армией по этим местам, когда покорял Персию, и, по преданиям, присел на этот камень. В этом районе было особое место, куда привозили трупы казненных и расстрелянных в столице людей. Это было высоко в горах, и тела хоронили там тайно и спешно, чтобы о них не узнали другие. В этом районе дружно жили представители всех народов — русские, азербайджанцы, армяне, грузины, евреи, лезгины, татары, даже греки, неведомо как появившиеся тут, молокане, поляки, чеченцы, ингуши, словом, это был маленький осколок большого зеркала, именуемого Империей.

С начальника райотдела строго спрашивали за увеличивающуюся преступность, и нужно было делать все, чтобы не портить средние показатели. На этот раз убийство в Умбаки полностью исключало такую возможность. Поселок был расположен в самом центре района, вернее, в том месте, где он никак не соприкасался ни с трассой, ни с другими районами. А, значит, перекинуть труп на чужую территорию не было никакой возможности. Дежурный записал сообщение неизвестного мужчины о найденном трупе и пошел докладывать о случившемся начальнику райотдела.

Подполковник был не в духе. Только вчера вечером на него накричал секретарь райкома. Обычно тихий, смирный секретарь на этот раз не сдержался. В столице уже давно шли митинги и демонстрации, теперь грозившие перекинуться и в их отдаленный район. Раньше все смутьяны, желающие покричать, обычно уезжали в город. Сейчас многие из них предпочитали выступать перед районным базаром, а это уже начинало беспокоить местные власти.

Одновременно с начальником милиции досталось за либерализм и мягкотелость и другим руководителям так называемых правоохранительных органов — прокурору, начальнику местного отделения КГБ, даже старшему судье. Теперь, получив сообщение о найденном трупе, подполковник буквально взорвался. Умбаки был самым спокойным поселком в их районе. Там полвека ничего не случалось. Самое обидное, что это случилось в самом конце полугодия, перед подведением итогов. Он приказал немедленно отправить в поселок оперативную группу. И вызвал майора Шаболдаева.

Майор был полным, часто потеющим человеком с большим, выпирающим из брюк животом. Густые черные брови, жесткие курчавые волосы, уже начинающие расплываться черты лица, привычная усталость и всегда мятая форма были его визитной карточкой. Вместе с тем это был неплохой специалист, хорошо знавший район и его жителей, умевший понять психологию местного населения.

— Шаболдаев! — грозно начал подполковник, когда майор осторожно вошел в его кабинет. — Как там у нас по последнему делу об этих квартирных кражах?

— Пока ищем, товарищ начальник, — доложил майор, все еще стоя у дверей.

— Ты садись, — пригласил его шеф, — проходи и садись.

Майор понял, что предстоит серьезный разговор. Подполковник был строгим и не любил панибратства. Обычно подчиненные офицеры не очень задерживались в его кабинете.

— Наши показатели знаешь? — строго спросил хозяин кабинета.

— Знаю, — Шаболдаев на всякий случай вздохнул. Он не понимал, о каких показателях спрашивает начальник, но не мог в этом признаться!

— На третьем месте идем, — поднял палец подполковник, — пока на третьем. И должны там остаться. По всем показателям у нас должен быть лучший район.

— Да, конечно, — сразу согласился майор.

— Новый министр пришел. Он захочет везде своих людей поставить. Понимаешь меня? И Тоболин нами недоволен. Если меня отсюда уберут, то и ты вылетишь сразу. Все знают, что я тебе покровительствую.

Шаболдаев молча слушал. Видимо, действительно случилось нечто очень неприятное.

— В Умбаки нашли труп мужчины. Неопознанный труп. Звонили из больницы. Там есть… лечебница… ну, как это называют…

— Лепрозорий… — осторожно подсказал майор.

— Да, лепрозорий. У них там единственный телефон в поселке. Звонили оттуда и говорили, что нашли труп. Ты сейчас поезжай и все там посмотри. Если неопознанный труп, то человек мог прийти в поселок со стороны трассы. Значит, не наш убитый. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, — на всякий случай сказал Шаболдаев, но подполковник почувствовал, что его подчиненный ничего не понимает.

— Через неделю будут подводить итоги полугодия, — зло стукнул он кулаком по столу, — а у нас на шее будет висеть этот случай. Если, конечно, там действительно было убийство. Дежурный, кретин, ничего не понял. Говорит, что позвонили и сказали, что убит какой-то мужчина. Поезжай и посмотри. Может, он не убит. Просто упал и умер.

— Замерз, — кивнул Шаболдаев.

— В июне месяце, — разозлился подполковник, — с ума сошел. Там температура меньше сорока не опускается.

— Если пришел со стороны гор, то мог там окоченеть, — осторожно возразил Шаболдаев, чтобы не нервировать начальство. — Вы же знаете, как ночью бывает холодно в горах.

— В общем, посмотри все на месте. Если просто умер, тоже неплохо. Составь протокол, что найден неопознанный труп мужчины без признаков насильственной смерти. В общем, оформи все как надо. Ты меня понял?

— Конечно, — поднялся Шаболдаев.

— Надеюсь, обойдешься без судмедэксперта и фотографа. Все сам оформишь, — подполковник махнул рукой на прощание. — А если понадобится, привези сюда, здесь сфотографируем.

Это было неслыханным нарушением существующего процессуального права, но это была жизнь, далекая вообще от всех норм обычного права. Выпускники юридических факультетов часто обнаруживали на практике, что все рассказанное им в аудиториях всего лишь теория, тогда как на практике случалось совсем другое, часто даже противоположное тому, чему их учили в вузах.

Через десять минут они уже ехали в милицейском газике по направлению к поселку. Только в автомобиле Шаболдаев вспомнил, куда именно они едут. И приказал сержанту остановиться у первого киоска, где продавали водку. Антиалкогольная кампания с треском провалилась, и водка снова начала появляться в магазинах и киосках района.

— Иди возьми для нас бутылку водки, — велел Шаболдаев лейтенанту Касымову, сидевшему на заднем сиденье.

Тот, послушно кивнув головой, вылез из автомобиля. И через минуту уже вернулся.

— Он денег хочет. Говорит, без денег не даст.

— Каких денег? — разозлился майор. — Скажи, Шаболдаев здесь. Я ему башку отверну и киоск закрою. Пусть две бутылки даст.

Лейтенант снова отошел от машины.

На этот раз он вернулся не один, а в сопровождении толстомордого хозяина киоска.

— Прости, дорогой, — услужливо улыбался он Шаболдаеву, — не знал, что ты сам приехал. Я думал, это опять офицеры из спецкомендатуры. Вечно у меня водку клянчат. Извини, дорогой.

— Наглый ты стал, Гасан, — строго заметил Шаболдаев, — уже ни с кем не считаешься. Водку принес?

— Да, две бутылки. «Столичная», самая чистая. Я и конфеты вам принес, вдруг понадобятся, — он подал кулечек с конфетами.

— Знаю я твою чистую. На складе сами закрываете, — махнул рукой майор, пока лейтенант влезал в машину. — Ладно, поехали.

Когда машина отъехала, хозяин киоска презрительно сплюнул на землю, провожая удалявшийся автомобиль неслышным ругательством. Это была своеобразная форма рэкета. Обычная форма вымогательства административных работников, применительно к местным условиям.

В республиках Закавказья и в Средней Азии почти не сталкивались с таким понятием, как рэкет. Его придумали итальянские мафиозные кланы или американские бандиты в тех странах, где полиция и правоохранительные органы еще имели некоторое представление о чести и собственном долге. В южных республиках бывшей империи такого не было никогда. В некоторых республиках административная система была абсолютно коррумпирована. То есть, в данном случае, не просто на девяносто или девяносто пять процентов, а почти абсолютно, когда из тысячи работников прокуратуры, суда и милиции нельзя было найти ни одного (!) честного человека. Или найти одного ненормального, не составлявшего в итоге и одну десятую процента. Брали и давали все без исключения. И конечно, в таких условиях рэкетиров просто никто не боялся. Давать деньги нужно было всем — секретарю райкома, председателю исполкома, прокурору, начальнику милиции, старшему судье, руководителю местной службы КГБ.

Это был официальный, узаконенный рэкет административных органов. Об этом знали все без исключения, и каждый принимал эти правила игры. В таких условиях появившимся рэкетирам просто не дали бы ни копейки. Им не разрешили бы зарабатывать на своей «территории» те же прокуроры, офицеры милиции и КГБ, секретари райкомов и председатели исполкомов. Понятия рэкета во многих местах Кавказа просто не существовало. Его вполне заменяла почти официальная выплата руководителям района и сотрудникам административных органов.

Вся система правоохранительных органов при коммунистическом правлении была поражена коррупцией. Она была даже не больна коррупцией. Она просто не смогла бы без нее существовать, развалившись без составляющего его начала. При этом система лицемерно выплачивала работникам административных органов очень большую зарплату, особенно в последние годы перед распадом, словно пытаясь задобрить этим своих собственных чиновников.

Однако пик лицемерия пришелся на будущие годы, когда республики провозгласили себя суверенными и независимыми. Бояться чиновников из Москвы уже не следовало. Взятки стали не просто нормой. Они стали зарплатой руководителей административных органов. Вымогательство стало нормой поведения, а регулярные платежи — обычным явлением. После обретения независимости в Грузии зарплата прокуроров, судей и офицеров Министерства внутренних дел составляла — два-три, иногда пять-шесть долларов. После обретения независимости подобная зарплата этой же категории лиц в Азербайджане составляла двадцать — двадцать пять долларов в месяц. При этом многие из получающих подобную зарплату любили отдыхать за рубежом и одеваться гораздо лучше своих французских или американских коллег.

Шаболдаев знал правила игры и никогда не посмел бы взять деньги у руководителей райсмешторга или отдела общественного питания. Те платили напрямую начальнику милиции и прокурору. Был еще и невообразимо богатый начальник отдела рабочего снабжения, который платил министрам и чиновникам в центре, а иногда и приезжал лично с большим портфелем к самому Якову Александровичу Тоболину. В районе все знали, в какие именно дни начальник ОРСа делает эти выплаты Тоболину, и считали это обычным порядком вещей.

Но и те, с кого брали деньги, тоже знали правила игры. Хозяин киоска, обязанный платить Шаболдаеву натурой и деньгами, не имел права лично давать деньги прокурору или секретарю райкома. Да у него никто бы их и не принял. Вместе с тем он не обязан был платить и другим офицерам милиции из спецкомендатур и колоний, у которых были свои постоянные источники доходов. Эти офицеры хорошо наживались на заключенных и не имели права обирать местное население. В свою очередь, и местное руководство района не вмешивалось в деятельность расположенных на ее территории колоний и спецкомендатур, понимая, что руководство этих подразделений обязано обеспечивать бесперебойное поступление денег в свое Управление и свое Министерство.

Когда машина уже подъезжала к Умбаки, Шаболдаев достал с заднего сиденья водку и, открыв бутылку, сделал несколько глотков. Поморщился и, развернув одну конфету, стал яростно ее жевать. Протянул бутылку лейтенанту.

— Выпей. Это для дезинфекции нужно. Там все прокаженные будут.

Лейтенант послушно сделал несколько глотков. Но не стал закусывать конфетой, лишь с шумом втянул в себя воздух.

— А ты не выходи из машины, — строго приказал сидевшему за рулем сержанту майор Шаболдаев, — и смотри, чтобы никто не трогал автомобиль. Никто чтобы к нему не прикасался.

Машина въехала в поселок. Как обычно, было тихо и спокойно. Шаболдаев однажды приезжал сюда три года назад, во время выборов, когда местные жители и больные должны были проголосовать. В советские времена явка голосующих должна была быть почти абсолютной. И потому урну привезли в Умбаки, все осторожно опустили бюллетени в урну, и ее снова увезли из поселка. Впрочем, на Востоке существуют свои традиции. И быть избранным против воли местного падишаха нельзя ни в коммунистические времена, ни в демократические.

У административного здания больницы машина остановилась. Лейтенант, никогда ранее сюда не приезжавший, невольно вздрогнул, увидев проходившего мимо человека с перевязанным лицом. Видны были только глаза, наблюдавшие за приехавшими. Шаболдаев вылез из машины, оглядываясь вокруг. Он не сомневался, что сейчас десятки пар любопытных глаз наблюдают за ними отовсюду. Но больные проказой были лишены главного человеческого качества — уверенности в себе. И потому не рисковали появляться перед внезапно приехавшими в поселок незнакомцами.

Дверь открылась, и лейтенант снова вздрогнул.

Но на этот раз это был главный врач лепрозория, краснощекий, пышуший здоровьем человек. Он подошел к приехавшим и, предусмотрительно не протягивая руки, представился:

— Доктор Лаидов.

За ним вышла высокая худощавая женщина в белом халате. Она строго смотрела на приехавших, не скрывая своего недовольства. Посетителей тут явно не любили.

— Мой заместитель — старшая медсестра Бармина, — показал на женщину главный врач. — Она и нашла сегодня утром труп.

— Майор Шаболдаев, из райотдела милиции, — представился приехавший. — Я у вас был, доктор, во время выборов.

