Виктор Михайлович Абкин

ВОСПОМИНАНИЯ

Предисловие

Написать воспоминания о войне В. М. Абкина уговорил я, его сын. Виктор Михайлович обладал великолепной памятью и был прекрасным рассказчиком. В 1980-е годы я неоднократно просил отца записывать военные воспоминания. За год до смерти он аккуратно переписал все в большую общую тетрадь, озаглавив текст простым и грозным словом: «Война». Мы перепечатали текст на машинке и с тех пор это — едва ли не главная семейная реликвия. Таким образом, мы сохранили не только образ дорогого отца и мужа, но и сберегли память о войне — самом драматическом периоде его жизни.

Теперь о биографии Виктора Михайловича. Родился он в 1906 г. в г. Лозовая Харьковской губернии в семье служащего (приказчика в магазине). Затем работал в Харькове в аппарате Совнаркома УССР курьером, а позже — секретарем Предсовнаркома В. Я. Чубаря. Одновременно учился и в 1930 г. окончил Харьковский институт народного хозяйства (экономический факультет), после чего в течение года проходил действительную срочную службу в рядах РККА на Кавказе (в Чечне, охваченной в те годы восстанием отдельных аулов Ножай-Юртовского района). В частности, он участвовал в войсковых маневрах на территории Чечни и Дагестана. Эти волнения не получили развития, тогда власть была сильной и противнику оружие не продавали…

В 1931 г. Виктор Михайлович переехал в Симферополь, где до самой войны работал в Крымшвейпроме заместителем начальника планового отдела. Женился на преподавателе литературы Еве Марковне Пиастро (по национальности крымчачке из Феодосии).

В 1939 г. в связи с начавшимся освобождением Западной Украины и Белоруссии был призван в РККА. В течение трех-четырех месяцев был командиром роты 103-го запасного стрелкового полка.

С первых дней Великой Отечественной войны — в Красной Армии.

С июля по ноябрь 1941 г. — командир роты отдельного батальона штаба 51-й армии. С ноября по декабрь 1941 г. — командир роты отдельного батальона 421-й стрелковой дивизии 51-й армии. Принимал участие в боях на Крымском полуострове, в том числе в первый период обороны Севастополя.

С декабря 1941-го по март 1942 г. — командир роты 826-го стрелкового полка 398-й стрелковой дивизии 51-й армии. Участвовал в Керченской десантной операции и боях на керченском полуострове (Крымский фронт). В марте 1942 г. получил легкие ранения в боях под ст. Владиславовка и у с. Карпечь и несколько месяцев находился в госпитале.

С июня 1942 г. Виктора Михайловича назначают помощником начальника штаба 42-го стрелкового полка 180-й стрелковой дивизии (впоследствии Киевской Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова) 31-й армии. Он принимает участие в боях под г. Ржевом. В августе 1942 г. у с. Костоносова тяжело ранен в голову. После тяжелого ранения до мая 1943 г. находился на излечении в эвакогоспитале в г. Молотове (ныне Пермь).

С мая 1943 г. и в 1944 г. В. М. Абкин учился на курсах «Выстрел» и служил в учебном батальоне 44-й запасной стрелковой дивизии (Уральский военный округ), где готовили маршевые роты для отправки на фронт.

Вскоре после окончания войны Виктор Михайлович возвратился в Симферополь, где с 1946 по 1972 гг. работал начальником отдела областного управления жилищного хозяйства. В 1987 г. В. М. Абкин умер и похоронен в Симферополе.

Б. В. Абкин,

г. Подольск Московской области

ЧАСТЬ I

Июнь 1941 г. выдался теплым, светлым, сухим. Самое время для отдыха. Самое время. И я числа 10–12 июня, получив путевку, выехал в Профессорский Уголок (ныне Рабочий Уголок) г. Алушты. Санаторий был недалеко от моря, стоял на горке, окруженный прекрасным парком. Большие светлые палаты на 3–4 человека, летняя столовая, киноплощадка, приличное культобслуживание и хорошее питание располагали к отдыху. Первая неделя, как правило, уходила на то, чтобы вволю выспаться. И я неукоснительно выполнял распорядок дня, в особенности «мертвый час», прихватывая даже лишку за счет полуденного чая (5 ч. вечера).

Но эта благодать продолжалась недолго. Находясь на пляже 19–20 июня, мы наблюдали передвижение военных кораблей и поняли, что происходят учения флота. Поэтому, когда 22 июня утром местные жители из обслуживающего персонала говорили о каком-то необычайном гуле, который они слышали под утро, никто на это не обратил внимания, считая, что этот гул — просто боевые учебные стрельбы флота. Все было спокойно до 10–11 ч. утра, хотя чувствовалась какая-то нервозность.

Когда по радио объявили, что в 12 ч. дня будет передано специальное правительственное сообщение, ни у кого из нас не зародилось даже сомнения в чем-то необычайном. К 12 часам все же все собрались у радиорупора. Речь т. Молотова, сообщившего о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз, произвела просто ошеломляющее впечатление. Что было делать? У каждого человека призывного возраста в военном билете лежало мобилизационное предписание. По такому предписанию я должен был явиться на второй день войны в г. Севастополь в какую-то воинскую часть. Но в первую очередь нужно было выбраться из Алушты и добраться до Симферополя.

Мы потребовали у дирекции санатория выдачи нам наших документов и вещей и отправки в Алушту. Директор или главврач (не помню, как тогда назывался глава санатория) наотрез отказался выдавать паспорта до особого распоряжения. Мы, группа молодежи, дали ему срок до двух-трех часов (после обеда) и предупредили, что примем свои меры. Собственно какие меры мы могли принять? Во всяком случае, это заставило его взяться за телефон и выяснять положение у своего начальства. После обеда мы все получили документы и вещи, а вот транспорта до Алушты так и не добились. Пришлось пешочком добираться до автостанции в Алуште. На автостанции на наши требования дать машину на Симферополь не обратили никакого внимания, заявив, что билетов нет и не будет, и чтобы добирались сами. Мы просили, чтобы нас рассаживали по 1–2 человека в проходящие, но и в этом нам не пошли навстречу. Что было делать? Не будешь же идти по горной дороге, с вещами, до Симферополя. Единственный выход — обратиться в горвоенкомат, благо он тогда находился недалеко от автостанции, на набережной. Пришли в военкомат.

Никто нас слушать не желает. К военкому не допускают — он занят. Тогда ребята поручили мне и еще двоим добраться до военкома и получить у него хоть какой-нибудь транспорт. Облеченные такими «полномочиями», мы просто ворвались в кабинет военкома, коротко изложили свою просьбу, дав понять, что срыв сроков, установленных мобпредписанием о явке в части, будет на его совести и ответственности.

Военком нам заявил, что он все понимает, но ничего практически сделать не может. У него транспорта нет, а автостанция ему не подчинена. Тогда мы ему предложили сделать отметку на мобпредписаниях о том, что отсутствие транспорта не дает нам возможности выехать из Алушты. И в этом тоже получили отказ.

Доложив ребятам о результатах переговоров с военкомом и выслушав соответствующие отклики, не подлежащие печати (а вернее, о безрезультатности таких переговоров), мы расположились во дворе военкомата, в душе надеясь на какой-то счастливый случай. Но эти надежды в течение ближайшего часа, конечно, не оправдались. А время близится к вечеру, и уже есть хочется, и переночевать негде.

И тогда мы решились на отчаянный шаг. Всей компанией, а нас было человек 8–10, двинулись на автовокзал и договорились «захватить» автобус. Нужно сказать, что в то время автобусы были на 16–20 человек. И вот из Ялты появилась очередная машина. В Алуште полагался 40-минутный отдых, так как выдержать Ялтинскую дорогу, с ее 340 поворотами, не так-то легко. Даже моряков и летчиков укачивало. Так вот, автобус остановился, пассажиры начали выходить, и кто-то из нас скомандовал: «Выходите с вещами». Ничего не подозревая, люди забирали свои вещи и выходили. Шофер пошел отметиться, а когда он пришел, мы заняли почти весь автобус и сказали водителю: «Погоняй быстрее — за места платим тебе». И уехали.

Подымаясь на перевал, мы уже встречали воинские части, идущие на Южный берег, артиллерию, какие-то обозы. Очевидно, командование боялось десанта, хотя ЮБК явно для крупного десанта не годился. Но части шли. Кто мог подумать тогда, что через каких-то 4 месяца нам придется под минометным обстрелом немцев в спешном порядке покидать Алушту и уходить по Ялтинской дороге.

Если бы какой-нибудь ясновидящий сказал нам об этом, его бы считали провокатором. Ведь мы — страна — собирались воевать на чужой территории, не отдавая ни пяди своей земли. Пяди не отдали — отдали полстраны, и в том числе Крым.

В Симферополе относительно спокойно, только полное затемнение свидетельствовало о чрезвычайных обстоятельствах. Народ бегал по магазинам закупать продукты. Дома было «не очень весело». Имея мобпредписание о явке на второй день войны в Севастополь, я все же решил пойти в военкомат узнать хотя бы номер части, куда нужно являться. К моему великому удивлению, в военкомате отобрали мобпредписание и заявили: идите домой, понадобитесь — вызовем.

Через несколько дней стало ясно, что нужно вывозить семью из города. Начались ежедневные ночные бомбежки. По тревоге укрывались в щели, вырытые в Ботаническом саду (ныне Детский парк по ул. Кирова). Чувствовалось, что эти щели — убежище ненадежное, хотя бы по той причине, что в этом же саду разместились противозенитные батареи, которые вели огонь по самолетам противника, ну а те не оставались в долгу. Во всяком случае, бомбы падали вокруг парка. На 5-й или 6-й день одна из бомб разорвалась в соседнем с нами дворе и сжала щель, в которой погибло 7 или 8 человек. Другая разворотила постройки в частном доме напротив нас (мы жили тогда на ул. Чкалова, 22, теперь это проспект им. Кирова). Гороно организовало выезд детей в сельскую местность, и жена, поступив воспитательницей в детсад, вместе с сыном выехали в район ст. Грамматиково. Я остался один, дожидаясь вызова в военкомат. Конечно, приступил к работе.

Наша швейная фабрика им. Крупской полностью перешла на пошив военного белья и обмундирования. Так продолжалось до 4 июля 1941 г.

Ночью 4 июля прибежал связной из военкомата и вручил срочный вызов. Нужно было немедленно явиться в военкомат. Полное затемнение не являлось помехой, а вот военное положение (комендантский час) с 8 ч. вечера до 7 утра ставил под угрозу ареста каждого появляющегося в это время на улице без пропуска. Но что было делать? Решил так — пойду; задержат — пусть препроводят в военкомат, и цель будет достигнута. Пришел в военкомат, пройдя через весь город, не встретив на улице ни одного человека. Ни патрулей, ни милиции — никого нет.

В военкомате вручили повестку явиться в облвоенкомат к 8 часам утра. Чемоданчик уже был готов, а расчет на фабрике, думаю, как-нибудь получу. На следующее утро явился в облвоенкомат, встретил там еще 5 человек старых знакомых по 9-му полку (где мы были прикреплены для прохождения командирской учебы). Часов в 9 вышло какое-то начальство, проверило по списку явившихся, и нас отпустили до 2 часов для улаживания личных дел. На фабрике я получил полный расчет, трудовую книжку и кучу благих пожеланий. Запер квартиру, оставив записку, где я сейчас нахожусь, и явился в облвоенкомат. Здесь нас переобмундировали и зачитали приказ об организации отдельной роты облвоенкомата и назначении ее командного состава. Я был назначен командиром взвода. Отвели нам помещение бывшего клуба дома учителя и приказали дожидаться прибытия рядового и сержантского состава. На следующий день мы уже полностью укомплектовались людским составом, только не было оружия. С грехом пополам добыли 50 винтовок, получили патроны и начали нести службу по охране зданий и служб облвоенкомата. Так началась армейская служба.

Неприспособленность помещения, плохая организация питания (приходилось водить людей три раза в день в столовую, расположенную на Севастопольской улице) — все это полбеды. Хуже было в части обеспечения оружием. В самом деле, рота из 120 человек имела лишь 50 винтовок. Командный состав не имел совсем личного оружия.

В наряд уходил один взвод (30 человек). При смене на следующий день приходилось минимум 10 винтовок отбирать у сменяющихся и передавать заступающим в караул. Это ли не нарушение устава?

А как вести занятия с личным составом? Эти и ряд других вопросов заставили обратиться к облвоенкому с просьбой о помощи в обеспечении оружием. В результате нам выдали на руки предписание всем горрайвоенкоматам сдать роте все лишнее оружие, находящееся на складах военкоматов. Проведение этой операции поручили мне. Выделили автомашину ГАЗ-АА (полуторка), приказали взять 5 человек солдат и направиться в военкоматы, в первую очередь в Джанкой.

Военком, прочитав предписание, заявил, что оружия нет, вернее, есть, но только учебное, с просверленными дырками. Я потребовал допустить на склад и пригрозил позвонить в облвоенкомат о невыполнении распоряжения. На склад допустили. Оказалось в наличии около 15 винтовок боевых, ручной пулемет и два револьвера. Составили акт и, забрав оружие, уехали обратно в Симферополь. Приехав, вручил один наган командиру роты, а один оставил себе.

Этот первый опыт показал, как надо действовать, но чтобы вооружить полностью роты, пришлось мотаться по Крыму в течение почти двух недель. Не меньшей проблемой было ружейное масло и щелочь для чистки, ветошь и многое другое. Был безмерно счастлив, когда, возвращаясь из Евпатории и выйдя на расположение какой-то дивизии, уговорил начальника боепитания одного из полков «подарить» пару банок масла для смазки и штук 30 ружейных принадлежностей.

Разве можно было предполагать, что готовясь столько лет к войне, зная, что она неизбежна, в самом начале ее мы окажемся без основного ее элемента — без оружия.

Ежедневные ночные бомбежки, всевозможные слухи создавали в городе нервную обстановку. Поползли слухи о выбросе немецкого десанта, о шпионах и диверсантах. Доходило дело до того, что народ хватал на улицах «подозрительных» и препровождал в милицию или комендатуру, хорошо, если доставляли невредимыми. А зачастую по дороге избивали до потери сознания. «Подозрительными» оказывались все, кто был одет не так, как к этому привыкли: командир по знакам различия, в ботинках и обмотках, а не в сапогах, или знаки различия защитного цвета, а не красные, вообще всякое отклонение от формы. Люди рассуждают так: это диверсант, парашютист, который надел нашу форму, но плохо знает ее. Пусть комендатура разберется. Проявление патриотизма — прекрасное дело, но сколько людей, наших военнослужащих, пострадало из-за обмундирования не повседневного, а фронтового. Запомнился один случай, когда мне пришлось выручать начальника городской организации Осоавиахима.

Проходя по улице Кирова, увидел толпу возле аптеки (сейчас этого здания нет, теперь на этом месте построен универмаг «Центральный»). Подошел и спросил, в чем дело, чего собрались. Мне ответили: «В аптеке спрятался шпион». «Откуда это известно?» — спросил я. «Да как же, — говорят, — у него одна шпала в петлице, а на голове пилотка. Ясно, что не знает нашей формы. Вот мы и ждем, когда он выйдет, и отправим в милицию». Зашел я в аптеку и смотрю, у окошка выдачи лекарств стоит в очереди начальник Осоавиахима, с которым мы не один год были знакомы. Подхожу к нему, поздоровались и говорю: «Поскорей получай лекарство и идем со мной, выведу, может, не тронут». А он, ничего не подозревая, смеется и говорит, что сам может выйти, ему нянька не нужна. Ну, говорю, как хочешь, а только потом пеняй на себя. Получил он лекарство и направился к выходу и тут услышал: «Ага, идет, идет, готовьтесь, ребята, брать его». Только тогда дошло до него, что я не шутил. Пришлось взять его под руку и выйти вместе с ним, провести через всю толпу. Правда, в этом был риск. Мог же кто-либо крикнуть: «Смотри — и второй с ним шпион (или диверсант), хватай их обоих». И были бы мы вдвоем тепленькие. Но все обошлось благополучно. Ночью на улице ни одного человека — ни патрулей, ни милиции, как будто город вымер. Только во дворах у калиток дежурные с оружием — противогазами. Вокруг города зенитки, подымающие бешеный лай при очередном налете авиации противника, не помню, чтобы сбили хоть один самолет. Чувствуя такую безнаказанность, фашистские летчики летали очень низко. Положение на фронтах ухудшалось. Городские власти решили начать эвакуацию гражданского населения.

В первую очередь из Крыма выслали всех немцев. Немецкие деревни, а их было немало, опустели. Комплектовались эшелоны эвакуированных из предприятий. В этих условиях вернули детей, ранее вывезенных из города в сельские районы. Вернулась и жена с сыном. К августу немцы подошли к Перекопу, и там завязались ожесточенные бои. По железной дороге уже эвакуироваться было нельзя. С помощью военкомата на три семьи работников облвоенкомата, в том числе и на мою, достали машину, снабдили ее горючим, документами, и в начале августа они выехали на Керчь, чтобы там перебраться через пролив.

Я выправил семье два литера — один по Волге на Молотов и другой на Махачкалу — Гурьев, т. е. как можно подальше, и выдал аттестат на 500 руб. из 750, получаемых мною.

Перебираясь через пролив на катере и барже, на которой была размещена автомашина, они попали в сильный шторм и чуть не потонули. С большим трудом часов через 12 высадились на Таманском побережье и на машине двинулись в сторону Краснодара. По дороге машину отобрали, и пришлось всем ехавшим на ней на станции Крымская устраиваться на поезд, что в то время было неимоверно трудным. Поездом доехали до Сталинграда, а там с большим трудом устроились на пароход, идущий вверх по Волге. По рассказам жены и ее сестры (Тамары), сойти на пристань по пути следования, чтобы купить какую-либо еду, было очень опасно, так как не было уверенности в возможности попасть обратно на пароход. Так полуголодные, а часто и голодные добрались до Сарапула на Каме и, не имея больше сил, сошли на берег. Из Сарапула семью направили в деревню Подгоры, где жене предложили должность счетовода колхоза, а она на эту работу устроила Тамару, ведь надо было кому-то смотреть за 6-летним сыном.

После отъезда семьи на душе стало легче, хотя бы они избежали опасности остаться в оккупации, т. е. на верную гибель, а о себе не приходилось думать. Приблизительно в это время на базе нашей роты приказом штаба 51-й армии был организован отдельный особый батальон, в задачу которого входила охрана штаба армии, его передовых пунктов, борьба с диверсиями и авиадесантами, а в связи с отсутствием в Симферополе войск — и гарнизонная служба по охране всех военных объектов. В этом батальоне я был назначен командиром роты.

Выделили нам помещение школы за ул. Калинина, и ежедневно в течение недели нам присылали из военкомата десятки мобилизованных для отбора и комплектования личного состава батальона. Отбор проводили жесткий, как по физическим, так и по соц. политическим данным. Старались укомплектовать подразделения комсомольцами и партийцами. А батальон был особый, отдельный полностью, со своим хозяйством, своей комсомольской и партийной организациями, да и численность порядочная — до 900 человек (три стрелковые роты по 140 человек, одна пулеметная рота, минометная батарея, взвод танкеток и взвод бронемашин, продовольственно-фуражная служба, обозно-вещевая служба, боепитание и прочие подразделения). И здесь стал вопрос об оружии. По наряду штаба армии на армейском артскладе нам предложили на выбор японские, румынские, немецкие, итальянские и другие винтовки. Все, кроме отечественных. И снова, несмотря на наличие работников боепитания, дело обеспечения батальона оружием возложили на меня. Что будешь делать? Приказ есть приказ.

