Рой Олег

Барселонская галерея

Олег Рой

Барселонская галерея

(Капризы судьбы)

Сидни Шелдон говорил о технике сочинительства: «Я пытаюсь писать так, чтобы читатель не мог закрыть мои книги…» Подобное можно сказать о писательском кредо Олега Роя. Увлекательнейшие истории, неожиданные сюжетные повороты, яркие образы сильных, незаурядных личностей стали причиной обращения кинематографа к творчеству писателя. По его романам снимаются фильмы в России, Америке. Характеры персонажей автора раскрыты с удивительной глубиной и психологической точностью. Олег Рой пишет о вечном — о КАПРИЗАХ СУДЬБЫ, которая сегодня может лишить человека всего, что дорого в жизни, а завтра невзначай вернуть радость бытия. Но его герои, оказавшись на распутье, находят шанс, который дает им провидение, и становятся счастливыми. Перелистывая последнюю страницу захватывающего повествования, испытываешь жалость, что книга закончилась.

А. МАРИНИНА

В молодости я легко ввязывался в авантюру. Более того, придумывал ее сам. Играл с судьбой, не задумываясь, что бесследно это не проходит. Однажды я заключил пари со своим другом: мол, слабо тебе жениться за три месяца, по любви, да чтобы не только ты полюбил, но и тебя. Причем не в ипостаси удачливого парня, а нищего, но обаятельного разгильдяя. Пари было заключено. И мы с другом, находясь в постоянном соперничестве, принялись без оглядки за воплощение замысла. Что из этого получилось? Не хочу рассказывать. А вот Олегу Рою как-то раз поведал. Думал ли я тогда, что писатель все складывает в свою копилку, из которой впоследствии твоя история воплотится либо в сценку, либо в анекдот, а то и в целый роман! То, что случилось со мной энное количество лет назад, я обнаружил в «Барселонской галерее» Роя. Ах, если бы я имел возможность прочесть эту книгу до той злополучной истории! Поступил бы я иначе? Наверное, нет… Но только предпочел бы перенести действие этого пари из реальной жизни на театральные подмостки. В театре, как и в литературе, судьба может оказаться милостивее.

А. ДОМОГАРОВ

Памяти моего сына Женечки посвящается

Глава 1

Гуси святой Евлалии

22 апреля 2007 года

«Ну вот и все…» Эта фраза, уже ставшая привычной, крутилась в голове Олега Игнатенко все время, пока он ехал в аэропорт Эль-Прат. Ни живописные каталонские пейзажи за окнами такси, ни чудесная погода, ни услужливость водителя уже не радовали. Все было как-то не так… Подобное чувство возникает, когда утром после вечеринки видишь на полу россыпи конфетти и обрывки серпантина: бумажки, такие же яркие и веселые, как и вчера, сегодня лишний раз напоминают, что праздник закончился.

Именно за это ощущение Олег и не любил праздники. Больше всего — Новый год. Каждый раз первого января он испытывал чувство горького разочарования. Целый месяц, а то и больше, хлопот и ожидания в один миг рассыпались в цветную пыль. Новогодняя ночь пролетала так быстро, что оставалось лишь недоумевать: стоило ли тратить так много сил и времени на подготовку? Олег решал, что, наверное, не стоило, но год от года все повторялось вновь. Он снова планировал, где и как проведет праздник, пытаясь изобрести что-то особенно интересное и необычное, снова весь декабрь, как заведенный, мотался по магазинам, долго и вдумчиво выбирая подарки. Олег всегда относился к этому делу очень добросовестно, он терпеть не мог дарить ненужные вещи, вроде вошедших в моду игрушечных символов наступающего года по восточному календарю. Во-первых, он никак не мог взять в толк, какое отношение имеют все эти аляповатые драконы и тигры с глупыми мордами к нашему, русскому Новому году, пахнущему морозом, елкой и мандаринами? А во-вторых, все знают, что подобные бессмысленные презенты будут передарены или в лучшем случае запылятся на полках и шкафах. Нет уж, если дарить — то непременно полезное, вещь, которая принесет радость и будет верой и правдой служить владельцу долгие годы. Поэтому Олег всегда покупал маме хорошую одежду, обувь или украшения (сама бы она ни за что не стала тратить деньги на такие, по ее мнению, баснословно дорогие вещи), другу Денису подыскивал оригинальную пивную кружку для коллекции, которой тот страшно гордился, а бывшей жене Оле дарил духи или комнатные цветы. Оля обожала растения… Пока они жили вместе, их дом напоминал зимний сад, круглый год где-то что-то цвело. А потом она уехала, подоконники вдруг сделались голыми, а углы, где стояли подставки и висели кашпо, сиротливо опустели. Однажды Олег не выдержал, купил какую-то пальму, привез домой, поставил на самое видное место, регулярно поливал. Но через пару недель пальма завяла.

Здесь, в Барселоне, пальмы росли прямо на улицах. Но Олег думал не о них, а о елках, о Новом годе. Почему он ждал его с таким нетерпением? Будучи уже далеко не юным и довольно солидным человеком, он каждый раз в глубине души надеялся на то, что уж в новом году…

Что именно должно случиться в грядущие двенадцать месяцев, он, пожалуй, действительно не знал. Жизнь до недавнего времени и так была вполне успешной, а вот, поди ж ты, хотелось какого-нибудь чуда. Хотелось счастья. Хотя он, как и многие, не знал, что же это такое, из чего оно складывается и с чем его едят. И было еще одно, какое-то странное, едва уловимое желание: а хорошо бы судьба меня заметила и дала мне нечто такое, чего ни у кого нет. Ну совсем-совсем ни у кого. Или только у немногих избранных счастливчиков. Например, необыкновенную любовь-страсть, о которой снимают кино. Или чреду невероятных — совпадений, ведущих к грандиозной удаче. Или…

Все это каждый раз казалось Олегу возможным. Он мечтал и готовился. Он был в настроении и предвкушении. Но, просыпаясь первого января, чувствовал себя разочарованным. «Точно Золушка после бала», — как сказала однажды Оля, когда он поделился с ней своими переживаниями. Тогда он возмутился такому сравнению. Взрослый мужчина, вес под сто килограмм — и вдруг Золушка. Но потом, подумав, вынужден был согласиться, только, в отличие от сказочной героини, в лохмотья превращалось не его одеяние, а его мечты и надежды. Этому не было никакого логического объяснения. Год только наступил, ничего плохого не произошло. Все хорошее впереди. Но внутри Олег отчетливо понимал: чуда не будет. Он снова обманут. Праздники кончились. Да, да, именно так. Впереди еще несколько выходных, море недоеденных салатов, любимые старые фильмы, визиты к друзьям и родственникам. Но праздник исчезал утром первого января.

И потому сейчас, в апреле, в последний день своего отпуска, прибыв в барселонский аэропорт, Олег ощущал нечто подобное: праздник кончился.

Его можно было бы понять, если б эта поездка досталась ему с трудом. Но Олег Игнатенко не копил, вкалывая, как вол, долгими месяцами на путевку в Испанию. Он действительно был состоятельным человеком, известным в своих кругах архитектором. Шестнадцать лет назад, когда слова фриланс в России еще и слыхом не слыхивали, Игнатенко одним из первых начал работать самостоятельно, на договорной основе, и неплохо поднялся, проектируя квартиры и загородные дома для «новых русских». Большая часть его тогдашних клиентов не выстояла в лихие девяностые, кто-то разорился, а многие погибли, но кое-кто остался на плаву и продолжал вращаться в мире солидного капитала. Эти люди по старой памяти до сих пор обращались к Игнатенко и рекомендовали его своим друзьям. Впрочем, Олег не был снобом и не гнушался и более дешевыми заказами, которых последнее время тоже стало немало — средний класс рос на глазах.

Словом, Олег мог позволить себе отдых в хорошем отеле несколько раз в год. Более того, он работал на себя, что давало чудесную возможность распоряжаться временем по собственному усмотрению. И ничто не мешало ему продлить свое пребывание здесь. Он легко мог задержаться в Испании еще на некоторое время или улететь в Москву и вернуться, допустим, через неделю. Но не хотел. Это было бы так же бессмысленно, как убеждать себя, что Новый год можно праздновать в любой день, когда душа пожелает.

Ну, в самом деле, почему не нарядить еще одну елку, снова забить холодильник продуктами и наслаждаться?

В Питере существует даже специальный клуб, где Новый год отмечается триста шестьдесят пять ночей в году. Захотелось летом зимы, на здоровье — оплати входной билет и хоть упейся шампанским под бой курантов. Как говорится, было бы желание. В прошлом году Олег смотался туда в июле и оказался сильно разочарован. Всему свое время. Так и с отпуском. Прощай, Барселона, пора домой.

Погруженный в эти странные для апреля и Испании мысли о Новом годе, Олег почти не заметил, как прошел таможню и паспортный контроль, как переобулся, проходя через детектор, в бахилы и потом в свою обувь. Только оказавшись у выхода к самолетам, он спохватился и проверил, положил ли на место документы. Такая уж у него была особенность — вечно боялся их потерять. Друг детства Денис считал это «мнительностью, которая портит жизнь», а бывшая жена Оля «разумной осторожностью и хорошей организованностью». Дэн был язвительным и немного резким, а Оля спокойной и доброй. Ее никогда не раздражали чужие странности и недостатки. Тем более недостатки Олега. Потому что она его любила. И он очень ее любил. И до сих пор не мог понять, почему они расстались.

Все две недели, проведенные в Барселоне, он тщетно пытался ответить себе на этот вопрос. Может быть, за этим и прилетал сюда…

Место было выбрано не случайно. Ровно одиннадцать лет назад, в середине апреля, Олег и Оля провели тут свадебное путешествие. Впрочем, свадебным это путешествие можно было назвать лишь условно. Поженились они гораздо раньше, но выехать сумели лишь весной девяносто шестого. До этого только мечтали. Сначала жаль было денег, потом не было времени, и потому в долгожданный вояж отправились, уже имея за плечами солидный стаж совместной жизни. И ни разу не пожалели, что ждали так долго. Здесь, в барселонском раю, чувства расцвели с новой силой, супруги пережили настоящий медовый месяц.

Олег был уверен: то, что происходило тут, давно уже пережито и забыто. От их двухнедельного блаженства осталось только название.

Но, оказавшись в Барселоне, он понял, насколько был не прав. Он помнил все. И этот старый отель, и удивительный запах — смесь ароматов морского воздуха, свежих устриц, розового вина, — и узкие дорожки, по которым они неспешно бродили, сцепив мизинцы. И то, как теплый весенний ветер легко бросал ему в лицо длинные, спутанные Олины волосы. Ее волосы пахли свежестью и акварелью. Ни у какой другой женщины Олег больше не встречал этого запаха…

Он ходил прежними маршрутами и вспоминал разговоры, которые они вели. Все-все, до мелочей, словно это было вчера.

Впервые оказавшись в Барселоне, они решили начать осмотр достопримечательностей с Саграда Фамилия — собора Святого Семейства, творения знаменитого Антонио Гауди. Впечатление осталось потрясающее. Бесконечные мельчайшие детали на стенах можно было рассматривать, не отрываясь, несколько дней подряд. Тут были и райские птицы, и дивные цветы, и фантастические животные из камня. Даже морские коньки и улитки! А Оле больше всего понравилось миртовое дерево с голубями. Она несколько минут не могла отвести от него взгляд, а потом только о нем говорила.

Недавно, взглянув на тот самый барельеф, Олег испытал жгучую боль. Собор, вот он — стоит себе на месте. Каменное дерево растет из каменной стены. Каменные голуби за десять лет не повернули голов. А они с Олей уже столько всего пережили и развелись… Впрочем, она была права — дерево и впрямь удивительное. В прошлый раз он как-то не обратил на него внимания, разглядывал улиток и морских коньков…

Кажется, на третий день они, счастливые «молодожены», посетили вот эту неприметную антикварную лавочку с забавными статуэтками в витрине. Оля загляделась на старинный розовый веер с желтыми цветами, и Олег, не задумываясь, купил его. Безделушка оказалась недешевой, но ему было наплевать. Тогда ему хотелось все время делать жене подарки. Большие и маленькие, нужные и совершенно бесполезные. Его поражало, что она принимает их с таким, еще детским, восторгом и огромной благодарностью. Оле было легко доставить радость. И Олег старался.

Помнится, в результате они привезли из отпуска целый чемодан ненужных вещей. Не было разве что маленького хомяка, которого они купили на бульваре Рамбла, этом барселонском Арбате. С грызуном оказалась масса проблем. Вдруг выяснилось, что правилами не разрешается перевозка животных на борту без карантина, справок о прививках, заключения ветеринара и еще вороха каких-то документов. Пришлось вернуть зверька недовольному торговцу.

В этот приезд Олег посетил и Рамбла, и рынок Бокерия. Оказывается, даже такое неожиданное место, как рынок, может быть дорого, если связано с лучшими воспоминаниями… Уже к концу отдыха они целый день бродили тут, среди шумной толпы, приценивались к сырам и колбасам, восхищались ассортиментом мясных и рыбных рядов, поражались обилию фруктов и овощей, многие из которых видели впервые и даже никогда не слышали их названий.

— Ты только представь, нас бы сюда лет пять назад… В начале девяностых! — веселилась Оля. — Я бы не уехала. Просила бы политического убежища прямо здесь, посреди прилавков.

Уже в день отлета они посетили собор Святой Евлалии и даже изменили себе, примкнув к группе туристов, — обычно предпочитали осматривать достопримечательности самостоятельно, ориентируясь лишь на путеводитель да на собственные впечатления. Они не прогадали: экскурсия оказалась интересной. Гид, почти юноша, с красивым, точно вырезанным из дерева, лицом, увлеченно рассказал о Евлалии — одной из самых почитаемых святых в Испании. По преданию, мученица приняла страшную смерть от рук язычников, когда ей было четырнадцать лет. Евлалия (это имя означает «благоречивая», «изрекающая правду, добро, истину») жила неподалеку от Барселоны, именовавшейся тогда Варкиона, и была образованной, набожной и решительной девушкой. Во время гонения на христиан, устроенного римскими императорами, в город Варкион прибыл правитель Дакиан. Услышав об этом, Евлалия ночью тайно ушла из дома, долго шла и к утру была в городе. С трудом пробравшись сквозь толпу, девушка смело подошла к правителю и обличила его в том, что он принуждает людей отрекаться от Истинного Бога. Дакиан велел беспощадно пытать святую, но она твердо переносила истязания и сказала судье, что Господь избавил ее от боли. Пытки продолжались долго, Дакиан, издеваясь, спрашивал девушку: «Где же твой Бог, которого ты призываешь?» Евлалия отвечала, что Господь рядом с нею, но Дакиан, по своей нечистоте, не может Его видеть. Потом святая вознесла молитву Всевышнему — и пламя свечей, которыми палачи жгли ее тело, перекинулось на самих мучителей. А над пожарищем взмыла в небеса белая голубка. Это была душа святой Евлалии, навсегда ставшей для христиан символом стойкости и чистоты. В память о ней в небольшом озере возле храма разводят белоснежных гусей. Эти гуси священны — если человек с чистой душой попросит их об исполнении самого сокровенного желания, то его мечты обязательно сбудутся.

Священные гуси понравились Оле больше величественной архитектуры и великолепного убранства храма. Увидев белоснежных птиц, она пришла в такой бурный восторг, что подпрыгнула и захлопала в ладоши:

— Смотри какие! Такие важные и смешные. Такие милые, прелесть просто! Подойдем поближе, я хочу их сфотографировать!

Олегу стало неловко за такую несдержанность жены в священном месте, но стоявшая рядом пожилая каталонка только улыбнулась и сказала что-то, указывая жестом на гусей. И хотя ни Олег, ни Оля не знали испанского, они сразу поняли, что местная жительница предлагает им загадать желание.

— А давай и правда попросим их об исполнении желания, — прошептала Оля, прижимаясь к плечу мужа.

— Давай. Только проси ты. У меня нет этой самой «внутренней чистоты», — рассмеялся он и тут же получил в бок слабенький удар ее кулачка.

— Перестань! Не скромничай, все у тебя есть.

— Да мне как-то и загадывать нечего, — он сам не знал, почему смутился.

— У тебя что, нет желаний?

— У меня нет, — честно признался он. — У меня и так все очень хорошо.

— И у меня сейчас все хорошо. Но ведь можно попросить на будущее.

— Откуда же мне знать, чего я захочу в будущем?

— Я тоже не знаю. Но ведь можно просить как-нибудь так: «…чтобы мое самое большое будущее желание исполнилось».

Олег расхохотался:

— Ну и практичная же ты у меня особа! Это ж надо до такого додуматься! И правда, вдруг чего захочется, не летать же каждый раз в Барселону, на поклон к великомученице Евлалии и ее гусям. Давай, проси на будущее.

— Ну и попрошу, — она говорила серьезно и немного злилась, что он сводит все к шутке.

— Давай. Только для этого в тебе должно быть ну очень много внутренней чистоты. Такое желание слишком абстрактно…

Чистота в его жене была. И доброта. И порядочность.

Последней даже слишком много. Они развелись именно из-за этой ее порядочности. При воспоминании об этом до сих пор сжималось сердце.

В этот приезд Олег чуть ли не сразу отправился к собору Святой Евлалии. Озеро так же живописно отражало окружающие его деревья, небо и облака, а белоснежные гуси, бороздившие водную гладь, были так же важны и преисполнены собственного достоинства.

Олег долго стоял, глядя на них, и думал, достаточно ли в нем внутренней чистоты, чтобы священные птицы мученицы Евлалии исполнили его просьбу. Теперь у него появилось желание — он хотел быть счастливым. Хотел, чтобы у него была семья, чтобы в его жизни опять появилась любимая женщина. И еще обязательно — ребенок.

Странная все-таки штука — это самое счастье. Когда он сам был ребенком и подростком, казалось, что для счастья не хватает только материальных благ. Удобной квартиры с отдельной комнатой, чтобы можно было жить, не мешая маме, приглашать вечером друзей, читать допоздна, смотреть телевизор. Телевизора хорошего тоже не хватало, и магнитофона, и нормальной одежды, и вкусной еды вдоволь… Потому он и начал работать так рано и все силы направлял на то, чтобы зарабатывать побольше. Когда появились деньги, он счел себя абсолютно счастливым. И лишь сейчас, в сорок лет, осознал, что счастье-то не в этом. Да, он состоятельный человек, крепко стоит на ногах и может не бояться за завтрашний день. А на душе все время гадко — с того самого момента, когда они с Олей расстались.

Раньше Олег даже не предполагал, какая это, оказывается, неприятная процедура — развод. Все произошло буднично, тоскливо, можно даже сказать, пошло, что хотелось завыть. Сначала они долго заполняли какую-то дурацкую анкету и все никак не могли решить, что написать в графе: «Причина развода». Никак не получалось вместить всю их трагедию. Они пытались четко сформулировать свои мысли, но выходило или двусмысленно, или непонятно, или вовсе абсурдно.

Тогда Олег обратился к проплывавшей по коридору строгого вида тетке в сером костюме.

— Пишите: «Не сошлись характерами», — бросила та на ходу.

— Но это совсем не так! — возмутилась Оля. — Характеры тут ни при чем! Мы разводимся, потому что…

Но тетка, не дослушав ее, исчезла за одной из дверей. И они послушно вывели в анкете: «Не сошлись характерами».

А потом в кабинете точно такая же тетка, только в коричневом костюме, сурово поинтересовалась, нет ли у кого-нибудь из них сомнений. Бессмысленный вопрос. Конечно, есть! Но как об этом сказать? Что это изменит?

Он молча смотрел на тетку, на ее скучный костюм с крупными черными пуговицами и такое же, как костюм, скучное, бесстрастное лицо, и думал о том, что у всех загсовских работников, должно быть, существуют два дежурных выражения — неискренняя улыбка при бракосочетании и эта скорбная мина, предназначенная разводящимся. А может, свадьбами и разводами ведают разные дамы. Он как-то никогда не интересовался. Ему отчего-то было стыдно. Захотелось оправдаться, сказать, что это Оля так решила, а он совсем не желает расставаться с ней, не хочет ее терять… Но он промолчал.

Ровно через три месяца они снова были здесь. Отстояли небольшую очередь, и та же тетка выдала им свидетельства о разводе, такие же коричневые, как ее костюм, и приказала расписаться в получении. Они с Олей поставили подписи. Как все просто.

— И все? — тихо спросила его, теперь уже бывшая, жена.

— Все, — подтвердила тетка. В короткое слово она как-то умудрилась вместить и презрение, и осуждение, и снисходительную жалость. — А что вы удивляетесь? Имущественных претензий вы друг к другу не имеете. А детей у вас нет.

«Детей у вас нет». В этом-то и была вся проблема. Из почти двадцати лет их брака половина времени была посвящена борьбе с Олиным бесплодием. Отсутствие малыша сначала воспринималось как временное явление, они не спешили. Потом оба как-то незаметно стали считать это проблемой, но проблемой решаемой. Пока не получается, ну что же, значит, момент неудачный. Надо подождать удачного, ну в крайнем случае сходить к врачу. Он даст дельный совет, порекомендует какое-нибудь лекарство — и все будет хорошо.

Но время шло, а удачный момент никак не наступал. И никаких чудодейственных лекарств у врачей не оказалось. Олю, а затем и Олега отправляли делать многочисленные анализы и проходить всевозможные диагностики. И выяснилось, что у него все в порядке. А с Олей все было сложнее. С медицинской точки зрения, дети у Ольги Игнатенко вполне могли бы быть. Но их не было.

Когда стало ясно, что ни консультации врачей, ни дорогостоящие лечения не помогут, Оля стала посещать народных целителей. Нетрадиционная медицина обошлась еще дороже, но также не принесла никаких результатов.

Отсутствие детей превратилось в нерешаемую проблему, и вскоре вопрос беременности стал для Оли трагедией и навязчивой идеей. Нет, она не говорила о ребенке сутки напролет, не забросила работу и не растеряла друзей, но от нее постоянно исходило такое отчаяние, что даже находиться рядом было тошно. Оля перестала смеяться, почти не улыбалась, не воспринимала шуток, не поддерживала веселых разговоров. Плечи ее теперь всегда были опущены, а лицо все время сохраняло выражение вины и скорби. Даже во сне. И Олег не выдержал. Раньше он работал дома, но теперь снял небольшую квартирку под офис — якобы так удобнее. Ему было стыдно, казалось, что он совершает предательство. Каждый раз Олег обещал себе, что с завтрашнего дня все будет иначе, освободившись, он сразу же поедет домой, и они с Олей проведут чудесный вечер. Но сегодня нужно немного отвлечься. И если не было работы, он все равно до двух часов ночи сидел в офисе, гоняя по экрану монитора чудовищ. Иногда ехал в бар или ресторан. Всегда в одиночестве и с отвратительным настроением.

Позже он понял, что не просто избегает чувства отчаяния, которым пропитался дом. Он втайне надеялся, что Оля заметит, как тяжело им рядом, и сделает правильные выводы — осознает, что теряет его, встряхнется, посмотрит на ситуацию «как взрослый человек» и «перестанет убиваться о том, чего нельзя исправить». Вот ведь он, Олег, тоже мечтал о наследниках, но сумел принять происходящее как данность. Многие пары так живут, и ничего, вполне довольны. В конце концов, в этом тоже есть свои преимущества. Не надо ни о ком заботиться, чувствовать себя кому-то должным. Можно спокойно ездить в отпуск и уходить из дома по вечерам, не задумываясь, с кем оставить ребенка. Никаких бессонных ночей, памперсов, свинок и скарлатин, ссадин на коленках, двоек и вызовов в школу. Опять же, еще неизвестно, какими они вырастут, твои дети… Но Оля не желала ничего слушать.

На рабочем столе Олега стояла фотография в рамке: худенькая счастливая девушка хохочет от души. Минуту назад у нее сломался каблук, и она стоит на одной ножке, держась за ограду. Он еще помнил свою жену такой. И мечтал, что однажды вечером придет домой и увидит в любимых глазах то самое выражение с фотографии: «Жизнь продолжается, и я буду смеяться, несмотря ни на что».

Но надежды не оправдались. Выражение Олиных глаз становилось все более затравленным и виноватым. Жена действительно заметила перемену в нем, но вместо того, чтобы «встряхнуться и перестать», впала в депрессию, она начала сутулиться, казалось, даже сделалась ниже ростом. Для них стало в порядке вещей провести вечер, не перекинувшись и парой слов. И однажды Оля огорошила его неожиданным разговором.

Это был один из тех страшных дней в жизни Олега, которые он именовал про себя «дни посещения врача». Оля считала их чуть ли не судьбоносными. В преддверии похода в центр репродукции она ставила в церкви свечи, затевала генеральную уборку, настроение ее менялось каждые полчаса. Накануне она не спала и не давала спать мужу, рассказывая, что «на этот раз интуиция точно не подведет, и у них будет ребенок». Она считала, что Олег непременно должен сопровождать ее к доктору. А ему все тяжелее и тяжелее становилось видеть, с каким похоронным видом жена выходит из кабинета. Его это коробило, как и то, что каждый раз он обязан был вместе с ней изображать скорбь, которой не испытывал. Да, он хотел ребенка, но не понимал, почему их жизнь должна закончиться, если попытка завести наследника не увенчается успехом.

Тогда, третьего февраля, после очередного неудачного похода в клинику, Олег планировал отвести жену домой, выдать дежурную порцию переживаний, а после этого отбыть в офис. Последнее время, находясь дома, он не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Но сегодня все вышло по-другому. Оля не казалась ни подавленной, ни виноватой. Она выглядела совершенно спокойной. На улице было хорошо. После долгой слякоти ударил наконец легкий морозец. Ночью выпал снег, а с утра вместо низких серых туч засияло яркое зимнее солнце.

— Давай пройдемся, — неожиданно для самого себя предложил Олег.

— Давай, — кивнула Оля. И улыбнулась.

Он чуть не расплакался от счастья. Так давно не видел эту улыбку, и так ему ее не хватало.

Какое-то время шли молча, а потом, как выстрел, прозвучал тот судьбоносный вопрос:

— Олежка, давай разведемся?

От неожиданности Олег остановился. Его не столько поразили ее слова, сколько интонация. Она сказала это так буднично и уверенно, что сразу стало ясно — его жена все уже решила.

— Как хочешь, — обалдело ответил он, не выпуская ее руки. И потом бессонными ночами часто корил себя за это малодушное послушание.

— Прямо сейчас, — потребовала Оля.

Олег кивнул. Глупо, конечно, но в тот момент он думал только о том, что не знает, как поступить с ее ладонью — продолжать держать или отпустить. Он стоял и напряженно размышлял именно об этом, как будто подобный пустяк имел теперь значение.

— Я так и знала, — в ее голосе не было упрека. Она действительно все уже решила.

Олег наконец очнулся:

— Оля, ну зачем? Ну, не усложняй все. Пожалуйста. Мне с тобой, такой, трудно. Бог с ним, с ребенком. Мне нужна ты. Только не такая, как сейчас, а такая, как раньше. Вспомни.

Он говорил что-то еще. Не столько уговаривая ее остаться, сколько высказывая наболевшее. Она слушала, не перебивая. В этом молчании было нечто нехорошее. Хуже истерик.

— Говоришь, «бог с ним, с ребенком»? — медленно повторила она наконец. — Олежка, пойми, люди меняются. У них меняются желания и приоритеты. А жизнь такая коротенькая. Ты говоришь, что остаешься со мной не из жалости, не из чувства долга. Я тебе верю. Сейчас. Но я же знаю, как ты любишь детей… А что, если лет через десять тебе больше жизни захочется ребенка? В тебе проснется что-то такое, инстинктивное, что не глушится голосом разума. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я несколько раз наблюдала в жизни такие ситуации… А времени уже не будет. Или здоровья. Или возможности. Кто знает, что там дальше? А может, все сложится иначе… Может, ты влюбишься так, что тебе будет плевать на все, и твое чувство долга в таком случае не помощник. А она забеременеет. И что ты будешь делать? Сейчас я еще выдержу развод, а потом… Не хочу быть эгоисткой.

— Я все равно останусь с тобой. Черт возьми, есть же еще…

— Знаю. Есть еще друзья и близкие. Работа и отдых. А главное — чувство долга и спокойная совесть. Но желание — это совсем другое, Олежка. Тем более замешенное на инстинктах. Ну, будешь ты ему противостоять. Я даже верю, что ты это сделаешь. И даже верю, что сможешь быть относительно счастливым. Но как жить мне? Я все время буду мучиться, что не дала тебе всего, что ты заслуживаешь. Что из-за меня ты не исполнил своего предназначения. Нет, милый, я не могу. Не хочу. Это моя беда. Если б она была наша, общая, тогда другое дело.

— Оля, ты бредишь. Ты как будто вызубрила какую-то роль и пытаешься ее сейчас передо мной разыграть. Люди женятся именно для того, чтобы любая беда и любая радость становились общими. Мы пройдем через это вместе. Мы доживем до старости. Мы…

— Это ты сейчас играешь роль, — перебила она решительно. — И говоришь то, что по сценарию должен сказать в такой ситуации положительный персонаж. Но актер из тебя неважный. Не надо идти наперекор самому себе.

На другой же день они отправились в ЗАГС…

Сразу после подачи заявления о разводе Оля съехала от него со всеми своими цветами и безделушками. Вернулась к родителям. Напрасно Олег уверял, что это он должен уехать, жена слушать не стала. И симпатичная двушка на Мичуринском проспекте, которую они в начале девяностых получили взамен комнаты при расселении коммуналки, стала его собственностью.

Он ехал домой и вспоминал, как в гостиной на полу, на бежевом ковре, уютно подогнув под себя ноги, сидела Оля в его любимой длинной юбке в мелкий цветочек. Ее каштановые волосы, обычно распущенные, были небрежно сколоты на затылке заколкой-«крабом». Вокруг царил ужасный беспорядок: разбросанные карандаши и фломастеры, открытые краски, банки с водой, в которых плавают кисточки… И повсюду пятна краски, часть которых не удалось отмыть до сих пор.

Последние несколько лет перед разводом Оля стала работать на дому. Она иллюстрировала детские книжки и так погружалась в свое занятие, что иногда даже не замечала его прихода. Олегу нравилось стоять в дверях и слушать, как она бормочет про себя монологи, которые придумывает на ходу для своих рисованных персонажей. Это было так забавно, что иногда он не мог удержаться от смеха и весело фыркал. Оля вздрагивала, роняла кисти, ворчала, что он мешает творческому процессу. Затем бросалась к нему обниматься. Он прижимал ее к себе, нежно целовал в макушку, а ее волосы пахли акварелью…

— Ты у меня просто прелесть, — говорил он вечером, лежа в постели. — Тебе нужно самой писать книги. Я слышал, как ты говорила за пенек, на котором сидела Маша. Это ж шедевр, Оля! Ты не только художник, ты сказочник. Это талант. Ты как Андерсен. На это способен далеко не каждый. Так что насчет писательства подумай. Опять же, самой иллюстрировать свои книги куда интереснее.

Она только смеялась в ответ:

— Знаешь, я обязательно должна придумать жизнь и характер всему, что рисую. Даже тому же пеньку. Он ведь тоже что-то думает, чувствует. Не смотри на меня так удивленно. Неужели, ты думаешь, можно жить на этой земле и ничего не испытывать? Полно, милый, так не бывает. Конечно, предметы чувствуют не так как, мы, но чувствуют.

— И переживают? — его забавлял этот разговор. — Да.

— И мечтают?

— Нуда!

Олега так трогала, так умиляла эта серьезность…

— И влюбляются?

— Разумеется! Ведь часто так бывает, что вещь, как говорят, приросла к семье. Как наши кухонные часы, например, или как тумбочка для обуви в прихожей. Наверняка она нас любит так же, как мы ее. Сам подумай, и поймешь.

— Подумал. И решил согласиться, — говорил он. Снова с наслаждением вдыхал легкий запах, исходивший от ее волос, и привлекал ее к себе…

Теперь, когда они развелись, ему страшно не хватало таких вечеров, этих разговоров и того запаха.

Олег начал задумываться над тем, чтобы заново сделать ей предложение и жить как раньше. Как вначале. Ему казалось логичным, что, женившись на Оле снова, он даст ей понять: она — самое главное в его жизни. И тогда у нее обязательно исчезнут дурацкие комплексы, связанные с бесплодием. И это вечно подавленное настроение. И ненужное чувство вины.

Он даже купил шикарное кольцо и стал планировать, как сделать все наиболее романтично. Как выбрать такое место и время — и как найти такие слова, чтобы она уж точно не могла ему отказать.

Он думал неделю, две, три, пока не поймал себя на том, что размышляет вовсе не о том, а все время прокручивает у себя в голове тот их последний разговор на февральской улице…

Сейчас, спустя два года после развода, Олег Игнатенко неожиданно для себя вдруг понял, что ужасно хочет ребенка. В нем и правда проснулось «что-то такое, неведомое, не глушимое разумом». Он все еще любил бывшую жену, любил страстно, искренно и нежно. Но при этом до дрожи, до боли в сердце хотелось нормальную семью. Ребенка. Маленькое, близкое, родное существо. Которое будет у него на глазах расти, развиваться, умнеть, превращаться из очаровательного карапуза во взрослого, но такого же близкого человека…

В конце концов Олег решил отправиться в Барселону и там еще раз все хорошенько обдумать. И, пожалуй, достиг того, чего хотел. И даже большего. Потому что было испанское солнце, испанское море, воздух, запах и бесценные воспоминания. Был отдых от надоевшей зимы, от напряженной работы, от вынужденного одиночества. И еще — эти две недели его не покидало ощущение праздника. И смутной надежды на чудо. Прямо как в детстве.

По радио снова объявили задержку рейса: два часа. Интересно, что у них там такое? Может, Москва не принимает из-за плохой погоды? Опять забастовало вечно каменное московское небо… Здесь, в Испании, в такой яркий, солнечный день трудно было даже представить, что где-то холодно или идет дождь… Нет, скорее всего, самолет опаздывает. Или горючее не успели залить. Впрочем, это даже хорошо. Олег точно знал: пока он не сядет в самолет, праздник не кончится. А раз так, может, и произойдет еще что-нибудь чудесное…

«Жизнь продолжается, — сказал он самому себе. — Да, с Олей у нас не сложилось, пора это признать и смириться. Но это еще не конец. Сорок лет — не старость. На Западе обзаводятся семьей как раз в этом возрасте, когда уже встали на ноги и избавились от заблуждений молодости… И я еще буду счастлив. Я еще встречу женщину, которую полюблю, и которая полюбит меня, мы поженимся, и у нас будет ребенок…»

Он поднял голову и увидел в руках у проходившей миниатюрной девушки пакет, на котором были изображены гуси святой Евлалии. Вдруг очень захотелось увидеть в этом добрый знак, предзнаменование чего-то хорошего.

Глава 2

Без женщин жить нельзя на свете, нет

22 апреля 2007 года

Перед отъездом из Барселоны Денису всегда было грустно. Настолько грустно, что не радовали даже идущие навстречу красивые женщины. Для такого ценителя дамских прелестей, как Дэн Вербовский, это было необычайно странно. Ибо прекрасный пол не переставал интересовать никогда. Даже лежа в больнице с температурой за сорок и тяжелейшим осложнением после пневмонии, он умудрился закрутить сногсшибательный роман с медсестрой. Само собой, роман этот закончился в день выписки, оставив его участникам только приятные воспоминания. Денис умел расставаться с женщинами так, чтобы они потом ничего от него не требовали. Как говорилось в каком-то фильме: завоевать женщину не сложно, расстаться с ней — целое искусство.

Столь важное в жизни любого мужчины умение досталось ему от отца. Тот всю свою сознательную жизнь был бабником. Впрочем, сказать, что был при этом неверным мужем, было нельзя. Овдовел Георгий Борисович еще молодым мужчиной. Денису было восемь месяцев, когда мама скончалась.

Второй раз Вербовский — старший так и не женился. Впрочем, совсем не потому, что для него были святы воспоминания о первой жене. И не потому, что не хотел приводить чужую женщину в дом, где растет его маленький сын. Это были официальные версии. Но существовала еще и «неофициальная» правда — Георгию Борисовичу нравилось быть свободным, принадлежать не одной-единственной, а всей прекрасной половине человечества сразу. Он обожал, почти боготворил женщин. Всех на свете: блондинок и брюнеток, шатенок и рыжих, натуральных и крашеных, худышек и толстушек, умниц и дурочек, молоденьких и зрелых. Для Дениса так и осталось загадкой, что вообще сподвигло его отца жениться на маме. Судя по сохранившимся фотографиям, она была миловидной, судя по рассказам дедушек и бабушек — приятной женщиной с легким характером. Но такого набора было мало, чтобы ради него Георгий Вербовский добровольно надел себе на шею хомут. Потомок этого труднообъяснимого союза был убежден — что бы ни произошло в жизни папы, на повторный брак тот не решится никогда.

Насчет себя Денис был не так уверен. Жениться ему даже хотелось. Иногда. Почему бы и нет? Женатый мужчина выглядит как-то солиднее. Опять же, хорошая жена — это обеспеченный тыл. Он не задавался вопросом, будет ли обманывать супругу. Для него как-то само собой разумелось, что если уж он решится на столь важный шаг, то выберет очень умную и самостоятельную спутницу, которая не то что не будет против его похождений, а добровольно будет закрывать на них глаза, трезво оценивая ситуацию. И чтоб без лишних ссор и негативных эмоций. В конце концов, брак — это совместный проект. Как в бизнесе. Партнеры создают что-то вместе и стараются делать это хорошо. И никто из них не вправе требовать полной и пожизненной гарантии.

Отчего-то Денис не сомневался, что женщин с подобной установкой немало. И то, что они ему пока не попадались, его совершенно не смущало. Он знал, чего хочет. А когда человек это знает, он застрахован от лишних переживаний и неудач. Не совсем, конечно, но в большей степени — в отличие от тех, кто идет на поводу у чувств и женится по любви. Вроде его школьного друга Олежки Игнатенко.

И что с его любовью стало? Разбилась о первую же неожиданность. Не сразу, правда, через много счастливых лет, но ведь итог-то все равно плачевный. Олька оказалась бесплодной и на этой почве испортила всю семейную жизнь. Сначала сама чуть не свихнулась, потом достала мужа так, что он согласился на развод. Развелись, оба страдают, проблема не решилась, только новые добавились. Кому нужен такой брак? Только не ему. Его союз с практичной и разумной женщиной будет гармоничным от начала и до конца. Дэн Вербовский свято в это верил.

И почему это он, интересно, в последнее время так часто вспоминает Олежку? Не хватает ему его, что ли? Они не виделись и не слышались уже месяца два. Можно сказать, рекордный срок. А всему виной то, что с Игнатенко стало трудно общаться. Он и раньше-то был весь в себе, а теперь и подавно. И совершенно непонятно, чем это вызвано. Неужели продолжает страдать из-за развода, вместо того чтобы вдохнуть полной грудью, оглянуться по сторонам, увидеть, что мир полон прекрасных дам? Хотя для таких, как Олежка, похоже, существует на свете только одна любовь — первая. Игнатенко идеалист, мечтатель и неисправимый романтик. Так думал Дэн, искренне считавший себя циником и реалистом.

Последнюю неделю Денис провел в Барселоне, устроил себе что-то вроде маленького отпуска. Он и предположить не мог, что закадычный друг все это время находился рядом. Впрочем, если бы Дэн встретил Олега на какой-нибудь из узких мощеных улочек каталонской столицы, он бы скорее огорчился. Искрометный, общительный и неутомимый в Москве, здесь Денис Вербовский становился абсолютно другим — философом и созерцателем, ценящим уединение. Эта странная перемена происходила каждый раз, когда он сюда приезжал.

Денис знал, что в Барселону нужно ездить сейчас, в конце апреля. Потом будет поздно. Еще несколько дней — и толпы безумных, галдящих туристов заполнят пляжи и набережные, кафе и бульвары. Они не понимают этот город, не любят его всем сердцем, не считают его лучшим уголком на Земле. Они просто отдыхают. Им не понять, что такое ранним утром, когда чинные барселонские старики рассаживаются в плетеные кресла в предвкушении чтения свежей газеты, когда запах свежемолотого кофе, доносящийся из кафе, еще не смешивается с запахом потных тел, спуститься по Рамбла к морю, на безлюдный пляж и, заняв место поудобнее, неторопливо наблюдать, как восходит солнце… Потом можно постоять немного, глядя на чистейшее морское дно, где резвятся маленькие яркие рыбешки, а затем медленно двинуться обратно. Мимо «живых фигур», неспешно и тщательно раскрашивающих тела и лица; мимо жонглеров, лениво болтающих с загорелыми официантками, и художников, вдохновенно рождающих свои нехитрые, но такие радостные и полные жизни картинки. Нигде в мире нет такого удивительного сочетания умиротворения и пьянящего ощущения постоянного движения, как здесь, в Барселоне.

Такие утренние прогулки существуют только для своих. Денис, естественно, причислял к этой категории и себя. И если вдруг во время утреннего променада на глаза попадались случайные туристы (о, он сразу отличал их), возникало раздражение.

«Вот ведь неймется им, — с неприязнью думал Денис. — Нет, чтоб выспаться, потом спокойно позавтракать в отеле… И чего в такую рань переться на набережную? Не иначе, места занимать, а то потом не хватит. Одно слово — совок. Руссо туристо.»

Сам Денис никогда не считал себя туристом. Он искренне любил этот город. Гораздо больше, чем Москву, в которой родился и прожил всю жизнь. Первопрестольную он до сих пор как следует не изучил, ориентировался в ней, кроме знакомых районов, не очень уверенно, а в некоторых местах, вроде Бирюлева или Печатников, за сорок лет не удосужился побывать. С Барселоной все было иначе. Тут Денис знал чуть ли не каждую улочку и каждое здание. Он выучил историю города так досконально, что мог водить экскурсии, познакомился со многими местными жителями — продавцами, официантами, художниками. Ну и какой же он после этого турист?

Его роман с городом начался давным-давно, когда Дэн был совсем еще мальчишкой, и тоже — благодаря отцу. Георгий Борисович долгие годы работал дирижером в музыкальном театре, почему-то носящем имена Станиславского и Немировича-Данченко, хотя, как известно, оба этих театральных деятеля не имели ничего общего ни с оперой, ни с балетом. Тем не менее театр функционировал вполне успешно и выезжал на зарубежные гастроли. В восемьдесят шестом труппа отправилась в Испанию, и Георгий Борисович взял собой сына. Денис до сих пор не знал, каких трудов стоило отцу выбить для него поездку. В стране уже началась перестройка, но до поднятия железного занавеса оставалось еще несколько лет. То, что чувствовал советский гражданин, оказываясь за кордоном, не поддавалось описанию. Многие сходили с ума от одних магазинов. Денис же к огромному ассортименту товаров остался равнодушен. Ну, почти. Отметил, конечно, что, мол, здорово, нам бы так, но ни в эйфорию, ни в меланхолию впадать не стал. Он всегда умел отделять главное от малозначимого.

Вот барселонские улочки — это да. Каталонцы — это восторг. Какие живые, радостные, неусталые лица, какая пластика в каждом движении, какое гостеприимство и раскрепощенность! Дэн смутно догадывался, что его соотечественникам такое не светит, даже если все рынки и магазины с ломящимися от невиданных яств и шмоток прилавками, как по щучьему велению, перенесутся вдруг в Москву, Ленинград или Свердловск.

За двадцать лет родная страна изменилась, словно за два столетия, а здесь, на теплом берегу, почти все осталось по-прежнему. За исключением некоторых незначительных мелочей и толп российских туристов — шумных, бесцеремонных и неряшливых. Так что летом тут стало находиться просто невозможно. Сплошной стресс для нервной системы. Денис прилетал сюда зимой, поздней осенью и в апреле. В апреле обязательно. Барселона в апреле — это рай. Настроение повышается настолько, что можно даже стерпеть туристов. Особенно туристок. Роман на курорте — вдвойне приятный роман. Денис давно понял эту истину и неоднократно проверял ее на практике.

На этот раз у него завязались амурные отношения с молоденькой продавщицей из «Edro Morago», магазина модной мужской одежды. Она была чудо как хороша, имела мужа (а это, как известно, большой плюс для любовницы) и даже немного знала русский язык. Ее словарного запаса было достаточно, чтобы шептать милые неприличности во время любовных игр, а вот для выяснения отношений речевых оборотов не хватало. Неделя прошла сказочно. Отдых получился великолепный. Впрочем, на этот раз Дэн не только отдыхал, но и решал дела с покупкой скромной недвижимости в любимом уголке земного шара. Сделка завершилась успешно, симпатичная квартира с двумя спальнями, гостиной, террасой и шикарным видом на море была приобретена всего за полмиллиона евро.

«А я неплохо выгляжу, — думал Денис, рассматривая себя боковым зрением в какой-то витрине, — отпуск пошел на пользу. До чего ж неохота улетать!.. Но пора, пора… Скоро майские праздники, и сюда вот-вот ломанутся толпы соотечественников… Волосы уже отросли, пора подстричься… А может, и не стоит. Всегда приятно осознавать, что перед тобой не устоит ни один человек противоположного пола».

Дэн Вербовский не был циничным коллекционером, для которого главное доказательство своей мужественности — это огромное количество женщин, прошедших через его постель. Не был он также и гениальным любовником, донжуаном по призванию, вроде тех, кто искренне влюбляется в каждую женщину и способен силой своего чувства и темперамента превратить серую мышку в королеву. Таким, скорее, был его отец.

Дэн искал свою половинку. Планка его притязаний поднималась с каждым годом. Может, это было нежизненно и неразумно, но компромиссов Денис не любил.

Друг Олежка частенько подшучивал над ним:

— Смотри, Дэн, не увлекайся так, а то чем больше у тебя становится седых волос, тем большими совершенствами должен обладать твой идеал. Так ведь и будешь сидеть беззубый в инвалидном кресле и мечтать о Мисс Вселенной.

— Нет, братец, это ты будешь мечтать, — парировал в ответ Дэн. — А я найду наконец то, что мне нужно, и получу это.

Он верил, что когда-нибудь так и будет. И Олежка в него верил, и его отец, да и все остальные. Потому что, глядя на Дениса Вербовского, не верить было невозможно.

Правда, про седые волосы друг детства упоминал не для красного словца. Дэн, как и его отец, седеть начал довольно рано. Но это его не портило, скорее наоборот — придавало ему дополнительное очарование в глазах прекрасного пола.

В Москве Дениса ждали четыре комнаты на Большой Бронной и такое же количество подруг: женщина-вамп Лола (любовница с двухмесячным стажем), юная красотка Полина (потенциальная), Белла (периодическая) и «женщина на все времена» Алла. Только сейчас он заметил, что в именах всех его дам есть буква «л», и улыбнулся этому забавному совпадению.

И еще его ждала работа. Как и Олег, Дэн работал много и успешно. И был сам себе хозяин. Но если другу просто повезло — он, как говорится, оказался в нужном месте в нужное время, то Денис добивался возможности работать на себя долго и упорно. Он был своенравен, честолюбив и эгоистичен: весьма взрывоопасная смесь для подчиненного, да и для начальника, если он госслужащий, а не владелец собственной компании. Но, на счастье, и у нас теперь есть возможность вести собственный бизнес. Много вкалываешь, но и живешь по-человечески.

Денис занимался лифтами и эскалаторами. Сразу после строительного института он попал по распределению на «Мослифт» и сумел обзавестись там не только нужными знаниями и опытом, но и полезными знакомствами. Через несколько лет Денис уже занимал хорошую должность в представительстве «ОТИС», а в середине девяностых возглавил собственную фирму и освоил не только торговлю импортом, но и производство. Как ни странно, дела пошли в гору после кризиса девяносто восьмого года. Компания Дениса сумела удержаться в лидерах. К олигархам Дэн себя не относил, но считался человеком вполне состоятельным. И был бы вполне доволен жизнью, если б не конфликты с отцом на почве профессиональных интересов. Георгий Борисович был твердо уверен в том, что бизнес — это сплошной обман и криминал. А его сын искренне не понимал, что может быть привлекательного в профессии дирижера.

Как многие родители, Георгий Борисович мечтал, что сын станет его преемником, продолжит династию дирижеров Вербовских или, в крайнем случае, станет великим музыкантом. Поэтому Дэна, что называется, с младых ногтей приобщали к прекрасному, учили слушать и понимать музыку, играть на фортепиано, водили на симфонические концерты, на оперы и балеты в театр. А маленький Дениска никак не мог взять в толк, для чего музыкантам, у каждого из которых перед глазами ноты, нужен этот отвлекающий фактор в виде человека в черном фраке и белой накрахмаленной рубашке, машущего перед ними палочкой. Отец не раз доказывал ему необходимость своего дела. Но упрямый сын верил только в свои ощущения. И про себя обобщал все объяснения одним коротким словом «туфта».

Старший Вербовский считал свою специальность не просто нужной, но и «волшебной», «магической», «мистической», и что-то еще в таком же роде. Более того, он был уверен, что именно своей профессии обязан успехом у женщин. Денису же это казалось смешным. Он терпеливо выслушивал пылкие рассуждения Георгия Борисовича об особом, отдельном мирке оркестровой ямы, о тончайших энергетических нитях, которые возникают между людьми, творящими музыку, о нюансах психологического настроя, благодаря которым концерты бывают удачными и провальными, о положительных зарядах, которые идут от дирижера к оркестру, потом к залу и возвращаются в десятикратном размере, и прочем в том же духе, но был уверен, что все это ненужная лирика и излишняя чувствительность, мешающая жить. Как ни старались отец и обе бабушки, музыкальное воспитание не принесло своих плодов, скорее — наоборот. У Дениса выработалось не то чтобы отвращение к классической музыке, а, как бы это выразиться, активное сопротивление ей. Он честно отучился несколько лет в музыкальной школе, но потом, при первой возможности, переметнулся в секцию футбола. И окончательно понял, что высокое искусство — не для него. Вот старый добрый рок-н-ролл, современное кино или хай-тек — это пожалуйста. А фуги Баха или симфонии Шнитке — нет уж, увольте. Это без меня. Как и поэзия Рембо, картины Пикассо и прочие изыски для эстетов. Сейчас, прогуливаясь по набережной, Дэн бросил прощальный взгляд на собор Святого Семейства и мысленно пожал плечами. И что люди в нем находят? Почему считают шедевром всех этих каменных птиц, зверей, эти «цветущие» деревья и кусты? Монументально, спору нет. Но красиво ли? Лично у него весь этот зоопарк вызывал легкое отвращение. На его взгляд, скульптуры выполнены слишком помпезно, словно мертвое претендовало на звание живого. Хотя отец, конечно, считал иначе.

В последние годы Денис и Георгий Борисович все больше отдалялись друг от друга. Не ссорились, просто виделись очень редко, общаясь преимущественно по телефону. Да и когда было видеться? В театр к отцу Дэн не ездил, тот к нему в офис — тем более. А жили теперь далековато друг от друга. Лет десять назад, когда стало модным селиться за городом, Денис тоже решил обзавестись собственным «имением», тем более что для этого были все основания — волею судьбы дача отцовских родителей находилась не где-нибудь, а в поселке Раздоры, рядом с Рублевским шоссе. В советские времена, разумеется, никто и не предполагал, насколько престижным станет этот район — люди просто стремились иметь дачи недалеко от города и в красивой местности. Зато теперь у Дениса были все основания гордо заявлять: «Я вырос на Рублевке».

В конце девяностых Вербовским удалось выгодно прикупить пару участков, примыкавших к их даче, и в итоге, после нескольких лет строительства, они стали владельцами симпатичного коттеджа, окруженного садом в английском стиле. Дэн пробовал жить в Раздорах, но ему быстро надоело тратить время на поездку в Москву и обратно. И он вернулся в квартиру на Бронной, а Георгий Борисович остался в загородном доме и не на шутку увлекся «сельской жизнью», как это называл Денис. Сын навещал его. Но не слишком часто. Все как-то было некогда — то работа, то личная жизнь, то другие дела, вот, например, покупка квартиры в Барселоне.

Дэн позавтракал в маленьком ресторанчике, вернулся в гостиничный номер, поглядел в зеркало, погладил ладонью вчерашнюю щетину. Бриться или нет? Пожалуй, нет. Так тоже обаятельно, да и времени уже в обрез. Сполоснулся под холодным душем, переоделся в джинсы и бежевый пуловер и, подойдя к бару, плеснул в пузатый бокал немного коньяка — на посошок. Потом взял собранную сумку и бросил прощальный взгляд на комнату. Теперь он приедет в Барселону в октябре или начале ноября. И будет жить не в отеле, а в собственной квартире. А его любимый номер займет кто-то другой. И это стало неприятно.

По дороге в аэропорт Дэн решал, кому из своих подруг он позвонит сегодня. На всех времени не хватит. Дома он окажется только к вечеру. Разговор с четырьмя дамами сердца сразу — слишком большая нагрузка для организма, утомленного перелетом и путешествием из Шереметьева в Центр через многочисленные пробки.

Белла исключалась сразу. Хотя жаль — Дэну она очень нравилась. Смуглая, тоненькая, с какими-то то ли восточными, то ли кавказскими кровями, Белла была модным фотографом, ее снимки постоянно мелькали на страницах популярных журналов, не только глянцевых, но и серьезных. Дэну Белла казалась воплощением представлений о современной женщине. Она появлялась в его жизни, только когда сама этого хотела. Звонила, назначала время встречи, приезжала, проводила с ним бурную ночь или несколько часов днем и снова исчезала — может быть, на неделю, а, случалось, и на пару месяцев.

Они познакомились во время фотосессии, когда пиарщики Вербовского организовали ему очередное мини-интервью в известном деловом журнале. Ради единственного (правда, действительно очень удачного снимка) Белла мучила Дэна почти полтора часа. Он не терял этого времени даром, флиртовал с ней, она в ответ неопределенно улыбалась. А через неделю, когда он уже забыл и об интервью, и о фотографе, вдруг позвонила около полуночи на, мобильный и сообщила, что готова встретиться с ним прямо сейчас.

С ней было удивительно легко. Белла не требовала ни выводов в свет, ни подарков, ни обещаний, ни нежных слов. И даже не обижалась, если он не мог встретиться с ней в назначенное время. Правда, Денис старался, чтобы такое случалось как можно реже — он дорожил ею: и как любовницей, и как собеседником. И прежде всего хотел бы по возвращении позвонить ей. Но знал, что это ни к чему не приведет — девушка или вовсе не возьмет трубку, или отделается парой торопливых слов на тему «извини, я занята». Как уже случалось неоднократно…

С Лолой все иначе. Вот уж кто обязательно ответит на звонок и затянет беседу надолго! Разговор с Лолой сведется к ее намекам на то, как хорошо и весело жилось в его отсутствие, как все из-за нее передрались, как ее приглашали в дорогущие кабаки, заваливали цветами и подарками, а очередной воздыхатель ползал на коленях, добиваясь поцелуя. И если бы Дэн задержался еще на пару дней… Все это будет сказано не «в лоб», а тонко, как бы нехотя. И не для того, чтобы вызвать в нем ревность, боже упаси! Это к тому, чтобы он, олух, понял, какой драгоценный бриллиант ему попался. Кто бы спорил! Лола великолепна, очаровательна, искрометна. С ней невозможно грустить, потому что она все время улыбается. Улыбка у Лолы необыкновенная. В этой женщине столько жизни, столько сил, столько драйва, что, находясь рядом, невольно заряжаешься энергией и чувствуешь себя розовым зайчиком с батарейкой в спине. Поклонников у Лолы действительно море, но она очень осторожна, выбирает только самых богатых и только тех, с кем не будет проблем. И, разумеется, перспективных. Лоле уже под тридцать, а это значит, что, как ни набивай себе цену, но уже пора замуж… Дэн как кандидат в мужья Лолу устраивал, но сам он не разделял ее стремления вступить с ним в законный брак. Как-то не верилось, что из светской львицы и покорительницы мужчин она мгновенно превратится в мудрую и рассудительную супругу… Нет, пожалуй, Лолу можно оставить на завтра.

Полинке всего двадцать один год, по возрасту- ребенок, но целеустремленности хватит на нескольких взрослых. Однажды она забежала в офис его фирмы, к своей подружке, и случайно увидела Дэна. С тех пор стала появляться каждую неделю под разными предлогами: то фотографии отсканировать, то копию с паспорта снять, то в Интернете что-то посмотреть. Являлась и караулила его до победного. Дэн быстро понял, в чем дело, умилялся и каждый раз делал вид, что верит в случайность их очередной встречи. А Полина продолжала проявлять недюжинную изобретательность, чтобы столкнуться с ним в коридоре или на офисном крыльце. В конце концов он сжалился над девочкой и решил, что такая настойчивость должна быть вознаграждена. Это случилось дней за десять до его отлета. Пока водитель парковался на стоянке, Дэн заметил стоящую на крыльце Полину. Девушка курила и не смотрела в его сторону, но Денис мог поклясться — видела она его прекрасно. Он усмехнулся. Сейчас изобразишь удивление и внезапную радость, вызванную моим появлением. Ты умираешь от желания, чтобы я заговорил с тобой, и думаешь, что чем чаще я вижу тебя, тем больше у тебя шансов. Эх, женщины, я бы любил вас еще больше, если бы вы не были такими предсказуемыми…

Он нарочно еще посидел в автомобиле, проверил привезенные с собой документы, сделал пару звонков и только после этого вышел из машины. К тому времени бедная Полина смолила уже третью сигарету. Денис приветливо улыбнулся:

— Здравствуйте, мы с вами так часто видимся и до сих пор не познакомились. Я Денис.

— А я Полина.

— Полина, вы слишком много курите.

Девушка посмотрел на него, зачем-то перевела взгляд на охрану за его спиной и призналась:

— Вообще-то я совсем не курю. Просто использую любой предлог, чтобы столкнуться с вами.

— Вот как? — нейтрально ответил он. Денис очень постарался, чтобы в его голосе не было ни радости, ни осуждения, ни удивления, на которое она, видимо, рассчитывала. — А зачем?

«Сейчас мы и посмотрим, милая, действительно ли ты так наивна, непосредственна и неопытна».

Полина стушевалась. Она явно не знала, что ответить. Денис усмехнулся. Ему давно была знакома эта уловка. Многие женщины считали, что, признаваясь в своем чувстве к нему, да еще так неожиданно и просто, делают нечто очень оригинальное. Должно быть, они полагали, что их честность обязательно будет вознаграждена.

Но Денис был игрок, охотник. Такой подход к отношениям был ему не слишком интересен. Но тогда, рассматривая ее приталенный салатовый плащ, сапожки на шпильках и короткую, но довольно толстую русую косу, перекинутую через плечо, он понял — эта девушка ему подходит. А коли так, нечего все усложнять.

— Вы мне тоже нравитесь, Полина, — мягко шепнул он в маленькое аккуратное ушко. — Завязывайте с курением, и пойдемте попьем кофе.

Она оказалась неглупой и очень женственной. Но для Дэна Полина прежде всего была забавной.

Неделю перед его отпуском они встречались почти каждый вечер (кроме предпоследнего, когда к нему нагрянула Белла), ужинали, гуляли, сходили в театр на модную премьеру. Он дарил ей цветочки и отвозил домой. Девочка млела, а Денис еще не решил, что с ней делать. Как человек опытный, он понимал, что отношения с ней не будут долгими и быстро надоедят, а расставание может затянуться и вызвать кучу проблем, слез и упреков…

Нет, звонок Полине он тоже отложит. А вот с Алкой поболтает охотно. Алла была единственной женщиной, продержавшейся в его жизни рекордный срок — больше двадцати лет.

Они познакомились на первом курсе института, и между ними сразу вспыхнул яркий роман, продлившийся целых полгода. Потом у Дениса возникло странное чувство. С одной стороны, ему стало скучно, хотелось новых отношений с кем-то еще… Не привык он так долго встречаться с одной девушкой и хранить ей верность! А с другой стороны, с Алкой было настолько хорошо, легко и интересно, что он страшно боялся ее потерять. Но природа брала свое, скоро он начал ей изменять. Тайком и не часто. Совесть Дениса не мучила, казалось, все естественно, все так и должно быть. Но Алла, как потом выяснилось, узнала об очередной интрижке и обиделась. Нет, она не закатила сцену ревности, ока вообще ничего ему не сказала. Просто стала держаться холоднее и отстраненнее.

Постепенно они отдалились друг от друга и в конце концов расстались. А на третьем курсе Алка вышла замуж.

И тогда он испытал гамму таких мощных чувств, что сам себя не узнавал: боль, ревность, вину, отчаяние, и в то же время — невероятную радость: теперь не нужно ее обманывать. Но можно с ней общаться. Потому что Алка — самый близкий человек. Даже ближе отца и друга Олежки.

Через два года Алла развелась, и у них снова начался роман. Он вспыхивал периодически — раз в три-четыре года, и каким-то неведомым образом это не портило их отношений в остальное время. Когда буря страстей постепенно утихала, то уступала место регулярным задушевным разговорам и нечастому дружескому сексу.

— Знаешь, Алусик, лет в шестьдесят я на тебе женюсь. Никого лучше и роднее мне все равно не найти, — говорил иногда Денис. И знал, что это неправда. Но, так или иначе, Алла оставалась единственной женщиной, которой он был рад в любое время суток. А потому он решил, что позвонит ей. Если только рейс не задержат и он не прилетит в Москву глубокой ночью.

Денис как в воду глядел. «Накаркал», — как сказал бы суеверный Георгий Борисович. Вылет самолета задержали аж на два часа, и это было очень досадно. Как всякий занятой человек, Дэн терпеть не мог терять время зря.

Он полистал красочный путеводитель, сходил в ресторан, где отпустил пару комплиментов хорошенькой официантке. А возвращаясь обратно, не поверил своим глазам.

— Олежка! — заорал он неприлично громко.

Друг услышал его не сразу, он словно ушел в себя. Задумчивый, грузный, он сидел на краешке кресла и с растерянным видом рылся в своей сумке.

«В сто пятый раз проверяет, не потерял ли документы», — усмехнулся про себя Денис и снова крикнул:

— Олег, дружище!

— Дэн, боже, ты здесь? Ах, ну да, сейчас ведь апрель. Ты всегда… — забормотал радостный приятель.

— Да, я тут в апреле завсегдатай. А тебя-то как сюда занесло? По моим подсчетам, ты должен сейчас сидеть в Москве и оплакивать свой развод.

— Да сколько уж можно оплакивать, — друг махнул рукой.

— Ты способен на пожизненные поминки, романтическая натура. Не то что я, скептик и циник. Ну и как ты? Все еще хранишь целомудрие?

— Не надо так, Дэн, — Олег поморщился.

— Ну, ладно, ладно… — Денис успокаивающе похлопал друга по плечу. — Между прочим, я знаю, зачем ты тут.

— Да?

— Да. Признавайся: ты хочешь купить себе квартиру в центре города.

— На кой черт мне тут квартира? — искренне удивился Олег. — Место, конечно, потрясное; но я тут второй раз в жизни и наверняка последний.

— Нет уж, не юли, я тебя тридцать лет знаю! Ты как-то прознал, что я собираюсь купить здесь недвижимость, и, как всегда, решил меня опередить. Разве нет?

— И в мыслях не было.

— Неужели? А я думал, тебе всегда охота со мной посоревноваться. И готов, сообщив, что купил себе апартаменты с видом на море, услышать в ответ, что ты приобрел вдвое большую квартиру в центре. Или коттедж в пригороде.

Олег расхохотался:

— Слушай, а ты подал мне идею! Может, и правда, озаботиться недвижимостью в Барселоне? Хорошеньким таким домиком… Только не в пригороде, а в историческом центре.

— Дом в историческом центре? Ни фига у тебя не выйдет!

— А это мы еще посмотрим!

Куда только девались задумчивость Олега и плохое настроение Дениса? Они заспорили, оживленно жестикулируя, и со стороны теперь напоминали не взрослых мужчин, а мальчишек.

Впрочем, в душе оба до сих пор оставались мальчишками.

Глава 3

Про лидеров и спарринг-партнеров

1974 — 2007 годы

У близких людей, которые знают нас с детства, есть большое преимущество перед остальными. Только им известно, каковы мы на самом деле — без прикрас, без масок, без прочнеющей с каждым годом брони вокруг сердца. С этой точки зрения Олегу и Денису повезло.

Как они познакомились, ни один из друзей так и не сумел вспомнить. Но это точно случилось еще до поступления в школу и произошло, скорее всего, в одном из многочисленных дворов, окружавших любимый москвичами Тишинский рынок. Тогда они оба еще жили на Тишинке, почти в самом центре города — до Тверской, звавшейся в те времена улицей Горького, всего десять минут пешком. На 1 Мая и 7 Ноября можно было даже из дома не выходить — так отчетливо слышались музыка и голоса из громкоговорителей. Но, разумеется, в эти дни никакая сила не сумела бы удержать ребят дома. Разве можно отказать себе в удовольствии поглазеть на демонстрацию или тем более едущие прямо по улицам танки? А сколько чудесных вещей продавалось на улице Горького в праздничные дни! И алые флажки с надписью «Мир. Труд. Май», и воздушные шары, и набитые опилками «мячики» на резинке, и яркие леденцы-петушки на палочках, и бутерброды с деликатесной копченой колбасой или рыбой, завернутые в хрустящую целлофановую обертку… Все эти сокровища покупались на двоих, несмотря на то, что карманных денег у Дениса всегда было значительно больше, чем у Олега. Но, отправляясь на демонстрацию или просто на прогулку, друзья всегда складывали свои финансы и честно делили пополам. Хватит на два флажка или два билета в кино — отлично. Нет — купим мороженого или просто так побродим по улицам.

Так или иначе, в первый класс Олег Игнатенко и Денис Вербовский пришли уже друзьями. Учительница посадила их за одну парту, и эта традиция сохранилась на все «школьные годы чудесные». Все десять лет они сидели за четвертым столом у окна.

Окружающих подобная дружба удивляла — очень уж разными были эти мальчики. Начиная с внешности. Дэн — худенький, среднего роста, очень подвижный, темноволосый и темноглазый, с детства на удивление хорошенький, самый красивый мальчишка в классе. Он очень рано понял, какие преимущества дает его привлекательность, и умело этим пользовался как с девчонками, так и со взрослыми. Ведь сколько бы люди ни твердили, что внешность не главное, мол, не родись красивым и так далее, никто не станет спорить, что красивому человеку живется гораздо легче.

Во всяком случае, Олег Игнатенко был стопроцентно в этом уверен. Сам он никогда не был не то что красивым, но даже симпатичным. Слишком высокий, при этом толстый — маме приходилось несколько раз за учебный год расставлять брюки и расшивать пиджак. От полноты он постоянно потел, под мышками проступали некрасивые влажные пятна. На голове его вечно творилось бог знает что — тусклые волосы были настолько непослушными, что, даже подстриженные коротко, умудрялись выглядеть неряшливо, топорщась в разные стороны. А в третьем классе ему к тому же пришлось надеть очки, от чего его и без того маленькие и не слишком выразительные глаза стали еще незаметнее. Казалось бы, идеальная мишень для уколов и насмешек. Дети — народ жестокий, больным и «не таким, как все» в их стае приходится нелегко. Однако Игнатенко никто не задирал. Возможно, благодаря дружбе с Денисом. Но скорее из-за спокойного, невозмутимого характера Олега. Неинтересно прикалываться над тем, кто на это не обижается. И потом, было в маленьком мальчике что-то такое, из-за чего рядом с ним приятно было находиться. Просто постоишь вместе на перемене, перебросишься парой слов, и настроение меняется. Становится хорошо и уютно, словно пришел домой, сунул ноги в удобные тапочки и уселся в любимое мягкое кресло.

Учились друзья тоже по-разному. Дэн все схватывал на лету, но при этом ненавидел корпеть над учебниками. Домашних заданий старался не делать, ему это было неинтересно. Иногда списывал у Олега, но чаще обходился вовсе без подготовки к уроку: выручали сообразительность и хорошо подвешенный язык. Вербовскому ничего не стоило выйти к доске в состоянии, которое именовалось в классе «ни бэ, ни мэ, ни кукареку», и ловко скомпоновать свой ответ из обрывков запомнившихся объяснений учителя и собственных знаний, полученных вне школы, — Денис читал запоем и интересовался всем на свете: от мифов Древней Греции до создания пороха и от поведения дельфинов до освоения космоса. Нередко подобная тактика имела успех, и Дэн отправлялся на свое место с отличной оценкой в дневнике. Но случались и неудачи, особенно на тех уроках, где требовались конкретные знания, а не эрудиция. И в результате к концу четверти учителя только ахали и разводили руками: среди оценок Вербовского обычно пятерок и двоек было поровну.