— Да, я вас помню, — кивнул врач, — может, зайдемте ко мне? — предложил он, наверняка зная, что услышит отказ.

— Нет, — отклонил его любезное предложение майор, — пойдем посмотрим ваш труп. Почему вы решили, что его убили?

— Вы сейчас все сами увидите, — сказал главный врач, приглашая идти за ним.

Но сначала майор пропустил Бармину, а уже затем вместе с лейтенантом пошел за врачами, предусмотрительно не подходя к ним слишком близко.

Они направились в сторону небольшого фруктового сада, расположенного сразу за соседним домом. Майор обратил внимание на расположенный справа от дома колодец.

— Он еще работает? — спросил, показывая в ту сторону.

— Да, — кивнул главный врач, — мы уже пришли. Я распорядился накрыть его брезентом, чтобы не пугать больных.

Он прошел к одному из ближайших деревьев и, наклонившись, стащил брезент.

Майор подошел ближе. Посмотрел на лежавшее тело. Наклонился над ним. Сел на корточки. Достал из кармана носовой платок, вытер лоб.

Труп лежал здесь, очевидно, уже давно. Кровь на рубашке была спекшаяся, буро-коричневого цвета. «Неужели его и убили прямо здесь», — с отвращением подумал майор.

Потом поднял голову и, глядя на застывших врачей, строго спросил:

— Вы его не знаете?

— Нет, — убежденно ответил Лаидов, — первый раз видим. Он не наш, это совершенно точно. Чужой. Своих я всех знаю.

Шаболдаев посмотрел еще раз и, вздохнув, поднялся. Настроение у него резко испортилось. Перед ним лежал мертвый человек с размозженной головой. Не нужно было даже его переворачивать, чтобы понять, как именно погиб неизвестный. И рядом не было ничего такого, откуда он мог свалиться. Не с фруктового же дерева упал этот тип.

Майор еще раз посмотрел на лежавший перед ним труп. Нижняя часть тела все еще была прикрыта брезентом. Сравнительно молодой мужчина с признаками явной насильственной смерти, не заметить которую было просто невозможно.

— Может, мы все-таки вызовем экспертов? — нерешительно спросил лейтенант Касымов, тоже понявший, что произошло.

Одно дело протокол трупа неизвестного бомжа, умершего от болезней или голода своей смертью. Совсем другое — насильственное убийство. Оно будет потом висеть на райотделе, и если они не вызовут экспертов, все неудачи по расследованию этого убийства припишут им. Шаболдаев сознавал, что лейтенант прав.

— Позвони в райотдел, — негромко разрешил он, — пусть пришлют всю группу целиком. Как полагается. Экспертов, фотографа… И сообщи прокурору. Это наверняка убийство, значит, расследование должны вести следователи прокуратуры.

«А подполковник оторвет мне голову», — с ужасом подумал он, снова наклоняясь над убитым…

ГЛАВА 3

Ингу привезли сюда три месяца назад. О своей болезни она знала вот уже два года. Два года бестолковых поисков чуда, хождений по знахаркам и ворожеям, мучительные уколы, поездки в Москву и в Киев, различные процедуры, иногда довольно болезненные, посещение всех возможных святых мест, и как итог — направление в лепрозорий. Болезнь начала прогрессировать, и стало ясно, что с этим уже ничего нельзя сделать.

Собственно, она с самого начала понимала, что все напрасно. Непонятная рана, образовавшаяся на левой руке, с самого начала поразила резким, специфически неприятным запахом. Поначалу многие врачи полагали, что это обычный ожог, и ее лечили по проверенным методам от ожога, накладывая на рану различные мази и повязки. Но вскоре стало ясно, что ожог не поддается традиционному излечению. Тогда решили, что это нарушение обмена веществ.

Она глотала какие-то пилюли, мужественно переносила все уколы. А рана на руке продолжала расширяться, и уже даже мать, отказывающаяся до последнего момента верить в самое страшное, поняла, что с дочерью происходит неладное. Но только тогда, когда болезнь захватила всю руку и пальцы превратились в бесполезные, непослушные, гниющие отростки, не повинующиеся командам мозга, ей наконец поставили диагноз — проказа.

Родители долго отказывались поверить в этот страшный приговор. Отец курил на балконе, почти не появляясь в комнате, где билась в истерике мать. Испуганная младшая сестренка замерла в углу. А Инга, внешне безучастная ко всему происходившему, сидела за столом и шепотом, для себя, повторяла вынесенный ей приговор. Она никогда даже не слышала о такой болезни. Никогда не подозревала, что подобная зараза существует в конце двадцатого века.

Потом были долгие, мучительные анализы. К этому времени пальцы разбухли, превратившись в единую лопатообразную ладонь, с характерными поражениями сосудов. Врачи долго пытались определить — откуда могла появиться болезнь у молодой девушки, каким образом сработал тот самый фактор «одного из десяти тысяч». Подозревали даже половые контакты, но Инга была девушкой, и все домыслы на этот счет были сразу отвергнуты. Лишь позже, уже получив направление в лепрозорий, Инга узнала, что даже таким путем невозможно заразиться и у нее сработал какой-то неведомый генетический механизм, заложенный задолго до ее рождения.

Два долгих года мучительной веры в Чудо ни к чему не привели. К этому времени она уже давно носила черную перчатку и длинные мужские рубашки, позволявшие скрывать столь очевидную степень поражения ее тела. Еще зимой, когда на правой руке тоже появлялась темная перчатка, на нее засматривались молодые мужчины, и она слышала за спиной комплименты. Но левая перчатка постоянно напоминала о болезни, словно наложенное проклятье, из-за которого она не смела даже обернуться на взгляды или реплики молодых людей. Из института, в котором она училась, пришлось уйти, когда уже стали обращать внимание на ее руку.

Только три месяца тому назад, когда левая рука была полностью парализована и приросшая перчатка уже заменяла полусгнившую кожу, Инга впервые сказала родителям о лепрозории. Она стала случайным свидетелем разговора родителей. Мать жаловалась, что новые лекарства опять не помогают, нужно покупать шведские ампулы. А отец, постаревший и сильно сдавший за эти два года, тихим голосом предложил продать свой автомобиль, чтобы получить нужные деньги. Именно тогда, впервые в жизни, Инга ясно осознала, как трудно было ее родителям. Она вспоминала их поездки, дорогие лекарства, потраченные на разного рода шарлатанов большие суммы денег и ужаснулась. Родители с трудом выдерживали такой ритм жизни, забыв обо всем, лишь бы спасти дочь.

Только тогда она вспомнила о случившейся в Киеве пропаже золотого кольца у матери. Только теперь она осознала, что кольцо не пропало, а было продано. Мать тогда спокойно сообщила о пропаже, а Инга даже не могла представить, куда могло деться кольцо. Ей казалось, что мать сознательно не ищет кольцо, чтобы не обидеть свою сестру, у которой они оставались в Киеве. На самом деле мать продала кольцо, чтобы они с дочерью могли остаться еще на две недели и пройти дополнительный курс лечения. И только теперь она осознала, как тяжко было ее родителям, на плечи которых обрушилась такая беда. И тогда она впервые сама заговорила о лепрозории.

Мать, услышав об этом впервые, проплакала всю ночь. На следующий день она уже более спокойно отнеслась к предложению. Может, сработало и то обстоятельство, что младшая сестра, поступившая в институт, начала встречаться с молодым человеком, которого собиралась познакомить со своей семьей. Рассказывать будущему жениху о случившемся в семье было невозможно.

Через неделю отец попал в больницу с тяжелым сердечным приступом. Сказалось напряжение последних лет. Матери пришлось разрываться между мужем и дочерью. Отцу было плохо, от него скрывали, куда должна переехать его старшая дочь, его любимица, которую он почти боготворил, а после случившейся с ней трагедии, казалось, жил только ради нее.

Всякие разговоры о лепрозории в его присутствии были не просто невозможны, а кощунственны.

Очевидно, есть нечто магическое в любой любви, как символическая связь земли и солнца, воды и огня, родителей и детей. Существует любовь двух молодых сердец, любовь телесная, обретающая через физическое единение высшее духовное наслаждение. Существует любовь Женщины к Мужчине, и Мужчины к Женщине, воспетая поэтами и художниками. Подняться до настоящей любви может чаще Женщина, ибо ей дана способность чувствовать куда сильнее, чем мужчинам. А многие ли мужчины решились бы на муки родов, чтобы сотворить любимого по образу и подобию своему. Лишь единицам среди Мужчин удается испытать в жизни настоящую любовь, когда чувство к Женщине становится всепоглощающим и мучительно сладостным.

Но даже эта любовь, даже самая возвышенная и самая прекрасная любовь на свете — это встреча двух людей, обретающих в единении свое счастье и наслаждающихся друг другом. В ней есть величие, но одновременно присутствуют и сугубо земные, физические радости. Когда чем больше отдаешь, тем больше получаешь. А чем больше получаешь, тем больше способен отдавать. Но даже в зачатии человека, даже в этом прекрасном акте продолжения рода человеческого есть одновременно и другая сторона — плотская, физическая, греховная. Иначе почему Бог выгнал Адама и Еву из Рая, не дав им отпущения грехов. И познавший грех уже не мог оставаться в обители Рая.

Однако существует и другая форма любви — самой совершенной и абсолютной. Достойной Рая и Ада одновременно. Когда ты ничего не просишь взамен, ничего не рассчитываешь получить и, как правило, не получаешь. Когда ты имеешь своего Бога на земле. Которому ты поклоняешься как Богу и любишь как Бога. И если Авраам мог отвести сына своего на заклание, подтвердив свою любовь к Богу, то Сара, жена его, никогда бы не смогла сделать ничего подобного. Ибо сын для нее был выше Бога. И ради него она способна была отказаться от своего Бога.

Любовь отца к дочери и матери к сыну — это нечто невероятное, невообразимо страшное и одновременно величественно-прекрасное. Только отец способен испытать подлинные чувства к своей дочери, для которого она становится символом Женщины, сочетая в себе лучшие качества всех его женщин — матери, жены, сестры. Только мать способна испытать чудовищную по своей эгоцентричности любовь к сыну, словно испытывая потрясение девы Марии, впервые осознавшей, что ее сын и есть Бог. И это потрясение испытывает почти каждая мать, обнаруживая внезапно в этом маленьком теле мужскую плоть, словно обретая вдруг своего Бога.

Это не просто взаимное чувство единения. И не просто наслаждение живущим рядом с тобой существом, твоим порождением и твоей надеждой. Это и есть то, что называется высшей формой любви. Отдать себя без остатка другому человеку, жить ради него. Жить его интересами, его заботами, осознавая, что никогда не получишь благодарности, даже подобной силы ответного чувства.

Несчастье, случившееся с Ингой, наложило сильный отпечаток на ее отца. В молодости он работал в Индии горным инженером, и некоторые врачи утверждали, что проказа могла быть занесена оттуда, из этой страны. И хотя все анализы отца, добровольно подвергнувшего себя этим мучительным процедурам, заканчивались получением отрицательного результата, тем не менее в душе он считал себя главным виновником трагедии, случившейся с дочерью.

В больнице отец лежал неподвижно на кровати, ни с кем не разговаривая, не замечая суетившихся вокруг него врачей, безучастный уже ко всему случившемуся. Может, он чувствовал покорную готовность своей жены пойти на компромисс, отправив его любимицу, его старшую дочь в лепрозорий. В то место, откуда никто и никогда не возвращался. В реальный земной ад, созданный по неведомым ему космическим законам совсем рядом с их городом.

А может, у него просто кончился запас физических сил, и он вдруг ясно представил, что больше не сможет зарабатывать необходимую для лечения дочери сумму денег. Или еще хуже — он вдруг осознал, что развивающаяся болезнь уже никогда не покинет тело его дочери. И тогда он решил умереть. Он и умер, ровно через тридцать три дня после того, как попал в больницу. И последними его словами было имя любимой дочери, с которой так несправедливо обошлась судьба.

Похороны были многолюдными. Отца знали и любили в городе многие. В их городе полагалось отмечать четверги. Это был обязательный ритуал для мусульман, но живущие в городе евреи, русские, армяне, грузины, немцы, поляки — представители различных конфессий и вер — строго придерживались этого своеобразного ритуала, словно позволявшего всем объединиться в едином порыве перед постигшим семью большим горем.

В такие четверги Инга старалась не появляться на людях, сидела в своей комнате. Она не плакала. Собственное горе уже давно ожесточило душу до пределов возможного. Она стала вспыльчивой и нервной. Теперь, запираясь по четвергам в своей комнате, она рассматривала старые фотографии своего отца. Еще молодого и красивого. Еще ничего не подозревающего. Она обратила внимание, что на всех фотографиях рядом с ней он держал ее за руку, словно боялся, что даже неведомый фотограф посмеет отбить у него дочь, которую он так нежно любил.

Сорок дней, которые по традиции отмечались поездкой на кладбище и поминовением усопшего, пролетели как единый миг. Нужно было учиться жить заново, без отца. Это оказалось труднее, чем они себе представляли. Намного труднее. Лекарства дорожали с каждым днем, а на пенсию матери, ушедшей с работы два года назад из-за Инги, их почти невозможно было покупать.