Армейский склад помещался на территории совхоза «Красный». Потребовал в свое распоряжение автомашину и ежедневно приезжал на склад. Во-первых, категорически отказался от оружия иностранных марок. В самом деле, даже имея 2–3 боекомплекта патронов, где в бою взять боеприпасы к японским винтовкам? Пришлось договариваться с работниками склада, чтобы все поступления отечественных винтовок и пулеметов — ручных и станковых — передавались мне для батальона. И так в течение месяца удалось полностью вооружить батальон. Правда, плохо было с ручными пулеметами и пришлось взять английские «льюисы» образца 1915 года. Хотя они тяжелые, с сошками (14 кг), громоздкие, но другого выхода не было. Наших «дягтеревых» ожидать не приходилось, зато станковые получил все «максима». Через некоторое время удалось получить несколько дягтеревских пулеметов. Бывали и казусы, свидетельствовавшие о формальной подготовке командного состава запаса. Нас (комсостав) систематически, ежегодно или в крайнем случае через год, брали на лагерные сборы, а зимой при полку ежемесячно (один день) проводилась командная учеба. По существу, «толкли воду в ступе». Каждый раз одно и то же — тактика по карте (одной и той же), задачи на ящике с песком, изредка стрельба из личного оружия (наган, пистолет), политзанятия. В декабре 1939–1940 гг. был в Днепропетровске на курсах усовершенствования командного состава. Много говорили о назревавшей войне и под большим секретом показали нам батальонные и полковые минометы, сказав пару слов об их тактико-технических данных. А о том, чтобы вести огонь из них практически, производить расчеты для поражения целей, об этом и речи не было.

При получении оружия для батальона мне предложили взять ротные минометы. Попросил показать их и увидел какие-то машинки (похожие на лягушек) с маленькой трубкой. Как ими пользоваться, никто не знает. Пришлось отказаться. А вот батальонные минометы взял. Их-то я видел в Днепропетровске. Вот тебе и переподготовка! Немцы уже несколько лет использовали минометы широко, а нам их показывали под большим секретом, да еще даже не показали, как ими пользоваться.

Вообще незнание иностранного оружия сразу же отразилось в боевой обстановке. Был и у меня такой момент на Крымском фронте под Владиславовкой. Остались мы без патронов и без гранат. Снабжение шло через Керченский пролив, и наши транспорты часто не доходили до Керченского порта. Немецкая авиация, подводные лодки, да и надводные корабли тщательно следили за подходами к Керченским берегам и часто топили наши транспорты. Так что мы сидели на голодном пайке и в смысле пищи, и в смысле боепитания. Оставшись без патронов и гранат, надо было срочно перевооружаться — благо немецких винтовок, патронов к ним и гранат у нас было предостаточно. Как это ни дико звучит, но нам почему-то запрещалось пользоваться трофейным оружием.

Но несмотря на такой запрет, я приказал командирам взводов, оставив у каждого бойца наши винтовки, вооружить свои взводы трофейным оружием и обеспечить большим количеством патронов. Пока происходила эта процедура, сам с политруком начал изучать немецкую винтовку. Важно было разгадать способ заряжения, открытия и закрытия затвора, постановки на предохранитель и систему прицела.

Приблизительно за час овладели этой премудростью, созвали командиров взводов, срочно обучили их, приказали обучить младший комсостав, а через них и всех бойцов. В общем, к вечеру рота уже удовлетворительно владела немецкими винтовками, тем самым одна проблема была решена, хотя за это хорошее и нужное дело мы рисковали получить хороший нагоняй от начальства. Во всяком случае, в дальнейшем у меня в роте каждый боец имел две винтовки — нашу и немецкую, а пользовались ими в зависимости от наличия боеприпасов. С овладением гранатами дело оказалось сложнее. Был у нас большой запас немецких гранат на длинных деревянных ручках. Прежде чем раздать гранаты, нужно было рассказать и показать людям, как ими пользоваться. А вот это оказалось делом непростым. Взял гранату и не могу найти место, куда вставляется запал. Значит, запал в середине. Как срабатывает запал? Бросил пару гранат — не взорвались. Значит, взрываются не от удара. Где-то есть какая-то штука, которая заставляет запал срабатывать. А где? И как? Внимательно осмотрел всю гранату и в конце ручки, в углублении, увидел что-то вроде шарика, который закрывает низ ручки. Ну, думаю, вот тут, очевидно, и есть разгадка. Взял пару гранат, залез в окоп, приказал всем отойти и решил дернуть за этот шарик — была не была! Ухватился за шарик, дернул, он вытянулся, потянул за собой тросик, внутри гранаты что-то щелкнуло. Ну, думаю, наверное, сработал запал, нужно скорее бросать — бросил — и при счете 3 граната взорвалась. Теперь все стало ясным. Вот так, практически, на ходу, рискуя часто жизнью, приходилось овладевать немецкой боевой техникой, чтобы можно было успешно вести бой даже при явном недостатке своих боеприпасов.

А жизнь в Симферополе продолжалась. Ежедневно проводились занятия по боевой подготовке с выходом на местность, по изучению материальной части оружия, политзанятия, строевая подготовка, в общем, как обычно в воинской части. Как ни странно, но и в этой «мирной» обстановке случались казусные моменты. Сразу после изучения ручных пулеметов «льюис» поступило приказание привести оружие и людей в полную боевую готовность. Естественно, нужно было в первую очередь снять с пулеметов арсенальную смазку (тавот), хорошо прочистить, смазать, чтобы работало оружие безотказно. Снять смазку — это значит полностью разобрать пулемет. Приступили к этой работе часов в 6 вечера. Приблизительно через час приходят командиры взводов с понурыми лицами и очень робко сообщают, что не могут разобрать пулемет. Ребята все молодые и первый раз видят английский пулемет «льюис». Еще в институте на военных занятиях по ВВДП (высшая военная допризывная подготовка), я это хорошо помнил, мы разбирали такой пулемет. Поэтому я уверенно повел своих комвзводов к пулемету и предложил внимательно наблюдать, как я буду разбирать его. Отделив все верхние, вернее, наружные части, приступил к отделению ствола, и тут получился полный конфуз — ствол не отделяется. Вижу, что для этого необходимо отделить приклад, а как это сделать, не знаю. Внешне — никаких признаков: ни шурупов, ни винтов, никаких защелок нет, а не сняв приклада, ствол не заменишь, а он заменяем, значит, какая-то чертовщина держит его, соединяя с прикладом. Бились над этой загадкой, наверное, более часа, перепробовали всевозможные способы, и хоть плачь — ствол не отделяется. В это же время приходят командиры других рот и робко спрашивают, боясь попасть впросак: «А вы пулемет уже почистили?» Они также не смогли отделить приклад, а некоторые сняли только верхний кожух, а дальше пойти не сумели. Что же делать? Спросить не у кого, и я принял решение — ломать! Подумал так — сломаю и увижу, как этот чертов приклад соединяется со стволом. Риск большой — шутка ли, при недостатке оружия сломать пулемет! А что было делать? Был у меня один парень — командир взвода, богатырского сложения, и я его попросил, приложив свою силу, сломать приклад. Он охотно взялся за это дело — как же, показать свою силу. И тут мне пришла в голову мысль — а не навинчивается ли приклад на выступ ствола? В нашем стрелковом оружии такой способ не применяется, может, англичане додумались? Говорю этому «ломателю»: «Попробуй покрутить приклад влево, не пойдет, тогда вправо».

И нашей радости не было предела — приклад повернулся, вывинтился, и можно было отделить ствол. А ведь сколько сил и нервов ушло впустую. Тут же сообщили в другие роты о нашем открытии. Но с этим пулеметом мы немало помучились на второй день, когда начали проводить контрольные стрельбы. Оказалось, что пулемет не желает стрелять очередями или вообще не стреляет, хотя на капсюле патрона след от бойка есть. Новая загадка. Думал, что замена бойка исправит положение, да не тут-то было. Другой боек, а запчастей был полный большой ящик, дает тот же эффект. Чуть ли не полдня потратил на разгадку этой загадки, но в конце концов установил, что все дело в регулировке боевой пружины. Попутно выявились разные вопросы, которые требовали своего решения, и их приходилось решать. Плохо, когда нет наставления (письменного) к иностранному оружию. Когда начальство услышало, что у меня «льюисы» нормально заработали, а в других ротах молчат, то меня обязали срочно провести занятия со всеми командирами рот и взводов по изучению английского пулемета. Через пару дней во всех наших подразделениях эти пулеметы «заговорили».

Отсутствие каких-либо частей в Симферополе привело к тому, что на наш батальон возложили обязанности по несению гарнизонной службы — в основном, кроме охраны штаба и подземного командного пункта, охрану еще шести наиболее важных военных объектов: армейский склад оружия и боеприпасов, расположенный в совхозе «Красный», склад боеприпасов в западной части города (ныне дорога на Николаевку), склад ГСМ (горюче-смазочных материалов) за вокзалом и еще 3 более мелких объекта. Таким образом, в наряд нужно было отправлять полторы роты. А командир роты в эти сутки нес службу как дежурный по городу, т. е. кроме караулов в его распоряжении находилась комендатура, и вообще он нес ответственность за охрану всего города. Остальные полторы роты, пулеметчики и минометчики, являлись дежурной частью. В общем, нагрузка была приличной. Немцы ежедневно, в особенности ночью, бомбили Симферополь, нарушали тем самым работу водопровода, канализации, электро- и телефонной связи, и все это нужно было восстанавливать, используя аварийные команды на предприятиях. Население же было занято на отрывке противотанкового рва, который опоясывал Симферополь с северной и южной сторон и который, кстати, нашими войсками не был использован для боевых целей. Во время одного моего дежурства в августе ночью немцы сильно бомбили город, и целую ночь поступали донесения о разрушениях, причиненных бомбежкой. В одном донесении значилось, что прямым попаданием разрушен жилой дом по ул. Чкалова, 22. Начал выяснять, какой же это дом пострадал и по рассказам пришел к выводу, что бомба попала в угловой 4-этажный дом за квартал от нашего дома. Зная, что этот дом густо заселен, был удивлен, что о человеческих жертвах ни одного слова. Объездив ночью караулы, вернулся с проверки только под утро и вышел из дежурки, а она помещалась по ул. Кирова против теперешнего ресторана «Южный». Время близилось к 7 часам, и уже начали проходить рабочие швейной фабрики на первую смену. Одна из работниц, которая жила рядом с нами, поздоровалась со мной и спросила: «Ну как вам это нравится?» Посчитав, что речь идет о бомбежке, я ответил, что это происходит каждую ночь и к этому следует уже привыкнуть. «Так вы ничего не знаете? — спросила она. — Ведь в ваш дом попала бомба».

«Вы сами видели, куда попала бомба?» — спросил я. Да, подтвердила она и пошла на работу. Взяв машину, поехал на ул. Чкалова. Смотрю, наш дом оцеплен милицией. Пройдя в дом, поднялся на второй этаж, прошел к нашей квартире, и глазам предстало такое зрелище: входная дверь перекошена и сорвана с одной петли, посреди первой комнаты зияет огромная дыра, рояль, стоявший в левом углу, весь изрешечен осколками, кушетка, стоявшая справа, также побита осколками, стена, отделявшая чердак, наполовину разрушена. В общем, полный разгром. И тут я вспомнил, что минут за 15 до бомбежки я был дома, взял чистые носовые платки и хотел еще отдохнуть на кушетке и даже прилег, но почувствовав, что засыпаю, а так можно было проспать до утра и не проверить караулы, встал и ушел из дому. Когда дошел до дежурки, началась бомбежка. Все решили эти 15 минут. Задержался бы дома — и поминай как звали. Через несколько дней нашел свободную квартиру на углу Кирова и Ленина и перевез туда оставшиеся вещи, не тронув только рояль — он был весь побит, да и через дыру в полу рискованно было перетаскивать. Теперь этого дома нет, он был снесен при окончании строительства кинотеатра «Симферополь».

Во время дежурства приводили пьяных, лиц без документов, а однажды задержали лейтенанта, поднявшего стрельбу во дворе жилого дома по ул. Зои Жильцовой. Пришлось ехать на место разбираться. Оказалось — разведенный муж (лейтенант), приехав в командировку из-под Перекопа, пришел к своей бывшей жене, она его в квартиру не пустила, и он, будучи пьян, поднял стрельбу. Довольно часто приходилось выполнять обязанности почетного эскорта при похоронах погибших командиров на фронте (почему-то их привозили в Симферополь). Захоронение проводилось в Семинарском скверике и иногда на кладбище (старом, за стадионом). Вот тут-то нас однажды под вечер обстреляли, маскируясь нашими прощальными залпами. Последнее отделение для поимки диверсантов в районе завода (ныне «Сельхоздеталь») вернулось ни с чем.

Во время одного моего дежурства по штабу фронта — штаб помещался в здании пединститута по ул. Ленина, рядом, в бывшем губернаторском доме, и далее по улице находились службы штаба и политотдел — из района двора политотдела при налете авиации противника были пущены две красные ракеты. Сколько мы ни искали — никаких следов ракетчиков не нашли. Да, это был не единственный случай целеуказаний при налетах. Значит, фашистская агентура действовала.

Вот так протекала жизнь среди воздушных и иных тревог, несения караульной службы и подготовки людей к боевым действиям.

А обстановка все накалялась, бои на Перекопе уже ужесточались, и даже нам, батальону штаба армии, пришлось выделить роту для отправки под Перекоп на пополнение фронтовых частей.

Кроме воздушных налетов, были попытки нападения на охраняемые объекты, в особенности на армейский склад оружия и боеприпасов (совхоз «Красный»). И было это во время моего дежурства по городу. Приехав на место и расследуя действия часового, стрелявшего, по его словам, в нарушителя, я обнаружил на местности следы крови. Очевидно, нарушитель был ранен, и это подтверждало, что часовой стрелял не по померещившемуся ему человеку, а действительно по нарушителю. К тому же был обнаружен и лаз в заборе колючей проволоки, окружавшей весь участок склада. Наряду с этим бывали и случаи комического характера. Так, часовой (узбек), охранявший емкости склада ГСМ за вокзалом, отказался ночью сменяться с поста, не признавая ни разводящего, ни караульного начальника. Пришлось приехать на объект, но и меня он не подпускал, не признавая ни как командира его же роты, ни как дежурного по гарнизону. Не подействовали на него ни пароль, ни отзыв. Пришлось выставить недалеко от этого часового дополнительный пост, так как более 2-х часов часовой не имеет права стоять на посту, вернее, не должно быть допущено такое превышение установленного уставом времени. И только утром удалось сменить этого часового. Взысканий на него не наложили, а только больше в караулы не посылали, использовали на кухне.

А фронт все приближался. Уже слышны были орудийные раскаты, бомбежки участились, и чувствовалось, что назревают грозные события.

В эти дни получил письмо от жены с указанием адреса нового места жительства — с. Подгоры Сарапульского района Удмуртской АССР.

Слава Богу, осели на место. Хотя документы были выправлены до Перми (Молотов). При отъезде семьи выдал им аттестат на 500 рублей из 750 рублей зарплаты, рассудив, что в армейских условиях (тем более фронтовых) деньги не нужны. И в дальнейшем при получении зарплаты переводил по почте их семье.

Днем 29 октября был получен приказ подготовиться к движению. Пришли подводы, упаковали вещи вплоть до матрацев и белья, погрузили на подводы. Выговорил у пулеметчиков место для боеприпасов к своим ручным пулеметам, в особенности к «льюисам» (английским), — где ты возьмешь в дальнейшем к ним патроны?

Ожидание длилось весь день 29-го, ночь и день 30 октября. В это время моя рота заступила в наряд по охране штаба армии, а я дежурным по штабу. Часов в 11 ночи получил приказ снять посты, собрать роту и привести ее на площадку в городской сад. К полуночи все было сделано и рота приведена в горсад, где уже находились роты нашего батальона и еще какие-то мелкие части гарнизона. Приблизительно в 1 час ночи (с 30-го на 31-е) мы двинулись по улице Ленина, завернули на ул. Салгирную (ныне Кирова) через мост и направились в сторону Феодосийского шоссе. Была тихая лунная ночь, город — как вымер, абсолютная тишина, ни одного человека, никакого движения. Жители не знали, что мы уходим. Только в стороне Севастополя полыхали зарева разрывов бомб, шла очередная бомбежка Севастополя.

Мне поручили выставить полвзвода в арьергард для охраны с тыла движущейся колонны. Переходя ул. Мичурина (ныне Киевская) у площади Куйбышева, заметил какие-то темные ручьи, текущие прямо по улице. Думаю, не закрыли воду. При очередной проверке тылового охранения обнаружил в руках солдат котелки и винный дух. Оказалось, что ручьи-то были не водяные, а винные. Это разбили бочки с вином на винзаводе, и мои подопечные не растерялись — набрали полные котелки вина, да и сами изрядно выпили. Что ты с ними будешь делать? Походной гауптвахты не существует. Так двигались почти без привалов всю ночь. Вдали виднелись какие-то пожары, но дороги были пусты.

Днем за Зуей нас два раза пробомбили и обстреляли немецкие самолеты, были раненые и убитые, противозенитных средств у нас никаких не было. К концу дня пришли мы в Карасубазар (нынешний Белогорск). Расположились на отдых, кухни начали готовить обед, и тут нас снова основательно пробомбили. Нас все время интересовал вопрос — куда мы идем? Здесь удалось выяснить, что направляемся мы в Феодосию, там будто бы нас ждут корабли на случай эвакуации с Крымского полуострова. Штабные работники нам сказали, что фронт на Перекопе прорван, но что в районе Владиславовки создан укрепленный район, и немцев на Керченский полуостров и в Феодосию не допустят. Хотя и мало утешительного, но стала известна цель нашего отхода.

Командный состав батальона расположился в комнате одного из домов в центре Карасубазара, начали смазывать и перевязывать потертости ног — все-таки за 15–16 часов движения преодолели 50 км, и в это время очередной налет и бомбежка. Недалеко от домика рвануло, и мы, сидевшие на диване, все были сброшены взрывной волной на пол. Во дворе этого дома находились кухни, несколько человек было ранено.

Часа в 4 дня накормили людей и думали отдохнуть, но не тут-то было. Вызвал меня начальник штаба и приказал выдвинуться на охрану города, перекрыть Симферопольское шоссе и с приданной пулеметной ротой обеспечить отход штаба и отходящих войск. Придано было также двое конных посыльных. Что делать? Приказ есть приказ, по действующему тогда уставу поставлена задача на оборону рубежа, и покинуть этот рубеж можно только по приказу свыше. В этой обстановке это значило остаться на верную гибель, ибо никакой поддержки ниоткуда нельзя было получить — ведь все отходили. А у нас не было ни гранат, ни мин, чтобы заминировать подходы, ни даже малых саперных лопат, чтобы как следует окопаться. Проводил нас на место комендант штаба и, уходя, отвел меня в сторону и тихо сказал: «Если трудно будет, отходи вот к тем горам», — и показал в противоположную сторону от Феодосии, т. е. к берегу моря. Меня это удивило, но пришлось принять как должное.