Олег Игнатенко был, что называется, прилежным учеником. Память у него была неважная, большинство предметов давались с трудом, поэтому он ежедневно часами просиживал над уроками, зубря правила русского языка и запоминая доказательства теорем. В отличие от друга, он серьезно относился к учебе, прийти на урок неготовым для него было равносильно катастрофе. Отличником Олег так и не стал, но в группе «хорошистов» продержался стойко. В школах подобные исполнительность и трудолюбие всегда бывают замечены. Потому, уже начиная со средних классов, Игнатенко охотно давали разные общественные поручения и выбирали его в пионерские, а затем и в комсомольские лидеры. Не в первые фигуры, председатели и комсорги (эти должности обычно занимали девочки), но, во всяком случае, в их помощники.

Семьи у обоих мальчиков были неполными, но это тоже являлось не сходством, а различием. Дэна воспитывал рано овдовевший папа, дирижер, человек по тем временам обеспеченный и, что еще важнее, имевший доступ к дефициту. У него, представителя театрального мира, была масса полезных знакомств, поскольку достать с его помощью билеты в Большой театр или необычайно модную Таганку хотели и директора магазинов, и заведующие складами, и начальники овощных баз. И каждый раз «бывали благодарны». А если прибавить к этому зарубежные гастроли, из которых привозились шикарные вещи, да не забыть многочисленных пассий Георгия Борисовича, которые наперебой баловали его сына и задаривали подарками, то можно понять — нужды Денис не знал. Имелись у него и фирменные джинсы, и модные кроссовки, и портфель-«дипломат», мечта любого подростка, и прочие атрибуты стильной жизни, позволявшие выделиться в толпе одноклассников.

Олежке подобное благополучие и не снилось. Он был сыном работницы химчистки, матери-одиночки. Отца своего Олег никогда не видел, в сбивчивые мамины рассказы о его работе на Севере верить быстро перестал и вскоре прекратил задавать ненужные вопросы, интуитивно, детским чутьем, догадавшись, что его мама решилась на смелый для той эпохи шаг и «родила для себя».

Вербовские обитали вдвоем в трешке-распашонке, у Дениса была своя комната, чем в то время мог похвастаться далеко не каждый. Семья Игнатенко жила в шестнадцатиметровой комнате в коммуналке с пятью соседями, в доме без лифта и с газовой колонкой. Антонина Ивановна работала в две смены, Олегу приходилось помогать ей — отстаивать длинные очереди в булочной и магазине «Молоко», убирать квартиру, варить картошку или макароны. Георгия Борисовича тоже часто не было дома, но Дэна хозяйственные проблемы не касались — ими занимались бабушки, приезжавшие к ним по очереди.

Словом, Денис Вербовский был удачливее друга, начиная с внешности и заканчивая материальным положением. Но Олег, в свою очередь, брал не везением, а трудом и основательностью. И потому Дэн чуть не каждый день слышал от отца, бабушек и учителей: «Опять домашнее задание не записал? Олежке позвони, он не то, что ты, он всегда добросовестно относится к своим обязанностям» или: «Вербовский, где сменная обувь? Забыл? Почему Игнатенко никогда ничего не забывает?»

Таким образом друзья уравновешивали друг друга. И никому бы в классе и в голову не пришло шушукаться, что «Игнатенко водится с Вербовским потому, что у Дениса богатый папа», или счесть, что «Дэн использует Олега, потому что у Игнатенко всегда можно списать», их тандем воспринимался как союз равных. Ни один из приятелей не думал, что друг в чем-то хуже, — наоборот, каждый искренне верил, что другой значительно превосходит его по всем возможным показателям.

Возможно, именно в этом и крылись корни странной особенности дружбы Олега и Дениса. Все их отношения постоянно были овеяны духом соперничества.

Так, если у Олега выходила в четверти пятерка по физике, Денис не успокаивался, пока не получал отличную оценку в году, а когда Дзн побеждал в школьной олимпиаде, Олег костьми ложился, но выигрывал районную. Однажды Вербовский выучил наизусть всю сцену Полтавского боя вместо заданного отрывка — и на следующем же уроке литературы Игнатенко, к восторгу одноклассников, чуть не весь урок декламировал пушкинскую поэму целиком и ни разу не сбился. А когда в седьмом классе Олежку выбрали председателем совета отряда класса, Дэн напрягся и стал председателем пионерской дружины школы.

Надо сказать, несмотря на соперничество, никто никого не подставлял, и победа всегда была заслуженной, а поражение не обидным. К тому же дружбе это совсем не мешало, каждый из ребят искренне радовался успехам приятеля.

Об этой странной дружбе-соревновании знали все одноклассники. Первое время кто-то пытался влезть в спор, принять сторону одного из мальчиков или тоже померяться с ними силами, но Олег с Денисом такие попытки пресекали на корню. Это было их, и только их, соперничество, в третьем они не нуждались.

В восьмом классе к постоянному соперничеству прибавилось новое хобби. В это время в школе стало модным по любому поводу держать пари, и Денис Вербовский с Олегом Игнатенко сделались самыми ярыми спорщиками. Не проходило и нескольких дней, чтобы не слышалось: «Спорнем?» или: «На спор?» Поскольку материальные возможности Олега, как уже говорилось, были невелики, то спорили чаще всего «на американку» — проигравший должен был исполнить любое желание победителя. Друзья часами ломали голову и над тем, что бы еще такое придумать, чтобы втянуть закадычного приятеля в новый спор и гарантированно выиграть, и над тем, что такого интересного попросить у проигравшего. А одноклассники с нетерпением ждали очередного развлечения. Всем было любопытно, что Вербовский и Игнатенко изобретут в этот раз.

Однажды, ближе к концу года, когда ветви деревьев за окнами школы уже подернулись зеленой дымкой, Денис появился в классе в приподнятом настроении. Бодро вошел, направился к столу, где сидел сонный и задумчивый товарищ, небрежно опустил на пол свой «дипломат», хлопнул соседа по плечу и, сверкая направо и налево обаятельной улыбкой, стал радостно приветствовать одноклассников и особенно одноклассниц. Девчонки тут же оторвались от своих дел и принялись кокетничать кто во что горазд.

Олег спокойно наблюдал эту привычную картину. В восьмом классе они считали себя абсолютно взрослыми, слово «любовь» и все, с ним связанное, перестало вызывать у мальчишек глупое хихиканье, они уже не стеснялись проявлять свой интерес к девчонкам, писали им записки, звонили по телефону, приглашали гулять, в кино и на медленный танец во время дискотек. Что касается девушек, то эти уже не первый год красились, делали маникюр, переписывали друг у друга в разрисованные сердечками и обклеенные вырезанными из журналов фотографиями «песенники» стихи о любви и шушукались на переменках, кто с кем «встречается». Для Олежки не являлось секретом, что почти все девочки в классе были влюблены в его друга. Они как будто не замечали, что, сходив вчера в кино с Верой Гавриловой, сегодня он ведет в кафе-мороженое Вику Зайцеву, а назавтра целуется прямо на школьном крыльце с Юлей Парамоновой. Олега удивляла нетребовательность девчонок, но в душе его не было ни зависти, ни ревности, просто искреннее недоумение. Он был даже рад за приятеля, имевшего такой бурный успех, но сам ни за что не стал бы строить отношения с девушками подобным образом.

Вот уже полгода Олег Игнатенко робко переглядывался с Олей Большаковой. Она сидела на первой парте у стены, была худенькой, застенчивой и казалась Олегу очень красивой, а еще почему-то маленькой и беззащитной. Один вид Оленьки и даже звук ее голоса вызывал в нем желание расправить плечи и заслонить девочку собой, чтобы никто на свете никогда не посмел ее обидеть.

Олег был преданно и страстно влюблен, но открыться в своих чувствах все не решался. Однажды он поделился своими переживаниями с Дэном, и тот почти убедил его, что надо действовать. Под влиянием друга Олежка написал Оле записку без подписи, в которой пригласил ее в воскресенье в кино, в Клуб имени Серафимовича. Весь день он ужасно волновался, пришел, боясь опоздать, чуть ли не за час и спрятался на стройке, откуда был хорошо виден вход в клуб. И тут смелость его покинула. Олег так и не решился выйти из укрытия и, ругая себя за робость, наблюдал, как нарядная Оля стоит у крыльца, вертя головой по сторонам. За минуту до начала сеанса она решительно поднялась по ступенькам, потянула на себя дверь и скрылась в клубе. Тогда Олег побежал следом, тоже купил в кассе билет, но в зал вошел только после журнала, когда там уже было темно. Сел и весь сеанс смотрел не столько на экран, где шла «Принцесса на горошине», сколько на тонкий профиль в шестом ряду. Пытался собрать волю в кулак, представлял, как после фильма подойдет к Оле. Придется, конечно, извиниться за опоздание. Надо будет придумать какую-то уважительную причину… Хотя можно обойтись и без этого. Просто бросить небрежно: «Извини, никак не мог прийти раньше», тогда он будет выглядеть совершенно по-взрослому, как будто у него есть важные дела. А еще лучше ничего не говорить, просто сделать вид, что никакой записки он не писал и встретились они тут совершенно случайно…

Увы, все эти грандиозные планы так и остались нереализованными. За пять минут до окончания сеанса Олег с позором бежал и до вечера бродил по улицам, проклиная самого себя на чем свет стоит. Кроме стыда за собственную трусость, угнетали еще и мысли о предстоящем разговоре с Денисом. Наверняка приятель начнет расспрашивать, как прошло свидание, — а это было смерти подобно… К счастью, Дэн сразу понял, что друга лучше оставить в покое, и не стал задавать никаких вопросов.

С тех пор Олег больше не решался сделать ни одного шага навстречу Оле. Несмотря на то, что сам стал замечать, как она смотрит на него. А иногда даже улыбается своей неземной улыбкой. Робкой и приветливой.

Так было и в тот апрельский день, которому суждено было перевернуть всю его жизнь. Следом за Денисом в класс вошла Оля и улыбнулась — именно ему, а не кому-нибудь другому! И он почувствовал, что за спиной точно вырастают крылья. А Дэн тем временем продолжал рисоваться. Что и говорить — выглядел он великолепно. Форменный синий пиджак красиво облегал стройную фигуру, в вырезе ворота, была видна модная серая водолазка, вместо школьных брюк — джинсы «Леви Страус». Приятель эффектно опустился на стул, и Олег с грустью подумал, что, видимо, никогда не научится так красиво садиться — сам он до сих пор не мог избавиться от детской привычки плюхаться за стол как куль с мукой, с громким сопением и непременно роняя при этом тетрадь или учебник.

Одного взгляда Олегу было достаточно, чтобы понять: Дэн замыслил что-то из ряда вон выходящее. И нарочно оттягивает момент своего триумфа, неторопливо берет в руки «дипломат», ставит на стол, открывает, достает тетрадь по алгебре и учебник — без обложки, и в апреле выглядевший, как новый. В этом была еще одна загадка — все вещи Дениса, включая одежду и обувь, всегда выглядели как будто только из магазина, хотя он не прилагал для этого никаких усилий. А Олежек оборачивал учебники в бумагу, каждое утро до блеска начищал ботинки и каждый вечер застирывал манжеты и воротник на рубашках. И все равно книги к третьей четверти рассыпались, обувь после первого же выхода на улицу казалась замызганной даже в сухую погоду, а на рукаве обнаруживалось невесть откуда взявшееся пятно…

Наконец Дэн повернулся к нему, и Олег не сомневался, что первой фразой друга будет: «А спорим…»

Решение возникло мгновенно, что было так не похоже на него, медлительного и привыкшего взвешивать каждое слово.

— Спорим, что я… — опередил он приятеля и замер в поисках подходящего повода для пари. Положение казалось почти безвыходным — ведь никакой домашней заготовки не было! И нерасторопный мозг, видимо от испуга за авторитет своего хозяина, подкинул вдруг хитроумную комбинацию. В тот момент Олег еще даже не догадывался, насколько она выигрышна и сколько победных очков ему принесет. Просто набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул:

— …что я вчера поднимал паровоз?

Почему именно паровоз? А бог его знает. Они жили недалеко от Белорусского вокзала и часто ходили на железную дорогу. Потому, наверное, и пришло в голову.

Класс одобрительно загудел.

— Спорим, — Денис выглядел скорее заинтригованным, чем растерянным.

А со всех сторон понеслось:

— Разбей их!

— А как докажет?

— Пусть еще раз поднимет!

— После уроков все на вокзал!

— Давайте с последнего, с химии, смоемся!

— Ты что? «Химера» голову оторвет!

— А на что будете спорить?

— Чур, только не «на американку»! Надоело уже.

— А вы поспорьте на поцелуй! — заявила вдруг Лена Борисова, самая модная девочка в классе, и томно поглядела на Дэна большими карими глазами.

— Это как? Кто проиграет, тот поцелует другого, что ли? — заржали было мальчишки, но Лена быстро поставила их на место:

— Дураки вы! Детский сад, честное слово. Конечно, не так! Пусть, кто выиграет, выберет любую девчонку из класса, и та его поцелует. При всех.

Предложение вызвало бурное обсуждение, и только приход математички заставил утихнуть не на шутку разгоревшиеся страсти.

Еще ни один школьный день не казался Олегу таким длинным. Но он был почти спокоен, поскольку уже знал, как попытается выйти из положения.

После уроков восьмой «Б» двинулся на вокзал.

Олег Игнатенко был верен своему слову. Сказал «паровоз» — значит, нужен именно паровоз. Попетляв по запасным путям, он привел всю компанию к депо, где стоял на приколе не современный тепловоз, возивший электрички или поезда дальнего следования, а старая, видавшая виды паровая машина, теперь использовавшаяся только раз в год -9 Мая, в небольшом путешествии, устраиваемом для ветеранов.

Ребята остановились, с уважением поглядели на серую громаду с красной звездой и полустертым номером на боку и перевели ожидающие взгляды на Олега. А тому вдруг стало легко и весело, точно все происходило не с ним.

— Пиплы, — сказал он серьезно и проникновенно, — клянусь вам, я вчера поднимал вот этот паровоз. Поднимал, но… не поднял. Он тяжелый, зараза…

Денис попытался что-то сказать, но его голос потонул в одобрительном хохоте одноклассников. Только несколько человек (и то одни девочки) закричали: «Нечестно!», «Не считается!» Остальные признали правоту Олега — действительно, ведь он не говорил, что поднял паровоз, а только, что поднимал его.

И Дэн, как обычно, оказался на высоте. Он не стал качать права, а вместе со всеми от души посмеялся, а потом поблагодарил друга за то, что тот избавил его от сложного выбора. При этом он так посмотрел в сторону девчонок, что они почти все покраснели. Каждая в глубине души надеялась, что Денис назовет именно ее имя, но никто не знал этого наверняка. А вот Олег точно знал, кого ему выбрать. И Оля знала, что он выберет ее.

— Оля… Оленька… — с трудом выговорил Олег. Во рту отчего-то враз пересохло, колени подгибались, голова кружилась, точно при высокой температуре.

Пряча глаза, они оба одновременно сделали шаг друг другу навстречу, потом второй, третий. Ребята вокруг шумели, что-то говорили, смеялись, но Олег слышал только, как стучит кровь у него в ушах.

И вдруг наступила тишина.

Оля поднялась на цыпочки, неловко обвила рукой его шею, и ее прохладные губы коснулись его щеки.

— Ну че вы как в детском саду! — подал голос кто-то из пацанов, кажется, Володька Трофимов. — По-настоящему целуйтесь!

Но тут же замолчал, услышав жесткий окрик Дениса:

— Заткнись, придурок!

Это был самый сладкий поцелуй в жизни Олега Игнатенко. Потом их было множество — и с Олей, и после развода с ней с другими женщинами. О многих он просто забыл, о других старался не вспоминать, третьи вызывал в памяти с удовольствием. Но ни одно из воспоминаний не пробуждало в душе такого волнения, такого трепета, такого восторга.

На Дениса проигранное пари все же произвело впечатление. Буквально на следующий день он заявил подчеркнуто безразлично:

— Забьемся, что я смогу прокатить на колесе обозрения морскую свинку, а ты нет? Спорим, как вчера, на поцелуй.

Со стороны такое пари могло показаться странным. Подумаешь, проблема — пронести с собой на аттракцион морскую свинку Лизки Тихомировой! Это же не собака, не кошка. Спрятал ее за пазуху — и иди себе катайся. Однако на самом деле предложение Дэна таило в себе огромнейший подвох. Даже два подвоха. Никто, кроме него, не знал, что Олег отчаянно, до головокружения и дрожи в коленях, боится двух вещей на свете — мелких грызунов и высоты.

Про грызунов Денис знал со слов друга. Про высоту Олег ничего не говорил, но наблюдательный Дэн сам сделал такие выводы. Очень давно, когда им было лет восемь, у Вербовских отмечали сразу два праздника: День Победы и день рождения Георгия Борисовича, приходившийся как раз на девятое мая. Было много гостей, в большой комнате раздвинули и накрыли обеденный стол, чуть не ломившийся от всяких вкусностей. Взрослые пировали, а мальчишки быстро наелись и, соскучившись за столом, уже хотели отправиться в комнату Дениса поиграть в солдатики, когда за окном раздался грохот и гости зашумели: «Салют, салют!»

Все поспешили на балкон. Вербовские жили на восьмом этаже, и из их окон открывался прекрасный вид на город. Разноцветные вспышки и россыпи огней можно было наблюдать аж в трех местах — над Кремлем, над Красной Пресней и еще где-то вдали, кажется, в районе Ленинских гор. Денис бежал проворнее всех и первым оказался у перил широкого балкона. Он забил местечко Олегу, но приятель отчего-то не торопился полюбоваться на салют.

— Олег, ты где? — крикнул Дэн.

Георгий Борисович тоже поискал друга сынишки и увидел, что тот робко жмется в дверях, прячась за спинами взрослых. Денискин папа решил, что мальчик просто стесняется. Желая исправить положение, он взял Олега на руки и посадил к себе на плечи.

Денис даже позавидовал. Вот это да! На папиных плечах, на балконе, над всеми взрослыми! Как, наверное, все здорово видно! Повезло! Но друг восторга явно не разделял, сидел ни жив, ни мертв и бледнел на глазах. «Он боится! — догадался Дэн. — Олег боится высоты! Бедняга…» Тогда Денис ничего не сказал ни Олежке, ни кому-либо другому. Но, украдкой наблюдая за приятелем, не раз убеждался в верности своего предположения.

И вот теперь эта информация пригодилась. Сочетание колеса обозрения и морской свинки казалось беспроигрышным.

Дэн был уверен, что Олег не примет пари, начнет придумывать, как отвертеться. Но Игнатенко, как ни странно, согласился. И снова выиграл.

В Парк культуры отправились в воскресенье, и тоже почти всей толпой, человек двадцать пять. У колеса обозрения кинули жребий. Первым выпало ехать Денису. Он, смеясь, взял у Лизки зверька, понадежнее спрятал под курткой и занял место в кабинке. Следом за ним уселись и остальные ребята. Внизу остались только Олег Игнатенко и Оля Большакова.

— Оль, ты чего там стоишь, поехали с нами, тут место есть! — замахала ей рукой Эльмира Сейфуллина.

Оля покачала:

— Не, не хочу. Я здесь побуду.

И кабинки, сопровождаемые смехом и веселым гомоном ребят, поплыли вверх, а Оля и Олег остались вдвоем. Несмотря на длинную очередь желающих покататься на аттракционе и толпы гуляющих в парке, мальчик и девочка чувствовали себя так, точно были одни в целом мире.

Олег потупился и спрятал в карманы мигом вспотевшие ладони. Он совершенно не знал, как себя вести, о чем говорить, только стоял и мялся, красный, как вареный рак. И вдруг Оля заговорила сама:

— Я колесо обозрения не люблю. Мне больше качели нравятся, знаешь, такие, как лодки. А тебе?

— И мне тоже…

— А еще, говорят, тут здорово, когда чешский луна-парк приезжает. Только я ни разу не была. Это летом бывает, а меня летом родители на дачу увозят. А у вас есть дача?

— Нету. Зато я был в луна-парке! В прошлом году с Дениской и его папой.

— Правда?

— Честное слово! Я в тире стрелял, жвачку выиграл, шарики такие разноцветные, вку-у-усно! А еще мы в комнате страха были, только это не комната вовсе, а туннель такой, в нем на машинке ездишь… Едешь в темноте, а тут на тебя из-за угла раз — и скелет!

— Ух ты! Страшно, наверное, было?

— Нет, конечно! Это ж для детей…

Они и не заметили, как пролетело время, отведенное на аттракцион, и их одноклассники посыпались, как горох, из подъезжающих кабинок.

— Ну что? Теперь твоя очередь, — Денис с торжествующей улыбкой протянул другу морскую свинку.

Олег взглянул на Олю и взял в руки мохнатое тельце. Если он и переживал в душе бурю чувств, то со стороны ничего не было заметно. Разве что лицо Игнатенко выглядело сосредоточенным и слегка напряженным, точно на физкультуре при разбеге для прыжка в высоту. Он повернулся и сделал несколько шагов, но не в сторону кабинок, а по направлению к очереди. Оглядел всех стоявших, выбрал улыбающуюся молодую женщину, державшую за руку кудрявую девочку лет семи, и подошел к ним.

— У меня к вам просьба, — серьезно, совершенно по-взрослому сказал Олег. — Вы не могли бы прокатить моего питомца? Она у меня обожает кататься на колесе обозрения!

Женщина, засмеялась, ее дочка с восторгом взяла зверька и прижала к себе. Олег вернулся к друзьям. На этот раз Денис не был так сдержан.

— Мухлюешь, дружище! — покачал головой он.

— Ничего подобного! — возразил Олег. — Вспомни, как ты сказал: «Прокатить свинку на колесе обозрения». Она прокатится? Прокатится. Вон уже поехала… А про то, что я должен сидеть в кабинке, мы и не договаривались.

Так ему снова достался поцелуй Оли Большаковой. На этот раз уже «по-настоящему», в губы. Ребята стояли вокруг и считали, как на свадьбе:

— Ра-аз, два-а, три-и…

А Олег чувствовал себя свинопасом из сказки, который целует прекрасную принцессу…

— Ну, ты даешь, — ворчал потом Дэн. — Выбрал бы для разнообразия другую девчонку, что ли.

Но Олегу другая была не нужна. Он уже твердо знал: после школы они с Олей поженятся.

Конечно, Денис не успокоился. И хотя у Олега уже не было такой необходимости в выигрыше (ему уже и так, без всяких пари, доставались поцелуи Оли), соперничество между друзьями не прекратилось, а даже, наоборот, разгорелось с новой силой.

Этим друзья были обязаны учителю физкультуры Геннадию Андреевичу, которого обожала вся школа. Геннадий Андреевич всех девочек, начиная с первоклассниц, называл «барышни», а всех мальчишек — «шнурки»:

— А ну-ка, строиться! Барышни налево, шнурки направо!

Именно физрук и сказал слова, которые сыграли огромную роль в жизни друзей. Как-то раз, наблюдая за девятиклассниками Вербовским и Игнатенко, он произнес:

— Тихо, шнурки! Хорош уже меряться, кто из вас первый, а кто спарринг-партнер!

Ребята его не поняли, и тогда учитель разъяснил, что спарринг-партнером называют спортсмена «на вторых ролях» при лидере. Он помогает «первому» подготовиться к бою или соревнованию, выступая на тренировках как его соперник и отрабатывая сценарий будущих состязаний, дублирует его, если с лидером что-то неожиданно случится, а в некоторых видах спорта поддерживает во время соревнования, например, в беге на короткую дистанцию, бежит рядом, словно делится с ним своей силой и стремлением к победе, придавая дополнительную энергию.

Слова пожилого учителя произвели неизгладимое впечатление на друзей. С тех пор в каждом споре Олега и Дениса обязательно звучало: «Думаешь, ты лидер? Ошибаешься. Лидер — это я, а ты спарринг-партнер!» Соперничество вошло в новую стадию. Стало более жестким и не всегда безупречно честным. Давняя дружба не то чтобы разладилась, но окрасилась в другие тона. В серьезных вещах ребята по-прежнему стояли друг за друга горой, но в мелочах теперь каждый был за себя.

После школы пути друзей разошлись. Денис сразу же поступил в строительный, Олег сначала отслужил в погранвойсках на Дальнем Востоке и только потом, после рабфака, попал в институт, о котором мечтал с самого детства, — Архитектурный. Но дружба не прекратилась, только, если можно так выразиться, видоизменилась. Иногда виделись довольно часто, иногда оба оказывались настолько заняты, что совсем не оставалось времени на общение. Тем не менее из вида друг друга не теряли. Каждый постоянно следил за жизнью другого, а, узнав о том или ином успехе друга, тут же старался взять еще более высокую планку. Когда в начале девяностых Олег приобрел свои квартиры — однокомнатную маме и двушку себе с Олей, — то Денис вскоре обзавелся четырехкомнатными шикарными апартаментами на Бронной. А после того как Вербовские купили два участка, соседних с их дачей в Раздорах, Олег отгрохал себе целый дворец по Новорижскому направлению. Увидев, что Денис никуда не выезжает без сопровождения секьюрити, Олег тоже обзавелся личной охраной. И каждый раз после такого шага ни один из приятелей не лишал себя удовольствия отправить другу электронное письмо или эсэмэску со словами: «Что скажешь, мой спарринг-партнер?»

Глава 4

Новое пари

22 апреля 2007 года

Приятели так увлеклись разговором, что не сразу заметили ярко-желтый теннисный мячик, подкатившийся к их ногам. Олег машинально нагнулся, чтобы поднять его, и увидел рядом с мячиком пару маленьких ножек в кожаных сандаликах.

Перед ними стояла хорошенькая девочка лет пяти или шести в джинсовом сарафане и такой же панаме и внимательно смотрела на него.

— Скажите, пожалуйста, а вы не мой папа? — очень серьезно спросила она.

— Нет, — ответил Олег растерянно и удивленно.

— Точно? Денис хохотнул.

— Точнее не бывает, детка, — заверил он. — Кто-кто, а этот примерный семьянин никак не может быть твоим папой. Тебе сколько, лет пять? Значит, это должно было случиться в год примерно две тыщи первый… Нет, исключено!

— Перестань, Дэн! — оборвал Олег, которому веселье друга показалось неуместным, и снова повернулся к девочке: — Ты и правда обозналась, малышка.

«Странный вопрос для ребенка такого возраста, — подумал он. — В ее годы собственного папашу уже пора узнавать в лицо. Или она из тех, у кого нет отца, но кому очень хочется его иметь? Любого, только бы своего… Бедная девочка!»

— Маська, а где твоя мама? — спросил он и услышал в ответ:

— Я не Маська. Я Олеся. А тебя как зовут?

— Меня Олег, а это Денис.

Девочка вежливо кивнула, но, похоже, имя «не папы» было ей глубоко безразлично.

— Держи свой мячик, Олеся.

Девочка взяла мячик, но не уходила. Она продолжала игнорировать Дениса и смотреть на Олега серьезными и очень красивыми серыми глазами.

— А ты где живешь? — снова спросила она.

— В Москве.

— И я в Москве. Мы с мамой тут отдыхали, а теперь летим домой.

— Ну вот и чудесно! — снова вмешался Денис. — Можешь передать своей маме большущий привет от нас.

Малышка кивнула, но не двинулась с места.

— Мою маму зовут Света, — сообщила она.

— Прекрасное имя! — Денис уже начал терять терпение. — А сейчас, милая, иди к маме, а мы закончим свой взрослый разговор.

Девчушка расстроено поглядела на Олега.

— Я не хочу от тебя уходить! — заявила она.

— Леся, вот ты где! — высокая энергичная женщина в голубом брючном костюме направлялась в их сторону. — Ну, сколько можно говорить! Играй так, чтобы я тебя видела.

Олег посмотрел на строгую даму и отвел глаза. Затем снова посмотрел. Не красавица. Выражение лица жесткое, как у человека, привыкшего повелевать и всегда добиваться своего. Но есть в ней что-то притягательное.

— У меня мячик укатился…

— Вечно ты что-то придумаешь!

— Не ругайте ее, — Олегу вдруг захотелось заступиться за девочку. — Когда рейс откладывают на три часа, очень сложно усидеть на одном месте. Даже взрослым.

Светлана не ответила и даже не взглянула в его сторону. Молча взяла дочь за руку и увела.

— Видал? Суровая дамочка! — присвистнул Денис. — Эй, а ты чего уставился ей вслед? Здесь вариант без шансов.

— Это почему?

— Да потому, что такие женщины не для нас.

— Такие — это какие?

— Какие-какие… Вот такие. Успешные, обеспеченные, состоявшиеся в жизни.

— А с чего ты взял, что она успешная и состоявшаяся? — Олег возражал скорее из упрямства, ему вдруг захотелось поспорить с приятелем.

— Да ты что, Олежка! Ты видел ее костюм, обувь, часы? Одно кольцо с брюликами штук десять стоит, не меньше. Но дело даже не в прикиде. У нее на лбу крупными буквами написано, что она привыкла строить окружающих вместе с тумбочками на подоконнике.

— Для этого обязательно быть состоявшейся? Ты сам говорил, что все женщины только этим и занимаются. Одни явно, другие завуалированно.

— Ну, эта из тех, кто «явно». Такие барские повадки… Она или супруга какого-нибудь кекса с толстым кошельком, или сама руководит солидной компанией. Впрочем, одно другого не исключает.

— Не думаю, что она замужем… — Олег слегка развернулся, чтобы удобнее было смотреть в ту сторону, где сидели женщина с девочкой. — Тогда ее дочка не стала бы так настойчиво искать себе папу.

— Все равно расслабься, тут тебе ничего не светит. Мы с тобой ей неинтересны. Подобные дамочки не обращают внимания на равных себе мужиков. Они привыкли сами быть лидерами. Во всем. И выбирают себе что-то попроще. Молодых, смазливых, накачанных, чтобы не стыдно было с ним на людях показаться. Но при этом бедных.

Чтобы преданно любили за ее денежки, носили бы на руках, исполняли все прихоти и не вякали.

Олег усмехнулся. Пожалуй, в словах его друга была доля правды. И доля изрядная. Но соглашаться с Дэном почему-то не хотелось.

— Так что эта мадам — не наш контингент, — продолжал тем временем Денис, и в его голосе все отчетливее звучали менторские нотки. — Наш контингент — те девчонки, которые сами за нами охотятся. Молодые и претенциозные, мечтающие заполучить богатого мужа и поселиться на Рублевке. Если у того, кого она выбрала, уже есть жена, ее это нисколько не смущает. Она просто сожрет соперницу, как сжирают друг друга рыбы-пираньи, и займет ее место, чтобы через некоторое время самой оказаться сожранной какой-нибудь еще более молодой и еще более ловкой.

— Скажите на милость, как ты стал рассуждать… Олег улыбнулся и подумал о том, как все-таки время меняет людей. Еще недавно, каких-нибудь десять лет назад, Дэн вообще не задумывался о психологии и человеческих взаимоотношениях, называя все это туфтой и романтическими бреднями. А теперь, поди ж ты, наблюдает, анализирует, строит целые теории.

— Эх, друг мой! — продолжал тем временем Денис. — Чем больше узнаю жизнь, тем больше понимаю: женщины в наше время изменились. Можно сказать, мутировали. Сейчас уже никто не поедет за мужиком в Сибирь, если у него там нет собственных нефтяных скважин. И коней на скаку останавливать, и в горящие избы входить тоже никто задарма не будет. Другое дело — если за это в награду станут раздавать мужей-олигархов или хотя бы богатых папиков-спонсоров. Тогда такие скачки с огненными препятствиями начнутся, только держись!..

Олег пожал плечами. Конечно, друг был во многом прав, но…

— Значит, если следовать твоей логике, эта Светлана вообще ни при каких обстоятельствах не обратит на меня внимания?

Ден на минуту замялся:

— Ну разве что, если ее дела идут совсем плохо. Если вдруг вся внешняя мишура — действительно только мишура, а бизнес уже дышит на ладан. И другого способа поправить положение нет. Тогда, возможно, она бы и вышла замуж за… Нет, не за тебя, а за твой счет в банке. Подпиталась бы твоими финансами, снова расправила бы крылья… А потом завела бы любовника, молодого и горячего.

— Получается, не будь у нас с тобой бизнеса, счетов в банке, домов, машин и всего прочего, мы бы вообще не представляли никакого интереса для женщин?

— Ну, — ухмыльнулся Денис, — я бы, впрочем, еще поборолся. Ведь я, как ты, наверное, успел заметить, просто чертовски привлекателен. К тому же хорошо знаю прекрасный пол. А вот твои шансы, мой друг, увы, свелись бы почти к нулю.

И тут Олега охватил жгучий азарт. Немного подзабытое, но все-таки до боли знакомое ощущение. Как тогда, в детстве, с паровозом и морской свинкой.

— Забьемся? — привычно бросил он. Дэн поднял картинные брови:

— Ты о чем?

— Предлагаю пари. Кто победит, навсегда закрепит за собой статус лидера, а второму придется признать, что он только спарринг-партнер и ничего больше. Согласен? Заметь, Дэн, навсегда.

Денис еще более удивленно посмотрел на приятеля.

— Во дела! Ну, допустим, согласен. Тебе бы давно смириться с тем, что до лидера в нашем дуэте ты не дотягиваешь…

— Вот и проверим, кто и до чего дотягивает.

— Ладно, идет, проверим. А о чем спорить-то будем?

— Я уж думал, что ты не спросишь, — усмехнулся Олег, наслаждаясь некоторым замешательством на лице бывшего одноклассника. Обычно у них все происходило наоборот. Дэн предлагал разные глупые пари, а он соглашался.

— Объясняю. Мы должны жениться. Не позже чем через три месяца…

— Нет уж, нет! — Денис с притворным испугом замахал руками. — На это я не согласен даже ради звания лидера. И не проси. Ты мне, конечно, очень нравишься, но все же не до такой степени, чтобы вступить с тобой в брак. Хотя… — он в шутку сделал вид, что задумался.

— Уймись, клоун! — фыркнул Олег. — Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Каждый из нас должен найти себе девушку и не позже чем через три месяца сыграть с ней свадьбу. И при этом без денег.

— Что значит — без денег?

— То и значит. Сколько у тебя с собой наличности?

— А фиг его знает… Посмотреть надо.

Дэн вытащил кожаный бумажник с лототипом известной фирмы и вынул пачку купюр.

— Сто… Двести… Четыреста… Короче, восемьсот евро с копейками.

— Ну и отлично. А у меня тысяча триста, — привычка в точности знать, какая сумма лежит в кошельке, закрепилась у Олега с юности. — Стало быть, две тысячи двести на двоих или тысяча сто на нос.

— Ну да, пару-тройку раз в кабак сходить.

— О кабаках забудь. На эту сумму каждый из нас будет жить все три месяца, пока идет пари.

— Ты что, обалдел?! — Дэн даже привстал с пластикового кресла. — Как можно жить на триста евро в месяц? Да еще за девушками ухаживать?

— А как же твоя чертовская привлекательность, Дэн? Плюс знание женщин? Справишься. Силой своего безмерного мужского обаяния, — Олег не скрывал иронии.

— Чего-то я, дружище, не могу понять, что ты задумал…

— А что тут непонятного? Все крайне просто. На три месяца мы с тобой забываем обо всем, что имеем. Никаких фирм, счетов и особняков — как будто каждый из нас гол, как сокол.

— Ага, кажется, начинаю потихоньку догонять… То есть ты хочешь, чтобы мы разыграли перед девушками этаких бедных, но благородных рыцарей…

— Не просто разыграли. Мы должны ими стать. То есть по-настоящему стать благородным рыцарем у тебя, конечно, не получится… Но постараться надо. Берешь на три месяца отпуск от дел и начинаешь новую жизнь…

— Олежка, да ты перегрелся на солнце! — перебил, не выдержав, Денис. — Думай, что говоришь! Как я могу на три месяца оставить бизнес, там же все без меня рухнет!

— То есть ты отказываешься от пари, я правильно понял?

— Ну да, то есть… Черт! Как ты… Дай хоть подумать… Ладно, уболтал. Авось три месяца мои замы продержатся без меня. А я буду иногда приезжать в офис… Или этого тоже нельзя?

— Нельзя. Я же говорю — забыть обо всем. На три месяца ты из владельца фирмы превратишься в простого безработного.

— Миленько! И что, даже подрабатывать нельзя?

— Можно, но не лифтами.

— А чем?

— Ну, чем получится. Ящики разгружать или что-то в этом роде…

— Хорошо хоть, что не бутылки сдавать. Слушай, а как, по-твоему, я должен все это своим невестам объяснить? Был нормальный мужик, своя фирма, все дела — и вдруг… Куда что девалось?

— А это, — Олег устроился поудобнее, — самая главная часть нашего пари. Никому ничего объяснять не придется. Потому что мы женимся на тех женщинах, которые о нас ничего не знают.

— Час от часу не легче! Это как?

— Вот так. Мы должны найти себе невест прямо здесь.

— Где-е-е?!

— Да здесь. В Барселонском аэропорту. Лично я собираюсь жениться на Светлане, маме Олеси. А ты выбирай себе кого хочешь.

— А, вот оно что! — Денис рассмеялся, но тут же вновь посерьезнел. — Нет ты, друг, совсем сбрендил. Какая еще Светлана? На кой черт она тебе сдалась? Ты ее видишь-то первый раз в жизни! Неужто влюбился с первого взгляда? А как же Оля?

— А что Оля? — Олег поморщился, как от боли. — Это пройденный этап моей жизни. Я ведь здесь для чего? Хотел в себе поковыряться, повспоминать, подумать…

Он замолчал.

— И как? — осторожно, почти шепотом, спросил Дэн.

— А так. Понял я, что не будет у нас никакого продолжения. Сам знаешь: нельзя дважды войти в одну реку. А эта Светлана… Есть в ней что-то…

— Да ничего в ней нет! — Денис даже повысил голос, так, что несколько человек обернулись в их сторону. — Ты и не разглядел-то ее толком. Просто тебя задели мои слова, что ты ей такой деловой не нужен. Ну, признайся!

— Не признаюсь. Так будешь спорить?

— Ну, коли ты серьезно, то буду. Только давай уточним легенду. Кто мы вообще? Ну, каков наш род занятий, социальный статус, так сказать? Не альфонсы же мы.

— Это ты прав… Надо подумать.

— Ох, ты сейчас придумаешь! Вай ме, чует мое сердце, зря я согласился на эту идиотскую авантюру, — комически запричитал Дэн, которому все меньше нравилась затея друга.

— Не переживай. Как тебе, например, гастарбайтеры с Украины?

— Лучше не бывает, учитывая, что я по-украински ни слова не знаю. И что, позволь узнать, гастарбайтеры с Украины забыли в Барселоне? Да еще в костюме от «Antoni Miro», — он кивнул на Олежкин пиджак.

— Ну, мы батрачили на какого-нибудь «нового русского». Например, Дэна Вербовского. И он не заплатил нам за работу. Вернее, заплатил намного меньше, чем мы договаривались. Только на билет до Москвы и хватило. И теперь у нас ни жилья, ни работы, ни денег. А костюмчик хозяйский, с барского плеча. Идет?

— Ну и шуточки у тебя! Ладно, идет. Только вот имена называть не обязательно. Пусть это будет коммерческая тайна. Слушай, а что делать с паспортами? Какие там у этих нелегалов вообще документы? И имена, что ли, менять придется? Не хочу я быть каким-нибудь Петро…

— Думаю, можно и не менять, — милостиво разрешил Олег. — А паспорта убрать подальше. Постарайся уж до свадьбы обойтись без ненужных вопросов с ее стороны.

— Слушай, а ведь у твоей Светланы дочка. Тебя это не смущает?

Олега это не смущало, даже наоборот. Он вообще не понимал, как ребенок может быть помехой. Разве что неуправляемый подросток, ненавидящий отчима, но уж никак не маленькая доброжелательная девчушка.

— Слышь, Олежка! — вывел его из забытья голос друга. — А может, все-таки отложим выбор невест до Москвы?

Тот покачал головой:

— Не увиливай! А то я тебя знаю. Наверняка дома ждут пара-тройка красоток, которые спят и видят выскочить за тебя замуж. Хоть за богатого, хоть за бедного. Нет уж, смотри здесь.

Денис окинул взглядом всех окружающих, собравшихся около пятого выхода и ожидавших, когда объявят рейс на Москву. Затем оглянулся еще раз, повнимательнее.

— Как назло, ни одного хорошенького личика вокруг! Кроме вон той рыженькой, но она, увы, не одна, с парнем… Как и вот эта пышечка. Вон две подружки вроде ничего, но блондинка, судя по тому, как хихикает, полная дура, а у шатенки обручальное колечко на руке, отсюда вижу. А вон какая куколка идет, вон, спиной к нам, с синим чемоданом, с длинными волосами, в топике… А что, фигурка вполне… Сейчас обернется… Черт, это ж парень! Ну и дела!

Слушая друга, Олег от души веселился.

— Ищи, ищи свою судьбу!

— Издеваешься? Тут и глаз-то положить не на кого!

— Да ладно! Человек триста вокруг, не меньше. Мало, тебе, что ли?

— Легко говорить!.. Ты глаза-то разуй, что тут за публика! Одни парочки, семьи с детьми да бабульки.

— А ты не ленись — оторви попу от стула да походи по залу, поищи…

Дэн выразительно сверкнул глазами, однако дружеского совета послушался. Поднялся, осмотрел себя в стекле двери, поправил волосы и отправился на поиски.

Сегодня был явно не его день — ему откровенно не везло. Почти никто из женщин, сидящих в зале ожидания, ему не нравился. Разве что одна невысокая молоденькая девушка с пакетом в руках, на котором были нарисованы гуси святой Евлалии. Но она что-то очень уж быстро промелькнула и исчезла. А остальные были намного хуже. И те, про кого Денис счел, что «сойдет», и вступил в разговор, по каким-то причинам не подошли. Три оказались иностранками, ожидавшими другой рейс, у одной обнаружился столь неприятный голос, что Дэн не выдержал и сбежал, и, наконец, еще одна, брюнетка, читавшая глянцевый журнал, решительно дала понять, что не расположена знакомиться, и даже не посмотрела в его сторону. Уязвленный до глубины души, Денис вернулся к приятелю.

— Послушай, дружище, твоя Светлана, похоже, самое приличное из того, что тут представлено…

— Стало быть, ты признаешь себя проигравшим? — хитро прищурился Олег.

— Нет, но…

Пока Дэн думал, что сказать, по радио наконец-то объявили посадку.

— Я, кажется, знаю, что делать, — сказал Олег, поднимаясь. — Ты ведь бизнес-классом летишь?

— Конечно. Странный вопрос.

Это казалось само собой разумеющимся — как и то, что у Олега был билет эконом-класса. Так уж повелось изначально. Дэну нравилось шиковать, покупать все самое престижное и, по возможности, дорогое. А Олег всегда экономил. Не из жадности, а просто по привычке, идущей еще из детства. Зачем платить больше, когда все то же самое можно иметь и за меньшую сумму?

— Давай поменяемся местами, — предложил Олег. — Светлана с девочкой наверняка летят «бизнесом». Я сяду на твое место — и окажусь недалеко от них. А ты пойдешь на мое, в десятый ряд. И если судьба будет к тебе благосклонна, то на соседнем кресле окажется твоя избранница.

— Интересное кино! — присвистнул Денис, направляясь к выходу. — А если рядом обнаружится какой-нибудь дядька с вот такими усами? Или бабушка божий одуванчик?

— Значит, придется еще что-нибудь придумать…

Они спорили все время, пока выходили на посадку, добирались до «Боинга» в специальном автобусе и поднимались по трапу на борт. И в результате вошли в самолет самыми последними, не переставая дискутировать. Денис горячился, Олег откровенно потешался над ним. Ему-то было хорошо — место Дэна действительно оказалось почти рядом со Светланой и Олесей, через проход. Как в воду глядел!

— Смотри-ка! — Олег слегка ткнул в бок приятеля и указал в глубь самолета, на пустующее место в десятом ряду. — Тебе повезло. В соседях у тебя девушка, молодая и интересная.

— Это она-то интересная! — зашипел Дэн. — Какая-то серая моль, белая мышь… На что ты меня толкаешь, друг?

— Это не я, это судьба… Впрочем, если ты согласен всю жизнь зваться спарринг-парнером…

— Ну уж нет! Не дождетесь!

Дэн изобразил на лице самую обворожительную из своих улыбок и решительно двинулся на свое место.

Соседка была действительно без слез не взглянешь, даром что молодая… Худенькая, невзрачная, лицо ярко-розовое — обгорела на солнце, — волосы тусклые, неопределенного цвета, кое-как сколоты заколкой на затылке, одета в какой-то бесформенный балахон. В ушах торчали маленькие наушники — слушала плеер. Да, не повезло… Но делать-то нечего.

— Позвольте вас побеспокоить, — вкрадчиво шепнул Дэн, подходя к ее креслу. Он не сомневался, что, увидев перед собой такого красавца, девушка сначала смутится, потом начнет волноваться… Но ничего подобного не произошло. В первый момент она просто не услышала его из-за этих дурацких наушников, и пришлось повторить просьбу еще раз. Вышло уже, конечно, не так томно и не столь сексуально. Но действенно. Девушка вздрогнула, посмотрела на него — сначала с удивлением, а затем почему-то с неприязнью. И вдруг пробормотала себе под нос:

— Черт, как я ненавижу ремиксы…

Глава 5

Нет ничего хуже ремиксов

Ноябрь 1985 — апрель 2007 года

Танин отпуск не задался с самого начала. Все началось еще неделю назад, рано утром, в день отлета. Будильник она поставила на девять, но проснулась в половине восьмого. И долго ворочалась в постели, глядя в серое апрельское небо. Низкие тучи и накрапывающий дождь явно не обещали хорошей погоды. Казалось, за окном не середина весны, а поздняя осень. А это означало, что про любовно выглаженный вечером льняной костюм нужно забыть. Придется лететь в джинсах и ветровке.

Это было не просто неприятно, это было унизительно. Как можно в капюшоне и кроссовках выглядеть безупречно женственной? А Тане сейчас было необходимо чувствовать себя совершенством. Потому что позавчера ей исполнилось двадцать девять лет, и она ни разу не была замужем.

Надеясь отвлечься от тягостных мыслей, Таня потянулась за пультом от новенького музыкального центра, который сама себе подарила на день рождения.

«Включу радио, — загадала девушка. — И если попаду на какую-нибудь приятную музыку, то все будет хорошо…»

Она нажала на кнопку и услышала:

…лунные ночи серых дней короче. Кто придумал их только для любви…

О нет! Только не это! Таню аж передернуло.

Вторая скрипка Московского музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко — Таня Матюшина на дух не переносила так называемых ремиксов. Почему, скажите на милость, вместо того чтобы написать что-то новое, у нас так любят поиздеваться над известными произведениями? Или на свое таланта не хватает? Ладно еще, когда переводят какую-нибудь дрянь. Второсортной песенке без разницы, на каком языке звучать. Но ведь и классиков не жалеют! Добрались и до Эндрю Веббера, и до Джо Дассена… Или, вот как сейчас, до «АВВА». Кладут на чужую хорошую музыку собственные идиотские слова — и готов новый хит, а то и обрусевший мюзикл. И никто не замечает, что перепевка не просто хуже оригинала — она его уродует…

Поморщившись от досады, девушка выключила радио. Но изменить уже было ничего нельзя, гадание состоялось. И оно не сулило ничего оптимистичного. Даже сейчас, накануне первой в жизни зарубежной поездки.

В свой двухнедельный отпуск в Барселону Таня отправлялась по путевке, купленной мамой, — тоже подарок на день рождения.

— Ты будешь там самая красивая! — уверяла мама, помогая укладывать вещи в чемодан.

— Да уж… — фыркала в ответ дочь. — С таким-то лицом…

— Зато у тебя потрясающая фигура. Представляю, Танюшка, как ты выйдешь на пляж в своем сиреневом купальнике, все испанцы сойдут от тебя с ума!

— Там нет испанцев, мама. В Барселоне живут каталонцы.

— Ох, боже, а они-то кто? — изумлялась Элеонора Виссарионовна.

— Они независимая, автономная нация, — отвечала Таня. Беседа плавно переходила на геополитические темы, и девушка вздыхала с облегчением, потому что все эти разговоры про ее неземную красоту и стройную фигуру были как нож по сердцу. Между строк материнских похвал читалось совсем другое: «Поторопись, тебе уже двадцать девять. Используй свой последний шанс, пока ты еще хоть кому-нибудь нужна!»

И дорогущую путевку мама купила не для того, чтобы сделать дочке приятное, а чтобы поскорее пристроить свое невезучее сокровище. Все знают, что на курортах без романа не бывает. А вдруг роман перерастет в нечто большее? Наивную маму было жаль. Сама-то Таня прекрасно знала, что вернется ни с чем. Она уже давно признала себя неудачницей и, в отличие от своей родительницы, смирилась с этой мыслью.

На работе, в оркестре театра, Татьяна была второй скрипкой. Увы, это солидно звучит только для несведущих людей. На самом деле вторая — это не та, что сразу следом за лучшим скрипачом. Вторыми называются все скрипки в оркестре, кроме первой. Например, у них в театре насчитывалось всего двенадцать скрипок (это с запасными) — одна первая и одиннадцать вторых. И, честно признаться, если считать по мастерству, то Таня располагалась где-то в районе восьмой или девятой. Особого таланта у Татьяны Матюшиной не было. Только прилежание и любовь к музыке. Ну и еще консерваторское образование, которое давало ей некоторые права. Например, в компаниях морщить нос при слове «попса» и рассуждать о музыке с умным видом. А на работе иногда обронить: «Нас в консерватории учили…» Не все Танины коллеги могли похвастаться тем, что обучались в Москве, на Большой Никитской.

То, что Тане удалось поступить в лучший музыкальный вуз страны и закончить его, оказалось для всех полной неожиданностью. Ни среди знакомых, ни в семье никто и предполагать не мог, что девочка станет музыкантом. Впрочем, семьи как таковой особо и не было. Папа умер когда Тане было всего тринадцать, маминых родителей уже давно не было на свете, а бабушка по папе принципиально не поддерживала отношения с невесткой — она была недовольна тем, что сын женился на приезжей, «лимитчице», как она презрительно называла Элеонору Виссарионовну.

Так что, по большому счету, Таниной судьбой интересовалась только ее мать. Мечтала, что дочка пойдет по ее стопам, окончит торговый техникум, а то и институт, и станет товароведом. Такие специалисты всегда востребованы, а значит, у Танюшки при любых обстоятельствах будет возможность заработать на кусок хлеба с маслом. Но судьба распорядилась иначе…

…Это были самые первые каникулы — целая неделя в ноябре. И хотя первоклассница Танечка Матюшина не успела устать от учебы за единственную в жизни четверть, она все равно, как все школьники на свете, радовалась предстоящему отдыху. Разве не здорово ложиться спать попозже и вставать когда захочется, а не в семь утра? И посвящать дни напролет не урокам, а разным интересным вещам: гулять с подружками, сходить с папой в Кузьминский парк и, если повезет, даже съездить с родителями на ВДНХ. Увы, всем этим грандиозным планам не суждено было сбыться. Погода выдалась настолько отвратительная, что почти все каникулы Таня просидела дома перед телевизором.

Лишенная возможности гулять, Таня с самого утра забиралась с ногами в кресло, ставила на подлокотник большую пиалу с любимым арахисом в сахаре, заворачивалась в плед и глядела на экран. И покидала свое уютное гнездышко только для того, чтобы повернуть ручку и переключиться на другую программу.

За те каникулы девочка пересмотрела столько всего, сколько не видела за всю коротенькую жизнь. И про доброго Айболита, и про озорника Буратино, и при неутомимых выдумщиков Петрова и Васечкина… Самое сильное впечатление произвела, конечно, «Гостья из будущего», фильм, бывший для Таниного поколения самым что ни на есть культовым. Таня Матюшина даже хотела остричь косы и сделать прическу «как у Алисы», но мама решительно воспротивилась.

Однако больше всего Танюше запомнился эпизод из какого-то зарубежного фильма. Именно так: эпизод запомнился, а весь остальной фильм выветрился вместе с названием. Близнецы ее возраста — симпатичные белокурые мальчик и девочка — сидели за роялем и играли в четыре руки необычайно красивую музыку. До этого дня Таня просто представить себе не могла, что бывает такая музыка и что ее могут играть дети.

Девочка была под столь сильным впечатлением, что после фильма даже выключила телевизор. Так и сидела до темноты в кресле, закрыв глаза, вновь и вновь представляя божественную мелодию и себя на месте близнецов.

На следующее утро картину повторяли. Обычно так делали только для взрослых, но тут повезло. Таня посмотрела весь нудный фильм, с первой минуты до последней, ради одного-единственного момента. Когда руки близняшек запорхали по клавишам, девочка отчего-то не выдержала и заплакала. Мелодия показалась ей еще красивее, чем вчера.

— Ты чего это, Танюшка? — отец с удивлением выглянул из-за газеты.

— Пап, а ты когда-нибудь слышал такую музыку? — спросила она почему-то шепотом.

— Слышал, конечно, это известная штука. Моцарт. Может, даже вспомню, что именно… Кажется, Сороковая симфония. По радио часто передают.

По радио! Раньше девочка никогда к нему особенно не прислушивалась — ну, бубнит что-то в углу, и ладно. Теперь она заинтересовалась и каждый раз, когда звучала классика, делала звук погромче. Так она открыла для себя много чудесных мелодий, но Сороковая симфония Моцарта все равно осталась самой любимой.

В их семье никто всерьез не интересовался музыкой. Старенькое пианино, оставшееся от бабушки, использовалось, стыдно сказать, вместо комода. На закрытой лакированной крышке лежали кружевные салфетки, стояли разнокалиберные вазочки и бесконечные фарфоровые кошечки, которые Элеонора Виссарионовна коллекционировала чуть ли не с начальной школы. Трогать эти фигурки Тане никто не запрещал, но как-то само собой подразумевалось, что делать этого не стоит. Да она и не стремилась никогда.

Со второй четверти Таня категорически отказалась оставаться в группе продленки. Родители посовещались и выдали ей ключ. Школа в двух шагах, дорогу не переходить, подъезд спокойный. Пусть ребенок чаще бывает дома. А она, открывая дверь, бежала к пианино, бережно снимала фарфоровый хлам и, замерев на мгновенье, открывала крышку и нажимала желтоватую клавишу. Разбуженный инструмент неохотно отзывался жалобным, расстроенным звуком. Таня заносила над клавишами обе кисти и, не касаясь бело-черной волшебной поверхности, перебирала в воздухе тоненькими пальцами. А в голове ее звучала, переливалась музыка, чаще всего та самая Сороковая симфония. И казалось, что восхитительная мелодия на самом деле слышна в тишине большой комнаты, которая одновременно была столовой, гостиной и спальней родителей.

Время пролетало незаметно, и к приходу родителей кошечки с вазочками возвращались на свои места. Таня не хотела, чтобы кто-то знал ее маленькую тайну. Наверное, это было нелогично и даже глупо — мама с папой были бы только рады дочкиному увлечению. Они, возможно, сразу предложили бы водить ее в музыкальную школу, чего она страстно желала. Таня выучилась бы так играть, к старенькому пианино вызвали бы настройщика, и оно не звучало бы больше жалобно и протяжно.

И еще много всяких «бы», обещавших исполнение самой заветной мечты. Но Таня продолжала открывать инструмент, когда родителей не было дома. Признаться, чем она занимается, казалось слишком неудобным, даже постыдным.

А в конце декабря она разбила кошку. Это случилось в последний день второй четверти. Им выдали ведомости с отметками, новогодние подарки и отпустили домой пораньше — после третьего урока. Ах, как она в тот день «играла»! Как любила Моцарта и ненавидела предстоящие каникулы, на которые мама взяла отпуск, чтобы «побыть с ребенком».

До прихода мамы оставалось десять минут, а Таня все никак не могла заставить себя оторваться от инструмента.

Она закрыла крышку пианино лишь без двух минут шесть и привычно начала водворять безделушки на место. Ей оставалось расставить три фигурки, когда в замке заворочался ключ. Таня вздрогнула, и мамина любимая кошка-солонка, привезенная из Риги, где родители провели медовый месяц, упала на пол и разбилась.

Это было ужасно. Танечка настолько испугалась, что не могла и слова сказать, когда мать появилась в дверях гостиной. Но Элеонора Виссарионовна пребывала в тот вечер в хорошем настроении из-за грядущих праздников и только что полученной тринадцатой зарплаты. Она не стала ругать дочку, только поинтересовалась, зачем вдруг той понадобилось играть около комода, когда у нее есть своя комната.

Она так и сказала: «около комода».

И тут вдруг в душе маленькой Тани поднялось что-то такое…

— Мама, — заявила она, — это не комод, это пианино. Оно сломано. Его нужно починить, а это все с него убрать.

И мама неожиданно послушалась.

В третьей четверти Танюшку отвели в ближайшую музыкальную школу. Но класс будущих пианистов был уже укомплектован. А вот у преподавателя скрипки нашлось «окно».

— У вашей девочки такие пальцы, что ей просто необходимо заниматься скрипкой, — убеждал он папу. — Тем более если она у вас так любит музыку.

— Что скажешь, дочка? — обратился к ней отец. Таня вздохнула. Скрипка не слишком привлекала ее, хотелось научиться играть именно на пианино… Но девочка поняла, что сейчас ей предстоит сделать первый в ее жизни серьезный выбор: или музыка в комплекте со скрипкой, или всю жизнь без музыки. И она выбрала первое. Только спросила:

— А на скрипке можно сыграть Сороковую симфонию Моцарта?

— Все можно сыграть на всем, — авторитетно заявил скрипичный педагог, — даже «Аве Мария» на барабане. Было бы желание.

В дальнейшем Таня много раз с улыбкой вспоминала эти слова…

Девочка добросовестно ходила в музыкальную школу и училась пиликать на своей «восьмушке» — крошечной скрипочке для начинающих скрипачей. И дома занималась сама, прилежно и без понуканий. Скрипку она не слишком любила, но, если уместно так выразиться, уважала и всегда относилась к ней очень бережно, точно та была одушевленным существом. Шло время, девочка росла, «восьмушку» сменила «четвертушка», затем «половинка». А потом исполнилась Танина заветная мечта. Папа разыскал старого мастера, который все-таки сумел вернуть жизнь ее любимому пианино. Все остальные отказывались, а этот справился, хоть и потратил кучу времени и сил. Это стало для Танюшки настоящим праздником. Она сама выучилась играть на фортепиано, это было нетрудно после тех уроков, которые давали в музыкальной школе.

В папин день рождения она торжественно сыграла для гостей Сороковую симфонию Моцарта. А через несколько месяцев папа умер от сердечного приступа. «Девочка переживала из-за смерти отца, но продолжала жить — ходить в обычную и музыкальную школы, читать любимые книги, болтать по телефону с подружками. А вот Элеонору Виссарионовну точно подменили. Она не плакала даже на похоронах, но выглядела совершенно отсутствующей, потерянной, двигалась как автомат, ни на что не реагировала и часто даже не слышала, когда к ней обращались. Дочь очень тревожилась за нее. Однажды вечером мама вдруг очнулась от своего странного состояния и слабым голосом попросила:

— Танюша, сыграй.

Таня хотела подойти к пианино, но передумала, достала со шкафа чехол, вынула инструмент и заиграла Грига. Почему-то именно он показался ей наиболее подходящим в этот момент. Мама слушала, а потом вдруг разрыдалась, впервые с того дня, как получила страшное известие. Девочка испугалась, прервала игру, кинулась было к ней, но Элеонора остановила ее:

— Нет-нет, пожалуйста, не останавливайся! Играй еще!

И Таня играла. Играла Вивальди и Брамса, Чайковского и Балакирева, Бетховена и Массне, Глюка и Паганини — все, что умела. Играла до глубокой ночи, пока соседи по «хрущобе» не постучали в стену.

В тот вечер Таня полюбила скрипку.

В старших классах она уже не представляла себе никакой другой жизни, никакой другой профессии. Учителя в музыкалке хвалили ее за прилежание и старательность и говорили Элеоноре Виссарионовне, что хотя великого таланта у ее дочки нет, но она берет усердием и может добиться успеха. Маме хотелось в это верить, и Таня старалась ее не разочаровывать. Она ежедневно занималась музыкой, а оставшееся время корпела над уроками, заданными в обычной школе. При таком ритме жизни ей совершенно некогда было гулять с подругами, ходить на дискотеки или знакомиться с мальчиками. Да это Тане и не было нужно. С одной стороны, в подростковом возрасте она сделалась очень застенчива и, как это нередко случается, считала себя абсолютно некрасивой. С другой — Таня Матюшина и сама не рвалась в компанию сверстников. Тусовки ее не привлекали, музыка, которую слушали ровесники, приводила в ужас, а мальчишки-одноклассники казались ограниченными и примитивными. При этом девушка была весьма романтической натурой, постоянно мечтала и часто влюблялась, но объектами ее грез обычно становились совсем уж недосягаемые мужчины — какой-нибудь неизвестный красавец, случайно на миг встреченный в автобусе, взрослый сосед из дома напротив, с которым она даже не была знакома, киноактер, а то и персонаж фильма или книги. Читать, особенно о любви, Таня просто обожала. Записывалась во все библиотеки, брала книги у одноклассниц и маминых подруг и тратила чуть не все карманные деньги на толстые тома классической литературы и тонкие покеты бульварных романов.

Матери ее увлечение не нравилось.

— Ты как твоя бабушка, — ворчала она. — Та тоже жила в придуманном мире, и ничего хорошего из этого не вышло. Только у нее жизнь была тяжелая, а ты дурью маешься. Лучше бы на дискотеку сходила.

Но Таня ее не слушала. Жить в вымышленном мире музыки и литературных образов ей было гораздо проще, чем в реальном.

В консерваторию она с первого раза не поступила, но, как ни странно, не так уж и расстроилась. Таня Матюшина была уверена в своем будущем. Не вышло в этом году — получится в следующем. А пока можно поработать секретарем директора в своей же музыкальной школе.

Когда она провалилась во второй раз, Элеонора Виссарионовна заволновалась. «Далась тебе эта консерватория! — стала уговаривать она. — Ну, выучилась играть, и ладно. Все равно мировой знаменитостью тебе не стать… Может, попробуешь поступить в пищевой или в легкой промышленности? Или пойди на экономиста поучись, все говорят, что это очень перспективная профессия…»

Однако у ее дочери были свои понятия о перспективности. И с третьего раза консерватория все-таки сдалась.

Годы учебы пролетели, как счастливый сон. Именно тогда Таня встретила свою первую любовь. Никита Морозов проучился с ними полтора года, затем бросил консерваторию, но связи с бывшими однокурсниками не потерял, оставался желанным гостем на концертах и центром внимания на вечеринках. Многие девушки тайно или явно вздыхали по Никите, и Таня была почти уверена, что у нее нет никаких шансов. Однако, к ее великому удивлению, ближе к окончанию учебы всеобщий любимец сам обратил на нее внимание. Правда, встречались они не часто, и на людях отношения Ник предпочитал не афишировать, но неопытная Таня все принимала как должное. Оказавшаяся на седьмом небе от радости, пятикурсница Матюшина обрела в одном лице и возлюбленного, и работодателя. Знакомый Никиты открывал ресторан, но не какой-нибудь плебейский кабак, а элитное заведение для избранных людей с тонким вкусом. Предполагалось, что посетители такого фешенебельного места будут гурманами во всем, не только в еде, а, значит, не должно быть никакого шансона или вульгарных поп-певиц в мини-юбках, только классика! Никита собирался стать в ресторане менеджером или как это там называется. В общем, он набирал персонал и пригласил в камерный оркестр ресторана Таню и еще нескольких их однокурсников, в основном девушек. Для начала на небольшую зарплату. Ведь все еще только начиналось, заведению нужно было раскрутиться, зато потом… Это «потом» произносилось столь многозначительно, что Таня не сомневалась — возлюбленный имеет в виду не только, вернее, не столько ее будущий солидный оклад, сколько их отношения, то безмерное счастье, которое ждет их впереди.

Однако никакого «потом» не получилось. Несколько месяцев Таня и ее коллеги по камерному оркестру каждый вечер играли легкую классику для немногочисленной жующей публики, которая весьма мало походила на эстетов. А затем все вышло как в плохом кино — Таня случайно подслушала пьяную болтовню Никиты с очередной его пассией, новенькой официанткой. И произошло это не где-нибудь, а в туалете. Татьяна как раз собиралась покинуть дамскую комнату, когда услышала громкий голос Ника, раздававшийся в общем предбаннике, где было место для курения. Танин возлюбленный цинично признавался, что специально нанял «кучку дур», которые из-за хорошего отношения к нему согласились работать за копейки. Владелец ресторана, конечно, думает, что музыканты получают совсем другую зарплату, а разницу Никита кладет себе в карман. Потрясенная Таня так и застыла у двери, будучи не в силах даже нажать на ручку. Официантка тем временем решила уточнить, что именно понимается под словами «хорошее отношение», а то тут поговаривают что-то про Никиту и эту скрипачку Таньку… Ник в ответ рассмеялся. Таньку? Да это просто чья-то глупая шутка. Да она ж страшна, как его жизнь! Неужели можно подумать, что у Никиты может что-то быть с этой страхолюдиной? Они вскоре ушли, а бедная Таня еще долго не могла сдвинуться с места, стояла столбом и глотала слезы.

На следующий день она уволилась без всяких объяснений. Собственно, и увольняться-то не потребовалось, никаких договоров и оформлений трудовой книжки в ресторане не было, зарплату раздавали в конвертах. Так что Таня просто не вышла на работу — и все. А когда Никита позвонил узнать, в чем дело, попросила забыть ее номер и бросила трубку.

Увы, даже с консерваторским образованием устроиться на новую работу оказалось непросто — спрос на скрипачек, если они не звезды мирового уровня, не так уж велик. Через полгода мытарств и маминых упреков Таня нашла себе пристанище все в той же музыкальной школе, только уже не секретарем, а преподавателем музыки. Платили там еще меньше, чем в ресторане, да и педагогом она оказалась неважным, но все же это было лучше, чем ничего…

Два года девушка залечивала душевные раны, а на третий снова влюбилась. Михаил был полной противоположностью Никиты — неказистый, старше Тани на четырнадцать лет и к тому же семейный. Они познакомились в очереди районной поликлиники, куда оба ходили на сеансы прогревания. Михаил жаловался на жену, рассказывал о предстоящем разводе, Таня слушала и сочувствовала. Он оставил номер своего мобильного, она однажды решилась и позвонила. Таня надеялась на совместный поход в театр или хотя бы на свидание по всем законам жанра, с цветами и встречей у фонтана, но Михаил сразу позвал ее в квартиру друга, уехавшего на несколько дней на рыбалку. С тех пор так и повелось — Таня звонила, они встречались (последнее время в основном у нее дома, когда Элеонора Виссарионовна бывала в гостях у подруг), занимались сексом. Таня слушала его жалобы на жену, и затем они расставались до следующего звонка. Сначала Таня была влюблена и радовалась хоть таким отношениям. Потом поостыла, загрустила и однажды решила проверить — а что будет, если она не будет звонить ему?

Михаил не позвонил не через месяц, не через два, а Тане сделать это уже не позволяла гордость. Девушка поплакала и окончательно признала себя неудачницей.