Начали возникать проблемы и с младшей сестрой. Она собиралась замуж, а по строгим обычаям восточного города мать невесты обязана была обеспечить ее хорошим приданым — обязательной посудой, постельными принадлежностями, по возможности, даже хорошей мебелью. Мать ни разу не пожаловалась, словно боясь потревожить тень отца. Но когда из дома стали исчезать вещи, Инга поняла, что решение нужно принимать ей самой.

И тогда она опять заговорила о лепрозории. И снова мать не стала ее слушать. Через неделю Инга попыталась возобновить разговор, но мать отказалась говорить на эту тему. Через месяц младшая сестра сообщила, что к ним должны прийти родители жениха, который сделал ей предложение. И тогда Инга снова подняла вопрос о лепрозории. И встретила в этот раз понимание несчастной матери, вдруг четко осознавшей, что старшую дочь она уже не спасет, но это может отразиться и на младшей. Женщины иногда бывают и расчетливыми, когда речь идет об их собственных детях. К этому времени из-за постоянного нервного напряжения, вызванного болезнью дочери и смертью мужа, мать превратилась в издерганную истеричку со сломанными нервами.

Так Инга оказалась в Умбаки, куда попадали только обреченные, только те, у кого уже не было ни единого шанса отсюда выбраться. Вокруг не было заборов или специальных ограждений. Не было постов охраны, не было никаких внешних ограничений. Но закрытая дверь была в душе каждого из приехавших сюда. А приросшая к левой кисти черная перчатка была своеобразной меткой, навсегда исключившей Ингу из той, прежней жизни.

В больницу ее привез дядя Володя, старший брат матери. Он был офицером, бывшим военным летчиком, и мать доверила ему эту тяжкую миссию. Она просто побоялась, что в последний момент сорвется и не позволит своей старшей дочери остаться в этом чудовищном месте. Она просто испугалась, понимая, что дальше так продолжаться не может, и не решаясь в этом признаться даже самой себе.

День своего прибытия в Умбаки Инга запомнила надолго. Это был по-своему самый знаменательный день в ее жизни. Это был день, ставший Рубежом. Словно дядя выполнил роль Харона, перевозчика мертвых душ, перевозя ее через реку Забвения. На той стороне осталась вся ее жизнь, которая, за исключением последних двух лет, была столь приятной и счастливой. На той стороне остались близкие, знакомые, родные, мать, сестра, умерший отец. На прежней стороне остались подруги, переставшие к ней заходить после того, как слух о ее страшной болезни распространился по институту. На этой стороне отныне был Лепрозорий, место, где она должна была обитать, приговоренная к пожизненному наказанию. И она знала, что здесь она проведет всю свою оставшуюся жизнь. Может, поэтому она так запомнила этот день приезда.

ГЛАВА 4

На этот раз приехало сразу два автомобиля. Один из прокуратуры, со следователем и старшим помощником прокурора. Другой из райотдела, в котором прибыли срочно вызванный из города судмедэксперт, инспектор уголовного розыска, фотограф и местный участковый Гуламов, на территории которого и случилось происшествие.

Приехавшие сюда были очень недовольны этим вызовом. Они знали, что находится в Умбаки, и потому держались с большой опаской, стараясь ни к чему не прикасаться. Даже стоящий несколько в стороне с дымящейся сигаретой в зубах главврач наводил на них ужас. Им, конечно, было известно, что болезнь не передается воздушно-капельным путем. Но они также знали, что один из десяти тысяч может заразиться именно таким путем. И каждый боялся быть именно таким «десятитысячником».

Судмедэксперт, много раз осматривавший трупы, и то поморщился, когда, надев перчатки, перевернул убитого на живот. Уже никаких сомнений не было. Вся задняя часть головы убитого была разбита, словно его ударили чем-то тяжелым. Главный врач и старшая медсестра Бармина безучастно следили за действиями приехавших, не пытаясь им помочь. Они знали, как боятся люди любого, даже случайного прикосновения кого-либо из обитателей Умбаки. Неважно, был ли это больной, житель поселка или врач.

Пока сотрудники прокуратуры и судмедэксперт осматривали тело погибшего, Шаболдаев подозвал к себе участкового.

— Знаешь его? — шепотом спросил он Гуламова.

— Нет, — так же шепотом ответил участковый, — я вообще стараюсь бывать здесь пореже. Нужно узнать у главного врача. Может, кто-то из больных. Но не местный, это точно.

— Я уже спрашивал, — нетерпеливо перебил его майор, — он его тоже не знает. Говорит — первый раз в жизни видит.

— Тогда точно не местный, — кивнул участковый, — у нас таких нет.

— Может, он с гор пришел? — спросил Шаболдаев. — Или с трассы сюда явился. Тогда где его машина? Он же не пешком сюда пришел. Как он здесь мог оказаться?

— Не знаю, товарищ майор. Я сам удивляюсь. Сюда обычно никто не приходит. Боятся все. Даже автобусы стараются на трассе не останавливаться рядом с источником. Два раза случаи были — кто-то из больных в город ездил. Вот с тех пор и боятся останавливать здесь машины. Объезжают наш источник. А от него сколько идти нужно! Нет, он пешком сюда прийти не мог.

— Может, с карьера ушел? — спросил майор.

На каменных карьерах в поселках, разбросанных по всему району, работали обычно заключенные из колоний и спецкомендатур.

— От карьеров сюда километров двадцать — двадцать пять, — изумился участковый. — Если сбежать хотел, зачем в горы шел? Мог спокойно выйти на трассу и сесть в первую попавшуюся машину. Сюда можно было дойти только через горный хребет. А там ходить опасно: военные полигон устроили, иногда стреляют.

— Тогда откуда он здесь появился? С самолета, что ли, выпал? — зло пошутил Шаболдаев, возвращаясь к сотрудникам прокуратуры.

При убитом никаких документов не обнаружено. Эксперт и следователь тщательно проверили все карманы, но там было пусто.

— Может, его просто ограбили? — нерешительно предположил старший помощник прокуратуры. Ему было уже много лет, далеко за пятьдесят. И в этот район он был направлен с понижением. Имея звание советника юстиции, он раньше работал прокурором района и теперь, чтобы занять прежнюю должность районного прокурора, он должен был снова уплатить нужную сумму в прокуратуре республики и в административном отделе ЦК. Он был особенно недоволен тем, что его послали сюда. Прокурор, годящийся по возрасту ему почти в сыновья, решил, что должен поехать кто-то из руководства районной прокуратуры. Все-таки убийства случались не каждый день.

Сам прокурор Ришинов не решился на этот визит в Умбаки. Заместитель прокурора был сыном уважаемого человека, крупного правительственного чиновника и занимал эту должность благодаря своим высокопоставленным родственникам. Посылать его в лепрозорий было нельзя. И тогда прокурор решил, что поедет старший помощник. Может, в душе он даже надеялся, что старший помощник окажется одним из десяти тысяч, и опасный конкурент на кресло районного прокурора будет устранен. Ведь в управлении кадров прокуратуры республики и в административном отделе ЦК всё решали не личные качества прокуроров и не их деловые возможности. Всё решали знакомые, близкие друзья и крупная сумма денег, заплаченная в нужный момент нужному человеку.

Некоторые, правда, умудрялись занимать большие должности и без денег. Для этого нужно было принадлежать к какому-нибудь крупному земляческому клану, быть выходцем из определенного района или местности. В таких случаях земляки поощряли продвижение своего человека, рассчитывая на его помощь в будущем. Земляческая система феодальных кланов особенно уродливо проявилась в Азербайджане и в республиках Средней Азии, заменив, по существу, систему иерархических коммунистических ценностей. Никакие заслуги человека не принимались во внимание, если он не был выходцем из определенного клана. А так как подобного рода племенная связь объективно не способствовала конкуренции и выявлению действительно лучших, всюду наблюдался определенный застой — в политике, в экономике, в сельском хозяйстве.

Спустя несколько лет, уже в развалившейся Империи, другие люди попытаются привить в этих республиках азы демократии. Но и она будет обречена на провал. Система феодальных отношений особенно четко проявится в Таджикистане, вылившись в войну племенных кланов. Обретет свои уродливые формы в виде нескольких жузов Казахстана, несменяемости лидеров Туркмении и Узбекистана, явного преобладания кланово-племенных отношений в Азербайджане. И если даже определенная жесткая схема коммунистического правления не смогла сломить этих пережитков прошлого, то демократическая система будет обречена на полное поражение. Коммунистическая калька даже легче накладывалась на племенные, феодальные отношения, чем демократическая.

При коммунистах можно было назначать любого правителя в любой район, не очень заботясь о его имидже. Можно было формировать любой парламент и любую судебную власть, подбирая людей исключительно по признаку клановости и личной преданности. И, конечно, называя все это коммунистическим подбором кадров.

При сменившихся ценностях, в условиях либеральной экономики, когда появлялись богатые и независимые от кланов граждане, накладывать демократическую кальку на отжившие отношения становилось все сложнее и сложнее. Преступление в Умбаки пришлось как раз на переходный период движения феодального общества от коммунизма к демократии. И потому вызывало определенную растерянность у многих чиновников.

Именно поэтому приехавший сюда старший помощник прокурора был в таком плохом настроении. И делал столь неожиданные умозаключения.

— Если его ограбили, почему не сняли часы? — показал на блестевшие на солнце часы убитого Шаболдаев. Он наклонился, посмотрел еще раз. — Часы дорогие, японские. Их должны были снять первыми.

— Тогда где его деньги? — разозлился старший помощник прокурора. — Получается, что он выходил из дома без денег. Ни одного рубля нет. А он ведь не местный.

— Я сам ничего не понимаю, — признался Шаболдаев, снова посмотрев на труп. Одежда достаточно приличная, даже модная. Итальянские туфли из хорошей кожи. Модная рубашка. Костюм, особенно пиджак, разглядеть трудно, он сильно забрызган кровью. Но, видимо, человек был достаточно состоятельный. И сильный. На вид лет сорок, сорок пять. С ним не так легко справиться. Тем более если убийцей был один из больных лепрозория. А если убийца тоже не местный, то куда он делся? Просто исчез? Может, главный врач видел машину, на которой приезжал этот незнакомец. Или хотя бы его убийца.

— Товарищ Лаидов, — обратился он к главному врачу, по-прежнему стоявшему в стороне, — вы не видели здесь ночью какую-нибудь машину? Или, может, слышали шум отъезжавшего автомобиля?

— Нет, — хмуро ответил главный врач, — я ничего не слышал. Ночью меня здесь не было. Я был в городе. Вернулся утром и узнал об этом несчастье. Вот вам и позвонил.

— Товарищ Бармина, — обратился Шаболдаев к женщине, стоявшей рядом с врачом, — когда вы нашли убитого?

— Час назад. Я вышла из кабинета, чтобы немного пройтись. И сразу заметила, кто-то лежит. Подошла ближе и увидела его. Вот и все, — сообщила старшая медсестра.

— И вы сразу позвонили к нам? — уточнил Шаболдаев.

— Нет, — недовольным голосом ответил Бармина, — я подождала главного врача. Он приехал через полчаса. Я обязана докладывать обо всем случившемся сначала только ему. У нас ведь не совсем обычное учреждение. Он к вам сразу позвонил.

— Да, — подтвердил Лаидов, — как только увидел этого человека. От нас очень трудно звонить. Связь только через коммутатор нефтяников.

— Я знаю, — кивнул майор, — он здесь так и лежал?

— Да, — чуть неуверенно сказал главный врач, — так и лежал.

Майору не понравилась эта неуверенность. Но он не стал больше ничего спрашивать. Эксперт, закончив предварительный осмотр, отошел от тела убитого. Шаболдаев подошел к нему.

— Как, по-вашему, когда его убили?

— Ночью. Точно не скажу. Нужно знать погоду. Тело могло за ночь остыть, а сейчас нагреться. Видите, какое сегодня солнце. Но убийство было ночью. Время можно будет уточнить позднее.

— Как вы думаете, его убили прямо здесь?

— Этого я не знаю. Но никаких следов борьбы вокруг нет. Я уже смотрел. Хотя вокруг него было много людей. А так все в порядке. Его сюда не тащили, это точно. Пиджак надет нормально, рубашка заправлена в брюки. Может, его ударили чем-то тяжелым.

— Кому он здесь был нужен? — пробормотал Шаболдаев. — И куда тогда делся его убийца? Растворился, что ли?

— Этого я не знаю, — улыбнулся эксперт. — Но нужно все проверить.

— Может, у него на теле есть какие-нибудь наколки или знаки?

— Я этого пока не знаю. Не видел. Только вскрытие даст полную картину всего случившегося. Удар был сильным. Это я могу сказать определенно. Разбили всю голову. Смерть наступила мгновенно. Пока это все, что я могу сообщить.

— Спасибо, — разочарованно пробормотал Шаболдаев. Он заметил, как водитель прокурорской машины достает спирт для начальства. Необходимую очистку проходили все приехавшие в этот поселок. Шаболдаев увидел и презрительную улыбку главного врача, обменявшегося быстрым взглядом с медсестрой. Майору не понравились эти быстрые взгляды. В них было какое-то торжество. Словно Лаидов получил подтверждение чему-то своему.