Расположив роту на высотках по сторонам шоссе, выслал боевое охранение и начал организовывать оборону. Выслал дозоры вправо и влево и обнаружил, что справа от нас стоит батарея противотанковых орудий, о чем мне комендант не сказал. Стало намного легче — все-таки не одиноки, да и против танков есть какая-то защита.

Стало совсем темно, и Карасубазар подвергся снова налету с сильной бомбежкой. Часа через два бомбежка повторилась и начались пожары, хуже всего, что загорелись дома, расположенные сзади нас, и хотя каждый боец соорудил из камней простейшее укрытие, все же освещенный фон выдавал наше расположение. Приблизительно в 1 час ночи послал посыльного (конного) с донесением в штаб армии, в котором просил, если есть, противотанковые гранаты. Но этот посыльный как в воду канул — не вернулся. Наверное, сбежал, возможно, он был местный. Часа в 3 ночи послал второго посыльного. Минут через 40 он вернулся и доложил, что штаба и нашего батальона на месте нет, а жители говорят, что они уже давно ушли. Как тут быть? Приказа на отход нет, а сидеть здесь и ждать противника бессмысленно, тем более, что всякое движение по дороге со стороны Симферополя прекратилось.

Посовещались с политруком и решили ждать до утра. Послал проверить состояние лошадей. Оказалось, испугавшись огня, лошади сбежали. Организовали с командиром пулеметной роты поиск их. Еле нашли, чтобы еще раз не сбежали, запрягли в подводы. Часов в 5 утра кто-то со стороны города подъехал на машине. Задержали. Оказался политрук из политотдела, разыскивает артбатарею. Из разговора с ним выяснил, что он привез приказ им (батарейцам) сниматься с позиций и следовать в какой-то поселок в сторону моря. А как же нам? Есть ли приказ для нас? Подумав, политрук сказал: «Хотя о вас мне ничего не известно, но раз снимается батарея, и вам тут делать нечего». В общем, договорились, что и нам он передал приказ отходить. Погрузили пулеметы, патроны, сняли охранение и пошли в направлении моста через реку. Уходили по улице, объятой пламенем пожаров, настроение было препаршивое. Дошли до речки, а моста-то и нет. Был разрушен бомбежкой, а сбоку догорала какая-то пристройка. Переправились через речку вброд, благо речушка небольшая и мелководная. Через некоторое время подошли к совхозу «Мариано», кажется, так его называли. Пошли с политруком добывать пропитание. Добыли, именно «добыли», ибо добровольно ничего не дают, немного хлеба и какого-то сыра. Насильно прихватили пару лошадей и подводу — уж очень тяжелы были «легкие» пулеметы «льюисы» (14 кг не шутка) — и снова пошагали по очень неудобной лесной дороге. К концу дня дошагали до небольшой деревушки у подножия гор. Население — татары. Стараниями политрука татарина добыли барашка, и какая-то хозяйка взялась готовить с помощью наших бойцов обед. В этой деревушке обнаружили добротный амбар с большим запасом муки, круп, бочек с жиром. Оказалось, это склад питания для партизан. На наш вопрос, почему продовольствие до сих пор не увезли в горы, был невразумительный ответ — нет приказа. А ведь немцы-то на носу, через 2–3 часа могут появиться здесь. Скорее всего, этот склад так и остался не вывезенным в горы и, возможно, полностью достался немцам, а возможно, растащило население. Было у меня большое желание сжечь его. Да кто знает, может быть, партизаны успеют вывезти. Так и ушли из этой деревушки, не тронув склада. А по дороге в горы встретили 2 машины гражданских лиц, в основном молодежи, очень легко одетых. На вопрос, куда едете, получили ответ — по заданию. Ясно, что это были люди, направлявшиеся в горы для партизанской борьбы. «Почему вы так легко одеты?» — спросил я у одной женщины лет 30–35, ведь уже ноябрь, в горах скоро будет снег, и она довольно беспечно ответила: «А там теплую одежду нам выдадут». Какая непростительная беспечность! Вошли мы в Ускутские горы. Настроение паршивое, скалы черно-бурые, дорога разбитая, на подъемах пробки от застрявших машин — вытягивают тягачи по одной. Ни пройти, ни проехать. Вверху пролетают немецкие самолеты, очевидно разведчики, каждую минуту жди бомбежки. Вот была бы каша, ведь деваться некуда — узкая дорога, сжатая с боков горами. На одном из подъемов простояли часа 3, а подводы бросить нельзя, там оружие и боеприпасы. Только ночью добрались до какого-то селения, кажется, это был Ускут, и разыскали свой батальон. Никто, конечно, нас не ждал, и были очень удивлены, что мы их нашли. Отдохнув до утра, часов в 8 в составе батальона двинулись дальше и вышли на берег моря. Была объявлена дневка. Погода прекрасная, солнечная, теплая, на море полный штиль, как будто бы никакой войны. А вот куда пойдем, никто ничего не знает. Нужно сказать, что войск скопилось порядочно. Оказалось — ночью в Карасубазаре было получено известие, что немцы прорвались к Владиславовке, поставив под угрозу Феодосию, и все войска, направлявшиеся туда, были повернуты в сторону моря. Потом стало известно, что наша остановка вызвана выяснением положения на южном берегу. Оказалось, что перевал перекрыт нашими войсками, и путь на Алушту и далее свободен. На следующее утро двинулись на Алушту, куда пришли только к вечеру.

И вот пример беспечности или просто военного недомыслия, чтобы не сказать худшего. На утро следующего дня наш батальон посадили на автомашины и повезли в горы на учения в сторону Ялты. Выгрузились, размяли после дороги ноги, и тут появилась легковая машина с посыльным от штаба — срочно затребовали возвращения в Алушту. Снова погрузились и поехали. В Алушту прибыли часа в 3 дня. Пообедали, получили дополнительные боеприпасы и пешим порядком отправились в сторону перевала. Вечером дошли до Верхней Шумы (ныне Кутузовка), встречая по дороге машины с моряками. В дальнейшем оказалось, что это первый морской полк отходил от перевала. У Шумы нас остановили и повернули обратно в Алушту, куда пришли поздно ночью. И вновь повторилась карасубазарская история. Мою роту, «усиленную» комиссаром батальона, еще одним политруком и отсекром комсомола, оставили на окраине Алушты, а остальные подразделения батальона ушли. Мне приказали ожидать дальнейших указаний от командира 421 стрелковой дивизии, которого я никогда не видел, и где он находится, не указали.

Но что же? Расположились у дороги на травке, бойцам разрешили спать, а сам с командирами промаялся остаток ночи, ожидая приказа. Утром, замерзшие, а ночи уже были холодные, все-таки ноябрь месяц, голодные, мы молча наблюдали, как с перевала скатываются какие-то части на машинах, а мы, как нищие, просим их сбросить нам хотя бы пару мешков с сухарями. Нашлись добрые люди — сбросили. Оказались ржаные сухари каменной твердости. Ничего — погрызли. В это же время на площадке перед подъемом из Алушты начали устанавливать тяжелые орудия, и через час они повели огонь по перевалу. Вот тут-то приехал связной и передал приказ, чтобы мы явились в Шуму к командиру дивизии. И снова пошли туда, откуда пришли.

Вместе с комиссаром явились к комдиву и получили задание — перекрыть дорогу, ведущую из заповедника на Ялту. Точка была указана на карте. Дорога к ней не была указана, а я другой дороги, кроме Ялтинского шоссе, не знал. И мы вновь вернулись в Алушту, чтобы идти по верхней Ялтинской дороге к указанной нам точке и занимать там оборону.

Как это ни странно, но топографических карт у нас не было. Нам выдали только географический обрез карты южного берега Крыма, правда, довольно крупного масштаба. А на географической карте дороги не обозначены. При проходе Алушты мы в районе набережной попали под минометный обстрел. Значит, немцы были уже достаточно близко, хотя мы слышали взрывы. Очевидно, наши саперы подрывали мосты и выступающие скалы на дорогах. Практика показала, что немцы удивительно быстро расчищали завалы на дорогах и буквально сидели у нас на пятках.

На подъеме к Ялтинской дороге я встретил милиционера, спросил его, здешний ли он, и, получив подтверждение, справился, как идти к указанному месту. Он подтвердил, что идем мы правильно, нужно двигаться по верхней Ялтинской дороге. На этом подъеме под обстрелом творилась невообразимая каша. Еле выбрались из нее, и тут какой-то командир, звания под плащ-палаткой не видно было, остановил меня и спросил, кто я. «Командир роты», — ответил я. «Так вот, — говорит, — я офицер связи, и приказываю вам занять оборону вот здесь, на подъеме, и сдерживать противника до тех пор, пока наши части не отойдут на достаточное расстояние». Нужно сказать, что в начале войны командный состав не именовался офицерами, а только командирами или начальниками. Наименование «офицер» ассоциировалось с белогвардейцами. Я и шуганул его как следует. А когда он показал документы, тогда сказал, что я иду выполнять задание командира дивизии и он отменить его не может, и повел роту дальше. Забыл сказать, что с нами была автомашина с минами и минометный взвод. Мы для быстрого передвижения поступали так: на машину сажали часть людей, она отвозила их километров на 10–15, потом возвращалась, забирала еще часть и отвозила к первой группе и т. д. Двигалась не только машина, но и люди были в постоянном движении.

На дороге творилось нечто невообразимое. В кюветах лежали, стояли брошенные машины, орудия, ящики со снарядами, с бутылками КС, всевозможное имущество, т. е. хаос отступления, и не какого-нибудь, а панического. Мы и здесь оказались замыкающими. Поэтому я приказал ящики с бутылками КС (самовоспламеняющаяся жидкость против танков) ставить на дорогу, авось какой-нибудь фашистский танк не заметит и напорется. На душе все тревожней, чувствую, что если немцы не остановились в Алуште, то скоро нагонят нас. По дороге прихватили пару мешков с орехами фундук, почему-то стоящих у дороги. Это было хорошим подкреплением. Ведь мы уже более суток кроме сухарей ничего не ели.

Так прошли Кучук-Ламбат, Биюк-Ламбат и дошли до какого-то поворота дороги, а их, как известно, было до Ялты свыше трехсот, и здесь нас остановили.

И остановил не кто-нибудь, а сам начальник штаба дивизии, который давал задание занять рубеж обороны где-то в заповеднике. Узнав, куда мы направляемся, был разъярен до невозможности. Оказывается, под Алуштой была другая ближняя дорога в заповедник, о которой мы не знали, а пошли по существу кружным путем. Иди доказывай начальству, что он нам не сказал о ближнем пути при даче задания. Прочистил нас с комиссаром как следует, даже пригрозил расстрелять, приказал — выдвинуться с ротой и приданными средствами (минометный взвод) к Биюк-Ламбату и поступить в распоряжение командира сводного батальона с задачей задержать противника на 1,5–2 часа, дав тем самым возможность отойти нашим частям. По существу, повторилась карасубазарская история — прикрывать отход, а сам — как сумеешь. Ну что ж — приказ есть приказ. Собрав и построив роту, без всякого отдыха повернули на 180 градусов и пошли обратно к Биюк-Ламбату. Дошли туда часов в 5 дня.

Встретил нас ст. лейтенант и представился как командир сводного батальона. Оказывается, батальон был спешно, на ходу сформирован из отдельных отходящих групп и одиночек, и его техника заключалась в одном станковом пулемете. А вот мы были единственной организованной ротой с минометами, ручными пулеметами и даже с одной танкеткой, которая за нами ползла, именно ползла, а не ехала, так как к горным дорогам совсем не была приспособлена. Собрав командиров, комбат указал участки обороны каждому подразделению: пулемет расположил на левом фланге на высотке, прикрыв его одним отделением, у дороги расположен отряд милиции (человек 50), моей роте отвел участок вправо от дороги.

Сколько я ни убеждал его, что выгодней мою роту расположить слева от дороги, ничего не помогло. Настаивал я на этом из простого расчета — по местности это был наиболее уязвимый участок, да и в дальнейшем при отходе, а он был неизбежен, было куда уходить — в горы. Пришлось срочно развести взводы на их участки, минометчиков оставил на левом фланге у дороги — их мины были на машине, там же оставил и свою подводу с боеприпасами и своей шинелью, еще в Симферополе подбитую подкладкой на ватине. Выбрал командный пункт и только организовал связь, как появились немцы. Следует сказать, что никакого шанцевого инструмента у нас не было, окопаться было нечем, да и времени не было. Каждый боец приспосабливался на местности в ямках, ложбинках, за кустами и т. п. И начался бой. Разведка противника, напоровшись на огонь боевого охранения, отошла, но скоро появились бронемашины, которые повели пулеметный огонь, а затем подтянулись минометы, и на нас обрушился шквал мин. Нужно отдать должное немцам — у них хорошо было организовано управление огнем всех средств, очень быстро нащупывали цели и не жалели боеприпасов. Огневой бой продолжался до темноты, но и темнота не остановила его, только огонь приходилось вести по вспышкам и трассам трассирующих пуль, а большею частью по площади, по звукам. В какой-то момент комбат пришел ко мне, я был в это время во втором взводе, и предложил организовать атаку на противника. На мой вопрос, что это даст даже в случае успешной атаки, ведь развить успех мы сами не сумеем, а надеяться на подход подкреплений не приходится, этот новоиспеченный комбат заявил, что лучший метод обороны — это наступление. Видя, что его не переубедишь, я поставил вопрос так: нужна разведка противника, нужно определить объект атаки, пути подхода, ведь мы на высотке, перед нами лощина, немцы где-то на дороге, и дорога на уровне наших позиций, а значит, атака должна идти снизу вверх, движение среди кустов да еще в темноте. Не думает ли он, что потеряем только людей и никакой атаки не получится? Но все это его не убедило, и, уходя, он сказал — через 20 минут жду атаки и поддержу ее станковым пулеметом. Посоветовались мы с политруком и пришли к выводу о бессмысленности атаки и решили выждать. Кроме всего прочего обнаружили, что с нами нет комиссара батальона, отсекра партбюро батальона, комсорга и еще одного политрука, которые все время находились с нами. Начали выяснять, где они, разослали посыльных и минут через 20 установили, что комиссар и отсекр выпивают в тылу батальона у танкетки, комсорг и политрук куда-то исчезли. Кстати об этом политруке — он был политруком пулеметной роты. Еще в Симферополе, когда мы получали обмундирование и нам выдали пилотки и фуражки, он попросил у меня фуражку, так как его была ему мала. Я отдал ему свою, сказав при этом, что форсить сейчас не время. На фуражку каску не наденешь, а на пилотку в самый раз. Но это его мало трогало. Он, очевидно, не представлял себе, что такое война. В самом начале боя здесь, под Биюк-Ламбатом, этот политрук (забыл его фамилию), услышав стрельбу, начал лихорадочно какой-то палкой рыть ямку. «Что ты делаешь?» — спросил я. «Сейчас закопаю сюда партбилет», — ответил он. «Зачем?» — «А вдруг попаду в плен!» — «Вот так ты обеспечиваешь стойкость и боеспособность наших бойцов», — сказал я и, присовокупив несколько слов явно не для печати, сказал ему, чтобы он близко не подходил к моей роте.

Огневой бой продолжался. Немцы были настолько близко, что нам были слышны их команды. То и дело слышалось: «Ахтунг» — «Фоер!» — и тут же серия мин разрывалась в нашем расположении. Через какое-то время перестал работать станковый пулемет — то ли его подбили, то ли вывел из строя расчет, во всяком случае, пулемет замолчал. С дороги нам во фланг начал бить броневик, причем с того места, где был расположен отряд милиции. Судя по огню, а броневик бил трассирующими пулями, он свободно курсировал по дороге, доходя даже до поворота у нас в тылу. Следовательно, наши части там сопротивление прекратили.

Приказал перенести огонь на фланг, на дорогу, но видимых результатов это не дало. Так продолжалось еще приблизительно с полчаса.

Тут мы с политруком поняли, что мы остались одни и ведем бой уже часа 3, не менее. Следовательно, задачу выполнили и нужно отходить. Но куда? Уйти в горы не можем, для этого нужно пробиваться через дорогу, занятую противником, пойти вправо значит выйти на берег моря, а дальше? Решили отходить назад параллельно дороге, хотя для этого пришлось продираться через густой колючий кустарник. Собрали остатки роты и двинулись. При отходе меня здорово стукнуло что-то по голове сзади, и я даже пошатнулся. Политрук поддержал, и мы двинулись дальше. На следующее утро увидели на моей каске глубокую вмятину. Это значит, что пуля, попав в каску, ее не пробила, а срикошетила. Дошли до какого-то гребня высоты и только начали подниматься, как нас обстреляли из автоматов. Значит, немцы успели по дороге зайти к нам в тыл и выставить заслон. Пришлось отойти левее метров на 100, и вновь повторилась та же история. И вот здесь человек 10 татар заявили нам, что дальше они не пойдут. Что было делать? Расстрелять их нужно, но бойцы наши могут отказаться это сделать, да и вообще в такой обстановке расстрел произведет угнетающее впечатление. Решили отобрать оружие и патроны, отвести подальше от роты и отпустить. Так и сделали. Пулеметы «льюис» закопали. А патроны и винтовки роздали остаткам роты. И всего-то нас осталось 26 человек бойцов и нас двое с политруком.

Направились мы в сторону моря, надеясь наткнуться на дорогу, ведущую в сторону Ялты. Через какое-то время встретили пастуха, гнавшего отару овец со стороны Ялты. На наш вопрос, не встретил ли он немцев, этот татарин сообщил нам, что видел очень много их на Ялтинской дороге. Говоря откровенно, мы не совсем поверили ему, но все же убыстрили движение к морю. Вышли на берег и решили двигаться по берегу в надежде, что немцы, как правило, ночью прекращают боевые операции, так, во всяком случае, нам рассказывали на политинформациях.

Усталые, голодные, мокрые (пошел мелкий моросящий дождь), со взвинченными нервами после боя, двигались мы по песчаному берегу и уперлись в выступающую из моря скалу. Попробовали обойти ее, да не тут-то было. Кругом большие валуны, а море глубоко и неизвестна протяженность скалы. Попали в западню — назад хода нет, обойти невозможно. Остается только один выход — вверх. А скала-то почти отвесная. Что делать? Нужно использовать этот последний шанс. И мы полезли. Впереди один боец, за ним я — показывали пример остальным — и замыкающим политрук.

Говорить о трудностях подъема не приходится. Нагрузка порядочная: оружие, патроны, полевая сумка, планшет, каска, плащ-палатка, наган, сапоги — и все это весит, тянет вниз, а ты карабкаешься вверх, опираясь на какие-то незначительные выступы, по существу вслепую, без остановки, не зная пройденного пути и где конец подъема. И вот наконец услышал радостный вскрик бойца, ползущего впереди: «Площадка!». Он-то добрался, а я в это время потерял опору для правой руки и чувствую, что вот-вот сорвусь и не только сам расшибусь, но и собью людей, подымающихся сзади. В общем, груда костей была бы порядочной.