А потом в один прекрасный день вся ее жизнь перевернулась. Все началось два с половиной года назад, когда умерла бабушка, мать отца. С первых же дней знакомства Таниных родителей эта женщина, работавшая провизором и с гордостью говорившая о себе «мы, столичная интеллигенция», невзлюбила Элеонору, в глаза и за глаза утверждая, что та «облапошила» ее сына и «окрутила его ради московской квартиры». Вскоре после свадьбы они окончательно поссорились, свекровь прекратила всяческое общение с невесткой, и бедному Таниному отцу пришлось всю жизнь разрываться между двумя самыми близкими ему женщинами и выслушивать с обеих сторон претензии и упреки. Не переменилось бабушкино отношение и после рождения Тани. Она и внучку свою не желала знать, поскольку та была дочерью «этой лимитчицы».

Словом, бабушки в жизни Тани словно бы и не было. До тех пор, пока та не умерла — и тогда выяснилось, что внучка осталась ее единственной наследницей.

Когда это произошло, Таня почувствовала себя настоящей героиней романа. В скольких прочитанных ею книгах бедные, но благородные девушки получали неожиданное наследство и обретали через это не только богатство, но и великую любовь! И ведь так оно все и случилось! Ну, не совсем так, конечно…

Золотых слитков, фамильных бриллиантов и толстых пачек купюр она, разумеется, не унаследовала. Бабушкина квартира на улице Заморенова оказалась не приватизирована и отошла государству. Сбережений старушки, спрятанных, как это обычно бывает, в шкафу под постельным бельем, еле-еле хватило на похороны, не шикарные, но вполне приличные. Большинство вещей в квартире были такими старыми и в столь плохом состоянии, что годились только на помойку. Так что единственным ощутимым приобретением для Тани с мамой стала дача, десять соток с домиком, садом и огородом.

Самое интересное, что при желании эта дача действительно могла бы обернуться… ну, если не богатством, то, по крайней мере, солидным капиталом. Конечно, дело было не в покосившемся бревенчатом домике из трех комнат с верандой, не в клубничных грядках и не в яблонях, пусть и обильно плодоносящих. Стоимость, и немалую, наследству придавало расположение дачи — поселок Раздоры по усовской ветке Белорусской железной дороги, в непосредственной близости от пресловутого Рублевского шоссе. Земля здесь стоила очень дорого, и Таня уже вовсю строила планы, как они продадут участок и наконец-то вылезут из этой ужасной бедности. Можно будет начать совершенно новую жизнь — приобрести компьютер, накупить книг, бытовой техники и красивой одежды, ходить в театры, не беспокоясь о цене билетов, ездить отдыхать, а, если повезет, может быть, даже обзавестись машиной.

Однако Элеонора Виссарионовна оказалась категорически против продажи дачи. Сколько бы дочь ни уверяла ее, что, выгодно реализовав участок, они смогут купить еще лучше, только в другом месте, та и слушать не хотела. Ей не нужно ничего лучше, ее устраивал именно этот. Дом обжитой, огород и сад ухожены, да и ездить удобно — от «Кузьминок» до «Беговой» по прямой на метро, а там всего полчаса на электричке. Мама была непреклонна, и с мечтами о лучшей жизни Тане пришлось расстаться. Их убогая «фазенда» так и осталась одним из немногочисленных старых дачных островков на Рублевке, стойко держащихся среди претенциозных особняков.

После получения наследства Элеонора Виссарионовна сделалась страстной дачницей. Отныне все ее мысли и разговоры были посвящены погоде, удобрениям, семенам, компосту и урожаю. Даже зимой в их квартире теперь во всех углах что-то сушилось, проветривалось или проращивалось в ящиках с землей, а с ранней весны до поздней осени мама проводила «на фазенде» все свободное время и постоянно норовила взять с собой дочь.

Что до Тани, то она не любила копаться в земле и с трудом переносила дискомфорт истинно дачного быта — с водой из колодца, туалетом-скворечником на улице и готовкой на маленькой неторопливой электроплитке. Но в погожие летние дни в Раздорах и впрямь дышалось гораздо лучше, чем в раскаленной асфальтовой Москве. Так здорово было устроиться на старой скамейке в тени под яблоней, лакомиться только что собранной клубникой и читать очередной любовный роман! Однако Элеонора Виссарионовна не давала дочке расслабляться.

— Ну что ты опять тут расселась? — спрашивала она, не отрываясь от прополки. — Лучше оденься поприличнее да пойди погуляй. Вон у нас тут какие соседи кругом!.. Может, бог даст, познакомишься с каким-нибудь олигархом…

И Таня бродила по окрестностям, но встречала разве что охранников, прислугу, выгуливавшую хозяйских собак, да таких же, как она, местных жителей. Олигархи были как-то не склонны к променажу, они все больше ездили по дорогам на автомобилях с тонированными стеклами или проводили время на собственных участках, где, судя по шуму, громкой музыке и фейерверкам, им было очень весело и без Тани.

И вдруг однажды…

Была суббота, первые числа июня, Таня целый день помогала матери в огороде, а вечером приняла душ и как раз возвращалась в дом с полотенцем на голове и в старом халатике, на котором отсутствовало несколько пуговиц, когда услышала на веранде незнакомый мужской голос. Девушка так и замерла на крыльце, завороженная звуками этого удивительного баритона — бархатного, богатого на полутона и столь восхитительно красивого, что вся музыкальная натура Тани вмиг разнежилась и замурлыкала, как котенок на уютных коленях хозяйки. Двадцатисемилетняя Татьяна Матюшина влюбилась в единый миг — в один только голос, еще даже не видя его обладателя.

— А вот и моя дочка! — вывели ее из блаженного забытья сладкие интонации Элеоноры Виссарионовны. — Танечка, ну что ж ты встала на крыльце, заходи, познакомься. Это наш сосед Георгий Борисович.

Мужчина (в первый момент Татьяне показалось, что ему лет пятьдесят с небольшим) поднялся ей навстречу, галантно поцеловал руку и произнес какой-то изящный комплимент. Девушка чувствовала себя как во сне — том самом сне, в котором вдруг теряешь способность двигаться и не можешь даже пошевельнуться. Воочию гость был, если можно так выразиться, еще лучше собственного голоса. Статный, с благородной проседью в темных волосах и жгучим выразительным взглядом, он напоминал повзрослевшего Печорина, Рета Батлера и графа Монте-Кристо одновременно.

Тане понадобилось несколько минут, чтобы опомниться и сообразить, как она выглядит и во что одета. Вспыхнув до корней волос, девушка забормотала какие-то извинения и спешно ретировалась в свою комнату. Как назло, фен остался в Москве, нужной косметики под рукой тоже не оказалось, да и дачные варианты одежды совершенно не годились для того, чтобы предстать в них перед таким мужчиной. И пока взволнованная Таня пыталась хоть как-то привести себя в порядок, гость уже ушел. Впрочем, это было даже и к лучшему. Она все равно не знала, как с ним себя вести…

Неделю они с мамой только и говорили, что о Георгии Борисовиче. Конечно, Таня постаралась скрыть, что влюбилась в соседа — знать это Элеоноре Виссарионовне было вовсе не обязательно. Но мама сама с удовольствием заводила разговоры о нем. Сразу же после ухода гостя она сообщила, зачем он приходил — оказывается, Георгий Борисович хотел бы купить у них участок, чтобы расширить собственные владения.

Если бы Танино слово имело хоть какое-то значение, она согласилась бы, не раздумывая. Не то что продала, но отдала бы даром, подарила бы дачу — только чтобы сделать приятное Ему. Но решение принимала Элеонора Виссарионовна, и она сказала твердое «нет». Со временем Таня поняла, что мама оказалась права, и была ей за это очень благодарна. Действительно, ну продали бы они участок — и она лишилась бы возможности видеть Георгия Борисовича, Георга, как Таня стала называть его про себя. А так они продолжали общаться. Сосед заглянул к ним еще несколько раз и, когда узнал о профессии Тани, сам предложил ей работу в своем оркестре, где как раз не хватало одной скрипачки. Поразительно, он оказался дирижером в Музыкальном театре имени Станиславского!

Таня была почти уверена, что из этой затеи ничего не получится, — очень уж все выглядело здорово и соблазнительно. Однако ей, чуть ли не впервые в жизни, повезло. Таню Матюшину приняли в оркестр театра. И теперь она стала не просто соседкой Георга по даче, она работала вместе с ним и некоторое время даже гордо звалась «протеже Вербовского».

В театре ей нравилось абсолютно все: запахи и звуки, спектакли и репетиции, будни и праздники. Там были особенные люди, особенные разговоры и отношения. И совершенно особый мир.

На работу она надевала длинное вечернее платье — так положено, хоть музыканты в оркестровой яме и не видны зрителю. Платья шились на заказ, это было не дешево, а оклад второй скрипки в театральном оркестре оказался не намного выше зарплаты учительницы музыкальной школы, но Таня готова была на любые жертвы, лишь бы достойно выглядеть перед Ним.

Видеть Георга, пусть и изредка (заслуженный дирижер принимал участие не во всех спектаклях, кроме него, в штате было еще двое, помоложе и не столь именитых), было наивысшем счастьем для нее. Аплодисменты, которыми публика встречала появление Вербовского, она воспринимала так, точно они были обращены к ней. Георгия Борисовича любили все и зрители, и артисты, и музыканты. Особенно женщины.

Работая в театре, Таня многое узнала о своем кумире. Например, что он свободен, жена давно умерла, а сын уже взрослый — это вселяло надежду. Сына Георга Таня ни разу не видела: в театр он не приходил, а в Раздоры если и приезжал, то ни разу соседям не показался. Поговаривали, что он бизнесмен и вроде бы даже красавец… Тане, конечно, было бы любопытно на него взглянуть, но такая возможность никак не предоставлялась. А еще говорили, что, такой же донжуан, как и Вербовский — старший. И неизвестно, как насчет сына, а про отца это, увы, было правдой. Последнее огорчало Таню, хотя… Разумеется, она хотела бы длительных отношений с Георгом, замужества и вечного счастья. Но она так его любила, что согласилась бы даже на короткий роман… Если б он только этого захотел. Увы, Георгий Борисович почему-то не хотел включить соседку в список своих симпатий. На работе отделывался дежурной фразой в духе: «Танечка, вы сегодня очаровательны», на даче иногда заглядывал в гости по-соседски, пил чай с печеньем, часик беседовал с ней и мамой о том о сем и исчезал. И Тане оставалось только устроиться на скамейке под яблоней и, поглядывая на разделяющий их высокий глухой забор, мечтать, что когда-нибудь Он обратит на нее внимание, надо только подождать.

Надо ли говорить, что дачу Таня полюбила теперь не меньше, чем ее мама, и каждый год с огромным нетерпением ждала летнего сезона, чтобы вновь оказаться поближе к возлюбленному? Подмосковные Раздоры влекли ее куда сильнее, чем далекая солнечная Барселона. Но, к сожалению, в апреле было еще рано перебираться в ветхий домик без удобств и с печным отоплением. И Таня, скрепя сердце, согласилась махнуть на недельку на курорт, исключительно чтобы сделать приятное маме. Сама она ничего хорошего от путешествия не ждала — и не ошиблась. Отпуск постоянно чем-то омрачался. Номер в отеле оказался без кондиционера, через стену поселилась какая-то веселая компания, которая «гудела» каждую ночь и не давала спать. Объясняться с персоналом и местными жителями было очень затруднительно, поскольку Таня не знала не только испанского, но даже английского. От непривычной воды и пищи начались неполадки с желудком, что вывело из строя на несколько дней и заставило отказаться от пары экскурсий. А едва организм пришел в норму, Таня ухитрилась наступить на ракушку и сильно поранила ногу. В довершение всех бед она, несмотря на дорогие косметические средства, все равно обгорела на солнце и, глядя в зеркало на свое красное, воспаленное лицо, только что не плевалась с досады. Какие уж тут романы, какие знакомства! Спасибо еще, что встречные не шарахаются от нее врассыпную…

Так что впечатления от поездки остались не самые лучшие. Хотя Барселона, разумеется, совсем не была в этом виновата. Город Тане очень понравился, что-то потрясающее! И самое большое впечатление осталось даже не от Саграда Фамилия, а от собора Святой Евлалии. Стоя на берегу пруда и любуясь белоснежными гусями, Таня немного посмеивалась над собой. Но все-таки загадала желание: «Хочу выйти замуж за любимого человека и стать Татьяной Вербовской!» Хоть и была уверена на все сто: этому не суждено сбыться никогда…

Заканчивался отпуск так же бездарно, как и начинался. Рейс задержали на целых три часа, ожидание в аэропорту окончательно вымотало и разозлило. В самолет Таня садилась с единственной мыслью: каких еще неприятных сюрпризов судьбы ей сегодня ждать?

Когда перед ней появился этот человек в бежевом пуловере, она вздрогнула и смогла пробормотать лишь одно:

— Черт, как я ненавижу ремиксы.

Перед ней стоял Он. Георг. Предмет тайных грез и безутешных страданий. Та же гордая осанка, тот же безупречный профиль, те же горящие глаза и даже проседь в черных волосах. Только голос не столь выразителен. И еще — незнакомец значительно моложе ее безответной любви.

С первого взгляда она испытала к соседу по самолету острую неприязнь. Глупо, конечно, но было такое чувство, словно ее обманули. Кто? В чем? Трудно объяснить. Судьба, наверное. Вот так запросто послала пародию на Него в виде какого-то постороннего мужчины, за тысячи километров от Москвы, театра и поселка Раздоры.

А сосед, как назло, еще и улыбался! И такая у него улыбка… Похожая, но другая. Конечно, хуже, чем у Георга. Весь он хуже, даром что моложе. Ну, точно, ремикс…

Глава 6

Транспортное знакомство

22 апреля 2007 года

— Простите, что вы сказали? — красиво изогнувшись, Денис забросил сумку на багажную полку. Ему предстояло занять место у окна, вернее, у аварийного выхода — этого неудачника Олежку угораздило взять билет в самый неудобный ряд «Боинга», где всего два кресла, а рядом пустое место, позволяющее при необходимости открыть запасную дверь.

— Я сказала, что не люблю ремиксы.

— А почему? — Дэн, привыкший к тому, что его трудно удивить, признал про себя, что слегка изумлен. Странная какая-то фраза для приветствия.

— Потому что любые вариации на известную тему — это не что иное, как подделка. Которая, как известно, всегда хуже оригинала.

— Эээ… что ж, в этом вы, наверное, правы, — согласился Денис. — Но мне непонятно, почему вы сказали об этом именно сейчас? Мне?

— Так, простите, вырвалось… Уж очень вы похожи на одного человека.

— Получается, что это я — ремикс?

— Именно так. Вы намного моложе, но эта разница не в вашу пользу.

Дэн рассмеялся, стараясь скрыть, что дерзкие слова этой дурнушки его озадачили и, пожалуй, даже задели за живое. В иной ситуации он, возможно, принял бы их за вид кокетства (оригинальный, но не такой уж принципиально новый) — если бы не взгляд, которым они сопровождались. Соседка смотрела на него с откровенной антипатией, будто бы знала давным-давно и явно не с лучшей стороны. Что ж, так было даже интереснее.

— И кого же я вам напоминаю? — с улыбкой спросил он.

— А зачем вам это? Вы все равно его не знаете, — фыркнула она в ответ, и Денис все понял. Ну конечно же, ларчик открывается просто. Очевидно, он и впрямь похож на какого-то кекса, с которым у нее «не срослось». Вот барышня и злится на всех мужчин скопом, а на него — за схожесть — еще и персонально.

От такого открытия сразу стало скучно, азарт пропал.

И если бы не это чертово пари… Может, плюнуть на все? Взрослые люди, в конце концов, хватит уже меряться, кто круче…

Денис вытянул шею и увидел вдалеке, в салоне бизнес-класса, как Олежка топчется в проходе. Похоже, меняется с кем-то местами, чтобы сесть поближе к своей Светлане. Выходит, у них уже все на мази, а он, Денис, отстает?

И он повернулся к попутчице:

— А вот тут я уже готов с вами поспорить. Откуда вы знаете, что мы не знакомы? Несмотря на численность в шесть с лишком миллиардов человек, мир все еще очень тесен. И практически каждый человек на Земле знаком с другим, максимум через четверых, а то и через троих или даже двоих общих знакомых.

Это был известный, но еще не слишком заезженный ход, и девушка, как и следовало ожидать, купилась на него.

— Ерунда какая! — фыркнула она. — По вашей теории получается, что я могу быть через трех-четырех людей знакома… Ну, скажем, с английской королевой?

— Легко! — просиял Денис. — И я сейчас это докажу. Как, по-вашему, ее величество знакома с Элтоном Джоном?

— Конечно. Она даже посвятила его в рыцари, об этом всюду писали.

— Ну, вот видите. А я… то есть, мой… э-э-э… хозяин… В общем, человек, на которого я работал, был представлен Элтону Джону, когда тот давал концерт в Петербурге. У него и диск с автографом есть. Так что, получается, через меня вы можете быть знакомы с английской королевой.

Девушка неопределенно хмыкнула, но в ее лице уже не было такой явной неприязни.

— Вам осталось только познакомиться со мной, — продолжал он. — И предлагаю сделать это прямо сейчас. Мое имя Денис. Ваше я так сразу угадать не могу, но уверен, что в нем есть буква «л». — «Потому как везет мне что-то последнее время на эту букву», — закончил он про себя.

— Ошибаетесь, — возразила она. — Меня зовут Таня, Татьяна. Никакой буквы «л».

— Ну так и черт с ней, с буквой! — обворожительно улыбнулся Дэн. — Главное, что мы познакомились. Ремень застегните, пожалуйста.

— Что?

— Слышите, что по радио объявляют? Надо пристегнуть ремни, мы готовимся к взлету.

Девушка завозилась с пряжкой, по ее неловким движениям было понятно, что действие это ей непривычно, путешествует она, похоже, нечасто. Денис не стал упускать момент и тут же помог даме. От его «случайного» прикосновения к ее телу Таня вздрогнула и залилась краской — ее и так розовое от солнечного ожога лицо сделалось пунцовым. Дэн про себя усмехнулся. Все получалось легко, даже слишком. Конечно, еще рано говорить, что выигранное пари уже у него в кармане, но все к этому идет. Только бы она не испугалась легенды про гастарбайтера…

* * *

Увидев Олега в салоне бизнес-класса, Олеся так и подскочила на кресле.

— Олег, Олег, ты здесь! Садись с нами! Мама, можно он сядет с нами? Ну пожалуйста!

— Леська, уймись! Как ты себя ведешь?! Ты мешаешь нашей соседке! — шикнула на дочку Светлана. Но пожилая дама с безупречной прической, сидевшая в их ряду третьей, у прохода, только улыбнулась:

— Что вы, она нисколько мне не мешает. Но давайте-ка я поменяюсь местами с вашим знакомым, так всем будет удобнее.

Олег поблагодарил ее, опустился в соседнее со Светланой кресло и мысленно отметил, что хоть с трудом, но еще пока помещается на самолетных сиденьях. Однако больше полнеть уже нельзя ни в коем случае. Ни на килограмм. Вот, ремень безопасности уже еле сходится на животе…

— Ура, мы поехали! — Олеся показала рукой на окно. — Как на машине… Ой, поворачиваем… Зачем?

— Мы выезжаем на взлетную полосу, — объяснил Олег. — Это такая длинная-предлинная дорога. По ней самолет будет разгоняться, чтобы взлететь.

— Я нисколечко не боюсь летать, а ты? — Они с Олесей сидели через кресло, разделенные Светланой, и вынуждены были переговариваться через нее. А та по-прежнему не обращала на Олега никакого внимания. Вытащила из кармана на спинке предыдущего сиденья глянцевый каталог и принялась его листать.

— А я побаиваюсь, — честно признался Олег. — Я вообще высоты боюсь. Однажды, когда я был маленький, чуть постарше тебя, мы смотрели салют на балконе, и папа моего друга посадил меня к себе на плечи. Так я думал, что умру со страху.

Девочка недоверчиво посмотрела на него.

— А я думала, взрослые ничего не боятся.

— Боятся, еще как. Просто не признаются в этом. Светлана на миг оторвалась от своего каталога, быстро взглянула на Олега и вновь погрузилась в чтение.

— А чего ты еще боишься? — продолжила расспросы Олеся.

— Грызунов боюсь. И еще ужасно боюсь остаться один. Быть никому не нужным… А ты? Чего боишься ты?

— Я боюсь темноты, — доверительно проговорила девочка. — Знаешь, когда я была маленькая, все время думала, что из темных углов вылезут чудовища. И нападут на меня…

Было очень смешно — слышать от пятилетнего ребенка «когда я была маленькая», да еще произнесенное с таким серьезным видом. Но Олег даже не улыбнулся. Он до сих пор помнил, как обидно бывает в детстве, когда взрослые смеются над твоими переживаниями.

— Ой-ей-ей! — девочка вдруг захныкала и заелозила в кресле.

— Леська, перестань! — тут же одернула дочь Светлана. — Сиди спокойно!

— Тебе, наверное, уши заложило? — догадался Олег.

— Да, да, ой!

— А ты сглотни слюну, — посоветовал он. — Станет легче, вот увидишь. Вот так, молодец. И еще раз… Смотри, мы взлетели!

— Ух ты! — Ребенок так и прилепился к окну. — Как интересно! Домики такие маленькие! А там внизу — море! Мама, я хочу, чтобы Олег сел рядом со мной, мы будем вместе смотреть в окошко.

— А больше ты ничего не хочешь? — Светлана перевернула страницу каталога.

— Хочу. Пить хочу!

— Пить сейчас принесут. Видишь вот эту светящуюся картинку? — Олег показал вверх. — Когда лампочка погаснет, это будет значить, что можно отстегнуть ремни и вставать. Тогда придет стюардесса и принесет тебе попить.

— А ты тогда сядешь рядом со мной?

— Нет, не сяду. Не люблю сидеть близко к окну. Я же тебе говорил, что боюсь высоты.

— Тогда я сяду с тобой! — решительно заявила девочка. — Мама, пусти меня на твое места, к Олегу! Уже можно, можно! Видишь, лампочка погасла.

— Леська, ты сегодня невыносима! Ты угомонишься когда-нибудь или нет? На- вот тебе твой журнал, смотри картинки.

— Не хочу картинки! Хочу к Олегу!

— Давайте сделаем то, что она просит, — вполголоса обратился Олег к женщине. — Ребенку ведь так скучно будет сидеть на одном месте весь полет… А я для нее своего рода развлечение.

Женщина пожала плечами, но все-таки поднялась с кресла. Довольная Олеся тут же переползла на ее место.

— Я сейчас скажу тебе секрет, — сообщила она. — Только ты наклонись, я тебе на ушко шепну… Знаешь, я до сих пор иногда боюсь чудовищ в темноте. Это стыдно, да? Все говорят, что бояться стыдно…

— Нисколько не стыдно, — заверил ее Олег. — Стыдно, когда ты от страха врешь или делаешь подлости. А когда просто страшно — это нормально. Я ж тебе говорил, что все люди чего-то боятся, даже взрослые.

— И мама?

— Конечно, и мама.

— А чего она боится? — спросила Олеся громким шепотом и покосилась в сторону матери.

— Мама тебя любит больше всего на свете, поэтому она боится за тебя. Боится, что с тобой может случиться что-то плохое, что ты заболеешь или кто-то тебя обидит…

Светлана не поднимала головы, но Олег почему-то был уверен, что она их слушает и все слышит.

— Давай во что-нибудь поиграем! — как все дети, Олеся очень легко, по одной ей понятной логике, перескакивала с одного предмета на другой.

— Давай! — согласился Олег, вынимая из кармана пиджака ручку и блокнот.

— А во что мы будем играть?

— Мы будем строить дом. Вот смотри, я рисую квадрат, это будет дом. Потом ты что-нибудь нарисуй, например, крышу. Потом я нарисую окно…

— А дверь в нашем доме будет?

— Ну, конечно же, что же это за дом без двери?…

— И бассейн. Хочу, чтобы в нашем доме был бассейн! Я в Испании каждый день в бассейне купалась. Мне в море не нравится, а в бассейне нравится. Вот такой бассейн у нас будет… Олег, а у тебя есть дети? — вдруг огорошила вопросом Леська.

— К сожалению, нет, — он покачал головой и случайно встретился взглядом со Светланой. Та уже не листала свой каталог, а явно наблюдала за ними.

* * *

Когда стюардессы стали развозить на тележках напитки, Дэн потянулся за кошельком. Он всегда любил выпить в самолете хорошего коньяка. Вынул портмоне — и запоздало сообразил, что в этот раз от привычного удовольствия придется отказаться. Черт бы побрал это пари!

Однако нужно было сохранить лицо, и он повернулся к попутчице:

— Не желаете ли шампанского, мадемуазель?

— Спасибо, я выпью бесплатной воды без газа, — Таня забрала из рук стюардессы пластиковый стаканчик, и Денис последовал ее примеру. Поднял его, точно это был хрустальный бокал, и «чокнулся» с соседкой:

— За знакомство! Все-таки напрасно вы отказались от шампанского. Или вы в этом вопросе принципиальны, как западные женщины?

— В каком смысле? — Таня попыталась опустить столик, но у нее это почему-то не получилось. Денис тут же принялся помогать, их руки соприкоснулись, девушка вновь вздрогнула и жутко разозлилась на себя.

«Господи, ну что же я такая тетеха, ничего не могу сделать нормально! Даже неловко перед этим Денисом… Он, наверное, про себя смеется над моей неуклюжестью! Или, еще того хуже, думает, что я это все делаю нарочно, что я так с ним заигрываю…»

От этой мысли ей стало невыносимо стыдно. Но сосед вроде бы ничего не заметил и продолжал заливаться соловьем:

— На Западе сейчас женщины активно борются за свою независимость. Но делают это, на наш взгляд, странно. Например, запрещают поклонникам платить за себя в ресторанах. А в некоторых странах дело и вовсе доходит до абсурда. Например, в Швеции, когда дама получает подарок от мужчины, она возвращает ему потраченные деньги — даже если этот мужчина ее жених.

— Чушь какая…

— Рад, что наши взгляды в этом вопросе совпадают. По-моему, финансы — это мужская сторона жизни. Зарабатывать должен сильный пол, а слабый — только тратить и не задумываться, откуда деньги берутся. Вот вы, Таня, кем работаете?

— Я музыкант, — с гордостью призналась она. — Играю на скрипке в оркестре.

Девушка привыкла, что сообщение о ее профессии всегда производит на собеседников впечатление и вызывает уважительное «О! Надо же!». Сейчас однако эффект был несколько иной. По лицу ее соседа пробежала тень, весьма похожая на тень недовольства. И она почувствовала себя обиженной:

— Вы не любите музыки?

«Вот, блин, только этого не хватало! — мелькнуло тем временем в голове у Дениса. — Скрипачка! Как пить дать, фанатка классики. Прям папочка в юбке. Что ж мне сегодня так везет-то, а?»

— Простите, что вы сказали?

— Я спросила: «Вы что, не любите музыки?»

— Нет, отчего же… Люблю. Элвиса Пресли, например, или «Pink Floyd».

— А классику?

От замешательства Дениса спасло появление стюардессы, которая поинтересовалась, что они выберут на обед: рыбу или курицу?

«Ну уж нет, это выше моих сил, — думал он, распечатывая пластиковые упаковки. — Никакое пари не заставит меня притворяться, что я люблю всех этих Визе и Рассинов, которые у меня с самого детства, спасибо бате, в печенках сидят…»

Подали еду, и на некоторое время в разговоре наступила пауза. Таня потягивала через соломинку сок и размышляла, почему она вдруг так взъелась на соседа. Взяла и нагрубила ни с того ни с сего, ужасно неудобно… Он же не виноват, что так похож на Георга! Вполне приятный мужчина, вежливый, даже, пожалуй, галантный. Будь на ее, Танином, месте другая девушка, красивая и яркая, можно было бы решить, что он к ней клеится. Но разве такой интересный мужчина станет клеиться к ней, замухрышке? Нет, конечно. Скорее всего, он просто скучает в дороге, вот и развлекается подобным образом. Через несколько часов самолет приземлится в Шереметьево-2, они распрощаются и больше никогда не увидятся. И Денис наверняка даже не вспомнит о случайной попутчице. Вернется в привычный для него мир, где поездка в Барселону-не событие всей жизни, а просто рядовой эпизод, один из многих. Судя по тому, какой он раскованный, уверенный в себе, этот Денис успешный и состоятельный. Наверное, бизнесмен. Хотя, возможно, что как-то связан с искусством. Спросить его об этом? Или лучше не спрашивать, а то еще вдруг окажется, что он имеет отношение к современной эстраде, всем этим ремиксам и шлягерам-однодневкам… Или все-таки спросить?

— Денис, а вы чем занимаетесь?

Он уже собирался ответить правду, но вовремя прикусил язык. Вспомнил о пари и его условиях. Что же, как ни крути, а настало время легенды.

— Сейчас уже ничем. — Дэн промокнул губы салфеткой и улыбнулся.

— А вообще? Кто вы по профессии?

— По профессии я строитель, но сейчас безработный. Так получилось, что я остался без всего — не только без работы, но и без копейки денег и даже без крыши над головой. Вот сейчас ел и думал, что не знаю, когда мне придется обедать в следующий раз…

— Странный у вас какой-то юмор, — она поморщилась.

— Это не юмор, Танечка, такими вещами не шутят. Это чистая правда.

— Но как же так вышло?

— Долгая история… Вы и правда хотите ее знать?

— Ну конечно же!

— Хорошо, тогда слушайте…

* * *

После еды Олеся сделалась вялой, начала позевывать и тереть глаза.

— Хочешь спать? — предложил Олег. — Давай помогу тебе откинуть кресло, чтобы ты смогла устроиться поудобнее.

— Не хочу спать! Хочу разговаривать с тобой! — заявила девочка. Но кресло откинуть позволила, забралась с ногами, поворочалась и вскоре уже действительно спала сладким сном. Олег прикрыл пластиковую шторку на иллюминаторе, чтобы ребенку не мешало солнце, и сам уже собрался подремать, когда услыхал голос Светланы.

— Вы педагог или детский психолог? — Женщина говорила строго, точно он в чем-то провинился перед ней.

Олег открыл глаза.

— Почему вы так решили?

— Вы слишком хорошо, я бы сказала, профессионально, общаетесь с детьми.

Эти слова не просто удивили, они даже ввели в некоторый шок. Олег никогда не думал, что ведет себя с детьми профессионально. Да, ему было интересно с ними, он любил их, и дети отвечали ему взаимностью. А Олеся ему еще и понравилось, поэтому общаться с нею было хорошо вдвойне. Но какой тут может быть профессионализм?…

— При этом своих у вас нет, — продолжала собеседница.

— Увы, это так, — признал он, и Светлана, очевидно, не совсем правильно его поняв, вдруг заявила:

— Я хотела бы, чтоб вы работали на меня. Сколько стоят ваши услуги?

Он открыл было рот, но женщина его остановила — молчи, мол, я еще не договорила.

— Очевидно, недешево, судя по вашей одежде, аксессуарам и билету бизнес-класса. Но для меня важна не стоимость, а качество работы. Если вдруг я увижу, что занятия с вами не идут девочке на пользу, я немедленно расторгну с вами контракт. Но попробовать стоит. Для начала я бы предложила заниматься с Олесей три раза в неделю. По два часа или сколько там у вас принято?

Он наконец получил возможность вставить слово:

— Прошу прощения, Светлана…?

— Павловна.

«Вот как? У нас с ней одинаковые отчества. Забавно…»

— Светлана Павловна, мне, право, неудобно, но вы приняли меня не за того человека. Я не педагог и не психолог.

— А кто же вы тогда? — вопрос прозвучал скорее недовольно, чем удивленно. Будто бы это не она ошиблась, а он ее обманул. — Детский врач?

— Тоже нет. Моя специальность никак не связана с детьми.

Светлана нахмурилась, и Олег подумал, что Дэн, пожалуй, прав. Эта женщина слишком сурова, слишком решительна, слишком властна и слишком не склонна к компромиссам. С ней явно очень трудно — и подчиненным, и домашним. И все же он был почти уверен: вся эта строгость и жесткость — лишь маска, за которой Светлана пытается спрятаться. От чего или от кого? От беспощадных законов мира бизнеса, где она, женщина, вынуждена вращаться среди мужчин? Или от какой-то душевной травмы? От коварного удара судьбы, после которого она все никак не может опомниться?

— И какова же ваша специальность? — Тон Светланы не оставлял сомнений в том, что она привыкла всегда получать на свои вопросы четкие и ясные ответы.

«Как ни ужасно, сейчас ей придется узнать, что я гастарбайтер».

— Я рабочий.

— Что? — Женщина окинула его взглядом и скривила губы. — Вы что, смеетесь надо мной? С такими руками?… В таких часах, таких туфлях и костюме за три тысячи евро?

— Ну, часы-то ненастоящие, это арабская подделка, — солгал он. — Что же касается всего остального… Я не всегда был работягой. Окончил институт в Киеве, даже имел там свой бизнес, но… моя фирма стала жертвой рейдерского захвата.

Плетя эту чушь, он особенно не рассчитывал, что вызовет у Светланы сочувствие. Скорее наоборот — думал, что она сочтет его слабаком, который не сумел постоять 'за себя. Однако собеседница не выразила никаких эмоций и продолжала свои расспросы:

— Чем занималась ваша фирма?

— Бассейнами. — Олег назвал первое, что пришло в голову. Позже, прокручивая в голове этот разговор, он и сам не мог понять, откуда взялись эти дурацкие бассейны. Может, из их с Олесей совместного рисунка? Ведь можно ж было сказать почти правду: была, мол, своя проектная компания. Так нет же — ляпнул про бассейны.

Светлана замолчала на некоторое время, точно обдумывала что-то, а он тем временем продолжал вдохновенно врать:

— Я и сейчас этим занимаюсь, но только не как хозяин, а как рабочий. Последний заказ был в Испании, в Педральбесе. Отгрохали одному русскому мужику такой шикарный бассейн, а он нас надул, не заплатил нам ни копейки. Хорошо, я хоть билет заранее взял, с аванса. Думал, полечу обратно в бизнес-классе, с хорошим заработком в кармане, а оказалось… — он махнул рукой.

Светлана глянула на него так, будто что-то просчитывала в уме.

— Сколько стоит ваша работа? — вдруг спросила она.

— О чем вы? — не понял Олег.

— Леська после Испании просто помешалась на бассейнах, а у меня дома его нет. Если вы успеете к лету сделать нам бассейн, я найму вас. Вы в Москве квартиру снимаете?

— Снимал, но…

— … но теперь вам нечем за нее платить. Понятно. Что ж, это даже лучше. Будете жить у меня, не придется тратить время на езду из Москвы на Николину гору.

Вот даже как! События приняли столь неожиданный оборот, что оставалось только диву даваться. Олег, конечно, надеялся на продолжение самолетного знакомства, но и представить себе не мог, что эта Снежная королева предложит ему поселиться у нее. И даже не просто предложит, а уверенно заявит об этом, как о чем-то давно решенном. И как она не боится пустить в свой дом совершенно незнакомого человека, которого впервые увидела несколько часов назад и с которым едва перекинулась парой слов? Храбрая женщина, ничего не скажешь… Впрочем, такое развитие сюжета ему только на руку.

— Так как, сделаете до лета?

— До лета точно не получится. Потребуется месяца два как минимум. Какой вы хотите бассейн?

— Что значит какой?

— Какого размера, формы, глубины? Открытый или закрытый? С какой системой водоснабжения, очистки? Многое зависит и от ландшафта вашего участка, почвы и так далее — Олег всячески старался продемонстрировать свой профессионализм. На счастье, по крайней мере, теорию этого дела он знал хорошо, Но что касается практики… Впрочем, лучше об этом даже не думать.

— Сейчас на Западе делают бассейны из полипропилена, — щегольнул он познаниями.

— Что такое полипропилен?

— Синтетический полимер. Экологически чистый. Она решительно покачала головой:

— Нет, не хочу никаких полимеров. Пусть будет по старинке — бетонный, с мозаикой. Мне всегда нравился один узор… Дайте-ка ручку, я нарисую. А вы пока позовите стюардессу, я бы выпила бокал сухого вина.

* * *

— Но этого не может быть! Вы совсем не похожи на гастарбайтера! — Таня глядела на Дениса во все глаза.

— По-вашему, все гастарбайтеры смуглые и грязные, беспрерывно матерятся, едят лапшу «Доширак» и не вылезают из засаленного комбинезона?

— Ну, почти что так…

— Эх, Танечка!.. Надо бороться со стереотипами, — снисходительно усмехнулся Дэн. — Да, мне не повезло, я родился не в Москве, как некоторые, а в небольшом украинском городке. Там нет работы, и я вынужден добывать себе пропитание тяжелым трудом на стройках за пределами своей родины. Но это же не значит, что я должен опуститься! Пусть я одеваюсь в секонд-хендах, но одеваюсь прилично. И умею складывать слова без нецензурных связок.

Таня смутилась:

— Простите, я не хотела вас обидеть… Просто это так неожиданно. Вы даже говорите без акцента.

— Зачем же мне говорить с акцентом? Я русский, хоть у меня и польская фамилия, с окончанием на «-ский».

Сказал и испугался. И кто его за язык тянул? Сейчас собеседница наверняка поинтересуется, какая именно у него фамилия. А ему совсем не хотелось бы ее раскрывать, во всяком случае, пока. Вряд ли, конечно, Таня интересуется миром бизнеса… Но зато интересуется музыкой. И не исключено, что знает его отца, начнет спрашивать, не родственники ли они, придется открещиваться… Но, на его счастье, девушка сказала совсем другое:

— Завидую вам. Мне всегда нравились фамилии с окончанием на «-ский» и «-екая». Так хотелось бы иметь какую-нибудь такую… А не Матюшина.

«Будешь себя хорошо вести, — ехидничал про себя Денис, — оставлю тебе свою фамилию. В наследство, после развода. Эх, Олежек, нашел ты, с кем мериться силами… И в чем. Тоже мне проблема — окрутить наивную девочку! Да она прямо сейчас за меня замуж побежит, если я позову… Ладно, пора переходить в наступление».

Он придал своему лицу грустное выражение, несколько раз вздохнул, глядя на проплывающие за иллюминатором облака, и снова повернулся к попутчице:

— Вообще-то моя работа мне нравится. Ведь строительство — это то же самое творчество. Вот вы играете на скрипке, и под вашим смычком рождается чудесная мелодия. А я возвожу здания и тоже из ничего создаю красоту. Когда видишь результат своей работы, испытываешь просто удивительное чувство… Но вот в последний раз мне так не повезло…

— Но как же вы все так оставили? Разве так можно? Надо подать на вашего работодателя в суд! У вас ведь сохранились документы, контракт?

— Какой контракт, Таня, милая! Мы же все работаем нелегально. Этот кекс, он, кстати, русский, откуда-то из Тюмени, что ли, нанял нас в Москве без всяких документов. Хорошо, что у меня осталась заначка от аванса, еле-еле хватило на обратный билет.

— А где вы живете в Москве? — От былой неприязни не осталось и следа. Таня всей душой сочувствовала попутчику, оказавшемуся в такой неприятной ситуации. Чем-то похоже на ее историю с работой в ресторане, только у Дениса все еще хуже.

— Нигде, к сожалению. Думал снимать комнату, но теперь не на что.

— А домой вы не хотите вернуться?

— Домой? А что там делать? Работать негде, да и с жильем одни проблемы… Мои там ютятся все вместе: мама, папа, бабушка и две младших сестры с мужьями и детьми… — Дэн так живо вообразил себе эту картину, точно рассказывал чистую правду.

— И что же вы будете делать? Он пожал плечами:

— Искать работу, разумеется… Глядишь, через неделю-другую что-нибудь нарисуется.

— А жить где?

— Ну, мало ли… Сегодня переночую в аэропорту, потом попробую где-нибудь на вокзале, если милиция не прогонит. Есть в Москве места, ночлежки всякие, в подвалах, на чердаках, в выселенных зданиях. Там, конечно, не отель «Мариотт», грязно, и публика отнюдь не «от-ку-тюр», но…

Таня слушала его с нарастающим ужасом. Неужели этому красивому, холеному мужчине, так похожему на Георга, придется жить в ночлежках, с крысами и грязными бомжами? Или, того хуже, оказаться в милиции за бродяжничество, у него ведь наверняка нет московской прописки… Таня не слишком хорошо представляла себе принципы и систему депортации, но почему-то считала, что это что-то очень неприятное и даже страшное. А раз так, значит, невозможно не восхищаться Денисом, который говорит о своих предстоящих мытарствах так спокойно и невозмутимо… Нет, никак нельзя допустить, чтобы он ночевал по подвалам!

И Таня пролепетала, чуть смутившись:

— Я могу приютить вас на некоторое время… Ненадолго…

Дэн грустно улыбнулся:

— Представляю, как это воспримут ваши родные.

— Мы живем вдвоем с мамой, — заверила девушка. — Мама пенсионерка, и сейчас она уже на даче. Я звонила ей перед вылетом, в Москве хорошая погода, вот мама и помчалась на свою обожаемую фазенду.

— Ну, я даже не знаю… Мне неудобно вас стеснять…

— Что вы, я буду только рада вам помочь!

«Ну что, Олежка? А ты еще сомневался во мне!» — мысленно обратился Денис к другу и увидел, что тот собственной персоной движется мимо него по проходу в хвост самолета и подает на ходу еле заметный знак: пойдем, мол, поговорим.

Глава 7

Из дальних странствий возвратясь…

22 апреля 2007 года

— Ну, как успехи? — Дэн похлопал друга по плечу, едва они оказались наедине в небольшом отсеке перед туалетом эконом-класса. — Светлана холодна и неприступна?

— Наоборот, очень мила и приветлива. — Вид у Олега был совершенно искренний. — Как прилетим, сразу еду к ним домой. Меня пригласили пожить в ее особняке на Николиной горе.

— Ни фига себе, ты даешь! Не ожидал от тебя такой прыти. И в качестве кого тебя пригласили?

— В качестве приятного знакомого. А как у тебя? Облом?

— У меня? Облом? Да когда такое бывало? Я тоже сразу еду к ней. Она уже влюблена по уши и готова на все.

— Ты серьезно? — теперь пришла очередь Олега удивляться.

— А то! Я ж говорил тебе, что неотразим и никто не может передо мной устоять.

— Ну а девушка-то тебе как? Годится в невесты? Как хоть ее зовут?

— Танечка. Хорошая девочка, с ней не будет никаких проблем. Настоящая тургеневская девушка, чудом сохранившаяся до наших дней. Этакое эфирное создание, сотканное из романтических грез, лунного света и «Интродукции рондо каприччиозо» Сен-Санса. Кстати, скрипачка по профессии. Так что ежедневные разговоры о божественной музыке мне обеспечены, прямо как в детстве в родительском доме. Ну, ничего, до свадьбы как-нибудь выдержу. А насчет долгой семейной жизни в духе «вместе до гробовой доски» мы не договаривались.

В этот момент у Олега впервые мелькнула мысль, что он затеял что-то не то. Очень уж некрасиво может получиться с этой Таней… Бедная девушка поверит Денису, решит, что встретила наконец-то свою судьбу, пойдет с ним, вся из себя счастливая, под венец… А наутро после свадьбы новоиспеченный муж заявит: «Извини, дорогая, это был такой прикол. Просто мы с другом поспорили, а на самом деле ты мне на фиг не нужна, давай разводиться». Это же свинство получится…

Однако додумать мысль до конца и тем более обсудить ее с приятелем он не успел. Дэн вдруг сделал серьезное лицо и спросил:

— Кстати, ты ничего не забыл?

Олег испуганно похлопал себя по карманам. Денис расхохотался.

— Проверяешь, не потерял ли паспорт? Успокойся, я совсем про другое. В смысле — не забыл ли ты что-нибудь сделать?

— Не понимаю. Ты о чем?

— Подсказываю, хотя, между прочим, не должен, — веселился Денис. — Ты никому не забыл позвонить?

— Вроде нет. Я звонил маме и сказал, что рейс задерживается. Она не волнуется.

— Ну, как знаешь. А я тогда поговорю кое с кем. Поняв это как намек, что друга надо оставить одного, Олег тактично удалился и стал протискиваться по проходу в головную часть самолета. Дэн проводил его взглядом и достал мобильный. Надо же, сеть ловится!..

Он набрал номер Сергея Бугрова, своего начальника охраны.

— Привет, Серег! Отдохнул хорошо, спасибо. Да, состоялась. Теперь я законный владелец недвижимости в Испании, можешь меня поздравить. Ну, спасибо. Слушай, Серега, меня сегодня не встречайте. Вот так. Раздумал возвращаться в Москву, еще поотдыхаю некоторое время. Ну да. Сразу, как говорится, не приходя в сознание, тут же в «Шарике» пересяду в другой самолет, и флай-флай! Не знаю пока. Звякну, как что-то прояснится. Ну, бывай.

Потом он позвонил своему заму, рассказал ту же байку и вернулся к Тане. И снова был обворожителен, шутил, развлекал ее болтовней. Девушка тоже старалась держаться непринужденно, но опытный Денис отлично понимал, как она волнуется. Еще бы! Небось не каждую ночь ей доводится проводить наедине с таким интересным мужчиной, который не теряет своей неотразимости даже в образе безработного гастарбайтера.

В Шереметьево-2 прилетели уже затемно. Борт «Боинга» друзья покидали поврозь, в обществе своих новых знакомых. Встретились ненадолго около ленты транспортера, получили багаж, молча быстро переглянулись — и разошлись каждый своей дорогой.

Выспавшаяся Олеся никак не могла прийти в себя от радости, узнав, что Олег едет с ними. Она, как козочка, прыгала вокруг него, забегая то справа, то слева, то вперед, хватала за руки и даже взвизгивала от восторга. У Светланы уже не было сил делать ей замечания.

Они еще не успели покинуть здание аэропорта, как случился первый сюрприз.

— Олег Павлович, я тут, — послышался сбоку знакомый бас.

Олег, вздрогнув, обернулся. Ну вот, так и есть, конечно, он забыл! Маме-то позвонил, а охрану не отпустил. Хорош гастарбайтер!

Между тем его личный телохранитель, шкафоподобный Игорек, стремительно приближался, сияя с широкой улыбкой, и уже тянул ручищу, чтобы забрать у шефа чемодан. Похоже, он был несказанно рад, что самолет наконец прилетел.

Олег ужаснулся. Это сколько ж ему, бедняге, пришлось торчать тут в аэропорту! Но думать было особенно некогда. Нужно было срочно искать выход из положения.

— Вы обознались, — проговорил он неожиданно тонким голосом.

Игорь остановился, посмотрел на него непонимающе и как-то даже обиженно. Олег сразу вспотел от волнения. Хорошо еще, что Светлана в этот момент набирала номер на сотовом и не обратила на них внимания. Зато Олеська все видела, перестала скакать и с интересом уставилась на обоих мужчин. Олег взял ее за руку.

— Пойдем, милая! — громко сказал он и, повернувшись к охраннику, повторил: — Вы обознались!

При этом он старательно подмигнул Игорьку и состроил гримасу: мол, не светись, потом все объясню.

На лице телохранителя обозначилось понимание и тут же сменилось тревогой. А ну как шефа запугали и берут в заложники? Он еще раз обозрел попутчиков хозяина, и, видимо, они показались ему неопасными, поскольку он все-таки отвернулся и зашагал прочь. Олег вздохнул с облегчением.

— Идемте! — скомандовала закончившая разговор Светлана. — Наша машина на стоянке, справа от терминала. — А, вот нас уже и встречают.

Сразу у входа в здание к ним подошел высокий мужчина лет тридцати, смазливый, длинноволосый, одетый слишком модно и слишком ярко, точно спрыгнул со страниц глянцевого журнала. Олег мысленно окрестил его «балерун». Вроде не субтильный, скорее накачанный, но какой-то женственный. Как принц из «Лебединого озера», на которое их в детстве водил Денискин папа.

— А это наш Индюк, — вполголоса информировала девочка.

— Олеся, как тебе не стыдно! — привычно и даже как-то машинально проговорила Светлана. — Это Валентин, мой друг и тренер по фитнесу. Валентин, познакомься, это Олег. Специалист по бассейнам.

Вот так, ни больше ни меньше. Олег усмехнулся. Неожиданности продолжались. Хотя какие ж это неожиданности? Валентин весьма и весьма напоминал тот портрет «избранника сильной женщины», который нарисовал в аэропорту Дэн. Хорошо хоть и он, Олег, не ошибся в своих предположениях. Никакого мужа у Светланы нет, это теперь окончательно подтвердилось.

Светлана тем временем привстала на цыпочки и поцеловала своего тренера в щеку. Он ответил на ее поцелуй, но, как показалось Олегу, несколько лениво. Или снисходительно. На Олега он сразу взглянул неприязненно, только что не с ненавистью. Слегка кивнул, но руки не подал.

— Садитесь вперед, — приказным тоном велела ему Светлана, раскрывая дверь вишневой «Ауди» последней модели. — Валентин нас отвезет.

Олег повиновался. Разумеется, он предпочел бы сесть сзади, поближе к ней и Олесе и подальше от этого метро-сексуала, но его никто не спрашивал. Он только оглянулся посмотреть, не наблюдает ли за ним Денис. Если приятель увидит этого (как его Леська назвала?) Индюка, то потом жизни не даст своими подколками и ехидными вопросами… В то, что Валентин просто Светланин водитель, Дэн, конечно, не поверит. Такие женщины не целуют прислугу при встрече. К счастью, Дениса вокруг не наблюдалось. Но все равно положение Олега показалось незавидным.

Водитель из Индюка был никакой. Он то и дело подрезал кого-то, перестраиваться не умел, ехал одновременно по двум полосам и, очевидно, был уверен, что правила дорожного движения его вообще не касаются. Но неумелая езда была еще цветочками по сравнению с тем приемом, который тренер оказал Олегу.

— Кто это еще такой? — спросил Валентин у Светланы, едва они выехали со стоянки. Прямо так и спросил, нагло игнорируя присутствие Олега и не глядя на него, словно тот не сидел рядом, а был какой-то неодушевленной вещью. Будь Олег Игнатенко в своей тарелке, он бы тотчас поставил нахала на место. Но он пребывал в образе гастарбайтера, неожиданно получившего выгодный заказ, и вынужден был промолчать.

— Я же тебе сказала: специалист по бассейнам! — Светлана держала в руках мобильный, вопрос отвлек ее от набирания номера.

— С какой стати тебя вдруг стали интересовать бассейны?

— Хочу сделать его у себя на участке.

— И я хочу бассейн, — пискнула Олеська, но на нее никто внимания не обратил.

— Я уже все распланировала. Бассейн будет на лужайке за домом. Небольшой, оригинальной формы, с мозаичным рисунком на дне.

— Представляю, — неожиданно заржал Валентин. — Как в метро. Мозаичные рабочие и колхозницы в натуральную величину… Это его идея, да? Ну, конечно, специалист… Ладно, Светик, расскажи лучше, как ты отдохнула.

Олег поморщился. Вопрос показался ему на редкость бестактным. Все-таки Светлана летала в отпуск не одна, а с дочкой. Мог бы спросить, «как вы отдохнули». Но тренер, похоже, игнорировал девочку. Хотя Светлане это и не нравилось.

— Мы отдохнули хорошо, — припечатала женщина с ударением на первом слове, — если не учитывать, что обратный рейс задержали. А сидение в аэропорту на чемоданах не лучший отдых. С нас весь загар сошел, пока посадки дожидались.

— Ну, я смотрю, тебя было кому развлечь. Нашла себе подходящую компанию.

Светлана промолчала и снова занялась своим телефоном.

Олег чувствовал себя идиотом. Пока еще разговор вроде не выходил за рамки приличия, но стало ясно, что это ненадолго. Похоже, церемониться с ним, наемным рабочим, никто не намерен. И как, скажите на милость, себя вести? И угораздило же его затеять это пари…

— Не смей обижать Олега! — вступилась вдруг Олеся. — Он хороший! Он… Он мой папа. Настоящий. Вот!

— Ну, опять начинается, — недовольно протянула Света. — Леська, помолчи! Мне нужно сделать важный звонок.

Валентин ничего не сказал. Видимо, замечать реплики девочки было ниже его достоинства.

* * *

Напрасно, ох, напрасно Олег беспокоился, что Дэн будет наблюдать за ним в аэропорту и отпускать потом шуточки по поводу любовника Светланы. Положение Дениса оказалось еще более незавидным. В то самое время, когда Олег садился в вишневую «Ауди», его друг, нагруженный собственными вещами и увесистым чемоданом Тани, штурмовал маршрутки, двигавшиеся от Шереметьева к метро «Речной вокзал». Только в третьей по счету, битком набитой людьми и багажом «Газели» нашлось для них два свободных места.

— Блин, неудобно-то как… — ворчал Денис, перешагивая через загромоздившие узкий проход огромные полосатые баулы.

— Что вы, разве ж это неудобно? — откликнулась бойкая крашеная блондинка в турецкой кожаной куртке. — Неудобно было раньше, пока маршруток не было, приходилось в автобусах ездить или на такси разоряться. А сейчас прям красота!

У Дэна были несколько иные понятия о красоте, но он благоразумно промолчал.

Он уже и не помнил, когда последний раз спускался в метро. Кажется, тогда еще проход оплачивался пятачками. Или уже жетонами? Во всяком случае, не магнитными карточками. Как ими пользоваться и сколько они стоят, Дэн не имел никакого представления. К счастью, Таня восприняла это как должное — провинциал, что с него взять?

Несмотря на вечер, народу в метро было битком. Пока ехали от «Речного вокзала» до «Тверской», пересаживались на «Пушкинскую» и оттуда пилили до «Волгоградского проспекта», Денис успел всласть потолкаться и выслушать много нелестного в свой адрес за путешествие с таким количеством вещей. Он предложил взять такси хотя бы от метро, но Таня решительно воспротивилась. Не нужно тратить лишние деньги, тут недалеко, всего четыре автобусные остановки.

Жила девушка, разумеется, в «хрущобе», а как же иначе…

«Сейчас провожу ее до квартиры, — мечтал Дэн, забираясь со всем багажом на пятый этаж без лифта, — поймаю тачку и домой… Приму ванну с морской солью, выпью рюмочку коньяка, выкурю сигару, позвоню Алке… И спа-а-ать!..»

В крохотной прихожей он наконец-то смог избавиться от вещей. Таня тут же засуетилась, выдала ему «гостевые» тапочки, принялась рыться в чемодане, доставать какие-то пакеты.

— Вы, наверное, хотите с дороги принять душ? Вот вам чистое полотенце. Или сначала поужинаем?

— Спасибо, я уже поеду, поздно… — начал он, но Таня перебила:

— Да куда ж вы поедете? Вам же ночевать негде! Вот блин! Он чуть не забыл о своей легенде. Придется как-то выкручиваться…

— Неловко как-то… Не хочется вас стеснять, — забормотал Дэн.

— Ну перестаньте, мы же уже обо всем договорились. Остановитесь у меня на несколько дней, пока не найдете работу и жилье. Не ночевать же на вокзале, в самом деле!

— Спасибо, Танечка, вы так добры ко мне… «Черт бы вас побрал!»

Такие квартиры он видел только в детстве. Ну, еще в старых советских фильмах. Две маленькие комнаты: проходная чуть побольше, вторая совсем крохотная. Кухня от силы метров шесть. Мебель, обои, бытовая техника — все старенькое, еще доперестроечных времен. На полу линолеум, над диваном ковер, в стенке хрусталь и «макулатурный» Дюма, на подоконниках фиалки и алоэ, прямо как у его бабушки, маминой мамы. Такое чувство, что он путешествовал на машине времени и вернулся лет на пятнадцать-двадцать назад.

— Располагайтесь, а я пока приготовлю ужин, — донесся из кухни Танин голос.

Денис устроился на застеленном пледом диване, включил телевизор. Он не удивился бы, если б «ящик» в этой квартире оказался еще черно-белым. Нет, был цветной, но маленький и не из дорогих.

Дэн смотрел новости и думал о том, как будут развиваться события дальше. Конечно, сначала ему постелют отдельно, скорее всего, вот на этом самом диване. Танечка ляжет у себя в маленькой комнате, целомудренно закроет дверь и будет ждать… И как лучше поступить? Пойти к ней или нет? Будь на месте этой замухрышки другая девушка, хоть чуть-чуть более опытная и современная, никаких сомнений бы не возникло. Но это романтичное создание, глядишь, еще и сочтет себя оскорбленной. Мол, я ему доверилась всей душой, а он оказался такой же, как все мужчины, которым только одного и надо… Значит, не ходить? А вдруг все наоборот? Вдруг она обидится именно на то, что он не пришел? Интересно, а у нее мужики-то вообще были? Или она до сих пор невинный цветок? Эх, Олежка-Олежка, ну и пари ты затеял, чтоб тебе как следует икнулось, дружище!..

* * *

— Ну, вот мы и приехали, — парковался Индюк-тренер еще хуже, чем водил.

Олег с удовольствием выбрался из машины и осмотрелся. Участок большой, но бестолковый. Вроде все есть: и дорожки, и клумбы, и фонари, и даже альпийская горка с декоративным фонтаном. А все равно чувство такое, будто стоишь посреди футбольного поля. Уюта, что ли, не хватает… Он перевел взгляд на дом. Двухэтажный коттедж, стереотипная «новорусская» архитектура, без фантазии. Здание слишком велико для семьи из двух человек, даже с прислугой. Наверняка многие комнаты вообще не используются. И, похоже, не слишком удобная планировка. Как профессионал, закончивший МАРХИ с красным дипломом и пятнадцать лет проработавший по специальности, Олег просекал такие вещи сразу. В общем, так себе домишко. Хотя наверняка архитекторы слупили со Светланы кучу денег.

В холле их встретила прислуга, энергичная круглолицая женщина, примерно их со Светланой возраста, назвавшаяся Натальей. Олеська тут же кинулась к ней целоваться и что-то рассказывать. Наблюдая эту сцену, Олег с грустью подумал, что в отношениях с домработницей у девочки больше тепла, чем с собственной матерью…

Валентин поволок чемоданы наверх, хозяйка задержалась внизу, чтобы отдать распоряжения:

— Наташа, устройте Олега в гостевой комнате на втором этаже. Потом разберите вещи. Я пойду отдыхать, очень устала.

— А ужин? — вроде как даже обиделась Наталья.

— Не надо ужина. Я ничего не хочу, а Валентин, как вы знаете, не ест после шести.

— А я? Я буду кушать! — заявила Олеся.

— Ты? — удивилась Светлана. — Ну хорошо, покормите тогда ее и Олега.

И удалилась, более не заботясь ни о дочери, ни о госте. Хотя какой из него, Олега, был гость? Просто наемный рабочий.

Впрочем, Леська воспринимала его иначе. После того как ее мама и Индюк-тренер исчезли с глаз, она снова запрыгала вокруг Олега и всячески выражала свою радость от его присутствия. Следуя ее указаниям, они сходили «помыть руки» (причем, пока Олег был в ванной, девочка стояла снаружи под дверью и не переставала болтать) и затем направились в столовую, сообщавшуюся с кухней посредством большого оконного проема. Увидев это дизайнерское решение, Олег мысленно усмехнулся. Вчерашний день, если не позавчерашний. Сейчас уже никто так не делает, давно вышло из моды…

— Горячее будете? Рис и куриные грудки. Суп-пюре есть грибной, твой любимый, Лесенька, сердечко мое, — суетилась Наталья. Мягкое произношение «хе» вместо «ге» выдавало в ней уроженку Украины.

— Хочу буженину и клубнику со сливками, — заявила Олеся. — А Олег будет суп. Ты же хочешь кушать, Олег?

— В общем, есть немного, — смутился он.

— Ну, так садитесь за стол, что ж вы стоите? И он не заставил себя упрашивать. Чувствовалось, что Наталье очень хочется остаться с ними, поболтать с Олесей и расспросить Олега, кто он такой и что его занесло в дом. Но она не посмела ослушаться хозяйки и, подав еду, удалилась разбирать вещи. Олег и девочка остались одни.

Судя по меню ужина, в этом доме вели здоровый образ жизни. Еда оказалась легкой, диетической, обезжиренной и, честно сказать, не слишком вкусной. Но Олег был так голоден, что с удовольствием набросился на все, что подали. Олеся же ела совсем мало, только раз надкусила бутерброд да отправила в рот пару ложек ягод. Легко было понять — поздний ужин затеян исключительно из-за него.

— Папа, а кто был этот дядя? — спросила вдруг девочка, развозя чайной ложной сливки по клубнике.

Олег вздрогнул. Было очень странно слышать такое обращение. Он даже не сразу понял, о чем она спрашивает.

— Какой дядя?

— Ну, такой большой. Он сказал тебе «Олег Павлович». Так, понятно, речь об охраннике. Ну надо же, какая шустрая, все заметила…

— Он обознался.

— Как это — обознался?

— Принял меня за другого человека.

— Которого тоже зовут Олег Павлович? Да? Что ты молчишь? Папа?

— Знаешь, милая, ты все-таки не зови меня папой, — Олег был рад возможности перевести разговор на другую тему.

— Почему? — Личико малышки сделалось несчастным.

— Потому что твоей маме это не нравится. «Господи, ну как ей это объяснить?»

Леська сначала огорчилась, но тут же улыбнулась. Хитренько так… Явно что-то придумала.

— А давай это будет наш секрет? Я буду называть тебя папой, только когда мы одни. Ладно?

Олег хотел было возразить, но не хватило духу. Ну не умел он перечить женщинам! Даже таким маленьким.

— Ладно, — согласился он.

Девочка так обрадовалась, что даже соскочила со стула и запрыгала на одной ножке. А потом вдруг спросила ни с того ни с сего:

— А ты завтра начнешь?

— Что начну? — не понял Олег.

— Строить бассейн. Хочу бассейн дома! Черт, зачем только она про это напомнила!

— Думаю, да.

— А это трудно? Хотел бы он знать…

— Нет, если умеешь это делать.

Олег ответил чистую правду. Теперь, когда он оказался в особняке Светланы, одна мысль о предстоящей работе вызывала ужас. Да, конечно, Олег неплохо знал теорию, мог все спроектировать и рассчитать. Но построить бассейн собственноручно — это уж чересчур. Признаться, он вообще никогда ничего не строил в этой жизни и не так уж многое умел делать своими руками. Ну, допустим, поклеить обои или побелить потолок — еще куда ни шло. Но копать котлован, проводить трубы, выравнивать стены, класть плитку и все остальное — этого проектировщик Олег Игнатенко явно не умел.

— Что-то я устал за сегодня, — пожаловался он. — Проводишь меня до моей комнаты?

Леська взяла его за указательный палец и повела на второй этаж в гостевую спальню. Эта комната тоже была слишком большой и оттого казалась неуютной. Но Олегу уже было все равно. За сегодняшний день он смертельно устал.

— Спасибо, Олеся, милая, — поблагодарил Олег. — Спокойной ночи. Ты дойдешь к себе одна? Не будешь бояться чудовищ?

Олеся покачала головой.

— Теперь, когда ты здесь, я ничего не буду бояться, — с очень серьезным видом заявила она. — Спокойной ночи, папа. Дай, я тебя поцелую на ночь.

Олег наклонился, Леся звонко чмокнула его в щеку. От ее волос пахло акварелью.

* * *

На ужин были домашние котлеты с вареной картошкой и чай с сушками. Боже, как давно Денис не пробовал сушек, уже даже забыл их вкус. И домашних котлет он тоже давно не ел. Питался Дэн в основном в ресторанах. Или в таких домах, где самодельных котлет не подавали.

Чем ближе к ночи, тем напряженнее становилась Таня. Развлекая ее непринужденной болтовней, Денис с улыбкой наблюдал за тем, как на ее все еще розовом от солнечного ожога лице совершенно не к месту то вспыхивает, то угасает румянец. Было бы неплохо, чтоб разрядить атмосферу, чего-нибудь выпить. Но когда он заикнулся об этом, девушка категорически воспротивилась:

— Нет-нет, я ничего не буду! И потом, уже поздно, все магазины закрыты, кроме круглосуточного… Но там все дорого, а у вас совсем нет денег. Лучше идите в душ, а я пока вам постелю и вымою посуду.

Ванная здесь оказалась под стать всей остальной квартире. Совмещенный санузел, на двери никакой щеколды, на стенах голубой кафель, считавшийся в конце семидесятых высшим шиком, но теперь потрескавшийся и потерявший всяческий вид. Старенький и неисправный душ жил своей жизнью и подавал холодную или горячую воду совершенно независимо от желания пользователя. Пытаясь с ним справиться, Дэн продолжал напряженно размышлять, как же ему все-таки поступить с Таней — начать действовать прямо сейчас или подождать? Но так ни к какому решению и не пришел.

Когда он, кое-как помывшись, вышел из ванной, в квартире уже было тихо и полутемно, горел лишь ночник в большой комнате. Дэн не ошибся, ему действительно постелили на мамином диване. Новенькое постельное белье благоухало свежестью — очевидно, Таня выдала ему лучший комплект из имевшихся в доме. Это было хорошим знаком. Впрочем, усмехнулся Денис, разве могло быть иначе? Конечно, он произвел на нее неотразимое впечатление. Богатый или бедный, он неизменно нравится женщинам. И, значит, обязательно выиграет пари.

Дверь в маленькую комнату была плотно закрыта, оттуда не доносилось ни звука. «Все-таки надо пожелать хозяйке спокойной ночи, — решил Дэн. — А то как-то невежливо получается».

Он постучался — тихонько, потом сильнее. Молчание. Тогда Денис осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Таня сладко спала, длинные пепельные волосы разметались по подушке. Луч света из большой комнаты упал через приоткрытую дверь на ее лицо, но она не проснулась и даже не пошевелилась. Во сне девушка выглядела совсем юной и какой-то удивительно трогательной и беззащитной. И Дэн почувствовал, как в его душе шевельнулось что-то похожее на… умиление, что ли?

— Спокойной ночи, — шепнул он и закрыл дверь.

Глава 8

На новом месте

23 апреля 2007 года

Проснувшись, Олег не сразу понял, где находится. Это не его дом и уж точно не отель. Какая-то незнакомая комната, напоминающая фото из рекламного каталога, — красиво и ненатурально. А за окнами сад, деревья, лужайка, даже сквозь стеклопакеты слышно, как поют птицы… Вид лужайки почему-то вызвал неприятные ощущения и ассоциации со словом бассейн. Бассейн, бассейн… Ах, ну да! Мигом вспомнился вчерашний день, пари с Дэном в барселонском аэропорту, Олеська, Светлана… Точно, он же поселился у них! В качестве наемного рабочего, строителя бассейна. Да уж, и придумали они вчера с Денисом спор!.. Всем их спорам спор…

Часы показывали половину восьмого, самое время для подъема в загородном доме. Олег оделся, привел себя в порядок в обнаружившейся по соседству ванной, отправился на поиски хозяев дома, спустился вниз и вскоре нашел столовую, где они вчера ужинали с Олесей.

Домработница Наташа, накрывавшая стол к завтраку, встретила его широкой улыбкой:

— Доброго ранку! Як спалося на новому місці, які сни бачили? [1]

Он удивленно взглянул на нее.

— Ви не розумєте української мови? А Світлана Павловна казала, що ви з Києва [2], - продолжала Наташа.

Олег наконец понял, в чем дело.

— Нет, я… — начал он и обернулся, почувствовав чье-то присутствие за спиной.

В дверях стоял Индюк-тренер и внимательно прислушивался к их разговору. На Валентине был небрежно запахнутый шелковый халат, волосы слегка в беспорядке, лицо томное и довольное. Весь его вид не просто говорил — он кричал о том, что Индюк только что поднялся с постели. Где к тому же предавался не сну, а совсем другому, не менее приятному занятию.

— Так вы не с Украины? — разочарованно протянула Наташа. — А хозяйка говорила…

Валентин навострил уши. Нужно было срочно выкручиваться.

— Я учился в Киеве, и то недолго, — нашелся Олег. — В молодости приходилось часто переезжать из города в город. Отец был военный…

Наталья понимающе кивнула, лицо тренера продолжало выражать недоверие. Похоже, легенда его не убедила. Но тут, на счастье Олега, в столовую влетела Олеська, кинулась к нему целоваться и желать доброго утра. Следом за дочерью появилась и Светлана, выглядевшая элегантно и безупречно уже в такой ранний час. Даже если она и провела ночь в объятиях Индюка, сейчас по ней это было совершенно незаметно.

