Виктория Николаевна Абзалова

Сердце дракона

— Слава дракону! — пронзительный, дерущий уши вопль кликуши, был первым, что услышал легат Сулла, сойдя с корабля, — Люди, бойтесь гнева драконов! Ибо грядут дни Хаоса! И вестники погибели уже собирают кровавую дань!

Как бы ни был противен голос юродивого, потрясавшего вонючими лохмотьями на лестнице, ведущей от причалов к городу, — по крайней мере, становилось ясно, что драконы действительно есть и сами местные от них не в восторге.

— Бойтесь драконов! Они пришли, что бы взять! Бойтесь, люди!!! Они рождены, что бы убивать! Они пьют вашу кровь! Они глухи к мольбам, потому что им нечем внимать! Ибо у драконов нет сердца! Бойтесь, люди, — они пришли пожрать ваши!

— Любопытно, — заметил трибун Клодий Север, — Наверняка очередная секта фанатиков.

— Скорее всего, — кивнул Сулла, — Но консул был прав, посылая нас. Нельзя допустить ее распространения или паники в провинции.

Дом проконсула оказался даже богаче, чем ожидалось, а сам проконсул Павел — еще дряхлее, чем можно было предположить. И гораздо — гораздо более испуганным, чем могла бы сделать проверка в лице двоих столичных магистратов.

— Всадник Сулла Валерий Грецинн, — представился легат, — Полномочный представитель консула и Сената. До нобилей дошли вести о некой секте, которая имеет наглость посягать на устоявшийся порядок.

В ответ проконсул рассыпался в заверениях, что никаких зловредных сект на территории его провинции не действует, и даже друиды на западе уважают власть консула и законы Республики.

Сулла нахмурился и пояснил:

— Я говорю о драконах.

Павел заметно сбледнул с лица, кажется, уже смирившись с табличкой о горячей ванне.

— Драконы? Но драконы это не секта… — только и нашелся сказать он.

— Я вижу вам хорошо известно об их существовании, — сухо заметил легат, — Остается только догадываться, какая причина помешала вам сообщить об этом в Реммий. Просветите же нас с трибуном, что сие есть — драконы?

— Драконы — это драконы… — старик выглядел жалким и растерянным.

— Значит, вы утверждаете, что в Паннокии и впрямь объявились крылатые ящеры, покрытые чешуей, с когтями и клыками, пышущие огнем? — тон легата был уже более чем резким, — Откуда же? Из варварских сказок?

А вот проконсул кажется успокоился, и даже сожалеющее покачал головой.

— Когда и откуда именно появились драконы неизвестно, но они есть! Уже давно они приходят с территорий варваров, из степей Азии, встречаются среди пиратов… Они не пышут огнем! Обычно выглядят так же как и все люди… только гораздо более опасны. Они физически развиты и сильны, не расстаются с оружием, которым прекрасно владеют… Они приходят, когда и куда им вздумается, что бы взять то, что хотят…

Легат и трибун невольно переглянулись: проконсул разве что дословно не повторил слова юродивого.

— Но особых проблем драконы не вызывали никогда! Они не кочуют стаями — в основном это одиночки. И стычки с ними никогда не выходили из разряда уличных происшествий. И уж тем более — драконы никогда не выступали против Республики!

— Похоже, кто бы они не были, — в вашем лице они приобрели горячего защитника!

Не могу только понять, по какой причине вы считаете нужным поддерживать этих разбойников! — легат уже стоял, гневно возвышаясь над проконсулом.

А тот совсем успокоился. Павел откинулся, возложив руки на подлокотники.

— Вы не понимаете… Это не разбойники. Они не грабят, хотя и убивают иногда, когда не получают желаемое. Они ни на что не претендуют и уж тем более не посягают на Республику! Они просто есть.

Оба лация смотрели на него в полнейшем изумлении.

— Вы издеваетесь? — ошеломленно спросил легат, а удивить его было трудно!

Проконсул усмехнулся.

— Вы прибыли из столицы, а там драконов еще не встречали. И пока не увидите — не поймете… Боюсь только, что тогда будет уже поздно что-то делать, как и здесь!