Мысль лихорадочно заработала… Нужно было срочно что-то придумать, чтобы не свалиться… И тут я вспомнил, что у меня на поясном ремне висит ножевой штык от СВТ (самозарядная винтовка Токарева) в виде кинжала. Выхватив кинжал из ножен, почти срываясь, я с силой всадил его в скалу по самую рукоятку и повис на нем. Мое счастье, что попал в какую-то расселину или в более мягкую породу камня. Нашел опору для одной ноги и крикнул бойцу на площадке: «Снимай ремень с винтовки и скорее спускай его ко мне!» И на этом ремне он помог мне добраться до площадки. Эта площадка тоже не была горизонтальной, а градусов под 45 уходила вверх, но все же была в какой-то мере пристанищем.

Сняв со своей СВТ ремень и связав с ремнем винтовки бойца, опустили вниз, чтобы помочь очередному ползущему. Его ремнем удлинили наш своеобразный канат и стали «выдергивать» наших «альпинистов», наращивая все время наш «канат».

Вот таким образом все благополучно поднялись до площадки, а дальше подъем был более легким — склон горы порос кустарником, а выше, очевидно, был засажен виноградником, и так добрались до верха и очутились на территории парка какого-то санатория. Потом разобрались, что это была Партенитская скала, а санаторий — работников просвещения. Прошли немного по парку и увидели бассейн, окруженный колоннадой, полный воды, которая хлестала из всех художественных фонтанов. Немного умылись, напились и отдохнули и двинулись дальше в сторону Аю-Дага. Тыльный дозор донес, что кто-то идет за нами. Повернув людей на 180 градусов, скомандовал «к бою», и мы залегли.

И тут услышали: «Братцы, не стреляйте — мы свои!» Как выяснилось в дальнейшем, это было 7 человек пограничников, которые оторвались от своих и последние уходили с погранзаставы. Так нашего полку прибыло. К утру дошли до совхоза, попросили какой-нибудь еды, но нам отказали. Под угрозой оружия дали полмешка каких-то сухофруктов, и мы двинулись по верхней дороге через гору Медведь в сторону Гурзуфа. Ближе было по нижней дороге, но она просматривалась со всех сторон. Часа через два встретили татарина, везущего на своем осле какие-то мешки. «Откуда, акай?» — «Из Гурзуфа». — «Немцы есть?» — «Есть, много…»

Если верить ему, то нет смысла двигаться на Гурзуф. Но твердой веры не было, и мы решили идти дальше, а там видно будет. Все равно другого выхода не было. Оставаться партизанить на горе Медведь — бессмыслица. Кроме того, что там питание не достанешь, она изолирована и нас бы уничтожили в течение одного-двух дней. Если немцы в Гурзуфе, то будем пробиваться. Не могли они уже дойти до Ялты. А по берегу — тем более. Начали спуск к «Артеку». К мостику выслали разведку, и тут над Гурзуфом появились немецкие самолеты и сбросили несколько бомб. На душе полегчало — не могли же немцы своих бомбить в занятом городе. Значит, татарин наврал. Мы быстрыми темпами прошли «Артек», и больно было видеть, как татары несут на себе кровати, матрацы, охапки одеял и другие вещи. Форменный грабеж. Мы рассудили, что это все же лучше, чем оставлять фашистам оборудованные помещения. Проходя по аллеям парка, бойцы спрашивали, разбивать ли скульптуры пионеров с горном, дискоболов и другие фигуры. Запретил это делать, сказав, что мы еще вернемся и нам это пригодится.

Вошли в Гурзуф, на улицах ни одного человека. В одном переулке почувствовали запах печеного хлеба. Подошли к пекарне, а там только выдали очередную выпечку и стояло несколько человек, ожидая продажи. Вот тут-то мы почувствовали страшный голод и, зайдя в эту пекарню, взяли по 2 буханки белого горячего мягкого хлеба на человека. Когда вышли к Ялтинской дороге, а это километра три подъема от Гурзуфа, хлеба у нас уже не было. Все съели, и неудивительно — ведь мы уже двое суток не ели. Нельзя же считать полмешка сухофруктов на 33 человека. Ялтинская дорога оказалась пустынной, и мы двинулись по обочине в сторону Ялты, будучи все время настороже.

В район Массандры подошли уже под вечер, поливаемые мелким нудным дождем, и заметили справа от дороги какие-то здания, возле них армейские кухни (походные) и несколько красноармейцев. Значит, тут находится какая-то часть. Зашли в ограду и расположились под огромным деревом, которое в какой-то мере предохраняло от дождя. Политрук пошел выяснять вопрос о питании. Оказалось, что здесь стоит саперный батальон, ужин кончился и накормить нас они не могут. Теперь уже вместе с политруком пошли снова к комбату, его не нашли, а его комиссар после довольно жарких переговоров дал распоряжение накормить наших людей и пригласил нас поужинать с его командным составом. Поели и начали выяснять, что они тут делают. Оказывается, стоят эти саперы тут вторую неделю, посылают отдельные группы на задания по подрыву дорог, занимают помещения бывшего санатория и спокойно ожидают указаний от своего командования. На вопрос, знают ли они, где фронт, где противник, говорят, что линия обороны проходит где-то у выхода дороги из заповедника на Ялтинскую, что там противник задержан. Слышали ли они что-нибудь о бое под Биюк-Ламбатом? Говорят, что кое-что об этом слыхали, что там погибла, обороняясь, какая-то часть, но это дало возможность организовать еще одну линию обороны на стыке дорог, которую до сих пор успешно обороняют наши войска. Когда мы им сказали, что мы из тех погибших при Биюк-Ламбате, нам не поверили, а мы их не стали уверять. Во всяком случае договорились, что мы остаемся с ними, пока не найдем свою часть. С саперами мы пробыли двое суток, а 8.11.41 г. батальон получил приказ выступить и двигаться на Севастополь. Наша рота в качестве прикрытия транспорта с саперным имуществом двигалась вместе с батальоном и днем пришла в Ялту. Остановились на отдых в здании техникума. Тут была группа студентов, которые, сидя на своих чемоданчиках, ожидали прибытия машин, чтобы эвакуироваться из Ялты. Куда должны направиться, они не знали. Жалко стало ребят и девчат. Ясно было, что никто за ними не приедет и останутся у немцев. Предложил им присоединиться к нам и в конечном счете довел их до Севастополя. Дальнейшая их судьба мне неизвестна.

Через пару часов двинулись дальше. Прошел слух, что фашисты стараются отрезать дорогу на Севастополь по старой Ай-Петринской дороге Бахчисарай — Ялта через Ай-Петри. Движение значительно убыстрилось. Дождь, слякоть, холод — моя шинель осталась на подводе, на мне только плащ-палатка — создавали «прекрасное» настроение. Начала сказываться усталость. Ведь двигались мы без привалов — нужно было быстрее проскочить через стык дорог Ялта — Ай-Петри в районе Алупки. Подкреплялись только вином. Жители растаскивали ларьки, магазины, винные подвалы и не скупились снабжать нас всевозможными винами. Кстати, на дороге подобрал двух девочек школьниц, которые шли из Ялты домой с рюкзачками, полными муки. Их родители послали в Ялту за продуктами, прослышав, что там открыли склады. Помогли им донести их небогатый трофей. В результате безостановочного 16-часового движения мокрые, голодные, уставшие до предела прошли Байдарский туннель (Байдарские ворота) и к часу ночи остановились в часовне на самом перевале. Дальше не было сил двигаться, и мы на каменном полу этого храма Божьего, подстелив под себя кто что имел, заснули как мертвые. Конечно, никакой охраны не выставляли, и нас можно было взять голыми руками. Семьдесят километров отмахать за 16 часов без единой остановки что-нибудь да значит. Только рано утром пришли в себя и начали спуск в Байдарскую долину. Появилось солнце, хоть немного обогрелись, но с солнцем прилетели самолеты противника и хорошо нас пробомбили и обстреляли из пулеметов. Были, конечно, убитые и раненые. Рядом со мной лежал фельдшер нашего батальона. После налета обнаружили, что вся пола его шинели, которая была сантиметрах в 15–20 от моей головы, полностью изрешечена пулями. И для него, и для меня 15–20 сантиметров решили: жизнь или смерть. На войне как на войне. Все решают секунды, сантиметры и просто счастье, ибо предусмотреть в мелочах ничего нельзя.

По верхней дороге, через Сапун-гору пройти уже нельзя было, она была под обстрелом противника. Нас направили по нижней Балаклавской дороге. Везде устанавливались орудия, рылись окопы — создавалась линия обороны. К середине дня дошли до Севастополя и тут надолго застряли, попав на какой-то распределительный пункт, где шла сортировка прибывающих людей по военным специальностям, краткий опрос и распределение по частям. Наших саперов сразу отделили и направили на соответствующие работы. Нас, несмотря на предъявленное удостоверение, что мы из отдельного особого батальона штаба 51 армии, направили в какую-то часть, оборонявшую подступы где-то в районе Черной речки. Так началась Севастопольская страда. Правда, нас накормили, выделили участок обороны, показали командира батальона, выдали боеприпасы, а дальше началась обычная фронтовая жизнь.

ЧАСТЬ II

Немцы не скупились на бомбежки, артобстрелы, минометные налеты. По-моему, мы попали как раз во время первого штурма Севастополя. Здесь хорошо почувствовали, что такое массированные бомбежки, когда в воздухе беспрерывно висят самолеты и бомбят, бомбят, бомбят…

Больше нигде мне не приходилось испытывать столь жестоко силы организма. У меня появилась странная на первый взгляд особенность — во время сильных бомбежек или артобстрела я засыпал. Как только очередной налет кончался, просыпался как ни в чем не бывало. Находясь на передовой, мы все время искали связи со штабом армии и наконец узнали, где он находится. Всякими правдами и неправдами удалось послать одного сержанта в штаб, чтобы сообщить о нас и узнать, что дальше делать — оставаться в этой части или возвращаться в свой батальон, если он существует. В конечном счете получили предписание со всеми оставшимися людьми явиться в штаб армии. А командование действующей части не пожелало нас отпускать — пусть, говорят, дают замену. Через несколько дней нас все же отпустили, и мы наконец-то добрались в расположение своего батальона, который находился в здании строительного техникума. Оказалось, что часть батальона, когда нас оставили в Алуште, была брошена в заповедник перекрыть дорогу на Ялту, т. е. туда, куда мы не успели дойти. Весь командный состав батальона, за исключением пом. по хозчасти, двух или трех командиров взводов, комиссара и отсекра батальона и отсекра комсомола, которого кто-то видел мчащимся через Ялту на велосипеде, и двух политруков, оказался налицо. И тут мы подверглись длительному пристрастному допросу особистов, которых интересовало, где эти недостающие люди из командного состава. Началась вновь служба по охране штаба армии. Питались мы в штабной столовой. В первый день появления в столовой я встретил недоуменные взгляды моих знакомых командиров и никак не мог понять, в чем дело, пока один хорошо знакомый интендант второго ранга не подошел и сказал: «А ты, оказывается, жив. Мы получили данные, что ты геройски погиб в бою под Биюк-Ламбатом». Что было ответить на это? Я только с усмешкой сказал: «Нет, я геройски не погиб, а геройски остался жив и, как видишь, нахожусь здесь».

Город с каждым днем подвергался все более свирепым бомбежке и артобстрелу. Недалеко от техникума, где мы находились, и от штаба армии находился какой-то большой собор, подвалы которого превратили в бомбоубежище для штаба, но мы туда никогда не ходили, тем более во время обеда. А обед был очень приличен — первое, второе, третье и бутылка шампанского на столик (4 человека). Как раз в это время подоспел тираж шампанского и его постарались вывезти, чтобы не оставить немцам. Даже мы, батальон, послали машину и привезли для себя полную машину прекрасного шампанского. Оно было очень кстати, так как в городе ощущался острый недостаток воды.

В один из дней в очередной налет нас чуть не накрыло бомбой. Мы находились в левом крыле здания на втором этаже. Одна из бомб попала в правое крыло здания, а вторая угодила на дорогу прямо под окнами левого крыла. Взрывной волной вышибло не только окна и двери, но и нас, находящихся в комнате, и вынесло на лестничную площадку. Были ушибы, царапины, но все остались живы. Все личные вещи, конечно, пропали, а я остался даже без шинели. В ноябре, даже в Крыму, уже достаточно холодно. Пришлось помимо интендантской службы доставать шинель, и тут помогло шампанское. А бомбежки продолжались.

В свободное от службы время приходилось отсиживаться в помещении, так как пойти в город — это ежеминутно подвергаться риску гибели от осколков или взрывной волны. Мы как-то с одним командиром роты решили посмотреть, что делается в городе. Вышли, дошли до какой-то площади, и тут нас застала очередная бомбежка. Укрылись в каком-то проезде. На наших глазах бомба ахнула на середине площади, над нашими головами провизжала стая осколков, а нас самих бросила на землю взрывная волна. Вот так мы и погуляли, а ведь могли вообще не вернуться. В конце ноября поступил приказ о вывозе штаба и частей 51 армии из Севастополя. Мы ничего не понимали. Видели, что в Севастополь прибывают части с Большой земли, а подразделения, очень, правда, небольшие, 51 армии должны вывозиться. Понимай — не понимай, а исполняй. В штабе были составлены списки командного состава, кто вывозится, а кто остается. Я и еще несколько командиров нашего батальона попали в список эвакуируемых. Перспектива не особенно блестящая. Нужно будет плыть морем под воздействием подводных лодок и авиации противника, и очень мало шансов благополучно добраться до какого-то берега. Куда нас вывозят, не сообщали.

Настал день погрузки, и нам объявили, чтобы мы явились в Килен-бухту для погрузки на крейсер «Красный Кавказ». Известно было, что за этим крейсером пристально следит фашистская авиация и флот, так как он (крейсер) причинил большой урон фашистам под Одессой.

Утром отправились в Килен-балку. Весь берег, причальная стенка прикрыты батареями полуавтоматических зенитных пушек. Крейсер стоит у стенки, и идет погрузка. Мы решили пока на крейсер не идти, остались на берегу. Не прошло и получаса, как начались беспрерывные налеты. Тройками, шестерками, девятками фашистские самолеты начали бомбить «Красный Кавказ». Заходят с носа, с кормы, с бортов, одновременно со всех сторон, чтобы разделить заградительный огонь. Корабль отбивается счетверенными зенитными пулеметами и зенитными пушками, береговые батареи зениток прямо неистовствуют, гул, шум, разрывы бомб, свист и визг падающих бомб, словом, какой-то кромешный ад, а мы забрались под деревянный навес и только наблюдали за этой адовой картиной, а сделать ничего не можем. Чем поможешь? Винтовкой? И так продолжалось целый день почти без перерыва. А погрузка идет, если ее остановить, то вообще никогда ничего не погрузишь. Был один особенно страшный момент. Мы все время наблюдали за отрывающимися от самолетов бомбами, определяли, что оторвавшаяся бомба, судя по ее траектории, неизбежно попадет в то место, где находились мы. Все находившиеся рядом рванулись вперед, убегая от бомбы. Я тоже побежал и, добежав до какого-то строения, остановился, повернувшись спиной к морю. Почему-то решил, что это спасет лицо от осколков. Нарастающий свист падающей бомбы заглушил все на свете. Взрыв — и все вокруг потемнело. В чем дело? Живой или неживой? Никакой особой боли не чувствую, только по спине как будто бы прошлись чем-то твердым, жестким, рубчатым. Стою. Прошло какое-то время, и стало светлеть. Когда окончательно просветлело, только тогда разобрались, в чем дело. Оказывается, убегая от бомбы, мы бежали под нее. Нас спасла только одна случайность. На берегу для бункеровки лежала огромная куча угля, мы к этой куче бежали, бомба попала в край этой кучи со стороны моря, взрывная волна и осколки, по существу, были погашены углем, а поднявшаяся пыль привела на какое-то время к полной темноте. Вот так, удирая из-под бомбы, бежали под нее. Можно представить, какие черномазые мы были после угольной купели.

Достали ведра, почистились, умылись — воды сколько хочешь — целое море, и все же на крейсер не пошли. Трудно при бомбежке сидеть в закрытом помещении. Так продолжалось до самого вечера. Часов в 6 утра была дана команда — все на борт, и мы отошли от стенки и стали на банку или бочку, не знаю, как по-морскому, посреди бухты, ожидая полной темноты. Только часов в 8 вечера вышли в море. А море-то встретило нас не особенно хорошо — разыгрался 9-балльный шторм. С точки зрения безопасности плавания это было хорошо — торпедные катера, подводные лодки и авиация противника в такой шторм, да и ночью еще, не страшны, а нас качает и бросает во все стороны, так это неизбежное зло морского плавания. Командный состав крейсера пригласил нас, командиров батальона, в кают-компанию. Угостили настоящим морским чаем — горячим и черным от крутой заварки, а к чаю печенье, которого мы не видали уж много времени. Но недолго длилось наше блаженство. Прозвучали колокола громкого боя, а это значит боевая тревога. Моряки сорвались с места, а нам только оставалось последовать за ними и искать такое место, чтобы не мешать морякам работать. Приблизительно через час отбой. И тут выяснилось, что радистами крейсера пойман SOS какого-то нашего корабля, который просил помощи, но координаты свои не указал. Крейсер пошел на поиски этого корабля, но так его и не нашли. Моряки рассказывали нам, что идем к турецким берегам, а потом поворачиваем на восток и плывем к Кавказу. В какой порт зайдем, еще неизвестно, будет зависеть от обстановки и приказа свыше.

Так прошла штормовая ночь. Под утро мы были в виду какого-то берега, но подойти и ошвартоваться из-за большого волнения не смогли. Остановились на рейде. К полудню подошел какой-то пароход, еле двигается, накренившись на один борт. Волнение моря несколько улеглось, и мы пришвартовались у стенки. Это оказался Поти, не имеющий закрытого порта. Выгрузились, попрощались с моряками и направились в комендатуру, чтобы узнать, где остановиться и что делать дальше. В комендатуре нам предложили пойти пообедать в офицерскую столовую, а после обеда ждать распоряжения. Мы так и сделали.

Немного отдохнув, в особенности после морского перехода, хотели было направиться в город посмотреть, что он из себя представляет, как был получен приказ отправиться в порт к морскому коменданту. Очень неохотно пошли в порт. Начало уже темнеть. Комендант передал нам приказ снова погрузиться на крейсер «Красный Кавказ» для дальнейшего следования, а куда? Там узнаете. И снова мы на корабле, куда пойдем, нам не говорят. В темноте отошли от стенки и поплыли в ночь. Под утро в полной темноте зашли в какой-то порт, и нам приказали выгружаться. Сошли с корабля, ни зги не видно. Куда идти? Откуда-то появился провожатый, и мы пошли, спотыкаясь о рельсы, камни, какие-то грузы, и приблизительно через час вышли на прямую дорогу, да уже и посветлело. Оказалось, нас привезли в Новороссийск. Снова комендатура. Полдня мариновали, не давая места для отдыха. Был и здесь налет фашистской авиации, но по сравнению с Севастополем это были семечки. К концу дня дали место в какой-то гостинице и сказали, что мы свободны до 10 часов вечера. Расположились отдыхать. За день порядочно устали, а вместо обеда выдали нам сухой паек — селедку, колбасу, сахар и хлеб. Часов в 12 ночи нас подняли и приказали отправляться на вокзал, сесть в поезд и ехать до станции Крымской, там выгрузиться и ждать приказа. Значит, снова в путь.