На завтрак подали обезжиренный йогурт, мюсли, отруби, кофе без кофеина, зеленый чай и тому подобную полезную для здоровья гадость. Только для Олега, в виде исключения, Наташа состряпала яичницу, за что он был ей бесконечно благодарен.

— Мы сейчас все разъедемся, — сообщила Светлана, которая почти не притронулась к еде. — А вы подготовьте мне к вечеру полную смету по бассейну. Материалы, виды работ, стоимость по каждому пункту… В общем, все, как полагается.

— Не уверен, что сегодня это получится, — Олег с сожалением отодвинул от себя пустую тарелку — яичница как-то очень быстро кончилась. — Нужно сделать замеры, посмотреть почву и все такое прочее. Это потребует некоторого времени. И еще мне понадобится Интернет. Я могу воспользоваться компьютером?

— Конечно. Тем, что в кабинете. Леська вам покажет.

— Мама, а можно я останусь сегодня дома с па… С Олегом?

— Об этом не может быть и речи, — сказала, как отрезала.

Леська погрустнела, но спорить не стала, видно, уже давно поняла, насколько это бесполезно.

— Ну можно я хотя бы еще немножко с ним побуду? Светлана подумала с минуту, потом кивнула:

— Хорошо, только недолго. Будь готова через полчаса, иначе опоздаешь на занятия.

Леська издала победный клич, схватила Олега за указательный палец, сжав его в кулачке, и потащила за собой.

— Что у тебя за занятия такие? — спросил он, когда они вышли в коридор.

— Я учусь в дошкольной гимназии эстетического развития, — без запинки выдала девочка.

— Во как! Скажи, Олеся, а ты с тетей Наташей дружишь, да?

— Да. Она хорошая. Почти как Даша.

— А кто такая Даша, твоя подруга?

— Нет, моя гувернантка. Ее зовут Дарья Сергеевна, но, когда мы вдвоем, она разрешает мне называть ее Даша. Это у нас с ней такой секрет. Как с тобой!

— И что, она хорошая, твоя гувернантка?

— Очень! Она добрая и умеет петь песенку про разноцветные дожди. Когда мама уезжает, Даша остается со мной, укладывает меня спать и поет мне эту песню… Смотри, папа, большой компьютер у нас вот тут.

Кабинет находился на первом этаже, совсем рядом со столовой. Ну что же, рабочее место оборудовано, компьютер исправен, доступ к Интернету имеется. Можно начинать строить бассейн, будь оно неладно… Олег вышел в Интернет, набрал в поисковой строке «строительство бассейнов».

— Папа, а хочешь, я тебе покажу весь дом? — спросила уже заскучавшая Леська.

В первый момент он замялся. Как-то это казалось не очень удобным, что ли… Но позже любопытство взяло верх. Увидеть, кто как живет в этом доме, ему очень хотелось. Ему ли, архитектору-проектировщику, было не знать, как много может рассказать о человеке обстановка! И Олег согласился на предложение, чем доставил девочке большое удовольствие.

Сначала прошлись по первому этажу. Кроме уже знакомых Олегу холла, кухни-столовой и кабинета, здесь находилось еще несколько комнат, назначение которых, очевидно, было неясно даже самим хозяевам. И в этом догадки Олега подтвердились. Одна комната вообще чуть ли не пуста, в двух новенькая, даже с остатками полиэтиленовой пленки, мебель, которой, как это видно с первого взгляда, еще ни разу не пользовались. Единственное функциональное помещение — домашний спортзал. Здесь, судя по всему, обстановку выбирал Индюк. Ковровое покрытие, новенькие тренажеры и снаряды, музыкальный центр в углу, зеркала на стенах, плотные занавеси на окнах — все самое дорогое, из фирменных магазинов.

— Мама часто занимается спортом? — осторожно спросил Олег.

Девочка покачала головой:

— Раньше занималась, а теперь перестала. А я сюда вообще не хожу. Пошли лучше на второй этаж!

Они поднялись вверх по лестнице, и Олеся направилась к первой же двери:

— Это мамина комната. Пойдем.

— Ты что! — испугался Олег. — Мы не будем сюда заходить. Мама, наверное, собирается на работу, мы можем ей помешать.

— А вот и нет! Она сейчас внизу, в кухне у тети Наташи, я их видела.

— Все равно неудобно, — запротестовал он, но девочка уже нажала на ручку двери.

Комната Светланы оказалось на удивление маленькой. Чуть ли не треть занимала двуспальная кровать, напоминавшая, впрочем, скорее не любовное ложе, а койку в казарме — жесткая даже на вид, и ни единой складочки на однотонном покрывале. Олег сразу понял: Светлана спит здесь одна. Стало быть, тренеру выделены отдельные апартаменты. Странно и непонятно. Почему так? Может, чтобы не отвечать на лишние вопросы девочки?

Кроме кровати, тумбочки и небольшого стола, заваленного бумагами, под которыми едва не затерялся ноутбук, больше никакой мебели не было. Ни уютного пуфика, ни торшера, ни комода, ни трюмо с батареей флаконов и баночек перед зеркалом. Ничего такого, что обычно всегда встречается в женской спальне. Хотя нет, имелась еще пара полок с книгами, преимущественно романами Ремарка. На прикроватной тумбочке лежала «Жизнь взаймы». Литературные пристрастия Светланы несколько удивляли. С точки зрения Олега, Ремарк был хороший писатель, но, во-первых, сугубо мужской, а во-вторых, несколько однообразный. И мрачноватый. Смерть, война и безысходность… Странно, что такое может нравиться еще молодой и привлекательной женщине.

— Ну что, насмотрелся? — оторвала его от раздумий Олеська. — Тогда пойдем, я тебе свою комнату покажу.

Детская выглядела куда живее и симпатичнее. Желтая, яркая, солнечная. И все оборудовано так, чтобы ребенку тут было уютно и хорошо, — есть и спортивный уголок, и стол для занятий, и второй стол, поменьше, с розовым детским компьютером, и шкафы из разноцветных полых кубиков, где аккуратно расположились игрушки и книжки, и удобная кровать, и пушистый ковер на полу, и игрушечный лев, такой большой, что Леська наверняка могла не только сидеть, но и лежать на его спине.

— Ну как тебе? Нравится?

— Очень, — искренне ответил Олег. Обстановка детской не вызывала сомнений — это комната ребенка, которого любят. Именно любят, а не подменяют любовь дорогими подарками. Если раньше, наблюдая за Светланой и отмечая, как она холодна в отношениях с дочерью, Олег подозревал что-то подобное, то теперь убедился, что был не прав.

Олеся затормошила его, стала показывать то одно, то другое из своих сокровищ. Но снизу уже раздался голос Светланы, напоминавшей дочери, что им пора. И девочка, с сожалением простившись с Олегом, помчалась на зов.

Вскоре малиновая «Ауди» покинула участок. А почти следом за Светланой и Леськой отбыл и Индюк-Валентин на ярко-красном «Фольксвагене», тюнингованном «по самое некуда». Олег остался… нет, не один, а в обществе прислуги Натальи. И этот факт его сильно беспокоил. Не то чтобы Наташа была ему неприятна, скорее даже, напротив, показалась довольно симпатичной женщиной. Но можно было ставить сто против одного, что, оставшись без хозяев, прислуга начнет донимать расспросами. А это сейчас было бы совсем некстати. Ему необходимо было собраться с мыслями и подумать о предстоящем строительстве бассейна.

Конечно, проект он сделает, и без всяких проблем. Дело привычное и хорошо знакомое. Но вот как быть с собственно строительством? И угораздило же его ляпнуть в самолете именно про бассейны!..

На его счастье, Светлана захотела не самый простой бассейн. Так что, наверное, никто и не ждет, что Олег начнет собственноручно копать лопатой чашу и носить в ведре бетон, чтобы ее залить. Можно будет нанять людей, технику… Идеально было бы заказать весь фронт работ одной из фирм, с которыми Олег привык сотрудничать, — но как объяснить все это Светлане? Вдруг она спросит, почему он не может сам выровнять стены или положить плитку, что тогда делать? Да уж, задал он сам себе задачу, ничего не скажешь…

Занятый размышлениями, Олег вышел из дома и направился к лужайке — своему будущему фронту работ.

Здесь, где его никто не услышит, он может сделать несколько телефонных звонков. Первым делом позвонил маме и говорил с ней двадцать восемь минут: отчитался о поездке, сообщил, что отправился в очередную командировку, пообещал долго не задерживаться и выслушал все, что она сочла необходимым ему рассказать о политических новостях, своем здоровье, событиях в семье тети Нины и новых телевизионных передачах и сериалах. Затем набрал номер своего охранника и успокоил Игоря, заверив, что ничего страшного с ним не случилось. Потом позвонил по делам еще паре человек. Ну вот вроде и все, проблемы с прошлой жизнью улажены. Можно начинать новую.

В то время, пока Олег осматривал место будущего бассейна, его вдруг осенило. Какое счастье, что он, излагая легенду, не назвал Светлане никакой конкретной профессии! И теперь ничто не мешает сказаться прорабом — и спокойно руководить всем процессом строительства, не делая ничего самостоятельно. Прораб ведь и не обязан уметь класть плитку…

Окрыленный этим, таким простым, но с таким трудом давшимся решением, он тут же связался с одной из фирм, с которой работал давно и в которой был уверен. Костя Ерохин, его давний знакомый, быстро развеял все сомнения.

— Сделаем без проблем! — заверил он. — Когда тебе это нужно?

— Завтра с утра.

— Ну, старик, завтра — это уж слишком! Давай хотя бы с понедельника.

— Нет, Костя, мне нужно начать именно завтра. Хорошо бы даже сегодня, но я понимаю, что это нереально.

— Можно подумать, что завтра — реально, — усмехнулся Константин. — Ладно, как-нибудь решим вопрос…

Олег вернулся в кабинет, включил компьютер и погрузился в работу. Когда Наташа робко сунулась в дверь, взглянул на нее так строго, что женщина даже испугалась.

— Извините, если помешала… Хотела спросить — вы когда обедать будете?

Он взглянул на часы — уже половина третьего. Как быстро время летит! И есть действительно хочется…

К его удивлению, к обеду на столе оказались не диетические блюда, а настоящий борщ, как он любил — с мозговой косточкой, душистый, за версту разящий чесноком. Наталья, садясь вместе с ним за стол, заговорщицки подмигнула:

— Хоть поесть без хозяев по-человечески! А то одни кашки на воде да супчики протертые, тьфу! Но не стану ж я для себя одной готовить… Вы борщ-то кушаете?

— Кто же откажется от такой вкусноты?

— Ну, слава богу, настоящий мужчина в доме появился! Не то что этот Индюк, шоб ему пусто было!

За обедом Олег узнал от разговорчивой собеседницы кое-какие подробности жизни этого семейства. Но далеко не все, что его интересовало. О Светлане Наташа отзывалась сдержанно, мол, строгая женщина, но ладить с ней можно, видали мы и похуже хозяек, ой, куда похуже! В Олесе прислуга души не чаяла, называла только ласковыми словами. А вот тренера Валентина явно терпеть не могла. Поселился тут в доме хлыщ, морда хитрая, подольстился к хозяйке. Вроде и ездит на работу в свой спортивный клуб, но живет-то, видно, что на хозяйкины денежки… Олег молча слушал, а про себя думал, что ничего нового ему Наталья не сообщила, он и сам обо всем догадывался. Конечно, со стороны Валентина и речи не может быть ни о каких чувствах к Светлане. Но хоть бы притворялся, что ли, получше, герой-любовник! А она, бедная, наверное, любит его… Хотя нет, вряд ли. Трудно поверить, что эта сдержанная, даже холодная женщина влюблена. Более вероятно, что у нее какой-то свой интерес к тренеру… Впрочем, какой прок может быть от такого Индюка? Скорее всего, он просто устраивает ее в постели. Распространенная, хоть и малосимпатичная ситуация. Девочку только жалко…

Выговорившись во время поедания первого блюда, Наташа подала свиную отбивную, в палец толщиной, с горой жареной картошки на гарнир и сама приступила к расспросам. Олег держался с честью. Придумав себе роль прораба, он уже чувствовал себя куда увереннее и теперь повторил вчерашнюю легенду, только с большими подробностями, — о собственной фирме, разорении, первом и неудачном опыте работы по найму в Испании и знакомстве со Светланой в аэропорту. Любопытная Наталья спрашивала и о семье, и тут Олег не стал ничего привирать, чтобы не запутаться потом, рассказал, что был женат, но развелся, детей нет. Догадался задать Наташе встречный вопрос о личной жизни — и до окончания обеда уже был избавлен от необходимости что-либо говорить. Женщина сама вывалила на него всю свою незатейливую историю: замуж вышла рано, всегда хотела девочку, «таку гарненьку, як Олесенька», а родились два хлопца. С мужем разошлась, а сыновей-то надо кормить — вот и подалась в Москву на заработки. Теперь хлопцы уже подросли, но деньги-то все равно нужны, вот старший уже жениться собирается, так надо свадьбу справлять…

После сытного обеда и долгих разговоров вновь настроиться на работу было не просто. Так и тянуло прилечь поспать часика два… Но Олег пересилил себя. И к вечеру смета была готова.

Первым домой вернулся Индюк, часов около пяти. Это было странно — разве занятия в спортивных клубах не продолжаются допоздна? Впрочем, после того как тренер нашел себе другой источник дохода, явно превосходящий его зарплату, на работе он может и не напрягаться…

Олег был готов к тому, что Индюк заговорит с ним, станет отпускать какие-нибудь колкости или даже открыто хамить. Но ничего подобного не произошло. Тренер лишь с ненавистью поглядел на него, процедил сквозь зубы «разрешите пройти» (они столкнулись на крыльце) и отправился прямиком в спортзал. Видно, не слишком утомился на работе.

Затем появилась еще одна, пока незнакомая Олегу, машина, подержанная серебристая «Тойота». На ней прибыли Олеся с гувернанткой, невысокой, уютно-полной шатенкой лет тридцати с небольшим, показавшейся Олегу очень милой.

— Дарья Сергеевна, — с улыбкой представилась она, протягивая мягкую теплую ладонь. — Можно просто Даша. А вы Олег Павлович, да? Лисенок целый день только о вас и говорит.

— О вас она мне тоже много говорила, — Олег вернул улыбку. — Даша, а что у нее за гимназия такая?

— Да, в общем-то, никакая это не гимназия. Просто детский сад с более углубленной развивающей программой. Но сейчас же все любят как-нибудь так красиво назваться, чтобы побольше денег с родителей слупить… Впрочем, занимаются там с детишками действительно хорошо. Лисенок ходит туда с удовольствием — а ведь это самое главное, правда?

Разговаривая с няней, Олег не мог не отметить про себя, что Светлана отлично умеет подбирать персонал. Если бы у него были свои дети и им нужна была бы гувернантка, он хотел бы видеть на этом месте именно такую Дашу. Светлана явно заботилась о своей дочке, окружала ее уютом и стремилась, чтобы рядом были только приятные люди (тренер не в счет, он проходит по другой статье). И при этом была так строга и холодна с ней. Чем же объяснить такое противоречие? Олег чувствовал, что уже не успокоится, пока не разгадает эту женщину.

— Как хорошо вы ее называете — Лисенок.

— Ей нравится… Олеся, тебе нравится быть Лисенком?

— Да! Я похожа на лисенка, Олег?

— Ну, только тем, что хитрая, — засмеялся он. — А так — никакого сходства. А ты хоть видела живую лису?

— Где ж я ее увижу?

— В зоопарке, конечно. Олеся мигом погрустнела:

— Я никогда не была в зоопарке.

— Да что ты говоришь! Как же так?

— Мы как-то не успели еще, — Даша слегка смутилась, точно в этом была ее вина. — Да и некогда особо. Лисенок целый день в школе, а вечером какой уж зоопарк…

— Я хочу в зоопарк, Олег! Ты отвезешь меня туда? — Девочка глядела с такой мольбой, что ему стало не по себе. И Олег опрометчиво пообещал:

— Попробую что-нибудь придумать.

Когда вернулась Светлана, он не заметил, поскольку весь вечер после диетического ужина смотрел с Олесей и Натальей новый мультик по ди-ви-ди, который гувернантка и девочка купили по дороге домой. Едва фильм закончился, позвонил Костя Ерохин. Он сделал невозможное и готов был уже завтра прислать людей. Нужно было только заплатить им аванс.

— Сколько?

— Ну, хотя бы штуку евро для начала.

Тысяча евро у Олега имелась. Даже тысяча сто. И, в крайнем случае, если не удастся получить аванс у Светланы, он сможет завтра расплатиться с рабочими сам.

Он заглянул в кабинет и неожиданно обнаружил там хозяйку дома. Та стояла у окна, смотрела на темный сад и думала о чем-то своем. Ему показалось, что Светлана расстроена. Но не его появлением. На ее лице, обратившемся к открытой двери, не было недовольства. Скорее даже наоборот, что-то вроде облегчения — будто она была благодарна тому, кто пришел и прервал ее невеселые мысли.

— Простите, я не хотел вам помешать, — извинился он. — Вспомнил, что не распечатал смету. Она готова, показать ее вам?

— Покажите, — ответила без особого энтузиазма. Бегло просмотрела листок, задала пару уточняющих вопросов, напомнила про облюбованный ею узор, кивнула, выражая свое согласие.

— Что ж, меня все устраивает. Когда вы сможете приступить?

— Завтра с утра.

Снова кивок. Ни удивления, что так скоро, ни одобрения, не говоря уже о благодарности. Впрочем, какая тут может быть благодарность? Она поручает работу — он делает. И разве все клиенты каждую минуту говорят ему «спасибо»? Почему же он ждет этого от нее?

И еще — почему-то неловко было попросить у нее аванс. А сама Светлана об этом даже не заикнулась.

— Вам еще что-то нужно?

— Да. Хотел поговорить с вами.

— Я вас слушаю.

— Светлана, вы… Вы чем-то расстроены? У вас что-то случилось? — Он сам не понял, почему спросил об этом, хотя совсем не собирался.

Она подняла удивленный взгляд, помолчала. Молчала так долго, что Олег уже уверился в том, что ответа не дождется. Но женщина все-таки заговорила:

— Ничего особенного, Олег, никакой всемирной катастрофы. Это все, что вы хотели обсудить?

— Нет. На самом деле я хотел поговорить с вами об Олесе. Ваша дочка сказала, что никогда не была в зоопарке. Я хотел бы свозить ее туда и прошу вас…

Светлана нахмурилась, чуть подалась вперед, распрямилась:

— Вы хотите попросить, чтобы я отпустила дочку с вами в зоопарк? — перебила она. — Это исключено.

— Вы меня неправильно поняли, — Олег был раздосадован. — Я говорю совсем не об этом. Отлично понимаю, что в наше время ни одна мать никуда не отпустит ребенка с мужчиной, которого знает всего несколько дней. Я хотел бы позвать туда вас обеих. Вас и Олесю. В субботу или воскресенье, как вам будет удобно. Я бы отвез вас, мы погуляли бы, посмотрели животных. А потом я пригласил бы вас пообедать в каком-нибудь кафе.

В этот раз она была удивлена еще больше. А потом вдруг сказала:

— Вы все-таки получили свою зарплату и решили ее прогулять?

Олег напрягся. Вот черт! Он совсем забыл, что у него нет денег! А все это проклятое пари… Если он завтра отдаст аванс рабочим из своего кармана, у него останется всего сотня евро. На все про все. На зоопарк и кафе этого, допустим, хватит. И то, если не шиковать. Ну а потом?

— Я вас обидела? — спросила вдруг Светлана, неверно истолковав его молчание. — Извините, пожалуйста, я этого не хотела.

Вот даже как? Оказывается, Снежная королева умеет просить прощение? Интересно…

— Мне нравится ваша идея, — продолжала она тем временем. — Давайте в субботу… Или лучше в воскресенье… Нет, все-таки в субботу. Леська будет в восторге. А сейчас — спокойной ночи.

Олег как раз поднимался по лестнице на второй этаж, когда его телефон снова зазвонил. На дисплее высветилась надпись «Дэн». Прежде чем снять трубку, Олег поспешил войти в свою комнату и поплотнее закрыл дверь.

— Привет, дружище! Ну и как твои дела? — у Дениса были интонации победителя.

— Отлично. У нас тут полная семейная идиллия. В субботу едем все вместе в зоопарк. А у тебя?

— А у меня проблема, — Денис горько вздохнул в трубку, но Олег, знавший его много лет, сразу понял, что приятель притворяется.

— И что же у тебя такое стряслось?

— Да, понимаешь, сегодня еще с одной красоткой познакомился. Тоже очень хорошая девушка и тоже хочет за меня замуж. Слушай, может, не так принципиально, чтобы невеста была именно из Барселоны, а?

— Нет уж! — злорадно возразил Олег. — Решили знакомиться в аэропорту — значит, так тому и быть. Или Танечка — или ты проиграл пари.

— Ладно, раз так, придется жениться на Танечке, — снова притворно вздохнул Денис. — Она хоть готовит неплохо. Котлеты домашние делает, м-м-м, вкусные! Сто лет таких не ел. Твоя-то бизнесвумен небось вообще готовить не умеет?

— А ей это ни к чему. У нее дома повар готовит. Итальянец.

— Повар-итальянец? Небось еще и красавчик? Смотри, я бы на твоем месте напрягся…

— Никаких причин для напряга. Ему под шестьдесят, поперек себя шире и, похоже, «голубой». Ладно, Дениска, удачи тебе, а я пошел, мне пора.

— Неужели тебя ждут в спальне, как и меня?

— Без комментариев. Спокойной ночи, Денис Георгиевич.

— И вам всего наилучшего, Олег Павлович.

Глава 9

Я люблю другого

23-25 апреля 2007 года

Разумеется, Денис говорил неправду. До спальни у них с Татьяной дело еще не дошло. Да и никакой новой девушки у него за тот день не появилось. Впрочем, ему хватило и старых…

Первую ночь в Кузьминках Дэн провел отвратительно. Не то чтобы выспаться, даже хоть немного поспать и то не удалось. Диван, принадлежавший его будущей теще, с успехом мог бы использоваться в Средние века в качестве агрегата для пыток еретиков — весь в буграх и ямах, поверхность изломанная, точно старинная китайская ширма. Едва Денис улегся, его голова почему-то оказалась значительно ниже всего остального тела, поясницу подперло какой-то планкой и резко взметнуло вверх, а под спиной обнаружилась вылезшая пружина, которой почему-то не удавалось избежать, как ни ворочайся, — она, казалось, преследовала его, в какую бы сторону он ни попытался переместиться.

К тому же изголовье дивана располагалось прямо под окном, даже незнакомым с понятием «стеклопакет». Из щелей между рамами дуло, но это было еще полбеды. Хуже оказалось то, что окна пропускали и звук так отчетливо, точно Денис спал прямо на улице. До глубокой ночи у подъезда тусовались подростки, орали, ржали и бренчали на гитаре. А едва они разошлись, по Волгоградскому проспекту загрохотали грузовики.

Забыться сном удалось только под утро. И, как это обычно бывает, почти тотчас пришлось проснуться от неприятного электронного писка. «У кого это, интересно, такая идиотская мелодия на мобильном?» — подумалось сквозь сон. Денис нехотя приоткрыл глаза. Таня, свеженькая и бодрая, в джинсах и домашней футболке, стояла над ним, держа в руках дешевый китайский будильник, который вовсю заливался тем самым отвратительным писком.

— Сколько времени? — проворчал Дэн.

— Семь часов.

Семь часов! Ну, конечно же! Всем гастарбайтерам пора вставать и собираться на работу. Точнее, на ее поиски.

— Знаете, Танечка, есть такой анекдот, — проговорил Денис, потягиваясь. — Сын фермера пишет из армии родителям: «Дорогие папа и мама, вы не представляете, какая здесь лафа! Зимой и летом можно дрыхнуть аж до шести утра!»

Таня вежливо хихикнула, пробормотала: «Не буду вам мешать» — и упорхнула в кухню. Наверное, вид поднимающегося с постели мужчины был оскорбителен для ее целомудрия. Дэн, проклиная все на свете, вылез из-под одеяла и потянулся за джинсами. Давно он не чувствовал себя столь омерзительно. Тело ломило, глаза упорно не желали открываться, в голове гудело, как после хорошей попойки. Даже после умывания холодной водой легче не стало.

С кухни уже доносился стук кастрюль и звон посуды. Денис с трудом заставил себя проглотить несколько ложек завтрака (кажется, это была овсянка, он толком не разобрал) и старательно изобразил перед хозяйкой живую картину «безработный строитель собирается на поиски нового места службы». Станиславский ему бы, возможно, не поверил, но для Тани уровень актерского мастерства Дениса оказался как раз. Во всяком случае, провожая его, девушка аж три раза пожелала ему удачи.

Выскочив из грязного подъезда «хрущобы», Дэн поежился от утреннего холода и поспешил прочь. К черту Олега со всеми условиями, к черту пари! Домой! Спать!

Он отошел подальше от Таниных окон и поймал на проспекте частника — кавказца на разбитой «шестерке». В другое время Денис и близко бы не подошел к такой машине, но сейчас был готов на все, только бы выбраться отсюда.

Возвращаться в свою квартиру на Большой Бронной Дэн Вербовский любил всегда. Но сейчас, после малогабаритки в Кузьминках, собственный дом и вовсе показался раем на земле. На ходу раздеваясь и бросая одежду прямо на пол, Денис быстро добрался до спальни и рухнул на кровать. Господи, какое блаженство! Жаль только, длилось оно недолго…

Денис проспал чуть больше часа, когда в его сладкие грезы настойчиво вторгся телефонный звонок — на этот раз сигнал собственного мобильного.

— Пошли все к черту, — огрызнулся Дэн. — Я сплю.

Сотовый обиженно стих, но через минуту зазвонил снова. Тот, кто потревожил покой Дениса, оказался очень настойчив.

— Что б вам всем пусто было… — проворчал Дэн. Самое неприятное, что, раздеваясь, он забыл положить телефон на прикроватный столик, и теперь нужно было отправляться на его поиски. Вставать совершенно не хотелось. Но нужно — мало ли что? Вдруг в офисе какие-то проблемы?

Чертыхаясь, Денис покинул свое уютное ложе. Мобильный, к тому времени уже опять замолчавший, обнаружился в кармане джинсов, сброшенных на пороге спальни. Дэн проверил последние вызовы — оба раза звонил отец. Вот тебе и здрасьте! Что это вдруг ему понадобилось с утра пораньше? Он нажал кнопку вызова, а сам опять направился в сторону кровати.

— Привет, пап.

— Дениска! А я тебе звоню, звоню…

— Я сплю, папа! Рейс вчера надолго задержали, и мы прилетели только- под утро.

— Прости, что разбудил… Ну, слава богу, а то я уже беспокоиться стал. Как ты отдохнул, все в порядке?

— Да, все хорошо, а ты как? — Он продолжил разговор уже лежа.

— И я нормально, — отец замолчал. Дэн уже хотел пообещать созвониться попозже и распрощаться, когда папа спросил: — Сынок, я вот что хотел… Ты в Раздоры в ближайшее время не собираешься?

— Вообще-то не планировал, — признался Денис. — А что, надо?

— Нет-нет! — поспешно ответил Георгий Борисович. — Наоборот. И позвони, если надумаешь приехать, хорошо?

Денис усмехнулся. Похоже, намеревается пригласить в гости очередную даму сердца. Силен старик! Ну что ж, удачи ему.

— Конечно, папа, — заверил сын. — Не беспокойся, не нарушу твоих планов. Пока, пойду досыпать.

Но не успел он пристроить телефон на столике, как тот зазвонил вновь. На этот раз Дэн понадобился Алле.

— Денис, ну как ты? Что не звонишь, я же волнуюсь! Как долетел?

— Да нормально я долетел, только это поздно ночью было! — не сдержался он. — И теперь сплю! А мне то и дело звонят и будят!

— Извини, я же не знала… Зачем же сразу кричать? — она, похоже, обиделась. Ему стало неловко.

— Ладно, Алусик, не обижайся…

— Попробуй тут не обижаться, когда звонишь по делу, а на тебя орут… А я тебе, между прочим, перспективного клиента нашла. Ты ведь знаешь Стаса Кириллова, владельца компании «СТК-проджект»? Так вот, они строят…

— Аллочка, свет очей моих, давай потом, а? Я и правда очень хочу спать и ничего не соображаю.

— Ну, как знаешь…

Следующей его разбудила Лола. Правда, до этого он успел поспать часа полтора.

— Привет, зая, — пропела Лола, растягивая гласные. — Вернулся? Хорошо отдохнул? Соскучился по мне? — Ее фразы звучали скорее не как вопросы, а как утверждения.

— Соскучился, — признался он. От звука ее низкого, с хрипотцой голоса по всему телу, особенно по нижней его части, забегали приятные мурашки.

— Может, увидимся? — снова полувопрос — полуутверждение.

— Конечно, — торопливо согласился Дэн. — Только вечером, потому как весь день я буду отсыпаться.

— Тогда в шесть в «Крокус-Сити»?

— Договорились. До встречи. Целую тебя, сама знаешь куда…

После звонка Лолы уснуть он уже не смог. Лежал, ворочался и вспоминал вчерашний день, это дурацкое пари, придуманное другом Олежкой. Затея с женитьбой на «тургеневской девушке» Тане ему совершенно не нравилась. Вернее, не совсем так. Сама Таня, пожалуй, даже и нравилась. Что-то в ней было такое… Милое, трогательное, истинно несовременное. Чистота, неиспорченность, искренность. Что-то, что выгодно отличало ее и от сексапильно-гламурной Лолы, и от практичной «боевой подруги» Алки, и от юной, но уже такой расчетливой Полины. Разве что Белла оставалась вне конкуренции…

Словом, идея закрутить роман с Таней отвращения не вызывала. Но вот весь этот антураж — гастарбайтерство, отсутствие денег, невозможность вести прежний образ жизни — был уж совсем не по кайфу. До такой степени, что то и дело появлялась мысль послать весь этот спор куда подальше… Но слишком многое уж было поставлено на кон. Нет уж, ради того, чтобы раз и навсегда доказать Олежке, кто из них первый, а кто второй, он, Денис, готов на все. Даже жениться на Танечке. Которой, кстати, похоже, вообще безразлично, есть у мужчины средства или нет, она оценивает людей по другой шкале…

Эти рассуждения прервал очередной телефонный звонок. Ну, разумеется, теперь Полинка — до кучи.

— Дэн, здравствуй… Почему не звонишь? Ты уже в Москве?

— Нет, — не моргнув глазом, соврал он. — Я в Барселоне.

— Разве? А мне казалось… Постой, ты же говорил, что приедешь в понедельник?

— А я передумал, Полиночка.

— Да-а? — Судя по голосу, она была очень огорчена. — И когда же ты вернешься?

— Видишь ли… — продолжал вдохновенно импровизировать Денис. — Я больше не приеду. То есть, когда-нибудь приеду, конечно, но очень не скоро.

— Как это?

— Да так. Я решил поселиться в Барселоне. Купил тут квартиру, скромное такое холостяцкое гнездышко с видом на море… И остаюсь здесь.

— Но как же твой бизнес?

— А что — бизнес? Там все налажено, а руководить можно и отсюда.

— Но как же… Как ты мог?!

— А что такое? — притворно удивился Дэн. На самом деле он отлично понимал, в чем дело, но отступать не собирался.

— Как же я, Денис? Я думала, у нас все серьезно… Ты ухаживал за мной, как за невестой…

Из трубки донесся осторожный всхлип. Достаточно громкий, чтобы он его услышал, но в то же время достаточно тихий — если что, всегда можно сделать вид, что никаких рыданий не было.

Дэн усмехнулся. Все хитрости этой кандидатки в свои супруги он мог предсказать на два, а то и на три хода вперед. Ладно, поиграем немного по твоим правилам…

Он прикрыл глаза и явно, до деталей, представил себе Полину, ее комнату, в которой он никогда не был, но не сомневался, что она выглядит именно так. Место, где встретились скромные финансовые возможности и бешеная жажда красивой жизни. Мебель из ДСП, огромный шкаф-купе, ломящийся от шмоток, с зеркалом во всю дверь и куча всевозможных миленьких, гламурненьких, стильненьких аксессуарчиков. Везде горы косметики и глянцевых журналов. Книг нет. Хотя нет, почему, есть, целая полочка- «Астрология любви», «Учебник стервы», «Новая Камасутра» и серия брошюрок «Как привлечь мужчину».

— Полина, а ты хочешь за меня замуж? — голос Дениса выражал глубочайшее изумление.

— Ну, конечно! Ведь я люблю тебя! Больше жизни! Неужели ты до сих пор этого не понял?

Увы, Дэн отлично все понимал. И оттого продолжал игру.

— Полина… — проникновенно заговорил он после выразительной паузы. — Прости меня… Я так виноват перед тобой! Я тебя обманул…

— Что? Ты женат? Я так и думала!

— Нет, дорогая, я не женат. Все намного хуже.

— Что ты говоришь? Что может быть хуже?

— Полина, я соврал про Барселону. На самом деле все не так. Я в Москве, но… В общем, я разорен. У меня теперь нет ни копейки денег.

— Не может быть! Как это могло получиться?

— Ну… — Денис не сумел быстро придумать убедительной версии мгновенного банкротства и оттого ляпнул первый пришедший в голову бред — все равно Полинка со своим незаконченным образованием дизайнера-модельера ничегошеньки в этом не понимает: — Я проиграл на бирже. Очень крупно проиграл. Теперь и фирма, и все, что у меня было, уйдет на уплату…

— И как же ты будешь жить? — на этот раз Полина всхлипнула, похоже, по-настоящему. Но ему не было ее жаль. Он знал, что девушка оплакивает не его, а свою рухнувшую мечту «выйти ZАMУЖ за олигарха».

— Начну все с нуля. Для начала, возможно, придется побыть простым рабочим. На заводе ишачить или лифты чинить. Квартиру придется продать, переехать в какую-нибудь коммуналку на окраине. Отказаться от машин, охраны, поездок за границу и так далее… Но меня это не пугает. Особенно теперь, когда ты сказала, что хочешь быть со мной, несмотря ни на что…

— Когда это я так сказала? — от удивления Полина даже перестала всхлипывать.

— Да только что, — невинно отвечал Денис. — Ты же призналась, что любишь меня. И я так понял, что…

— Извини… Я… Я тебе перезвоню!

И в трубке раздались короткие гудки.

Денис рассмеялся. Эх, Полинка, Полинка, как же ты еще молода… Была бы хоть на пару лет старше, не купилась бы на подобную ерунду… Ну, ладно. Минус один. В том смысле, что одной невестой у Дениса Вербовского стало меньше.

Он всласть потянулся, раздумывая, что делать дальше. Может, еще поспать? Да нет, какой уж теперь сон… Он встал, принял душ, с аппетитом позавтракал. Как хорошо, что приходящая домработница не забыла наполнить к его приезду холодильник!

Денис как раз допивал вторую чашку свежесваренного кофе, когда в который уж раз за сегодняшний день зазвонил мобильный. Готовый уже послать неведомого абонента ко всем чертям, он взглянул на экран телефона, и проклятия тут же застряли в горле. Звонила Белла. А эту женщину Дэн всегда был рад слышать. И тем более видеть.

Таким образом, вторая половина дня, столь бездарно начавшегося, сложилась более чем удачно. Белла, у которой неожиданно выдалось несколько свободных часов, приехала к нему, и они отлично провели время. С Беллой ему всегда было очень хорошо и в постели, и вне ее. А не успел Денис ее проводить, как уже настала пора собираться на встречу с Лолой.

Место свидания было выбрано его подругой не случайно. «Крокус-Сити» — тут тебе и бутики, и шикарные рестораны, и шопинг, и, как она выражалась, хавчик. Как в рекламе, два в одном.

Встреча с Лолой, хождение с ней по магазинам, болтовня о шмотках, тусовках и ее поклонниках ничем не напоминали всегда интересное и столь насыщенное эмоциями общение с Беллой. Но именно такое разнообразие и нравилось Денису. Особенно, если это все продолжалось не слишком долго.

— Куда мы поедем сегодня, к тебе или ко мне? — проворковала Лола, закончив ужин. После нескольких покупок, оплаченных, разумеется, по кредитке Дениса, девушка пребывала в отличном настроении.

Но Дэн был вынужден ее огорчить:

— Извини, Лола, никак не получится. У меня тут на поздний вечер запланировано одно мероприятие… Деловой партнер пригласил, отказаться никак нельзя.

На самом деле никаких встреч у него сегодня уже не было. Но после свидания с Беллой на ночь с Лолой у него уже не было сил. Не столько даже физических, сколько душевных.

— А ты возьми меня с собой! — оживилась девушка.

— Увы, не могу. Это что-то вроде мальчишника.

— Понятно. С проститутками? — Она с брезгливым выражением лица промокнула рот салфеткой.

— Ну что ты! — Всем своим видом Денис изобразил оскорбленную невинность. — Почему, раз мужская встреча, так сразу с проститутками? Будто у нас никаких других интересов нет.

— Знаю я ваши интересы… — Лола встала из-за столика и привычно, почти автоматически, оглядела зал ресторана — все ли заметили, как эффектно она поднялась?

— Давай я отвезу тебя, — предложил он, но девушка отказалась:

— Ладно уж, отправляйся на свою встречу! А меня посади в такси.

Только приближаясь к эстакаде на пересечении Кольца и Волоколамки, Денис вдруг вспомнил о Тане. Этот день выдался таким бурным, что их с Олежкой пари, со всеми из этого вытекающими, просто выветрилось у него из головы. Вот блин, и что ж теперь прикажете делать? Надо Олегу позвонить, что ли… Все равно тут, как обычно, придется постоять в пробке.

После разговора с другом в душе опять поселилось сомнение. Похоже, в отличие от него, Дениса, Олег не врал. Возможно, слегка приукрашивал события, но не более того. То, что он живет в доме у Светланы, явно было правдой. А Светлана — не Танечка, ее не разжалобишь баснями про ночевки на вокзалах и прочие ужасы бездомной жизни. Что же заставило ее приютить у себя Олежку? Если б в этой истории был другой герой, можно было бы списать все на прихоть богатой женщины. Но Олег Игнатенко как-то не вписывается в эту версию…

В общем, что бы там ни было у Олежки, проигрывать Денису не хотелось. Да что там не хотелось — вся его натура бунтовала против этого! Дэну легче было умереть, чем признать лидерство за Олегом. Нет уж, он докажет, кто из них первый, чего бы это ни стоило! А раз так — решено. Это будет последний их спор. Дэн раз и навсегда продемонстрирует другу, кто из них двоих круче. Олежка проиграет, и с их традицией то и дело держать пари будет покончено. Навсегда.

А значит, нужно было ехать к Танечке. И довести начатое до конца. Чем скорее, тем лучше. Как говорится, раньше сядешь — раньше выйдешь. Действовать надо быстро, мгновенно очаровать ее и поскорее провернуть всю эту канитель с женитьбой.

До пятиэтажки в Кузьминках он добирался на такси, предусмотрительно оставив свой джип в подземном гараже дома на Бронной. Вышел из машины за квартал, посмотрел на часы — начало одиннадцатого. Отлично, самое подходящее время. И не рано, и не слишком поздно.

Он был уверен, что Таня уже вся извелась в ожидании. Небось целый вечер только и делает, что смотрит на часы, и кинется к двери сразу же, едва услышит звонок. Однако все вышло иначе. Ему не открывали так долго, что Дэн уже забеспокоился, не отправилась ли хозяйка квартиры куда-нибудь на ночь глядя…

— Я вам помешал, вы чем-то заняты? — с легким сарказмом спросил он, когда дверь наконец отворилась.

— Я слушала музыку, — объяснила Таня. — В наушниках. Поэтому не сразу услышала звонок. Ужинать будете?

Девушка разговаривала спокойно, даже равнодушно, и это его слегка задело.

— Нет, спасибо, я не голоден.

— Ну, как хотите.

Развернулась и пошла в свою комнату. Это что еще за дела? Обиделась она на него, что ли? Странный какой-то день сегодня, день женских обид. Все его дамы, кроме Беллы, им недовольны — и Алка, и Лола, и Полина, а теперь вот и Таня… Интересно, она-то за что?

Он постучал в выкрашенную белой масляной краской дверь.

— Можно?

— Войдите.

Безразлично так, точно она ему одолжение делает.

Денис уж чуть было не подумал с возмущением «Как будто мне это надо!», но вовремя спохватился. В данном случае это действительно было надо ему, а не ей. Ведь в соседней комнате закрылась не Лола, не Полина и даже не Алла, а Таня, которая не охотилась за его деньгами. И которая стала частью их спора с Олегом совершенно невольно, сама того не желая.

Таня лежала на кровати, подложив под ноги подушку, и, закрыв глаза, слушала музыку через наушники. Дэн мельком осмотрел комнату, в которой еще ни разу не был. Тот же стиль, что и в большой, именуемый в народе «бедненько, но чистенько». Разве что чуть-чуть поприличнее, несколько новых вещей. Вот новенький музыкальный центр, например.

Ему представлялось, что комната Тани должна быть напичкана всевозможными мягкими игрушками, засохшими букетиками, сувенирчиками, с которыми у хозяйки связаны трогательные воспоминания, но он не угадал. Игрушка — старый медведь из серого искусственного меха с алым бантом на шее — впрочем, была. Но никаких безделушек. Узкая кровать, пустой журнальный стол, большой, битком набитый книжный шкаф из ДСП в стиле восьмидесятых, древний гардероб с зеркалом и пианино, на котором возвышалась аккуратная стопка нот. Ничего лишнего, все только функциональное. Кроме разве что уродливого реечного карниза с прищепками-крокодильчиками. Он выглядел совершенно лишним, поскольку вместо занавесок на окне красовались жалюзи.

Таня сняла наушники и взглянула на него:

— Вы что-нибудь хотели?

— Да нет, — он пожал плечами. — Просто хотел спросить… Вы чем-то расстроены? Может, я вас обидел?

— Нет, что вы. Просто я слушаю музыку.

— Тогда извините, не буду вам мешать.

Он развернулся и хотел идти. Но девушка остановила его, села на постели и отложила наушники.

— Это вы меня извините. Я и впрямь веду себя невежливо. Негостеприимно. Присядьте, — она подвинулась. — И расскажите, как у вас прошел день.

«Спасибо, что хоть вспомнила!»

— Вы ведь и меня тоже поймите, Таня… — проговорил Денис, осторожно опускаясь на кушетку подальше от девушки. — Я еще никогда в жизни не был в таком дурацком положении. Свалился на вас, как снег на голову, поселился у вас в доме, вы меня кормите, заботитесь обо мне, а я даже заплатить вам за проживание не могу…

— Ну перестаньте, что вы такое говорите! — вяло запротестовала она.

— Сегодня весь день думал о нас с вами, — продолжал он, — и пришел к выводу, что поступаю по отношению к вам не совсем честно…

— Почему?

— Видите ли… В другой ситуации я бы ни за что на свете не решился на такую дерзость, чтобы напроситься в дом к незнакомой женщине… Но дело в том, что…

Он нарочно выдержал паузу, украдкой поглядывая на нее и про себя забавляясь ее смущением.

— Так в чем же дело? — Она, конечно, не выдержала первой.

— Вы мне очень понравились, Танечка. Вы удивительная, — он осторожно придвинулся поближе. — Я никогда раньше не встречал таких девушек. Таких одухотворенных, у которых красивы не только внешность, но и внутренний мир…

Таня вся вспыхнула, ее лицо и даже шея сделались одного цвета с бантом на медвежонке.

— Скажете тоже… — забормотала она. — Ну какая я красивая…

— Вы очень красивы. Просто у вас иная красота, не журнальная. Не напоказ, а только для тех, кто может, кто умеет понимать прекрасное…

«Интересно, я не переборщил? Нет, вроде ничего, прокатило. Разыграл все, как в ее любимых дамских романах, которых тут полон шкаф».

Она совсем смутилась, отвернулась от него, Дэн счел этот момент подходящим для решительного наступления и потянулся, чтобы ее поцеловать. Но девушка неожиданно отодвинулась.

— Извините… Простите меня, Денис… Вы очень интересный мужчина, но… В общем, у нас ничего не получится. Я… Я люблю другого.

Дэн еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Экие шекспировские страсти! Это уже даже не любовный роман получается, а какой-то мексиканский сериал. Ниже уже и падать некуда. Но выхода не было — приходилось играть по ее правилам. По крайней мере, сейчас.

Он поднялся.

— Я понял. Ну что ж, тогда всего хорошего! — и медленно направился к двери.

Таня, как и следовало ожидать, кинулась за ним.

— Куда вы?

— Поеду.

— Вы с ума сошли! Куда вы поедете в такое время? Какое-то время он еще сопротивлялся для виду, но потом позволил себя уговорить и остался.

Глава 10

Весенние дни в царстве Снежной королевы

апрель — май 2007 года

Та поездка в зоопарк, их самая первая совместная прогулка, запомнилась Олегу на всю жизнь.

Собственно, ничего из ряда вон выходящего в ту субботу не произошло. Ну, съездили от Николиной горы до Красной Пресни и обратно. Ну, походили по территории зоопарка, посмотрели на животных, покатали Леську на лошадке и на аттракционах. Ну, поболтали, посмеялись с девочкой, перекусили втроем в уютной «Шоколаднице» прямо напротив стилизованного под сказочный замок входа на старую территорию зоопарка. И все. Обычно подробности таких прогулок забываются на другой же день, оставляя в памяти максимум пару ярких эпизодов да приятное ощущение, что «было хорошо». Но для Олега то посещение зоопарка со Светланой и Олесей стало, как ни высокопарно это звучит, переломным моментом. Настолько важным, что, расскажи он о своих мыслях и ощущениях какому-нибудь психологу, тот сказал бы, что у его клиента произошла переоценка ценностей. Но Олег Игнатенко никогда не ходил к психологам и потому обозначил случившееся в сознании более привычными терминами — расхожим клише, навязанным нам западной культурой: «Я многое понял и открыл для себя».

Именно в ту субботу он впервые осознал, что такое ребенок и какие потрясающие, доселе незнакомые стороны жизни проявляются в общении с ним.

Каких только аргументов в пользу рождения детей Олег не слышал! Прежде всего от своей бывшей жены Оли, но и от прочих несостоявшихся и состоявшихся родителей. И про опору в грядущей старости, и про передачу добра, нажитого честным трудом, и про необходимость продолжения рода, и про инстинкт размножения, идущий от природы, а с природой, как известно, не поспоришь. Но ни разу, ни от кого Олег не услышал:

«Этот мир так прекрасен, а жизнь — замечательная штука! Я счастлив, что я живу, и я хочу разделить с кем-то это счастье. С кем-то, кто открыт этому чудесному миру, кто еще не устал, не очерствел душой от забот и разочарований, кто способен всей душой радоваться солнечному свету, аромату цветов, пению птиц… С кем-то, кому интересно все вокруг, кому я могу рассказать то, что знаю, и научить тому, что умею, — а он, в свою очередь, научит меня радоваться жизни, вернет мне то счастье бытия, которое, став взрослым, я уже стал терять…»

Именно так видела мир Олеся, и именно такие мысли и чувства рождались у Олега от общения с ней.

Светлану ему было даже жаль. Неужели она не понимает, что обкрадывает себя тем, что прячется в свою броню от окружающего всех нас богатства красок и ощущений? Во время прогулки она не шутила, не смеялась с ними, почти не разговаривала ни с Лесей, ни с Олегом, даже оставаясь с ним наедине, когда девочка качалась на качелях или каталась по кругу в украшенной цветами повозке, запряженной смирной старенькой лошадью. Женщина только наблюдала за ними, и первое время Олег ощущал неловкость под ее постоянным взглядом. Чувствовал как-то принужденно, словно на свидании после знакомства по объявлению. Но постепенно он привык и вообще перестал обращать на это внимание. Тем более что с Леськой ему было так хорошо, да и девочке с ним не хуже. Так пусть же ее мама смотрит на них и радуется за дочь.

Понять, радовалась ли Снежная королева, было сложно. Но вечером, когда они уже вернулись домой и Олеся, восторженно поделившись впечатлениями с Наташей, отправилась спать, Светлана даже сочла нужным поблагодарить Олега за поездку. Коротко и сухо:

— Спасибо вам, Олег, за прекрасный день.

Замолчала и отвернулась.

В нем вдруг родилось и забурлило непонятное раздражение. Олег злился не столько даже на Светлану, сколько на самого себя. Вляпался в какую-то ерунду, как пацан малолетний!.. Да на фиг она ему сдалась, эта бесчувственная женщина! Надо ж было заинтересоваться ею с первой встречи, да настолько сильно, что с ходу придумалось дурацкое пари! Сейчас он был уверен, что хозяйка дома на Николиной горе ни капли ему не симпатична. Когда же он успел разочароваться? Может, когда увидел тренера Валентина? Или когда приехал в ее пустой, неуютный дом? Или ему не нравится, как она обращается с Олесей? Или с ним самим? Да какая разница, в чем именно дело! Просто неприятно ему общаться с ней, вот и все!

Олег так глубоко ушел в свои мысли, что не слышал, что говорит Светлана. Но внезапно очнулся и уловил конец фразы.

— Я так редко бываю с Олесей, что чувствую себя виноватой. Мне очень тяжело, что все так складывается…

В первую минуту он не поверил своим ушам. Она чувствует себя виноватой? Ей тяжело? Более того, она признается в этом ему, практически постороннему человеку? Олег обескуражено молчал, не зная что ответить. А Светлана продолжала говорить и изумлять его своими словами:

— Если вам это не очень трудно, я бы хотела просить вас устраивать такие поездки почаще.

— Конечно, я буду только рад… — пробормотал он.

— Спасибо, Олег! — чуть ли не впервые за все время их знакомства по ее лицу скользнуло какое-то подобие улыбки. — Леся очень привязалась к вам… Она еще такая маленькая, такая впечатлительная, непосредственная…

Что правда, то правда. Даже несмотря на всю свою детскую хитрость, Олеся была воплощением непосредственности. Тут же вспомнилось их знакомство в аэропорту, когда девочка спросила прямо в лоб, не папа ли он ей. Если бы и у взрослых было так же — честно и прямо. Вот подошла бы к нему та же Светлана в аэропорту и сказала: простите, а вы не мой муж? А так похожи… Может, будете им?

Олег улыбнулся своим мыслям и сейчас уже не мог понять, отчего всего несколько минут назад так сердился на Светлану. Ведь она по-своему очень несчастная женщина. Скорее всего, до сих пор переживает какую-то недавнюю душевную травму, возможно, развод с мужем или даже его смерть… Ведь он, Олег, так и не знает, что произошло с Леськиным папой на самом деле. А Светлану надо не осуждать, а пожалеть. Бедная слабая женщина пытается, как умеет, защититься от жестокой судьбы… Ей надо помочь, поддержать. И кому это сделать, как не ему?

— Да, кстати, а как дела с бассейном? Надеюсь, строительство не затянется?

Олег тут же грохнулся с небес на землю. Пожалуй, многовато он о себе возомнил… Все еще не свыкся с мыслью, что он не завидный жених, а наемный рабочий, прислуга. И не исключено, для Светланы он всего лишь пустое место, а он напридумывал тут себе бог знает что…

— Нет, не затянется. Проект уже практически закончен. На следующей неделе уже можно будет закупать материалы.

С бассейном, к счастью, все оказалось не так уж страшно. Старый знакомый Костя не подвел, прислал бригаду вовремя. Олег обсудил все подробности с настоящим прорабом, выдал ребятам аванс из своего кармана и быстро закончил проект.

Днем он занимался бассейном, а вечера проводил с Олеськой. Отвечал на ее вопросы, которыми девочка, как многие детишки ее возраста, могла так и сыпать без передышки, рассказывал то, что ее интересовало, — Леська очень любила слушать истории из его детства и сказки в его интерпретации, — играл с ней, учил рисовать. Вместе они придумали страну Волшебнолесию, населенную принцессами и чародеями, и постоянно что-то изобретали для нее — то рисовали замки, то устраивали на лужайке волшебный сад, то разыгрывали битву рыцаря с драконом, то сочиняли истории про ее обитателей. Как ни странно, но у веселой, жизнерадостной Олеси эти истории часто выходили печальными: кто-то умирал, герои погибали, теряли возлюбленных или родителей.

— Ну что ж у тебя все так мрачно, Лисенок? — недоумевал Олег. — Давай придумаем по-другому. Пусть принцесса у нас не будет сиротой, пусть у нее будут папа и мама, добрые и красивые король и королева. Которые ее очень любят.

— Ну, хорошо, — соглашалась Леся, но как-то не очень охотно.

«Бедная девочка, — думал Олег. — Как ей не хватает материнского тепла и любви… Никакая домработница, никакая гувернантка, пусть даже такая замечательная, как Даша, не могут заменить родителей. Вот Лисенок и тянется ко мне…»

Иногда к ним присоединялась Светлана. Она не играла с ними, не принимала участия в развлечениях и разговорах, просто садилась в стороне и наблюдала, как ее дочь и рабочий — гастарбайтер перебрасываются мячом или строят очередной замок.

Но это случалось нечасто. В большинстве случаев Светлана возвращалась домой слишком уставшей и сразу шла отдыхать. Однако выходные, как и было решено, посвящали девочке. Возили ее в Москву — в аквапарк, в дельфинарий, в театры на детские спектакли, а в хорошую погоду в лес на шашлыки. Пикники Олегу нравились больше всего. Лес, воздух, вкусная еда. Сто лет он не выбирался на природу. Все-таки ресторанный шашлык — это совсем не то. А когда сам приготовил, сам поел — просто песня. Да еще если в хорошей компании.

А компания действительно была неплохой. И дело было не только в Олеське. Светлана тоже стала потихоньку оттаивать, иногда расслаблялась, начинала улыбаться, веселела… Но ненадолго. Могла перемениться в один миг, точно вспомнила что-то, и вновь замолкала, становилась сдержанной и как-то даже внешне менялась — бледнела, казалась осунувшейся.

— Вы плохо себя чувствуете? — поинтересовался он однажды.

— Нет. А что, неважно выгляжу? — Она одним залпом осушила полбутылки минеральной воды, и Олег заметил, что руки у нее дрожат.

— Нет, выглядите вы хорошо. Просто вы почти все время такая… — Он замолчал, не умея подобрать нужное слово, и именно это Светлане не понравилось.

— Какая?

— Ну, безразличная ко всему, что ли. Как будто вас ничего не интересует, — ответил Олег и испугался. Сейчас она ему скажет, что прислуге неподобает лезть в хозяйские дела. И будет права. Но она вдруг улыбнулась. Нарочито, будто заставила себя это сделать.

— Вам показалось, — твердо проговорила женщина. — У меня все хорошо, слышите?

Встала с бревна, на котором сидела перед костром, и подошла к дочери, которая в ожидании шашлыков строила неподалеку маленький шалаш из сосновых веток. А Олег занялся шашлыками. В тот день он специально встал пораньше и съездил на рынок, чтобы выбрать самую лучшую свинину. Лисенок, как он с легкой руки милой Даши тоже стал называть Олесю, по полной программе оценила его кулинарные способности и за обе щеки уплетала жареное мясо, хотя дома обычно отличалась неважным аппетитом. Светлана же к шашлыку так и не притронулась. «Спасибо, я не голодна». Пришлось выбросить ее порцию, и было очень жаль потраченных денег — ведь свинина была куплена на последнее. Сбережения Олега растаяли мгновенно. И он уже не знал, что делать, но Снежная королева догадалась заплатить в первых числах мая за работу. Выдавая деньги на строительные материалы, она добавила тысячу евро сверх. «Я обязательно верну ей эти деньги, когда закончится срок пари», — подумал он, пряча купюры в карман.

Во время совместных поездок Светлана всегда доверяла вести машину ему. Олег предположил, что она не любит управлять автомобилем, и женщина подтвердила его догадку.

— Почему же вы тогда не наймете шофера? — спросил он.

— Не могу найти подходящей кандидатуры. А у меня очень высокие требования к прислу… К тем людям, которые окружают меня и Олесю.

Это Олег и сам успел заметить. И милая гувернантка Даша, и домработница Наталья, несмотря на ее разговорчивость, соответствовали самым высоким требованиям. И тем более непонятно становилось, как Светлана решилась нанять его, мнимого строителя, без всяких рекомендаций…

И еще более странно на этом фоне выглядела фигура тренера. Каждый раз, отправляясь куда-нибудь с Леськой и ее мамой, Олег с некоторым злорадством отмечал, что Индюк опять остался не у дел. Интересно, предложи они ему присоединиться, Валентин отказался бы? Или отправился вместе с ними и все время старательно тянул бы одеяло на себя? Проверить это не представлялось возможности. Светлана его не приглашала, а он не выражал никакого желания их сопровождать.

Отношения Индюка и Светланы так и оставались для Олега загадкой. Разумеется, он не верил в байку про какие-то специальные занятия по индивидуальной программе, о которых пару раз вскользь упомянула хозяйка дома. Конечно, Валентин был ее любовником, но в том, как они общались, не было и намека на влечение, нежность или романтику. Светлана держалась с тренером как с приятелем, не более того. А тот, в свою очередь, всячески демонстрировал перед Олегом свою прочную позицию в этом доме. То пытался приобнять Светлану у него на глазах (что она ему не всегда позволяла), то вдруг строгим голосом начинал отдавать приказания Наталье. Олега он просто игнорировал, так, точно тот был пустым местом. Как, впрочем, и Олесю. Но при этом — Олег уже несколько раз это замечал — тайком следил за ним. Иногда возвращался пораньше, а то и вовсе не уезжал, и наблюдал из окна дома за тем, как идет строительство.

Не было никаких сомнений, что это «вооруженное перемирие» не может продлиться долго. Так и случилось — утром в одну из суббот, в середине мая, когда чаша бассейна была уже почти готова.

За завтраком, более поздним, чем в будние дни, собрались все вместе. Погода испортилась, и от запланированной прогулки на берег реки пришлось отказаться, но это особенно никого не огорчило, потому что Олег заказал на этот день три билета в Старый цирк на Цветном бульваре. Олеська, никогда не бывавшая в цирке, сгорала от нетерпения, Олег перешучивался с ней, и даже у Светланы, наблюдавшей за ними, немного смягчилось выражение лица. И тут заговорил тренер.

— Светик, а ты уверена, что была права, наняв этого «джамшуда»? — Не поворачивая головы, он ткнул чайной ложечкой, которой ел свои отруби, в сторону Олега. — Он хоть какие-то рекомендации тебе предоставил?

Олег, не ожидавший этого выпада, чуть не поперхнулся омлетом и в первый момент растерялся. Леська насупилась, засопела и с ненавистью поглядела на Индюка. Одна лишь Светлана оставалась спокойной. Сделала глоток своего сока из моркови с цветной капустой и только после этого невозмутимо спросила:

— А в чем дело?

— В том, что он наверняка тебя обманывает! — тренер по-прежнему не смотрел на Олега. — Я уже который день за ним наблюдаю — он же сам ни черта не делает!

— Разве он не руководит строительством? — Она вновь поднесла стакан к губам.

— Строительством руководит их прораб, молдаванин, как его, Вячеслав, что ли… А этот… Этот вообще непонятно чем занят!

Леська толкнула под столом Олега ногой и сделала ему страшные глаза — мол, чего ты сидишь, ответь что-нибудь этому противному Индюку! Но он не считал нужным ввязываться в ссору и продолжал молчать.

— Ты вот счета за стройматериалы хорошо проверяла? — не унимался тренер. — Не иначе он половину твоих денег в карман положил!

— Что ж ты так переживаешь за мои деньги, Валентин? — усмехнулась Светлана.

— Ты мне не безразлична и хорошо это знаешь. Кажется, я уже неоднократно тебе это доказывал. — Очевидно, Индюк хотел, чтобы его последняя фраза прозвучала с намеком на интимность. Но получилось плохо. В такого рода вещах до Дэна Вербовского ему явно было далеко.

— Олег, у вас все в порядке со строительством? — спросила хозяйка дома, допив свой сок и отставив стакан.

— Да, вполне, — сдержанно ответил тот, хотя внутри все клокотало. — Но если вы недовольны моей работой, я могу в любую минуту вернуть вам аванс и уехать. А строительство может продолжаться под руководством вашего персонального тренера. Он, очевидно, крупный специалист по сооружению бассейнов и отлично разбирается во всех технологических тонкостях.

Олег бил противника его же оружием — тоже говорил об Индюке в третьем лице, так, точно его не было рядом. И тренера это задело.

— Светлана, по какому праву меня оскорбляют в твоем доме?

Она поморщилась:

— Перестань, Валентин, ты как маленький, честное слово! Никто тебя не оскорбляет. И давайте прекратим этот разговор. Пора собираться, нам скоро ехать в Москву, в цирк.

Индюк оттолкнул от себя пиалу, встал, швырнул на стол салфетку и удалился.

Когда и как они со Светланой помирились, Олег не знал. В отличие от тренера, он не имел привычки подглядывать и подслушивать. Олег стремился делать свою работу как можно быстрее (Светлана почему-то очень на этом настаивала), но без потерь в качестве. Это было нелегко, он сильно уставал, тем более что вопреки словам Индюка Олег нередко и сам помогал рабочим, когда требовался физический, но не слишком квалифицированный труд. Поэтому вечером он отправлялся спать немногим позже Олеси, часов в одиннадцать, а иногда и раньше. Плотно закрывал свою дверь, и что дальше происходило в доме, его уже не интересовало. Кто там из них когда ходит в чью спальню — это уже не его дело. Чувство ревности Олегу Игнатенко было незнакомо. Он и Оленьку-то, свою жену, ни разу не приревновал за все двадцать с лишком лет их союза. Всегда знал: Оля не из тех женщин, которые будут изменять ради разнообразия и острых ощущений. Пока она его любит — она с ним. А если вдруг разлюбит, полюбит кого-то другого, то тут уже никакой ревностью не поможешь…

Чем дольше Олег жил в доме на Николиной горе, тем меньше отдавал себе отчет — а что его, собственно, тут держит? Во всяком случае, уж точно не пари с Дениской. Азарт давно пропал, и затея, выглядевшая в барселонском аэропорту такой забавной и остроумной, теперь казалась почти бредом. Возможный проигрыш не страшил. Олег почему-то был уверен, что у Дэна тоже ничего не выйдет. Конечно, когда они изредка созванивались, Денис гнул пальцы и утверждал, что у него все складывается идеально, но Олег, знавший его много лет, не верил.

Может, причина в Лисенке? Да, безусловно. С каждым днем Олег все сильнее привязывался к девочке и постоянно ловил себя на том, что думает о ней. Что-то она капризничала с утра, не заболела ли? Надо позвонить Даше, узнать, как там дела… Понравится ли в гимназии пластилиновая фигурка, которую Леська вчера лепила с таким старанием? Успеют ли они с Дашей в магазин до закрытия, чтобы купить девочке новую обувь, а то старая вдруг так резко стала мала? Если бы раньше Олегу кто-то сказал, что ребенок за один день может вырасти из обуви, он бы не поверил в это, счел бы преувеличением.

Ему нравилось представлять, какой будет Олеся, когда подрастет. Через год, с шести лет, она пойдет в школу… Как будет учиться? Станет примерной отличницей? Или будет лениться, отлынивать от неинтересных занятий, как это делал в свое время его друг Дениска? А что будет с ней дальше, когда Лисенок станет подростком? Наверняка превратится в потрясающую красотку, мечту всех мальчишек… Как бы уберечь ее от всех потрясений и разочарований…

Словом, Олеся и впрямь уже много значила для него, но, если уж быть честным с самим собой, дело было не только в ней. И уж тем более не в работе, хотя привычка всегда доводить начатое до конца была одним из самых важных принципов Олега Игнатенко. Все-таки, как ни трудно было с этим смириться, дело было в Светлане…

Нет, Олег не испытывал к этой женщине ничего похожего на те чувства, которые двадцать лет сопровождали его взаимоотношения с Олей. Ни головокружения робкой влюбленности, ни эйфории от неожиданной взаимности, ни страсти наслаждения физической близостью, длившейся, вопреки всем стереотипам, чуть ли не десять лет, ни нежности и ощущения, что на земле нет человека ближе и роднее, которыми эта страсть постепенно сменилась. То есть — он прекрасно отдавал себе в этом отчет — Олег не был влюблен в Светлану. Но в то же время какая-то странная сила влекла его к ней, и определить природу этой силы он не мог. В ней, скорее всего, не было яркой сексуальной подоплеки, хотя, что греха таить, как женщина Светлана ему нравилась. Но это было не главное. Олегу больше всего на свете хотелось ее понять, разгадать ее тайну, узнать, какова же Снежная королева на самом деле, без этой ледяной маски…

Однажды, в ночь с четверга на пятницу, ему приснился странный сон. Ему снилась маленькая Светлана. Она стояла на верхней ступеньке узкой винтовой лестницы. В накрахмаленном белом фартуке с нарядными белыми бантами. Девочка хотела спуститься вниз, но медлила, будто лестница казалась слишком крутой или ступени скользкими. И только когда он, стоящий на первом этаже, протянул в ее сторону руку, маленькая Света улыбнулась и побежала к нему, скользя ладошкой по ажурным перилам.

Вдруг, как это иногда случается, он осознал, что происходящее всего лишь сон. Более того, вспомнил, что спускаться во сне по лестнице — всегда к плохому. В вопросе толкования сновидений Олег был, что называется, невольным специалистом — бывшая жена была страстно на этом помешана и все двадцать лет их совместной жизни обсуждала с ним по утрам, что привиделось ей ночью и что бы это могло значить.

Олег хотел крикнуть девочке, чтобы она остановилась. Но та все шла и шла вниз, и уже приближалась к нему, довольная и счастливая. «А может, все и обойдется», — успел подумать Олег, перед тем как проснуться. А потом, уже наяву, долго лежал в постели и думал о том, что интересно было бы узнать о детстве женщины, с которой он уже столько времени живет под одной крышей…

Глава 11

Рублевская мать-одиночка

1969–2007 годы

В семидесятые годы минувшего столетия в Смоленске проживала семья Тереховых. Дружная, любящая и, увы, состояла из одних женщин — бабушки, мамы и двух дочек: Светланы и Людмилы. Жили, как все, не лучше и не хуже других. Бабушка-пенсионерка вела хозяйство и растила внучек, мама работала мастером на швейной фабрике, девочки прилежно учились. Света, старшая, была очень смышленой, старательной и послушной. И, как ни странно это звучит, очень несчастной.

Есть такое выражение: «Смотреть на жизнь сквозь розовые очки». Света Терехова с детства глядела на мир, и прежде всего на саму себя, если не через черные очки, то уж через серые точно. Ее неверие в свои достоинства, способности и возможное счастье было безгранично.

Ей поручали вести утренник, зная, что Терехова не подведет. «На зубок» выучит текст, не растеряется, не забудет ни строчки, говорить будет громко и внятно, а улыбаться задорно и обаятельно. И Света полностью оправдывала ожидания, а потом, за кулисами, начиналось страстное самобичевание. Ей казалось, что она полностью завалила концерт, так как объявила один из номеров слишком тихо (вдруг на последнем ряду не услышали?) и сказала сначала имя, а затем фамилию участника, хотя нужно было наоборот.

Светлана всегда старалась выглядеть безупречно. Но любая мелочь для нее оборачивалась катастрофой, например, когда ломался ноготь или появлялась зацепка на колготках. Для других девушек такие происшествия были всего лишь досадной помехой, для нее — лишним доказательством собственной ущербности и неполноценности.

Если бы какой-нибудь психоаналитик-самоучка вздумал покопаться в Светиной душе и выяснить причины такого странного отношения к себе, он, скорее всего, ничего бы не нашел. Любящая семья, симпатичная внешность, успехи в школе и никакого травмирующего прошлого. Но более опытный душевед наверняка нашел бы основание для Светиных комплексов.

Например, положение старшей сестры. Милочка родилась на девятнадцать месяцев позже Светланы и потому считалась в семье «младшенькой». Ею занимались, о ней заботились — а как же иначе, она же маленькая! И Света с детства также была приучена заботиться о сестренке, оберегать, уступать ей во всем, нередко, разумеется, ущемляя собственные интересы.