«Они, наверно, нас всех презирают, — подумал майор. — Они ведь проводят здесь многие годы, а мы боимся даже прикоснуться к чему-то, опасаясь заразиться этой проклятой болезнью. Представляю, что они о нас думают».

Он подозвал лейтенанта Касымова:

— Доложи в райотдел, что здесь произошло убийство, — выдавил из себя, — а потом попроси фотографа сделать несколько хороших фотографий этого несчастного. Чтобы его можно было опознать. Поедем с тобой в спецкомендатуры и колонии. Может, кто-то его узнает.

— Это точно не заключенный, — сказал лейтенант, — вы его туфли видели? А часы?

— Делай, что говорю, — устало приказал Шаболдаев, — пусть подготовит фотографии. После обеда поедем с тобой по району. Всего восемь колоний и спецкомендатур. Девятая и двенадцатая колонии особого режима закрыты, их я отбрасываю. Если там ушел кто-нибудь, сразу выяснится при утренней проверке. Третья колония находится далеко отсюда, в Гобустане. Значит, остается четвертая колония-поселение и четыре спецкомендатуры. Не так много. Нужно будет объехать их все…

— Слушаюсь, — уныло сказал лейтенант.

«Все-таки это убийство, — подумал Шаболдаев, — показатели райотдела мы уже испортили. Нужно в оставшиеся дни раскрыть преступление. Тогда статистика будет в нашу пользу».

Он посмотрел на старшего прокурора и понял, что и того волнует статистика. Видимо, у прокуроров было свое собственное социалистическое соревнование.

ГЛАВА 5

В тот день с раннего утра шел сильный дождь. Мать ходила по дому, высохшая, сгорбившаяся, похожая на мумию. Инга впервые подумала, что мать совсем не старая женщина. Ей было чуть больше пятидесяти. Но выпавшие на ее долю испытания последних лет превратили ее в старуху.

Вещи были собраны заранее. Несколько любимых книг, томик стихов Есенина, личные вещи. Последних было не очень много. Там, куда она отправлялась, костюмы и платья ей больше не будут нужны. Лишь одно, любимое красное платье, привезенное отцом из Германии еще несколько лет назад, она положила в чемодан.

Прощание было тягостным для всех. Мать не плакала, просто больше не было сил. Всхлипнула младшая сестра, уже давно не подходившая к старшей, но на этот раз даже решившаяся обнять Ингу на прощание.

И потом была долгая дорога в Умбаки. Дождь к тому времени уже прекратился, выглянувшее солнце осветило светло-серые корпуса лепрозория, когда они въехали в поселок. Дядя угрюмо молчал всю дорогу, а Инга, наоборот, чувствовала себя лучше, словно наконец разрешив все сомнения относительно выбранного пути.

Ничего страшного в поселке не было. Дважды им попадались прохожие, и Инга замирала от ужаса, ожидая увидеть нечто невообразимое. Сама больная проказой, она с ужасом представляла, как подобная болезнь может отразиться на ком-то другом. Но встреченные ими прохожие внешне были абсолютно нормальными людьми. Уже позже Инга узнала, что в самом поселке сохранилось несколько домов, где жили семьи, не захотевшие переселиться отсюда после войны, когда в неперспективном отдаленном поселке начали строить лепрозорий.

Машина подъехала к административному зданию лепрозория, выделявшемуся среди остальных. Оно было покрашено и оштукатурено гораздо лучше, чем другие. Из домика вышла высокая худая женщина неопределенного возраста в бело-сером халате. Равнодушно взглянула на приехавших.

— Новичков привезли, — то ли спросила, то ли сказала она.

Инга вылезла из автомобиля, с интересом осматриваясь вокруг. Это место теперь должно было стать ее домом. Было тихо и как-то по-сельскому спокойно. Где-то мычала корова, слышалось недовольное ворчание дворовой собаки.

— Чего стоишь? — услышала она за спиной голос женщины. — Иди в дом.

Она послушно поднялась на две ступеньки и вошла в помещение. Пройдя по узкому коридору, вошла в кабинет главного врача. Его она уже видела несколько раз в кожном диспансере, куда ее отвозила мать на консультации, считая, что это обычное кожное заболевание и его можно будет вылечить. Именно там она познакомилась с Лаидовым, не подозревая, что совсем скоро навсегда попадет под его полный и абсолютный контроль.

Главный врач был человеком спокойным, мягким. Работа с несчастными не сделала его циником, не отвратила от жизненных радостей. Ему было уже под шестьдесят, много лет он провел в этой больнице. Может, на его характере сказывалось отсутствие проверяющих и ревизоров, которые не рисковали заезжать сюда и досаждать его учреждению своими проверками. Может, просто сказывалась его изначально жизнерадостная натура. По натуре он был человеком добрым и непоследовательным. Дома находился под полным контролем своей строгой супруги. Именно поэтому в Умбаки он чувствовал себя на своем месте. Он был немножко гурманом, и одна из медсестер постоянно возилась на кухне, готовя ему различные блюда.

Здесь была его маленькая епархия. Он был неплохим специалистом, одним из лучших врачей в этой области. Сказывался и общий стаж, и опыт работы. И потому больные, попадавшие сюда, почти не имели оснований беспокоиться. Но это была только видимость.

Все качества, которых не было у Лаидова, вполне дополняла строгая старшая медсестра Екатерина Бармина. Старая дева, так и не вышедшая замуж, она почти все время проводила в лепрозории. Здесь было и ее царство, и ее единственная обитель, с чем она окончательно смирилась после сорока лет.

Она была беспощадно строга, отличалась высокой нравственностью, как и все, кому не доступны физические радости бытия. Она была сурова с больными и служебным персоналом, представляя собой обычный тип женщины с неудавшейся личной жизнью и потому всецело преданной своей работе.

Главный врач долго читал медицинское направление Инги. Потом так же долго протирал свои очки. После чего наконец спросил, как Инга себя сейчас чувствует.

— Хорошо, — ответила девушка. Она действительно чувствовала себя почти хорошо. Все неуверенности и страхи остались позади. Она была здесь, и ничего более страшного уже не могло произойти.

Главный врач наконец снова надел свои очки и пошел мыть руки, чтобы осмотреть руку Инги. Осмотр длился недолго, все было ясно и без этого медицинского ритуала, необходимого для новичков. Потом главный врач попросил Ингу выйти из кабинета, оставшись наедине с ее дядей.

Пока она ходила по коридору, из-за тонкой гипсолитовой стены до нее долетали некоторые слова разговора. Она не хотела подслушивать, просто так получилось. Главный врач говорил о том, что родным нужно приезжать сюда как можно реже, стараясь не беспокоить остальных больных. Что по своей многолетней практике он хорошо знает, к чему могут привести частые визиты. Нервные срывы у обеих сторон, истерики, попытки к бегству больных… Он добросовестно описал весь букет возможных неприятностей.

Очевидно, дядя соглашался, так как говорил он очень мало. А потом они вместе вышли в коридор, и дядя, не сдержавшись, крепко обнял Ингу. И даже поцеловал. Ее давно никто не целовал, кроме матери. И умершего отца. А потом дядя уехал.

Главный врач неодобрительно смотрел на сцену их прощания, но ничего не сказал. Только, вызвав Бармину, попросил отвести новенькую больную в ее палату. Старшая медсестра грозно посмотрела на Ингу и пошла первой, ничего не сказав. Девушка, подняв свой чемодан, направилась за ней. Чемодан был тяжелый, и нести его в одной правой руке было довольно трудно. Но идти оказалось недалеко, к соседнему двухэтажному, плохо оштукатуренному зданию.

Бармина вошла в здание первой. Дверь была открыта. Инга вошла вслед за ней. Навстречу ей шел какой-то незнакомец. Инга испуганно замерла, чуть не закричала. У него на лице… или это ей показалось… Она остановилась, прислонившись к стенке и опустив чемодан, словно уже не могла сделать ни одного шага. Бармина, услышав, что она остановилась, повернулась к ней.

— В чем дело? — спросила строго.

— Он… у него… — бормотала девушка, охваченная ужасом. Она впервые четко поняла, куда попала.

— Ну и что? — спросила Бармина. — Человек болеет уже десять лет. Тебе повезло, лицо не тронуто. А у него все началось с лица. Вот нос и провалился. Обычное дело.

— Он… я… здесь… здесь все такие? — несмело спросила Инга.

— Конечно, нет. Здесь есть больные в гораздо худшем состоянии, — честно призналась Бармина, — но их видеть тебе совсем не обязательно. Здесь у нас больные на начальной и средней стадии поражения. А тяжелобольные находятся в другом здании. У них своя столовая, и, если не захочешь, можешь туда не ходить. Хотя все туда ходят. Там телевизор работает.

Инга испуганно молчала. Если этот человек без носа так страшен, то как ужасны люди в другом здании! И ее ждет нечто подобное. Она закусила губу до крови и, подняв чемодан, двинулась вслед за Барминой.

Они вошли в небольшую комнату. Здесь было достаточно чисто, опрятно. Вдоль стен стояли три металлические кровати. На одной из них лежало полотенце.

— Ты обедала? — спросила Бармина.

— Нет, — покачала головой Инга, — я пока не хочу есть.

— Ну-ну, — Бармина внимательно посмотрела на девушку, — сколько тебе лет?

— Двадцать два года.

— Давно это у тебя?

— Уже больше двух лет, — честно призналась Инга.

— Училась где-нибудь?

— Да, в медицинском.

— Хотела быть врачом? — поняла Бармина. — Значит, мы коллеги.

— Я ушла после второго курса.

— Все равно. Неоконченное высшее медицинское образование. Это тоже неплохо. Договорюсь с Лаидовым, оформим тебя на полставки как медсестру. Будешь получать зарплату.

— Спасибо, не надо, — твердо сказала Инга.

— Ты не выпендривайся, — посоветовала Бармина, — здесь твоего согласия никто спрашивать не будет. Если нужно, будешь помогать. Поняла?

— Да.

— Вон там твоя кровать, — показала старшая медсестра на место в углу, — в тумбочку сложи свои вещи. Чемодан у тебя тяжелый, платья, наверно, привезла. Они тебе здесь не понадобятся.

— Нет, это книги.

— Книги любишь, это хорошо. Читать любишь. Сдашь свои книги в нашу библиотеку. У нас своих книг почти нет, очень маленькая библиотека.

— Нет.

— Что нет? — разозлилась Бармина.

— Не сдам, — тихо сказала Инга.

Бармина молча посмотрела на нее. Видимо, она что-то все-таки поняла. И не стала настаивать. Только проворчала:

— Ты не очень здесь умничай. Такие вещи у нас не любят. Здесь мы все как одна большая семья. Коммунальная семья, — добавила Бармина, видимо опасаясь быть превратно понятной.

Инга потащила чемодан к кровати. Поставила рядом. Села на стул. Правая рука нестерпимо болела.

— Это правильно, — кивнула Бармина, — видно, что ты из интеллигентной семьи. А то наши девки сразу на постель садятся. Я им тысячу раз говорила, что садиться нужно на стул.

— А здесь тоже живут больные, — поняла вдруг Инга.

— Конечно, — беспощадно ответила старшая медсестра, — здесь лепрозорий, девочка, и не дом отдыха.

Скрипнула дверь, и в комнату вошли две женщины в каких-то выцветших красно-буро-желтых халатах. У одной из них было чудовищно распухшее лицо, превратившее глаза в щелочки, а нос в смятую картошку. Волосы у нее были неопределенного рыже-белого цвета. У второй лицо было нормальное, вытянутое, с азиатскими чертами. Инга даже удивилась, увидев эту молодую женщину. Она по-своему была даже привлекательна. Только когда молодая женщина, тяжело ступая, прошла к своей кровати, Инга обратила внимание на ее ноги. Почти до колен тянулись красные шерстяные носки ручной вязки. Ноги были очень полными, неестественными, сразу бросающимися в глаза. Видимо, болезнь поразила нижние конечности женщины. Вошедшие удивленно смотрели на новенькую.

— Познакомьтесь, — строго сказала Бармина, — это Таня, — показала она на первую женщину, — а это Азиза, — показала на вторую. — Теперь вас будет трое. Надеюсь, вы не поссоритесь.

— Нет, — улыбнулась Азиза, — у нас всегда тихо.

— Ты не шути, — со свистящим шепотом выдохнула Бармина, — вчера опять не была в палате. Я тебя предупреждала, Азиза, еще один раз, и переведу в другое здание. К тяжелобольным. Ты меня знаешь, я это сделаю.

— Просто я позже пришла, — огрызнулась Азиза, усаживаясь на кровать. Ноги в чулках сразу бросались в глаза.

— Скоро совсем ходить перестанешь, — в сердцах сказала Бармина и вышла из комнаты.

Азиза проводила ее ненавидящим взглядом и только потом сказала Инге:

— Как здорово, что ты приехала. Садись и рассказывай все. Мы должны подружиться. Мы теперь с тобой как сестры, всегда будем вместе.