Под утро прибыли в Крымскую. Холодно, все в снегу, а мы в летнем обмундировании. Комендатура о нас ничего не знает. Вокзал на отшибе от станции. Куда нам деваться — неизвестно. Связи со станцией (телефонной) нет. Возможно, городская (станичная) комендатура знает, что нам делать и куда деваться. Я и еще один комроты пошли в станицу искать комендатуру. С большим трудом нашли. Там о нас тоже ничего не знают, но мы «выкричали» место в какой-то школе. Вернулись на вокзал, забрали остальных и пошли искать эту школу. Хорошо, что уже наступило утро, — было хотя бы у кого спросить дорогу. Школа представляла собой ветхое здание, холодное, с полуразрушенными печами. Пришлось как-то приводить печь, хотя бы в одной комнате, в порядок, добывать топливо (просто разобрали какой-то забор), чтобы протопить и устроиться на полу поспать немного. Так «приветливо» нас встретил тыл.

Через некоторое время получили приказ всех людей — рядовых и сержантов — отправить в Темрюк, а самим ждать указаний. Начали устраиваться на квартиры. Мы с Петровым (тоже комроты) как-то под вечер зашли в стансовет попросить направление на квартиру и встретили там одну женщину, прилично одетую, городского типа, разговорились, и она предложила нам комнату в своем доме. Пришли к ней и были поражены — отдельный ухоженный домик, хорошо обставленные комнаты (3 или 4 — не помню), прекрасные кровати, словом, то, чего мы не ожидали. Оказывается, у нее на постое был генерал авиации Каманин, его соединение куда-то перебазировалось, комната освободилась, и она предложила ее нам.

Питались мы в столовой военторга. По радио ОБС («одна баба сказала») на базаре распространился слух, что немцы заняли Ростов. Потом этот слух подтвердился, а через несколько дней узнали, что Ростов у немцев отбит. Через несколько дней получили приказ явиться в Темрюк в штаб армии. Транспорта никакого нет. Пришлось идти пешком, частично подбрасывали попутные машины. Тут на дорогах мы увидели передвижение больших масс войск. Оказалось — кавказцы: грузины, армяне, азербайджанцы. Как саранча, это войско съедало все, что попадалось на пути. Во время привалов забегали в хаты придорожных деревень, съедали капусту, морковь, картошку, в общем, все, что попадалось под руку, и население делало свои выводы — перестало пускать в хаты всех одетых в военную форму. А морозы стояли очень приличные, с ветерком, метелицей. Хорошо, что за пару дней до этого мы получили зимнее обмундирование: ватные штаны и куртку; шапку, варежки, теплое белье и портянки, к тому же еще из подарков фронту по две пары вязаных шерстяных носков. Одеты были хорошо, но целый день на морозе все же сказывался. Иногда удавалось зайти погреться в хату. Тут была главная роль Петрова. Он блондин, и когда его рассматривали в окно, то убеждались, что это не кавказец, и пускали. Таким путем добирались до Темрюка почти двое суток. Прибыли в Темрюк, доложились в штабе армии, определили нас на постой и сказали ждать дальнейших указаний. Все лишнее белье (летнее), портянки и носки вязаные, полотенца я запаковал и отправил в Подгоры, где находилась семья. Все-таки хоть небольшая помощь.

Через пару дней узнали, что наш батальон расформировали и нас направляют в другие части. Больше всего мы боялись попасть в эти прибывшие кавказские части, но нас эта судьба не минула. Вызвали в штаб и дали направление в 198-ю стрелковую дивизию. Пришлось проделать обратный путь до Крымской, а оттуда в станицу Варениковскую, где был расположен 826-й стрелковый полк, куда меня назначили командиром роты.

Была страшная грязь — наступила оттепель и все развезло. В ст. Варениковскую добирались целый день на вездеходе, который, кстати, по кубанской грязи не хотел идти. В полку разбросали нас по батальонам, я попал в третий батальон командиром 7-й стрелковой роты. Размещалась эта рота в какой-то хате. Люди вповалку спали на полу, даже приличной соломы под ними нет, замерзшие, протопить даже печку не удосуживаются. Командиры взводов под стать своим подчиненным. Состав самый разнообразный — грузины, армяне, азербайджанцы, фарси, черкесы, курды. Разноязычные, разных религий, разных обычаев. Единственное, что их объединяло, — желание побольше поесть и нежелание двигаться («курсак больной» — живот болит). Ежедневно нужно выводить людей на ученья, а пока их построишь (и подымешь), проходит очень много времени. Намучился я с ними — больше некуда. Самому приходилось ночевать в штабе батальона, хаты все переполнены, деваться некуда. Наконец наступил день поверки. Был крепкий мороз с ветерком, градусов под 20. Построили роту, пришел поверяющий, и пошли мы в поход километров на 15. На обратном пути только занят был тем, чтобы проверять, не обморозился ли кто. У кого носы, у кого уши побелели, у кого щеки. Словом — обморожение. Идет же такой воин и в ус не дует. Обмерз — вот и хорошо. Может, отлежусь в госпитале. Приходилось своими руками оттирать снегом подмороженные места, а сам, сукин сын, пальцем не хочет двинуть. Вернулись в станицу, зашли в свое помещение, проверили людей. Оказались все налицо. Хорошо, что никто не застрял в какой-нибудь скирде сена. Проверяющий поставил оценку «хорошо», а что хорошего? В частной беседе признался, что он не думал, что вся рота дойдет обратно и не будет обмороженных. На мой вопрос, а как другие подразделения, по секрету сообщил, что все они одинаковые. Чувствовалось по общей обстановке, что назревают какие-то события. И это чувство оправдалось. Через пару дней получили приказ приготовиться к длительному походу при полной боевой готовности. Получили патроны, гранаты и рано утром двинулись. Куда и зачем идем, не говорят, карт никаких не дали. Как правило, двигались целый день с перерывом на обед, а на ночь устраивались в каком-нибудь селении. Большей частью приходилось останавливаться в неотапливаемом помещении. Можно представить, как было весело, — целый день на морозе, и даже ночью негде обогреться. Так дошли до станции Старо-Титоровской. Остановились на дневку. Здесь разместились в школе, в клубе, еще в каких-то общественных местах, их хорошо протопили. Станция большая, богатая, думали, пару дней отдохнем, но к вечеру вновь приказ — утром снова в поход. Пошли на Тамань. Там остановились на несколько дней — пристреляли оружие, и снова в поход. Идем на кордон Ильича. Это маленький населенный пункт на западном побережье Кубани, последний населенный пункт перед косой Чушка, что длинной полосой вдается в Керченский пролив. Погода отвратительная, снег, метель и довольно хороший морозец. И вот тут мы узнали, что предстоит форсирование Керченского пролива и освобождение Крыма, т. е. то, что впоследствии было названо Керченско-Феодосийской десантной операцией.

В ночь под новый, 1942 год услышали гром артиллерийской канонады. Где будет посадка на суда, не знаем. Большое начальство молчит. Потом получили приказ: проверить людей, принять меры против обморожения и во что бы то ни стало довести людей до Крымского берега. Оказалось, пролив замерз и нам предстояло форсировать его по льду. Ночью с кордона Ильича пошли на Чушку, дошли почти до ее конца и спустились на лед. Вперед были пущены саперы для определения крепости льда, отсутствия полыней или воронок от снарядов, а нам установлена дистанция в 50 м между подразделениями, приказано строго следовать в затылок друг другу, ни в коем случае не сворачивать в сторону и безостановочно двигаться по льду пролива. Скоро мы почувствовали, как важно не отклоняться в сторону. Не знаю почему, колонну нашей роты решила обогнать артиллерийская упряжка полковой пушки — 3 пары лошадей, орудие и зарядный ящик. Естественно, она должна была съехать в сторону, чтобы завершить обгон, и на уровне нашей роты с треском провалилась под воду, я только успел дать команду — вперед бегом. Ведь полынья, куда попала упряжка, могла под тяжестью людей расшириться, и вся рота бы попала под воду. Лошади и пушка погибли, а вот люди — не знаю, сумели ли вовремя выскочить. Ни о каких спасательных работах не могло быть и речи — движение-то останавливать нельзя. Так двигались все 12 и 14 км, ежеминутно ожидая артобстрела. Под самым берегом (крымским) попали в воду, которая поднималась с каждым шагом все выше и выше. До берега добрались по грудь в воде, и это при 20 градусах мороза и метелице! Оказалось, что лед под самым берегом опустился — то ли не выдержал нашей тяжести, то ли его подмыло каким-то береговым течением. Факт тот, что на берег, а он очень крутой, выскочили мокрые, замерзшие, а обогреться и обсушиться негде, да и некогда. Единственное спасение — движение. Сходу, приступом взяли крутой высокий берег и бегом, без сил продолжали продвижение вперед. На наше счастье, противник под ударами десанта с кораблей начал отходить от Керчи, и мы имели возможность занять какие-то полуразрушенные нашей артиллерией здания, обсушиться у костров и привести себя в порядок. Тут началась проверка наличия людей. У меня в роте недосчитались трех человек армян. На льду остаться не могли, на этом берегу их нет, значит, остались на кордоне Ильича. Предвидя возможные случаи отставания, я сдал одного ненадежного в этом отношении бойца на повозку санчасти, сам был впереди роты, а замыкали ее политрук и старшина. И я вынужден был послать политрука и старшину назад через лед, чтобы они нашли отставших на кордоне, а там всего-то 3–4 хаты, больше деться некуда, кругом только степь с сугробами снега. Пошли политрук и старшина искать. Не знаю, переходили ли они вновь пролив по льду или отсиделись на крымском берегу, только часов в 6 явились и доложили, что исчезнувших не нашли. Пришлось доложить в штаб полка о дезертирстве трех человек. Доносить об этом очень не хотелось, и не донести нельзя. Куда ни кинь, всюду клин. Впоследствии оказалось, что правильно сделал, сообщив в штаб полка. Утром командир полка собрал весь командный состав и подвел итоги перехода через пролив, поставив задачи на следующие дни. В конце совещания заявил: «Вот бывают такие командиры, которые стараются прикрыть свою бездеятельность рапортами, в которых обманывают командование. Смотрите — командир 7-й роты здесь?» «Я», — ответил я, подымаясь. «Где твои три человека?» — «Дезертировали, о чем донес рапортом». А комполка с ехидной улыбкой заявляет: «Нет, не дезертировали, а замерзли и лежат сейчас в каком-то сарайчике. Что на это скажешь? Под трибунал хочешь пойти?»

Что на это скажешь? Перечить начальству не положено, а под суд идти нет смысла — ведь это верный расстрел. «Разрешите доложить, товарищ майор?» — «Ну что? Оправдываться будешь?» — «Никак нет, только замерзшие люди не моей роты», — ответил я. «Тогда пойди и убедись сам…» — «Прошу дать кого-либо из политработников». — «Зайдешь в штаб через полчаса». Мне ясно было, что самому устанавливать, кто эти замерзшие бойцы, нельзя, все равно не поверят, поэтому и попросил дать кого-либо из политработников. Им верили. В штабе выяснилось, что кто-то, проходя мимо развалин, случайно обнаружил три трупа наших бойцов и донес об этом в штаб полка. Число пропавших сошлось — вот и вся музыка. И пошли мы с двумя политруками искать замерзших. Направление нам указали, а где именно — найдете сами. Километра через два наткнулись на полуразрушенный сарай, заглянули и обнаружили три трупа. Изъяли документы, а они всегда должны быть в левом кармане гимнастерки, так же как пенал с адресом семьи и фамилией должен быть в часовом кармане брюк. Прочитав солдатские книжки, убедились, что эти трое — грузины, а не армяне, дезертировавшие у меня; фамилии другие и совсем другой роты. Забрав документы, отправились обратно. В штабе составили акт, приложили документы и доложили комполка. А он уже ни в одном глазу — пьяный в доску. Пришлось передать всю документацию начальнику штаба. У себя я оставил один экземпляр акта. Мало ли что может быть.

Вообще первые дни на крымском берегу мне не везло. При дальнейшем движении остановились в каком-то поселке. Занял я школу и наученный горьким опытом и зная, что мои воины способны на всякую пакость, запретил покидать помещение, выставил часовых (под видом охраны). За час приблизительно до начала движения дальше вызывает комполка и заявляет мне — куда ты смотришь, твои люди ограбили одну женщину. Докладываю ему, что это ошибка, мои люди неотлучно находятся в помещении. А он не верит. Пойди, говорит, и разберись сам на месте. И указывает приблизительно район, где живет эта ограбленная. Пришлось пойти, как в сказке — «иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что».

Пошел искать. Снег глубокий, дорожек нет, кругом полно мин, а идти надо. Дошел до домов и стал расспрашивать у немногочисленных жителей, кого здесь и когда ограбили. В основном мне рассказывали, как их обирали немцы, а о наших ни слова. Только одна женщина сказала, что сегодня утром заскочили к ее соседке трое красноармейцев и что-то у нее забрали. Так обнаружился след. Был у этой женщины, забрали у нее не то капусту, не то свеклу, в общем, что-то из овощей. По описанию кавказцы, а ведь это ничего не говорит. Какие петлицы? — черные, а что еще? — на них пушки маленькие. Вот теперь стало ясно, что это артиллеристы. Из дальнейших расспросов выяснилось, что они говорили между собой не то о 7-й батарее, не то о 7-й роте. В штаб пожаловалась эта гражданка и назвала 7-ю роту. Вот и вся история. Из-за этой путаницы мне пришлось терять время и силы, чтобы ее распутать. Доложил начальству результаты. Все обошлось благополучно, а в памяти все-таки остается осадок какого-то неблагополучия в 7-й роте.

Двинулись мы дальше. Прошли Керчь, видели сплошные развалины, двинулись на Марфовку, а мороз все крепчает и крепчает. Наши кавказские герои, согнувшись в три погибели, так и норовят шмыгнуть в какой-нибудь закуток, будь то стог соломы, развалины или какая-нибудь хатка, чтобы погреться. Только упусти — и останешься без людей, и будут замерзшие. Пришлось выработать новую тактику вождения войск. Расчленил ротную колонну по взводам, за каждым взводом поставил командира взвода, а сам со старшиной роты замыкал колонну, поставив во главе роты политрука. Хотя не по уставу, а наоборот, но так оказалось надежней. Все равно за все отвечает командир роты.

Двигались без остановок. Как-то справа от дороги заметили лежащего бойца. Подошли, а это нашей роты солдат (грузин) огромного роста лежит, зарыв руки в снег, на боку ручной пулемет. На вопрос «чего лежишь?» отвечает, что устал. «А руки почему в снегу?» — «Так теплее». — «Где рукавицы?» — «Потерял». Посмотрел на руки, а они уже начали белеть. Решил этот «боец» поморозить руки, чтобы его отправили в госпиталь. Подняли его со старшиной, приказал оттереть руки снегом, это уже на ходу, взять пулемет за спину и предупредил, что если еще раз увижу лежащим на снегу — пристрелю. Старшине приказал выдать ему варежки и привязать их к шинели (чтобы не потерял). Командир взвода, упустивший своего бойца, получил свою порцию. Каждый стожок, находившийся в районе дороги, приходилось осматривать, и в некоторых находили наших бойцов.

Ну прямо хоть плачь, несмотря на тройной контроль, все же умудрялись удрать из строя. У какого-то селения устроили привал. Начал проверять и осматривать бойцов и пришел в ужас — у многих подморожены руки, носы, щеки. Пришлось собрать этих симулянтов и заставить командиров взводов лично оттирать обмороженные места, а в санчасти достал какой-то мази, чтобы потом смазывать. И тут снова попался грузин-пулеметчик. У него оказались обмороженные руки, а варежки вновь отсутствовали. Явный намеренный членовредитель. Отправил его в санчасть с пометкой о самовредительстве. А таких после оказания помощи отправляли в трибунал, и это грозило расстрелом. Хуже другое — не обнаружили ручной пулемет. Вот тут мог пострадать я как командир роты. Шутка ли — в боевых условиях потерять оружие. Принял срочные меры к розыску, и часа через два обнаружили пулемет на какой-то подводе, спрятанный под брезентом. Хорошо, что этот тип не выбросил его по дороге в снег.

Вот так двигались до вечера, пока не заняли какой-то поселок с МТС. Занял для ночевки школу. У входа выставил часовых с пулеметом. Школа, конечно, не топлена, с разбитыми окнами, но все же хоть крыша над головой. Начали понемногу отогреваться. Через некоторое время вызывают ко входу. Смотрю, стоят несколько человек в бурках и папахах. Подходит один из них и говорит: «Командир, ты занял школу?» — «Я», — отвечаю. — «Так вот, освободи». — «Почему? И куда я дену своих бойцов?» — «Куда хочешь». Разозлившись, я этому неведомому мне командиру предложил удалиться, предупредил, что в противном случае открою огонь из пулемета.

Тогда он представился — адъютант генерал-майора Книги (командир кавалерийской дивизии) и сказал: «Ты не ерепенься, пусть генерал посмотрит помещение, а там видно будет». Что оставалось делать? Допустил я эту группу в помещение, походили они по классам, решили эту школу занять под штаб, а я выторговал у генерала Книги два класса для своей роты. Так мы в дальнейшем мирно сосуществовали до полудня следующего дня. Охрану входа взяли на себя кавалеристы.

Завидно было смотреть на эту конницу. Молодые здоровые ребята, хорошо одетые, дисциплинированные, не то что наши замухрышки. Правда, незавидная судьба была у этой дивизии. В дело их пустить не могли, так как ожидаемого прорыва не получилось, от бескормицы лошади погибли, и наши бравые казаки вынуждены были воевать в пехотном строю, что для них было делом непривычным. Двигались еще сутки и дошли до передовой, где сменили какую-то часть. Это было в районе Семисотки — Дальние Камыши, озеро Парпач.

Заняв позиции, мы тут же подверглись артобстрелу, очевидно, немцы заметили передвижение частей. И понесли, правда, небольшие, но все же потери. Теперь люди почувствовали, что они на фронте и шутки тут плохи. Так потекли фронтовые будни.

Ночью работы по отрывке окопов, ходов сообщения, кое-какие занятия с людьми, с рассветом артобстрел противником, целый день бомбежка с воздуха, минометный обстрел, а то и пулеметная трескотня. И если немцы нас все время беспокоили разнообразным огнем, то мы почти не отвечали ему — патронов было мало и приходилось их беречь. Снабжение шло через пролив, а он был все время под воздействием немецкой авиации, подводных лодок, да еще и заминирован. Вот такая обстановка приводила к тому, что артиллеристам отпускалось по 1–2 снаряда на оружие в день, а о пехоте и говорить не приходится, нам был дан только один приказ — берегите патроны. Гранат было по 1–2 штуки на бойца. Все это берегли на крайний случай. Что было совершенно непонятно, так это то, что нам запрещали пользоваться трофейным оружием. Плюнул я на этот запрет и приказал командирам взводов собирать немецкие винтовки и карабины, гранаты и сделать запас немецких патронов. Все это было совсем не сложно, ибо в любом занятом нами немецком окопе или траншее всегда был большой склад патронов и гранат. Мы это располагали у себя в отдельных местах, будто бы эти боеприпасы остались от немцев. Иначе перед начальством не оправдаешься. Трудности с доставкой боепитания сказывались также и на доставке продовольствия. Мы просто голодали. Бывали недели, когда весь суточный рацион питания составлял 50 грамм сухарей. Хлеб видели от случая к случаю. А если выпадал такой случай, то за хлебом для роты приходилось посылать полвзвода людей для доставки его на себе в вещмешках километров за 15–18. Пока хлеб приносили, по дороге часть съедали, и с этим ничего нельзя было сделать. Люди-то голодные. Конный транспорт не работал. Частые распутицы при керченской грязи и бескормица привели к падежу лошадей, а оставшиеся не могли тянуть пустую телегу.