Казалось бы, во многих семьях старшие дети воспитываются именно так, и ничего страшного из этого не получается. Но беда Светы Тереховой крылась в том, что Милочка росла очень хорошенькой. И в каждом восклицании знакомых и незнакомых людей: «Какой прелестный ребенок!» — в адрес ее сестренки маленькой Светлане слышалось: «Не то что старшая».

Нет, она не стала ненавидеть сестру и даже не завидовала ей. Наоборот, была привязана к Милочке больше, чем к кому-либо в мире. Да и мама с бабушкой не давали оснований для детской ревности, любили обеих девочек одинаково, никого не выделяли, поровну покупали им игрушки и сладости. Но старшая сестра отчего-то вбила себе в голову: «Милочка у нас красавица, умница и всеобщая любимица. А я дурнушка и посредственность. И мне надо очень-очень стараться, чтобы хоть чего-то добиться».

И она старалась. Училась только на одни пятерки и выполняла все общественные поручения, помогала сестренке с уроками, а бабушке и маме по дому. В школе ее постоянно ставили в пример другим. Учеба давалась Светлане легко, словно она просто вспоминала то, что уже знала когда-то. Особенно точные науки, которые ей очень нравились. Большинство школьников не способно понять, как можно получать удовольствие, решая скажем, уравнение с двумя неизвестными? А Света Терехова прямо упивалась этим процессом. Но каждый раз, получив очередную пятерку, все равно бывала недовольна собой. Ей всегда казалось, что решить задание можно было бы быстрее, а ответить у доски ярче и интереснее…

Имелась у Светланы и еще одна проблема. С самого детства девочка остро и очень болезненно переживала отсутствие в семье отца. Ее мучило даже не то, что его нет рядом, что с ним нельзя общаться, спросить у него совета или пожаловаться на обиду. Вот если бы мама развелась — это другое, это понятно. Даже если бы после этого папа сразу исчез с горизонта, но она бы знала — папа у нее был. Ненадолго, плохой, но был. Ей становилось неуютно и жутко от мысли, что его вроде как и не было никогда. Даже в свидетельстве о рождении у них с сестрой записана фамилия матери и таксе же, как у нее отчество, — Павловна. Не было и дедушки — бабушкиного мужа. Фактически, конечно, был. Но память о нем в этой странной семье (именно такими словами Света начала думать о своих близких) стиралась, словно в племени амазонок.

Конечно, девочка пыталась говорить об этом с родными. Но бабушка, и особенно мама, всячески пресекали подобные темы. Не только о таинственном отце Светы и Милочки, вообще о мужчинах. Все, связанное с взаимоотношением полов, начиная с поцелуев и невинных объятий, в их семье считалось неприличным. Сестрам с детства внушалось, что секс — это плохо, что хорошие девушки не должны не только разговаривать, но даже думать о таких вещах. Только став взрослыми, сестры наполовину узнали, наполовину додумали историю своего рождения. Обыденную в общем-то историю. Их мама дважды, с интервалом в полтора года, пыталась устроить свою жизнь, и оба раза неудачно. Оба раза родились дочери — а их папашки, совсем не жаждавшие взвалить на свои плечи груз отцовства, быстро исчезли с горизонта. И, совершив два раза подряд одну и ту же ошибку, мама возненавидела весь мужеский род и больше всего на свете боялась, что и дочери могут повторить ее судьбу.

Период, когда Светлана в первый раз влюбилась, оказался самым ужасным в ее жизни.

Мальчик, в которого она влюбилась, был так себе. Трудно даже сказать, почему именно он попал в ее поле зрения. Наверное, потому, что им никто больше не интересовался. Никакая другая девушка не составила бы Свете конкуренцию, которой она так боялась.

Это произошло в девятом классе, в апреле, на субботнике. Их разделили на пары «мальчик с девочкой» и поручили мыть окна. Свете выпало работать с Владиком Карнауховым. Она взглянула на него и вдруг лишилась дара речи. В джинсах и клетчатой рубашке, Владик вдруг показался ей необычайно красивым. Даже странно было, как она могла этого не замечать, пока видела его в форме все девять школьных лет. А когда он еще и взял из ее рук ведро с водой, сказав, что таскать тяжести — мужское дело, она и вовсе увидела в нем настоящего рыцаря на белом коне.

С этого мига для Светы началась новая эпоха. Май прошел в любовной лихорадке. Она с трудом закончила последнюю четверть. Кроме Владика, думать ни о чем не хотелось, и очень трудно было заставить себя сесть за учебу.

К лету она немного пришла в себя. И решила: на сентябрьской линейке будет самой красивой. Ее не узнают, ею будут восхищаться, а Владислав — тот вообще упадет замертво. С этого момента и начнется их любовь.

Все будут говорить:

— Вот Терехова дает! До десятого класса была дурнушкой, а сейчас расцвела — обалдеть можно!

Беда оказалась в том, что она никогда не была дурнушкой…

Но Света старалась. Она до изнеможения крутила хула-хуп, загорала на летнем солнце, чтобы придать коже соблазнительный бронзовый оттенок, делала маски из клубники, сливок и яичного белка. Она отказалась от макарон, картошки и любимых котлет, потому что это было «не полезно». Она делала гимнастику для глаз, для пальцев рук, упражнения для правильного дыхания и похлопывания от второго подбородка. По большому счету, все это было ей ни к чему, но она просто не знала, что можно сделать. И искренне верила, что если будет каждый день дотошно выполнять намеченную программу, то к концу лета преобразится в сногсшибательную красавицу.

О ее секрете знала только Милочка. Если бы мама или бабушка застали Свету за косметическими процедурами, они, скорее всего, были бы очень недовольны. Начались бы расспросы, нотации, а дальше, глядишь, и того хуже… Потому девушка строго хранила свою тайну. Пусть взрослые поверят в ее чудесное превращение.

Наступил конец августа, и все мечты рухнули. За лето Света неожиданно подросла и потому смотрелась длинной, худоватой и нескладной. Личико осунулось, под глазами появились небольшие синяки, которые почему-то не убирались даже с помощью умывания отваром из свежей петрушки. От частого пребывания на солнце брови выгорели, и их пришлось немного подкрасить — получилось чрезмерно и из-за этого не натурально. Ерунда, никто бы ничего и не заметил, но ведь никто не знал, сколько трудов было вложено и какие надежды пошли прахом…

Светлана решила, что «такой крокодилице» никакая любовь не светит, что все надежды были стыдными и глупыми, а мечты бредом. После этого девушка как-то сразу успокоилась. Но судьба часто благоволит к таким вот смирившимся и именно им дарует иногда исполнение самых заветных желаний.

Никто не знает, что произошло в голове и сердце Владислава, когда он увидел первого сентября на школьной линейке свою одноклассницу Свету Терехову. А может, это случилось намного раньше? Или немного позже… Но, так или иначе, Владик начал проявлять к ней определенный интерес. В десятом классе все стало не так, как в девятом, казалось, все они как-то сразу выросли. Мальчики возмужали, девочки расцвели. Постепенно стали разбиваться на пары, «играть в любовь», как снисходительно говорили взрослые.

Как-то странно и незаметно Карнаухов с Тереховой тоже оказались парой. Она называла его Владом и просто боготворила. Он казался ей самым умным, самым смелым и самым романтичным. И, разумеется, самым лучшим. Если бы кто-нибудь сказал Свете, что все ее чувство, такое большое и красивое, было просто-напросто придумано ею на пустом месте, она бы страшно удивилась.

Теперь она действительно преобразилась. Не внешне — внутренне. Мир оказался огромным, приветливым, цветным, даже горизонт раздвинулся, словно раньше она смотрела в замочную скважину, а теперь вышла на вершину горы. Ей хотелось делиться своей радостью со всеми. Кроме домашних.

Из их класса мало кто откровенничал с родителями на подобные темы. Ну в самом деле, разве возможен подобный диалог с этими странными взрослыми? Ты им про любовь, а они в ответ про аттестат и институт. Ты про то, что тебе несказанно повезло и ты нашел свою истинную половинку, а они про то, что жизнь сложная и от разочарований никто не застрахован.

Но, что бы ни говорили родители другим, каждый подросток понимает — они в глубине души точно такие же люди, любившие и ревновавшие. Может, они и забыли многое, что было раньше, но ведь что-то такое они пережили! А как же иначе? Увы, про свою маму Света такого предположить не могла. Сказать: «Мама, я влюбилась» — в их семье было невозможно…

А вот у Влада в семье все было совершенно по-другому. Его родители прожили вместе двадцать лет и души не чаяли друг в друге. И Свету в их доме принимали очень хорошо.

У Влада была своя комната, улыбчивая тактичная мама, которая знала ее с первого класса и ласково называла Светланкой. Галина Петровна всегда кормила вкусным обедом, никогда не лезла с разговорами, а о том, чтобы зайти без стука в комнату сына, и речи не было.

Но Света, находясь в гостях у возлюбленного, чувствовала прямо-таки чудовищную скованность. Она улыбалась натянуто, говорила запинаясь и стремилась уйти оттуда как можно быстрее. Особенно неуютно ей было, когда приходил с работы папа Влада — тучный, громкоголосый, всегда веселый Анатолий Александрович. Немного простоватый, но очень добрый. Войдя, он целовал жену (Свете казалось это вызывающе неприличным), жал руку Владу (это выглядело странным) и, увидев подругу сына, расплывался в широкой искренней улыбке и ласково трепал Свету по голове:

— А, Светлана Батьковна! Не бросила еще моего оболтуса?

Светлане все это не нравилось. И то, что он называет сына оболтусом, и то, как запросто треплет ее по голове — последнее было вроде как даже приятно, но слишком уж непривычно. Но больше всего ее раздражало это ужасное «Батьковна». Казалось, весельчак Анатолий Александрович намекает на то, что она безотцовщина, которая не знает даже имени собственного отца. Умом она понимала, что все это глупо, надуманно, что у отца Влада и в мыслях не было подобного, но каждый раз при его появлении в квартире ей хотелось накрыться шапкой-невидимкой, а лучше вообще пропасть.

И она старалась пореже бывать у Карнауховых. Даже в плохую погоду предпочитала мерзнуть на улице или греться в подъезде, ведь на кафе или кино денег у подростков часто не было. О том, чтобы пригласить Влада к себе, не могло быть и речи. Маму и бабушку наверняка инфаркт бы хватил, узнай они, что Света встречается с мальчиком. Объяснить что-либо Владу было трудно.

— Что ты так боишься моих предков? — недоумевал он. — Они к тебе вполне нормально относятся.

Но она ничего не могла с собой поделать.

А уж тот случай с подарком… Это произошло Восьмого марта. Влад торжественно вручил ей букет тюльпанов и четверостишье собственного сочинения, был необыкновенно долгий и красивый поцелуй, поход в кафе и море признаний. Не день, а сказка.

— А теперь идем ко мне, — предложил он гораздо увереннее, чем обычно. В последние несколько часов между ними наметилась такая неземная гармония, что Светлана должна была, видимо, сразу согласиться.

— А может, погуляем? — попросила она, сама понимая всю абсурдность сказанного. На улице было холодно и противно. Слякоть, ветер, пасмурное небо, мелкая влажная крупа вместо снега.

— Свет, ну что ты в самом деле! Никто тебя не съест. Мать пирог испекла. А к семи они с отцом в гости собирались.

Последний аргумент успокоил. Значит, нужно потерпеть всего-то пару часов. А там чудный вечер наедине с Владом. Вот уж действительно праздник. И она согласилась.

— Ладно, идем.

А дальше все произошло быстро и как-то совсем непонятно.

Дверь им открыла Галина Петровна. Прическа волосок к волоску, поверх нарядного платья повязан кухонный фартук.

Она была веселая, довольная и какая-то очень домашняя.

— Славик, ну что же вы так долго, пирог уже остыл! А мы решили не ходить сегодня никуда… Тоня позвонила, сказала, что Нина Ильинична приболела. Ничего страшного, простыла немного. Неудивительно при такой-то погоде…

— А мы думаем — оно и к лучшему, — послышался из комнаты зычный голос Анатолия Александровича. — Отпразднуем дома, в семейном, так сказать, кругу. Посидим вчетвером, поедим вкусненького…

— Я уж и салат «Оливье» сделала, и курицу в духовке пожарила, — вторила мужу Галина Петровна. — Светланка, ну что ж ты стала на пороге, раздевайся, проходи. Кстати, с праздником тебя, дай поцелую…

— А это тебе от нас, Светлана Батьковна! — в прихожей появился отец Влада. Тоже веселый, радостный и домашний.

Он протянул Свете маленькую коробочку. Подарок на праздник. Небольшой знак внимания.

Но что-то вдруг произошло. За одно мгновенье на девушку обрушились самые разные чувства. И стыд за то, что она не догадалась принести подарок Галине Петровне, за то, что даже не сообразила первая поздравить ее хотя бы на словах. И ощущение, что она совершенно чужая в этом доме, в этой семье, в судьбе Влада. И зависть, потому что у них дома все совсем не так. Ее мама бывает и веселой, и довольной, и домашней, но никогда не бывает счастливой. И ощущение собственной ущербности. А главное — странное, едва уловимое чувство, которое никак невозможно было перевести в слова.

Она повела себя дико — оттолкнула руку Анатолия Александровича и выбежала из квартиры. И уже когда Света бежала вниз по лестнице, неуловимое чувство все-таки сложилось в слова. «У нас никогда ничего не выйдет. Мы разные, слишком разные, — отстукивало в висках. — Влад и я — с разных планет. В то, что принц женится на Золушке, еще можно поверить, но в то, что мы будем счастливы — никогда». А потом все слилось в бесконечное: «Так не бывает, так не бывает, не бывает…»

Она долго бродила по улицам, взволнованная, разгоряченная, не замечая, что на ней не застегнуто пальто. Разумеется, на другой же день слегла с ангиной. Но это было даже к лучшему, поскольку отодвигало неизбежное объяснение с Владом. Ведь не то что заходить к ней, даже звонить Света ему категорически запрещала.

Она проболела две недели, а когда вернулась в школу, Влад к ней больше не подошел. И она не подошла — не то из гордости, не то из-за стыда за свое поведение. Но, так или иначе, их любовь закончилась. Не прошло и нескольких недель, как он начал встречаться с Леной Пономаренко. Свете Лена казалась некрасивой, глуповатой и довольно наглой. А там, кто знает?

Незадолго до выпускного делали большой плакат-газету с детскими фотографиями и писали к ним смешные подписи. Свету Терехову назначили главным редактором, Лену — одной из ее помощниц. И это никого не напрягало. Девушки не дружили, но и вражды между ними не было. Зачем? Что было, то прошло. Сама виновата.

— У Владьки какая-то неудачная фотография, — поморщилась Лена, рассматривая снимок. — Мог бы и лучше принести. У него ж целая гора нормальных. Никогда не видела младенца, которого бы так часто фотографировали. Есть такие смешные фотки! Когда мы с его мамой смотрели альбомы, я прям обхохоталась.

Это было правдой. Она действительно смотрела с Галиной Петровной семейные альбомы, ела праздничные пироги, восхищалась и спрашивала рецепт, она ездила к ним на дачу, помогая полоть грядки, короче говоря, за считаные недели Ленка, пришедшая к ним в школу в девятом классе, стала для родителей Влада «своим человеком». Именно она, а не Светланка, которую они знали с первого класса.

Объяснимо и закономерно, но очень-очень обидно.

Впрочем, нет худа без добра. С горя Света с головой ушла в учебу и окончила школу с золотой медалью. У нее были грандиозные планы: не просто вуз, а университет, да не какой-нибудь, а лучший — МГУ.

Была и еще одна, крайне неприятная вещь, которая заставила девушку забыть о любовных переживаниях. Весной бабе Кате, которая уже давно недомогала, сделалось совсем худо. Врачи поставили беспощадный диагноз: рак крови. В день последнего Светиного школьного экзамена бабушка скончалась. А накануне она впервые заговорила о своем муже, погибшем на войне, и от этого Светлана восприняла ее смерть еще ужаснее и трагичнее. По наивности ей казалось, что эта откровенность не просто естественное желание облегчить душу перед уходом в иной мир, а новая веха в истории их семьи. Ведь раньше никто из них не говорил на эту тему…

Без Влада было плохо, без бабушки стало пусто.

Но в университет Света поступила. Экономический факультет МГУ с первого раза покорился провинциальной девочке, что по тем временам казалось невероятным, почти чудом.

После смерти бабушки Светлана почувствовала еще большую ответственность за младшую сестру. Чем старше становилась Милочка, тем сильнее была не похожа на Светлану — и училась не столь прилежно, и легкомыслия в ней наблюдалось куда больше, в голове одни мальчики, тряпки, танцульки и все такое прочее. Но она была столь очаровательна, что все сходило ей с рук. Но только до десятого класса. В последний школьный год Милочке пришлось перемениться. Старшая сестра, несмотря на то что уехала из родного дома, активно взялась за нее. Тратила чуть не всю стипендию на междугородные переговоры, заставляла заниматься, сама составила для нее программу подготовки в университет и требовала еженедельно присылать контрольные работы. Милочка роптала, но слушалась. Мальчики и дискотеки отодвинулись на второй план, их место заняли алгебра и начала анализа, русский язык и литература.

Накануне вступительных экзаменов первокурсница Терехова буквально землю рыла, чтобы помочь сестре-абитуриентке. Устроилась работать в приемную комиссию, всеми правдами и неправдами пыталась узнать будущие задания и даже пряталась в туалете во время письменных экзаменов — математики и сочинения, — куда Милочка, как было заранее оговорено, приносила ей свои работы на проверку. И цель оказалась достигнута. К радости сестры, младшая Терехова тоже стала студенткой экономфака МГУ. Сестры поселились в одной комнате общаги и стали еще более дружны, чем были до этого.

Когда Милочка училась на втором курсе, а Света на третьем, умерла мама.

Лидия Павловна была совсем еще молодой, меньше пятидесяти. Но и у нее обнаружили тот самый рак крови, что и у бабушки. Оказалось, что болела она давно, но с дочерями не делилась. У них своя жизнь, зачем отвлекать их ненужными переживаниями, тем более когда помочь они ничем не могут.

Вернувшись с похорон, Света несколько месяцев не находила себе места. Милочка же выглядела спокойной, словно простилась не с самым близким человеком, а с дальним приятелем.

Это казалось диким, неестественным. Старшая сестра однажды не выдержала, завела на эту тему разговор. Младшая лишь пожала плечами:

— Горе ужасное, но, когда ты постоянно живешь за сотни километров и у тебя своя жизнь, оно как будто размывается, притупляется, смягчается. В общем, переносится гораздо легче.

Именно так и сказала.

Света так чувствовать не могла. Вернее, так не чувствовать.

Ей хотелось повернуть время назад. Чем больше она понимала, что это невозможно, тем отчаяннее хотелось. Как говорится «ах, если бы…».

Ежедневно девушка думала о маме и бабушке, вспоминала, корила себя за то, что смела осуждать их, что мало любила, недостаточно проявляла заботу и внимание. Что даже в последние месяцы маминой жизни они так редко звонили и вообще не писали писем домой. И что среди пустой, никому не нужной информации ни разу не мелькнуло: «Мамочка, я тебя очень люблю». Не приучены были они с сестрой говорить об этом.

Но жизнь продолжалась. Света не вылезала из библиотек, сессии сдавала на одни пятерки, Милочку спасали только конспекты и помощь сестры. Студенческая жизнь, с ее КВНами, капустниками, вечеринками поглотила девушку целиком, она то и дело с кем-то знакомилась, встречалась, расставалась… Светлана больше не позволяла себе влюбляться. И потому, что это отвлекло бы от учебы, и потому, что боялась новых страданий. Слишком многое за последние годы ей пришлось пережить.

Сестры Тереховы окончили университет: старшая с красным дипломом, младшая с обычным. К тому времени, когда декан вручил Милочке синюю корочку и ромбик выпускника МГУ, Светлана уже работала младшим экономистом в научном институте — «ящике», где выхлопотала ставку и для сестренки.

Жили они более чем скромно, снимали на двоих крошечную комнату в огромной коммуналке. Но зато остались в Москве.

Через пару лет им улыбнулась удача — Свете удалось устроиться в совместное фармацевтическое предприятие.

Руководил им некто Владимир Яковлевич Штейн, вдовец, человек уже не слишком юный, за сорок, но сумевший быстро приспособиться к новым веяниям в стране. Светлану он ценил настолько, что всего за три года она из простого экономиста превратилась в финансового директора компании. А на пятый он вдруг сделал ей предложение.

Это стало огромной неожиданностью — и для самой Светы, и для Милочки, которая уже несколько лет была замужем. В свое время Штейн по просьбе Светланы устроил ее сестру личным помощником директора в банк, принадлежавший сыну его друга. Свете Милочкин муж Тимофей не слишком нравился, поскольку казался поверхностным. Был он молод, полон радужных надежд, наивных прогнозов и несбыточных планов. И с аквалангом нырял, и собачьему приюту помогал, и музыкальную группу продюсировал, и в правительство баллотировался, но все как-то не всерьез, будто не жил, а только играл во взрослую жизнь.

— Ты ведь его совсем не знаешь, — убеждала она сестру накануне свадьбы. — Может, подумаешь, не будешь спешить?

Милочка пожимала плечиками и хмурилась:

— А что тут думать? Действовать надо. Жизнь так коротка, надо успеть насладиться ею сполна.

— Но ты хоть любишь его?

— Ну, разумеется…

Словом, свадьба состоялась и была великолепной. Средств у жениха имелось достаточно, и он их не пожалел. Все было организовано по высшему разряду — белые лимузины, теплоход для банкета, лучшая гостиница, где молодым предстояло провести брачную ночь. Невеста в пышном длинном розовом платье со шлейфом и прелестной шляпке вместо положенной фаты смотрелась обворожительно. Ее, похоже, совершенно не смущало, что из ее родных за праздничным столом присутствует только сестра, а остальные сто с лишним человек приглашены будущим супругом.

Свету смущало все: и эта поспешность, и неприличная по тем трудным временам роскошь, и розовое платье вместо белого, и эта шляпка с цветами на хорошенькой Милочкиной головке. Последнее — особенно. Ей чудилась в этом дурная примета. Невеста должна быть в фате. Так положено, а надевать на свою свадьбу шляпку, это… ну, словно бросать вызов судьбе. Глупо, конечно, но мысль эта сидела в голове и не давала покоя.

В свадебное путешествие молодые улетели на Канарские острова. Света осталась одна. Неожиданно ей понравилось жить без сестры. Она совсем не скучала, была сама себе хозяйка. Когда Милочка, загоревшая и еще больше похорошевшая, вернулась после медового месяца, она, конечно, поселилась у мужа. Ушла с работы и с удовольствием окунулась в вихрь удовольствий, которые теперь, при богатом супруге, могла себе позволить.

Светлана же продолжала жить «старой холостячкой». К мужчинам ее не тянуло. Даже физически — слишком уж крепки были барьеры, вбитые в голову маминым и бабушкиным воспитанием. Работа увлекала ее полностью и занимала почти все время. И тут, точно гром среди ясного неба, прозвучало предложение от Владимира. Светлана растерялась. Конечно, ни о какой романтической любви между ними и речи не было. Но Штейн ей нравился. Более того, она его уважала. Как человека, который сам сумел многого добиться в жизни. Как сильную личность.

— Зачем я вам? — тихо спросила Света. — Разве мало вокруг молоденьких и хорошеньких?

— Мне не нужны молоденькие и хорошенькие дурочки, — отвечал Штейн. — Мне нужна рядом женщина, которой я мог бы доверять. Которая меня не предаст.

Она подумала — и согласилась. Они подали заявление в ЗАГС.

Их первая ночь стала для Владимира ночью открытий. Он и предположить не мог, что эта рассудительная, безупречная, с виду настолько уверенная в себе женщина под тридцать окажется девственницей…

«Это все так непонятно, так ново и непривычно для меня, — повторяла себе Светлана. — Но я привыкну. Освоюсь. Научусь. Научусь быть счастливой…»

Увы, сбыться этим планам было не суждено.

Все началось с того, что Милочка забеременела. Ее старшую сестру эта новость повергла в шок. Вроде закономерный ход событий, но Свету как огнем обожгло. Ей отчего-то казалось — произошло что-то сверхъестественное. Ну не могла она представить свою маленькую сестренку мамой. Замужней — еще куда не шло, а вот мамой — никак. Но Милочка так радостно щебетала в телефонную трубку, что она уже абсолютно во всем уверена, что врач подтвердил срок семь недель и отправил сдавать анализы, что Свете ничего не оставалось, как смириться.

Прошло около месяца. Светлана уже ложилась спать, когда услышала настойчивый трезвон в дверь.

На пороге стояла Милочка, напоминающая своим видом героиню сказки «Принцесса на горошине» в момент ее появления перед дверями замка. Сестра явилась в тоненьком плащике, в туфлях-лодочках хлюпала вода, мокрые длинные волосы свесились вперед, закрывая половину лица. Она обхватила себя руками за плечи и мелко дрожала.

— Милочка, что с тобой? Вы поругались? Не молчи! — Света втащила сестру в квартиру и, стянув с нее мокрый плащ, почти насильно потащила в комнату, завернула в плед, заставила выпить горячего чаю.

— Он что, выгнал тебя на улицу в час ночи? Что случилось? Где Тимофей? — сыпала она вопросами, но сестра не отвечала, только стучала зубами, видно, никак не могла согреться. Светлана обняла ее.

— Светка, я умираю… У меня то же, что у мамы, — выговорила Милочка наконец.

Позже, многократно прокручивая в памяти этот страшный миг, Светлана вспоминала, что не удивилась. Испугалась, огорчилась, впала в отчаяние — да. Но не удивилась. Она знала, что онкологические заболевания могут передаваться по наследству. Их семье не повезло.

— У тебя есть что-нибудь выпить? — глухо спросила Милочка.

— А как же ребенок? — попыталась было возразить Света, но, взглянув на младшую сестренку, замолчала на полуслове и вытащила бутылку дорогущего коньяка, которую купила в подарок будущему мужу.

Через пять или шесть часов, когда стало светать, они по-прежнему сидели обнявшись, только уже не на диване, а на ковре. С литровой бутылкой коньяка было покончено, но желаемое забвение не приходило. Светлане было страшно, тоскливо и ужасно горько. Как всегда бывает, когда чувствуешь свою беспомощность. И полную безысходность.

— А Тимоша что? — решилась она наконец. Милочка снова зарыдала:

— Не поверишь! Я ведь не сразу тебе все рассказала, сначала ему… В первый раз он спросил, сколько бабок надо, чтобы решить проблему. Прям так и спросил, представляешь? У него ж такое представление, что не бывает неразрешимых проблем, а бывает мало бабок…

— А дальше?

— А дальше я опять по врачам пошла, анализы, консультации… И оказалось, что у меня уже неизлечимая стадия…

— Господи, ну почему, почему ты мне раньше ничего не рассказала?

— Так у меня ведь ничего не болело даже… Ну слабость, головокружение, так я думала: ерунда, пройдет… А когда сегодня узнала, что у меня уже произошло заражение всего организма, или как там это называется… Врач сказал… В общем, приехала домой и выложила все Тимофею…

— А он?

— А он меня обнял и давай жалеть. Но не как ты, а как… Ну, знаешь, как собаку, которую привел усыплять. Как… как чужую. Да, говорит, не повезло тебе, такая молодая. Ты, говорит, Милка, меня пойми, но надо бы нам разойтись.

Потому как брату нужна сестра богатая, а мужу жена здоровая.

— Да он монстр какой-то… Недочеловек. Младшая сестра снова зарыдала.

— Да нет, Светик, ты не понимаешь. Он по-своему хороший, где-то даже порядочный. Они другие, эти нынешние хозяева жизни, понимаешь, менталитет у них такой. Случись такое с ним, он бы меня позвал и сказал: извини, Милка, не хочу быть тебе обузой. Обиды не держу. Вот тебе бабки, устраивай свою жизнь, а я один перекантуюсь.

— Бред!

— Нет, это реальность, — всхлипнула Милочка. — Современная реальность…

Милочка сгорела еще быстрее, чем мама. Светлана вспоминала, думала, анализировала прошлое и находила в этом утешение. Она поняла, что ее отношения с сестрой были странными. Они были близки по возрасту, по уму, по интересам, почти не ссорились, охотно друг другу уступали и проводили вместе много времени. Но совершенно не знали друг друга. И, похоже, не любили. Разве можно любить того, кого совсем не знаешь?

После смерти младшей сестренки и ее так и не родившегося ребенка Светлана тоже отправилась по больницам и сделала анализы, которые не показали никаких отклонений.

— И что это значит? — осторожно спросила она у врача.

— Только то, что сейчас вы здоровы, — отвечала та, подчеркнув интонацией слово «сейчас».

— А потом?

— Никто не знает, что будет потом. Но поверьте — чем меньше вы будете думать о возможной болезни, тем больше у вас шансов ее избежать.

Светлана помнила слова Владимира о порядочности и рассказала ему все, как есть. Она была готова к тому, что он поступит, как Тимофей, и отвернется от нее. Но он сказал совершенно другое:

— Все мы под богом ходим… И никто не знает, что его ждет впереди. Главное — надеяться на лучшее. И тогда все будет хорошо.

Они поженились. Но «все хорошо» не стало. Чуть больше чем через год Владимир и Светлана расстались. Он ушел от нее к секретарше Марине, молоденькой и хорошенькой. Эта самая Мариночка работала у них же в фирме, помогала Светлане, постоянно восхищалась ее профессионализмом, сильным характером и умением прекрасно выглядеть. А сама за ее спиной отбивала у нее мужа.

— Прости меня, — каялся Владимир. — Понимаю, что я полный идиот, но ничего не могу с собой поделать… Это какое-то наваждение, оно сильнее меня… Эта девочка, она такая… Мне ни с одной женщиной не было так хорошо! К тому же Мариночка ждет ребенка и наотрез отказалась делать аборт. Ультразвук показывает, что будет сын…

И этот удар судьбы Светлана Терехова вынесла с честью. Умом она понимала — соперничать с ловкой, изощренной в любовном искусстве особой она не в силах. Все детско-юношеские комплексы остались при ней, она так и не сумела их преодолеть, так и не научилась получать и дарить мужчине радость от физической близости. А та умеет, и Владимир это оценил. Значит, нечего и переживать, были в Светланиной жизни потери гораздо страшнее. А что творится в ее душе, все равно никто не увидит…

Света была готова уйти от мужа, что называется, в чем была, оставив ему и машину, и загородный дом, и квартиру, и все остальное. Однако Владимир поступил иначе.

— Позволь мне хоть в чем-то оказаться порядочным, — заявил он. — На нашу компанию ты имеешь те же права, что и я. И даже больше, шестьдесят процентов того, что мы сейчас имеем, достигнуто благодаря тебе.

Вскоре он открыл представительство своей фирмы, которое возглавила Светлана. Потом дочерняя компания отделилась и достигла таких успехов, что почти затмила главную. Но это произошло позже, когда Светлана уже родила Олеську.

Что сподвигло ее на этот шаг, она толком не осознала до сих пор. Просто однажды, впервые за много лет, поехала отдыхать в Италию, о которой долго мечтала. И там, у берегов лазурного моря, под южным небом, среди всей этой дивной красоты, у нее случился роман с очень привлекательным парнем, то ли из Латвии, то ли из Литвы, она уже и не помнила хорошенько. Главное, что этот блондин выглядел, как настоящий мачо, и когда он начал оказывать ей знаки внимания, Света подумала: а почему нет? Почему нет-то? Что она, не женщина? Ведь ей же тридцать три, возраст, близкий к критическому… Почему она должна отказывать себе в простых житейских радостях? Разве не приятно хоть на миг почувствовать себя пусть не любимой, но хотя бы красивой и желанной?

За это чувство она была благодарна тому мачо. И за его ласки, его поцелуи, за его слова, что она великолепна в постели. Пусть это было и неправдой. Он говорил еще что-то, она упивалась этим, и когда услышала вопрос: «Можно?», сразу даже не поняла, о чем это он. Конечно, можно! В тот момент ему все было можно…

Разумеется, никакого продолжения итальянский курортный роман не имел. Но и бесследно не прошел. Вернувшись в Москву, Светлана с изумлением обнаружила, что беременна.

Сначала она испугалась. Сама постоянно балансирует на грани, неужели подвергать такому же риску и ребенка? Нет, конечно! Аборт, и только аборт! Но чем больше она думала о будущем сыне или дочке, тем труднее было воплотить это решение в жизнь. И практически своими руками убить живущее в ней маленькое существо, которое может родиться и стать для нее самым близким человеком на свете, которое подарит ей счастье кого-то любить, которое само будет любить ее так, как никто никогда не любил…

Она еще раз сделала анализы — все было нормально. Ходила на консультации к врачам, к психологам, к священникам. Ни один из этих людей не посоветовал ей избавиться от ребенка, каждый уговаривал, приводил свои доводы в пользу того, что дитя должно появиться на свет. И в конце концов, Света решилась рожать. Если у ее ребенка может быть шанс — она даст его.

Беременность и роды прошли на удивление легко, точно маленький человечек прилагал все усилия к тому, чтобы его допустили в этот мир, разрешили жить. Олеся появилась на свет в погожее июльское утро, такое же светлое и радостное, как она сама.

Даже самой себе Светлана не решалась признаться, с какой тревогой ожидает рождения дочери. Она боялась всего на свете. Что будет с ребенком, если она вдруг умрет? Что, если с Олеськой что-то случится? Светлана просто не переживет этого! Но боялась и других, менее явных, вещей. Даже самой себя: а вдруг она не сумеет стать хорошей матерью? Обрушит на девочку, всю свою нереализованную любовь и избалует ее этим? Вырастит черствую, холодную эгоистку? Или тепличное, не приспособленное к жизни существо, которое просто не сможет без нее существовать, если у Светланы все-таки откроется семейная болезнь?

И она старалась быть с Олеськой, даже совсем маленькой, как можно более сдержанной. Не сюсюкать, не разводить телячьи нежности. И даже поменьше общаться, чтобы девочка не слишком привязалась к ней и, в случае чего, не так тяжело переживала ее смерть. При первой же возможности наняла хорошую няню и вышла на работу. Активно занималась делами фирмы, купила землю на Рублевке, построила дом, очень следила за собой, занималась спортом.

А потом, когда Леське было три года, еще раз сделала анализы и в этот раз все-таки узнала, что больна. Но, как ни странно, не расстроилась. Потому что была готова к этому, жила и постоянно ждала, когда ей сообщат. Это была уже не жизнь, а своего рода обреченность. Стоит ли переживать, что такое существование закончится? Это неправда, что все люди цепляются за жизнь, когда приходит пора уходить. Миф. Все вокруг пронизано мифами. Все люди разные. Кто-то борется, а у кого-то нет сил. У Светланы их уже не было. Правда, она почему-то надеялась, что это случится с ней позднее — хотя бы в мамином возрасте, когда Леська уже подрастет. А еще лучше бы — в бабушкином…

Единственное, о чем Светлана жалела (кроме тревоги за будущее Олеси, конечно!), это о том, что ей так и не довелось по-настоящему полюбить.

Разумеется, она пыталась как-то бороться. Старалась правильно питаться, что было особенно легко — есть почти не хотелось, на многие продукты Света даже смотреть не могла. Лечилась, неукоснительно соблюдала все требования врачей, делала все рекомендованные процедуры, принимала лекарства. Но все точно для галочки, по обязанности, поскольку в душе прекрасно знала — ей уже ничего не поможет.

За себя Светлана не переживала. Вернее, делала вид, что не переживает. Ей казалось: чем меньше сама она обращает внимания на свои проблемы, тем они незаметнее. Она переживала за Олесю. Днем и ночью. Бедная девочка! Не станет матери, и ребенок останется совершенно один. Что ж за такая судьба проклятая у всего их рода…

Ни сотрудникам, ни знакомым, ни прислуге, ни тем более Леське Светлана ничего не говорила. Но тонкая чувствительная натура дочки будто бы уловила — происходит что-то не то. И у Олеси вдруг появилась странная прихоть — она начала искать себе отца. Просто выглядывала кого-то в людном месте, указывала на него и говорила: «Это мой папа!»

По каким именно критериям девочка отбирает претендентов на эту роль, Светлане было непонятно. Ей мог понравиться какой-нибудь совершенно невзрачный мужчина за соседним столиком в кафе, и она настойчиво пыталась обратить на него мамино внимание. А те, с кем Света была бы не прочь поддержать знакомство, оставляли Леську совершенно безразличной.

Странное поведение дочери Светлане не нравилось, а порой и вовсе выводило из себя. Но умом она понимала — а ведь и в этот раз устами младенца глаголет истина… Так или иначе, но нужно срочно найти человека, которому можно будет поручить Олеськину судьбу. И лучше — действительно мужчину. Им Света доверяла больше, чем женщинам, особенно после истории с Мариночкой. Как ни странно, бывшего мужа она ни в чем не обвиняла. А вот Марину, у которой, как выяснилось, никакого ребенка не было, — просто возненавидела. Нет, нужен мужчина, и точка!

Даже в детстве Светлана не была наивной и отлично понимала, что задача перед ней стоит непростая. И четко сформулировала для себя требования к кандидату. Ей нужен человек прежде всего порядочный, который будет честно исполнять роль опекуна ее дочки и никогда не обманет и не обидит Олеську. Конечно, он будет делать это не бесплатно. Светлана оставит ему часть денег, возможно, управление делами фирмы. Идеально было бы, чтоб такой человек нашелся в ее компании. Но увы, ни один из подчиненных Светланы Тереховой по тем или иным причинам Лесе в опекуны не годился.

Самая подходящая кандидатура обнаружилась в фитнес-клубе, куда Света все еще продолжала ходить. Сама не знала зачем — то ли чтобы отвлечься от грустных мыслей, то ли чтобы не подурнеть слишком быстро, поддерживая хотя бы иллюзию, что она еще в форме. У Валентина, правда, было иное мнение на этот счет. Он считал, что Света хочет быстрее себя угробить. Это, конечно, был юмор, пусть и черный, но, как говорится, в каждой шутке…

Заниматься было тяжело. И здоровья и сил становилось все меньше, никакой аутотренинг не помогал. Зато в поле зрения попал Валентин. Светлана присмотрелась к нему и решила, что он подходит по всем параметрам. Бережет свое здоровье — значит, не будет никаких проблем с алкоголем, наркотиками и болезнями. Эгоистичен, чтоб со временем захотеть иметь собственную семью. Такие до девяноста лет трясутся над своей свободой. Высокие запросы при скромном уровне зарплаты — значит, нуждается в деньгах. В то же время не глупый, не злой, не подлый. И, главное, он не был ей противен, наоборот — более чем привлекательный мужчина. От такого можно и голову потерять, если не видеть его насквозь.

Их роман начался вяло. Светлана чувствовала, что недостаточно привлекательна для него. Валентин никогда не говорил ничего обидного, послушно выполнял все положенные ритуалы: твердил банальные комплименты и регулярно выступал инициатором в постели. Было непонятно, откуда берется это странное ощущение, словно он делает ей одолжение.

Переезд тренера в ее дом не улучшил их отношений. Наоборот, они стали более запутанными и неопределенными.

Светлана предложила спать в разных комнатах, чтобы не травмировать Олесю. Он согласился так безропотно и поспешно, что ей стало очевидно — роман с больной женщиной старше его на восемь лет уже успел надоесть ему до чертиков. Валентин всячески демонстрировал, что он не альфонс, что живет исключительно на свою тренерскую зарплату, но Света сама старалась тактично «поддержать его материально» — то делала ему подарки, то просила заплатить по счету и выдавала крупную сумму, «забыв» взять сдачу. Она знала — Валентин терпеливо ждет, когда она умрет. И главное — не сомневается, что деньги будут завещаны ему. Они оба не произносили это вслух, но правила игры обоим были понятны. Деньги в обмен на заботу о девочке. Современная реальность, как выражалась сестра Милочка. Вот только с Леськой у Валентина не сложилось. Та почему-то сразу невзлюбила его, не то что в папы записывать, а даже знать его не хотела, дерзила и с первой встречи прозвала Индюком.

— Почему ты грубишь дяде Вале, Леся? — интересовалась она у дочки.

— Он противный! — отвечала та. — Такой… не настоящий. Он притворяется!

«Как будто я не знаю, милая, — вздыхала про себя Света. — Какая ты еще у меня маленькая, какая наивная… Все взрослые для чего-то притворяются. Одни, чтобы победить, другие, чтобы не проиграть…»

Что касается Валентина, то первое время он пытался как-то установить контакт с Олеськой, заговаривать с ней, шутить. Но шутки человека, не любящего детей и не умеющего обращаться с ними, обижали девочку и еще больше настраивали против него. В конце концов Валентин стал просто игнорировать Олесю, и, как ни странно, ее маму это даже устраивало. Все же искреннее равнодушие лучше лицемерия.

Время бежало неумолимо быстро. Врачи, от которых Светлана требовала предельной честности, говорили, что жить ей осталось около полугода. Это значило, что нужно срочно что-то решать. Валентин не совсем подходит на роль опекуна, но никого лучше на примете нет. Раньше надо было думать, когда еще можно было что-то переиграть. Светлана знала: надо собраться, расставить наконец все точки над «i». Озвучить очевидное. Но каждый день откладывала и откладывала этот шаг. Валентин прилежно играл роль бескорыстного влюбленного, не имеющего представления о силе ее недуга. А она делала вид, что верит. И все труднее было решиться разорвать этот порочный круг.

Свой последний отпуск Светлана решила провести в Барселоне. Ей хотелось красоты. Величия. Гармонии, умиротворения. И казалось, там все это есть.

Она не ошиблась. Они с Олесей провели четырнадцать незабываемых дней.

— Тут так здорово, так чудесно, как в раю, — щебетала их соседка по столу в ресторане отеля.

«Скоро я узнаю, как оно — в раю», — мысленно отвечала Светлана.

Она никогда не считала себя особо верующей, а там, в Барселоне, вдруг начала молиться. Каждый день. Не за себя — за дочку. Будущее Олеси продолжало тревожить. Может, пока не совсем поздно, все-таки выбрать другую кандидатуру опекуна? Пересмотреть свои взгляды, забыть о неприязни к женщинам и все-таки заменить Валентина гувернанткой Дашей? Эта девушка с каждым днем вызывала к себе все больше доверия. Но вдруг и она тоже притворяется — как в свое время Мариночка, укравшая у Светланы мужа?

В один из дней Леська попросилась на экскурсию. Ездили на автобусе по городу, осматривали достопримечательности, среди них — церковь, где им рассказали историю про святую великомученицу. Света слушала гида вполуха и немного беспокоилась за дочь — вдруг девочке станет скучно или, того хуже, ее расстроят все эти ужасы про казни и пытки? Но Леся внимала экскурсоводу, раскрыв рот, не пропустила ни слова, а потом, когда предложили задавать вопросы, пропищала:

— Евлалия стала ангелом, да?

Светлана уж который раз в своей жизни только руками развела — и откуда она этого набралась? А гид очень серьезно ответил:

— Да, она стала ангелом и отправилась на небо. Все чистые душой люди после смерти попадают на небеса. И с тех пор Евлалия помогает всем хорошим людям, живущим на земле. Каждый, кто чист душой и помыслами, может подойти к пруду около храма и попросить ее священных птиц об исполнении самого заветного желания. Великомученица обязательно услышит просьбу и откликнется.

Дочка тут же потянула Свету к пруду. Что именно загадала Леся, было и так понятно. Но и Светлана попросила у гусей святой Евлалии… нет, не жизнь. Жить она уже не хотела. Попросила, чтобы как можно скорее встретился человек, которому она могла бы с легким сердцем поручить заботу об Олесе. Мудрый, сильный и надежный. Так что в итоге получилось, что мать и дочь загадали одно и то же.

А потом в аэропорту задержали рейс, Леська убежала, Света отправилась на ее поиски и заметила этих самых гусей на пакете у невысокой юной брюнетки. И почему-то решила, что это знак. Последнее время она сделалась очень суеверной, и во всем, что ее окружало, видела предзнаменования, то недобрые, то обнадеживающие. И сразу после этого она впервые увидела Олега. Но в тот момент она его даже, что называется, в фокус не собрала. Просто разозлилась на очередной Олеськин «рейд в поисках папы» и увела дочь.

Когда они заняли свои места в самолете, девушка с пакетом снова прошла мимо, и Светлана успела ее рассмотреть. Очень милая была девушка — юная, небольшого роста, с фарфорово-белоснежной кожей, роскошными волосами и ярко-голубыми глазами. На ходу она разговаривала с кем-то по мобильному и, проходя мимо Светы, отчетливо произнесла: «Не беспокойся. В конце концов, все будет так, как ты хочешь!»

Глава 12

Здравствуйте, я ваша теща!

апрель — май 2007 года

Еще ни разу за все свои сорок лет Денис Вербовский не жил такой странной жизнью. Впрочем, нельзя сказать, что происходящее сильно его напрягало. Скорее даже наоборот — развлекало. К тому, что сейчас с ним творилось, Дэн относился как к забавной игре, не более. А, как известно, всякая игра диктует свои правила. И если хочешь участвовать — будь любезен их выполнять.

Хотя, честно признаться, условия пари Денис соблюдал по минимуму. Не только встречался со своими пассиями, но и с офисом связь поддерживал. (А как же иначе? Споры спорами, а бизнесом, как и любовью, согласно расхожей поговорке, надо заниматься.) И кредиткой своей иногда пользовался — когда вырывался из Кузьминок «на волю». Конечно, это было не слишком порядочно по отношению к Олежке. Уж тот-то — и Дэн знал это наверняка — не жульничал. Но Денис успокаивал свою совесть тем, что так было не всегда. Случалось и Олежке лукавить. Вот, как в истории с паровозом, например. Или вспомнить хотя бы случай с морской свинкой. Чистой воды мухлеж, и ничто иное!

Впрочем, Дэн был уверен, что кредитки и встречи — это все не стоящие внимания мелочи. Зато он был безупречен в главном и ухаживал за Таней, старательно изображая перед ней «благородного гастарбайтера», как он окрестил для себя эту роль, видимо, по аналогии с «благородным разбойником». Первые дни жизни у нее дома он вставал ни свет ни заря и до вечера уезжал из пятиэтажки, притворяясь, что усиленно ищет работу. Но вскоре ранние подъемы надоели. И тогда Денис придумал остроумный ход.

Вернувшись как-то раз после встречи с Алкой, он еще от порога сделал озабоченное лицо и выдал Тане, что ему необходимо посоветоваться с ней. А когда та изъявила готовность слушать, наврал с три короба, что нашел прямо-таки золотое место — и с проживанием, и с приличным окладом… Вот только существует одно важное «но» — начнется эта работа не раньше лета, ну, может, конца мая. И он, Денис, совершенно не знает, что делать. Тем более что сообщить о своем решении и подать заявление надо как можно скорее. Место хорошее, желающих много. И кто не успел — тот опоздал.

В случае если б Таня отказалась терпеть его в своем доме еще почти месяц, Дэн ничего особенно не терял. Знакомство состоялось, контакт установлен, а встречаться можно и на нейтральной территории. В том, что девушка захочет с ним встречаться, он ни секунды не сомневался. Такими поклонниками, как Денис Вербовский, не бросаются. Даже шикарные женщины. А уж закомлексованные скрипачки, пусть даже влюбленные в кого-то другого, — и подавно.

Выслушав его и задав пару уточняющих вопросов, Танечка милостиво согласилась еще месяц предоставлять «благородному гастарбайтеру» кров и пищу. Однако с последним моментом Дэн мириться не собирался — уж кем-кем, а альфонсом он никогда не был. И посему тут же отправился в ближайший супермаркет, откуда приволок несколько пакетов, битком набитых едой. Чем обеспечил себе на целый вечер монолог хозяйки квартиры на тему: «Вы с ума сошли, это же так дорого, а у вас совсем нет денег!»

— Послушай, Танечка, по-моему, нам давно пора перейти на «ты», — предложил он, как только девушка замолчала, чтобы перевести дух. — Давай?

— Давайте… — неуверенно согласилась Таня. И замолчала.

С тех пор он стал больше времени проводить «дома» с Таней. Конечно, не сидел в «хрущобе» целыми днями, это было бы слишком скучно, но, по крайней мере, и не поднимался в семь утра. Высыпался и уезжал попозже, а возвращался пораньше. Его удивляло, что Таня почти никуда не ходит, кроме магазинов, и даже, похоже, не стремится к этому. Она могла целыми сутками не вылезать из дома. Иногда готовила, иногда убиралась или делала еще что-то по хозяйству, но чаще просто лежала или сидела на своем диване, слушала в наушниках музыку или читала, в основном русскую классику или любовные романы-«покеты». Даже телевизор смотрела редко.

— И не надоедает тебе все время сидеть дома? — недоумевал он.

— А куда мне ходить? — в свою очередь удивлялась она. — Конечно, я очень люблю бывать на концертах, выставках, смотреть хорошие постановки в театрах. Но билеты такие дорогие…

— Но разве тебе не хочется встретиться с друзьями, вместе посидеть где-нибудь?

— Хочется. Но в кафе тоже дорого. Да и некогда… Не мне, подругам. Они все или замужем, растят детишек, или очень много работают. Это я одна, бездельница, в отпуске.

— Ну да, у тебя же отпуск!.. А я думал, в театре, как в школе, отпуск летом.

— Нет, летом гастроли. Поэтому я взяла отпуск сейчас. Целый месяц, еще больше двух недель осталось.

— Так, может, придумаем что-нибудь?

— В каком смысле?

— Ну, мало ли, съездим куда-нибудь…

— Денис, о чем вы говорите? На какие средства? У меня после Испании вообще почти ничего не осталось…

— Так я бы тебя пригласил, какие проблемы!

— Интересно, а вы…

— Ты.

— Хорошо, пусть ты. Ты-то где возьмешь деньги?

— Ну да, верно…

Он часто так прокалывался, то и дело с языка срывалось что-то не то. Как бы она не заподозрила неладное! Этого он боялся. Не самих подозрений, а того, что придется выкручиваться, что-то опять изобретать, еще больше врать… А он и так уже запутался в собственном вранье.

Больше всего «проколов» случалось из-за быта. Выпив утром растворимую бурду, которая именовалась в этом доме «кофе», Дэн на автомате искал посудомоечную машину. А когда он однажды подшутил над старостью пылесоса — не в археологических ли раскопках был найден сей раритет? — Таня даже обиделась:

— Можно подумать, у вас там, на Украине, весь дом напичкан супермодной бытовой техникой!

Денис растерялся, но сумел отбояриться:

— Что ты, нет, конечно! Просто я последние годы дома редко бываю, в основном в особняках и квартирах заказчиков. А у них, сама понимаешь…

— Понимаю. Но это, ей-богу, не самое главное в жизни. Она была абсолютно искренна. К удивлению Дениса, Таня почти не обращала внимания на, мягко говоря, скромные условия своего существования. Материальной стороной жизни она почти не интересовалась, и это разительно отличало ее от всех женщин, с которыми он привык иметь дело. А те четко делились на две категории. Меньшинство, такие, как талантливая Белла или практичная Алка, вкалывали по двадцать четыре часа в сутки, чтобы заработать себе на достойную жизнь. Большинство же, вроде Лолы или Полинки, предпочитали не напрягаться сами, а получать материальные блага от мужчин. Но, так или иначе, к обеспеченности стремились все. Кроме Тани, которая вынуждена была экономить на самом необходимом, но нисколько от того не страдала. У нее были иные жизненные ценности. Для Дениса это выглядело непривычно и невольно вызывало уважение.

Вообще чем больше он присматривался к Танечке, тем больше симпатии к ней испытывал. Это ж надо так умудриться — в наше непростое время сохранить подобную искренность и естественность! Девушка казалась хрупкой и ранимой, совершенно неприспособленной к окружающей действительности, но, в то же время не вызывала и намека на жалость, поскольку шла по жизни с гордо поднятой головой и никогда не унывала. Как бы трудно ей ни было.

Вскоре Денис стал ловить себя на том, что очень хотел бы сделать для нее что-нибудь приятное. Вывести в свет, надарить шмоток и украшений, купить все необходимое для дома, заменить мебель на более новую, отремонтировать квартиру… Ну, или хотя бы починить замок в ванной. Надо было бы поставить щеколду, но он все забывал ее приобрести.

— Давай я хоть карниз сниму, — предложил он как-то раз вечером в пятницу.

— Какой карниз? — Таня с трудом оторвалась от очередного романа в яркой обложке.

— Да этот. На котором раньше шторы висели. Он тут явно лишний.

Девушка взглянула на окно так, точно видела его первый раз. Но согласилась охотно:

— Ну, если вам… тебе не трудно…

Удивительно, но в этом доме даже инструменты нашлись, в запыленном фибровом чемоданчике с перевязанной изолентой ручкой.

— От отца остались? — догадался Дэн. Таня кивнула и погрустнела.

— В этом году будет шестнадцать лет, как он умер…

— Ты его очень любила, да? — Да…

— А у меня папа, слава богу, жив, а мама умерла, когда мне еще года не было. Я ее совсем не помню… Можно мне встать на этот стул?

— Лучше на этот, он покрепче. Но как же так, Денис? Ты ведь говорил о маме, когда рассказывал в самолете про свою семью?

«Вот черт, как же это все надоело!» — мысленно выругался он и полез на стул. К счастью, пока карабкался, успел придумать отговорку:

— Это вторая жена отца, я ее называю мамой…

«Нет уж, надо раз и навсегда завязывать с автобиографией! Пусть рассказывает Танечка, а я буду только слушать. О себе больше ни слова!»

С карнизом пришлось повозиться гораздо дольше, чем он думал. Прикреплена эта проклятая палка оказалась намертво — видно, покойный Танин отец был мужик рукастый и основательный. А Дэн, что греха таить, не так уж часто делал что-то. Особенно последнее время.

Да еще Таня, как назло, все время стояла рядом и наблюдала за процессом. Понятно, что она хотела быть полезной и старалась: подавала инструменты, то и дело спрашивала, не нужно ли чем-то помочь, — но все рано ее присутствие было ни к чему. Под ее взглядом Денис нервничал и оттого потратил на пустячную в общем-то работу чуть ли не час.

Когда наконец все было закончено, он с облегчением вздохнул, отметил про себя: «Старик, а ты еще что-то можешь!», спрыгнул со стула и совершенно случайно приземлился рядом с Таней, отчего-то не успевшей отойти. Наверное, она просто задумалась. А может, так вышло из-за того, что в маленькой комнате, заставленной мебелью, было слишком тесно. Но, так или иначе, они неожиданно оказались очень близко друг к другу, настолько близко, что он почувствовал через тонкую футболку тепло ее тела.

Дэн был бы совсем не прочь воспользоваться удобной ситуацией. Но девушка ужасно смутилась, вспыхнула и торопливо отскочила. Заметалась по комнате и, чтобы скрыть смущение, села за пианино, откинула крышку. Денис даже пожалел ее.

— Ты и на рояле играешь? — спросил он, нарочно допустив ошибку. Пусть объясняет ему, как он не прав, путая названия инструментов. Глядишь — побыстрее успокоится. А то вон как разволновалась, бедняжка… Дураку понятно — мужчин она боится не на шутку. Неужели и впрямь до сих пор девушка?

— Это не рояль, это фортепьяно, — лепетала тем временем Таня. — Да, я умею на нем играть.

— Тогда сыграй что-нибудь, — великодушно попросил он.

Таня обрадованно улыбнулась, села на вертящуюся табуретку, на миг задумалась, видимо, выбирая произведение, и коснулась пальцами клавиш. Выросший в музыкальной семье Денис сразу узнал Сороковую симфонию Моцарта. Что ж, не слишком оригинально… Впрочем, играла она хорошо, он не мог это не отметить.

— Потрясно! — Когда музыка смолкла, Дэн даже поаплодировал. — Слушай, давно хотел спросить тебя, как гастарбайтер скрипача… Объясни мне, пожалуйста, одну вещь.

— Какую? — она глядела с любопытством.

— На фиг вам в оркестре нужен этот, как его, дирижер? Ведь у каждого музыканта перед носом ноты?

— Как бы тебе объяснить? — Она задумалась, и он вдруг испугался. Если сейчас и она погонит туфту про флюиды и энергетические нити, как это все время делает его отец, дирижер Георгий Вербовский, он, Денис, просто не выдержит и сбежит, послав все это пари куда подальше.

— Знаешь, это как капитан на корабле или полководец в бою. Каждый солдат умеет стрелять, и матрос знает свою работу. Но если их действиями не будут управлять, то судно не поплывет, а сражение будет проиграно.

Денису такое сравнение понравилось. Больше всего тем, что, объясняя, девушка явно пыталась подстроиться под него, под его «мужское мышление».

— Тут очень многое зависит от личности, — продолжала Таня. — Ведь попадаются иногда и плохие капитаны, и бездарные полководцы. А с дирижерами это еще больше заметно. Мало просто знать и любить музыку, нужно еще уметь работать с людьми, суметь увлечь их и повести за собой, дать каждому максимально проявить себя, но при этом и подчинить общей задаче… Такие талантливые дирижеры встречаются нечасто. Музыканты говорят, что, когда дирижер только идет по проходу, оркестр уже знает, кто будет командовать: оркестр дирижером или дирижер оркестром.

Рассказывая, девушка вся преобразилась: глаза разгорелись, лицо разрумянилось. И Денис с удивлением отметил, что был несправедлив к Тане, называя ее про себя дурнушкой и серой мышкой. Оказывается, она может быть даже хорошенькой.

— У вас, наверное, очень сильный дирижер, да? — догадался он.

— Великолепный! — она вся светилась.

«Какая же она еще наивная, восторженная, как ребенок! Ишь, как сияет, смотреть приятно…»

— Мужчина?

— Конечно, мужчина. Женщины-дирижеры очень редки, их в мире единицы.

— А почему, интересно? Вроде не пыльная профессия, не тяжелая. При музыке, опять же. Самое оно для женщины.

Таня покачала головой:

— Это чисто мужская работа. Тут нужна и сила личности, и энергетика, и многое другое, чего обычно нет в женщинах. Я вообще против того, чтобы женщины занимались не своим делом.

— Да ты консерватор, — Дэн засмеялся. — Это как? Женщинам — дети и кухня, а мужикам — война и охота?

— В общем, да. Но я про другое. Мужчина создан природой, чтобы творить, открывать, осваивать. И, если ты так хочешь, завоевывать.

— А вы будете идти следом и тратить завоеванное, верно? — подколол он.

— Нет, зачем же? — она искренне удивилась. — У нас иное предназначение. Мы должны беречь, ждать, лечить, учить.

— Хм, да вы неплохо устроились. Она пожала плечами:

— Не думаю, что ждать с войны легче, чем воевать…

— Ты, Танечка, судишь по себе, — снисходительно проговорил он. — И по своим книжкам. А мир не таков, каким ты его себе представляешь. Особенно современный мир. Современная женщина не будет ждать и лечить. Она будет бороться за то, чем хочет обладать, бороться всеми способами. Поверь, я знаю, о чем говорю, я повидал жизнь и разбираюсь в ней.

— А ты, оказывается, не любишь женщин. И не понимаешь.

Ее упрек был настолько нелепым и смешным, что никак не мог задеть. Однако задел.

— С чего ты взяла? — усмехнулся он.

— Мне так кажется. Ты считаешь нас примитивными одноклеточными существами, которым от вас нужны только деньги. И ты этим пользуешься. И при этом презираешь женщин.

— Скажешь, я не прав? Скажешь, все женщины на свете благородные бессребреницы?

— Нет, конечно, не все… Но люди разные, Денис. Независимо от пола. Впрочем, зачем я это говорю? Ты ведь не хочешь это понимать. Ты привык видеть вокруг только то, что тебе удобно.

У него даже дыхание перехватило от изумления. Это она говорит ему? Восторженная книжная мечтательница учит его, Дэна Вербовского, разбираться в жизни? Как говорят в Одессе, «не делайте мне смешно»!

Чтобы не сболтнуть лишнего и не обидеть ее, Дэн не стал продолжать этот разговор. Сослался на то, что по телевизору начинаются новости, и вышел из ее комнаты. Но потом весь вечер мысленно возвращался к ее словам. Скажите на милость, он видит вокруг только то, что хочет видеть! Это ж надо было такое ляпнуть! Чушь полная! Хотя…

На другое утро он проснулся раньше хозяйки и, принимая душ, все еще думал о Тане, размышлял над ее замечанием. Оказывается, не так уж эта девочка проста, как ему показалось сначала. Пусть наивна, пусть неопытна — но совсем не глупа. Пожалуй, в ее словах про него есть доля правды… Действительно, с возрастом он начал мыслить стереотипами, раньше так не было. А это обедняет жизнь. Надо работать над собой.

Вытираясь после душа, Денис был так занят своими мыслями, что, разумеется, не ожидал от судьбы никаких подвохов. А зря. Потому что в самый неподходящий момент лишенная щеколды дверь ванной распахнулась настежь, и на пороге возникла неизвестно откуда взявшаяся пышная женщина лет пятидесяти с небольшим.

Трудно сказать, кто был больше удивлен и испуган — голый Денис или дама, которая издала дикий визг, переходящий в ультразвук, захлопнула дверь и, судя по топоту, бегом метнулась в комнату дочери, которая на тот момент еще спала.

— Танечка, можно к тебе на минутку? — услышал Дэн. По интонации нетрудно было понять — дамочка только что не лопалась от любопытства.

Смущенный Денис торопливо оделся, покинул ванную (сколько раз он говорил себе, что надо, надо было поставить на дверь запор!), и, не зная как быть, присел в большой комнате на уже сложенный диван. Кто была неожиданная визитерша, он догадался сразу. Оставалось только недоумевать, почему нелегкая принесла Танину маму с дачи в такой ранний час. И ждать дальнейшего развития событий.

— Танечка, я так рада за тебя! — ворковала маман за дверью. Голос у нее был громкий, а стены в «хрущобе» не отличались толщиной, поэтому Дэн слышал каждое слово. — Очень симпатичный мужчина. Вы ведь на курорте познакомились, да? Я ведь как чувствовала, что ты устроишь там свою личную жизнь… Материнское сердце не обманешь! Ну что ты молчишь, рассказывай!

— Что… рассказывать? — Судя по всему, девушка еще не успела проснуться и оттого с трудом вникала в происходящее.

— Да все! Как вы познакомились, как его зовут, чем он занимается. Надеюсь, с ним все в порядке?

— В каком смысле?

— Ну, в смысле, холостой, есть жилье, московская прописка… Таня? Что ты молчишь? А? Татьяна?!

«Ну все, теперь держись!» — подумал Денис, чувствуя, как меняются ее интонации.

— Мама, ты могла бы предупредить, что приедешь… — бормотала тем временем Таня.

— Я пока еще у себя дома! — отрезала ее собеседница. — Ну-ка признавайся, что именно про этого типа ты скрываешь? Я сразу поняла, что с ним что-то не так! Женат, да? Дети есть? Маленькие? Сколько их?

— Да нет у него никаких детей, мама! — решилась наконец Танечка. — Но и прописки нет. И жилья… Временно. Вот я и разрешила ему ненадолго остановиться у нас…

— Так что же, он — бомж?

«Пора вмешаться в разговор, — решил Дэн, с удовлетворением отметив, что на нем сегодня джинсы «Левис» и футболка от Гуччи — уж на кого, на кого, а на бомжа точно не похож!» — Он поднялся с дивана и постучался в Танину дверь. Женщины мигом замолчали, а потом хором ответили: — Войдите!

Он изобразил на лице самую обаятельную из своих улыбок и шагнул в комнату.

— Добрый день. Меня зовут Денис. Мы с Таней познакомились в Барселоне и сразу понравились друг другу.

— Элеонора Виссарионовна, — представилась потенциальная теща. — Ну-ка, Денис, расскажите мне, чем вы занимаетесь и почему у вас нет ни жилья, ни прописки.

— Смею вас уверить, это чисто временное явление, — Дэну уже не казалось странным, что Таня ни разу не была замужем. С такой-то мамой! — Я в некотором роде в отпуске.

— Так чем вы занимаетесь, когда не в отпуске? — Ее невозможно было сбить с толку.

— Веду отделочные работы. Все, что связано с ремонтом…

— Понятно. Стало быть, гастарбайтер. Из Молдавии или из Средней Азии…

— Неужели я похож на таджика? — Он продолжал улыбаться, хотя внутри уже все кипело. — Вообще-то я русский, хоть и родился на Украине.

— Вот что, молодой человек, — тоном, не допускающим возражений, заявила Элеонора, как-ее-там-по-ба-тюшке, — покажите-ка мне ваш паспорт!

— К сожалению, никак не могу! — Денис уже был готов к подобному вопросу. — Он на прописке.

— Тогда должна быть справка.

— И справка есть. Но буквально вчера я оставил ее, вместе с другими документами, на будущей работе, куда оформляюсь.

— Мне все понятно, — женщина повернулась к дочери: — Татьяна, ты привела в наш дом какого-то проходимца! Жулика, который хочет нас обокрасть или еще что похуже!

— Послушайте, уважаемая Элеонора… э-э-э…

— Виссарионовна… — шепотом подсказала Таня.

— … уважаемая Элеонора Виссарионовна! — Денису вдруг стало просто смешно. — Ни в коей мере не хочу вас обидеть… Но если бы я хотел кого-то обокрасть, то выбрал бы жилье какого-нибудь бизнесмена. Уж поверьте, для профессионала, зарабатывающего столько, сколько зарабатываю я, в вашей квартире может быть только две настоящие ценности.

— Это какие же, скажите на милость? — Она сжала губы в узкую полоску.

— Разумеется, ее хозяйки.

Элеонора фыркнула и снова обратилась к дочери:

— Учти, прописать его у нас я не разрешу!

— Успокойтесь, я и не претендую! — заверил Денис.

— Мама, об этом не может быть и речи! — одновременно с ним заявила Таня. И, чтобы хоть как-то сгладить обстановку, добавила: — Может, мы позавтракаем?

Кухня оказалось тесной для троих. С большим трудом они разместились за столом. Ели в молчании. Дэн оказался сидящим напротив Элеоноры и, как ни поворачивался, все равно натыкался взглядом на ее недовольное лицо. Пришлось опустить глаза в чашку. В который уж раз Денис пожалел, что ввязался в это пари. Нет уж, ну его на фиг! Сейчас он встанет, распрощается — и только его и видели! Танечку вот только жалко. Как подумаешь, что ей устроит мать, когда он уйдет…

Он посмотрел на Таню, которая и впрямь выглядела очень растерянной и смущенной. Желая приободрить девушку, Дэн слегка пожал под столом ее коленку.

— Молодой человек, пожалуйста, положите руки на стол. Что за манеры! Моей дочери скоро тридцать лет, а вы хватаете ее за коленки, как десятиклассницу.

— Мама!

— Что — мама?! Молчи уж лучше!

Таня чуть не плакала, и Денис, скрепя сердце, решил остаться еще на некоторое время, а не оставлять ее на растерзание этой мегере.

— Помоги мне помыть посуду, — приказала дочери Элеонора Виссарионовна, поднимаясь из-за стола. Дэн воспринял это как приглашение выйти вон, поспешно удалился и скрылся в Таниной комнате. Но и отсюда, через стену, было прекрасно слышно, что происходит на кухне.

— Какая же ты у меня непрактичная! — возмущалась Элеонора под шум воды и звон посуды. — Называется, съездила на курорт! Для чего, спрашивается?! Такого добра и здесь навалом!

— Мам, а тебе не показалось, что он похож на… А, ладно…

— Да ни на кого он не похож! Обыкновенный проходимец.

— Мама!

— Ну что ты все: мама, мама! Другие себе олигархов находят, а ты какого-то нищего подобрала, да еще приезжего. Ну ладно, раз уж на то пошло, пусть этот парень хоть какую-то пользу приносит… Поедем на дачу, там много работы накопилось — мужика-то в доме нет.

— Мама, так ты же только что с дачи. Что там такого накопилось? Сорняки за два часа выросли?