Опухшая Таня равнодушно прошла к своей кровати и тоже села, ничего не сказав. Инга старалась не смотреть в ее сторону. Она начала доставать из чемодана книги, раскладывая их на тумбочке. И только когда очередь дошла до Есенина, она вдруг выпустила книгу из рук и, упав на подушку, заплакала. Тихо, почти беззвучно.

Ее соседки по палате и отныне по жизни сидели молча. Они знали, что через это проходят все новички. И таким был ее первый день в этом поселке. Так для Инги началась новая жизнь.

ГЛАВА 6

Фотографии убитого они получили только к вечеру. Ехать в спецкомендатуры не имело смысла. Было уже слишком поздно. Шаболдаев поднялся на второй этаж, чтобы доложить обо всем начальнику райотдела. Но подполковника на месте не оказалось. В районе начались митинги протеста, на улицах появились сотни людей. Работники райкома не рисковали встречаться с митингующими, предпочитая получать донесения от сотрудников милиции, прокуратуры и КГБ.

Последние ходили, как обычно, с умными лицами, словно знали истину в последней инстанции. Районный отдел КГБ давно превратился в параллельный центр сбора денег с местного населения. Вражеских разведчиков не могли интересовать добыча камня или разработка известняка. Их в районе никогда не видели, как не видели здесь вообще никаких иностранцев. Агентурная сеть КГБ состояла из обычных стукачей, часто желающих либо выслужиться, либо просто придать значение своим никчемным персонам. Разговоры о том, что кого-то насильно вербовали в осведомители, был всего лишь мифом. За исключением немногих порядочных людей, большинство с удовольствием и должным усердием становились осведомителями.

И если агентурная сеть милиции состояла, как правило, из мелких и крупных правонарушителей, то агентурная сеть местного райотдела КГБ могла состоять из кого угодно. Многие даже гордились, что были осведомителями КГБ. Работники местного отдела появлялись повсюду с глубокомысленным выражением, словно Штирлицы, попавшие во враждебную обстановку.

Единственный из чекистов, несколько прохладно относившийся к своим обязанностям и поэтому более нормальный, чем все остальные, обычно сидел в районном отделении КГБ и составлял донесения для начальства. По странной логике судьбы его звали Гамлет, и он почти всегда мучился поистине шекспировскими вопросами, сомневаясь в полезности своей работы.

Все данные по району передавались в орготдел райкома партии, где заведующий отделом, человек маленького роста, пунктуально знакомился с ними, делая специальные выписки для первого секретаря Тоболина.

Подполковник вернулся поздно вечером. По строгим правилам внутреннего распорядка все офицеры обязаны были ждать возвращения начальника райотдела. Только он мог решить, кому сегодня уезжать домой, а кому, оставшись, нести вахту до утра. Отпустив некоторых офицеров, уже отдежуривших в предыдущий день, подполковник наконец вызвал к себе майора Шаболдаева.

— Уже успел отличиться, — встретил его неприветливо подполковник. — Дежурный говорит, что ты зарегистрировал труп убитого с признаками насильственной смерти. Молодец. Ничего другого придумать не мог.

— Приехали представители прокуратуры, — хмуро ответил майор, стоя перед начальником райотдела, — я обязан был сделать запись.

— Садись, — разрешил подполковник, — узнал хоть, кто это такой?

— Я участкового вызвал, а он его не знает. Сегодня фотографию сделали, завтра поеду, покажу в поселках. Может, кто-нибудь его знал. В спецкомендатурах много всяких людей бывает. Хотя он не похож на обычного заключенного. Туфли у него модные, да и одет очень прилично.

— Откуда он тогда там появился? — спросил подполковник.

— Не знаю, — честно ответил Шаболдаев.

Подполковник помолчал. Потом нехотя сказал:

— В районе неспокойно. Идут митинги, демонстрации. Все что хочешь может быть. Начнутся беспорядки, кто потом будет отвечать? Райком все на нас свалит.

— Да, — согласился Шаболдаев, — нужно двух-трех крикунов арестовать, пусть у нас посидят, остынут.

— Не разрешают, — сквозь зубы сказал подполковник, — говорят, у нас сейчас гласность. Нельзя старыми методами работать. А как можно, не говорят. И тут еще твое убийство. Новый министр только повод ищет, чтобы сорвать на ком-нибудь злость, показать, какой он строгий начальник. Хочешь, чтобы он на мне все показал?

— Я найду убийцу, — понял Шаболдаев, — за три дня найду.

— За два, — сказал подполковник, — там ведь чужой появиться не мог. Убийца наверняка кто-то из местных. Потряси всех, но найди. Главное, успеть отчитаться о раскрытом преступлении. Мне нужен убийца. Любой убийца. Понимаешь меня — любой. Потом напишем, что ошибались. Доказательства не те были. Но это потом будет. А сейчас найди мне кого-нибудь.

— А прокурор как? — вспомнил Шаболдаев. — Их следователь дело ведет. Он может не согласиться с нашей версией. Начнет копать, расспрашивать. Он ведь дело в суд должен передать.

— Я уже договорился с прокурором, — отмахнулся подполковник, — он согласен. Можно кого-то из больных взять и написать. Они там все ненормальные, эти прокаженные. Никто туда не поедет проверять, просто побоятся. Прокуратуре тоже нужны хорошие показатели. В общем, через два дня ты мне должен сообщить имя убийцы. А потом делай что хочешь. Главное, наши показатели не испортить.

Шаболдаев знал, как делаются эти показатели. Когда нужно было резко исправить ситуацию с раскрываемостью преступлений, сотрудники уголовного розыска просто задерживали давно известных им наркоманов и мелких правонарушителей, подбрасывая им пакетики с наркотиками. Доказательства были налицо. Суд обычно бывал скорым и неправым. Обвиняемый получал несколько лет тюрьмы, а в райотделе успешно отчитывались о высоком проценте раскрываемости преступлений. Конечно, увеличивалось и число правонарушений, но это было уже не так страшно. Во-первых, можно было не показывать действительных случаев. А во-вторых, успешное расследование всегда резко улучшало статистику. Ведь если из шести преступлений два не раскрыто, то это уже больше тридцати процентов. А если из восьми только два или из десяти, то это двадцать пять или двадцать процентов, а значит, улучшение налицо.

«Подполковник прав, — подумал майор. — Нужно найти какого-нибудь придурка в лепрозории и приписать все ему. Они все равно больные и обреченные. Пока прокуратура все распишет, пока дело в суд передадут, больной и подохнуть может. Кроме того, многие из них просто недееспособные. Тяжелобольные, у которых поражен мозг. А значит, и никакой ответственности не несут. Нужно будет снова вернуться в поселок и поговорить с главным врачом. Может, у него есть на примете такие больные. Но сначала нужно установить личность убитого».

На следующее утро вместе с лейтенантом Касымовым он отправился объезжать местные спецкомендатуры. Между офицерами милиции, работавшими в различных подразделениях, существовала своего рода неприязнь. Офицеры райотдела считали сотрудников спецкомендатур и колоний бесчувственными негодяями, измывающимися над случайно оступившимися людьми и выжимающими деньги из их родственников, делая свою прибыль на беде людей. В свою очередь, офицеры спецкомендатур считали сотрудников местных райотделов зажравшимися котами, обирающими честных людей по поводу и безо всякого повода. В колониях и спецкомендатурах сидят преступники, считали они. Это все виноватые в различных преступлениях люди. А вот обирать невиновных нехорошо. У каждого была своя логика, устраивающая того или иного офицера, в зависимости от его места работы.

Майора Шаболдаева встречали не очень приветливо. Но фотографию охотно смотрели. Убитый мог оказаться заключенным спецкомендатуры, отпущенным за взятку домой. В таком случае скандал следовало гасить своевременно, исправляя документы ушедшего по всей положенной форме.

Но, потратив почти целый день, майор так и не добился успеха. Никто никогда не видел этого человека в лицо. Вернувшись в райотдел, он узнал, что участковый Гуламов, которому он поручил обойти с этой фотографией два соседних поселка, уже вернулся и дважды его спрашивал. Шаболдаев сразу позвонил участковому.

— Узнал что-нибудь? — быстро спросил он.

— Кажется, да, — радостно ответил участковый, — один из жителей нашего района видел его несколько раз в районной больнице. Я туда поехал, но главного врача не было. Она уехала в город. Завтра все узнаю.

— Черт тебя побери, — разозлился майор, — найди ее адрес, поедем к ней домой. Сегодня нужно узнать все. У нас времени очень мало. Быстро все выясни, а я позвоню, скажу, чтобы нам оставили автомобиль.

Лейтенант Касымов принес из прокуратуры, которая была рядом с райотделом, за стеной, протокол вскрытия трупа. Несчастный умер от сильного удара по черепу. Патологоанатом, однако, утверждал, что смерть могла наступить не только в результате удара по голове. На левой скуле покойного была свежая ссадина, и эксперты предполагали, что погибший мог получить сильный удар в лицо и, упав, удариться об камень. Однако рядом с телом такого камня не нашли. В любом случае теперь уже не оставалось никаких сомнений, что неизвестный был убит. Через десять минут появился запыхавшийся Гуламов. Он нашел адрес и теперь готов был ехать.

По дороге в город Шаболдаев молчал. Он уже мысленно обдумывал свой завтрашний разговор с Лаидовым, в лепрозории. Было уже темно, когда они въехали в город. Всюду стояли объединенные патрули, состоящие из людей войск МВД и Министерства обороны. В городе было неспокойно. Повсюду шли митинги, демонстрации. Власти боялись столкновений и провокаций. И своей трусостью только провоцировали оппонентов на дальнейшие страсти.

Квартиру главного врача районной больницы они нашли уже в восьмом часу вечера. Пока поднимались по ступенькам, Шаболдаев грозно шептал Гуламову, что убьет того, если главного врача не будет дома. На счастье участкового, она была дома и сама открыла дверь. А узнав участкового, пригласила обоих в квартиру.

Главный врач — Алла Сергеевна — была все еще молодой и красивой женщиной. Ей только исполнилось сорок пять лет, и она, похоже, ничуть не огорчалась этому событию. Жизнерадостная, трудолюбивая, всегда в хорошем настроении, она любила свою работу и своих больных, которые платили ей взаимностью.

Целых пять минут шли ничего не значащие разговоры, пока Шаболдаев не достал фотографии. Он показал их женщине.

— Может, вы знаете, кто это такой? Говорят, его иногда видели у вас в больнице.

Алла Сергеевна спокойно взяла фотографии. Начала смотреть и вдруг вскрикнула:

— Он убит?

— Вы его знаете? — понял загоревшийся майор.

— Конечно, знаю, — кивнула хозяйка дома, — это Рамиз, врач-гинеколог из города. Он иногда приезжает к нам, помогает нашему врачу. Что с ним случилось? Его действительно убили?

— Кажется, да, — кивнул Шаболдаев.

— Какой ужас! Такой молодой парень. И специалист был хороший. Мы его несколько раз приглашали на консультации.

— Вы знаете, где он живет? — спросил майор.

— Да. Но у меня адрес и телефон записаны на работе. В моем кабинете. Если хотите, я позвоню дежурной, она посмотрит.

— Очень хотим. Вы же нас понимаете. Совершено убийство, и мы обязаны узнать, кто это сделал.

— Сейчас я позвоню, — подошла к телефону женщина.

— Скажите, — спросил Шаболдаев, пока она набирала номер телефона, — у него были враги?

— Откуда я знаю? — удивилась женщина. — Он ведь не наш работник. Алло. Тамара, это ты? Зайди ко мне в кабинет. Там коричневая книжка в столе, да, в ящике. Вытащи и посмотри номер Рамиза. Правильно. Врача-гинеколога. Только быстро. И продиктуешь мне. Да нет, с дочерью все в порядке, не волнуйся. Просто он мне нужен.

— Сейчас принесет, — сказала она майору.

— А почему Тамара спрашивает про вашу дочь? — нахмурился Шаболдаев. — При чем тут она?

— Она недавно вышла замуж. Мы ждем внука, — улыбнулась Алла Сергеевна.

— А при чем тут Рамиз? — не понял майор.

— Да, — в этот момент сказала его собеседница, — диктуй, я записываю. Там и адрес есть. Его тоже продиктуй.

Она аккуратно записала все своим мелким, бисерным почерком. И только потом сказала:

— Он ведь был специалистом по абортам. И практикующим врачом. Поэтому Тамара так волнуется.

— Спасибо, — вскочил на ноги Шаболдаев, — кажется, нам пора. У него родные есть, вы не знаете?

— Он не женат. Родители живут в районе, где-то далеко. Но в городе, кажется, живет его сестра. Кстати, я сейчас подумала над вашим вопросом. Вы знаете, некоторые мужчины к нему очень плохо относились. Он ведь врач-гинеколог и должен осматривать женщин. А у нас такие ревнивые мужья. Ни за что не пустят жену к чужому мужчине. И потом, некоторым не нравилось, что он делал операции. Женщины иногда скрывают от мужчин такие вещи. Особенно у нас. Вы меня понимаете?

— Спасибо, — кивнул майор, — я все понимаю. Большое вам спасибо, Алла Сергеевна!