Единственным выходом из такого тяжелого положения было найти и вскрыть яму с зерном, спрятанным населением при отходе наших войск. Даже когда находили такую яму с пшеницей, то потребить ее могли только в жареном виде — жарили на листах железа. Сварить не было никакой возможности — пресной воды нет, на морской воде не сваришь, а озера тоже соленые. Кроме того, нет топлива. Керченский полуостров безлесный, дома в деревнях каменные, все деревянное из разрушенных домов пошло на постройку укрытий и дзотов. Единственным топливом были ящики из-под артснарядов. Их приходилось воровать у артиллеристов — даром не давали. Такой ящик или крышки от него аккуратно разрубали на мелкие щепочки, и хранились они наравне с патронами. При каких-либо передвижениях все деревянное уносили с собой. Землянки, укрытия не отапливались, и все время, днем и ночью, были в холоде. Недосягаемой мечтой каждого было хотя бы на сутки попасть в теплую хату, переночевать под крышей в тепле. Крымская погода известна своею переменчивостью — то морозы, то оттепель, то дождь. Шинели мокрые, ноги мокрые, а обсушиться негде. Если снять сапоги, посушить портянки у небольшого костерка, то вряд ли сумеешь вновь надеть сапоги. Трудно теперь поверить, но я два месяца не снимал сапоги и совершенно не чувствовал ног. Так проходили день за днем. Все разрушенное бомбежками и артобстрелом приходилось исправлять ночью, но форменным мучением было вывести людей на работы. Мои грузины, как правило, в землянках снимали ботинки (на ночь), а потом их надеть не могли, и проходили буквально часы, пока их выгонишь из землянок. А политрук-грузин только выражал сожаление, и приходилось нам с политруком-русским «добывать» своих бойцов из землянок. Командиры взводов, тоже грузины, были не лучше бойцов. Здесь нужно сказать, что полк формировался на Кавказе на базе местного населения, и это было сплошное смешение языков. Были грузины, армяне, азербайджанцы, курды, осетины и другие мелкие национальности. Командный состав был тоже пестрый, как правило, командиры рот русские, на роту положено было два политрука — один русский, второй национал. Командиры батальонов — в основном русские, командир полка русский, а комиссар национал. К этому еще примешивалось различие в религиях. Грузины и армяне — православные, а азербайджанцы, чеченцы и др. — магометане. Все это создавало ряд неудобств, и в конце концов, уже во фронтовой обстановке, командование вынуждено было провести некоторую реорганизацию. Были созданы три батальона по национальному признаку: грузинский, армянский и азербайджанский с вкраплением мелких национальностей. Собственно, был распределен и командный состав — командиры взводов и политруки. Мне досталась грузинская рота. По существу, для меня ничего не изменилось, даже, может быть, стало хуже. Ведь грузины считали себя на особом положении — Сталин-то грузин! Не обошлось и без происшествий. Однажды, а это было приблизительно в середине января, пришел в роту закрепленный представитель СМЕРШа (контрразведка). Побеседовали мы с ним и, беседуя, подошли и стали возле одной землянки. Через некоторое время раздался выстрел, пуля просвистела над нашими головами, а из землянки выскочил здоровенный грузин с окровавленной левой рукой. Бросились мы к нему, начали выяснять, в чем дело, и он рассказывает, что чистил винтовку, а она внезапно выстрелила, и пуля попала в пальцы левой руки. Вызвали фельдшера, перевязали рану и еще раз допросили. Показывает то же самое. Осмотрели винтовку, а она снайперская, т. е. с оптическим прицелом, и рукоятка затвора загнута к ложу. В патроннике стреляная гильза. Спрашиваем: «Патронник чистил?» — «Чистил». — «Откуда взялся патрон?» — «Не знаю». — «Что потом чистил?» — «Сверху протирал затвор». — «Где держал левую руку?» — «Не помню». — «Чем нажал на спусковой крючок?» — «Наверное, пальцем». В общем, картина ясная. Чтобы прострелить левую руку, ее нужно было держать на дульной части винтовки. Нажать на спусковой крючок рукой очень неудобно, трудно до него дотянуться, но при длинных руках возможно. Случайно патрон в патронник сам заскочить не мог. В магазинной коробке пусто. Затвор закрыться сам не мог — рукоятка загнутая. Следовательно, случайность исключена, а этот случай — типичный самострел. Составили акт, и смершевец увел «воина» к себе. Через некоторое время позвонили из штаба полка, чтобы я туда явился. Пришлось пойти. Не дошел еще до штаба, как начался артобстрел из тяжелых орудий. Снаряды падали в районе штаба полка. Нужно было переждать артналет. Такие артналеты производились немцами, как правило, дважды в день. Потом мы узнали, в чем дело. Оказывается, со стороны Владиславовки, а иногда из Феодосии подходил немецкий бронепоезд с тяжелыми орудиями и совершал артобстрел наших позиций. Сколько ни пытались наши артиллеристы подбить его или разбить подъездные пути, ничего не получалось.

После артналета явился в штаб, а там, очевидно, до того были все перепуганные, что никто не знал, кто и зачем меня вызвал. Не удивительно нервозное состояние штабистов. В результате артналета были понесены потери в личном составе. В особенности в комендантском взводе. Так и ушел к себе, не выяснив, кто вызывал. Думаю, что по поводу самострела. Через некоторое время узнал, что его передали в военный трибунал. А вот дальнейшая его судьба мне неизвестна. Возможно, направили в штрафной батальон, а может быть, и расстреляли.

Немцы совсем обнаглели. Кроме артналетов, минометных налетов авиация жить не давала, прямо по головам ходила. Даже наше командование выдало нам бронебойные и зажигательные патроны, чтобы ружейно-пулеметным огнем как-то отбиваться от авиации. Противозенитные батареи, очевидно, сами справиться не могли. В расположении роты я приказал вырыть траншею, в одном месте значительно расширив ее, с земляной тумбой посередине. А на этой тумбе установил ручной пулемет для зенитной стрельбы. Диски набили патронами с зажигательными пулями. Установил дежурство. Как только к нашему расположению направлялся самолет на небольшой высоте, мы его встречали пулеметным огнем. И хотя ни одного самолета не подбили, но как-то лучше чувствовали себя — все-таки активное противодействие лучше пассивного бездействия.

К концу января зачастили проверяющие из дивизии. А это верный признак готовящегося наступления, хотя об этом в полку даже не заикались. В один из дней явился какой-то майор проверять состояние оружия. Пошли мы с ним по взводам. Хорошего ожидать не приходилось. Ружейного масла у нас давно уже не было, не было и щелочи, что же тут ожидать хорошего. Проверяющий обнаружил налеты ржавчины на винтовках и ручных пулеметах, хотя затворы их действовали безотказно. Подошли к противозенитной траншее, о которой я упомянул выше. Этот майор начал честить меня за плохое содержание оружия, а на мою просьбу посодействовать в получении ружейной смазки отговорился тем, что нужно добиваться ее в боепитании полка. Пригрозил мне за «нерадивость» домашним арестом. Я сначала даже ушам своим не поверил — как это во фронтовых условиях, как говорят, на передке, может быть домашний арест? Потом понял, что этот майор, очевидно, только попал на фронт и еще мыслит довоенными понятиями. В это время из-за туч вывалился немецкий самолет и начал пулеметный обстрел расположения роты. Я прыгнул в траншею, схватил пулемет и открыл огонь по самолету. Все это произошло мгновенно. Самолет улетел, других не появлялось. Оставив пулемет, начал искать майора, а его наверху нет. Думал, может, он побежал и ранен или убит, но в ближайших окрестностях тоже нет. Возвратился к траншее и в конце ее обнаружил этого майора, сидящего на корточках в углу траншеи, вжавшегося прямо в землю, закрывшего голову руками. Потрогал его за плечо и спрашиваю: что, жив? Повернул он голову ко мне, в глазах смертельный ужас, бледный, как смерть, слова выговорить не может. Успокоил я его, сказал, что самолет улетел и не скоро будет. Прошло, наверное, минут десять, пока он пришел в себя, сумел стать на ноги и, даже не попрощавшись, быстрым шагом, почти бегом направился в тыл, к штабу дивизии. Очевидно, он первый раз попал под обстрел вообще, а с самолета в частности. Такое у него было первое боевое крещение. Больше я его не видел и никаких выводов по проверке оружия ни от кого не получил. Наступление готовилось.

Командир полка (записной пьяница) собирал несколько раз командный состав, водил по очереди на артиллерийские наблюдательные пункты, и мы через стереотрубы обозревали участки местности и позиции немцев, которые должны были атаковать. Перед нашим участком за пригорком было озеро Парпач, а за ним на склоне высоты населенный пункт, кажется, с таким же названием. Как форсировать озеро или обходить его, об этом командование не заикалось. Говорили только, что нужно будет взять «вот ту деревню».

И наступил день наступления.

При начале артподготовки начался дождь, и чем дальше, тем больше. Через час к концу артогня дождь превратился в ливень, почву совершенно развезло, на сапогах налипают пудовые комья грязи, кругом вода, сплошное болото, но наше командование, будь оно трижды проклято, дает сигнал на переход в наступление. Даже задачи не поставили, вперед — и все. Пошли. По такой грязи еле двигаемся. Немцы пришли в себя после нашей артподготовки и встретили нас плотным огнем. Наши танки (старого типа, слабосильные), навертев на гусеницы тонны грязи, стали. Артиллерия также не может передвигаться, только пехота чапает под огнем противника и несет огромные потери. Да как же им не быть, когда мы еле двигаемся по совершенно открытой местности без огневой поддержки, и нас еще щелкают прямо на выбор. Да еще наши кавказцы собирают у убитых и раненых вещмешки и, нагруженные ими, еще передвигаются. Стоит закричать раненому, как к нему устремляется 4–5 человек его соотечественников, выражают ему сочувствие, а в эту образовавшуюся кучу немцы тут же направляют серию мин — потери увеличиваются. Под сильным пулеметным огнем приходилось залегать, а чтобы поднять людей и двинуть их вперед, нужно было чуть ли не каждого садануть прикладом по спине. Только и знаешь, что бегаешь по фронту наступления роты и подымаешь людей. Неудивительно, что в процессе боя очень быстро выбывает из строя командный состав. Пока мы добрались до первой немецкой траншеи, у меня в роте не осталось ни одного командира взвода. И только мы с политруком каким-то чудом были еще живы. И все-таки первую траншею заняли. Это было в районе Дальних Камышей под Феодосией. Траншея полна воды, а дождь все хлещет и хлещет. Дальше не было сил, не было людей, не было никакой огневой поддержки. Ведь артиллерия и танки остались где-то позади. Связи никакой. И вечером оставили мы эту злосчастную траншею и начали отход на прежние рубежи. Пришлось переходить заминированное поле, саперы обозначили проход колышками, в темноте их не видно, отойди чуть вбок — нарвешься на мину. Немцы обнаружили наш отход и преследовали нас частыми минометными налетами. Так бесславно кончилось наше наступление. Итог — огромные потери и никакого продвижения вперед. А ведь царил лозунг «Только вперед!» Совершенно ясно было даже невоенному, что такой дождь при керченской почве не даст возможности продвигаться ни танкам, ни артиллерии, ни даже пехоте. Нужно было в самом начале приостановить наступление, но кто на это мог решиться? Большое командование сидело в Краснодаре, дивизионное начальство же выполняло приказ армейского, пребывавшего в Керчи, т. е. за 90 км от фронта.

Так и уложили людей без толка. У меня в роте осталось человек 20, на пополнение рассчитывать не приходилось. На следующий день, как назло, начались морозы. Выпал снег, все заледенело. Куда-то исчез мой политрук Дашевский. Еще в начале боя его послали с каким-то поручением в соседнюю часть, к середине дня он разыскал роту и сказал мне, что ожидает большого нагоняя, так как части не нашел, поручения не выполнил и не знает, как быть дальше. Я посоветовал ему доложить об этом тому из начальства, кто его послал, все равно другого выхода не было. Он ушел, и больше я его не видел. Может быть, был ранен или погиб… Во всяком случае, через несколько дней прислали нового политрука (русского) и одного комсомольца-политбойца. Была такая нештатная должность — политбоец. Сделал я его писарем роты. Никакой агитационной работы он не проводил. У нас были люди старших возрастов, и хватало на них двух политруков. А пополнение все не прибывало. В один из вечеров позвонили из штаба батальона и приказали мне с политруками к 20.00 явиться в штаб. До батальона, хотя он и недалеко, добрались с трудом — абсолютная темнота, ни зги не видно, грязь, кругом воронки, ямы, заполненные водой, колдобины. Фонариком светить нельзя, да и фонарей нет. Стоит зажечь спичку, как тут же получишь пулю или шлепнется рядом мина. Кое-как добрались до штаба батальона. Там уже собрались все командиры рот с политруками. Оказывается, весь командный состав вызывается на КП полка для получения каких-то указаний. Всей «компанией» во главе с командиром батальона пошли. Чтобы не сбиться с пути в этой кромешной тьме, а пройти нужно было что-то около двух километров, начштаба батальона взял в руки провод, соединявший штаб полка с батальоном. Так по проводу и пошли. Самый верный способ не сбиться с пути. Шли, шли, и вдруг оказалось, что провод оборван. Что делать? Нужно искать второй конец. Во-первых, нужно восстановить связь, а во-вторых, без второго конца до штаба не дойдем. Начали искать. Можно представить себе, что это были за поиски. В темноте, в грязи нужно найти телефонный провод! Поиски продолжались не менее получаса, а может быть, и более. Но наконец-то нашли. Соединили концы и по проводу пошли дальше. В общем, на КП прибыли с часовым опозданием. Комбат получил нагоняй, а комполка сказал нам только — готовьтесь к походу, нас перебрасывают на правый фланг — это значит ближе к Азовскому морю, в район каменоломен. Пошли мы обратно. Темень непроглядная. Дошли до штаба батальона, а дальше к себе в роту, а землянку свою никак не можем найти. Звали часового, а он не то заснул, не то не слышал, во всяком случае, не откликался. Бродили, бродили и добрели до озерца. Вот тут нам стало не по себе — мы вышли за свой передний край и могли свободно попасть в лапы к немцам. Повернули обратно и через некоторое время свалились в траншею на голову заснувших дежурных наших «воинов». Так в конце концов еле добрались к себе. Сколько было ругани и взысканий за потерю бдительности, сон на посту — и говорить не приходится. За ночь погода изменилась, пошел снег, поднялся ветер, и утром под прикрытием метелицы мы сменились и отправились куда-то на правый фланг. Шли целый день и к вечеру дошли до какого-то привала. Оказалось, это вход в старые каменоломни. Спустились туда и разместились по штольням. Заночевали. Хорошо, хоть укрылись от ветра. Нужно было бы обогреться, но костры нечем было развести. Следующий день также провели в этих каменоломнях в сплошной темноте. Только к вечеру двинулись на Джантару, а ее нужно было брать с боя. Взяли за день, получили сплошные развалины без единого жителя и почти без всяких трофеев. Удивительно легко немцы отдали Джантару. Продвинулись дальше на совершенно открытое место и за ночь окопались. Утром нам преподнесли немцы сюрприз — сильный минометный налет.

Вызвали в полк на рекогносцировку местности. Вновь начали готовить наступление. Местность ровная, как стол, только вдали просматриваются возвышенности с тремя вершинами — закодированы как «Три брата», а где-то под ними населенный пункт, как потом выяснилось, Карпечь, это недалеко от Владиславовки. После рекогносцировки вернулись в свои «пенаты», а это траншея, местность песчаная и яма, прикрытая сверху плащ-палаткой. Только принесли обед. Сидим с политруком и старшиной в одном углу, заправляемся какой-то баландой, и вдруг вновь минометный налет. Дело-то в общем привычное, но неприятное. В какое-то мгновение раздался взрыв, куча пыли, плащ-палатка исчезает, а мы оглушенные, ничего не понимающие сидим в своем углу уже без котелков в руках, только с ложками. Пришли в себя и тут только разобрались — в противоположный угол «землянки» попала мина, все разворотила, но по счастливой случайности осколки пошли вверх и никого из нас не зацепили. Посмотрели друг на друга и расхохотались — все черные, как черти, обсыпанные пылью и грязью с ног до головы. Начали чиститься, приводить себя в порядок. Вылезли в траншею, часовой цел, а вот ведра и котелки, что стояли сверху, все продырявлены осколками. Это нас здорово огорчало, так как остались без посуды, в которой приносили питание из батальонной кухни. В это время группа военных в белых полушубках подошла к нам, спросили, кто командир, я представился. Доложился, и самый большой начальник, а это видно было по почтительности остальных, предложил указать им дорогу в штаб дивизии. Я вынужден был спросить, кто он такой. Оказалось, командующий армией (510-й) генерал-лейтенант Львов. Указать направление оказалось мало, и он предложил мне проводить их лично в штаб, а это километра 3–4. Удовольствие не из приятных. Но что сделаешь? Начальство приказало. Оставил роту на политрука, пошел показывать дорогу, сам не зная ее досконально, ведь только один раз прошел, идя на рекогносцировку. Местность ровная, сплошь степь без всяких ориентиров. Наученный горьким опытом ночных поисков штаба полка, подвел я эту группу командного состава к узлу связи, узнал, какого цвета провод идет в штаб дивизии и, не отрываясь от этого провода, повел их в штаб. По дороге командующий расспрашивал о настроении бойцов, сказал, что готовится наступление, показал на вершины «Три брата» как конечную цель наступления и спросил: «Ну как, возьмем?» Что я мог ему ответить? Сказал осторожно: «Постараемся, товарищ командующий». Приблизительно на середине пути к нам подъехала группа комсостава, подала лошадь командующему и всем остальным, очевидно, доложили, что разыскали штаб дивизии, генерал поблагодарил меня, и они уехали. А я пошел искать свою роту. Только пришел, как поступил приказ приготовиться к движению, и через полчаса уже в наступающей темноте мы куда-то пошли.

Шли почти всю ночь и под утро сменили на позициях какую-то часть. Никаких схем обороны, данных о противнике не получили, хотя все это предусмотрено уставом. Сменяемые стремились как можно быстрее расстаться с опостылевшими окопами и вшивыми землянками. Их можно было понять, но нам от этого было не легче. Пришлось в рассветном полумраке облазить все позиции, расположить бойцов и строго предупредить их, чтобы днем не высовывались: работают немецкие снайперы и снимают все движущееся. Ровно в 7.00 начался минометный налет, такой же налет повторился в 13.00 и в 18.00. И так каждый день. По этим минометным обстрелам можно было проверять часы. В остальное время шла довольно вялая перестрелка. Ежедневно начали получать пополнение, люди плохо обученные, в основном из вторых эшелонов полка, из хозвзводов, обозов и т. п. Что ж, и этому были рады. Оружие запасное у меня было, и вооружение пополнения для меня не составило вопроса, хотя для других рот этот вопрос был проблемой номер один.