Замечание Танечки было резонным, Денис мысленно зааплодировал. Но Элеонора Виссарионовна, похоже, не привыкла, чтобы ей возражали:

— Не умничай! Забор подправить надо, крыльцо починить… Уж я найду чем его занять, не беспокойся!

Такого поворота Дэн никак не ожидал. Вот уж чего-чего, а тащиться на так называемую дачу ему ну никак не хотелось. Он ясно представил себе кособокий скворечник на классических шести сотках, деревянный клозет и бесконечные грядки. И весь день задом кверху драть сорняки. Вот это удовольствие! Да еще в такой компании!

Очень хотелось сказать «извините, мне пора» и, помахав рукой на прощание, поехать домой, в свою двухэтажную берлогу на Бронной, с джакузи, полным баром и домашним кинотеатром. Сегодня вроде Лола хотела с ним повидаться… А если нет, то можно Алке позвонить.

— Денис! — послышался командный голос Элеоноры Виссарионовны.

Он нехотя двинулся на зов.

— Собирайтесь, нечего в отпуске в городе торчать! Сейчас на дачу поедем.

Сначала они «всей семьей» отправились на другой конец Москвы, на какой-то сельскохозяйственный рынок, где Элеонора закупилась граблями, лопатами, ведрами, саженцами, а заодно и кастрюлями, подушками и еще кучей всякого добра. Все это, разумеется, нагрузили на Дениса. Тане достались сумки с едой, Элеонора Виссарионовна шла, можно сказать, налегке, только катила ужасающего вида клетчатую торбу на колесиках, из которой торчали во все стороны ветки с жалкими листочками. Очевидно, столь ценный груз она не могла доверить никому.

— Хорошую какую сковородку купили, и недорого! — радовалась Элеонора. — Надо будет, уезжая, с собой забрать, а то украдут… Денис, а у вас есть дача? Ну, там, откуда вы родом.

— Да, есть небольшой домик. «Совсем крохотный, около тысячи квадратных метров», — добавил он про себя.

— А огород?

— Нет, у нас только газон и цветы.

— Такой маленький участок, что негде сажать? — в голосе потенциальной тещи неожиданно послышалось сочувствие.

Путь до дачи показался Денису бесконечным. В метро душно, шумно и жутко многолюдно. Пару раз он задел проходящих своими граблями и услышал в ответ на это коллекцию нецензурных выражений. Зато Элеонора Виссарионовна чувствовала себя в подземке как рыба в воде, привычно прокладывала себе дорогу локтями, в поезд бросалась, как на штурм Зимнего, и кричала на весь вагон:

— Таня, ну что вы там стоите! Иди сюда, я тебе место заняла!

Наконец приехали на Беговую. С огромным трудом втиснулись в электричку Усовского направления — суббота, первые выходные после майских, народу тьма, а поезда по этой ветке ходят редко. Вагон оказался битком набит не только людьми, но и теми же граблями, безразмерными баулами и саженцами, некоторые из которых были размером чуть не со взрослое дерево. В тамбуре, дальше коего им продвинуться не удалось, нестерпимо пахло дешевым табаком. У Дениса кружилась голова, подгибались колени и начался приступ клаустрофобии. Прислонившись спиной к двери, он всей душой возлюбил автомобильные пробки. Там, по крайней мере, тебя не сжимают со всех сторон и не давят ноги злобные попутчики.

Поездка продолжалась бесконечно, но, когда наконец вылезли на платформу, Денис ахнул про себя. Место было знакомое, более того — родное с детства. Это ж Раздоры, где и у них была дача! Превратившаяся теперь в загородный особняк, в котором поселился отец. «Надо же, оказывается, мы с Танечкой соседи!» — отметил про себя Дэн, даже не подозревая, насколько прав.

Минут через двадцать, под солнцем, палившим, как в июле — даром что на дворе только начало мая! — они добрались до дачи, где его ждало еще одно потрясение. Выяснилось, что принадлежащие Таниной маме шесть соток со скворечником (все выглядело именно так, как он себе представлял!) отделены от собственного дома Вербовских только одним забором, который строили по его же распоряжению!

Он даже вспомнил историю, которая была связана с этим участком. В свое время, когда они с отцом расширяли свои владения и строились, они хотели купить и этот участок тоже. Но его хозяйка отказалась от сделки наотрез. Пришлось умерить свои аппетиты.

Строительство закончилось, и на долгое время Дэн забыл о соседях. До прошлого мая, когда, гуляя с отцом по лужайке, чуть не получил по голове перелетевшим через глухой забор пучком ботвы. Он тогда возмутился и даже собрался побеседовать «по душам» с соседями, сходить к ним в гости с охраной и поучить их правилам общежития, но отец его отговорил.

— Не обращай внимания! — сказал он, как обычно, с излишним пафосом. — Неужели мой сын унизится до скандала из-за такой ерунды?

Дэн не пошел выяснять отношения — ни в тот раз, ни потом, хотя ботва летала еще неоднократно, он это иногда замечал. И с соседями, которые поселились через тот забор после старушки, так и не познакомился. До этой самой минуты.

И вот вам, пожалуйста, открытие.

— Как вам постелить? — ледяным тоном осведомилась Элеонора Виссарионовна. — Во времена моей юности неженатые люди ночевали в разных комнатах, но у вас, молодежи, все теперь по-другому.

Таня и Денис в один голос поспешно заверили ее, что будут спать отдельно. Но даже это сообщение нисколько не смягчило Элеонору.

Глава 13

Неистовая Элеонора

С послевоенных лет и до наших дней

Если бы Элеонора Виссарионовна имела возможность украсить двери своей квартиры фамильным гербом (наподобие тех, коими в прошедшие века владели именитые дворянские роды), то девизом бы стали слова: «Все, как у людей». Возможно, со временем она добавила бы еще одно слово, и конечный вариант читался бы так: «Все, как у приличных людей».

Нора выросла в семье военного. Вернее, военных, поскольку мама всю свою жизнь проработала в гарнизонных санчастях. А отец был прирожденным воякой, и в мирные послевоенные годы оказался как-то не у дел. Нет, его не сократили и не уволили в запас, он продолжал оставаться кадровым офицером и после Победы в сорок пятом еще верой и правдой служил своей стране почти тридцать лет. Но, не находя себе применения в бою, из героя и защитника Отечества незаметно превратился в винтик жестокой государственной машины.

Женился Виссарион поздно, единственным ребенком обзавелся уже под сорок. Дочь воспитывал строго и в семье вел себя так же, как с подчиненными, требуя, чтобы домашние беспрекословно его слушались — приказы, как известно, не обсуждаются.

Все детство Норы прошло в разъездах. Папа-офицер и мама-фельдшер мотались «по городам и весям», из гарнизона в гарнизон, меняя место жительства чуть ли не каждый год. Только вроде обжились, попривыкли — как приходит очередной приказ. И снова нужно паковать вещи и трястись в плацкартном вагоне, бороздя просторы необъятного Советского Союза. И снова — другая казенная квартира, другая школа, новые знакомства. Из Прибалтики их перебрасывали на Кавказ, из жаркого Узбекистана — на Север, чуть не за Полярный круг, из больших городов — в далекие поселки. Каждое «великое переселение народов» давалось девочке с большим трудом, ведь нужно было не только приспосабливаться к принципиально новым обстоятельствам жизни, но и все время помнить, что это тоже ненадолго. А значит, нельзя ни к чему привыкать и привязываться. Ни к месту, ни к климату, ни к вещам, ни к людям.

Однако роптать Норе и в голову не приходило. Благодаря отцовскому воспитанию понятие долга перед Родиной и обязательств перед семьей были для нее священны.

— Я не могу пойти сегодня гулять, — на полном серьезе объясняла она новоиспеченным подружкам. — Мне нужно погладить белье, скатерть и занавески. Это мой долг перед семьей.

Девчонки недоуменно переглядывались и пожимали плечами. Второй раз Нору уже никто не приглашал.

Каждый раз на новом месте повторялось одно и то же. С Норой знакомились и были не прочь принять ее в компанию, но она отказывалась, ссылаясь на занятость. Над ее ответами, похожими на цитату из газетной передовицы, посмеивались, сначала беззлобно, потом все более едко. Затем начинали ее сторониться и в конце концов считали кем-то вроде местной юродивой. Девочка, а затем и девушка, обижалась, злилась и давала себе слово, что в следующий раз все будет иначе, но, приезжая на новое место, снова твердила, как заколдованная, все ту же фразу: «Это мой долг перед семьей».

Дело, конечно, было не столько в долге, сколько в страхе. Отец не прощал ни малейшего непослушания. Стоило им с мамой хоть чем-то рассердить его, как он тут же выходил из себя. Руки он распускал редко, но даже молчать умел так, что маленькое пространство их очередной казенной квартирки наполнялось столь жутким холодом, что впору было в петлю лезть.

Чуть ли не с младенчества Нора знала, что «должна и обязана», но ей в голову не приходило, что она может иметь какие-то права. Даже самые элементарные. Скажи ей кто-то, что она может с чистой совестью ходить по этой земле, дышать, чувствовать, радоваться, Нора бы не поверила. Отец «воспитывал ее настоящим советским человеком». И прежде всего заставил всегда помнить: дочь обходится ему, защитнику народа, в тугую копеечку. А раз сама она ничего не зарабатывает, только ест, то никак не может рассчитывать на несанкционированные обновки и тем более на карманные расходы. Пусть радуется, что получает кусок хлеба, и не забывает о благодарности. И отрабатывает, отрабатывает этот пресловутый долг перед семьей…

Только став взрослой, Нора поняла, что отец не был ни жадным, ни жестоким, как ей тогда казалось. Просто ограниченный, до тошноты правильный и по сути своей до предела несчастный человек. Какими, если вдуматься, было подавляющее большинство их тогдашних соотечественников, винтиков машины и строителей коммунизма. И еще она поняла, что отец ее любил. Но к тому времени папы уже давно не было на свете.

Впрочем, с матерью тоже было непросто. Каким та была медработником, хорошим или плохим, Нора так и не узнала. Но родителем она точно оказалась неважным, а уж хозяйкой — и вовсе хуже некуда. Все вечера и выходные мама Элеоноры проводила за домашними хлопотами, обустраиваясь на новом месте и пытаясь поддержать их скудный быт. Но результаты выходили неважными, а чаще и вовсе плачевными. Обеды, которые готовила мама, получались невкусными, и никто их не ел — отец предпочитал питаться на службе, а Нора в школьном буфете. Мама вязала дочери одинаковые неудобные свитера и рейтузы, которые та старалась не надевать даже зимой. Даже после стирки вся одежда выглядела несвежей. И гладить мама тоже не умела, так что отцу постоянно приходилось отправляться на службу в мятой рубашке.

Когда дочь подросла и, устав от вечной бытовой неустроенности, взяла хозяйство в свои руки и сняла с ее плеч львиную долю домашних забот, мама все равно продолжала каждый день ходить по старому кругу — несъедобная еда, ненужные свитера, мятые рубашки…

Еще мать Элеоноры читала, буквально запоем и почти без разбору, все подряд. Немногочисленные книги из семейной библиотеки, старые журналы, оставшиеся от предыдущих квартирантов, и даже Элеонорины учебники. Приехав на новое место, она всегда первым делом обходила соседей и спрашивала, у кого что есть почитать. А потом долгими вечерами рассказывала дочери странные и жутковатые истории-фантазии, где всегда фигурировали они обе, но почему-то никогда не было отца. Так же, как не было там и гарнизонов, маленьких провинциальных городков, загаженных дворов, облупившихся домиков и убогой мебели. Зато имелись дворцы и замки, добрые волшебники и коварные колдуны, доблестные рыцари и нежные принцессы.

Главу семьи она боялась не меньше дочери.

«Мамочка, давай уйдем от папы! — заплакала как-то маленькая Нора. — Прошу тебя, переедем в другой город, туда, где он нас не найдет. Я вырасту и пойду работать, только соглашайся, мама!»

Но мама ничего не ответила, только долго гладила дочку по голове, перебирала светлые волосы.

Она даже не спросила, почему Элеонора плачет, почему так стремится уехать от родного отца.

Она никогда не интересовалась, почему у дочери нет подружек и хорошо ли ей в новой школе, нравится ли ей новый город и дом, куда они переехали. Наверное, мама просто не хотела ничего знать. И ничего менять. В самом деле, куда ей было деваться? Она сбегала в свои воспоминания и мечты, похоже, собиралась прожить так оставшуюся жизнь.

Нора всегда внимательно и терпеливо слушала мамины истории, ей было жаль ее до слез. А еще было страшно смотреть в совершенно пустые, устремленные куда-то в глубь себя, огромные темные глаза. В такие моменты ей казалось: мама где-то очень далеко. Ее не дозовешься. Даже если кричать, требовать, звать. Даже если плакать.

«Мамочка, вернись. Господи, сделай так, чтобы она вернулась и не сошла с ума!» — молилась маленькая девочка, не верящая в бога.

А мама, должно быть, с большим удовольствием переселилась бы в выдуманный мир, но почему-то это не получалось. Она возвращалась — ее глаза светлели, она улыбалась, целовала Нору и желала ей спокойной ночи. Девочка облегченно вздыхала и засыпала почти счастливая.

Когда Нора немного подросла, истории изменились. Мать забывалась, и перед дочерью разворачивалась длинная путаная сага. Когда-то давно, еще до войны, необыкновенно красивая девушка была влюблена в талантливого юношу. Тот посвящал ей стихи, однажды даже целую поэму. Но вмешалась злая разлучница, женила на себе пылкого поэта, у них родилась дочка. А потом грянула война, поэт ушел на фронт и уже не вернулся. И ничего от него не осталось, кроме тех строчек. А девушка долго страдала, но потом вышла замуж за военного. Человека грубоватого, но неплохого. И тоже родила дочку. И зажила как все. Не счастливо, но терпимо.

— Запомни, Норочка, в этом наше спасение. Чтобы все было как у всех. Так жить легче.

Элеонора понимала, что эта история не выдумка, а далекое прошлое матери. Ей было интересно, но она никогда не выспрашивала подробностей. Запомнила только, что талантливого юношу звали Павел.

Вещи в семье были только самые необходимые. Да и какой смысл был обзаводиться, например, мебелью? Таскать с собой из гарнизона в гарнизон хлопотно, а в новом доме все равно как-нибудь устроимся. Единственной громоздкой вещью, которую они повсюду возили с собой, было старенькое пианино. Иногда отец начинал возмущаться, но мама, обычно всегда и во всем уступавшая ему, неожиданно проявляла в этом вопросе железную твердость. И в результате пианино каждый раз ехало вместе с ними. Нору это удивляло, поскольку этот странный предмет казался ей совершенно бесполезным. Инструмент был старый, потрепанный и наверняка сломанный. Мама никогда на нем не играла и не пыталась научить дочь. Но постоянно просила:

— Ты уж его сохрани! Возможно, когда-нибудь на нем будет играть моя внучка.

Именно под крышкой полурассохшегося пианино Нора, уже после маминой смерти, обнаружила три письма и пожелтевший листок со стихами. Все было датировано сороковыми годами и подписано: «Павел». Видимо, мамин роман и впрямь оказался совсем коротким… Элеонора оценила выдумку матери — старое пианино, несомненно, было хорошим тайником, отцу никогда не пришло бы в голову лезть под крышку.

Мамины слова про внучку оказались пророческими. Маленькая Таня прямо влюбилась в это видавшее виды пианино. Она вообще уродилась в бабушку: и внешне, и по характеру. Такая же непрактичная мечтательница.

Нора в юности тоже часто мечтала, это было единственным спасением в ее жизни. Но ей никак не удавалось погрузиться в свой мир целиком, как это делала ее мать. Элеонора всегда помнила, что нужно приготовить обед, постирать и погладить белье, подмести полы, потом сделать все уроки. И только после этого можно будет, устроившись под каштаном на заднем дворе, мечтать о будущей счастливой жизни. В отличие от мамы, ей не нужны были для этого книги. Да и грезила она совсем о другом — не о дворцах и принцах, а о постоянной квартире, из которой не надо будет уезжать и где она сможет разместить массу красивых вещей — кружевных салфеток, вазочек, статуэток (ей всегда хотелось собирать фигурки кошек). И кровать у нее будет своя, с подушками горкой — от самой большой к самой маленькой, — и комод со многими ящиками, и ковер с оленями на стене… О любви она тоже мечтала, но избранника своего представляла исключительно в комплекте с подушками и вазочками. Чтобы, значит, тут комод, там стол под белоснежной скатертью, а посередине — ее, Норы, муж. Сильный и добрый. И спокойный, совсем не такой, как отец.

За Норой ухаживали многие, девушке было из кого выбирать. И она остановилась на Коле Матюшине, скромном, сильном и добром парне, работавшем водителем троллейбуса. В то время Нора уже жила в Москве, ну не совсем в Москве, в Подмосковье, куда под конец карьеры перевели ее отца и поселили с семьей в бараке. Элеонора окончила в Москве школу, поступила в торговый техникум и с гордостью стала считать себя столичной жительницей.

Коля жил с матерью, которая еще заочно невзлюбила Нору и называла ее не иначе как «лимитчица». Это могло стать серьезной проблемой, но руководство троллейбусного парка вошло в положение ценного работника, ударника социалистического труда и выхлопотало молодоженам двухкомнатную квартиру в новом доме.

Это было настоящим счастьем! Нора обставила новую квартиру именно так, как грезилось, — с салфетками и фигурками кошек, комодом и круглым столом под скатертью. Вот подушек только горой на постель не наложила, потому что в Москве выяснилось, что подушки давно вышли из моды. А так — все мечты сбылись. Даже наяву все оказалось еще лучше.

Вскоре родилась дочь Танечка, Николай в ней души не чаял. Семейная идиллия, да и только! Случались, конечно, и ссоры, в основном из-за свекрови, которая ни невестку, ни внучку знать не хотела, продолжала издалека отравлять им жизнь. Но ссоры все выходили какими-то ненастоящими, потому что Николай участия в них почти не принимал. Шумела и кричала одна только Нора, а он или спокойно отвечал: «Да, ты права, только не надо так нервничать!», либо, если уж жена полностью выходила из себя, отправлялся погулять, чтобы дать супруге остыть.

До самой смерти Николая Элеонора, теперь уже Виссарионовна, думала, что не любит мужа.

Только когда Николая не стало, женщина вдруг осознала, что потеряла самого дорогого на свете человека. Настолько спокойного и терпимого ко всем ее заскокам и прихотям, что другого такого ей найти уже никогда не удастся.

Она искала, не сдавалась. Но все попадалось не совсем то… Или совсем не то. А годы летели. Раньше Нора столько всего успевала за день — и в школу сходить, и уроки выучить, и кучу домашних дел переделать. И еще на отдых время оставалось. А сейчас только встала утром, только позавтракала, чаю попила, посуду помыла, телевизор посмотрела, глядишь — уже и спать пора.

Чем дальше — тем становилось грустнее. Непонятно, что впереди. Вернее, понятно, что ничего хорошего. Старость, немощность, болезни… Даже на появление внуков и то надежды все меньше и меньше. Похоже, Танюха так и останется в девках. Отношения с дочкой у Элеоноры не то чтобы не сложились, но, как бы это сказать, не были особенно близкими. Танька, она такая — вся в себе, скрытная, в чем-то даже не от мира сего. На бабку свою, Элеонорину маму, похожа, такая же не приспособленная к жизни.

И надо ж было так случиться, что, когда Элеонора Виссарионовна уже почти примирилась со своим безрадостным будущим, на нее один за другим посыпались настоящие подарки судьбы. Сначала дача, о которой она так мечтала всю жизнь. А потом вдруг любовь. Большая, настоящая, взаимная. Такая, что иной раз проснешься ночью, лежишь и удивляешься — и за что это мне вдруг такое счастье?

Избранник Норы был просто-таки идеален по всем статьям — еще не старый, свободный, обеспеченный. Давно пора было бы съехаться и жить вместе, но ее останавливали мысли о дочери. Таня такая непрактичная, как оставишь ее одну? Пропадет ведь, глупостей наделает… Жалея дочь, Элеонора никак не решалась даже сказать ей о переменах в своей судьбе. Нехорошо как-то — молодая девчонка все одна да одна, а мамаша вдруг замуж собралась.

Отправляя дочь в Барселону, Элеонора очень надеялась, что Таня познакомится с кем-то на курорте. А там, даст бог, все закончится если не свадьбой, то хотя бы долгими отношениями. Ведь не старой же девой оставаться…

Но Таня позвонила из Испании перед вылетом и ничем не порадовала. С горя Элеонора Виссарионовна отправилась на дачу, где последние пару лет стремилась проводить как можно больше времени. Телефона на даче не было, а мобильным она так и не обзавелась — все эти новомодные штучки казались ей слишком сложными, максимум, что сумела освоить Нора, так это пульт от телевизора. Но способ позвонить домой всегда находился — есть же соседи. И, поговорив несколько раз с дочерью, Элеонора Виссарионовна заволновалась. Нет, в разговорах не прозвучало ничего особенного, но Таня казалась матери то слишком грустной непонятно почему, то чрезмерно веселой, опять же без всякого повода. Элеонору начали терзать нехорошие подозрения, не случилось ли чего неладного с девочкой… А когда однажды вечером, различив на заднем плане мужской голос, решила, что надо разобраться в происходящем. С трудом дождалась утра и рванула в Москву.

Разумеется, дочкин выбор оправдал худшие опасения. Эх, Танька, Танька, совсем еще дитя, совершенно в мужчинах не разбирается… Нашла себе смазливого хлыща, без работы, без прописки. Ни кола, ни двора, а туда же, весь расфуфыренный, шмотки на нем дорогие, модные. Такое сочетание Элеоноре очень не нравилось. Сначала хотела сразу выгнать этого донжуана из своего дома, но потом решила повременить. Жалко девку, в кои-то веки у нее кто-то появился. И мало ли, вдруг первое впечатление будет обманчивым? Может, он и впрямь окажется хорошим парнем — ну чем черт не шутит, пока бог спит? Пусть, пока у Танюхи отпуск, поживут на даче, на глазах будут. А там увидим.

Вечером после приезда, когда молодежь улеглась спать в разных комнатах, Нора тоже задремала. В полусне ей привиделись покойные родители, которые отчаянно спорили из-за нее.

«— Танечка уже взрослая, умная девочка, не нужно ей мешать. Нужно помочь, — увещевала мать.

— Ага, и для этого освободить ей квартиру. Пусть живет там со своим бездомным голодранцем! — горячился отец.

— Виссарион, почему ты так? — отваживалась возражать мама. При жизни она этого никогда не делала. — Не все в жизни просто. Люди разные, и ситуации разные.

— Ситуации всегда одинаковые, — переходил отец на крик, — мужик должен работать и исполнять свой долг перед семьей, а не приходить в хрущевку к двум бедным женщинам.

— Милый, ну пока еще рано делать выводы, — улыбалась мама. Она, похоже, теперь совсем не боялась отца. — Не нужно так нервничать. Разве кто-то уже посягает на Норочкину и Танечкину квартиру? Мы же не знаем, как все сложится. Жизнь сложна и непредсказуема. Неужели ты не разглядел этого даже отсюда?

— Жизнь проста, — упрямился отец. — И нечего Норе уезжать из собственной квартиры!»

Спор этот выглядел так явственно, что Элеонора даже испугалась. Подскочила на старенькой тахте, осмотрелась вокруг. Все спокойно, тихо. Она встала, на цыпочках прошлась по дому. Танька спит у себя, ее красавчик дрыхнет в большой комнате. Удостоверившись, что все в порядке, Элеонора тихонько оделась и, никем не замеченная, выскользнула из дома.

Глава 14

Лед тронулся

Май — июнь 2007 года

С тех пор как Олег поселился у Светланы, прошло около месяца. Когда вдруг у него началась… ну, не то чтобы депрессия, но нечто, близкое к хандре. Притом совершенно безосновательно. Вроде бы весна, конец мая, кругом все цветет, солнце светит, тепло, целое лето впереди — а настроение изо дня в день подавленное, точно дождливой осенью.

Вдруг он осознал, что ему совершенно не нравится эта самая Николина гора, которая многим людям представляется символом статуса и вершиной всех чаяний. Но для Олега она была лишь неприятным подтверждением тому, что время течет неумолимо, все в этой жизни меняется, и, как правило, почему-то в худшую сторону.

Эти места помнились еще с детства. В застойные времена свободное перемещение иностранцев по Подмосковью не приветствовалось, и пляж на Николиной горе был официально выделен как разрешенная и официально рекомендованная зона отдыха. Летом, особенно по выходным, сюда съезжались зарубежные гости с женами и детьми, а советские граждане, которых на «дипломатический» пляж не пускала милиция, приходили издали поглазеть на палатки невиданных расцветок, надувные матрасы, модные купальники и, конечно, импортные автомобили. Впрочем, кое-кто и из наших соотечественников ухитрялся проникать в «святая святых» тем или иным способом. Например, Георгий Борисович, Денискин папа, иногда приезжал сюда со своими иностранными коллегами и прихватывал с собой сына и его друга. Тогда Олегу и эти поездки, и эти места казались чем-то потрясающим, почти сказкой. А теперь пляж представлял собой грустное зрелище. Песчаная полоска сузилась, река обмелела и покрылась илом. Или Олегу так только казалось? Зато поселок разросся особняками новых хозяев жизни, в большинстве своем примитивными и безвкусными архитектурными поделками…

Гуляя по берегу с Олеськой, вместе со Светланой или Дашей, он часто останавливался, смотрел на заросли ивняка и невольно спрашивал себя: а было ли все это — яркие палатки и зонтики, красивые купальники, иностранная речь, беззаботный смех и визг? Была ли его молодость? Его надежды, планы на жизнь?

Ведь он многого добился, многое имеет… Отчего же на сердце так тяжело? Может, это и есть тот самый пресловутый кризис среднего возраста?

Ему по-прежнему не нравился и дом, в котором он жил. Слишком большой, слишком неуютный. Все вокруг какое-то обезличенное, как в гостинице. И равнодушное.

Однажды он спросил у Светланы, какие из вещей в доме она любит больше всего. Олег ожидал, что ее глаза потеплеют и она начнет с нежностью рассказывать «вон про тот столик в углу, который дорог ей как память, потому что…». Но его собеседница лишь пожала плечами:

— Любимая? Не знаю. Мне все тут нравится…

Ну что было с этим делать?!

Он и умом понимал, и душой чувствовал — эта женщина совсем не такая безразличная ледяная фигура, которой хочет казаться. Но как растопить этот лед, как явить миру истинную Светлану, он не знал. И от этого злился.

Строительство бассейна, которое поначалу увлекло как новое и оттого интересное дело, теперь уже не радовало. Возможно, потому, что самая привлекательная часть работы — стартовая — была давно закончена. Чашу выкопали и залили бетоном, трубы провели, систему подачи, слива и очистки воды почти соорудили. Оставалась отделка, плиточные работы, и это Олегу было уже скучно. Конечно, он все так же старался, чтобы все было сделано как следует, контролировал строителей, утрясал проблемы, которые всегда то и дело возникают в любом трудовом процессе, но делал это уже без особого энтузиазма. А кое-что и вовсе пустил на самотек. Например, выяснилось, что тот узор, о котором так мечтала Светлана, для такого бассейна совершенно не годился, ребята в один голос твердили, что он будет плохо смотреться под водой. И Олег, не посоветовавшись с заказчицей, решил его изменить.

Даже к Олеське у него появились претензии. Не в том смысле, что Олег стал хуже относиться к девочке или она начала его раздражать — нет, ничего подобного не было. Но у Лисенка завелась в ее эстетической гимназии новая подружка, которая, на взгляд Олега (и гувернантка Даша с ним в этом соглашалась), плохо влияла на девочку. Леся набралась дурацких словечек и начала интересоваться всякой ерундой, почерпнутой, очевидно, из каких-то любовных сериалов.

Однажды они с девочкой ужинали вдвоем — Наталья куда-то отлучилась, а Светлане в тот день нездоровилось и она рано легла. Леська болтала о том о сем и вдруг выдала без всякого перехода:

— Папа, а у тебя с мамой серьезные отношения? Или только флирт?

Олег чуть не подавился бараньим рагу (по настоянию Светланы, Наташа теперь готовила для него отдельно).

— Ты что это такое говоришь, Леська? Девочка ничуть не смутилась:

— Я подумала, что, если у вас серьезные отношения, ты бы мог жениться на маме. И тогда я буду звать тебя папой при всех.

— Лисенок, перестань говорить глупости! Никаких отношений у нас с твоей мамой нет. Ни серьезных, ни несерьезных. Я просто работаю на нее. Строю бассейн.

Олеся хитро прищурилась из-за стакана с соком:

— А зачем же ты тогда ее клеишь?

— Господи, с чего ты взяла?!

— Когда мы вчера были в лесу, ты помог ей встать с бревна. А когда переходили ручей, взял ее за руку.

— Милая, но это же просто элементарная вежливость. Я мужчина, а мужчина должен помогать женщинам. Особенно там, где им трудно. Если помнишь, я и тебя через ручей перевел. Что ж получается — я и тебя клею?

— Это не считается. Я маленькая.

— Ну, раз не считается, то давай прекратим этот глупый разговор, — проговорил Олег и вернулся к своей баранине. Но Леська не дала ему доесть.

— Значит, ты не хочешь жениться на маме? — вздохнула девочка. — Жалко, она так по тебе сохнет…

Олег не выдержал:

— Олеся, ну где ты вообще набралась этих выражений? Что это за «клеит», «сохнет»? Хорошие девочки не должны так говорить!

— Почему?

— Потому что это неправильно, это не настоящий язык, а исковерканный. Надо говорить не «клеить», а… ухаживать, что ли. И не «сохнет», а… Да вообще не надо этого говорить!

— За что ты меня ругаешь? — Олеся подняла на него глаза, вмиг набухшие слезами.

— Я не ругаю тебя, что ты! — испугался он.

— Нет, ругаешь! Ты кричишь. А ты никогда раньше не кричал на меня!..

— Ну прости, прости, — Олег вскочил и бросился обнимать девочку. — Я совсем не хотел тебя обидеть…

— Ты что же — достроишь нам бассейн и свалишь? — всхлипывала Леська.

«Нет, это просто немыслимо, как она стала выражаться! Это называется — ребенок ходит в элитный детский сад, или как там, бишь, их… Надо поговорить с Дашей, а лучше со Светланой, пусть сделают что-нибудь».

Однако Олеся ждала ответа, и он решил быть честным.

— Да, как только я закончу работу, уеду отсюда. Но мы с тобой все равно можем встречаться. И ходить куда-нибудь. В кино, в цирк, в театр, куда там еще, в твой любимый зоопарк. Если ты захочешь.

— Нет, не хочу, — она вдруг снова расплакалась.

— Почему?

— Что это за папа, с которым встречаются? Папа должен быть со мной каждый день…

Ну вот, снова-здорово!

— Лисенок, ну не плачь! Я обязательно что-нибудь придумаю!

— Правда? — Она с надеждой посмотрела на него.

— Ну, конечно! Разве я когда-нибудь тебя обманывал?

— Тогда пошли рисовать!

Таким образом, помириться с Олесей удалось более или менее быстро, а вот с тем, что она сказала, — не очень.

«Да это полный бред! — убеждал себя Олег. — Светлана в меня влюблена? Нет, конечно, не может быть ничего подобного… Нельзя воспринимать всерьез слова пятилетнего ребенка…»

И в то же время он чувствовал, что Леся, быть может, не так уж далека от истины. Пусть Светлана никогда ни на что не намекала, не кокетничала с ним. Но ведь есть еще и взгляды, жесты, интонации и другие, еще более тонкие и менее поддающиеся описанию признаки, которые воспринимаются даже не органами чувств, а где-то совсем на уровне ощущений. Олег не просто догадывался, он чувствовал, что Светлана симпатизирует ему.

В ту ночь Олег долго не мог уснуть, все ворочался и думал о Светлане. А когда его все-таки сморил сон, приснилась Барселона. Море, старинные улицы, дома, соборы, аэропорт… И юная девушка с пакетом, на котором были изображены гуси святой Евлалии.

После разговора с Олесей он стал внимательнее присматриваться к Светлане, и чем больше присматривался, тем больше ему казалось, что девочка-то, пожалуй, права. Конечно, его работодательница по-прежнему была грустна и задумчива, а с ним держалась холодно и немного надменно. Но в то же время от нее, как бы это сказать, исходили какие-то особые флюиды. Все чаще Олег замечал, что на нем останавливается взгляд Светланы, что в те моменты, когда он был чем-то занят, например, работал или общался с Олесей, а Света находилась рядом, то она почти все время, не отрываясь, смотрела на него.

Теперь она почти все свободное время проводила с ним. Ну, не с ним, конечно, это было бы слишком громко сказано, но с дочкой. А так как Леська, если не вовлекала Олега в свои занятия, то все время крутилась около него, то это выходило почти одно и то же.

И еще тренер. Светлана очень переменилась в отношении к нему. Теперь она больше не целовала его в щеку при встрече или прощании и даже, кажется, почти не разговаривала с ним. Тот бесился, и это было очень заметно. Было такое впечатление, что Светлане просто лень его выгнать.

Никогда прежде Олег Игнатенко не боролся за женщину. И до сих пор ему казалось, что все в любовной жизни людей просто и понятно. Как было у него с Олей. Повстречались, полюбили, поженились, прожили долго и счастливо и умерли в один день. А то, что случаются разводы, — так это неудача, досадная ошибка, исключение из правил.

В один из выходных они остались без Леськи. Девочку пригласили надень рождения к подружке Насте, кажется, жившей здесь же, недалеко, на Рублевке. Светлана с утра отвезла дочь, но на праздник не осталась, узнала, во сколько забирать Олесю, и вернулась домой.

Погода выдалась чудесная — тепло, солнечно, радостно. Сидеть под крышей в такой день казалось преступлением. Даже Светлана, последнее время все чаще запиравшаяся в своей комнате, вышла на улицу и уселась в раскладное кресло в тени на веранде. Олег некоторое время наблюдал за ней, потом решился и подошел:

— Светлана, пойдемте прогуляемся к реке.

Она открыла глаза и с удивлением взглянула на него.

— Олеся уехала, вы разве не знаете?

— Знаю. Но я предлагаю погулять вдвоем. Без нее.

Видимо, он сказал что-то не то, поскольку по лицу женщины пробежала тень, она вздохнула и покачала головой:

— Спасибо за предложение. Но я бы предпочла сегодня никуда не ходить.

На Олега точно вылили ведро холодной воды. Ну, конечно, разве же могло быть иначе? Он извинился, что побеспокоил ее, развернулся и пошел прочь. Отправился на берег Москвы-реки, мечтая посидеть там в одиночестве, но даже это не удалось — началось лето, и в выходные их любимые места отдыха быстро заполнялись народом. Олег с трудом отыскал уединенный уголок и присел на бревно, кусая травинку и мысленно ругая себя на чем свет стоит.

Как можно быть таким лопухом! Мало ли что может сболтнуть пятилетняя девочка! А он, взрослый дурак, и уши развесил… Поверил, что Светлана заинтересована в нем, что испытывает какие-то чувства к нему, простому работяге, не отличающемуся ни привлекательной внешностью, ни положением (она же до сих пор ничего не знает!).

Конечно, Олегу и в голову не могло прийти, что женщина на веранде сейчас страдает не меньше его. В тот день она чувствовала себя просто отвратительно. Температура повысилась, голова кружилась, руки и ноги ломило так, что трудно было ходить. Но Светлана так привыкла скрывать ото всех свой недуг, что не подавала никакого вида. Почему она так делала, она и сама не знала. Скорее всего, из-за Леськи. Бедной девочке и так предстоит очень скоро пережить тяжелое потрясение… И совершенно не нужно травмировать ее видом маминых страданий.

Света везла дочку на день рождения и благодарила бога за то, что Олесина подружка живет недалеко. Водить машину становилось все труднее, скоро, видимо, придется вообще от этого отказаться. И что тогда? Не ездить больше в офис, оставаться дома, слечь в постель и отравить всем вокруг существование? Нет, этого нельзя допустить…

Конечно, она не осталась на праздник. Вернулась домой и так хорошо, так удобно устроилась в кресле на веранде… Боли в ногах отпустили, температура начала спадать, голова кружилась уже меньше. Света, усмехнувшись, подумала, что для счастья ей не хватает только одного: чтобы с ней был Олег. Чтобы сидел рядом, держал бы за руку и говорил что-нибудь такое… А можно даже, чтобы вообще ничего не говорил. Просто чтобы был с ней. И он действительно подошел, но так неожиданно, что она даже растерялась. Когда он позвал ее погулять — вдвоем, без Олеськи, — она чуть не вскрикнула от радости. Но сил на прогулку не было. Света хотела предложить ему вместо этого просто посидеть на веранде или в доме, поговорить. Они еще не разговаривали — как следует, по душам — ни разу с тех пор, как встретились, как он поселился в ее доме, как она поняла, что полюбила его… Но Олег то ли не понял ее, то ли обиделся на что-то. И ушел.

Больше всего на свете ей хотелось побежать за ним. Обнять, прижаться всем телом… Ну, или хотя бы крикнуть вслед. Вернуть. Но ничего этого она не сделала. Видимо, не было сил. А может, помешала гордость. Хорошие девочки никогда не бегают за мальчиками, всегда утверждали и мама, и бабушка…

Все воскресенье она отлеживалась, и к понедельнику все-таки набралась сил и отправилась на работу. Но вернулась раньше обычного, даже Олеськи с Дашей еще не было дома.

Взглянув на Светлану, Олег сразу понял: что-то случилось. Она словно стала меньше ростом. И лицо… Такого выражения безнадежности и усталости он ни разу не видел даже у своей бывшей жены. А уж Оля была мастер.

Света прошла в дом, и Олег, взглянув на нее, решил, что, как только закончит работу, поднимется к ней и выяснит, что случилось. Но потом засомневался: а удобно ли? Не сочтет ли его хозяйка подобные расспросы бестактностью?

Вскоре рабочие разошлись. Проводив их, Олег вспомнил, что не проверил, хорошо ли положили плитку вокруг второй трубы. Спустился вниз, осмотрел дно бассейна и тут почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он поднял голову. Светлана, так и не переодевшаяся в домашнее, в офисном льняном костюме, стояла на краю котлована и смотрела на него.

— Вы что-то хотели, Светлана?

— Хочу посмотреть, как вы кладете плитку.

«Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу», — пошутил Олег. Мысленно, разумеется. Вслух он сказал совершенно другое:

— Светлана Павловна, я не кладу плитку. Я прораб, а не плиточник.

— Вот как… — ответила она с непонятной интонацией и потом долго-долго молчала, разглядывая дно бассейна.

Неожиданно он испугался. Неужели она сейчас скажет, что передумала? У богатых, как говориться, свои причуды. Скажет, чтоб зарыл бассейн и убирался. Олег даже не успел понять, почему так этого не хочет. Жаль сил, потраченных напрасно? Трудно расстаться с Олесей? Или рухнут надежды на отношения с этой странной женщиной?

Но вдруг за одно мгновение что-то в ней поменялось, Она даже улыбнулась. Такой улыбки Олег у нее еще не видел. На этот раз она была без оттенков строгости. Смущенной, можно даже сказать, виноватой. Это его обескуражило.

— Олег, давайте наконец перейдем на «ты»? Все-таки живем под одной крышей…

«Самое своевременное предложение через полтора-то месяца», — подумал он. Вернее, хотел было подумать. Но не получилось.

Стена между ними рухнула. В один миг. Прежней Светланы — деловой, холодной и непреступной Снежной королевы — больше не было. А может, ее и не существовало вовсе?

Светлана все стояла на краю чаши и, не отрываясь, смотрела на него. Просительно, даже моляще. И у него не осталось сомнений — она видит в нем мужчину. Не подчиненного, не наемного работника, не игрушку для развлечения. Мужчину, и притом мужчину любимого. И все стало просто и ясно. Непонятно, как его могли мучить сомнения.

— Спускайся сюда. — Олег протянул руку. На этот раз он не отругал себя за то, что делает что-то не так. Или несвоевременно. Или не тактично. Он знал, Светлана пойдет за ним. Сделает все, что он скажет. И она пошла. Вернее, спрыгнула вниз, прямо ему в руки. Олег удивился — какая она легкая. Она всегда казалась высокой и крепкой, а потому тяжелой. Он совсем не смутился. Будто задумал все это заранее и тщательно отрепетировал. А вот Светлана, похоже, смутилась. Неловко сжала его плечо. Отвела глаза. Даже слегка задрожала. Олег бережно опустил ее на бетон.

Только тут она заметила, что узор из плиток совсем не тот, какой она хотела. И две тоненькие, идеальной формы брови поднялись. Не рассерженно, удивленно.

— Но это не…

— Знаю, прости за самоволие. Я бы посоветовался, но решение пришлось принимать быстро… — Теперь он все-таки смутился и нес какую-то ерунду, дабы избежать ее гнева. На самом деле он специально заказал эту плитку, поскольку выбранная ею была не к месту. И сейчас пожалел об этом. «И чего ты добился, дурак? Хотел показать, что твое мнение в этом доме что-то значит? Что ты мужчина и поэтому будешь принимать решения? Или просто хотел вытянуть из нее эмоцию, которыми она, как тебе казалось, не богата?»

Светлана вопреки его ожиданиям не рассердилась и не расстроилась.

— Так тоже… мило. Да, мило. И желтый цвет. И это сочетание.

— Ты сейчас очень красивая, — сказал он совершенно искренне. Он поцеловал ее. Прямо там, в пустом бассейне, на бетоне, среди стопок недоуложенной плитки. Она отвечала неуверенно, робко, немного нервно. Но одно казалось несомненным — ей нравилось.

Светлана отстранилась первая. Осторожно отвела его руки, поправила юбку.

— Что-то не так? — забеспокоился он.

Она взглянула на него и вдруг снова бросилась ему на шею.

— Не обращай внимания… Все так… — бормотала Света, покрывая поцелуями его лицо, шею, руки, рабочую футболку. — Живем один раз… И то недолго. Так недолго…

— Ты с ума сошла! — смеясь, сопротивлялся он. — Что ты делаешь? Я ж грязный весь!..

— Мне наплевать…

Они целовались еще и еще, с каждым разом все горячее и дольше.

— Пойдем ко мне! Прямо сейчас!

— Ладно, только, чур, через ванную. А то я и тебя всю уже перемазал…

Войдя в дом, оба уже не замечали ничего вокруг. Не слышали ни телефонных звонков, ни вопросов Наташи об ужине, не видели ее понимающего лица, довольного взгляда Олеси.

И Валентина, наблюдавшего за ними с площадки второго этажа, они тоже не видели.

Глава 15

1970-е — 2000-8 годы

Жиголо из Ферязкино

Когда Светлана Терехова изъявила желание, чтобы Валентин стал ее персональным тренером, он сначала обрадовался. Это было как нельзя кстати, потому что как раз в то время у него на личном фронте случилось, как выражался коллега Ренат, длительное затишье и переизбыток боеприпасов. А Светлана казалась самой что ни на есть подходящей клиенткой.

Но чуть позже, ознакомившись с ее медицинской картой, Валентин пришел в ужас. Она что, свихнулась? С таким диагнозом надо дома в постели лежать. Или, на худой конец, записаться в группу для гипертоников. Какие там у них нагрузки — два прихлопа, три притопа. А эта хочет скакать два раза в неделю по полтора часа. Да она откинет коньки на первом же занятии! А ему отвечай потом…

Однако всего этого сказать он не мог. По крайней мере, в такой грубой форме.

— Знаете, ваша ситуация вызывает у меня опасения, — начал он издалека. — Наш врач должен был порекомендовать вам совсем другую степень нагрузки.

Она сидела напротив и спокойно улыбалась.

— А он и порекомендовал. Но я решила, что со здоровыми людьми мне будет как-то приятнее. Я, видите ли, стремлюсь забыть про свою болезнь и не люблю, когда что-то о ней напоминает. Фитнесом занимаюсь уже давно и нагрузку дозировать умею. И потом, мне сказали, что вы лучший тренер.

Он действительно был лучшим. Молодой, подтянутый, накачанный и почти красивый. Деньжата водятся, чувство юмора присутствует, ухаживать во всех смыслах этого слова умеет. Женщины были от него без ума.

У него даже высшее образование имелось. Правда, не институт физической культуры, куда оказалось не так-то легко поступить юноше с периферии, и даже не педагогический университет, а областной, имени Крупской. Зато корочка есть, и не просто так, какая-то левая, а по специальности.

То, что в дипломе преобладали тройки (четверок было намного меньше, а уж пятерок вообще только две), Валентина тоже не смущало. Он был уверен, что с мозгами у него все в полном порядке. Просто он не любил напрягаться. Зачем пять лет корпеть над учебниками, штудируя какую-нибудь историю педагогики, если это все равно никогда в жизни не пригодится?

Рано узнав жизнь, и не с лучшей ее стороны, Валентин давно сделал для себя вывод: если у человека есть голова на плечах, он по-любому не пропадет. Много есть в жизни способов…

И он не пропал. После вуза окончил массажные курсы, завел нужные знакомства и сумел неплохо устроиться. Большинство его однокашников, точнее однокашниц, поскольку вместе с ним учились все больше девчонки, теперь преподавали физкультуру в школах или пахали тренерами в спортивных секциях. А он сделался одним из ведущих фитнес-инструкторов в престижном, или, как сейчас принято говорить, элитном клубе «Магнолия». Жаль, мама до этого не дожила, а то порадовалась бы за единственного сыночка.

Валентин родился в маленькой деревеньке Тверской области со смешным названием Ферязкино. И фамилия у него была смешная — Барчуков, в школе вечно Барсуком дразнили. Фамилия досталась от отца, которого он почти не помнил — тот по пьяному делу уснул в сугробе, когда маленькому Вале едва исполнилось три года.

Мать второй раз замуж так и не вышла. Хотя и сватались — женщина она была видная, здоровая и работящая. После смерти мужа всю свою любовь Мария перенесла на сына. Круглый год по восемнадцать часов в сутки гнула спину в совхозе и дома, только чтобы Валюшка ни в чем не знал нужды. И сын принимал это как должное. Он любил и жалел мать, но ему и в голову никогда не приходило, что может быть по-другому, что он мог бы отказать себе в чем-то или помочь. Он жил в свое удовольствие. Летом купался и гонял в футбол с приятелями, а зимой катался с ледяных гор или целыми днями смотрел телевизор.

Именно благодаря телевизору он узнал, что существует иной мир, так непохожий на убогое существование в родной деревне. Большие города с высотными домами, автомобилями, ресторанами и шикарно одетыми людьми так и манили к себе ярким огнями. Валька понял: нужно любой ценой вырваться из ферязкинского захолустья и переехать хотя бы в Тверь. А еще лучше — в Ленинград или даже в Москву.

В те времена, именуемые в народе застойными, у провинциалов имелось только два пути в столицу — или на работу, или на учебу. Первый способ выглядел доступнее и, с какой-то стороны, даже выгоднее, поскольку заводы и другие организации, где недоставало народа, предоставляли нуждающимся жилье. Но тут имелся серьезный минус — надо было работать. А этого Валька никогда не любил. Потому и выбрал второй путь. Валя отслужил армию и подался в Москву.

Поступить в институт оказалось сравнительно несложно, а вот приспособиться к столичной жизни — намного труднее. Город всем своим существом точно давал понять: ты тут чужой. Что ни делай, у тебя все равно на лбу написано: «Коренной ферязкинец».

Однако Валька не сдавался и все силы тратил не на учебу, а на то, чтобы адаптироваться в столице. Он старался говорить, как москвичи, одеваться, как москвичи, интересоваться тем же, чем интересовались они. Из кожи вон лез, чтобы войти в их компании, и это часто удавалось, поскольку у него имелся крупный козырь — красивая внешность. Это свое качество он эксплуатировал по полной, пытался заводить романы с москвичками и мечтал жениться на одной из них и заполучить вожделенную прописку. Первое время с романами ничего не получалось. Те девушки, что были поинтереснее, бежали от Валентина еще до того, как узнавали, что он из деревни. Зато на нем гроздьями висли такие же, как он, провинциалочки. Для них он был столь неотразим, что эти неумело размалеванные и смешно одетые девчушки готовы были на время (а некоторые даже и навсегда) оставить мечту о столичном принце. Валька не гнал их от себя. Зачем? Во-первых, опыт в любовных делах тоже надо с кем-то приобретать.

А во-вторых, чем больше вокруг тебя ажиотаж, тем скорее это привлечет внимание тех девчонок, которые ему действительно нужны.

Бедная мама в деревне недосыпала и недоедала, чтобы регулярно высылать любимому сыночку денежные переводы и посылки с гостинцами, но ему все было мало — ведь деньги шли в основном на модную одежду, покупаемую у спекулянтов, и на ухаживания за девушками.

Через некоторое время внимание появилось. Даже московские девушки начали в него влюбляться, охотно встречались и ложились с ним в постель (опыт таки накопился!). Но замуж они почему-то все равно предпочитали выходить за своих, с квартирой и пропиской.

Тогда Валентин изменил тактику и переключил свое внимание на другой тип невест. Не тех ярких, раскованных и сексуальных, которые всегда ему нравились, а страшненьких застенчивых тихонь, для которых интерес такого красавчика показался бы настоящим подарком судьбы. И здесь уже дело пошло гораздо успешнее. Сразу после института он женился на костлявой, длинноносой и очкастой Жене Прониной с химического факультета и прописался в ее трехкомнатной квартире в Сокольниках. Мужественно вытерпел пару лет семейной жизни, притворяясь любящим мужем, но изменяя при этом направо и налево. А потом, когда игра в семью окончательно опротивела, специально сделал так, чтобы жена застала его с очередной пассией. И моментально пресек сцену ревности, заявив: «Хорошо, давай разведемся, я согласен».

После развода квартиру разменяли, и ему досталась небольшая однушка в Перове. Пусть не хоромы, и не в Центре — зато собственное жилье в Москве. Валентин был счастлив и весьма доволен собой. Операция по покорению столицы завершилась успешно.

Жениться он больше не собирался. Зачем ограничивать себе свободу, когда вокруг полно женщин, готовых на все и без штампа в паспорте? Оставалась только одна проблема — как бы это так устроиться, чтобы жить как можно лучше, а работать как можно меньше? Но и эту задачу он сумел решить. К тому времени в стране уже вовсю шла перестройка, зарождался капитализм. И Валентин пришел к выводу, что ему тоже пора вступить в товарно-денежные отношения. Ему есть что продать — свою привлекательную внешность и наработанное за годы долгого обучения искусство любовника. А на такой товар всегда найдется спрос. Многие зрелые женщины, уже вышедшие в тираж, готовы будут заплатить за него деньги, и немалые.

Дальнейшее было делом техники. Устроиться в соответствующее место и сосредоточить свое внимание на нужной категории дам. Эту категорию он определил для себя словами «обеспеченные одиночки под сорок, на которых можно смотреть без слез». Такие, понятно, обитают во всяких салонах красоты и фитнес-клубах. Выходит, интуитивно он выбрал себе правильную специальность.

Как только пошла такая мода, Валентин тут же поменял фамилию и стал Бариновым. Так было звучнее и эффектнее. И на визитках отлично смотрелось золотыми буквами: «Валентин Баринов, персональный тренер-инструктор».

Он сменил несколько мест работы, пока не нашел подходящее по всем статьям. «Магнолия» считалась элитным клубом, и сюда приходили именно те, кто был ему нужен. Денежные дамочки около сорока, деловые бизнесвуменши, у которых нет времени на личную жизнь, или жены богатеев, уставшие от невнимания мужей. Таким было абсолютно все равно, деревенский он или городской и сколько у него за душой денег. И он начал встречаться с ними, то по очереди, то с несколькими одновременно. Многие его клиентки были так заняты, что их легко удавалось совмещать по нескольку штук сразу.

Если бы кто-то назвал его альфонсом, Валентин очень бы удивился. Почему? Никакой он не альфонс. Просто у этих женщин много денег и они добровольно, притом без всяких там просьб с его стороны, помогают ему материально или покупают то, что он не может себе позволить. И ведь не просто так, а за удовольствие, которое он им дает. И никакого обмана или лицедейства. Все взрослые люди, знают, на что идут.

За три года работы он приоделся, сменил пару машин и уже подумывал о квартире получше. Дела его шли прекрасно, в том числе и благодаря тому, что он научился правильно поставить себя в общении с женщинами. Держался галантно, но не усердствовал, о неземной любви не врал, лишних слов не говорил, обещаний не давал. И, следуя советам из глянцевых журналов, старался быть неожиданным и непредсказуемым. Чтобы вчера ни с того ни с сего праздник с цветами и шампанским («Разве ты забыла? Сегодня ровно полгода, как мы познакомились!»), а назавтра пропасть без предупреждения, чтобы она заволновалась и сама бы позвонила узнать, не случилось ли чего.

С последней женщиной он расстался где-то за месяц перед Светланой. В смысле — за месяц до романа, а не до знакомства, поскольку в клубе он видел ее давно, но в расчет не принимал. Она выглядела одной из немногих, кто ходит в фитнес-клуб исключительно заниматься спортом, а не искать приключений. И то, что она сама захотела заниматься с ним, стало большой неожиданностью. Изучив данные, Валентин рекомендовал ей отказаться от групповых занятий, оставить только индивидуальные. Светлана согласилась.

Через две недели Валентин изменил мнение о своей подопечной. Светлана выглядела бодрой, всегда подтянутой и совсем не производила впечатления больной. А главное — получала искреннее наслаждение и от занятий, и от общения с ним.

— Валентин, вы молодец. Теперь я понимаю, почему вы считаетесь лучшим инструктором, — говорила она.

Ему было приятно, но он не считал нужным это показывать.

— Напротив, это вы творите чудеса.

— Ну что вы! Спорт для меня просто спасение от грустных мыслей.

Он отлично представлял, каковы эти ее мысли. Небось думает, как скоро начнет прогрессировать ее заболевание, и сколько она еще проживет на этом свете.

Светлана не слишком любила рассказывать о себе, но все-таки сообщила, что одинока и что есть маленькая дочка.

А потом она пропустила несколько занятий подряд. Он позвонил ей на мобильный и узнал, что она неважно себя чувствует. Поразмыслив, Валентин купил цветов и поехал к ней — вроде как поддержать больную, но заодно и посмотреть, как она живет. К моменту его визита ей стало лучше, она пригласила остаться на ночь. Через некоторое время он приехал еще раз, и еще… И как-то так само собой вышло, что он перебрался к ней жить.

— Кроме врачей, ты единственный человек, кто знает о моей болезни! — предупредила Света. — Не у себя на фирме, ни тем более дома я об этом не говорю.

— Но как же так? — поразился Валентин. Он видел ее медицинскую карту и понимал, что жить этой женщине осталось максимум год.

— Вот так. Чем позже все узнают, тем лучше.

«А ведь все складывается не так плохо для меня, — решил тогда он. — Дамочка она состоятельная, денежки на счету явно имеются. И если я как следует постараюсь скрасить ее последние дни, то меня наверняка не забудут упомянуть в завещании».

На этот раз он был особенно осторожен и осмотрителен. Никаких денег у нее не брал, жил на свою зарплату и на те средства, которые получал, сдав свою квартиру. К другим женщинам и близко не подходил, из дома уезжал редко, почти все время старался проводить со Светланой.

Притворяться было трудно, поскольку эта женщина ему совершенно не нравилась. Она была абсолютно не его типа: ни внешне (он предпочитал маленьких и темноволосых, а она высокая блондинка), ни по темпераменту — слишком сдержанная, слишком рассудительная и какая-то не по годам зрелая, чтобы не сказать — старая. Рядом с ней он чувствовал себя точно мальчишка-двоечник перед директором школы. И еще она сама себе не нравилась и тщательно это скрывала. Иметь роман с больной дамой, которая сама невысокого о себе мнения, — дело не из приятных. Но когда на другой чаше весов особняк на Николиной горе и счет в банке…

Он собрал в кулак всю свою выдержку и продолжал следовать намеченному плану. Очень старался хоть как-то подбодрить ее, помочь, позаботиться. Все-таки по-человечески ее жаль. Молодая, неглупая, не страшная, не стервозная. Жить бы еще лет сорок, да и радоваться, а вот поди ж ты, как повернулась судьба…

Наличие у Светы дочки его мало смущало, хотя отношения с Олесей у них не сложились сразу, и он никак не мог понять почему. Приехав впервые в их дом, Валентин даже приволок ей пакет со сладостями и куклу — дорогую, между прочим! — но и это не помогло, девчонка отчего-то невзлюбила его с первого взгляда. Вообще, с точки зрения Валентина, Светина дочь была капризным и избалованным ребенком, шуток не понимала, обижалась, но постоянно требовала к себе внимания. Вскоре это стало его раздражать, и он начал просто игнорировать девочку со всеми ее выходками и закидонами. Светлана, как ни странно, не упрекала его в этом. Но несколько раз заставила поклясться, что после ее смерти он позаботится о девочке.

«Так уж и быть, — думал Валентин. — Когда Света помрет и оставит мне наследство, я отправлю девчонку учиться за границу. Это, конечно, дорого, и денег очень жаль… Но зато решатся все проблемы».

Однако проблемы — штука коварная. Только уладишь одни, как тут же возникают новые. В данном случае ими стало появление в доме «джамшуда», как упорно именовал его Валентин, хотя в этом здоровяке не было и намека на азиатское происхождение.

Когда Валентин увидел его в аэропорту, то чуть не поперхнулся. Улетает баба отдыхать, причем не одна, с ребенком, а вернувшись, тащит с собой какого-то мужика. Бассейн ей, видишь ли, приспичило вырыть. В Москве, ясное дело, рабочих нет, нужно везти из Барселоны.

Впрочем, на любовника этот фрукт не слишком похож.

Несколько дней Валентин опасался, что получит отставку, но этого не произошло. И он расслабился. Но, как оказалось, напрасно.

Надо было видеть эту парочку! Как они набросились друг на друга с поцелуями, удивительно еще, что не трахнулись прямо в недостроенном бассейне.

Валентин терпеть подобное положение вещей не собирался.

Глава 16

Май 2007 года

Дачный сезон для олигарха

Отправляясь с Таней и ее мамой на дачу, Дэн подозревал, что ничего хорошего его там не ждет. Однако он даже не подозревал, как далеко распространяются границы этого самого «ничего хорошего». И если бы какой-нибудь близкий друг (не Олежка, с которым постоянно нужно было созваниваться и изображать перед ним, что дела идут прекрасно, а кто-нибудь другой) спросил участливо: «Что, все так плохо?», то Дэн ответил бы: «Нет. Все не так плохо. Все намного, в тысячу, в миллионы раз хуже!»

Те неполные две недели, которые он провел «на фазенде», показались настоящим кошмаром.

— Денис, нужно покрасить крышу.

— Подправь забор в районе туалета! (Потенциальная теща как-то очень быстро перешла с ним на «ты» — в одностороннем порядке, разумеется.)

— Завтра с утра наколи дров, по радио обещали похолодание.

— Хорошо бы выложить дорожку между грядками с морковью, а то там низинка, и все время приходится шлепать по грязи. Даже сапоги не спасают!

— Ой, а крыльцо-то у нас совсем прохудилось… Дени-и-и-ис!

И он, проклиная все на свете, трусил на зов. Брал молоток, доски, гвозди и пытался привести в порядок обветшалый домик-скворечник. Получалось не слишком хорошо. Если бы не далекие уроки труда в школе, где мальчикам привили хоть какие-то основы столярного дела, Дэн давно бы опозорился по полной программе. Элеонора, принимая работу, уже даже не возмущалась, только головой качала. Но напрасно он надеялся, что после двух-трех промахов от него отстанут. Не тут-то было. Только присел отдохнуть или собрался позвать Таню погулять, как снова раздается повелительный зов — мадам нашла для него новое занятие.

Сама она тоже не сидела сложа руки. Посевная страда была в самом разгаре, и потенциальная теща с утра до ночи торчала на грядках, что-то копала, сажала, поливала. Дэна, к его великому счастью, до сельскохозяйственных работ не допускали. Видимо, Элеонора Виссарионовна боялась (и не без оснований!) доверить ему столь важное и значимое для нее дело.

Танечка тоже трудилась целыми днями, пытаясь облегчить жизнь в полевых условиях. Мыла посуду в тазике, поливая ее водой из эмалированного чайника, стирала вручную белье, топила буржуйку, стряпала нехитрую еду на крошечной плитке, настолько медленной, что к приготовлению обеда нужно было приступать сразу после завтрака. Но все ее труды мало помогали. Даже высушенное на солнце постельное белье почему-то все равно оставалось сырым. В доме попеременно царили то жуткий холод, то страшная жара — если топилась печь, а от картошки или макарон с тушенкой, которые составляли здесь все меню, уже на второй день хотелось лезть на стену.

А уличный туалет! А душ, для которого сначала нужно натаскать ведрами воду в бак на крыше, потом включить нагреватель, несколько часов ждать, пока вода станет теплой, и только после этого мыться — очень экономно, потому что вода может в любой момент закончиться, а ее должно хватить на троих! До этого момента Денис даже не подозревал, что подобная система еще где-то существует. Ему казалось, что такие души давно уже должны были кануть в Лету, как архаизм — вместе с крестьянскими телегами, кремневыми ружьями и дубинами питекантропов.

Перед сном, лежа на неудобной короткой и жесткой тахте, Дэн слышал через тонкую фанерную стенку один и тот же разговор.

— Нашла себе голь перекатную, ничего сделать толком не может…

— Мама…

— Лучше бы с кем-нибудь из соседей познакомилась! Столько олигархов вокруг живет…

Денис с интересом прислушивался.

— Вот хотя бы у соседа нашего, у Георгия Борисовича, сын бизнесмен. Богатый — вон какие хоромы отгрохал. Вот бы ты начала с ним встречаться…

— Так где ж я его возьму, мама? Он тут и не бывает почти. А если и приезжает, так явно не для того, чтобы со мной знакомиться. Мы с тобой его даже не видели ни разу.

— Тоже мне проблема! Давай я с Георгием Борисовичем поговорю, придумаем что-нибудь!

— Нет-нет! — пугалась Таня. — Не вздумай! Не нужен мне его сын!

— А тебе вообще никто не нужен. Нашла себе не пойми кого. Без квартиры, без прописки. Руки из задницы растут, прости, господи…

И дальше разговор шел по второму кругу, а иногда и по третьему. Таня отбивалась все более вяло, а Дэну становилось смешно. Эх, интересная штука — жизнь. Познакомились за тридевять земель и оказались соседями… Ему до сих пор нравилось думать о том, что сказала бы Элеонора, узнай она, кто он на самом деле. Наверное, умерла бы на месте от счастья… А вот Тане, похоже, это было бы совершенно безразлично.

Здесь, на даче, они много времени проводили вместе.

Работали бок о бок, гуляли по вечерам, разговаривали. Денис с удивлением отмечал, что Танечка совсем не такое восторженное и наивное существо, как ему показалось сначала. Они говорили обо всем на свете: о жизни, о судьбе, о людях, о политике, об искусстве — и ее представления совсем не выглядели инфантильными, наоборот, девушка рассуждала зрело, а говорила остроумно и красиво. Разве что иногда излишне красиво и витиевато. Нередко в ее образах и аллегориях трудно было разобраться, и Дэн не всегда был уверен, что правильно понимает Таню, приходилось возвращаться к сказанному, разбираться, уточнять. Но это казалось мелочью. В целом ему все больше нравилось общаться с ней. Пожалуй, ни с кем из женщин не было так интересно, если не считать Беллу.

Никаких попыток к сближению Дэн больше не делал, и обоих это вполне устраивало. Танечка все еще продолжала сохнуть по своему «герою романа», хотя наотрез отказывалась что-либо рассказать о нем. Обо всем остальном она говорила более охотно, рассказывала о прошлом, о детстве и юности, о несчастной первой любви к сокурснику, который подло использовал ее чувства, и о том, как впервые открыла для себя музыку благодаря увиденному по телевизору фильму.

Денис в своих экскурсах в прошлое был гораздо более сдержан и осторожен. Очень тщательно продумывал каждое слово и вообще старался по возможности избегать щекотливых тем. Рассуждать о смысле бытия или делиться впечатлениями от телесериала «Мастер и Маргарита» и было куда безопаснее.

Словом, общение с Таней увлекало настолько, что Дэн даже ни разу за две недели не покинул дачи. Теоретически сделать это было несложно: придумал повод, поймал на шоссе попутку — и через полчаса, максимум час, ты в Москве. И можно вернуться к вечеру или на другой день. А можно и вообще не возвращаться… Но он отчего-то не уезжал. Сам не знал почему.

Однажды, когда Дэн, долбая себя молотком по пальцам, пытался соорудить из прогнивших обрезков досок подобие столика под яблоней, в кармане джинсов завибрировал мобильный. Звонила Лола, которая тут же принялась выговаривать ему за то, что он совсем пропал, заработался и забыл о ней. А это, между прочим, очень рискованно. Буквально вчера ее руки попросил известный музыкальный продюсер, так что, если Денис и дальше будет появляться так редко…

— Что же, я очень рад за тебя! — не дослушав, заявил он. — От всей души желаю тебе счастья. Совет да любовь, и все такое прочее.

— Ты обиделся, — обрадовалась Лола, как всегда то ли задавая вопрос, то ли констатируя факт. — Ревнуешь?

— Нисколько, — абсолютно честно заверил Дэн. — Мне действительно очень приятно, что у тебя все так удачно складывается. На свадьбу, надеюсь, пригласишь? А до этого, не волнуйся, я тебя беспокоить не буду. Понимаю, какой это важный момент, сколько хлопот предстоит. Тебе, конечно, будет не до меня.

Что именно вдруг потянуло его за язык, Денис и сам не знал. Раньше он вроде бы дорожил Лолой, его привлекала и ее стильность, и ее жизненная энергия, и ее безудержная сексуальность. Последнее — особенно сильно. Но здесь, на даче, в этой абсурдной до идиотизма обстановке, все воспринималось как-то по-другому. И Дэн не сомневался — когда он вернется к «нормальной жизни», то при желании найдет себе хоть десяток таких Лол. Осталось только вернуться.

— С кем это ты разговариваешь? — вывел его из задумчивости голос Элеоноры Виссарионовны. Похоже, этой даме даже в голову не могло прийти, что ее вопрос бестактен.

— Двоюродная сестра звонила, замуж выходит, — привычно соврал он.

— Хорошо! — от души порадовалась кандидатка в тещи. — На украинских свадьбах всегда так весело! Гопака пляшут, песни поют, поросенка едят, горилка рекой льется…

Представив себе на миг гламурную Лолу, пляшущую гопака в венке с лентами, а рядом ее продюсера в вышитой рубахе и шароварах, Денис не смог удержаться от улыбки, которую Элеонора приняла исключительно на свой счет, насупилась и принялась инспектировать его работу.

— Это все, что ты сделал? Ну ты даешь! Хоть бы гвоздь, что ли, взял побольше, а то все на соплях держится, и сколочено кое-как, вкривь да вкось. Ладно, бросай этот стол, надо срочно помочь Татьяне стерилизовать банки.

Уточнять, почему это нужно так срочно, если до сбора урожая еще месяца два-три, Дэн не стал. С удовольствием бросил молоток и отправился на террасу.

Танечка кипятила крышки и выглядела такой же несчастной, как в то утро, когда ее мать неожиданно нагрянула в Кузьминки.

— Что с тобой? — поинтересовался он.

— Все в порядке, просто устала, — отмахнулась Таня. — Будь добр, сходи, пожалуйста, в сарай и сними с верхних полок все трехлитровые банки. Хотя и маленькие, наверное, тоже…

— Скажи, неужели тебе нравится все это? — не выдержал он.

— Что — это?

— Ну, такая жизнь? Это прозябание. С этими банками, заборами, грядками, комарами… Тебе не хочется в ресторан, в клуб, в театр? Где комфорт, где красивые люди, интересные события? Я бы умер от такой жизни, как у тебя!

Она внимательно посмотрела на него.

— Ну, положим, театра мне более чем хватает. А у тебя что, другая жизнь, да? Ты каждый день веселишься на балах и ешь паштет из гусиной печенки, как он там называется? У вас на Украине как-то иначе?