По лестнице он спускался совсем в другом настроении.

Через полчаса нашли квартиру врача. Еще через десять минут, поговорив с соседями, они уже точно знали, что врача два дня не видели дома. А еще через некоторое время один из соседей вспомнил, что Рамиз собирался ехать в поселок с таким смешным названием. Умбаки. Шаболдаев, чувствуя, что напал на след, едва сдерживал свое нетерпение. Теперь все сходилось. Теперь он знал, что скажет утром главному врачу лепрозория.

ГЛАВА 7

В этом поселке оказалось совсем не так страшно, как поначалу представляла себе Инга. Больных было не много, человек восемьдесят. Причем тяжелобольные, у которых были поражены конечности и задет мозг, уже не могли двигаться, а просто лежали в своих палатах. Остальные вели нормальный образ жизни. Ссорились, мирились, обижались, сплетничали, ругались и любили друг друга. Последнее было самым удивительным. Но здесь, как в маленьком человеческом микрокосмосе, люди все равно испытывали это чувство. Или пытались его прочувствовать, надеясь таким образом хоть как-то обмануть саму судьбу.

За последние десять лет было даже два брака, заключенных в Умбаки. В первом случае санитарка вышла замуж за больного, бывшего военного офицера, попавшего сюда в сорок два года. У офицера была поражена нога, которая совсем не мешала ему выполнять свои супружеские обязанности. Во всяком случае, одну ногу ему вскоре ампутировали, а он по-прежнему смотрелся совсем неплохо, появляясь вместе со своей супругой на телевизионных просмотрах, где собирались почти все больные.

Второй брак был заключен между двумя больными, поступившими пять лет назад. Им обоим было далеко за тридцать. Они были цыганами из разных республик, по невероятному совпадению оказавшимися в одном лепрозории. Многие подозревали, что их супружество лишь видимость, а на самом деле их объединяет лишь их принадлежность к беспокойному цыганскому племени. Правды никто, конечно, не знал. Супругам отвели отдельную комнату, и они мирно жили, стараясь не привлекать к себе особого внимания. У обоих были поражены лица, поэтому они редко появлялись на телевизионных просмотрах, предпочитая общение друг с другом.

Но кроме этих официальных отношений существовали и другие. Несколько сравнительно молодых мужчин довольно ревниво ухаживали за уже немолодой санитаркой Басти, которая благосклонно относилась к любому из них, охотно предоставляя свои услуги и не пугаясь ужасного вида своих партнеров.

Эти встречи Бармина еще могла как-то терпеть, но когда сюда поступила Азиза, все пошло кувырком. Азиза была балериной и раньше танцевала в Таджикистане. Сначала болезнь начала развиваться на пальцах ног, потом перекинулась на всю голень. Несмотря на чудовищно распухшие ноги, сделавшиеся почти черными до колен, женщина сохраняла миловидность и кокетство, присущее молодой, красивой женщине. Вся беда была в том, что выше колен она оставалась молодой и нормальной женщиной. С нормальными циклами жизнедеятельности и нормальной тягой к молодым мужчинам.

Старая дева Бармина получила своего рода раздражитель. Азиза нравилась всем — водителю главного врача, одному из местных чабанов, иногда появлявшемуся в поселке со своей отарой, больным мужчинам, еще сохранившим тягу к женщинам, в общем всем, кто оказывался в поселке и кого не пугали ноги бывшей балерины.

И хотя Азиза была относительно разборчива и многим отказывала, тем не менее полностью отрешиться от земных радостей она не могла и не хотела. Именно поэтому часто уходила из своей палаты, вызывая бешеную ярость Барминой. Главный врач Лаидов относился к этим встречам достаточно снисходительно. Он даже находил в этом нечто целительное, позволявшее больным забывать о своей обреченности. И это был единственный повод, из-за которого они расходились со своей старшей медсестрой.

Инга не понимала подобных похождений Азизы. Но также относилась к этому вполне спокойно. Ей казалось невозможным встречаться с кем-то, зная о собственном увечье. Азиза, смеясь, рассказывала, что никогда не снимает шерстяных носков, чтобы не пугать воздыхателей. Инга вежливо слушала, но все это ее как-то не касалось. Пока не случилось страшного.

Во всем был виноват этот чабан Васиф. Конечно, его можно было понять. Месяцами в горах, когда рядом нет живой души. Месяцами без женского общения. В такой ситуации даже немного полные ноги в носках покажутся не такими уж страшными. Южане вообще более агрессивны и менее терпеливы. Может, в этом виновато южное солнце. Или жирная и острая пища, которая так возбуждает молодых мужчин. Во всяком случае, в сельских местностях Италии и Испании, Закавказья и Средней Азии опыт приобщения молодых мужчин к Эросу начинался с… животных. Обычно с курочек, которые были безотказны в таких случаях. А уже затем молодые ребята переходили на более крупных домашних животных. В таких вариантах молодая женщина с плохо слушающимися ногами может показаться почти Венерой или Афродитой.

Обычно Азиза знала, когда ей можно встречаться с мужчинами, а когда нельзя. Она сама высчитывала все свои сроки. Но на этот раз что-то произошло. То ли сама Азиза ошиблась, то ли чабан оказался слишком настойчив. Но через два месяца Инга с ужасом узнала, что ее подруга ждет ребенка!

Это было единственное табу для больных женщин в лепрозории. Им не разрешали рожать ни при каких обстоятельствах. Слишком велика была опасность появления ребенка, зараженного подобной болезнью. Каждый заболевший обязан был унести эту болезнь в могилу. На каждом проказа должна была закончиться, и роковая цепочка не смела продолжаться дальше. Даже если ребенок рождался абсолютно здоровым, он мог передать сбой в генетической цепочке кому-то из своих потомков. И потому табу было абсолютным. И Азиза это сознавала.

Она понимала, что нужно решаться на аборт. Понимала и по-прежнему чего-то ждала. Может быть, чуда. А может, просто осознание того обстоятельства, что и она может быть матерью, так радовало ее, делало необычайно насыщенной ее жизнь. И наполняло само существование глубинным смыслом, словно оправдывавшим ее появление на свет.

Но все это продолжалось недолго. Через два дня приехал молодой врач, которого вызвала Бармина. И Азиза покорно ушла с ними в кабинет главного врача. И вернулась через три часа уже без своего ребенка. Она прошла, тяжело ступая, к своей кровати и молча села на нее, стараясь не смотреть на находящихся в комнате девушек. И лишь спустя некоторое время с вызовом сказала:

— Ну и что?

— Больно было? — спросила Инга.

— Терпимо, — криво усмехнулась Азиза, — ничего страшного.

— А кто у тебя должен был быть? — спросила Таня.

— Говорят, мальчик, — скривилась Азиза и, вдруг повернувшись, громко зарыдала, упав на подушку. Она кричала так, словно действительно потеряла сына и только теперь полностью осознала это. Инга подсела к ней и долго успокаивала подругу. Лишь через полчаса пришедшая в себя Азиза наконец снова села и, также криво улыбаясь, сказала Инге:

— Ты меня не успокаивай. Все равно все мы здесь в одинаковом положении.

— Да, — печально согласилась Инга.

— Ты хоть переспала бы с кем-то, — вдруг с вызовом сказала Азиза. — На Таню не смотрят, а ты пока еще нравишься многим. Так ведь и помрешь девицей, как наша Бармина.

— Не хочу, — покачала головой Инга, — с водителем противно. От него вечно чесноком пахнет. А с нашими тоже не хочется. Я ими брезгую.

— Ты смотри, какая аристократка, — запричитала Азиза, — она еще кого-то брезгует. Да вот Танька сидит. Ее кто-нибудь пальцем поманит, она и побежит. Побежишь, Танька?

— Нет, — выдавила Таня.

— Побежишь, — уверенно кивнула Азиза. — А хочешь, я тебе уступлю Васифа на одну ночь, — загорелась она от своей мысли, обращаясь к Инге, — он ведь мужик настоящий, не то что наши.

— Не хочу, — встала и отошла от ее кровати Инга, — ты думай, что говоришь. Как это уступлю? Я таких подарков не принимаю. И мне Васиф никогда не нравился.

— Тебе нужен американский актер. Или французский, — разозлилась Азиза, — Ален Делон или Марлон Брандо? Кого хочешь, выбирай.

— Никто мне не нужен. С кем попало не хочу.

— Дура ты, — с неожиданной злостью сказала Азиза, — самая настоящая дура. Скоро твоя болезнь дойдет до морды, и на тебя никто не посмотрит. Даже если очень будешь просить. Пока у тебя все на руке, можно что хочешь делать. У меня вот ноги больные, и то не останавливает. Ты знаешь, что мне сказала Бармина? Через два-три года я не смогу ходить. И в постели ничего сделать тоже не смогу. А ты говоришь «с кем попало». Эх ты. Я, по-твоему, тоже «с кем попало»?

Инга молчала.

— У меня знаешь какой парень был! — закричала Азиза. — Сын нашего премьера. Умолял меня замуж за него выйти. А я его не любила. Думала, танцевать буду, в Москву поеду. Вот и станцевала свой танец.

Она сжала зубы. Они не любили говорить о прежней жизни. Это было слишком больно. Больные в лепрозории как-то свыкались со своей страшной судьбой, стараясь не думать о том, что их ждет. Очевидно, так вообще устроен человеческий мозг. Нечто иррациональное всегда присутствует в его логике. Зная, что они обречены, люди продолжали жить, не думая о своих болезнях и об отпущенном им сроке.

Впрочем, это относилось не только к больным. Разве все человечество не похоже на больных этого лепрозория? Разве мы не знаем абсолютно точно, что также обречены? Обречены на смерть. Пусть через тридцать, сорок, пятьдесят лет. Но обречены все. В живых не останется никто из ныне живущих. Им на смену придут другие поколения. Тем не менее мы меньше всего думаем о смерти, позволяем себе влюбляться, ссориться, встречаться, расставаться. Словом, ведем себя так, как будто и не думаем о своем конечном итоге. Который обязателен для каждого из живущих.

На этом разговор закончился.

А через две недели Инга встретила Эльдара. И впервые осознала, что значит любить по-настоящему.

Он был студентом-биологом. И случайно забрел в Умбаки. Она сидела на скамейке. Правым боком к солнцу. И он подошел к ней, не видя ее левой руки. Она, закрыв глаза, просто улыбалась солнцу. И на ней было ее любимое, самое красивое платье, подаренное отцом. А Эльдар стоял рядом и просто смотрел. Потом осторожно сел на скамейку рядом с ней. Она открыла глаза. И вместо солнца увидела его.

И больше ничего не нужно было говорить. Но она спросила:

— Вы откуда?

— Я студент пятого курса. Биолог. Случайно сюда попал. Кажется, отбился от своей группы. А вы здесь живете?

— Да, — сказала она, глядя на него.

Молчание длилось непривычно долго. Потом он нерешительно спросил:

— Как вас зовут?

— Инга. А вас?

— Эльдар.

— У вас красивое имя, — убежденно сказала она.

— Почему?

— Так звали моего папу.

— Почему звали?

— Он умер, — эти слова уже не причиняли такую боль, как раньше.

— Простите.

Они снова неприлично долго молчали. И потом он сказал:

— Вы очень красивая.

Она улыбнулась. Ей было приятно. Но ничего не сказала.

— Где вы живете? — спросил он. — В этом поселке?

Она думала, что он все поймет, услышав ее ответ.

— В этом, — кивнула она.

Но он посмотрел на ее колени, где лежал томик Есенина.

— Вы любите Есенина? — восхищенно спросил он.

— Да, очень.

— Я тоже. И еще Блока. И немного Пастернака. Они, правда, разные, но такие великие. Я люблю стихи Пастернака.

Ей было с ним легко и просто.

— А из зарубежных? — спросила она.

— Конечно, французов. Аполлинера и Бодлера. Это же настоящее чудо.

— Вы много читали.

— Да, — оживился он, — я убежден, что книга — это вид энергетической энергии. Просто мы пока не можем ее измерить. Она может нести очень положительный и очень отрицательный заряд. В общем, ничего в мире просто так не бывает. Сотворенное зло остается среди нас и начинает множиться, угрожая разрушить нашу Вселенную. Добро тоже имеет энергетическую основу.

Слушая его, она невольно шевельнула плечом, и он увидел ее левую руку. И перчатку. И бинты до плеча.

— Простите, — почему-то шепотом сказал он, — что с вами?

— Я думала, вы догадались, — горько усмехнулась она, — это Умбаки. Поселок прокаженных.

— И вы тоже, — нужно было видеть боль на его лице.

— Да, — сказала она, вставая, — я тоже.

И, взяв книгу в правую руку, пошла в сторону больничных зданий. Так больно ей было только однажды. Когда умер отец. И вдруг она услышала шаги за спиной. И его торопливый голос:

— Можно, я завтра сюда приду еще раз?

Она замерла. И, не оборачиваясь, сказала:

— Можно.