Наступил февраль. Погода неустойчивая, то дожди, то морозы. Обогреться и обсушиться негде, помыться — проблема. Нет воды. Умывались, как правило, дождевой водой, скапливающейся в ямах. Питание отвратительное — вареная пшеница, немного сухарей. Завшивели окончательно, даже прожарить над костром одежду нельзя было. Стоило даже в землянке разжечь небольшой костерок, как поднявшийся дым вызывал огневой налет. Вот так и существовали.

Начали ежедневно выдавать водку (по 100 грамм на человека), а это верный признак близкого наступления.

И вот свершилось. Получен приказ о наступлении. Как это ни странно, конкретной задачи никто не ставил. Указали только направление и сказали — конечный пункт Владиславовка. Сколько до нее, что ожидает нас по пути к ней — ни слова. Известно только было, что наш 3-й батальон наступает уступом направо. И опять этот проклятый дождь. Вот свидетельство К. Симонова, бывшего в эти дни на нашем участке фронта: «Проснувшись, я узнал, что наступление уже началось не то в пять, не то в шесть утра, погода была отвратительная: дождь уже не моросил, как вчера, а лил не переставая… На дорогах стоял сплошной рев буксирующих машин. Они то стояли — ни взад, ни вперед — то ползли по ней так медленно, что мы обгоняли их на своих клячах… На дорогах, на объездах, в балках и в балочках — всюду виднелись застрявшие машины. Они ревели и рыдали, моторы выбивались из сил, но никакие человеческие и нечеловеческие усилия, никакой мат не могли сдвинуть их с места. Под диким дождем, лившим без передышки третьи сутки, солончаковые почвы чудовищно развезло. Все вокруг плавало в грязи. По дороге в другую дивизию мы заблудились и вместо того, чтобы ехать в деревню Тулумчак, куда нам нужно было попасть, чуть было не заехали в деревню Карпечь, занятую неприятелем».

Как и под Дальними Камышами, так и здесь наступление началось под дождем, по раскисшей почве, при остановившемся транспорте, артиллерии и танках. Наш фронт был начинен танками устаревших образцов с маломощными моторами, слабой броней. Наступать за танками было одно мучение. От прямых попаданий, даже осколков снарядов, броня пробивалась и танки горели, как свечи. Жалко было танкистов, которые вываливались из подбитых танков полуобгоревшими, но кого это интересовало. «Вперед, только вперед». Вот это вперед давалось большой кровью, неоправданными жертвами и почти безрезультатно. Двинулись мы за вторым батальоном и вскоре вынуждены были остановиться. Второй батальон залег под сильным огнем противника, и продвижение прекратилось. Лежать на открытой местности в топкой грязи — это нести потери, и наш комбат не выдержал, дал приказ «вперед».

Мы перекатились через лежащий второй батальон и начали продвигаться вперед, но вынуждены были залечь, попав под двойной артогонь — немецкий и свой. Очевидно, второй батальон, попав под сильный огонь, залег и дал заявку на подавление огневых точек противника нашей артиллерией, а мы, продвинувшись вперед, попали под свой же артобстрел. Лежим под огнем и ни взад, ни вперед. Слышу душераздирающий крик: «Братья во Христе, помогите, Христом Богом молю, спасите!» — и так бесконечное повторение. Крики раненых страшно действуют на нервы и могут довести до чего угодно. Я говорю политруку: «Кто это кричит, что-то голос знакомый». — А он говорит: «По-моему, это наш политбоец». «А причем тут Бог Христос, если это политбоец?» Не выдержал я и пополз к этому кричащему. Действительно, наш политбоец, он же писарь роты, лежит раненный в ногу и орет благим матом. Подполз к нему и сказал с самыми «теплыми» фразами: «Перестань кричать, или я тебя пристрелю». — «Больно», — говорит. — «Ничего, потерпишь, будешь кричать — прикончу. Давай списки роты и еще какие есть документы». Отобрал всю эту бумажную канцелярию и предупредил, чтобы молчал в тряпочку и полз самостоятельно в тыл к санитарному пункту. Вернулся на прежнее место к политруку и говорю: «Ты прав, это кричал наш комсомолец побитбоец, только после ранения он срочно уверовал в Бога». Только хотели продвинуться вперед, как ранило в бедро политрука. Перевязал я его, а он просит: «Отведи меня в тыл». Как же я мог оставить роту, пойти с ним в тыл к санпункту, да ведь за мной могла подняться вся рота и двинуться назад. Значит, расстрел неминуем. Говорю ему об этом, а он твердит — отведи в тыл. Подозвал я двух бойцов и приказал им доставить политрука на пункт сбора раненых. Так снова остался без политрука русского, а политрук грузин в это время был с первым взводом на левом фланге. Увидев бессмысленность лежания под огнем, я дал команду на быстрое движение вперед (все равно несем потери), и с ходу мы выбили из оврага группу противника. Овраг довольно глубокий и служил хорошей защитой от пулеметного и артогня. Заняв этот овраг, начали приводить в порядок роты. Оказалось, из всего батальона осталось только 50 человек. В это время появился командир полка со своим ординарцем, пьяный, что называется, до положения риз, и поднял крик: «Что вы тут околачиваетесь в тылу, надо продвигаться вперед, расстреляю!!!» — и хватается за кобуру. Переглянулись мы с комбатом, и комбат говорит: «Мы ведь только выбили противника из оврага, смотрите, еще трупы теплые, какой же это тыл?» А одурманенный водкой комполка продолжает твердить свое: «Прячетесь по оврагам, расстреляю…»

Смотрю на него и думаю — этот пьяный дурак в самом деле может выстрелить из пистолета, за что погибать, и взял наперевес винтовку, бывшую у меня в руке. Думаю, вынет пистолет, так я его положу на месте — семь бед, один ответ. Пьяный-то он пьяный, а хорошо заметил, что винтовка направлена на него. «Ты чего, — говорит, — убери винтовку». — И к комбату: «Видишь деревню?» — «Вижу» (хотя из оврага никакой деревни не видно). «Взять ее»… — «Да у меня 50 человек всего». — «Все равно взять».

Приказ есть приказ, и пошли мы брать эту деревню, а это была Карпечь, сильно укрепленный пункт немецкой обороны. К вечеру заняли передовой немецкий окоп, очевидно, позиции боевого охранения, а вот дальше продвинуться не смогли. Людей осталось человек двадцать. В окопах этих нашли целые склады патронов и гранат. Решили быть здесь до утра и готовились к отражению контратаки. У нас был один станковый пулемет, немного наших гранат и наши винтовки с небольшим запасом патронов. В «резерве» — немецкие винтовки и к ним предостаточно боеприпасов. Стало уже совсем темно. Расположили людей и решили проверить, есть ли кто справа и слева от нас.

Взяв старшину роты, я направился на правый фланг. Темно, хоть глаз выколи. Идем молча, прислушиваемся, ведь каждую минуту можем нарваться на противника. Отошли метров на 80, и вдруг пулеметная очередь трассирующими пулями и трасса прямо на нас. Бросились на землю. Лежим и ждем следующую очередь, а ее не последовало. Не знаю, то ли немецкий пулеметчик заметил наши силуэты на фоне неба, то ли просто дал очередь, но наступила тишина. Ну что, старшина, пойдем дальше?

Поднялся я, а старшина лежит. «Вставай», — он лежит. Наклонился к нему, потормошил, а он неподвижен. Пощупал пульс — нет его. Расстегнул шинель, куртку, просунул руку к груди, биение сердца также не прощупывается. Убит наповал, даже не вскрикнул. Ну что делать? Прошел еще немного вперед, никого нет, и повернул назад, еле нашел занятые нами позиции. С левого фланга также не оказалось никого. А немцы светят ракетами и явно замышляют нас атаковать. Вот в это время поступило приказание нам отойти в овраг, из которого мы наступали. Оставив пулемет для прикрытия отхода, мы почти всей группой тихо отошли метров на 100, залегли и дали знать пулеметчикам на отход, в случае надобности прикрывая их своим огнем. Появился в тылу комсорг полка, нарвался на меня: «Почему отходите, кто приказал? Не сметь, давай вперед».

Нервы и так напряжены, только что потерял старшину, а этот пшют выламывается, да еще приказывает, не имея на это права. И послал я его подальше, и предупредил, чтобы убирался потихоньку, пока не получил пулю в лоб. Он взъерепенился, но куда-то исчез. В конце концов пришли мы в овраг и там досидели до утра. А утром две дивизии, вернее, остатки двух дивизий вновь начали наступление на эту Карпечь.

Наш полк перебросили левее того места, где мы находились, и нам пришлось наступать по заминированному полю. Немцы, очевидно, в спешке минировали подходы к Карпечи, — противотанковые мины (тарелочные) лежали довольно густо, но не замаскированные, а противопехотные между ними. Во всяком случае, на этом заминированном участке нельзя было залечь и делать короткие перебежки, т. е. то, что в какой-то степени спасает от огня противника. Пришлось преодолевать это минированное поле под сильнейшим огнем на одном дыхании бегом.

Саперы успели проделать два прохода для танков, и мы за двумя танками ворвались в эту Богом и людьми проклятую Карпечь.

Первыми ворвались туда 7 человек, в основном командиры, и начали мы выбивать гранатами, а то и просто словами, когда гранаты кончались, засевших в подвалах, укрытиях, блиндажах немцев. Хорошо, что успели подойти наши подразделения, а то мы совершенно остались без боеприпасов, и нас могли взять голыми руками.

Очистив Карпечь и заняв траншеи по ее западной окраине, начали приводить свои подразделения в порядок. Людей осталось очень мало. У меня в роте я насчитал человек 15 и ни одного командира взвода. Политруков также не было.

За взятие Карпечи нас (7 человек комсостава) наградили, выдав каждому по 300–400 граммов сахара. В условиях Керченского фронта эта награда в то время значила больше любого ордена.

Не успели прийти в себя после этого боя, как на нас обрушился продолжительный минометный налет. Хорошо, что можно было укрыться в капитальных немецких дотах. На дальнейшее продвижение у нас уже не было ни сил, ни боеприпасов. Для отражения возможной немецкой контратаки пришлось собирать патроны у погибших и по 3–5 патронов у живых, чтобы набить пулеметные ленты для станковых пулеметов. Срочно нужно было обучить оставшихся бойцов хоть как-то владеть немецкими винтовками, запас патронов к ним был практически не ограничен. Захватили целые склады гранат, но никто не знал, как ими пользоваться. Здесь сказалась идиотская установка, запрещающая пользоваться трофейным оружием. Решил я разгадать «секрет» пользования немецкими гранатами с длинными деревянными ручками. Внешний осмотр показал, что нет места для того, чтобы вставить запал, как это делается у наших ручных гранат. Вывод ясен — запал находится где-то в середине. А как его привести в действие? Залез я в глубокий окоп, сказал окружающим, чтобы отошли подальше, и начал искать разгадку. Стукнул хорошо об землю корпусом гранаты и бросил ее. Не взорвалась. Пробовал вывинтить ручку — не вывинчивается. В общем, что ни делал, ничего не получается. Хотел уже бросить свою затею, как вдруг обнаружил какой-то шарик, вделанный в конец ручки. Попробовал повернуть его и дернул, а он вышел из ручки, дернул сильнее, что-то щелкнуло, и тут я сообразил, что это сработал запал. Успел бросить гранату, и она взорвалась. Рассказал и проинструктировал находившихся рядом командиров, в дальнейшем своим бойцам, и мы получили в руки большой запас немецких ручных гранат.

Стало немного легче, было хотя бы чем отбиваться на случай немецкой контратаки. Ночью нам подбросили небольшое пополнение. Мне в роту дали 8 человек, и все нестроевые из обоза. Повоюй с такими!

До чего доходила глупость людская, прикрытая, казалось бы, самыми благими пожеланиями. Весь остаток командного состава нашего батальона собрался в обширной землянке командира батальона. Сидим на полу, отдыхаем, дремлем, курим — замариваем червячка, есть-то нечего. Вдруг является помначштаба полка и заявляет: нужно отобрать людей и атаковать Минометную сопку (условное название, данное в штабе полка какой-то возвышенности). Начали выяснять, чей это приказ, а этот ПНШ на все отвечает: мы решили. Где находится эта сопка, с чем ее атаковывать, когда нет боеприпасов и нет людей? На эти вопросы ответить не может, и мы ему единодушно предложили самому атаковать Минометную сопку, а нас оставить в покое. Парень попался настырный — давай атаковывать и все, и только когда ему пригрозили соответствующими оргвыводами, как теперь говорят, он от нас смылся. Наверное, пошел в другой батальон. Утром выясняли осторожно в штабе полка, были ли такие приказания, так ничего не обнаружили. Возможно, этот ПНШ был пьян, но мы этого не заметили. Несколько дней прошло в укреплении позиций, получении боеприпасов, иногда ночью прибывало незначительное пополнение — 3–4 человека на роту. Однажды ранним мартовским утром, чуть стало рассветать, вызвали меня в штаб батальона. Думал, наконец-то дали политрука. Пошел. Шел по траншеям, ходам сообщения, а потом надоело толкаться в этих узких щелях, и поскольку было абсолютно тихо, вылез я из траншеи и пошел поверху напрямую. И тут как назло одиночная мина, и осколком ее хватило меня по руке в районе большого пальца правой руки. Заскочил я в штаб, вынул индивидуальный пакет, и мне ребята перевязали руку. Хотели отправить в медсанбат, но я наотрез отказался и остался в строю. К вечеру рука начала опухать. Неудивительно, ибо на ней было достаточно грязи. Говоря откровенно, я не подумал о том, что такое положение грозит столбняком. Встретил фельдшера батальона, он смазал мне рану йодом, и на том лечение закончилось. Правда, я получил у него пару индивидуальных пакетов для текущих перевязок. Кроме нагана, у меня была еще винтовка СВТ, она полуавтоматическая, магазин на 10 патронов, все как будто бы хорошо, но если в затвор попадает грязь, песок или что-нибудь в этом роде, то она перестает действовать не только как полуавтомат, но и вообще отказывает. Случилось так, что, проходя по окопам роты, зацепил затвором за стенку окопа. Затвор стал плохо работать, приходилось его досылать рукой. А рука-то ранена. Пришлось сменить свою СВТ на простую немецкую, к ней хотя бы были патроны.

15 марта рано утром получили приказ на наступление с задачей овладеть Владиславовкой (по дороге на нее и была эта пресловутая Минометная сопка, за нею располагалась батарея тяжелых немецких минометов). Выдали нам хлеб, накормили людей завтраком, дали всем по 100 граммов водки. Мне, правда, старшина налил полную флягу. Это 700 граммов. Но я, как правило, перед боем никогда не пил. Нужно иметь ясную голову, а то пьяному и море по колено. Кстати, эта привычка, возможно, в этот раз спасла меня. Утро выдалось морозное, градусов 15–17. Кажется, единственный раз, когда наступление началось без дождя. Двинулись мы вперед и даже на дальних подступах к немецким траншеям попали под сильный минометный огонь. Положено выходить из зоны минометного огня броском вперед, но наших людей пока подымешь, можно потерять всю роту. И на этот раз пришлось подымать людей прикладом. Выбрались наконец из-под минометного огня, а дальше — короткими перебежками под сильным пулеметным и автоматным огнем. Поддерживало нас несколько танков.

Во время перебежек нашел пистолет только с одним патроном. Кто-то из наших потерял. Заложил за голенище сапога. Чем ближе к немецким позициям, тем сильнее огонь. Уже видны брустверы окопов, нужно готовиться к атаке. Во время одной из перебежек на бегу что-то сильнейшим образом ударило меня в правое плечо, да так, что развернуло на 180° и бросило на землю. Впечатление было такое, будто со всего размаха обрушились оглоблей на правую руку. Лежу на земле и думаю: «Что произошло, почему я упал, и вообще что случилось?» В это время подполз ко мне ординарец и спрашивает: «Как, командир, жив?» Говорю: «Жив-то жив, посмотри, что с правой рукой?» — «Да она в крови!» Вот тут-то я понял, что меня ранило. Делать перевязку под огнем нет смысла, потому попросил ординарца хорошо осмотреться и найти какую-нибудь воронку или бугор, где можно было бы укрыться. Через пару минут говорит: «В сторону противника видна большая воронка». — «Ну, тогда давай в нее». Помог он мне подняться, и мы бегом припустили к той воронке. Вскочили в нее и увидели, что там сидит танкист, а на дне воронки лежит также танкист, весь в бинтах. Нам рассказали, что впереди, недалеко отсюда, стоит подбитый танк, а раненого водителя экипаж перенес в эту воронку и оставил одного из экипажа охранять его и при необходимости оказывать посильную помощь. Сняли с меня шинель, ватную куртку, гимнастерку и обнаружили рану. Пуля прошла сквозь руку в подмышке и вышла, вырвав солидный кусок в предплечье. Рану перевязали, с большим трудом снова надели гимнастерку и куртку на меня, а вот в шинель в правый рукав никак одеть не смогли, так и запахнули ее, скрепив ремнем. Если раньше я не чувствовал боли, так всегда бывает сразу после ранения, то потом боль начинает сказываться. Попросил ординарца переложить наган в левый карман, мало ли что может быть, и посмотреть, что делается на поле боя. Доложил он, что никакого продвижения нет вперед, все лежат. Можно сказать, самое благоприятное для немцев положение, им ничего не стоит нас контратаковать. К счастью, контратака, очевидно, не входила в планы немецкого командования.

Ранение с течением времени все больше начинало сказываться, усилились боли, совсем обессилел, начал замерзать. Вот тут-то пригодилась водка. Периодически выпивал по паре глотков, и это на какое-то время согревало. Так протянул до самого вечера, до темноты. Не будь этой водки — мог бы замерзнуть. Подарил ординарцу подобранный пистолет. У него оказалось несколько патронов к нему. Сидим в воронке, время от времени высматриваем, что делается вокруг. Хорошо осмотрели воронку и заметили возле лежащего на дне танкиста что-то блестящее. Говорю ординарцу: «Посмотри, что там за штука, только осторожно, а то еще рванет». Спустился он на самое дно и вылез, держа в руке небольшую коробочку с медной блестящей шишечкой посередине. Явно немецкая противопехотная мина со взрывателем. Сказать ему об этом нельзя, может испугаться и выпустить ее из рук, а там иди знай, как она упадет, может, и на взрыватель. Все-таки 200 граммов тола не такая безобидная штука. Говорю ему: «Не трогай шишку, подползи повыше к гребню воронки и брось эту чертовщину как можно подальше». Он так и сделал, да бросил неудачно. Мина попала на самый гребень, так что если в нее попадет пуля или осколок, то контузия нам обеспечена. Хотел он двинуть ее прикладом винтовки, чтобы она скатилась за гребень, но я запретил, сказав, что это мина. Тогда ординарец понял, что он держал в руках.