Ему показалось, что он ее обидел. И решил, что хватит. Пора заканчивать эту канитель, в которую превратилась их с Олегом игра. И сделать это нужно прямо сейчас. Прямо в данную минуту позвать ее за себя замуж.

«А дальше что? — пронеслось вдруг в сознании. — Ну, хорошо, я выиграю спор, но придется ведь и правда жениться на Танечке… Впрочем, ну и что? Танечка меня не раздражает, более того — она мне нравится. Конечно, первое время будут сложности в интимной сфере, уж очень она неопытна и зажата… Но с этим я справлюсь. И все остальные проблемы, включая разлюбезную тещу, тоже решим. Ну а если нет — разводов в нашей стране еще никто не отменял».

— Выходи за меня замуж, и все будет по-другому, — произнес он вслух. — Я изменю всю твою жизнь, это я обещаю.

Сказал — и на душе тотчас стало легче. Как это говорят, камень свалился? Тот самый случай.

Таня отложила крышки. Затем взяла полотенце и тщательно принялась вытирать руки, хотя они, как заметил Денис, были абсолютно сухими.

— Дэн, это так сомнительно…

— Почему? — он настолько не ожидал отказа, что просто оторопел.

— Я не верю.

— Таня, неужели ты и впрямь думаешь, что я покушаюсь на вашу квартиру в «хрущо»… — начал он, но девушка не дала ему договорить.

— Нет, Денис, ты не понимаешь, я сейчас не о том! Я не тебе не верю, я не верю в то, что после свадьбы моя жизнь превратится в сказку. Наверняка все будет так же, как было. Короткий праздник — а потом будни, будни, будни. Я уж столько раз видела это у своих подруг…

— Но при чем тут…

— Подожди, пожалуйста, я не договорила. Знаешь, я люблю вечера и ненавижу дни. Сказать, почему? Вечером мечтать легче. А дневной свет безжалостен. Он не запрещает мечтать, но делает твои сокровенные желания обыденными, мелкими, смешными. Ты просыпаешься утром и думаешь: «А что это я вчера себе нафантазировала?» Ты кажешься себе смешной и беззащитной. А вечером я снова надеваю красивое длинное платье, беру скрипку и превращаюсь в… Просто превращаюсь. Понимаешь?

Он покачал головой. О чем это она? К чему? Зачем?

— Однажды в школьные каникулы наш театр поставил музыкальную сказку для детей, — продолжала она. — И, помимо вечерних спектаклей, у нас было по два утренних. Я никогда не чувствовала себя так глупо и неестественно, как сидя днем в вечернем платье. Ты понимаешь, о чем я? Семейная жизнь — это тот же детский утренник после блестящей премьеры. Ты еще в бальном наряде, а уже превратилась в служанку.

Кажется, он наконец-то начал понимать, что она имеет в виду. Таня выражала свои мысли очень уж по-книжному и излишне витиевато, но суть Дэн уловил. Почему-то все люди, особенно женщины, вступая в брак, ждут, что семейная жизнь окажется чередой сплошных радостей и удовольствий, вечным состоянием эйфории и безоблачного счастья. А когда выясняется, что это не так, разочаровываются, впадают в депрессию или начинают предъявлять претензии к партнеру. Только очень зрелые личности действительно готовы к тому, что союз двух людей — это тяжелая работа.

Можно было поязвить и немного посмеяться над ее словами. А можно было, наоборот, начать уверять, что уж в их союзе все будет лучше, чем у других. Но вместо этого у него почему-то вырвалось:

— Небось, если бы тебя позвал замуж этот твой кекс, ты бы ничего подобного говорить не стала. А мигом бы согласилась!

— Какой еще кекс? — не сразу поняла Таня.

— Не притворяйся, ты отлично знаешь, о ком я говорю! Тот, по которому ты сохнешь. Или ты из тех, кого хлебом не корми — дай пострадать? Быть счастливой для разнообразия не пробовала? Странно, но она не обиделась.

— Не знаю, может, ты и прав. Может, мне и впрямь нравится моя нынешняя ситуация. И я не хочу ничего менять. Наверное, именно в этом и есть мое предназначение.

Опять философия! Да что же у нее сегодня за настроение такое? Вместо того чтобы дать прямой ответ, начинаются какие-то рассуждения, сравнения, метафоры…

— Тань, ответь мне коротко и ясно — ты согласна стать моей женой или нет?

— Я… Я не знаю, Денис.

— А, понятно. Все, как в твоих любимых романах. «Извините, но я должна подумать». «Приличная девушка никогда не скажет «да» сразу»…

— Не в это дело…

— А в чем тогда? В твоем хахале?

— Нет.

— А что так? — Дэн почувствовал облегчение, но, как оказалось, рано.

— Потому что он меня не любит, — она подумала немного. — Хотя, нет, не совсем. Не просто не любит. Он меня просто не замечает. Вот ты ведь тоже в меня особо не влюблен, но тебе не жалко тащиться со мной на эту ужасную дачу и чинить тут крыльцо.

— И что из этого?

— Да ничего, наверное…

— Послушай, Тань… — его вдруг осенило. — А этот твой… Как ты его там называешь? Твой избранник, он кто?

— В каком смысле? — не поняла Таня. — Он удивительный, необыкновенный человек. Таких больше не бывает.

— Уж в этом я не сомневаюсь! Я не о том. Чем он занимается в этой жизни?

— У него творческая профессия… А зачем тебе это?

— Чтобы узнать, есть у него бабки или нет.

— Фу, как я не люблю это слово… Да, он известный человек, гений, знаменитость с мировым именем. И, конечно, состоятельный. Но при чем тут это?

— Да при том, что я, кажется, начинаю понимать, откуда ветер дует… Конечно, куда нам, нищим гастарбайтерам до мировых знаменитостей!

— Дэн, перестань! Разве в этом дело!

— А мне кажется, именно в этом. Короче, говори прямо — ты выходишь за меня замуж или нет?

— Я уже сказала.

— И что ты сказала?

— Что не знаю…

— Черт бы вас побрал с этой вашей женской логикой! — не выдержал Денис. — Как же мне это все надоело!

Плюнул и пулей вылетел за калитку.

Вот и пойми после этого женщин! Денис матюгнулся и пнул камешек, валявшийся на его пути. Чего ради он торчал здесь, терпел эту замороченную по самое некуда старую деву, ее полоумную мамашу и этот непригодный для жилья скворечник? Нет, хватит! На фиг! Сейчас же в Москву, домой, на Бронную. И наслаждаться жизнью. И к работе вернуться, которую он почти забросил непонятно зачем.

«Блин, вот ведь я лопух! — ругал он себя. — Чертово пари! Сколько времени и сил потрачено зазря! И зачем я вообще ввязался в этот спор?»

Упреки в собственный адрес могли бы продолжаться еще очень долго, но были прерваны звонком мобильного.

— Денис? — прозвучал в трубке нежный голосок Беллы. — Привет. Я тебя ни от чего не отрываю, говорить можешь?

Из всех его знакомых женщин только она одна задавала такой вопрос. Лоле никогда и в голову не приходило, что у кого-то могут быть дела более важные, чем общение с ней. Интересно, а Таня стала бы об этом спрашивать? Впрочем, к черту Таню!

— Да-да, конечно! С тобой я могу говорить всегда! Она тихонько засмеялась в трубке.

— Ты в Москве? Свободен сегодня вечером?

— Пока не в Москве, но окажусь там максимум через пару часов. И конечно, буду очень, очень рад тебя видеть!

— Тогда до встречи у тебя?

— До встречи! Целую!

И Дэн быстро зашагал в сторону Рублевского шоссе, на ходу набирая номер личного охранника. Пусть скорее приедет за ним и увезет из этого места к чертовой матери!

Глава 17

Тайны Снежной королевы

Наше время и далекие дни

Олег так и не смог найти для себя ответ на вопрос: любит ли он Светлану?

То ему казалось, что это действительно так, что он влюбился с первого взгляда, еще в зале ожидания аэропорта Эль-Прат — не зря же он затеял это пари, в конце концов! То вдруг, наоборот, он начинал думать, что познакомился с Тереховыми только из-за Олеськи, а чувство к ее маме пришло значительно позже и вовсе не было любовью. Скорее попыткой разгадать ее тайну, понять, что же на самом деле творится у нее на душе. Или сочувствием, когда он уже разглядел в ней под маской холодности и независимости другую Свету, нежную и ранимую. А может, он заинтересовался ею просто из чувства соперничества, на почве ревности к Индюку?

Понять было сложно. Олег, как выражался Денис, всегда «воспринимал жизнь через призму опыта». А какой может быть опыт в области чувств у бывшего однолюба, который женился сразу после школы и был верным супругом почти двадцать лет?

Теперь, когда все барьеры между Олегом и Светой рухнули, он стал очень тяготиться той ролью, которую вынужден был играть перед ней. Надо было набраться мужества и открыться ей, но тогда слишком многое придется объяснять. Что греха таить, Олег этого боялся. И предстоящего объяснения, и того, что Светлана его не поймет. Выгонит из своего дома и будет сто раз права. И он все откладывал и откладывал неприятный разговор.

Каждый день Олег покупал цветы. Он часто делал это и раньше, будучи женатым на Ольге, и должен был признать, что тогда это доставляло ему гораздо большее удовольствие. Он жил со Светланой под одной крышей, спал с ней в одной постели. Он даже был счастлив, но не мог перестать сравнивать ее с бывшей женой. Как бы ни было неприятно это сознавать, но основным его чувством к Светлане все же была жалость. Какая-то она была беззащитная, неприкаянная, совсем не жесткая и уж, конечно, не безразличная, как ему поначалу показалось. А, по выражению все того же Дэна, «с точностью до наоборот». Из Снежной королевы буквально на глазах Света превратилась в пылкую влюбленную.

С ней было что-то не так, Олег не мог этого не замечать. Порывы ее страсти доходили до исступления, но иногда внезапно, точно ее подменили сестрой-близнецом, Светлана становилась совсем другим человеком, такой, как была раньше — вялой, апатичной, безразличной ко всему. Закрывалась у себя в комнате и просила ее не беспокоить.

— Светланка, ты не заболела ли? — спрашивал он, замечая ее внезапную бледность, или дрожащие руки, или приступы жажды. — Может, вызвать врача?

— Нет, что ты, со мной все нормально, — отвечала она. — Просто я устала и хочу сегодня лечь пораньше.

И он уходил из ее комнаты, хотя понимал, что для взрослого человека укладываться спать летом в восемь вечера — это совсем не нормально. Но мало ли что? Больше всего он был благодарен Свете за то, что она не требовала от него признаний, не выясняла отношения, не строила планов на будущее и не приставала с чисто женскими вопросами: «А как ты ко мне относишься?» Он сам этого не знал. Да, он испытывал к ней тепло, нежность, ему нравилось быть с ней, заботиться о ней. Пожалуй, он все-таки любил ее. Но как-то не устойчиво, не постоянно, не надежно. И говорить ей об этом не было никакого желания.

Леська была просто счастлива, что у них все так сложилось. И проявляла поразительную для ребенка ее лет деликатность. Ничего не спрашивала, не приставала и даже сама находила себе занятия, точно чувствовала, что им хочется побыть вдвоем. И Наташа это понимала, но была не столь тактична, как Олеська или Даша, которая делала вид, что вообще ничего не замечает. Домработница вела себя куда менее сдержанно и не стеснялась выражать свою радость оттого, что у них все сложилось именно так. Прежняя Светлана наверняка рассердилась бы на подобную фамильярность. А нынешняя только улыбалась. Смущенно и счастливо.

Индюк-тренер на другое же утро после той сцены в бассейне покинул дом. Разумеется, устроил из этого целую демонстрацию: проникновенно глядел Свете в глаза, говорил какие-то напыщенные речи насчет умения разбираться в людях и выводов, которые надо сделать, а то может быть поздно. Когда он наконец укатил на своем тюнингованном красном «Фольксвагене», все в доме вздохнули с облегчением.

В первое июльское утро Олег, как обычно, встал пораньше, часов около шести, и отправился купить цветов для Светы. Обычно, возвращаясь в дом, он заставал ее спящей и тихонько клал букет на столик около кровати. Но в тот день все произошло иначе.

В спальне Светланы не было. Олег пошел ее искать и обнаружил в собственной комнате. Она стояла у окна и, когда он вошел, обернулась. Какое у нее было лицо! В первое мгновение Олег подумал, что у нее опять случиться приступ недомогания, но, когда она заговорила, почувствовал, что дело в другом.

— Уходи из моего дома, — это было сказано тихо и как-то даже безразлично. С интонациями смертельно усталого человека.

— Что случилось? — не понял он.

— Ты сам знаешь.

Сердце гулко ухнуло, упало куда-то вниз и больше не подавало признаков жизни. Откуда она узнала, как это могло случиться? Кто мог ей сказать? Неужели Дэн?… Нет, это исключено.

— Что случилось, Светланка? — настойчиво повторил он.

Она вздрогнула:

— Не называй меня Светланкой!

Ну, слава богу, хоть какая-то эмоция.

— Наташа нашла твой тайник.

Тайник? Какой тайник? Ничего такого, что могло бы его разоблачить, он не имел, документы и мобильный всегда носил с собой…

— Я ничего не понимаю. О чем ты говоришь?

— Да вот об этом! — Она дернула головой куда-то в сторону.

Олег проследил направление. На прикроватной тумбочке лежала бархатная малиновая коробочка, из тех, в которые в ювелирных магазинах вкладывают украшения.

— А что это такое? — только сейчас он заметил, что даже не положил букет. Так и стоял с ним.

— Не притворяйся!

Он, не глядя, бросил цветы на кровать, подошел и открыл коробочку. Внутри обнаружилась пара платиновых сережек с довольно крупными бриллиантами. Олег плохо разбирался в драгоценностях, но даже он с первого взгляда понял — вещица определенно не из дешевых.

— А я и не заметила, как ты их взял… — Она опять сникла, говорила тихо, как будто из нее ушли все силы.

— Чушь какая-то… — он никак не мог прийти в себя. — Почему ты решила, что это я их взял?

— Да потому, что Наташа нашла их у тебя под матрасом. Она меняла белье и… — Света заплакала. Так жалобно и отчаянно, что у него на душе стало совсем паршиво. — Я-то, дура, думала, что ты… Что у нас… А ты самый что ни на есть обычный вор!

— Света, я не крал твоих сережек! Как мне тебе это объяснить?

— А как, скажи на милость, они могли попасть к тебе под матрас? У тебя есть другое объяснение? Скажешь мне, что ты лунатик, который взял их во сне, или что ты клептоман, который тащит все, что плохо лежит, независимо от стоимости? Давай, вешай мне лапшу на уши! Если спишь с одинокой бабой, она стерпит любой бред, да? На это и расчет?

— Послушай, Света!.. Я готов тебе поклясться чем угодно… Сама подумай — ну зачем бы я стал это делать? На фиг мне нужны твои сережки? Ведь я же…

— Ведь ты планируешь остаться здесь навечно, да? — перебила она. — Прибрать к рукам все, что у меня есть? Можешь не надеяться. Скажи спасибо, что я заплатила тебе за работу, которую ты, кстати, сделал спустя рукава. Я не удивляюсь, что твой бизнес приказал долго жить!

— Не было у меня никакого бассейного бизнеса, я соврал, — сказал он и ощутил громадное облегчение. Наконец-то! К черту пари! Игра слишком затянулась.

— Теперь я тебе верю.

— Я занимаюсь несколько другими вещами. И при желании могу накупить этих цацек столько угодно. На самом деле я намного богаче тебя!

— Не смеши меня! О каком богатстве ты говоришь? О духовном, что ли?

— Об обыкновенном. Светланка, я обманул тебя. Никакой я не прораб, а архитектор-проектировщик. У меня свое дело, довольно успешное. Солидные клиенты, свой особняк и приличный счет в банке.

Она пожала плечами:

— Почему я должна тебе верить?

— Ну хочешь, прямо сейчас отправимся в банк и посмотрим выписку со счета? Или лучше сделаем так. Вот мой паспорт, пойди в кабинет, включи компьютер, выйди в Интернет и набери в каком-нибудь поисковике мои имя и фамилию.

Света хотела что-то сказать, но сдержалась. Молча вышла из комнаты с его паспортом и направилась в кабинет. Он поспешил следом, радуясь, что его комната находится далеко от детской. Счастье, что они не разбудили Леську своим скандалом.

Информации в Интернете об архитекторе Олеге Игнатенко оказалось даже больше, чем он предполагал. И снимки спроектированных им домов, и отзывы клиентов, среди которых было немало знаменитостей, и интервью для специальных изданий с его собственными фотографиями, и даже записи телепередачи, в которой он принимал участие.

Света обернулась к нему:

— Олег, но зачем? Зачем тогда весь этот маскарад?

— Сам не знаю, очень глупо вышло… — Ему было невыносимо стыдно. — Просто мы с Дэном, это мой друг детства, поспорили в аэропорту…

— И о чем вы спорили, можно поинтересоваться?

— Ну… О женщинах. Что-то вроде того, может ли современная женщина заинтересоваться мужчиной, у которого совсем нет денег…

— В смысле — может ли нищий мужик охомутать богатую бабу?

— Да. Только не охомутать, а отвести под венец, — нехотя пояснил он. — И не обязательно богатую. Просто женщину.

— Ну и как? — в ее голосе чувствовалась насмешка.

— Что- как?

— Как дела у твоего друга?

— Понятия не имею. Мы давно не созванивались.

— А у тебя? — она явно злилась, и Олег ее понимал.

— A y меня плохо. После того, как ты все узнала, ты, конечно, не захочешь остаться со мной.

— Откуда же тебе известно, чего я захочу, а чего нет?

— Ну… Я по себе сужу. Будь я на твоем месте…

— Ты не можешь быть на моем месте.

— Почему?

— Потому что ты не умрешь в сорок лет!

В тот день Светлана впервые не поехала к себе в офис. Вызвала Дашу, чтобы та занималась Леськой, отдала распоряжения Наталье и закрылась с ним в своей комнате. Весь день Светлана и Олег провели вместе, не расставаясь ни на минуту, сменяя разговоры объятиями, а объятия разговорами. Она говорила без умолку, выплескивая на него все, что накопилось в душе за долгие годы. В тот день Олег узнал все: и о ее болезни, и о ее семье, и о том, как она жила, пока не встретила его в Барселоне.

— …так что, получается, мы с Леськой загадали одно и то же желание… А потом мне в аэропорту попалась на глаза та девушка…

— Какая девушка?

— С пакетом. На нем были нарисованы гуси святой Евлалии.

— А, припоминаю. Я тоже ее видел. Миниатюрная такая, как статуэточка.

— Да-да, та самая! И я решила, что это знак свыше. И тут появился ты…

Он на всю жизнь запомнил этот день. И эту ночь, первую ночь июля. Они лежали на большой кровати лицом друг к другу и говорили почему-то шепотом, хотя их некому было слышать. Полная темнота в ту ночь так и не наступила. Были лишь долгие мягкие сумерки, крики ночной птицы и головокружительный запах жасмина, расцветшего прямо под окном. Все вместе рождало ощущение волшебства. И Света казалась как никогда родной и близкой.

— Ты хоть немножко счастлива? — спросил он.

Светлана молчала. Он жадно разглядывал ее в полутьме. Она лежит на боку и смотрит на него спокойно, даже радостно. Но грустно. Странное сочетание. Лицо такое красивое, волосы рассыпаны по подушке, рука под щекой, ноги согнуты в коленях. Как будто маленькая девочка. Растерянная и беззащитная.

— Ты как будто никогда не разрешала себе стать счастливой, — ответил он за нее.

Она все молчала и как будто что-то решала. И решила. Зашептала неуверенно, смущенно:

— Знаешь, то, что я тебе сейчас расскажу, это так странно… И страшно. Ты, наверное, сочтешь это бредом сумасшедшей…

— Нет, не сочту. У многих из нас спрятано в душе что-то такое, что трудно понять другим…

— О моей семье.

— Тогда тем более. В каждой семье свои скелеты в шкафу, свои легенды и предания.

Она покачала головой.

— Эта история — правда. Легенды тут ни при чем. Понимаешь, мой дедушка был писателем. Вернее, хотел им стать… Мне все рассказала бабуля перед смертью. До того мы ни разу об этом не говорили. С тех пор я догадываюсь, почему моей семье так не везет. Дедуля, он…

…Павел Арсеньевич Терехов с юных лет мечтал стать писателем. Откуда взялась эта блажь, сказать было трудно. Во всяком случае, ни мама-ткачиха, ни папа-водопроводчик этого не понимали. Оба прочли в своей жизни по одной книжке — школьному букварю. Журналами и газетами никогда не интересовались, разве что выписывали «Правду» и «Труд», поскольку мама числилась передовиком производства, и политическая безграмотность могла стать минусом для ее трудовой репутации. Единственным человеком в семье, кто прочитывал прессу от корки до корки, был маленький Павлик. Во всех газетах писалось одно и то же — сколько смолотили зерна, как много построили заводов, как хорошо жить в Советском Союзе и как отвратительно загнивают другие страны. Заметки были безликие, статьи длинные и скучные, написанные сухим казенным языком, но другого источника информации в доме не было, а читать хотелось страстно.

— Молодец наш Павка. — Отец довольно трепал его по голове. — Вишь, как увлекся «Известиями». Битый час над газетой сидит. Вот оно, мать, молодое поколение — настоящие коммунисты. Не догонишь. Я-то в его возрасте по чужим садам лазил да собак гонял, а он сидит, понимаешь, просвещается!

Но коммунизм был тут ни при чем. Кто-то из великих, кажется Сомерсет Моэм, сказал, что потребность в чтении — это такая же особенность характера, как, например, громкий голос или любовь к яблокам. Умение читать — не складывать буквы в слова, а возможность без напряжения и усталости предаваться этому занятию сколь угодно долго и, главное, с удовольствием — талант, данный не многим. Человек, в котором сильна эта потребность, готов поглощать одну книгу за другой. А если под рукой не оказывается ничего, что можно было бы прочесть, он впадает в отчаяние и изучает объявления в газетах, афиши на улице, инструкции к товарам, аннотации к лекарствам или тома словарей и энциклопедий. Лишь бы читать. Никто не знает, откуда берется эта страсть.

Павлику Терехову в буквах и словах, набранных мелким черным шрифтом, виделась какая-то магия. Он смутно подозревал, что варианты их сочетания бесконечны, что с помощью этих простых значков много чего можно сказать, помимо скучных историй о комбайнах, колхозах и качестве удоя. Это было странно, почти необъяснимо — маленький мальчик, едва научившись читать, часами листает взрослые газеты, почти ничего не понимая, но видя в них что-то свое, сокровенное, такое, что никому, кроме него, не разглядеть.

В школьной библиотеке для младшеклассников отводился целый стеллаж. Туда пускали по одному и разрешали выбрать себе книжку по душе, но желающих было мало. У кого-то из ребят и дома было полно детской литературы, кто-то еще недостаточно хорошо читал. Немало было и таких, кого это занятие просто не привлекало.

Паша ходил в библиотеку каждую неделю. Он прочел «Золотой ключик» и «Приключения Гулливера», сказки братьев Гримм и всего Чуковского. Удовольствие было непостижимым, но казалось таким кратким! Книжки заканчивались, едва успев начаться. И оставались газеты, его ежедневное спасение. По чтению у него была твердая пятерка, по остальным предметам, включая русский, слабые тройки. Он не был ни глупым, ни медлительным, просто все, что не касалось литературы, было ему неинтересно. Отец хватался за ремень, мать чуть не плакала, но ему было все равно.

В седьмом классе Павлик понял, что хочет быть писателем. Как Горький, Паустовский или Пушкин (именно в такой последовательности они для него располагались). Он понятия не имел, как работали эти авторы, но себя видел в отдельной комнате, за широченным дубовым столом, в глубоком кресле. Перед ним белоснежный лист бумаги и чернильница, за его спиной полки с книгами. Много-много полок, аж до самого потолка. А из-под его пера выходит, рождается что-то изумительно легкое, безумно трогательное и вечное, вроде «Онегина» «Мцыри» или «Песни о буревестнике».

Паша упорно шагал к намеченной цели, писал лучшие сочинения в классе, создавал стихи и прозу. Кое-что из его произведений публиковалось в школьной стенгазете, районной многотиражке и даже в «Пионерской правде», а что-то «из интимного творчества» попадало на глаза лишь очередной избраннице. Как всякий уважающий себя литератор, Павел Терехов был очень влюбчив.

Родители пребывали в блаженном неведении, думая, что, отслужив армию, их обалдуй получит-таки какую-нибудь рабочую специальность, примет семейную эстафету, войдет в ряды рабочего класса Страны Советов и станет настоящим строителем светлого коммунистического завтра. Им и в голову не могло прийти, какие «бредовые идеи» у их единственного наследника. Неизвестно, как сложилось бы будущее Павлика и насколько острым стал бы конфликт отцов и детей, но в жизнь семьи Тереховых, как и всех других семей тех страшных лет, бесцеремонно вмешалась война.

В сороковом году, когда ему исполнилось восемнадцать, в армию Павла не взяли — из-за близорукости. Но будущего писателя это нисколько не огорчило. В мае сорок первого он женился на девушке Кате, с которой учился в одном классе до тех пор, пока их школы не разделили на мужскую и женскую. Они поселились у ее родителей и были очень счастливы. Гуляли по вечерам, много и весело смеялись и любили друг друга, забыв обо всем. В те короткие месяцы Павел не читал газет. Даже после двадцать второго июня. Это было светлое и странное время. Этакий пир во время чумы, когда вокруг все рушится, а ты жив.

Почти во всех рассказах о той эпохе можно встретить один и тот же традиционный сюжет. «Едва узнав о вероломном нападении фашистской Германии на его Родину, он, бросив все, отправился в военкомат и записался в ополчение». Ничего подобного с Павлом не произошло. Он не чувствовал себя винтиком государственной машины, не ощущал «ярости благородной» и страстного желания очистить родную землю от «гнилой фашистской нечисти». Нет, он не был ни трусом, ни дезертиром. Просто всегда жил в своем собственном мире, где существовали красота и гармония и где не было места реальности. Уж такой он был странный человек, Паша Терехов, — вне времени, вне обстановки, вне идеологии. Но оценить его самобытность так никому и не пришлось. Разве что Катя о чем-то смутно догадывалась, но даже она боялась слишком много размышлять на эту тему.

Великой стране не было никакого дела ни до своеобразия Павла, ни до его желаний и таланта. В сентябре, когда положение на фронтах уже приблизилось к критическому, его призвали в армию. И он не посмел ослушаться. Распрощался с беременной женой и ушел на войну.

Катя регулярно получала от мужа письма. Необыкновенные, длинные, интересные письма. Другие бойцы изредка слали домой скупые приветы, справлялись о здоровье жен, выражали надежду вернуться домой живыми и восхваляли гений товарища Сталина. Паша же отправлял по два, иногда по три треугольника в неделю, оставалось только недоумевать, когда и как он исхитряется писать. И каждый из этих листков был бесценен, потому что являлся не только весточкой для Кати от горячо любимого человека, но и главой в книге их будущей счастливой послевоенной жизни.

В этих письмах Павел Терехов писал своего рода повесть. Повесть-мечту. О них с Катей, об их дочке (он не сомневался, что ребенок, который родится через несколько месяцев, окажется девочкой) и желанном сыне, которого пока нет, но он будет, обязательно будет, как только Павел вернется домой. О внуках и правнуках. О славной жизни, в которой не будет ни страха, ни горя, ни разрухи, ни голода. Эта эпистолярная сага стала его первой и единственной книгой. Повесть получилась невероятно светлой, как будто Павел писал ее не в окопах и землянках, а где-нибудь в загородном доме, в просторной комнате с окном, раскрытым в майский сад. Она дышала чистотой, надеждой и ожиданием. Повесть, возможно, не была бы безупречна, с точки зрения маститого литературоведа, но читалась легко, а главное, рождала в несчастной, замученной Кате надежду на то, что все сложится именно так, как задумал ее муж.

Тем более что родилась действительно девочка, которую, как это и звучало в письмах у Павла, она назвала Лидушей. По плану отца Лида должна была вырасти умницей и красавицей, сделаться директором швейной фабрики, счастливо выйти замуж и произвести на свет троих детей — двух девочек и одного мальчика. А ее будущий брат Леня, согласно повести, с детства начал бы заниматься спортом, к девятнадцати годам вошел бы в олимпийскую сборную и победил бы на чемпионате мира. Ему тоже было запланировано семейное счастье, замечательная жена — их с Катей любимая невестка — и дети, только в другом составе: два сына и одна дочка. В общем, после войны Катю и Павла ожидала жизнь, полная радостного труда на благо семьи и Родины и счастливая спокойная старость.

Трудно даже представить, насколько скрашена была Катенькина жизнь письмами мужа. Вечно недоедающая и недосыпающая, с крохотной Лидушей на руках, измученная страхом за жизнь и здоровье любимого мужа, она разворачивала дорогой сердцу треугольничек и погружалась в другой, светлый и радостный, мир. Пусть ненадолго, всего на несколько минут, но это было спасением. И мир тот казался гораздо более реальным, чем грязь, мрак и ужас вокруг…

— Я уверена, дедушка вернулся бы с войны. Я просто это знаю, — горячо зашептала Светлана. — Но у него украли счастливую жизнь. Вернее, у всех нас.

— Украли?

— Да, именно так сказала тогда баба Катя. Я помню, мы с сестрой Милочкой были тогда глупые. Комсомолки, общественницы. Атеистки до мозга костей. Про отца в нашей семье говорить не полагалось, и про дедушку мы до этого ни разу не слышали. И вдруг такие откровения… Что он был редкий, необыкновенный человек, правда, немного сумасшедший. На войну идти не хотел, говорил: жить надо около жизни, а там смерть ходит. Или что-то в этом роде. Что хотел писать книги… Но его убили в двадцать лет. Помню, я была поражена, даже шокирована. Как же так можно — не хотеть идти на войну, защищать свою Родину?

Тогда, получая от мужа письма, наивная Катюша и предположить не могла, что рукопись существует не только в этих треугольниках, которые она бережно складывала в коробку из-под обуви листочек к листочку, главу к главе, ной в толстой клеенчатой тетради, которую Паша прихватил с собой из дома. Там он писал свою повесть целиком, с исправлениями, ремарками и рисунками на полях. А письма домой служили черновиком.

В октябре сорок третьего Катя перестала получать известия от мужа. Она пыталась убедить себя, что Паша всего лишь ранен, лежит в госпитале и скоро поправится. Но ее надежды не сбылись. Дождливым ноябрьским утром ей принесли казенную бумажку, сообщавшую, что Павел Терехов пал смертью храбрых.

Следующие шесть лет были полны скорби и борьбы за выживание. Оказалось, что победа, которую столько ждали и к которой так стремились, не означает окончания страданий. Люди возвращались, кто с фронта, кто из эвакуации, и видели, что их дома больше нет. И их улицы, и их родных, друзей и соседей. Самые умные понимали: больше нет их страны. Вернее, есть, но она совсем другая, и ей никогда не стать прежней. Их ждут голод, нищета, болезни, лишения. Абсурдные по своей сути суды и разбирательства с теми, кто попал в плен или еще как-то «не так» повел себя во время войны. И скорбь об ушедших, которая раньше не была так сильна — у кого-то из-за надежды, а у иных из-за предвкушения близкой победы над врагом. Все это расцвело пышным цветом, мучая людей, корежа судьбы.

Катя Терехова тоже лишилась своего жилья и многих вещей. Из эвакуации вернулась с единственным тощим узелком, в котором были в основном дочкины вещи. Быт налаживался тяжело. Катерина устроилась на завод, где работала в две смены, дочку отдала в круглосуточный детский сад. Жили в бараке, питались картошкой, хлебом да изредка вареной рыбой. Лишь в сорок девятом, когда дали комнату в коммуналке, стало немного легче. Новое жилище оказалось просторным — целых восемнадцать метров. Правда, заставить его было особо нечем. Зато у второклассницы Лидуши появился свой собственный маленький уголок, а новенькая швейная машинка, на которую Катя копила все эти годы, встала точнехонько в проем между окном и стеной. Красота. В общем, живи да радуйся. Катерина пошила новые занавески, сходила в парикмахерскую и подписалась на журнал «Юность». Если уж начинать новую жизнь, так на полную катушку.

Еще полгода они с дочкой жили да радовались. Днем. А ночью Катерина вспоминала Пашу и тихонько плакала. Постоянно перечитывала письма, которые помнила почти наизусть, и снова погружалась в нарисованный для нее мир…

Январский номер «Юности» она открыла именно на той странице. Словно в насмешку. Аннотация обещала новую повесть с жизнеутверждающим названием «Светлый горизонт» начинающего писателя Всеволода Салтакова.

Катя прочла первый абзац и почувствовала укол в сердце. Начала жадно читать дальше. Страницу за страницей, главу за главой… Сомнений не было — перед ней была повесть, которой Паша так и не успел придумать названия. Когда она в письмах спрашивала его об этом, он всегда отвечал, что настоящий писатель подбирает заглавие, когда произведение уже закончено, а не подгоняет его в процессе под заголовок.

Мерзавец Салтаков даже не дал себе труда изменить имена персонажей. Дочь главного героя у него звали Лидушей, сына Леней, а жену Катей. Смешно, но именно это задело ее больше всего.

Может, разоблачить вора? Но герой-офицер, прошедший всю войну, кавалер орденов и певец образа настоящего советского человека, как было сказано о нем в анонсе, — плохая мишень для обвинений. Даже таких серьезных. Катерина прекрасно это понимала. Ну, допустим, пойдет она в Союз писателей, или как там это у них называется, покажет там письма мужа. Но ее, возможно, и слушать не станут. Тем более что у Салтакова наверняка тоже есть какие-то свои черновики. А вот откуда, интересно знать? Заветные треугольнички из обувной коробки никак не могли попасть в чужие руки, это исключено. Может, они встречались на войне, Павел что-то рассказывал Салтакову, а тот записал по памяти? Нет, не может такого быть, текст повторяет письма один в один.

Так и не найдя ответов на свои вопросы, Катя тем не менее не стала ничего предпринимать, но с тех пор внимательно следила за творчеством и судьбой писателя Салтакова, собирала его книги, вырезки из газет и журналов — и огромные интервью на разворот, и малюсенькие заметки. Популярность Салтакова выросла неимоверно. А к концу года ему дали Государственную премию — именно за этот самый роман.

«Светлый горизонт» переиздавался каждый год, его до дыр зачитывали в библиотеках и давали почитать друзьям на одну ночь. Это было невероятно редким явлением в Советском Союзе — сочетание угодной властям идеологии и интересной людям истории обычной трудовой семьи. Впрочем, если читать книгу очень внимательно, да еще между строк… Было в ней что-то такое, не то что против нынешнего строя, нет, но и не за. Вроде призыва задуматься: а так ли уж идеальна та жизнь, которая тут описана? И много чего еще, о чем вряд ли догадывался сам «автор» и к чему не могла придраться цензура. Чуть ли не до середины восьмидесятых в аннотации к роману писалось, что он «о трудных, но светлых буднях простой советской семьи, о радостях родительской любви, о дружбе и долге». И лишь в начале девяностых какой-то бойкий критик с мозгами «нового пошива» углядел в произведении Паши Терехова «обличение всей тупости и идеологической ограниченности сознания людей в послевоенный период». Но до этого времени Катерина не дожила. А интервью и выступления по радио новоявленного светоча советской литературы все больше ее озадачивали. Он много и охотно рассказывал о своей семье. Женат, сын и дочка. Счастлив, знаменит, полон творческих планов. Не жизнь, а сказка…

Светлана неожиданно замолчала, но Олег уже предвидел финал истории.

— Хочешь, я сам расскажу дальше? У этого Салтакова родилось шесть внуков. Три мальчика и три девочки. Его дочка стала директором швейной фабрики, а сын известным хоккеистом. Я и сам когда-то зачитывался «Светлым горизонтом»…

— Ты прав. Моя бабушка ненавидела его всю жизнь, и слегла с инсультом после того, как увидела его в какой-то передаче. Представляешь, этот мерзавец притащил туда старую дедушкину тетрадь! Бабушка узнала ее, она собственными руками положила эту тетрадь деду в вещмешок. А Салтаков ее, конечно, просто украл! И потом размахивал ею перед камерой, распинался: вот, мол, первоисточник, с которого все началось. И еще рассказывал, какая удивительная профессия — писатель. Все что написано от души, — непременно сбудется. Понимаешь? Я больше чем уверена, он стащил рукопись не у мертвого однополчанина, хотя это тоже было бы невероятно гадко. Не сомневаюсь, он украл ее, когда тот еще был жив. А после этого деда убили.

Не думай, что я помешана на мистике. Это очень похоже на правду. У Салтакова вышло все точь-в-точь, как описано в книге, а наша семья с тех пор существует, хромая на одну ногу. Баба Катя всю жизнь прожила одна. У моей мамы так и не родился никакой брат. Она не получила высшего образования и стала всего лишь мастером на швейной фабрике, а не директором. И замуж так и не вышла, хотя дважды пыталась! Все женщины в нашем роду: и бабушка, и мама, и моя сестра Милочка — умерли от рака. И я вот тоже… Я родила Олесю, не будучи замужем, и личная жизнь у меня тоже не сложилась. В общем, сам видишь — никакого обещанного дедом семейного счастья. Мне так страшно за Леську, ты не представляешь…

Олег обнял ее и ласково погладил по волосам. Что тут скажешь? Посоветовать выбросить этот бред из головы? А уверен ли он, что эта история надумана, а не реальна? Пожалуй, что нет. Во времена его детства и юности было принято считать, что СССР — страна атеистов и материалистов, но среди его знакомых, родственников, соседей и друзей, пожалуй, не было такого, кто за длинную жизнь не столкнулся бы с каким-нибудь необъяснимым явлением. Кто-то тайно верил в бога, и вера эта спасала в тяжелейших ситуациях. Кто-то в шутку вызывал духов и не знал потом, куда деваться от страха, когда блюдце начинало само передвигаться по столу. Кому-то являлись покойные родственники и предсказывали будущее или спасали от несчастий.

Его собственной матери цыганка в юности нагадала, что она никогда не выйдет замуж, но родит сына, который будет богат и станет для нее опорой и утешением в старости. Бывшая жена Оля часто видела вещие сны, и они почти всегда сбывались. Отец Дениса всегда свято верил в приметы. Например, на все премьеры надевал один и тот же галстук, которому было уже неприлично много лет. Смех смехом, но дважды, когда Георгий Борисович дирижировал в другом галстуке, спектакль проваливался. С тех пор Вербовский — старший судьбу не искушал.

И самого Олега маленьким возили однажды к деревенской знахарке — лечить от диатеза. Бабушка была добрая и совсем не страшная, но от ее взгляда становилось неуютно, казалось, она видит людей насквозь. Старушка посадила его на деревянную лавку, раскаленным гвоздем проделала в стене дырку высоко над его головой. Затем пошептала что-то и сказала матери: «Забирай домой!» Позже мама рассказала прогноз целительницы: золотуха пройдет, когда он перерастет отметину на стене. Так все и вышло. Лет в тринадцать диатез вдруг пропал, точно его никогда и не было.

— Я верю, что так оно и было, — сказал он наконец, — но не верю, что все так безнадежно. Есть же ясновидящие, колдуны и целители, которые снимают всякие там порчи, проклятия, венцы безбрачия. Всегда можно что-нибудь сделать.

В это он, конечно, не верил. Его жена в свое время достаточно набегалась по этим ясновидящим, пытаясь вылечиться от бесплодия.

— Может, где-то они и есть, но мне попадались одни шарлатаны, — тихо ответила Света.

— Ничего, мы поищем вместе, — пообещал он, — у нас еще уйма времени впереди.

— У меня его нет, — Светлана привстала и посмотрела на него в упор. — Я умру, а ты не бросай Олесю, хорошо?

— Конечно, не брошу! — торопливо заверил он. — Но и тебе умереть не дам.

Она слабо улыбнулась.

— Знаешь, я до сих пор не могу понять, как вообще решилась ее родить. Не подумай, я нисколько об этом не жалею! Просто очень уж страшно за нее. Неужели она повторит нашу семейную судьбу? Но когда появился ты, я вдруг подумала… В общем, решила, что это ее шанс. Ни у моей мамы, ни у нас с Милочкой не было отцов. Это идиотизм, но Олеся тоже записана Павловной, как и мы все… Но Леся вдруг начала искать себе папу и выбрала тебя. Вот у меня и мелькнула мысль… Может быть, если у нее будет папа, все наши злоключения прекратятся? Олеська вырастет, выйдет замуж, родит детишек и проживет до старости, здоровой и счастливой? Может быть, наша семья не погибнет? Леся — ее последняя тоненькая веточка. Вся моя надежда на тебя. Просто удочери ее и люби. Пожалуйста, Олег! Очень тебя прошу!

Вместо ответа он сжал ее руку. Некоторое время они молчали.

— Когда-то мне казалось важным разоблачить Салтакова, — продолжала после паузы Света. — Теперь это было бы просто сделать, сам понимаешь. Журналисты зубами ухватятся за такую сенсацию. Сейчас все это гораздо проще — несколько экспертиз, и все. Вон как было с Шолоховым. Но для этого нужен материал, а у меня его нет.

— То есть как? А письма?

— Бабушка захотела, чтобы мы похоронили их вместе с ней. Все до единого. А тогда, сам понимаешь, об экспертизах как-то не думалось.

Он понимал.

— Но о чем это я… Говорю же, сейчас важно совсем другое. Олеся. Останься с ней.

Вся ее речь была такой путаной, предложение странным, но Олег чувствовал, она права. И потом, разве сам он не этого хотел? Удочерить Олесю, оставаясь холостяком? Именно этого. Просто боялся сам себе признаться.

— Леська — несчастный ребенок, — продолжала взволнованно Светлана, — у нее после моей смерти не останется никого из близких. Тебя нам просто бог послал. Я с ума сходила, думая, что будет с девочкой, когда меня не станет. Даже связалась из-за этого с Валентином.

Она горько усмехнулась:

— Он казался мне неплохим. Внимательным, щедрым, порядочным. Сейчас я понимаю, что он мне и не нравился толком, но тогда я закрутила с ним интрижку, поселила в своем доме… Все для того, чтобы они с Олеськой привыкли друг к другу. Однако уже на следующий день поняла, что совершаю жуткую глупость. Ему не то что чужие дети, ему свои-то не будут нужны.

— Так почему ты его оставила? — задал он вопрос, который давно вертелся на языке.

— Не знаю. Это как-то слишком резко. Сегодня поселить человека в доме, а завтра выкинуть на улицу.

— Странно, по тебе не скажешь, что у тебя могут быть такие проблемы. На вид ты кремень. Хозяйка жизни.

Она тихонько засмеялась:

— Это на вид. Знаешь, почему еще я его не выгнала? Ты не представляешь, как страшно мне было ночами одной. Олеська ложится спать, Наташа идет к себе, а я остаюсь одна, и этот огромный дом так давит, что хочется выть от тоски. А он вроде как декорация. Как фон. Стаканчик вина нальет, рядом сядет, ручку поцелует. Скажет какую-нибудь банальность, и мне уже не так ужасно.

— А потом? — тихо спросил он. — Когда появился я? Ты же могла его выставить.

— Могла. Но я уже как-то привыкла. Он не мешал. Понимаешь. Кто же знал, что он способен на такие гадости? И как я сразу не догадалась про сережки? Все же было очевидно. Только он мог придумать такой глупый ход, он же по сути своей очень недалекий человек…

— У меня есть предложение, — перебил Олег, обнимая ее. — Давай больше никогда не будем говорить об Индюке?

— Предложение принято, — улыбнулась Светлана и поцеловала его. А небо за окном уже посветлело.

Глава 18

Июль — сентябрь 2007 года

Беда и счастье ходят рядом

Тогда он сразу ей поверил. Не было ни каких сомнений — она скоро умрет. Но вместо боли, тревоги и отчаяния оба они чувствовали себя в те последние дни счастливыми. Это было нелогично, неправильно, противоестественно, но если бы Олега кто-то спросил, что он ощущал в эти два месяца, он сказал бы: «Покой, гармонию и смысл». Последнее, пожалуй, больше всего. Просто жить. Это было так очевидно, что он удивлялся, как мог не понимать этого раньше. Важное стало главным, а мелочи ушли.

Строительство бассейна закончилось, и теперь ничто не мешало им все время быть вместе. Светлана перестала ездить в офис, и сначала они целыми днями бывали втроем — она, он и Олеська. А позже, когда Свете стало хуже, они, посовещавшись, решили отправить девочку в сопровождении Даши на море, в Сочи. Светлана не хотела, чтобы дочь видела ее такой и запомнила на всю жизнь.

На прогулки с ним она уже не ходила — не было сил. А вскоре и вообще перестала ходить. Сидела на балконе, задумчивая, но не грустная. Часто держала его за руку или клала голову на его плечо. Разговаривали они все реже, преимущественно молчали, думая каждый о своем. А иногда, когда ей этого хотелось, он читал вслух любимого Ремарка.

Светлана умерла в последний день лета. Олег не предполагал, что все случится так скоро. И уж никак не думал, что это произойдет в то утро, такое солнечное и безмятежное. Было тепло, совсем по-летнему, на прозрачном небе ни облачка, листва деревьев все еще безупречно зелена, если не вглядываться, не увидишь ни одного желтого листочка.

— «И все же эти мысли набегали и уносились, как ветер, они не порождали ни слез, ни отчаяния, ибо я твердо знал, что одно невозможно без другого. Возврата быть не может, ничто не стоит на месте: ни ты сам, ни тот, кто рядом с тобой, — читал он «Тени в раю», ее самую любимую книжку, растягивая слова. Это был последний абзац, и Олегу хотелось подольше продлить приятные минуты. — Все, что от этого осталось в конце концов, это редкие вечера, полные грусти, — грусти, которую чувствует каждый человек, ибо все преходяще, а он — единственное существо на земле, которое это знает, как знает и то, что в этом — наше утешение».

— А ты знаешь, это ведь последняя вещь Ремарка. После нее он уже ничего не писал, — сказал Олег, откладывая книгу, и вдруг понял, что Света уже его не слышит…

Раньше ему казалось, что Светлана захочет быть похороненной в Смоленске, рядом с бабушкой, мамой и сестрой. Но незадолго до кончины она сообщила ему, что хочет найти свой последний приют где-нибудь поблизости от нынешнего дома.

— Я очень люблю своих родных, — заявила она. — Но не хочу создавать тебе никаких дополнительных проблем. Опять же, если вдруг Олеся захочет прийти на мою могилу, ей не понадобится для этого ехать в другой город.

Как быть с Олесей, как сообщить ей эту страшную новость, Олег не знал. Позвонил Даше и долго советовался с ней. Вместе решили, что на похороны ребенка везти не нужно. Лучше они приедут через несколько дней, когда все уже будет закончено.

Прежде он никак не мог понять, для чего люди придумали все эти хлопоты — похороны, поминки, обряды, девять дней, сорок дней… Разве не лучше оставить в покое людей, только что потерявших близкого человека? Сейчас он осознал — нет, не лучше.

Сразу после смерти Светы, по какому-то мистическому совпадению, начались дожди. Точно кто-то там, наверху, одним движением выключил лето и включил осень. В день похорон лило как из ведра. Дорожку на кладбище размыло, серо-коричневая глина противно хлюпала, скользила под ногами. Олегу совершенно некстати подумалось, что он может принести домой кладбищенскую грязь, а это, говорят, плохая примета. Надо будет обязательно вымыть ботинки, перед тем как переступить порог. Последнее время он тоже стал суеверным. С тех пор как Олег взял на себя ответственность за Олесю, любая мелочь выглядела важной, если могла принести хоть какой-то вред девочке.

Народу собралось немного, человек пятнадцать, все сотрудники Светланиной фирмы. Ее бывший муж, Владимир, не пришел, хотя Олег разыскал его координаты и отправил ему электронное письмо. Зато явился Валентин, что показалось несколько странным. Олег был уверен, что после истории с сережками Индюк исчез навсегда. Но, видимо, тренер счел, что кладбище не место для выяснения отношений, и тут Олег был с ним согласен, даже где-то благодарен. Все-таки человек счел нужным проститься. Стало быть, рассуждает правильно — по сравнению со смертью все чепуха.

Из своих знакомых Олег сообщил печальную новость только Денису. Не стал ничего рассказывать или объяснять, просто позвонил и сказал: «Дружище, Светлана умерла. Похороны в пятницу». И друг все понял. Никаких расспросов, что, как, да почему, не последовало. Дэн только поинтересовался, чем может быть полезен, сделал все, что обещал, и даже провел с ним вместе самые тяжелые часы — вечер и ночь накануне похорон.

Олега поразило, что ни в морге, ни позже, на кладбище, никто не плакал. Единственный человек, кто от души лил слезы по Светлане, — домработница Наташа, оставшаяся дома готовить поминки. А остальные не плакали. Не веселились, конечно, сохраняли приличествующее обстановке выражение лица, говорили нужные слова, клали на гроб цветы. Но видно было, что смерть Светы Тереховой волнует их совсем мало.

«Как же так? — удивлялся Олег. — Получается, жила хорошая женщина, имела приятелей, знакомых, ходила на работу, общалась с людьми, любила, растила ребенка. И вот он, итог. Все, кто здесь собрался, — в сущности, совершенно чужие люди, которые пришли на похороны ради галочки…»

Едва траурная церемония закончилась, почти половина народу разошлась. В том числе и Индюк, но как раз о нем Олег жалел меньше всего. Остальные отправились в дом на Рублевке, пропустили по паре рюмок, торопливо закусили.

Олегу пить не хотелось. Он вообще не очень понимал этот странный обычай — надираться на поминках. Да еще, бывает, до такой степени, чтобы путать их с веселым праздником. Ему казалось, душа Светы все время рядом. Что она едет вместе с ним в машине, идет от ворот к дому, сидит за столом. И может быть, даже поддерживает его под локоть, чтобы он не раскисал.

Застолье вышло недолгим, гости в основном ели в тишине. Во время заупокойных тостов все испытывали неловкость, никто не знал, что говорить. Коллеги произносили положенные слова, которые почему-то сегодня казались особенно банальными и нелепыми.

Олег тоже молчал. Он не только не знал, что сказать, но даже не смог бы сформулировать, что чувствует. Целых два месяца знал о ее болезни, а оказался совершенно не готов. Да и можно ли быть готовым к смерти? Пожалуй, нет…

Только Дэн, как всегда, не подвел. Встал с рюмкой, произнес речь, в меру искреннюю, в меру торжественную. Атмосфера сразу переменилась, стала такой, какой и должна быть, когда живые провожают умершего, — печальной, заставляющей задуматься. Голоса за столом зазвучали тише, взгляды стали другими. Олег с благодарностью посмотрел на друга, который сделал то, что сам он никак сделать не мог.

Как только все было съедено, приглашенные начали расходиться. Вскоре с Олегом остался только Денис. Заплаканная Наташа убирала со стола. В доме было очень тихо. И пусто.

— Пойдем, что ли, покурим… — Денис встал, вышел на крыльцо. Олег двинулся следом за ним.

— Знаешь, это все так дико… — проговорил вдруг Дэн, щелкая зажигалкой.

— Ты о чем? — не понял Олег.

— Да о нашем пари. Это ж надо было такую чушь придумать! Два взрослых мужика — и затеяли такую дурацкую игру.

— Ах, это… — Олег поглядел в серое, безрадостное небо. — Я уж и забыл давно.

— Но знаешь, — продолжал Денис, затягиваясь, — чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю — все произошло не случайно. Нам ведь только кажется, что мы затеяли этот спор просто так. А на самом деле каждый наш шаг был предопределен судьбой. Чтобы мы с тобой что-то изменили в этой жизни и в себе, что-то поняли…

— И что же ты понял? — поинтересовался Олег. Он был слегка удивлен — подобные рассуждения казались совсем не в характере его друга.

— Например, что такое смерть. Вот ведь странно… Мне сороковник, а я до сих пор еще не сумел осознать, что это за штука такая. Конечно, я сталкивался с этим… Мама не в счет, я ее и не помню. Ну, обе бабушки умерли, дедушка, Алкин отец… Однако это было в порядке вещей, понимаешь? Они старые, усталые, успевшие свое пожить. А твоя Света совсем молодая была. Это что ж, получается, так любой из нас может? Сегодня он есть, а завтра его нет?

— Ты раньше этого не знал? — грустно усмехнулся Олег.

— Да нет, знал, конечно, я же не идиот! Но одно дело знать, и совсем другое — почувствовать. А почувствовал я это только сегодня. И понял, что жить надо по-другому. Не размениваться на фигню. А то мы все думаем, что у нас еще о-го-го сколько времени впереди…

— Да, это верно.

— И еще одно я просек — надо учиться понимать других людей. Не мерить жизнь своим аршином, а действительно разбираться, что чувствует другой человек, почему поступает так или иначе, что на самом деле хочет сказать… Надо искать истинный смысл его слов, а не торопиться с выводами. Даже если он говорит путано.

— Как ты сейчас, например. Я, честно признаться, не понял, что ты хочешь сказать и к чему это.

— А, ладно. Забей.

Он замолчал и вновь поднес сигарету к губам.

— Дэн, ты что-то ничего не рассказываешь о себе, — проговорил Олег после паузы. — Как ты вообще, что с тобой?

— Ты про Таню? — усмехнулся Денис.

— Ну, и про нее тоже. Вообще.

— Знаешь, дружище, с Таней ничего не получилось…

— Жаль. А почему?

— Да потому, что я придурок! — Дэн в сердцах ткнул окурок в чугунные перила. — Мы поссорились, и поссорились из-за непонимания. Она мне говорила про Фому, а я решил, что она про Ерему. Вспылил, накрутил себя и сбежал. И только потом понял, что совсем неправильно ее понял… Тьфу, уже заговариваться стал!

— Так, может, пойти и поговорить с ней?

— Нет, поздно уже. Да и бог с ней, с Таней… Просто жаль, что наша жизнь тратится на такую вот фигню, врубаешься? На суету, на глупые ссоры из ничего, на притворство… Ладно, хватит об этом. Лучше скажи, что ты дальше делать собираешься. Неужели будешь один воспитывать девочку?

Вопрос звучал буднично, но Олег почувствовал в нем целую кучу эмоций: удивление, сомнение, недоверие. Оно и понятно — сам Денис вряд ли когда-нибудь повесил бы на свою шею чужого ребенка.

— Не знаю, — пожал он плечами.

— Ну правильно. Ты все-таки подумай как следует, такая обуза…

— Нет, ты меня не понял. Воспитывать Леську я обязательно буду, это вопрос решенный. А вот насчет того, что один, не уверен.

— Ни фига себе! — рука Дэна, полезшая было в карман за новой сигаретой, остановилась на полдороге. — Неужели жениться собираешься? Постой, кажется, я могу угадать, на ком. На этой пышечке Даше, Олесиной няне? Что, «в яблочко»?

— Нет, в «молоко». Я хочу опять сделать предложение Ольге.

Дэн смотрел на него, как на ненормального.

— Та-а-ак… А я-то думал, у тебя в голове наконец прояснилось. С ребенком придешь к ней свататься? Сюрприз сделаешь, так сказать?

— Попробую. Вдруг она поймет и согласится?

— Ну что ж, попробуй. И когда ты сделаешь ей предложение?

— Не сразу, конечно. Я хочу еще, чтобы Леся привыкла к этой мысли. Хотя она умница и все понимает, но думаю, спешить не нужно.

— Это точно. Послушай моего мудрого совета: подожди еще пару лет.

Олег вздохнул:

— Ладно, там будет видно…

Олеся с Дашей приехали через день после похорон. Накануне Олег даже ночь не спал, так волновался перед встречей. Как с ней говорить, как утешить? Наверняка девочка будет плакать…

Но Олеся не плакала. Подросшая, загорелая, окрепшая, она как-то сразу стала выглядеть старше, но вела себя по-прежнему — обнимала, радовалась встрече, взахлеб рассказывала ему и Наталье о своем путешествии, показывала привезенные с моря «сокровища». О матери вообще не заговаривала и ничего не спрашивала. И только ближе к вечеру, когда они остались одни, тихонько шепнула:

— А знаешь, что я знаю?

— Нет, — покачал головой Олег. — Что ты знаешь?

— Я знаю, что на самом деле мама не умерла.

— Вот как? — Что еще он мог сказать?

— Да. Она просто ушла на небо. И стала ангелом, как святая Евлалия. Теперь она будет жить там и помогать оттуда мне. И тебе. И всем хорошим людям. Вот.

— Откуда же ты это знаешь? — ничего другого Олег не придумал спросить.

— Мне Даша рассказала. Ведь это так, правда?

— Да, милая, — заверил Олег, обнимая девочку. — Все именно так, как ты говоришь.

Гувернантка Даша сама, без всяких просьб со стороны Олега, провела с девочкой целый день. Уложила ее спать, спела на ночь любимую песенку о разноцветных дождях. И, только выйдя из детской, расслабилась. Сидела в кухне с ним и Наташей, пила чай и плакала.

— Вы извините меня, — просила она, вытирая слезы и как-то совсем по-детски шмыгая носом. — Но я так долго держалась… При Олеське же нельзя…

Когда немного успокоилась, засобиралась домой. Было уже поздно, Олег предложил остаться и поехать утром, но девушка отказалась. А дождь все лил. Олег вышел проводить ее и держал над ней зонт, пока она садилась в свою машину.

— Спасибо вам, Даша.

— Господи, да не за что!

— Как это — не за что? Вы очень много сделали для нас. Но больше всего спасибо за то, что вы сказали Олесе об ангелах. Я бы не догадался.

— Вы только не подумайте плохого, — она уже забралась в автомобиль и смотрела на него снизу вверх. — Но я однажды случайно — честное слово, совершенно случайно! — услышала, как Светлана Павловна говорит по телефону с врачом. И с тех пор я просто не знала, как быть. Она же скрывала… Лезть с утешениями не решилась. Некрасиво как-то… Да и чем я могла помочь? Только как-то подготовить Лисенка. Вот я и стала рассказывать ей эту сказку об ангелах…

— А может, это и не совсем сказка, Даша? Вдруг так оно и есть на самом деле?

— Хотелось бы верить… Олег Павлович… Наверное, сейчас не самое подходящее время, чтобы об этом говорить… Но мне сегодня звонили из агентства, предлагают другую работу, и нужно дать Ответ как можно скорее. Скажите, вы оставляете меня с Олесей или будете искать какие-то другие варианты?

— А вы сами-то как хотите, Даша? — Олег переступил с ноги на ногу и поправил зонт.

— Конечно, я очень хочу работать у вас! — поспешно ответила девушка. — Я так привязалась к Лисенку…

— Так, значит, на том и порешили, — обрадованно подытожил он. — Счастливо вам доехать. А я завтра обязательно позвоню.

Несмотря на зонт, Олег промок. Но все равно ушел в дом не сразу, когда Дашина «Тойота» скрылась за воротами, он какое-то время еще стоял во дворе, глядя ей вслед.

Вернувшись, поднялся на второй этаж, заглянул в детскую и увидел, что Олеся не спит. Девочка сидела на кровати и печально смотрела на него. Он подошел к ней, опустился на корточки и взял ее за руку.

— Ты чего не спишь?

— Не спится.

— Хочешь чего-нибудь?

— Нет.

— Ты только скажи, если что-то придет в голову. Леся вдруг изо всей силы стиснула его пальцы.

— Ты теперь уедешь от меня, да?

— Почему ты так решила? — удивился он.

— Бассейн готов. А мамы больше нет.

— Все будет так, как ты захочешь, — заверил Олег. — Теперь это твой дом. А ты — маленькая хозяйка. Если ты не прогонишь меня, я с удовольствием останусь. А если захочешь, мы переедем ко мне. У меня тоже есть свой дом, поменьше, но ничуть не хуже этого.

Леська неожиданно разрыдалась.

— Мне не разрешат с тобой жить, — проговорила она сквозь слезы. — Меня отправят в интернат!

— Господи, кто тебе такое сказал?

— Одна тетя…

— Что еще за тетя? Ну-ка рассказывай!

— Мы с Дашей гуляли по городу… А потом Даша увидела на двери дома табличку и говорит: «Лисенок, давай сюда зайдем». Мы зашли. Там такой большой коридор и много дверей. Даша пошла в одну из них, а мне велела в коридоре остаться и дяде охраннику сказала, чтобы он смотрел за мной. Но я села под дверью и все-все слышала, что они с той тетей говорили…

— И что же они говорили?

— Тетя сказала, что, если у детей умерли родители, их отправляют в интернат. Так всегда-всегда бывает!

«Понятно, — догадался Олег. — Даша, видимо, ходила в юридическую консультацию. Ну или, может, в какое-нибудь управление образования. Хотела узнать о судьбе девочки…»

— Нет, Лисенок, — сказал он вслух. — К счастью, так бывает не всегда. Иногда детей не отдают в интернат, а поручают заботиться о них другим взрослым. Тем, кто их любит и кто хочет, чтобы они выросли счастливыми.

— Правда? — Олеся перестала плакать и недоверчиво смотрела на него.

— Правда. Ведь ты же не знаешь самого главного! Мы с твоей мамой успели пожениться и оформить все документы.

— Вы стали муж и жена? — Да.

— Значит, ты любил маму? Олег вздохнул.

— Я люблю тебя, Лисенок, — сказал он наконец. — И теперь я могу тебя удочерить.

— А что это значит?

— Это значит, что нам дадут бумагу с печатью, где будет сказано, что ты моя дочка, а я твой отец.

— И я смогу при всех называть тебя папой?

— Конечно. Так что, Олеся Павловна Терехова, согласны ли вы стать Олесей Олеговной Игнатенко?

— Да! — завизжала она и кинулась к нему на шею. — Я ведь знала, что ты мой настоящий папа! Я всегда это знала!

Глава 19

Непростое решение

Сентябрь 2007 года

Спустя неделю после похорон Светланы Денис в сопровождении своей охраны приехал на Киевский вокзал встречать отца, возвращавшегося с гастролей.

Вокзалов Дэн никогда особенно не любил. Вот аэропорты — другое дело. Там как-то чище, организованнее, приличнее. А тут вечно грязь, бомжи, суета и неразбериха.

Да еще они опоздали к поезду. Вроде бы и выехали заранее, а все равно застряли в пробках, простояли неизвестно сколько, а за это время поезд уже подошел. Вот ведь как странно все бывает в жизни! Когда ты прибываешь вовремя, поезд или самолет обязательно опаздывает. А стоит тебе задержаться на встречу — он, пожалуйста, тут как тут, минута в минуту.

Хорошо еще, что отец у него — человек вменяемый. Все понял, когда Денис позвонил ему со стоянки на мобильный, не стал выражать недовольства и обещал спокойно дождаться в купе.

С трудом пробираясь сквозь людской поток, Дэн шагал по перрону и вдруг увидел идущую ему навстречу Таню. Он сразу ее узнал, издалека, да это было и несложно — девушка выглядела точь-в-точь так же, как полгода назад в аэропорту. Та же курточка, тот же громоздкий старый чемодан, волосы так же небрежно сколоты заколкой, и даже, кажется, заколка та же самая. Только в приложении к чемодану теперь еще и чехол со скрипкой.

То, что произошло дальше, получилось как-то само собой. Денис действовал так быстро, что даже не успел подумать, зачем он это делает и нужно ли так поступать. Он просто бросил своим ребятам: «Подождите здесь!», и устремился к девушке, окликая ее по имени.

К счастью, на этот раз у нее не было в ушах этих проклятых наушников. Она услышала, остановилась, завертела головой. Увидев его, сначала побледнела, потом покраснела. И вдруг вся засветилась улыбкой.

— Денис… Какой ты красивый. Ты уезжаешь или приехал?

— Ни то, ни другое. Встречаю кое-кого, — ответил он. И запоздало изумился ее реакции. Неужели после того, как он некрасиво поступил с ней летом, сорвавшись и уехав без всяких объяснений, она до сих пор рада его видеть? Никаких обид, никаких претензий. Просто радостная улыбка.

— Таня, я… Ты извини, что так вышло. Мне позвонили, пришлось срочно уехать, я тебя даже предупредить не успел, — забормотал он, сам чувствуя, насколько жалким и нелепым выглядит его вранье.

— Конечно, я так и подумала, — кивнула она. — Это мама подняла панику, хотела объявить тебя в розыск… Но я ей не позволила. И вещи твои не дала трогать. Они в целости и сохранности, ждут тебя в Кузьминках. Ты можешь забрать их в любой момент. Когда тебе удобно?

— Да хоть сейчас. Подождешь меня пару минут, хорошо?

— Конечно.

Не слишком хорошо понимая, что он делает, а главное — зачем, Дэн вернулся к охране и попросил встретить отца без него. Мол, возникли непредвиденные трудности, срочно надо ехать в офис. Авось батя поймет, не обидится. Таня, как и обещала, ждала в назначенном месте, посреди оплывавших ее с обеих сторон людских потоков.

— Пойдем! — Денис подхватил ее чемодан.

— А ты куда? Метро в другой стороне.

— Мы поедем на такси.

— Но это так дорого… Тут вокзал, и водители заламывают такие цены…

— Ничего, я не разорюсь.

— Ты нашел хорошую работу, да? Я так рада за тебя! Он был уверен — ее слова были абсолютно искренни.

Она действительно рада. И не тому, что у него теперь водятся бабки, которыми можно поживиться, а тому, что все устроилось, и ему теперь хорошо.

«А я-то ей не верил… — пронеслось в голове. — Дурак».

— Да, я теперь что-то вроде начальника и зарабатываю прилично.

— Это здорово. А работа тебе нравится?

— Нравится.

— Ну, это самое главное. А то когда работа не по душе, то никакие деньги этого не компенсируют…

На стоянке за поездку от Киевского в Кузьминки действительно запросили втридорога, но Денису было все равно.

— А как твои дела? — спросил он, когда они уселись в машину, оба на заднее сиденье, но далеко друг от друга.

— Спасибо, хорошо. Вот, на гастролях были…

— А в личной жизни как?

Она грустно улыбнулась и отвернулась к окну.

— Да никак… Знаешь, ты, наверное, был прав. Не было никакой любви, я сама себе все придумала-. Потому что мне так казалось интереснее жить. А это неправильно. Жить надо реальной жизнью, а не своими фантазиями.

— Рад, что ты это наконец поняла. Ну а что же все-таки он? Знаешь, мне до сих пор интересно, кто он. Он из твоего театра, да? Какой-нибудь заслуженный тенор-солист?

— Какая теперь разница?

— А я, может, ревную?

— Ты? Не надо так шутить Денис, это жестоко… — Она замолчала.

— Извини, — пробормотал он, хотя и не понял, при чем тут жестокость.

До Кузьминок доехали молча и на удивление быстро. Когда заходили в подъезд, поднимались по лестнице и входили в квартиру, Дэн вновь почувствовал что-то вроде дежавю. Все в точности как весной.

— Мама на даче? — на всякий случай поинтересовался он.

— Конечно, иначе я бы не привезла тебя сюда, — усмехнулась Таня.

— Она злится на меня?

— Не то слово… Я даже твой чемодан подальше спрятала, чтобы он ей о тебе не напоминал. Чаю хочешь?

— Очень хочу. Аж в горле пересохло.

На самом деле пить он совсем не хотел. Но просто так взять свои вещи, развернуться и навсегда уйти из этого дома хотелось еще меньше.

— Тань, я вот о чем хотел тебя спросить, — начал он, усевшись на знакомую шаткую табуретку. — Помнишь наш последний разговор?

— Да, помню. — Она наполнила чайник водой, поставила на плиту и зажгла газ.

— Скажи, когда ты говорила о Золушках и о вечерних платьях днем… Что ты имела в виду?

— Да то и имела. Что свадьба — это праздник, но сразу за ней начинаются будни, к которым люди еще не готовы психологически… Вот и начинаются конфликты, разочарования и разводы…

— А ты не хотела сказать, что мечтаешь о красивой жизни, а я, нищий гастарбайтер, не смогу ее тебе обеспечить?

Таня вытаращила глаза.

— Ты что! У меня и в мыслях не было ничего подобного. Ты еще скажи, что мое отношение к тебе переменилось из-за того, что ты теперь нашел хорошую работу.