Так начались их ежедневные встречи. Это были невероятные встречи, наполненные каким-то озарением, любовью, болью, сожалением и восхищением одновременно. А спустя две недели он впервые дотронулся до нее. Ей казалось, что она должна вызывать отвращение. Но она видела его глаза. В них не было ничего подобного. В них было нечто такое, что она видела только в глазах своего отца. И она ему поверила. И когда он в первый раз поцеловал ее, она, содрогаясь от волнения, не ответила ему, словно боясь поверить своему счастью. Счастью обретения Рая в саду обреченных.

А потом были снова встречи. И прогулки по этому фруктовому саду. Он был боксером и часто пропускал тренировки, чтобы увидеться с ней.

Эту странную парочку уже обсуждал весь поселок. Но в лицах молодых людей было нечто такое чистое и такое светлое, что даже старая дева Бармина не могла ничего заподозрить. А однажды, когда его поцелуи стали особенно настойчивыми, Инга почувствовала, что не может больше сопротивляться. И в этот вечер они стали фактически мужем и женой. Обрели друг друга, словно забыв обо всем на свете.

Они вели себя так, словно рука Инги существовала сама по себе. Они вели себя так, как вели миллионы молодых людей до них, встречаясь и расставаясь, наслаждаясь и радуясь этому единению. И это было чудо. Чудо любви. Ибо по-настоящему все чудеса света, уже изобретенные людьми и еще изобретаемые ими в процессе становления человеческой цивилизации, есть всего лишь жалкий суррогат перед подлинно вселенскими чудесами. Рождение, Любовь и Смерть. Все остальные чудеса всего лишь производные от этих трех составляющих.

Через несколько месяцев они уже не могли жить друг без друга. И тогда Инга почувствовала, что они увлеклись. И рассказала ему обо всем. Он обещал привести опытного врача, чтобы проверить их сомнения. И привез.

Но лучше бы он этого не делал никогда. Ибо разве есть место третьему в Раю для двоих?

ГЛАВА 8

Шаболдаев приехал в поселок утром, почти сразу вслед за Лаидовым, чья машина привычно появилась ровно в девять часов. Очевидно, пост ГАИ на трассе был предупрежден о машине главного врача и поэтому сразу передал сообщение в райотдел милиции. Почти никто из сотрудников ГАИ в эту ночь не спал. С разных концов республики люди приезжали в город, чтобы выразить свой протест существующей власти. Но стоявшие на дорогах военные посты не пускали людей дальше трассы. И в районе начали скапливаться сотни недовольных, готовых взорваться в любую секунду. Пока они митинговали у базара, число их росло в геометрической прогрессии. Начальник милиции доложил секретарю райкома, что митингующих уже пять тысяч человек. Силами райотдела он не сможет справиться с митингующими, если они решат что-либо предпринять.

Из райкома немедленно позвонили в горком. Секретарь горкома пообещал прислать подкрепление и позвонил в Центральный Комитет. Там тоже пообещали подкрепление, но, конечно, никого не стали посылать. В самом городе повсюду шли митинги, и милиция была максимально задействована на эти мероприятия. Партийное руководство все время опасалось взрыва недовольства населения. Здесь накопилось все. И нерешенные национальные проблемы, и необъявленная война против республики, и бессилие местного руководства, и абсолютная коррумпированность чиновников. Все это стянулось в один грозный кровавый нарыв, который мог прорваться в любое мгновение.

Но реагировать на обращение райкома и горкома было нужно, и в район послали инспектора Центрального Комитета Владлена Георгиева. Инспектор был относительно молод, ему шел сорок первый год. Он очень гордился собой, занимая этот высокий пост. Говорил всегда степенно, убедительно, с театральными паузами, заставлявшими бледнеть секретарей райкомов партии. Он умел себя подать, умел показать свою значимость. Высокий, красивый, холеный, он ехал в район в мрачном настроении. Зная обстановку в районе, он заранее настроился на разнос всему руководству района.

Что он и сделал, появившись в райкоме партии. Георгиев считал, что именно таким образом можно навести порядок и заставить местное руководство разогнать митингующих. Он слишком много времени проводил в кабинетах и поэтому не имел понятия, о чем на самом деле говорят и думают рядовые граждане.

Когда через час ему доложили, что митингующие продолжают несанкционированный митинг и никакие призывы разойтись на них не действуют, он решил поехать лично и, выступив, убедить людей разойтись по домам.

Георгиев слишком привык к чинопочитанию секретарей райкомов и считал в порядке вещей их обычный страх перед его появлением. Но митингующие страха не испытали. Как только Георгиев начал говорить, его освистали и едва не побили. Офицерам КГБ и милиции пришлось вытаскивать этого самонадеянного индюка из толпы и спасать от людского гнева. Правда, при этом он все-таки получил несколько крепких подзатыльников.

Всего этого Шаболдаев не знал, когда приехал в Умбаки. Он сразу пошел к главному врачу лепрозория и, предусмотрительно надев взятые с собой перчатки, открыл дверь. Миновав коридорчик, вошел в кабинет главного врача. Лаидов что-то быстро писал.

— Вот вы где, — криво усмехнулся Шаболдаев, — все пишете. А мне вчера сказали неправду.

— Какую неправду? — посмотрел на него сквозь очки ничего не понявший Лаидов.

— А труп забыли? Я всегда вас считал порядочным человеком, доктор. А вы убийцу покрываете. Нас обманули. Сказали, что не видели и не знаете этого человека. А это врач-гинеколог, он сюда несколько раз приезжал.

— Да, — поморщился Лаидов, — может быть. Но я его действительно не знал.

— Соседи говорят, что он собирался именно к вам, — нахмурился Шаболдаев. Он боялся даже сесть на стул в таком месте, представляя, кто мог сидеть на этом стуле до него. А стоять все время ему было довольно трудно.

— Наверно, — согласился, тяжело вздыхая, Лаидов, — просто я хотел сначала во всем разобраться.

— Вы дали ложные показания, — упрямо сказал Шаболдаев, — и я хочу знать зачем?

— Вот, — поднял листки бумаги главный врач, — я писал это до вашего прихода. Это заявление в прокуратуру. Я узнал обо всем только вчера вечером, после вашего отъезда.

Шаболдаев недоверчиво взял листки бумаги. Это было действительно заявление прокурору района. Он не стал читать до конца.

— Значит, вы знали этого врача?

— Я его не знал, — раздраженно сказал Лаидов, — но вчера я узнал, что он уже однажды приезжал к нам. Тогда нужно было сделать срочный аборт одной нашей больной, и его пригласила Бармина.

— Какой больной? — изумился Шаболдаев. — Они еще могут и рожать?

— Конечно, могут, — пожал плечами врач, — если не затронуты детородные органы. Конечно, могут. Одна наша больная встречалась с… в общем, с мужчиной. И случайно забеременела. Я тогда был в Москве, в командировке. А Бармина пригласила этого врача-гинеколога к нам. Он и сделал женщине аборт.

— А два дня назад вы его опять пригласили? — спросил майор. Ему было по-прежнему трудно стоять на ногах. Понявший это Лаидов встал и подвинул к нему свой стул. А сам взял стул для гостей. Шаболдаев сразу сел, благодарно кивнув.

— Я его не приглашал, — терпеливо заметил Лаидов.

— Значит, опять Бармина?

— И она тоже не приглашала. Мы во всем вчера разобрались. Одна наша новенькая встречалась с молодым человеком. Ну и, естественно, забеременела от него. По нашей инструкции детей у больных проказой быть не должно. Но мы слишком долго ничего не знали. А в тот день парень этой девушки, в общем, отец ребенка, привез врача из города. Он случайно узнал, что врач уже однажды был здесь и делал аборт. Вот он и привез врача, чтобы тот посмотрел девушку. Только посмотрел. Понимаете? Тайком от нас. А врач… в общем, он-то знает, что больным проказой рожать нельзя. И он сказал, что сообщит обо всем нам. Ну, между ними произошла стычка, и этот парень толкнул врача. Сильно толкнул. Он боксер. Наверное, ударил. Врач упал и сильно ударился о камень. Вот, собственно, и все. А потом тело врача перетащили сюда, чтобы случайно его не обнаружили наши больные. Они ведь как маленькие дети, всего боятся. Я обо всем написал прокурору.

— Где теперь этот парень? — вскочил со стула Шаболдаев. Кажется, он сможет обрадовать своего подполковника.

— Это был несчастный случай, — напомнил главный врач.

— Где этот парень? — заорал изо всех сил майор. — Куда он делся?!

— Он вместе с больной. С той самой. Понимаете, уже слишком поздно делать аборт. И опасно. Плоду четыре месяца. Мне придется дать согласие на роды.

— Где они?

— В соседнем доме. Палата номер два. Но вы поймите, это был несчастный случай. Парень специально перенес сюда труп и поехал в город за мной. А мы разминулись на трассе. Понимаете, это был…

Шаболдаев, уже не слушая его, выскочил в коридор. Подполковник даст ему новое звание, внеочередное! Лишь бы этот парень никуда не скрылся. Он выбежал из дома. На мгновение он даже забыл, где именно находится. И побежал по направлению к соседнему зданию. Вбежал туда и увидел старшую медсестру.

— Где палата номер два?

— Не кричите, — строго одернула его Бармина, — в конце коридора, направо. А зачем, собственно, она вам нужна?

Шаболдаев добежал до палаты. И открыл дверь, благо перчатки все еще не были сняты.

В палате находились двое молодых людей. В первый момент он даже испугался. Это были абсолютно нормальные, здоровые молодые люди. Парень и девушка.

— Здравствуйте, — растерянно сказала майор. — Видимо, я ошибся.

— Вы не ошиблись, — горько сказал молодой человек, — это я убил врача. Я его ударил. Но я не думал, что он так плохо упадет.

— Да, — сказал Шаболдаев, не понимая, что делают здесь эти молодые красивые люди. И только потом увидел, когда девушка повернулась к нему. Мелькнула черная перчатка на ее левой руке. «Несчастная», — машинально подумал он.

— Я поеду с вами, — сказал молодой человек, поднимаясь. Девушка испуганно вскрикнула. Он покачал головой: — Ты останешься здесь, — сказал твердо он.

— Нет, — возразил Шаболдаев, — нельзя. Она главный свидетель случившегося. И должна поехать с нами.

— Она не может отсюда уехать. Вы же видите, что у нее с рукой, — возразил молодой человек.

— Ничего, — мягко сказал Шаболдаев, — я пригоню сюда автобус, и вы поедете в нем. А потом, она может не выходить в районном центре из автобуса. Мы будем с ней говорить через стекло. Такой вариант вас устраивает?

— Да, — вдруг улыбнулся парень, — конечно, устраивает.

«Где я найду теперь пустой автобус?» — с раздражением подумал майор.

Все, что рассказал ему Лаидов, было правдой. Инга почувствовала, что беременна, лишь через полтора месяца. Еще целый месяц она мучилась сомнениями, не зная, говорить ли об этом Эльдару. Это было невыносимо сладостное чувство, ощущать внутри себя живого человека. Слышать, как зарождается маленькая жизнь. Она постепенно прониклась осознанием чего-то вечного, истинного, словно материнство открывало ей тайну, неведомую прежде никому.

И когда ребенку было уже четыре месяца, Эльдар решил привезти врача-гинеколога. Они узнали через Азизу адрес этого Рамиза. Лучше бы они его никогда не узнавали. Врач приехал, осмотрел Ингу и начал на нее кричать.

— Уже прошло четыре месяца, — орал он. — Ты набитая дура! Как ты могла так долго сохранять ребенка? Теперь опасно делать аборт! Нужно обо всем сообщить Лаидову и Барминой!

Эльдар терпеливо слушал и лишь в конце попросил не сообщать пока врачам лепрозория о случившемся. В ответ Рамиз обругал и его, назвав тупицей и дураком. Он стал кричать, что ребенок родится с врожденной проказой, что это преступление перед человечеством. Эльдар по-прежнему терпел. Но когда гинеколог, взбешенный подобной покорностью, стал обзывать и Ингу, называя ее прокаженной потаскушкой, Эльдар не выдержал. От первого же сильного удара Рамиз отлетел к колодцу. И, как-то дернувшись, свалился на землю. Когда они подбежали, он уже не дышал. Эльдар ударил врача слишком сильно.

Потом они долго волокли тело к фруктовому саду. Они просто не хотели, чтобы кто-то нашел это тело и испугался. А Эльдар решил ехать в город за Лаидовым, чтобы все ему объяснить. В дороге они разминулись. А когда Эльдар вернулся, трупа уже не было. И все было страшно и горько. Теперь, увидев этого толстого майора, Инга поверила, что все может быть хорошо. И покорно стала ждать автобуса.

ГЛАВА 9

Шаболдаев остановил автобус прямо на трассе. Приказал водителю следовать за его машиной. «РАФ» принадлежал каменному карьеру, и водитель был из местных. Он вез на карьер две большие канистры бензина. Но, узнав, что они едут в Умбаки, отказался категорически. Пришлось лейтенанту Касымову садиться за руль этого микроавтобуса.

Эльдар забрался в автобус и помог сесть в него Инге. Наблюдавший за ними мрачный Лаидов снова подошел к майору.

— Вы понимаете, — убежденно сказал он, — это был несчастный случай. Вы же все понимаете!