Так просидели в этой воронке до самого вечера. Когда стемнело, а ночи безлунные, темные, мороз все увеличивался, танкист подполз к подбитому танку и обещал, если будет возможность, подогнать его к нашей воронке, чтобы забрать раненого танкиста. Действительно, через какое-то время послышался рокот мотора, и танк осторожно подполз к нам. Танкиста положили перед башней, а меня посадили за башней на моторный отсек. Если бы немцы обстреляли нас по звуку мотора, то мне пришлось бы не особенно весело. Но обошлось. Сидя на танке, я немного обогрелся — сказалось тепло мотора. Так двигались мы в полнейшей темноте в сторону наших боевых позиций в селе Карпечь.

Недолго продолжалось это «счастье». Мотор заглох, и танк остановился. Танкисты решили, оставив раненого на танке и одного для охраны, идти за тягачом. Поняв бесцельность ожидания, я попросил их помочь мне спуститься с танка и пошел вместе с ними. Кругом темнота и абсолютная тишина. Только иногда вспыхивают осветительные ракеты на немецких позициях, так они всю ночь освещают местность перед собой. Для нас эти ракеты служили своеобразным ориентиром, чтобы не сбиться с пути к своим. По моим расчетам мы уже подходили к Карпечи, как на нас обрушился шквал минометного огня. Пришлось залечь. В перерывах между залпами, потеряв в темноте танкистов, я продвинулся вперед и свалился в какую-то траншею. Думаю, хорошо, что так получилось, все-таки укрытие от осколков. Полежал немного, хотел подняться, чтобы двигаться вперед, но не тут-то было! Что-то держит, не пускает. Не могу подняться. Начал ощупывать вокруг себя, наткнулся на проволоку, исколол руку и тогда понял, что в траншее лежали МЗП (малозаметные препятствия). Это тонкая проволока с крючками или шипами, которая обычно устанавливается перед окопами где-нибудь в кустах или высокой траве, прикрепляется к земле колышками, и противник, бросившийся в атаку, запутывается в этих МЗП и уничтожается. Понял я, что, попав на МЗП, колючки которых зацепились за шинель, я очутился в очень незавидном положении. Действовать могу только одной рукой. Сбросить шинель не могу, на ней снаряжение, одной рукой не совладаю, да и холодно. Где гарантия, что если сброшу шинель, шипы не вопьются в ватную куртку и брюки? Решил попробовать другой способ — потянуть за собой эти МЗП.

Рассудил так — ясно, что эти МЗП были укреплены наверху. Попаданием снаряда или мины их сорвало с места и бросило в траншею. Значит, в траншее они не закреплены, скорее всего, это небольшой кусок общей спирали (спирали Бруно), а значит, если хорошо приложить силы, можно потянуть за собой, а может быть, и оторваться. Стал я медленно, не делая лишних движений, подыматься на ноги, понемножку отдираясь от крючков. В конце концов поднялся, оставшись совсем без сил. Передохнул и, упираясь в стену траншеи рукой, двинулся вперед и все-таки оторвался от этой коварной проволоки. Двигаясь по траншее, заметил справа внизу мелькнувший огонек. Подошел и услышал русскую речь. Оказалась землянка передового медпункта. Фельдшер наш. Перевязку сделать не может — нет перевязочного материала. Дал мне стакан водки и кусок кавказского лаваша (мы называли его портянками), сказав, что скоро должны быть подводы для вывоза раненых. Действительно, приблизительно через час пришли подводы и арбы. Тяжелораненых положили на них, а остальные разместились кто как мог. Я, например, сидел на выступающем бревне огромной арбы, держась одной рукой за какую-то стойку. Каждую минуту можно было свалиться. Кое-как разместившись, двинулись в темноту ночи и прибыли в какой-то глубокий овраг, где был сортировочный пункт. Тяжелораненых разместили по машинам и отправили. Командный состав собрали отдельно и во главе с военфельдшером — женщиной (между прочим, дочерью какого-то генерала) грузинкой должны были также погрузить на машины. Ждали мы эту машину, наверное, часа два. Наконец-то пришла машина — ГАЗ-АА. Разместились в ней. Оказалось трое командиров рот, два политрука и один помначштаба полка. С этим ПНШ и ехала персонально прикрепленная к нему военфельдшер. В бою он не был. Был на КП полка. Выглянул из двери, и какой-то шальной осколок стукнул его по голове где-то в районе височной кости. В дороге нас два раза останавливали на питательных пунктах и давали по кружке водки. Без этой поддержки можно было замерзнуть. Ехали так до самого утра и приехали в медсанбат, расположенный в Джантаре. При выгрузке оказалось, что помначштаба в дороге умер. И ранение как будто незначительное, и фельдшер был персонально прикреплен, а вот же ничего не помогло. Выгрузили нас, напоили чаем с сухарями, и началась обработка ран и перевязка. Весь медсанбат был укомплектован исключительно армянами — сестры, санитары, врачи (в основном женщины). После перевязки поместили в какую-то комнату на полу и сказали — ждите эвакуации в ППГ (полевой походный госпиталь).

В это же время начали нас одолевать шакалы в образе человеческом. Всякие санитары и прочая тыловая сволочь. Под любыми предлогами с раненых снимали снаряжение, отбирали оружие, офицерские ремни, полевые сумки, не брезговали часами и т. д. Подошел ко мне один из таких и говорит: «Снимай снаряжение, его положено сдавать, давай сумку, планшет и кобуру». Посмотрел я на него, вынул из кармана шинели наган и сказал, прибавив несколько теплых слов: «Убирайся немедленно и передай своим приятелям, что если кто-нибудь придет сюда грабить раненых, тот немедленно получит пулю в лоб». Этот тип смылся, и больше никто не заходил «помогать ранбольным». Поняли, что дело пахнет ладаном и можно легко схлопотать 9 граммов свинца.

Через пару часов пришла полуторка, нас погрузили и отправили в ППГ. Ехали в бескрайней крымской степи, ветерок продувает, морозец нажимает, а мы потихоньку мерзнем, пробивает дрожь. Где этот госпиталь — не знаем. В конце концов машина остановилась, и сопровождающий, выйдя из машины, сообщил, что мы уже прибыли в ППГ и нужно выгружаться.

Нужно, так нужно, хотя никаких построек не видно — кругом голая степь, только в одном месте виднеется какая-то яма. Оказывается, госпиталь расположен под землей, в старой каменоломне. Неохота лезть под землю. Я задержался у входа, а оттуда вышел какой-то военфельдшер.

Присмотрелся, а это, оказывается, старый знакомый симферополец Моня Немировский, с которым вместе проходили занятия в 9-м полку да часто вместе бывали на сборах комсостава. Он по специальности зубной техник. Я его окликнул, он меня узнал и спрашивает: «Ты чего здесь?» Да вот, говорю, ранен, направили к вам. Не надо, говорит, оставаться у нас, здесь очень плохо, сыро, ухода никакого, я тебя отправлю дальше на станцию Семь Колодезей, там переправят в Керчь. «Есть хочешь?» — «Хочу». Спустился он в свое подземелье и вынес мне кусок хлеба с маслом и колбасой. Лакомство давно не виданное. Пока я с удовольствием уничтожал этот дар судьбы, подошла какая-то машина, и он меня устроил в кабину к шоферу. Так я отправился на станцию Семь Колодезей, что в 70 км от Керчи. Прибыли туда в конце дня. Сортировочный госпиталь располагался в школе в районе станции. Никаких постелей, перевязок и даже кормежки. Предоставили только место на полу в каком-то классе, даже без соломы. Здание не отапливалось, холод адский. Сказали, что отправка на Керчь будет только завтра утром. Ну что ж — передрожали до утра. Рано утром, только начало светать, появился товарный поезд, в основном из открытых площадок, груженных стреляными артгильзами, ящиками, орудиями, требующими ремонта. Вот на этих платформах и нужно было разместиться раненым. Ходячим еще ничего, а как лежачим? Можно представить, как им было тяжело. Я забрался на тормозную площадку крытого вагона, все-таки ветра меньше. Там было двое каких-то командиров, здоровых, возвращавшихся в Керчь. Постояв минут двадцать, поезд двинулся в дорогу, стараясь проскочить до Керчи до вылета немецкой авиации на работу. Уже недалеко от Керчи появилось два немецких самолета, спустились очень низко, так что видны были летчики, облетели наш поезд, погрозили нам кулаками, но не обстреляли. Очевидно, возвращались с разведки и уже без боеприпасов. По дороге видели, как движутся к фронту свежие части. Видно, совсем необстрелянные и плохо представляющие, что такое фронт. Тащут с собой имущество ленпалаток, всякие доски с лозунгами, в общем, инвентарь политработы в мирных условиях. Лучше бы использовали транспорт под боеприпасы, питание, да хотя бы просто под дрова. Все это свидетельствовало не только о беспечности командования, но и о незнании действительной обстановки во фронтовых условиях. Судя по внешнему виду, эти части шли не на фронт, а перебирались с одних квартир на другие в сугубо мирных условиях. Что же можно было ожидать хорошего? Вот свидетельство К. Симонова в его же записках «Разные дни войны»: «…после зрелища бездарно и бессмысленно напиханных вплотную к передовой войск и после связанной с этим бестолковщины, которую я увидел во время нашего неудачного наступления, у меня возникло тяжелое предчувствие. Никто не укреплялся, никто не рыл окопов не только на передовой, на линии фронта, но и в тылу ничего не предпринималось на случай возможных активных действий противника… От фронта до Керчи тянулось почти пустое пространство…» К. Симонов не договорил, что на этом пустом пространстве (в смысле даже простейших полевых укреплений) кроме действовавшей 51-й армии были расположены еще две армии, которые неизвестно чего выжидали — и в бой не вступали, и укреплений не строили. Неудивительно, что прибывающие свежие части тащили с собой всякий хлам, якобы обеспечивающий политработу, а нужного не имели. Жизнь показала, что такая беспечность и неорганизованность в конечном итоге привела к майской катастрофе.

Но это все было позже. Пока мы приближались к Керчи. Прибыли на Керчь-вторую, а оттуда начали разводить раненых по госпиталям. Ходячих повезли в поселок им. Войкова и поместили в какое-то 4-этажное здание, которое называлось госпиталем. Говорю «которое называлось», так как ничего госпитального в нем не было. В так называемых палатах не было даже коек, на полу лежали полуистлевшие грязные матрацы, дежурного медперсонала не было, перевязку никто не думал делать. Не было даже горячей воды для чая. Сунули нам по куску твердой какой-то колбасы с куском не менее твердого хлеба — вот и весь обед.

Утром на следующий день пошли к начальству выяснять свою судьбу. Ответ был такой: мы сортировочный госпиталь, еще ничего не имеем, а вас скоро отправим в Камыш-Бурун для дальнейшей эвакуации. Подождите, придет транспорт, и вас перебросят в Камыш-Бурун (более 20 км от Керчи). Полдня ждали и ничего не дождались. Убедились только, что немцы беспрерывно бомбят город. Увидев, что нами никто не занимается, медпомощи никакой, питание всухомятку, мы группой в 5 человек решили самостоятельно добираться до Камыш-Буруна, благо карточки медсанбатовские (документ) у нас на руках. И пошли мы пешим порядком через весь город. Пройдя километра три от поселка до города, встретили пустую машину. Шофер оказался хорошим парнем, посадил нас в кузов и провез километров 10 до какой-то развилки, высадил, показал дорогу в Камыш-Бурун. Нам повезло, через несколько минут нас догнала другая машина, которая довезла до самого поселка. Проходя по набережной, увидели два корабля, которые загружаются ранеными. Мы тоже сунулись туда, но нас не пустили. Оказывается, нужно было иметь посадочный талон от госпиталя. Пошли искать этот госпиталь. Был с нами один политрук-армянин. Всю дорогу развлекал нас рассказами из своей жизни и, в частности, высмеивал армян за их вранье. Армянин, говорил он, будет считать день потерянным, если кого-нибудь не обманет. Так вот этот политрук посоветовал пока в госпиталь не идти, а подождать его, а он пойдет к кораблям и договорится, чтобы нас приняли без талонов. Мы, дураки, ему поверили и прождали целый час. Конечно, он больше не явился. Оправдал свои же слова насчет армянина и обмана. Направились в госпиталь. Там нас зарегистрировали, отобрали медсанбатовские карточки, повели в палаты и устроили на койки. Бани не было. Сказывалось отсутствие воды, но белье переменили, сделали перевязки и прилично накормили. Со мной санитарам пришлось повозиться, я никак не мог снять сапоги. Только два санитара, здоровые парни, с большим трудом сняли сапоги. У меня на ногах были надеты носки шерстяные, летние портянки и сверху зимние портянки. Все это превратилось в единую массу с вкраплением в нее мелких камушков и металлических осколков. Да что удивительного — ведь я месяца два не снимал сапог и ног совершенно не чувствовал. Будучи все время в мокроте, нельзя было рисковать снимать их, чтобы просушить портянки. Стоило только сапогам подсохнуть, как они превращались в негнущиеся изделия, и их невозможно было натянуть на ноги. По этой причине нельзя было их снимать.

Когда с меня сняли сапоги, я облегченно вздохнул — думал, теперь почувствую ноги. Но не тут-то было. Даже горячая ванночка не помогла. Почувствовал я свои ноги только месяца через два после грязевых процедур уже в стационарном госпитале на Кавказе. Пробыл в Камыш-Бурунском госпитале несколько дней, никак не могли отправить из-за штормовой погоды. Дело в том, что немцы держали пролив под неусыпным вниманием авиации, подводных лодок, а для большей верности постоянно минировали. Поэтому корабли ходили под прикрытием авиации, впереди два тральщика и катера-охотники. А при штормовой погоде ни катера, ни самих кораблей. Раненых, как правило, вывозили на тех кораблях, которые возвращались на Кавказское побережье после выгрузки доставленного в Крым груза. Наконец-то отправили нас, большую партию раненых, на корабль. До этого до нас дошли слухи, что один из двух кораблей, на которые мы ранее не попали, был поврежден у Кавказского побережья прямым попаданием бомбы в трюм, в котором находилось около 3 тысяч ранбольных. Часть погибла от взрыва бомбы, а большое количество от возникшей паники. Капитан, спасая корабль, выбросил его на мель.

Поэтому я в трюм не пошел, хотя там было относительно тепло, а с группой командиров мы обосновались в какой-то деревянной надстройке на верхней палубе. Там, конечно, не топилось, был адский холод. Единственно эта надстройка защищала от ветра. Чтобы мы не замерзли, нам ежедневно выдавали химические грелки. Нальешь в нее воды, и она дает тепло часов 6–8. Вот так и обогревались. Иногда было жарко и от бомбежки. Немцы по нескольку раз в день налетали на порт, старались вывести из строя стоявшие там корабли, и хотя каждый корабль отбивался своими зенитными пушками, да еще помогали в этом наземные зенитные батареи, картина была невеселая. После двух дней пребывания на корабле, который стоял у стенки, мы хотели сойти на берег, уж очень неприятно, чтобы не сказать более, находиться под бомбежкой на палубе корабля. На берег нас, конечно, не пустили. Только на третью ночь мы снялись с якоря и вышли в море. Поход продолжался всю ночь и часть дня, и мы благополучно прибыли в Новороссийск. Поместили нас предварительно на морском вокзале, дали горячего чая с какими-то сухими булочками, потом командами человек по 100 отправляли тут же в дезкамеры для прожарки, а нас в моечное отделение. Трудно представить то блаженство, какое испытывает человек, попав в теплое помещение, под горячий душ, имея неограниченное количество горячей воды после нескольких месяцев постоянной сырости, холода, без возможности не только побывать в бане, а даже просто умыться. Санитары и санитарки щетками под душем нас оттирали от въевшейся грязи, добросовестно добиваясь розового цвета кожи. Не хотелось выходить из моечного отделения, но на очереди были другие команды. Тут же в бане обрабатывали раны и накладывали чистые повязки. Получили чистое белье и свою прожаренную одежду. Вид, правда, у нее был неказистый — все мятое, от прожарки севшее. Так что еле натягивали на себя, но зато без всяких паразитов, которые раньше ежеминутно докучали. Не нужно было даже чесаться. Непривычно, но хорошо.

Пошли своим ходом в госпиталь. Здание хорошее, кровати хорошие, но без постельного белья, и, хотя уже дело к вечеру, о кормежке никто из начальства не помышлял. На наши требования получали один ответ — скоро повезем вас на вокзал, погрузим в санитарный поезд, там вас накормят. Это был обычный интендантский трюк, чтобы присвоить себе продукты. В отчете будет указано, что в госпиталь прибыло столько-то сотен человек, накормили их обедом, а может быть, и ужином, и отправили на вокзал. Продукты спишут и прикарманят. Кто может проверить, кормили или нет? Людей-то уже нет. Ждали мы, ждали машины и так и не дождались. Уже было часов 10–11 вечера, и решили мы двинуться самостоятельно на вокзал. Чтобы нас не задержали патрули, построились в походную колонну и двинулись в темноте к вокзалу, плохо представляя, где он находится, но все-таки нашли. На вокзале явились к коменданту, чтобы узнать, где стоит санитарный поезд, и тут вышла осечка. Комендант потребовал назвать номер поезда, а откуда нам было знать его.

Так ничего и не добились. Расположились в каком-то зале ожидания и начали расспрашивать изредка появлявшихся железнодорожников о месте нахождения санпоезда. В конце концов узнали, что поезд стоит на последнем пути, а туда нужно добираться через мост. Где этот последний путь, где этот мост, мы, конечно, не знаем. Кругом абсолютная темнота (светомаскировка), накрапывает дождь, и никакого просвета. Можно представить, какое веселое у нас настроение. Голодные, усталые, с ноющими и болящими ранами, без сил сидели мы на вокзале и проклинали госпитальных работников. В конце концов организовалась у нас группа человек в 15, и решили мы пойти на поиски этого пресловутого санпоезда. Пошли по путям (мост не нашли). Решили идти поперек путей, чтобы добраться до последнего, где, по разговорам железнодорожников, должен стоять поезд. Лазили под вагонами, натыкались на какие то проволоки, ограждения и добрались до конца, т. е. туда, где нет уже рельсов. Повернули обратно и увидели мелькнувший огонек. Пошли в тy сторону и обнаружили какой-то состав из пассажирских вагонов, но абсолютно темный. Прислушались — никакого шума или разговоров. Решили, что это пустой состав, хотели уже уходить искать дальше. На счастье, дверь одного вагона открылась и кто-то соскочил на землю. Оказалась какая-то женщина в белой косынке. У нее узнали, что это санитарный поезд ждет прибытия партии ранбольных. Мы попросили отвести нас к начальнику поезда, и он, посмотрев наши документы (а нам карточки раздали на руки в госпитале), приказал принять нас и разместить в вагоне. Оказался прекрасно оборудованный санитарный поезд с подвесными койками в два этажа, мягкими постелями, чистым бельем, одеялами, т. е. с совершенно нормальными условиями, а для нас эта обстановка представлялась необычайным каким-то комфортом. Сестры раздели нас, уложили в постели, принесли ужин, какую-то кашу и горячий чай, каждому выдали по пачке папирос. Словом, блаженство и только.

Content

Виктор Михайлович Абкин
ВОСПОМИНАНИЯ

Предисловие

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II