Я понимаю, что драконы опасны. Но не из-за каких-то особенных целей. Они опасны уже просто потому, что существуют. Уж таковы они!

Выслушавший эту тираду легат признался:

— Я не могу понять лишь одного — почему вы даже не пытаетесь бороться с ними!

Проконсул задумчиво склонил седую голову.

— Не сочтите за оскорбление, но вы — военный, и это видно сразу! Вы привыкли к действиям решительным и быстрым.

— Не нахожу в этом ничего предосудительного, если эти действия обдуманы и обоснованы, — мрачно бросил легат.

— Да, но в данном случае, ваш прежний опыт не поможет вам. Куда вы поведете легион? У драконов нет даже деревень — они бродяги, лишь иногда покидающие глухие леса. Вы можете даже сжечь эти леса, но они просто уйдут в другое место.

По сравнению с мощью Республики их горстка, и они не будут сражаться с вашими солдатами. Кто-то один придет и просто убьет вас, как уже имело место с царем марматов…

— Вы понимаете, что говорите?! — не выдержал даже Клодий.

— По вашим словам выходит, что горстка безродных бандитов может держать в страхе провинцию Республики?!

— Оставьте! — отмахнулся Павел, — Драконы не так уж назойливы. Им и вовсе нет дела ни до чего, кроме собственных прихотей. И действия против них могут лишь навредить нам. Они не признают никаких условностей и статусов — никаких условий, налагаемых обществом. Самого этого общества! Но мы-то люди! И эти условности для нас многое значат: если я, проконсул, начну с драконами непримиримую борьбу, как например Обитель Обретения, то формально это будет означать, что власть, Республика — признает их, и возвышает до статуса своих врагов!

— И вы предпочитаете делать вид, что их совсем нет, — зло усмехнулся Сулла.

— Правильно. Подумаешь, искатели приключений…

— Нобилитет уверен, что такая позиция неоправданна и опасна!

— Подумайте о другом. Люди боятся их, поскольку они не признают никаких законов, но при этом они считают драконов явлением сверхестественным. Если консулу не удастся одним ударом избавить мир от драконов — а мне почему-то кажется, что не удастся, — авторитет Республики будет непоправимо разрушен.

— Оставим этот спор, проконсул. Решать не вам и даже не мне — я лишь глаза и уши.

Проконсул только тяжело вздохнул. Уже то, что Гней Лициний направил в Паннокию не кого-нибудь, а члена своего совета, проверенного командира и соратника, говорило о многом.

— Легат! — окликнули посланцев прежде, чем они успели покинуть дом. Поскольку тот, кто это сделал, не потрудился подойти к ним и даже подняться со скамьи у фонтана, легат и его спутник приблизились сами.

— Я Авл Руффин, — представился молодой человек.

Сын проконсула давно уже не мог назваться юношей, и сложением обижен не был. В темных глазах, смотревших со строгого лица потомственного лация, светились ум и воля, но выглядел он совсем цивильным в своем свободном длинном коллобии с широкими клавусами, что вызвало в обоих посланцах консула подсознательную неприязнь.

— Мне известно, с какой целью вы прибыли в Лилибей, и в этой связи мне необходимо говорить с вами. Уверен, наша беседа может быть полезна всем.

— Я слушаю вас, благородный Руффин, — прищурился легат.

Молодой человек слегка усмехнулся, и вдруг сказал уже совсем другим тоном.

— Вы не должны принимать слова отца за оскорбление и небрежение своим долгом.

Увы, после того, как драконы стали и нашим личным горем, он сильно переменился.

Легат и трибун нахмурившись ждали продолжения.

— Пять лет назад во время прогулки за городом моя младшая сестра Криспина была похищена одним из них, — сдержано пояснил Руффин. Видимо, боль от потери сестры уже улеглась, либо он великолепно владел собой.

Клодий не успел задать вопрос, как он опередил с ответом.