— То есть как не нужен я тебе был безработным, так не нужен и теперь, в костюме и при галстуке? — уточнил он.

— Да совсем наоборот! — торопливо выпалила Таня и, сама испугавшись своих слов, замолчала.

— Ну-ка, ну-ка… С этого места, пожалуйста, подробнее.

— Перестань, я не хочу об этом говорить…

— А я хочу! — Денис встал, шагнул к ней. — Хватит с меня уже этих аллегорий и хождений вокруг да около. Объясни все толком, да так, чтобы на этот раз я все понял.

— Дэн, пусти, у меня чайник кипит…

— И черт с ним! — не сходя с места, он протянул руку и выключил конфорку, благо размеры кухни это позволяли. — Не пущу, пока не объяснишь.

Поняв, что деваться некуда, Таня сделалась совершенно пунцовой и залепетала:

— Денис, я всегда хорошо относилась к тебе, правда… Даже слишком хорошо… Еще с первой встречи, в самолете… Только не сразу это поняла… А когда ты сказал: «Выходи за меня замуж», я… я испугалась, Денис. И огорчилась… Оттого и начала городить этот огород про вечерние платья, потому что растерялась, не знала, что говорить.

— Но почему? — интересно, он хоть когда-нибудь научится ее понимать? — Почему ты огорчилась?

— Потому что была уверена, что ты шутишь. Я сердцем чувствовала — в этом какой-то подвох. Не в том смысле, о котором говорила мама, что у тебя ко мне какой-то интерес… А что-то другое. Признайся, ведь было так, да?

— Да, — ответил Денис, не выдержав ее взгляда. — Это было… Это было пари. Мы с другом поспорили в аэропорту, что можно вот так быстро познакомиться с девушкой и жениться на ней…

Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить ей всю историю с этим проклятым пари, с чего начать? Но Таня не стала дожидаться продолжения:

— Ну вот, ты сам виноват, что тогда убежал, — грустно улыбнулась она. — А то бы выиграл спор. Или он еще в силе?

— Что? А, нет, конечно. Мы быстро разобрались, какой идиотизм — спорить на такие вещи… Но почему ты сказала, что я бы выиграл спор?

— Денис, разве ты не понимаешь? — на ее глаза навернулись слезы. — Я ведь так хотела за тебя замуж… А ты убежал и исчез.

— Конечно, ты ведь сказала, что любишь другого, — не удержался он.

— Дура была! — в сердцах выпалила Таня. — Я ведь тогда уже любила тебя… Только сама этого не понимала. А когда поняла — было уже поздно. Ладно, что сейчас об этом говорить…

— А по-моему, — самое время, — улыбнулся он. — Потому что…

Тут в кармане завибрировал сотовый, и Денис тихо выругался. Ну почему его хоть ненадолго не могут оставить в покое? Это наверняка секретарь из офиса. Или отец, который хочет сообщить, что добрался без приключений. Как будто нельзя это сделать потом. Но на дисплее высветилось имя Белла.

— Привет! Можешь говорить?

И он понял — надо действовать сейчас. Прямо сию минуту.

— Да, могу, — слова давались почему-то очень тяжело.

— Тогда как насчет того, чтобы встретиться через пару часов.

— Увы, никак не получится.

— Очень жаль, — похоже, она и вправду огорчилась. — Ну что ж, тогда в следующий раз.

И он решился:

— Нет, Белла. Прости. Следующего раза не будет. Спасибо тебе за все, но мы больше не увидимся. Я женюсь.

— Ну что же… — в трубке вдруг раздался странный звук.

«Нет, этого не может быть! — с ужасом подумал Денис. — Мне показалось. Это глюк. Такие женщины, как Белла, не плачут!»

— Желаю тебе счастья, Дэн, — очень спокойно сказала она, и он вздохнул с облегчением. Разумеется, померещилось.

Он спрятал телефон в карман и встретился со взглядом совершенно круглых от удивления глаз Тани…

* * *

Прежняя квартира Алки, точнее, ее родителей, ему нравилась гораздо больше. Тоже хрущевка, как и у Танечки, только на «Академической». И кухня такая же маленькая, метр на метр, развернуться невозможно. Но как там было уютно! В студенческие времена они допоздна засиживались тут небольшой компашкой с бутылочкой дешевого портвейна. И говорили, говорили. Темы были пустяшные, но им, молодым и горячим, казалось — только при их участии мир будет жить правильно. К середине ночи все разбредались по домам, а они с Алкой оставались. И целовались до утра. Ее предки быстро привыкли к их отношениям и делали вид, что ничего не замечают.

Позже он приходил сюда, чтобы поделиться новостями. Или разделить с ней радость. И даже поплакаться в жилетку — этого он не позволял себе больше нигде и ни с кем. Алка сочувствовала, и понимала, и помогала.

А потом она переехала. Стала хорошо зарабатывать в своей риелторской компании и купила себе очень приличную квартирку на «Соколе». Успела еще до дефолта, по приемлемым ценам. Обставила ее, и все такое. Но новая квартира Дэну не нравилась. Не было в ней прежнего уюта. И приятных воспоминаний она тоже не навевала, несмотря на то, что они много раз занимались здесь любовью.

— Ты проходи, Дениска, я сейчас.

Алка чмокнула его в щеку и упорхнула в комнату. Он вошел следом и он обнаружил, что она поспешно убирает с журнального столика романтический натюрморт — пепельницу, два бокала на тонких ножках, недопитую бутылку хорошего вина и витую свечу в нарядном подсвечнике. Ваза с фруктами и распечатанные дорогие конфеты остались на столе.

— Что, прячешь следы вчерашнего интимного ужина? — спросил он.

— Да, вот…

Наверное, он попал в точку. Она смутилась и обрадовалась. Ей была приятна его ревность. Пусть даже такая — игрушечная. Дэн все это видел.

Иногда он и правда немного ее ревновал. Но сейчас ему почему-то было безразлично, более того, он радовался такому повороту событий. Это будет просто чудесно, если Алка кого-нибудь найдет. Отмеренное им время кончилось. Не тогда, двадцать лет назад, когда она, расставшись с ним, вышла замуж. Тогда все только начиналось… А кончилось сейчас, сию секунду, в этой так и не ставшей родной квартире.

Несколько мгновений она смотрела на него. Пристально так, изучающее. И, кажется, тоже поняла — на этот раз все как-то по-другому.

— Алусик, я женюсь, — он сказал это и сам немного испугался.

— Да ты что! — Она глянула растерянно и как-то забито. Денис и не ждал, что Алка запрыгает от радости — не такой уж он наивный. Но и подобного выражения лица он тоже не ждал. Ну да, они бывшие любовники, но ведь прежде всего друзья. Ей он может все сказать, разве этого мало?

— Да. Она чудесная девочка. Я обязательно вас познакомлю.

— А говорил, на мне женишься. Лет в шестьдесят, — она произнесла это спокойно, даже весело. Но Дэн понял: Алла говорит серьезно.

— Но ты ведь соглашалась, а сама принимаешь у себя чужих мужиков, — он кивнул в сторону кухни, куда она унесла два хрустальных бокала, один со следами помады, другой без. Глупо, но он все еще пытался превратить этот тяжелый разговор в шутку.

— Да, ты прав. Он совсем чужой, — заговорила она быстро. — Ты даже не представляешь себе, насколько. Не поверишь, как я с ним познакомилась. По объявлению в Интернете. Что ты так смотришь? Я искала себе мужика. Чтоб всегда был со мной. Чтоб его не нужно было ждать. И не нужно было трястись, когда в радиусе метра появляется существо в юбке. Я ведь еще в институте поняла, что ты бабник. И поняла, что тебя не переделать. Я гордилась, что у меня достаточно мозгов, чтобы не влипнуть в эти отношения по макушку. Но не хватило, чтобы понять: ты не изменишься вообще никогда. Я ведь думала, что самая умная. Что пройдет много-много времени. Произойдет много событий. А я всегда буду рядом. И всегда буду самая лучшая. Она помолчала.

— Ты думаешь, я очень самонадеянная? Но ведь я из твоей юности. Я твоя первая любовь. Это все что-то значит. Не может не значить, правда?

— Но ты и правда всегда была для меня самая лучшая, — сказал он, понимая, что это совсем не то, что ей хочется услышать.

— Не перебивай. Ты ведь совсем меня не понимаешь. Я не отказалась от всего в ожидании тебя. У меня была своя жизнь. И мужики были. И замуж меня звали. И семейной жизнью я сыта. Но ты… — она всхлипнула. — …ты, Дениска, через всю мою жизнь прошел. Смешно, но я о тебе думала даже в свою первую брачную ночь. Без надрыва, а здраво так и с удовольствием. Мол, побуду я сейчас счастливой с Петром, лет пять, потом разведусь и выйду за Дениску. Мы оба будем повзрослевшие, помудревшие. Он поймет, что я единственная его любовь и судьба. Я понимала, что ты несерьезно говоришь про «женюсь на тебе лет в шестьдесят». Но была уверена, что потом заговоришь серьезно… Скажи, ну чем, чем она лучше меня?

— Ну что ты сразу — лучше, хуже… Просто на самом деле ты любишь не меня. Вернее, меня прошлого, а не меня нынешнего. Я изменился, Алка, а ты не хочешь этого понять.

— А она, что, понимает?

— Понимает.

— Я не верю! Ей твои деньги нужны, а не ты!

Она все-таки заплакала. Так жалобно, что вместо досады он испытал острую жалость.

— Ну, Алка, ну что ты. Мне же еще нет шестидесяти. Может, я к тому времени уже сто раз разведусь и буду ползать перед тобой на коленях, вымаливая руку и сердце.

Он неуклюже пытался ее утешить.

— Нет, Дениска, нет, — она покачала головой. — Я сама с собой сыграла шутку. Я слишком понимающая, слишком откровенная. Я твой друг. Только и всего. Я уже давно подозревала. Ты пришел и сказал, что женишься. И я поняла, что проиграла.

Алка отошла к окну, закурила. Он словно увидел ее впервые. Немолодая, родная, преданная. Алка, Алка, прости меня, дурака. Может, я и плюнул бы и на пари, и на свое счастье. И искупил бы все грехи перед тобой. Но что-то такое произошло в моей жизни. Что-то неожиданное и необъяснимое. Он хотел сказать ей что-нибудь хорошее, ободряющее, но нужные слова никак не шли на ум. А молчать было неловко.

— Не называй меня Дениской, — произнес он неожиданно грубо. — Мне это никогда не нравилось.

Алла не ответила.

Дэн молча вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Часть обратной дороги он решил пройтись пешком. Чтобы хоть как-то развеять отвратительное настроение и справиться с неприятными мыслями.

И сейчас впервые у него возникла мысль, что все его прошлое — пирровы победы. Иллюзия легкости, за которой стоят женские слезы и тщательно скрываемые страдания.

«И что со всем этим делать? — думал он. — Мы лучше и честнее их, потому что не создаем проблем там, где их нет, и ничего из себя не строим? Или это они выше нас? Со своими чуткостями, ранимостями, верностями? Как искать общий язык, да и нужно ли это?»

Его мысли постоянно возвращались к Тане. Именно с нее все началось. Эти рассуждения о женщинах, о жизни, о себе. С того момента, как он первый раз попытался сделать ей предложение, а потом сбежал. Но тогда просто спор хотелось выиграть, а теперь все изменилось.

Теперь, когда отсеклось все лишнее в его жизни — пусть жестко, подчас болезненно, но отсеклось, — он действительно был почти счастлив с Таней. И квартира в Кузьминках превратилась в тот самый шалаш, в котором может быть рай. Особенно, когда знаешь, что, кроме шалаша, у тебя еще имеется дворец, где играют свирели, и терем с балконом на море.

— Ну, что, когда мы идем в ЗАГС? — спросил, вернувшись домой и прямо с порога обнимая и целуя Таню.

— Только надо будет сказать маме… — прошептала она в ответ.

— Без вопросов, — Дэн был так счастлив, что даже образ грозной тещи не мог испортить его настроения. — Давай позвоним ей прямо сейчас.

— Ей нельзя позвонить.

— Разве у нее нет мобильного?

— Не-а. Она их принципиально не признает. Не умеет пользоваться и считает очень вредными для здоровья. Надо ехать на дачу.

— Ну что ж, делать нечего, поехали, — ради Тани он был готов даже на это. — Только завтра с утра, сейчас у меня совсем другие планы.

— Хочешь кушать? Ужин готов. Пошли на кухню?

— У меня есть идея поинтереснее. Пошли лучше в спальню…

* * *

Полная луна светила прямо в узкое высокое окно. Зажигать свет Денис не стал. Стоял в полумраке посреди холла второго этажа своего загородного дома и соображал, что делать дальше.

Конечно, он готовился к встрече с будущей тещей, купил шикарный букет, конфеты и шампанское. Но всего этого оказалось недостаточно. Услышав, что он сватается к ее дочери, Элеонора Виссарионовна подняла такой крик, что Дэн даже удивился, почему не прибежала охрана из их с отцом дома, находящегося прямо через забор. Бедная Танечка не знала, как ее утихомирить.

Мадам заявила, что скорее умрет, чем отдаст дочь замуж за нищего гастарбайтера, которого интересует лишь столичная жилплощадь. И не желала слышать никакие аргументы Дениса. Тем более что российский паспорт, со столичной пропиской, он, как назло, не захватил, а ни загранпаспорт, ни даже кредитка, Элеонору не убеждали.

— Да москвич я, москвич! — пытался втолковать он. — Я и родился в Москве, и квартира у меня есть.

— А вот и врешь! — упиралась не желающая стать тещей.

— Да не вру…

— Метрику покажи — тогда поверю.

— Да хоть завтра! — выпалил в сердцах Денис и озадачился. Он вспомнил, что его свидетельство о рождении, вместе с другими, не слишком важными документами, хранится не у него дома, а в кабинете у отца, тут же, в Раздорах. Объясняться с отцом, что он тут делает «пешком и без охраны», как попал сюда и для чего нужна метрика, не слишком хотелось.

— Ну вот завтра и поговорим! — заявила Элеонора. Правда, хоть остаться ночевать разрешила, и на том спасибо. Время было уже позднее, ведь они с Таней приехали на дачу под вечер.

Как ни странно, Денис быстро уснул и проспал несколько часов. А потом проснулся, и тут его осенило — надо прямо сейчас, когда отец уже, наверное, спит, пойти к себе в дом и взять метрику.

Осуществить это оказалось не так уж сложно. Вышколенная охрана не стала задавать вопросов, отчего это хозяин приперся во втором часу ночи и где его автомобиль. Дэн без препятствий попал на участок, поднялся на крыльцо, вошел в дом, поднялся на второй этаж… И задумался.

Отец, похоже, еще не спал. Судя по шуму воды в ванной, он принимал душ. Сталкиваться с ним, конечно, не хотелось, но другого выхода уже не было. Нужно было идти в кабинет и искать в столе метрику. Может, он успеет, и отец не услышит…

Денис сделал несколько поспешных шагов, после чего остановился и даже вскрикнул от неожиданности. Потому что дверь кабинета распахнулась, и из него вышел его папа. В длинном махровом халате и с каким-то толстым томом под мышкой. Георгий Борисович выглядел довольным и веселым и даже поздний визит сына его не напугал. Хоть и удивил.

— Дениска? Ты что здесь делаешь? И почему ты вопишь?

— А ты разве не в ванной?

— Нет, как видишь.

— А кто же тогда…

Договорить Дэн не успел. За его спиной раздался испуганный женский голос, показавшийся удивительно знакомым.

— Жорик, что случилось?

Дэн обернулся. Нет, этого не может быть, это галлюцинация… Он во все глаза смотрел на полную даму, застывшую посреди коридора. Босая, в розовой купальной шапочке, закутанная в слишком маленькое для таких богатых форм банное полотенце. Элеонора Виссарионовна!

— Он вор, да? — агрессивно двинулась в его сторону будущая теща. — Я всегда это знала. Не работает, делать ничего не умеет. Ни прописки, ни жилплощади. Паразит! А я-то думала, хуже гастарбайтера для Таньки никого не может быть. И вот, пожалуйста. Пригрели преступника!

— Эленька, а что случилось? — Георгий Борисович близоруко прищурился.

— Он соблазнил мою дочь!

— Правда? Танечку? Боже, какое счастье! И что, удачно соблазнил?

Дэн стоял ни живой, ни мертвый, пытаясь хоть как-то уяснить, что происходит.

— А что вы здесь делаете, Элеонора Виссарионовна? — спросил он совершенно искренне, вызвав тем самым бурю негодования.

— Наглец! Подонок! Маргинал! Я здесь живу. А по тебе тюрьма плачет.

— И давно вы здесь живете? — опешил он. Вот тебе и раз! Ничего себе у папы личная жизнь!

— Давно, — отчеканила женщина с достоинством. — А ты, стало быть, решил обчистить домик по соседству? Смотри на него, Жорик, он даже не растерялся. Вот поколение! Им плюй в глаза — скажут, божья роса. А ведь он мог тебя убить… Мерзавец! Жорик, держи его. Я сейчас в милицию позвоню!

— Подожди, Эленька, я что-то ничего не понимаю. Зачем тебе милиция? И почему ты все время оскорбляешь моего сына?

— Что-о-о?

Еще минут десять события напоминали пьесу в театре абсурда. И только потом картина стала постепенно проясняться. Выяснилось, что старый ловелас Георгий Борисович Вербовский наконец-то встретил свою настоящую любовь. Возраст его к тому времени был уже солидным, победы на любовном фронте давались все тяжелее, хотя со стороны это и не было заметно. Коллеги все, как одна, были влюблены в повелителя театрального оркестра. Он отвечал им взаимностью. Случались короткие романы, приятный флирт, бодрящее кокетство, но азарта в погоне за очередной юбкой Георгий Борисович уже не испытывал. Он давно для себя понял: ему лень. Когда-то ему казалось, что увлекательнейшая игра в любовь никогда не наскучит, но он ошибся. Под старость захотелось чего-то нового.

Настоящей близости, родства душ, спокойных вечеров с женщиной, которая знает тебя от и до. И насколько крепкий ты любишь чай, и какие передачи смотришь по телевизору, и какое лекарство пьешь, когда расшалится сердце — не в романтическом, а самом что ни на есть прозаическом смысле.

И судьба, представьте, послала ему такую замечательную женщину. Два года назад он зашел к соседке по даче поговорить, не продаст ли она ему свой участок, и вскоре понял — это она. Та самая женщина, которую он искал всю жизнь. Такая контрастная и непредсказуемая. Добрый ангел и неистовая амазонка в одном лице.

Когда состоялось объяснение, перед поздними любовниками встал вопрос, как жить дальше, ведь у каждого из них есть дети. Допустим, с Денисом проблем бы не возникло, он бы, конечно, все понял. А вот с Танечкой все казалось сложнее. Элеонора Виссарионозна очень жалела дочь. У нее совершенно не было личной жизни, она плакала по ночам и все больше замыкалась в себе. Если бы можно было уступить ей свое счастье, Нора непременно сделала бы это.

Они с Георгием любили друг друга и, конечно, не стали отказываться от этого позднего подарка судьбы, но решили держать все в тайне. И встречались потихоньку, когда Тани не было на даче. Или по ночам.

— Я так надеялась, что Танечка все-таки встретит хорошего человека, — всхлипывала дама, вытирая глаза краешком полотенца. — Я уж думала, пусть хоть гастарбайтер, только чтоб любил мою девочку.

— Я люблю, — заверил Денис. — Да уж, папа, роковой ты персонаж, ничего не скажешь… Элеонора Виссарионовна, а можно вас спросить, почему вы кидаетесь ботвой через наш забор? Та опустила глаза:

— Это знак.

— Какой еще знак? — не понял он.

— Ну, что я приехала, Тани нет дома. Чтобы Жорик мог ко мне прийти. Не побегу ж я к нему через охрану…

— По-моему, теперь твоя очередь рассказывать, сынок… — намекнул Георгий Борисович.

И Денис, как мог, все объяснил. Про пари умолчал, наплел, что увидел Таню в аэропорту, и она ему сразу очень понравилась. Но, поскольку он устал от того, что девушек интересуют только его деньги, а не он сам, решил до поры до времени скрыть, кто он такой, и посмотреть, как будут развиваться события дальше.

Глава 20

Взрослая понарошку

1967–2007 годы

На вопрос: «Как вас зовут?» — бывшая жена Олега всегда отвечала: «Оля». Не Ольга, не Ольга Александровна, а просто Оля. Несолидно, конечно, и несерьезно как-то. Но что было делать? Ну не чувствовала она себя Александровной. И даже Ольгой не чувствовала.

При этом Оля Игнатенко, в девичестве Большакова, не имела отношения к той породе, про которую меткая пословица говорит: «маленькая собачка — до старости щенок». И женщиной-подростком — невысокой, с узким тазом, плоской грудью и мальчишеской стрижкой она тоже не была. Рост метр шестьдесят пять, бюст третьего размера. К тому же за последние несколько лет она прибавила несколько килограммов. Какой уж тут узкий таз!

Но, несмотря на годы и килограммы, ей никак не давался переход из одной возрастной категории в другую.

Одна из ее институтских приятельниц, Ритуля Комарова, сказала как-то, что ощутила себя Маргаритой Сергеевной, когда вышла замуж. Когда до этого памятного события ее называли по имени-отчеству или на «вы», ей это казалось ужасно забавным и не верилось, что человек может произносить это всерьез. Но замужняя дама — совсем другое дело. Правда, Ритин муж через два года ушел, а отчество Сергеевна осталось. Вместе с фамилией бывшего супруга. Другая знакомая, Юля, призналась, что почувствовала себя Михайловной после того, как ее повысили в должности и сделали завканцелярией. Когда ты начальник, сам бог велел, чтобы подчиненные обращались к тебе по имени-отчеству.

Однако Оля Игнатенко пока никакой перемены в себе не ощущала и, когда приходилось представляться «по полной форме», чувствовала себя неуютно. Ей было уже почти сорок, но казалось, что нет еще и двадцати пяти. А может, даже пятнадцати.

Оля была поздним ребенком. К моменту ее появления на свет родители уже смирились с тем, что у них не будет детей, и не пытались их завести. Возраст уже солидный, за тридцать, можно попросту не успеть вырастить свое чадо.

Здоровье ухудшается, да и силы уже ни те… Однако у судьбы, как известно, свои планы. Внезапно наступившая беременность оказалась, мягко говоря, неожиданной, но, несмотря на это, вопрос об аборте даже не поднимался. Такие уж были представления у Ирины и Александра Большаковых: ребенок — всегда счастье. Но они даже не могли предположить, каким счастьем станет для их дружного семейства эта крошечная долгожданная девочка. Олю с самого младенчества баловали и обожали абсолютно все. Родители, бабушки и дедушки, дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Ей уделялось такое количество внимания, которое, должно быть, не всегда получает единственный наследник в королевской семье.

Наверное, она могла бы вырасти невероятно избалованной и уверенной в себе женщиной, но этого не произошло. Вернее, произошло иначе. Оля просто «не выросла». Шли годы, а она оставалась все той же маленькой девочкой, какой была в родительском доме. Послушной, милой, инфантильной и совершенно не приспособленной к жизни.

С малых лет Оля ничего не делала сама. Лет до шести она не умела завязывать шнурки и застегивать пуговицы. Она не желала есть сама, потому что привыкла, что ее кормят с ложечки, не засыпала одна, только с кем-нибудь из взрослых и только под чтение любимой книжки. Оля не умела играть, ей сразу становилось скучно, неинтересно, и, забросив дорогущую куклу, она отправлялась на поиски бабушки, с которой можно было порисовать, полепить, попеть песни или заняться еще чем-нибудь интересным. Справедливости ради надо сказать, что Олюшка никогда не тянула одеяло на себя и была рада любому занятию, которое ей предложат. Только чтобы взрослые были рядом.

Помогать по дому девочке не давали. Никому и в голову не приходило сказать: «Давай я буду мыть посуду, а ты вытирай». Все дела тут же откладывались на потом или делались урывками. Главное было — «заниматься ребенком». А уж о том, чтобы поручить ей самой вынести мусор или сходить за хлебом, не было и речи. Даже комнатные цветы, которые она очень любила, и те бабушка поливала сама.

Девочка росла ласковой, неконфликтной и совершенно некапризной. Хотя насчет последнего судить было сложно. Ей просто незачем было капризничать — все желания исполнялись сразу и полностью. Довольно долго Оля полагала, что так и надо. Откуда маленькому ребенку было знать, что в жизни бывает по-другому? Ведь со сверстниками она почти не общалась.

В детский сад она, разумеется, не ходила. Зачем? Ребенку лучше дома, с родными. Во дворе девочка не обращала на других детей особого внимания. Ей было с ними неинтересно. Зачем они, когда рядом бабушка, которая качает на качелях, плетет венок из одуванчиков, учит ловить мяч и даже делает вместе с любимой внучкой куличики, сидя на корточках в песочнице?

Но и эти будни с бабушкой казались серым пятном на фоне выходных, когда дома собиралась вся семья и начинался настоящий праздник.

— Олюшка просыпается, — шептал кто-нибудь из взрослых, с умилением глядя в ее кроватку.

И все семейство скапливалось в дверях маленькой комнаты, с нежностью наблюдая, как потягивается их любимица.

— Олюшка, а пойдем сегодня в зоопарк? — предлагала мама.

— Купим мороженое и игрушек, — обещал папа.

— Что-то ты бледненькая, не заболела ли? — волновался дедушка.

— Дайте ребенку проснуться! — сердилась бабушка. — Оленька, иди оладушков поешь, пока горяченькие.

Семья усаживалась завтракать за круглый стол, и за едой только и разговоров было, что про Олюшку. В понедельник Оленька впервые попробовала красную рыбу, и ей понравилось. А во вторник сказала такую забавность, что дедушка хохотал целый час. А в среду у нее начал качаться молочный зубик, и это катастрофа, потому что девочке неудобно.

Дошкольные годы Оли Большаковой казались сплошной сказкой. Умненькая, развитая девочка не только знала буквы и цифры, но уже умела читать, писать, считать до тысячи, прекрасно рисовала и с удовольствием пела. И при всем этом продолжала есть с ложечки, а выходя на улицу, покорно разрешала бабушке застегивать пуговицы на пальто, надевать ей шапку, ботики и завязывать шарф.

Отправляясь «первый раз в первый класс», Оля уже прочитала множество книг — ну, не сама прочитала, правда, а прослушала чтение взрослых. Она была знакома и с Буратино, и с Чиполлино, и с Маугли, и с Волшебником Изумрудного города. Но при этом понятия не имела о тех вещах, которые знали все ее одноклассники, даже те, кто еще не умел ни читать, ни писать. Оля не представляла, что в жизни не всегда все происходит так, как этого хочется ей, что иногда за желаемое нужно бороться, а иногда — смириться и принять все как есть. Ей было невдомек, что взрослые люди бывают не только добрыми, как родители и дедушки с бабушками, но и злыми. Что даже человек в возрасте не всегда оказывается прав, а некоторыми вещами лучше не делиться ни с кем. Что к семи годам уже хорошо бы уметь обзаводиться приятелями и постоять за себя, если вдруг понадобится.

Маленькая Оля всего этого не знала, и первого сентября испытала настоящий шок. Ее никто не обидел, наоборот, вокруг было много цветов, улыбок и поздравлений. Учительница оказалась ласковой, соседка по парте симпатичной, а дома ждал праздничный обед и гора подарков. Но рядом не было ни мамы, ни бабушки, ни даже папы с дедушкой, и все показалось пугающе чужим и непонятным. Чужое помещение, чужие люди, все не так, как дома. Непривычно и оттого ужасно. Нельзя выбежать из-за стола и броситься к маме с папой за утешением. Нельзя заниматься тем, чем хочется, нужно делать то, что говорит учительница. И главное — так будет и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и еще десять лет. Какая страшная цифра!

Расписание первоклашек в первый день было до смешного щадящим, всего-то два урока. Но и этого оказалось достаточно.

Придя домой, девочка рыдала так, что бабушке пришлось пить сердечные капли.

— Мамочка, папочка, я больше туда не пойду, не отдавайте меня, ну, пожалуйста, — причитала Оля, приходя в отчаяние от невозможности убедить родителей, которые всегда и во всем шли ей навстречу. Только тут взрослые Большаковы поняли свою ошибку, но было поздно.

Первая четверть далась очень тяжело. Девочка переживала настолько сильно, что начисто позабыла все, что умела. Четыре урока тянулись бесконечно, а все перемены она проводила в одиночестве. Сторонилась других детей, ни с кем не играла, не бегала и даже почти не знала, как кого зовут.

Странно, но учительница не вызывала у нее такого страха, как дети. Ей даже нравилось, когда Мария Андреевна подходила сзади, и, нежно положив руки ей на плечи, ласково говорила:

— Ну что же ты опять одна стоишь, Оленька, пойдем поболтаем.

И она начинала говорить. О родителях, о своих игрушках, о том, как они с бабушкой рисовали красками, обо всем, что было ей дорого и чего так не хватало в холодных школьных стенах. Мария Андреевна никогда не перебивала, ей, казалось, все это интересно и важно. Иногда она задавала уточняющие вопросы, например:

— Какой цвет больше всего любит твоя мама?

И тогда маленькая ученица раскрывалась еще больше. О родных она могла говорить бесконечно, и молодая, но мудрая учительница пыталась таким образом помочь девчушке привыкнуть к школе. Эта тактика со временем принесла свои плоды. Оля начала чувствовать себя увереннее, заново освоила чтение и счет, иногда даже стала поднимать на уроке руку. Но вот все попытки ввести Олю в коллектив оказывались напрасными.

Дети хотели дружить на равных, это было непривычно и тяжело. Оленька еще могла понять, почему нужно делиться конфетами, а не есть все самой, но были задачи посложнее, которые оказывались ей не под силу. Например, она начинала говорить о себе, а новоявленная подружка, вежливо послушав несколько секунд, говорила: «А вот у меня дома…» — и начинала рассказывать свою историю.

Оля сначала терялась, затем пыталась вернуть беседу в нужное русло и после нескольких неудачных попыток теряла интерес к общению. Еще ей было непонятно, почему, например, девочка, с которой они ходят вместе на перемене, не берется ее опекать? Стоит себе, болтает, и дела ей нет, что Оленька так близко подошла к окну, а ведь от окна дует! И про то, что лестница скользкая, не предупреждает, а вдруг бы она побежала и упала?! А та история с собакой! Когда на школьный двор, где они занимались физкультурой, забежала невесть откуда большая дворняга, все бросились врассыпную, и никто не закрыл собой Олю и не прогнал собаку, пока не подошла учительница.

В общем, насколько безоблачны и приятны были первые годы ее жизни, настолько же тяжело и непривычно оказалось в начальной школе.

Только она чуть-чуть адаптировалась, как грянул четвертый класс. Разные учителя, с разными характерами и требованиями. Другие дети быстро подстраивались под каждого, а Оля не умела. Она по-прежнему существовала в мирке своей семьи. Возможно, большом и интересном для нее, но слишком маленьком по сравнению с остальным миром. Все, что было за границами их квартиры, казалось враждебным и неправильным. Зато в семье все было в порядке.

Школа находилась в соседнем дворе, но Олю все равно не отпускали туда одну. Утром ее провожали мама или папа, помогали снять пальто, переобуться в сменную обувь. А после уроков обычно встречал дедушка. Другие ребята и девчонки давно ходили одни и после школы домой не спешили, бежали гулять, особенно в погожие дни. А Оля шагала с дедушкой домой, где хлопотала бабушка.

— Олюшка, садись кушать, суп уже на столе, — звала бабушка с порога.

— Давай я повешу твою форму, — раздавалось через пять минут. — И бананчик скушай, я сегодня купила по случаю.

— Как прошел день в школе? — беспокоилась по телефону мама.

— Оленька, что тебе сегодня задали, чем помочь? — интересовался папа, едва вернувшись с работы.

В классе Олю не слишком любили. К счастью, она не стала изгоем и не пережила всех тех ужасов, с которыми сталкиваются дети, которых сверстники по тем или иным причинам решают затравить. Большакова просто держалась особняком. Ни с кем не дружила, но ни с кем и не ссорилась. И к ней относились соответственно.

В седьмом классе девчонки начали интересоваться мальчиками. Некоторым нравились старшеклассники, но большинству Дениска Вербовский. Оля, как ни старалась, понять этого не могла. Спору нет, у Дэна отличное чувство юмора, он обаятельный, даже красивый, но влюбиться в такого? Да он же несерьезный! Сегодня одна девчонка, завтра другая. Должно быть, с ним весело, но разве этого достаточно? Мальчик должен заботиться о девочке, защищать ее, оберегать. А Дениска на это неспособен. Да и старшеклассники, которые кажутся девчонкам такими взрослыми и недоступными, тоже неспособны. Нет, сказочный принц виделся Оленьке Большаковой совсем в другом образе. Чем-то был похож на лучшего папиного друга дядю Валеру. Возможно, она бы и влюбилась в него, если б у того не было семьи. Но Олю с детства приучили: семья — это святое.

А в восьмом классе она как-то неожиданно для себя самой обратила внимание на Олега Игнатенко. Обратила и забыла. А потом присмотрелась внимательнее. А потом еще внимательнее — и вдруг влюбилась. Может, потому, что он был чем-то похож и на дядю Валеру, и на ее папу одновременно, а может, оттого, что он казался старше своих лет. Не то чтобы он был намного умнее других, скорее спокойнее и рассудительнее. И еще Оля чувствовала, что очень ему нравится.

Первый раз они поцеловались на спор. Это было немного обидно, потому как не слишком романтично, но она не особо переживала. Знала, что если ждать романтического случая, можно прождать до выпускного. А так между ними все сразу стало ясно.

Они поженились сразу после школы. Олег поступил в архитектурный, а Ольга дальше учиться не хотела, никак не могла выбрать себе занятие по душе. В глубине души ей хотелось сидеть дома и встречать мужа с работы, а детей из школы, печь пироги, рисовать, петь и ежедневно общаться с родными. Но домохозяйками в ту пору были лишь жены дипломатов.

В конце концов она поступила в институт культуры на факультет библиотечного дела. Критерий выбора был прост — там нужно учиться всего четыре года, а не пять. Да и специальность по ней — сиди себе в тихом зале и читай книжки. Общаться ни с кем не надо, кроме редких посетителей, а в обеденный перерыв можно сбегать домой, попить чайку. Нужно только подыскать местечко рядом с домом.

Так оно и вышло. Оля окончила институт, устроилась в районную детскую библиотеку. Там она аккуратно отсиживала положенное время в ожидании не слишком частых посетителей, читая книжку или рисуя в тоненькой тетрадке.

К приходу мужа она обычно уже была дома, но пирогами не пахло. Не умела она делать пироги. Готовила она вообще неважно, не научилась толком. Как и другим домашним делам. Порядок поддерживала охотно, но все остальные хозяйственные заботы взял на себя Олег. Впрочем, жили они счастливо. Действительно, в любви, действительно, в согласии. С деньгами особых проблем не было. Олег занялся проектированием и быстро достиг успеха. Он обожал жену. Казалось, ему доставляет удовольствие ее баловать.

Частенько она вела себя как маленькая девочка. Конечно, с ложечки ее уже никто не кормил, но лучшие куски по-прежнему оказывались в ее тарелке.

— Олежек, я это не буду, тут шкурка и кости, — кривилась она при виде куриной ножки.

И он ощипывал голень, выискивая белое мясо.

— Милый, мне завтра к зубному, я боюсь одна. И он отменял встречу с заказчиком.

— Любимый, мне сказали позвонить в отдел кадров, узнать насчет отпуска, а я как-то стесняюсь.

И он вел за жену нужные переговоры.

Примерно через год после того как Оля окончила институт и устроилась на работу, посыпались настойчивые вопросы родных о предполагаемых детях.

Девушка растерялась. Ей и самой всегда казалось, что семья без детей — не семья, что обязательно должен быть наследник, а лучше несколько. Она любила детей, с удовольствием общалась с маленькими дочками и сыновьями знакомых и всегда считала, что будет замечательной матерью, а когда-нибудь и бабушкой. Но только сейчас она поняла, что никогда не мечтала именно об этом. Вот о любви да, и о свадьбе, и о жизни с мужем. И мысли эти доставляли ей явное удовольствие. А вот о детях…

Открытие это было мимолетным, и Оля как-то не обратила на него внимания. Она и дальше радовалась жизни, отвечала на вопросы родных шутками, хотя это было все трудней, и иногда вскользь вспоминала — она замужем, наверное, скоро будут дети.

Потом Олежкины дела пошли в гору, и он предложил ей оставить работу. Денег в семье достаточно, значит, можно позволить себе такую роскошь. Это ее обрадовало. В библиотеке было хорошо, но дома лучше. Она обставила квартиру, куда они переехали, по своему вкусу, развела комнатные цветы. Получилось замечательно, но родительский дом ей все-таки нравился больше. Только там она могла чувствовать себя, как раньше — маленькая девочка в своем маленьком раю.

Впрочем, в собственной квартире с мужем тоже было неплохо. Хозяйством она по-прежнему не занималась (теперь все делала приходящая домработница, Оля сама только цветы поливала), зато пристрастилась к рисованию. Это занятие она всегда любила, еще с детства. Рисовала Оля исключительно детские картинки — забавных зверушек, персонажей из сказок, героев мультфильмов. Портреты и всякие там пейзажи с натюрмортами у нее не получались, да ей и не хотелось ими заниматься. А вот какие-нибудь Золушка с принцем или три поросенка выходили так здорово, что Олег только ахал:

— Олька, да ты у меня талантище! Тебе нужно быть профессиональным художником.

Однажды он показал ее рисунки своему клиенту, владельцу издательства, выпускавшего учебники и книги для детей. Тому понравилось, и он предложил Оле работать на него. Так она стала гордо именоваться иллюстратором детских изданий.

Занятие это было ей по душе. И какое-то время она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

— Когда у нас родится ребенок, — говорила она Олегу, — я буду сама рисовать ему бумажных кукол и разную одежду к ним. Я так любила в детстве таких кукол!

— А если будет мальчик? — смеялся он. — Думаешь, он будет играть в куклы? Ему нужно будет рисовать малинки и самолеты.

— Ты узко мыслишь, Олежка. Мальчику можно будет рисовать рыцарей, солдатиков, индейцев, пиратов…

Он соглашался и снова убеждался — она у него самая лучшая.

Но время шло, а ребенок все не появлялся. И настал день, когда Оля всерьез задумалась, почему у них нет наследников.

Расспросы родственников становились все менее тактичными и более навязчивыми.

— Вот ведь дочь мы с тобой вырастили, мать, — любил со вздохом рассуждать папа непременно в Олином присутствии. — Думали, будем внуков нянчить. И что? Где они, внуки?

— Ох, Олюшка, ты поторопись, а то я так и не увижу твоих деток, — подпевала бабушка.

— А может, я боюсь, что вы станете меня меньше любить, — шутила Оля, целуя бабушку в морщинистую щеку. — Я пока младшенькая, а потому самая любимая. Успею еще побыть старшей.

Говоря это, она и сама не подозревала, что и вправду так думает. Подсознательно Оля Большакова, взрослая, умная двадцатисемилетняя женщина, ужасно боялась, что маленький человечек оттянет на себя львиную долю внимания, времени и любви всех ее родных. Конечно, для малыша ничего не жалко, она и сама готова любить его всем сердцем, но… Но ведь это так привычно — быть центром вселенной.

Где окажется она, любимая дочка и внучка, если место на троне займет внук и правнук? В стороне? В числе свиты, которая будет прыгать вокруг малыша, так же как когда-то все суетились вокруг нее? Ну уж, нет. Пока она к этому не готова…

Если бы кто-то осмелился высказать вслух то, о чем тихонько шептал ее внутренний голос, Оля наверняка бы очень возмутилась. Притом совершенно искренне. Она прошла тщательное медицинское обследование, ходила по бабкам и колдунам, два года лечилась у гомеопата и даже занялась йогой. Короче, делала все, чтобы забеременеть. И чем больше она прилагала усилий, тем дальше оказывалась от цели. Посыпались неопасные, но многочисленные болячки, нервы совсем сдали, а некогда счастливая семейная жизнь превратилась в ад.

Олег проявлял себя с самой лучшей стороны. Уговаривал, утешал и безостановочно клялся в любви и верности. Но в итоге они развелись. После девятнадцати лет совместной жизни. По ее инициативе. Предложила она, а Олежка сразу согласился. Оля этого не ожидала. Она страшно боялась остаться одна, в вакууме, твердя себе каждый день, что, мол, конечно, кому нужна бездетная баба. Опять же, в глубине души она понимала, что дело не в ребенке, вернее, его отсутствии, а в ней самой. Что муж устал от ее страданий, сомнений, вечного недовольства жизнью. Но обвинять себя было тяжело. Гораздо легче чувствовать себя жертвой.

Муж, теперь уже бывший, собирался уехать и оставить ей квартиру. Но Оля этого не захотела. Всего лишь мысль о возможности жить одной приводила ее в ужас. И она с радостью вернулась в родительский дом, где все было почти как раньше. Только мама с папой постарели, а бабушка и дедушка уже умерли.

Прожив два года разведенной женщиной, Оля стопроцентно убедилась: таких мужчин, как ее бывший муж, на свете просто не бывает. Порядочный, терпеливый, добрый, верный и еще пунктов сто. Одни достоинства — и никаких недостатков. Экс-супруг все это время поддерживал с ней отношения, иногда даже казалось: Олег не против вернуться к разоренному очагу, но недавно все круто переменилось.

То, что ее ждут плохие новости, Оля поняла сразу, как только увидела на определителе номер бывшей свекрови. Старушка звонила редко и почему-то всегда с дурными новостями.

— Ну как твои дела, Олюнчик, деточка? — Антонина Алексеевна, как всегда, начала издалека.

— Спасибо, все в порядке. А как ваше здоровье?

— Здоровье? Ужасно. Катаракту надо удалять, ноги отекают, должно быть, сердце. И хожу с палочкой. Представляешь, какой кошмар! То хоть Олежка помогал, а теперь ему, конечно, не до матери будет.

— Почему? — Оля похолодела. Такая постановка вопроса могла означать только одно: у Олега кто-то появился. Наверняка бывшего супруга прибрала к рукам какая-нибудь молоденькая свиристелка. Учитывая его наивность и выгодное материальное положение, это вполне закономерный исход. Удивительно, как этого не произошло сразу после их развода…

Но действительность оказалась еще мрачнее.

— А ты разве ничего не знаешь? — удивилась бывшая свекровь. — Он же женился! С ребенком взял, представляешь? Девочке лет пять, папой его зовет. Я сама лично слышала, когда Олежка мне звонил. Представляешь, он со мной говорит, и тут я слышу: «Папа, у меня воланчик на крышу попал!» Я еще спросила: «Это тебя там зовут?» — свекровь взяла паузу.

— А он? — У Оли упало сердце.

— Сказал: «Да, мама, мне нужно идти, я тебе позже позвоню».

— Но как же… Как же так? Он мне ничего не говорил… Откуда она вообще взялась-то, эта женщина?

— Кажется, они в Барселоне познакомились… Дальше Оля не слушала. Тоска, ностальгия, крушение надежд — все перемешалось в ее душе. Но главным было чувство, что ее предали. Как же так? В Барселоне! Там, где они были так счастливы! Там, где они последний раз были счастливы. Он что же, не думал о ней, Оле, когда ходил по тем же улицам, когда смотрел на собор, спускался на набережную, видел гусей святой Евлалии?

Оля плакала несколько дней, так тяжела оказалась для нее новость. Да еще ребенок! Девочка. Какая-то маленькая девочка, которая всего-то знакома с Олегом, с ее Олегом, без году неделя, а уже по какому-то праву называет его папой… Странно, но она гораздо сильнее ревновала Олега к ребенку, чем к женщине. Тем более что эта Светлана вскоре умерла. А ее дочка осталась.

* * *

И вот, пожалуйста — только Оля пришла в себя после месяца мучений, только перестала ненавидеть незнакомую девчонку, как ее ждал сюрприз…

Она только что приняла ванну и, закутавшись в теплый махровый халат, сушила перед зеркалом волосы. Из-за жужжания фена даже не сразу услышала звонок мобильного, а когда взглянула на его экран, забыла обо всем на свете. Потому что звонил Олег.

— Оля, ты сейчас дома? — спросил он. — Можно к тебе зайти? Я тут, неподалеку.

— Конечно, можно! — закричала она, даже не успев ни о чем подумать.

Они появились через четверть часа. Вместе. Бывший муж и маленькая большеглазая девочка, белокурая, в голубой курточке.

— Привет, — Олег был немного смущен, видно, понял по ее лицу, что их визит не в радость.

— Привет, — процедила Оля сквозь зубы, — чай будете?

— Будем, — поспешно согласилась девочка. — Мы торт принесли. А меня зовут Олеся.

«Ну, сюда, предположим, тебя никто не звал», — про себя парировала Оля и тут же устыдилась. Ну чем малышка-то перед ней виновата?

Часа через два, после чаепития с Олиным любимым тортом и игры в «дурака», напряжение немного спало. Девочка казалась веселой, совершенно не капризной, и, похоже, очень смышленой. Внимание на себя не тянула, взрослых не перебивала, наоборот, вела себя уважительно и, похоже, немного стеснялась. Однако была настолько приветлива и доброжелательна, что Ольге постоянно становилось совестно.

Она включила для девочки компакт с отечественными мультфильмами и вышла с Олегом в другую комнату.

— И зачем вы пришли? — спросила она, стараясь выглядеть беззаботной. Но тут же заметила, что голос ее звучит напряженно и зло.

— Познакомиться.

— Зачем?

— Потому что ты мне не чужая, а эта девочка теперь — моя семья.

— Я тебе абсолютно чужая! — отчеканила она. — Мы развелись два года назад. И ты не очень рвался со мной общаться.

— Неправда. Я общался с тобой постоянно. И постоянно вспоминал тебя. Олюша, брось. Мы прожили вместе почти двадцать лет и развелись только потому, что ты сделала нашу жизнь невыносимой. Ну, признайся!

— И что теперь? Что ты от меня хочешь? Ищешь мамочку для своей дочки?

— Да, — сказал он просто, — я хочу семью. С ней и с тобой. Ты мне нужна. Выходи за меня замуж. Давай начнем сначала. Втроем.

У Оли подкосились ноги, но она не подала виду.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь, Олег? Что ты мне предлагаешь! Может, тебе все равно, твой ребенок рядом или нет, а мне она чужая. Чужая! Она даже не твоя дочь, а дочь каких-то неизвестных мне людей, которых я ни разу в жизни не видела!

— Олюша, я понимаю, это странно, это дико, даже противоестественно, но постарайся понять — эта девочка мне не посторонняя. Она теперь моя дочь, а я ее отец.

— Замолчи! — она все-таки расплакалась. — Как у тебя все просто! Я, как идиотка, лечилась девять лет, спрашивается, зачем? Если можно пойти и найти себе ребенка, выбрать, как игрушку в магазине. Ты пять лет не знал о ее существовании, первый раз увидел меньше года назад, а уже весь в отцовских чувствах! Не верю! Она тебе никто. Никто!

Олег обнял бывшую жену.

— Олюша, прошу тебя, давай попробуем. Вот увидишь, она необыкновенная. И очень добрая. Все уладится, я тебя уверяю. Я люблю только тебя и не смогу жить ни с какой другой женщиной. А она будет нашим с тобой ребенком. Вспомни, ты же сама говорила, что дети приходят разными путями.

Он шептал что-то еще, долго и настойчиво. И вдруг она почувствовала, что почти успокоилась. Олег был рядом. Ее Олег. Верный, любящий. Он вернулся. А все остальное было не так уж важно.

— Олежка, а ты не перестанешь брать меня на коленки?

— Нет, — засмеялся он. — Даже на плечах буду носить.

— А разделывать мне курицу? Я не могу есть серое мясо!

— Не беспокойся, все будет как раньше, только еще лучше, — заверил он Олю, целуя ее в макушку. — Знаешь, а твои волосы по-прежнему пахнут акварелью.

Эпилог первый

Декабрь 2007 года

В ту субботу у дверей грибоедовского Дворца бракосочетаний одновременно остановилась целая кавалькада автомобилей. Все выглядело настолько шикарно и необычно, что даже всякое повидавшие на своем веку сотрудники дворца были удивлены и заинтригованы.

Сначала из первого лимузина, белоснежного, расписанного нежными облаками и щедро украшенного живыми цветами, появилась импозантная пожилая пара. Очень красивый, несмотря на возраст, мужчина во фраке, тонкий и статный, из тех, про которых обычно говорят «породистый». Он открыл дверцу и помог выйти своей спутнице — не слишком юной и не слишком стройной даме в элегантной шляпке со светлой вуалью, роскошном платье цвета слоновой кости, напоминающем туалеты минувших лет, и наброшенной на плечи меховой накидке. На первый взгляд в женщине не было ничего необычного, но это только на первый. Если понаблюдать за ней минут десять, можно было подивиться живости ее лица. И выразительности глаз, и тому, как неузнаваемо менялся ее голос, от нежного и взволнованного до властного и решительного. И все ей шло.

Вторая пара точно сошла с обложки книжки сказок. Ослепительный красавец-брюнет с легкой сединой на висках и худенькая девушка с роскошными длинными волосами пепельного цвета. Твердость и хрупкость. Красота и надежность. Такими и должны быть все новобрачные. Они прибыли на дорогущем джипе, а следом ехал еще один, с охраной.

В третьей паре почти не было ничего примечательного. Высокий полноватый мужчина в очках и миловидная женщина лет сорока. С ними маленькая девочка. Жених то и дело ощупывает карман пиджака. Невеста улыбается, девочка хохочет.

Было похоже, что все счастливы.

— Смотрю вот я на тебя, Дэн, и не понимаю, — усмехался Олег. — Мы-то все бывалые женихи и невесты, а вон как волнуемся. На Танечке твоей и вовсе лица нет. Тебе же хоть бы что. Непроницаем, как йог в нирване.

— Он, Олежка, потому и спокоен, что еще не знает, чем ему это грозит, — Георгий Борисович весело подмигнул и тут же получил укоризненный взгляд от невесты. — Шучу.

В ожидании, пока пригласят на церемонию, дамы устремились к зеркалам. Только Олеся осталась возле Олега, взяв его за руку.

— Пап, а ты рассказывал, что вы с дядей Денисом все время спорите…

— Да, это у них с детства, — авторитетно подтвердил Георгий Борисович.

— И у вас сейчас ничья. Вы оба одновременно женитесь. Так? А я придумала, на что еще можно поспорить. Ну, чтобы не была ничья.

Все мужчины с большим интересом уставились на девочку.

— Это что ж, вроде как дополнительное время в хоккее? — оживился Дэн.

— Ну да. Пап, вот ты знаешь, кого первого поженят? Тебя с тетей Олей или его с тетей Таней?

— Понятия не имею, — Олег даже растерялся. — Мы ведь подавали заявления все одновременно.

— Так вот вы и загадайте. Если вы пойдете первые — ты выиграл. Если они — победил дядя Денис.

— А что, это мысль, — усмехнулся Денис. — Дружище, ты как?

— В общем, согласен. Молодец, Олеговна. Двойные двери зала торжеств растворились, и оттуда вышла администратор. Молодая и красивая. В нарядном платье цвета морской волны. И совсем непохожая на даму в коричневом костюме, которая оформляла развод Олега и Оли.

— Вербовский и Матюшина! — объявила она.

— Ты проиграл, дружище! — Дэн подмигнул Олегу и сделал шаг вперед. Но его остановил голос отца:

— А который Вербовский и которая Матюшина?

— В каком смысле? — не поняла администратор и заглянула в паспорта, которые держала в руках. — Георгий Борисович и Элеонора Виссарионовна.

— И как это понимать? — переглянулись Олег с Денисом.

— Боевая ничья! — заключил знаменитый дирижер и подал невесте руку.

История пари была закрыта навсегда, и оба спорщика вздохнули с видимым облегчением.

После росписи молодожены разъехались в разные стороны.

Дэн справлял свадьбу с размахом, арендовав для этой цели один из лучших ресторанов Москвы.

Игнатенко поехали в уютное небольшое кафе, где был заказан столик только для них троих. Ни пышного торжества, ни толпы гостей им не хотелось.

А Вербовские — старшие, как это ни странно, выбрали для своего праздника не загородный особняк жениха, а маленькую квартирку невесты в Кузьминках. Перед отъездом из дома, где было прожито столько лет, Элеоноре вдруг захотелось побыть там последний раз. И новоявленный муж отнесся к этому с пониманием.

Игнатенко вернулись домой (они уже жили у Олега) около девяти. Наташа встретила их в дверях хлебом-солью, пожеланиями счастья и даже, к восторгу Олеси, свадебной песней на украинском языке. Выпили и закусили за здоровье молодых, после чего Олег повел Леську укладываться спать.

— Все-таки, Леська, какая же ты у меня умница. Сама не представляешь, — говорил он, нежно поправляя одеяло.

— Нет, папочка, это ты не представляешь! Я гораздо большая умница, чем ты думаешь, — хихикнула девочка. — Я же знала, кого первого будут женить.

— И откуда же ты это знала?

— Попросила дедушку Жору тихонечко сходить и узнать.

Олег расхохотался:

— Ну ты и авантюристка! И как ты сказала? Дедушку Жору? Помнится, во дворце ты уважительно величала его Георгием Борисовичем. Ох, хорошо, что тетя Таня тебя не слышит. Дедушка Жора! С ума сойти.

— А кто же он во столько лет?… — пробормотала Олеся, засыпая.

Олег выключил свет, на цыпочках вышел из ее комнаты и отправился к себе в спальню. Оля была в кружевном прозрачном пеньюаре. На постели — роскошное белье и роза на подушке, на прикроватном столике шампанское в ведерке со льдом и два бокала. И кто сказал, что праздник — это обязательно толпы гостей? — Милый, какое же тебе спасибо… — прошептала Оля.

— За что, Олюшка?

— За счастье, которое ты мне вернул. Это так чудесно! У меня снова есть семья. И замечательный ребенок. И ничего-ничего больше от жизни не надо! А тебе?

— Нет, мне все-таки кое-что надо, — подмигнул ей Олег. — Надеюсь, ты не забыла, что у нас сегодня первая брачная ночь?

«Если б не было тебя, не знаю, как тогда б я жил…» — проникновенно пел мужской голос. Дэн с Таней медленно танцевали на середине огромного, роскошно убранного зала. Вокруг было множество людей, но они никого не замечали.

— Ну как, сдавшийся холостяк, еще не пожалел?

— Нет, — ответил он, нежно целуя ее в щеку. — Кстати, противница ремиксов, ты обратила внимание, подо что мы тут с тобой топчемся?

— Ой, — Таня остановилась и поднесла ко рту ладонь. — Не может быть, Дэн. Это ж самая известная песня Джо Дасена. Ремикс. А я и не обратила внимания.

— И даже, как я заметил, получала удовольствие, — подтрунивал он. Оба засмеялись.

— Ну, не знаю. Может быть, такие вещи и имеют право на существование, — Таня вновь стала серьезной.

— Думаю, да, — кивнул Денис, — тем более что за одним из этих ремиксов ты теперь замужем. Не жалеешь?

Он пристально посмотрел ей в глаза, чувствуя сильное волнение: а вдруг и правда жалеет?

— Ну, немного.

Его сердце забилось сильнее. Таня, глядя на взволнованное лицо мужа, засмеялась.

— О том, что я потеряла так много времени без тебя. Мне уже почти тридцать, я старая и нудная. А ведь у нас уже дети могли бы в школу пойти.

— Ну, моя старушка, это мы наверстаем. И все остальное тоже.

Дэн подхватил ее на руки и, смеясь, закружил по залу. А тамада уже приглашал всех гостей обратно к столу.

Элеонора сидела на своем старом, продавленном диване и чувствовала себя абсолютно счастливой. Муж суетился на кухне. Открывал шампанское, готовил бутерброды, которые называл «канапе».

Нора смотрела вокруг и словно видела все впервые: и выцветшие зеленые обои, и маленький телевизор, и массивный гардероб. Теперь у нее будут другие вещи. Более новые, более современные, более удобные. Нора встала, неторопливо прошлась; заглянула в комнату к дочери и подошла к старому пианино. Аккуратно смахнула пыль. Пианино Танюшка заберет с собой, это абсолютно точно. Ни за какие сокровища дочь не расстанется с этим древним инструментом, который ее бабушка возила с собой по гарнизонам.

Элеонора открыла крышку и нажала клавишу. С этого-то пианино все и началось. Мы живем в мире людей и мире вещей, где все тесно переплетено. И нам не дано предугадать не только «как слово наше отзовется», а вообще ничего. Кем станет для нас тот или иной человек? Надолго ли? Для чего нам послано это счастье? А это страдание? И какая роль отведена во всей этой истории нашим близким — и людям, и вещам?

— Прошу к столу, все готово, — послышался счастливый голос. Его голос. Нора вздрогнула и аккуратно закрыла крышку.

Эпилог второй, и последний

8 февраля 2008 года

Олег Игнатенко сидел в своем рабочем кабинете и смотрел на только что прочитанную рукопись, рядом с которой лежал надорванный желтый конверт. На конверте значилось его имя, написанное печатными буквами. И больше ничего — ни фамилии, ни почтового адреса, ни данных об отправителе.

Странную посылку принес курьер этим утром. И клялся, что понятия не имеет, кем она была отправлена.

Олег всегда был человеком рассудительным и крайне осторожным, а потому не торопился вскрывать конверт. Он перебрал в уме все возможные варианты попадания к нему таинственной бандероли, включая юмористические. Он тщательно ощупывал конверт, подносил его к свету, даже обнюхивал, но все было тщетно. Похоже, внутри еще один пакет, и это все, что можно сказать. В конце концов Олегу надоело гадать на кофейной гуще. Была не была. Он взял нож для бумаги и аккуратно вскрыл его.

Внутри оказалась рукопись, озаглавленная «Барселонская галерея». Он просмотрел первый листок, второй… Сел и прочел все от корки до корки, не отрываясь.

Только потом Олегу пришла в голову мысль, что в посылке должно находиться еще и письмо или хотя бы короткое послание. Дрожащей рукой он взял желтый конверт.

К его ногам упал лист в клеточку, весь заполненный синими ровными строками. Обычный листок из школьной тетради, но исписанный совсем недетским почерком.

Красивые, четкие буквы расплывались перед глазами. На Олега накатило странное, необъяснимое волнение. Наконец он заставил себя прочесть написанное.

Любимый мой, мой хороший! Самый родной и драгоценный человек! Ты, наверное, не сразу понял, каким образом попал к тебе этот конверт. От кого он? Почему на нем нет обратного адреса? Спешу объяснить тебе. Это пишу я, Светлана. Твоя случайная знакомая. Твой самый искренний друг. Твоя не слишком желанная любовница. Да, не отрицай, я сознаю, что ты никогда не любил меня как женщину, несмотря на то, что мы с тобой были вместе. В общем, ты понимаешь. Ты у меня все чувствуешь и понимаешь. Ты самый умный и добрый мужчина на свете.

Сколько раз я мечтала задать тебе простой вопрос: «Как ты ко мне относишься?» Я разрывалась между напрасной, но такой сладкой надеждой услышать: «Я тебя люблю» — а вдруг! — и горьким пониманием, что ты, такой порядочный и честный, не сможешь произнести эту сладкую ложь. Скорее всего, ты отвел бы взгляд и пробормотал что-нибудь вроде: «Я отношусь к тебе очень хорошо». И я бы тогда умерла на месте.

Раз ты читаешь это письмо, значит, меня уже полгода нет на этом свете. Именно такой срок я и запланировала, когда заказала отправку посылки. Ты уже пережил мои похороны, горевал по мне (я смею на это надеяться), уже, наверное, забыл меня. А теперь снова вспомнил. Видишь, иногда можно вернуться к живым, когда сам находишься в мире мертвых. Правда, я позаботилась об этом заранее. Я отдала конверт своей секретарше и попросила отправить тебе ровно через полгода после моих похорон. Почему именно через шесть месяцев? Не знаю. Мне всегда казалось, что это магическое число. И потом, за этот срок ты уже успеешь освоиться со своей новой жизнью. Как тебе в ней? Жалеешь ли ты о чем-нибудь? Счастлив ли? Помирился ли со своей женой, как я искренне желала? Но я снова отвлекаюсь.

Вместе с письмом я оставляю тебе рукопись. Не знаю, как назвать мое творение. Повесть? Пожалуй, нет, для повести в ней слишком много действующих лиц. Роман? Возможно. Хотя скорее это просто записки. О нас с тобой. О наших знакомых. О поступках, которые мы совершали, и о причинах, которые эти поступки рождали.

Ты спросишь — для чего все это?

Ну, во-первых, я всегда мечтала стать писателем. Думаю, ты этого даже не предполагал. И не только ты. Я мечтала писать с детства. Да-да, видимо, у меня это наследственное. И я это сделала — написала книгу! Пусть у моей единственной вещи будет единственный читатель. Я не против. Это ведь будешь ты.

Вторая причина, по которой я решилась на этот приятный, но слишком кропотливый труд, — желание подарить тебе счастье. Помнишь историю про моего дедушку и его книгу? Это чистая правда. Ведь я верю в то, что каждый искренний творец немножечко умеет колдовать. Если подробно описать то, о чем мечтаешь, это рано или поздно сбудется наяву. А у моей книги счастливый финал. И я очень постараюсь, чтобы она не попала в чужие руки.

В этих записках реальность тесно сплетается с моими фантазиями и моими домыслами. Ведь я могу подробно рассказать про свою жизнь, про нашу встречу, но ничего не знаю о твоем детстве. И тем более о детстве Дениса, тайных мечтах Танечки или внутреннем мире твоей бывшей жены. Но, думаю, я окажусь не так уж далека от истины. Такой странный и загадочный народ — писатели. Не только создают будущее, но и угадывают прошлое людей. А иногда их сокровенные мысли или скрытые страхи.

Реальность так тесно переплетена у нас с мечтами, что становится непонятно, где что. Но ведь и в жизни так. Самая смелая мечта может воплотиться в действительность, а то, что кажется нам известным, — всего лишь иллюзии.

Вдруг и правда отыщутся у кого-нибудь письма моего дедушки и справедливость наконец восторжествует. Не хочу никого наказывать, Бог всем судья, но ведь моей семье судьба явно задолжала счастья. Хорошо бы оно сполна пролилось на Олесю и ее детей, внуков. Видишь, как далека я в своих мечтах? У меня теперь много времени — целая вечность.

Я назвала свою рукопись «Барселонская галерея». Почему «галерея»? Потому, что в моей книге больше портретов, нежели действий. Мне всегда казалось: сами люди, их внутренний мир, интереснее того, что с ними происходит. Почему «Барселонская»? Потому что очень люблю этот город. Потому что там мы с тобой встретились. Нигде больше нет такой красоты. Потому что именно там жил самый известный волшебник двадцатого века — Гауди. Гениальный и сумасшедший. Мой недостижимый идеал. Тоже непонятый, одинокий и пытавшийся, как и я, где-то взять на себя роль Господа Бога. Ну, вот и все. Счастья тебе. Спасибо за все. Прощай, любимый.

Олег положил письмо рядом с рукописью и обхватил голову руками.

На его рабочем столе стояли две фотографии. На первой, совсем недавней, его приемная дочка Олеся кормила белых гусей возле храма Святой Евлалии. Они вместе ездили туда в ноябре прошлого года, через два месяца после похорон. Леся хотела загадать желание. А он обещал себе, что будет делать все, что она ни попросит. Что это было за желание, Олег не знал.

С другой грустно улыбалась Светлана. Это была единственная ее фотография восьмимесячной давности. Дома у бассейна. Туда еще не залили воду, и была видна та самая мозаика, над которой они так самозабвенно целовались первый раз. Больше они никогда не будут целоваться. И ничего они вместе делать не будут: ни мечтать, ни отдыхать, ни работать. И даже воспитывать Олесю ему придется одному. Потому что не нужен ему никто, кроме приемной дочери и этой женщины с фотографии в траурной рамке. Которая сама не знает, точно ли она все описала.

Вот, значит, как она увидела для себя эту историю… Интересно, хотя не так уж похоже на то, что было на самом деле. Например, Таня никогда в жизни не была влюблена в Георгия Борисовича. Она вообще вышла в романе какой-то схематичной. Как и Денис, и Валентин, и Элеонора… На самом деле все не такие. Чувствуется, что Света не слишком опытный писатель. Впрочем, это уже неважно…

И самого главного она не угадала. Он не хочет возвращаться к бывшей жене. И Оля этого не хочет, потому что вышла замуж за другого, за того самого издателя, которому иллюстрирует детские книги. И ждет наконец ребенка. Своего, а не приемного. Видимо, жизнь в одиночестве научила-таки ее самостоятельности, которой она так боялась. Бывшая жена Олега так сильно изменилась, что он даже не узнал ее, когда случайно встретил. Стала очень уверенной в себе и, как ему показалось, слишком жесткой. Олег помнил ее совсем другой. Такой, как описала Светлана. Что ж, наверное, чтоб родить первого ребенка в тридцать девять лет, нужно быть суперженщиной.

Оля забеременела полгода назад и сразу вышла замуж. Муж зовет ее Ольгой. И Олегу кажется, что она несчастлива. Но кто он такой, чтобы копаться в ее жизни?

Он и сам не понял, когда разлюбил Олю и полюбил Светлану. Олегу ведь всегда казалось: он однолюб. А вышло, что это не так. Страшная беда, что он понял это так поздно. И его страшная вина.

Он еще долго сидел, подперев голову руками, вспоминал всю историю, ту задержку самолета в барселонском аэропорту. Но почему-то не Леську с ее мячиком и огорошившим его вопросом про папу, не первую встречу со Светланой и не их пари с Денисом. А невысокую изящную девушку с пакетом в руках, на котором были изображены священные гуси. Олег вдруг подумал, что если святая Евлалия существовала на самом деле, она выглядела точь-в-точь, как та девушка.

Еще несколько минут Олег Игнатенко сидел неподвижно, затем взял мобильник и набрал номер Дениса.

«Аппарат абонента выключен или находится вне действия сети», — сообщил равнодушный голос.

Он позвонил в офис, но и там ждала неудача.

— Денис Георгиевич уехал, и сегодня его уже не будет. Что ему передать? — поинтересовалась вышколенная секретарша.

— Передайте, что звонил Игнатенко.

— Хорошо, Олег Павлович. Что-нибудь еще? Он замялся:

— Скажите Дэну, что я больше не спринтер, а стайер. Кстати, Ирина, а вы не в курсе, стайерам нужен спарринг-партнер?

В трубке повисла пауза.

— Простите, Олег Павлович, я не в курсе. А кто это — стайер?

— Бегун. Тоже бегун. Только, в отличие от спринтера, на длинные и долгие дистанции.

— Если нужно, я могу в Интернете посмотреть…

— Да нет, не стоит. Всего хорошего.

С улицы раздался шум автомобиля — это Даша привезла из гимназии Леську. Олег поспешил в холл. Дочка, веселая, румяная с мороза, кинулась ему на шею.

— Ты дома? Как я рада!

— Знаешь, я вдруг вспомнил, что должен рассказать тебе одну очень важную вещь, — сказал ей Олег. — Помнишь, мы видели в Барселоне храм Святого Семейства?

— Помню.

— Ну, так вот, его строил архитектор по фамилии Гауди. Он так тщательно отделывал купола и шпили, что на это ушло несколько лет его жизни и тысячи рабочих часов. Когда его спросили, зачем он так старается, ведь эту красоту на такой высоте никто не увидит, Гауди удивился и совершенно серьезно ответил: «Вы не понимаете, их будут разглядывать ангелы».

— И мамочка, — тихо прошептала Олеся.

Он кивнул. Дочка и на этот раз не подвела. Поняла его с полуслова. Как всегда.

[1] Доброе утро? Как спалось на новом месте, какие сны видели?

[2] Вы не понимаете украинского языка? А Светлана Павловна сказала, что вы из Киева.

Content

Рой Олег Барселонская галерея

Олег Рой Барселонская галерея (Капризы судьбы)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог первый

Эпилог второй, и последний