— Да-да, конечно, — кивал майор, не слушая главного врача. Он уже видел на плечах погоны с двумя звездочками подполковника и радостные лица начальника райотдела и прокурора района.

На трассу они выехали уже в три часа дня. Эльдар держал Ингу за правую руку. Ему казалось, что она никогда не была такой красивой. Будущее материнство делало ее особенно прекрасной, словно зарождающаяся жизнь светилась изнутри. И если плод был этим светом, то глаза матери светились светом ее будущего ребенка.

Они не замечали, как их обгоняли автобусы с переполненными людьми. Не слышали криков митингующих. Они по-прежнему думали только друг о друге. И о третьем человеке, который был отныне с ними.

Лейтенант Касымов, сидевший за рулем, все время нервно поглядывал назад. Он боялся проказы больше всего на свете. Так они и въехали в районный центр. И почти сразу попали в плотную толпу митингующих. Все кричали, спорили, ругались. Только что с трибуны согнали приехавшего из города Георгиева и теперь митингующие чувствовали себя еще более уверенно. Раздавались призывы идти штурмом на райком.

Эльдар и Инга по-прежнему ничего не видели вокруг.

С огромным трудом выбравшийся из толпы, майор Шаболдаев связался по рации с райотделом милиции.

— Товарищ начальник райотдела, — докладывал он, едва сдерживая радость, — ваше задание выполнено. Я нашел убийцу за два дня. Он готов подписать собственноручное признание.

— Какой убийца? — раздался недовольный голос подполковника. — Не видишь, что у нас творится? Войска хотим вызывать, газ применить. А Тоболин не пускает. Он среди нас единственный мужчина оказался. Нельзя, говорит, живых людей газом травить. А сейчас инспектору ЦК по шее надавали.

— Я насчет убийства в Умбаки, — напомнил Шаболдаев.

— Черт с ним, с убийством. Потом разберемся. Давай лучше сюда. Где у тебя Касымов?

— Он в «РАФ» е сидит, за рулем. Там убийца, молодой парень, студент. И его девушка. Она прокаженная.

— Совсем идиотом становишься, майор, — прохрипел подполковник, — больную проказой в райцентр привез. Дайте мне Касымова, — приказал он кому-то.

Через минуту Шаболдаев с ужасом услышал голос лейтенанта.

— Я слушаю вас, товарищ подполковник.

— У тебя в машине эти двое влюбленных еще сидят? — громко спросил начальник райотдела.

— Да, — чуть тише ответил Касымов. «Они же все слышат, — понял Шаболдаев. — У Касымова старое, допотопное переговорное устройство. В машине все слышно».

— Поезжай в райотдел и посади обоих в изолятор. Прокаженную отдельно. Пусть она разденется, сожги все ее вещи. А парням скажи, чтобы ее не трогали. Кому она нужна, больная сука. Пусть голой посидит у нас. И тому парню дайте несколько раз по морде. Будет писать объяснение охотнее. Слышишь, Касымов?

Лейтенант не отвечал. Через несколько секунд послышался его сдавленный крик и нервный голос Эльдара, полный ярости:

— Пошел ты знаешь куда? Сам ты сукин сын. Никуда она не поедет. Мы возвращаемся в Умбаки.

«Какой дурак, — с огорчением подумал о своем начальнике майор Шаболдаев, — этот парень все слышал».

И словно в подтверждение его слов Эльдар громко сказал:

— Пистолет лейтенанта у меня. Мы возвращаемся в Умбаки. Я оставлю ее там. А потом сам вернусь к вам.

«Он совсем потерял голову», — подумал про своего начальника Шаболдаев.

Впрочем, подполковника можно было понять. Такого митинга в районе не было за всю его историю никогда. А побитый инспектор ЦК мог стоить подполковнику вообще офицерского звания и партийного билета.

— Слушай меня внимательно, — прохрипел подполковник, понимая, что его слышат и другие офицеры. Он не имел права терять лица, — сейчас должны появиться солдаты. Ты никуда не уедешь. У них твердый приказ: машины не пропускать. Тебе не удастся уехать. Вашу машину просто сожгут. Поэтому кончай валять дурака и верни пистолет лейтенанту. Ты меня слышишь?

Эльдар не отвечал. Видимо, отключился. Шаболдаев побежал по направлению к райкому партии. У здания уже стоял рассерженный Георгиев, рядом с ним прокурор и начальник милиции, его помощники.

— Мерзавцы, — бормотал он, весь покрывшись красными пятнами, — какие мерзавцы.

— Товарищ прокурор! — закричал кто-то. — Они идут на райком партии.

Георгиев, повернувшись, побежал к своей машине. За ним поспешил прокурор. Начальник милиции приказал офицерам построиться. Все-таки он был храбрый человек.

— Оружия не применять, — приказал он, — ни при каких обстоятельствах. Старайтесь остановить их. Если не сможете, стойте до конца. Но не стрелять. Приказываю, никому не стрелять!

Мрачные офицеры замерли в цепи. Шаболдаев подошел и стал рядом с подполковником. «Ну и черт с ними, с этими погонами, — подумал он. — Тут такое творится». Подполковник повернул голову, кивнул ему. Потом мрачно сказал:

— Этот подонок Георгиев вызвал спецназ. Солдат. Они начнут стрелять. Мы ведь местные. Мы и должны людей остановить. Если будут останавливать солдаты, прольется кровь. Ты меня понимаешь, Шаболдаев?

В этот момент начальник райотдела повел себя иначе, чем прежде. Это был настоящий офицер милиции, выросший в привычной для себя обстановке. Взяточник, немного вымогатель, немного бабник, немного выпивоха, немного хвастун. Он никогда не был особенно честным и принципиальным, никогда не шел на явный конфликт с начальством, всегда соблюдал правила игры. Но сейчас, здесь, перед зданием райкома партии, когда от его приказа зависели судьбы многих людей, он показал себя совсем с другой стороны.

Это был уже настоящий руководитель. Это был капитан, за которым могли идти его офицеры. Это был мужественный и смелый человек, который не боялся стать без оружия против многотысячной толпы. Сам того не ожидая, он совершал Поступок. Но подполковник не любил громких слов. Он просто делал свое дело. И потому стоял и ждал. Он стоял последним в узких дверях райкома партии. Он никогда не любил это здание и его обитателей. В душе всегда презирал этих дармоедов. Но сегодня он стоял в узких дверях этого здания. И твердо знал, что будет стоять здесь до конца. И отсюда его унесут только мертвым.

Отъехавшие от здания райкома Георгиев и прокурор увидели, как митингующие двинулись к райкому. Георгиев нахмурился. Он понимал, что может случиться, если в райкоме кто-то пострадает. Вина частично падет и на него.

— Нужно что-то делать, — сквозь зубы сказал он прокурору, — как-то отвлечь этих людей.

— Товарищ прокурор, — позвал кто-то сзади. Они обернулись. Это был армейский полковник в форме, — там машина стоит, «РАФ». В ней три человека. Мы связались с райотделом милиции. Они сообщили, что это преступники из лепрозория и с ними офицер милиции. Что нам делать? Машина стоит рядом с этими трибунами, совсем недалеко. Как с ними быть? Мои люди боятся прокаженных.

— А при чем тут они?

— Не знаю. Мне приказали сжечь трибуны, которые построили митингующие. Они уже их оставили и сейчас движутся в сторону райкома партии.

— Сжечь? — подумал Георгиев. — Конечно, это выход. Пожар отвлечет внимание митингующих.

— Начинайте, — разрешил он, — жгите эти трибуны к чертовой матери. Ведь у вас есть огнеметы.

— Как сжечь? — испугался полковник. — Там «РАФ» стоит, он нам мешает. В нем люди сидят.

— Это не люди, — нахмурился Георгиев, — они прокаженные, все равно сами умрут. И преступники. Я слышал, о них говорил начальник райотдела.

— Да, — подтвердил прокурор района, — мы считаем, что они виноваты в убийстве.

— Сжигайте трибуны! — закричал в каком-то порыве храбрости Георгиев. — Пусть все видят, как мы твердо и жестко наказываем провинившихся. А эти прокаженные могут, увидев пожар, выбраться из машины и куда-нибудь отбежать. Они же не идиоты, чтобы сидеть рядом с огнем. Машину хотя бы отгонят.

— Но там офицер милиции, — все еще сомневался полковник.

— Там нет никакого офицера, — вдруг сказал прокурор, — в Умбаки за прокаженными ездил майор Шаболдаев. А я его видел, когда он бежал к райкому. Хотите, сейчас я проверю.

Он достал переговорное устройство, вызывая начальника райотдела.

— Да, — сразу отозвался глуховатый голос подполковника.

— Это я, — сказал прокурор, — Шаболдаев с вами? Он уже вернулся?

— Да. Он стоит рядом со мной.

— Пусть он со мной поговорит, — предложил прокурор.

— Майор Шаболдаев слушает, — услышали они.

— Майор, — громко спросил прокурор, — это вы сейчас приехали из лепрозория?

— Так точно, товарищ прокурор.

— Вы ведь привезли из лепрозория двоих. Мне так доложили. Это верно?

— Да, товарищ прокурор.

— Они сознались в убийстве?

— Да, но…

— Спасибо, товарищ Шаболдаев, — прокурор отключился. — Вот видите, — сказал он армейскому полковнику. В машине только двое прокаженных, обвиняемых в убийстве. Зачем нам убийцы, больные проказой. Вы же отвечаете за своих солдат. Они еще заразятся.

— Да, — растерянно сказал полковник.

— Жгите трибуны, — строго приказал Георгиев, — а про прокаженных забудьте. Не район, а цирк настоящий. Прокаженные какие-то появились. Пусть все бросят и уходят. Еще с ними мы должны заниматься.

Полковник козырнул и побежал к своей машине. В этот момент снова запищало переговорное устройство.

— Слушаю вас, — сказал прокурор.

Эльдар, отнявший переговорное устройство у лейтенанта, молча вернул его офицеру. Потом, подумав, вернул и пистолет Касымова. Он слушал весь разговор и пять минут назад отнял у лейтенанта пистолет и переговорное устройство. Теперь он вернул все Касымову.

— Простите, товарищ прокурор. Это снова майор Шаболдаев, — услышал прокурор.

— Чего вам нужно, майор?

— Я хотел сказать про это убийство. Это был несчастный случай. Просто несчастный случай.

— Разберемся, — пообещал прокурор, — передайте офицерам, что сейчас будут жечь трибуны за спинами митингующих.

Касымов спрятал пистолет в карман. Кивнул Эльдару.

— Извини, — сказал он, — у наших просто нервы сейчас на пределе.

Эльдар его не слышал. Инга положила ему голову на колени, и он гладил ее волосы.

— Как жечь? — донесся испуганный голос Шаболдаева. — Там ведь «РАФ» стоит.

— Ну и черт с ним, пусть стоит. Там только ваши прокаженные.

— Там наш офицер.

— Ну пошлите кого-нибудь, пусть освободят офицера. Позор! Двое прокаженных захватили работника милиции, — в сердцах сказал прокурор, видя, что его разговор слушает Георгиев.

«Еще доложит в ЦК, — со злостью подумал прокурор. — И мне тоже попадет. Какое безобразие».

Эльдар наклонился к Инге.

— Я тебя люблю, — тихо сказал он.

Ресницы дрогнули. Она посмотрела на него и счастливо улыбнулась.

— Я тоже, — сказала она.

— Мы уедем отсюда далеко-далеко, — тихо говорил он, склоняясь над ее головой, — и вылечим твою руку.

— Да, — соглашалась она, — мы уедем далеко.

Прокурор уже собирался отключить переговорное устройство, когда вдруг услышал голос Шаболдаева:

— В микроавтобусе лежат канистры с бензином, — закричал вдруг изо всех сил майор, — нельзя рядом с ними разводить огонь.

— Что? — растерялся прокурор.

И в этот момент грохнул чудовищный взрыв.

Раздались крики многих людей. Прокурор растерянно улыбался. Шедшие на райком митингующие остановились, где-то закричала женщина. Недалеко от базара горел автомобиль «РАФ». Никто не понимал, в чем дело. И вдруг все услышали дикий крик майора Шаболдаева, бегущего к горящей машине:

— Нет! — кричал он изо всех сил, размазывая слезы по лицу. — Нет! Не может быть!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Их похоронили вместе. Эльдара и Ингу. Говорят, что на их похороны приехали тысячи людей. Никто не верил в подобную любовь прокаженной и студента. Никто не верил в их чудовищную гибель. Нападений на райком партии больше не было. Да и самого райкома вскоре не стало. А потом не стало страны, в которой все это случилось. Может, прав был Эльдар, когда говорил о мировой энтропии зла. И может быть, именно с этого частного случая началось падение Империи, повлекшее за собой в конце-концов такие неимоверные страдания народов, боль и кровь сотен тысяч, потерю родины миллионов людей.

Это случилось осенью восемьдесят восьмого года. До развала Империи еще оставалось три долгих года.

Content

Чингиз Абдуллаев
Рай обреченных

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ЗАКЛЮЧЕНИЕ