— Все не так просто, — молодой человек с трудом поднялся, опираясь на руку раба, и причина, по которой он не на службе стала ясна: Авл Руффин сильно хромал, едва владея правой ногой.

Трибун вгляделся в него пристальнее и окончательно уверился, что эти сильные запястья не так давно освободились от воинских браслетов. Скорее всего, во время последней войны с союзом племен квадов, отброшенных Победоносными под командованием Теренция Вара, далеко за Данну.

— Разумеется, велись интенсивные поиски, — продолжал между тем Авл Руффин, — в ходе которых было уничтожено несколько разбойничьих банд. Многие, давно заслуживающие этого, повисли на крестах… но самого главного тогда узнать так и не удалось… даже того, жива ли она еще. Не удалось даже узнать, кто именно это был. Только то, что дракон. А около года спустя их видели в окрестностях Нибы.

Не похоже было, что Криспина была несчастна…

— Вы уверены, что это была ваша сестра? Тот, кто видел — не мог ошибиться?

— Нет! Это был я. Криспина всегда была любимицей, последней памятью о матери…

И после того, как стало ясно, что она жива и… среди драконов, отец боится что-либо предпринимать. Нет, не смотрите так, мы понимаем, что она отнюдь не заложница.

Он боится, что она тоже может пострадать, если против драконов могут быть предприняты какие-либо действия.

— Невероятно, — проговорил легат, слегка растерянный таким оборотом дела.

— Отчего же! — снова усмехнулся Руффин, — Криспина всегда была немного своенравна… А ее дракон молод, силен и даже довольно красив… Легат Сулла, и вы трибун, надеюсь, наша тайна не выйдет за пределы этого двора. Криспина считается давно погибшей.

Легат понимающе кивнул, — не легко признаваться постороннему в позоре своей семьи.

— Но вы ведь понимаете, что эту ситуацию так оставлять нельзя, и просто необходимо предпринять меры против этих… «драконов».

— Понимаю. И согласен. Не так давно и я сказал бы, что драконы не слишком опасны: и дело не в Криспине. Драконы появляются уже довольно долгое время. Лет двадцать — не меньше! И не только в нашей провинции, — как оказалось Авл Руффин серьезно был озабочен данным вопросом, — Но поскольку они не подстрекали против консула, не собирали разбойничьих шаек — на них долгое время внимания не обращали: какая разница, как называет себя очередной бродяга, пусть даже очень ловкий и очень наглый… Но их становится все больше! Они появляются уже не только в приграничье. Совершенно открыто! И делают, что хотят! Возможно, варвары согласны мириться с ними, но нельзя позволить подорвать уважение к Республике!

— Приятно слышать человека, рассуждающего столь здраво. Быть может, раз мы не может надеяться на помощь проконсула, содействие окажите нам вы? — поинтересовался Сулла.

— Посильное, — незамедлительно согласился Авл Руффин.

— Мне не требуется ни войск, ни чего-либо иного. Наша миссия исключительно сбор информации о положении в провинции, дабы Сенат и консул могли принять решение. С чего вы посоветуете начать?

Руффин задумался.

— Начать — не знаю… Но вам обязательно следует посетить Обитель обретения.

Монахи культа Безымянного — единственные, кто упорно противостоит драконам, сразу же объявив их исчадьями Хаоса…

— Да, мы уже имели возможность слышать об этом по дороге, — поморщился Клодий, — Выходит, драконы не просто обнаглевшие бандиты, но принадлежат к одной секте?

— Здесь, я ни чем не могу помочь вам, но… — Авл Руффин с сомнением посмотрел на молодого раба, на чью руку опирался все время пока они шли по саду, — Брен?

Раб, по виду из алов, чьи земли начинались за Дравой, притоком Данны, поклонился и произнес:

— Драконы — владыки Вечности! Воплощение всех сил, — по мимо воли глаза его приняли мечтательное выражение, — Мне было четырнадцать, когда в нашу деревню впервые пришел Черный Скай… Наши мужчины не трусы! Но… никто не решился выйти против дракона…

Легат кивнул, — алы всегда дрались хорошо, и этот парень стал рабом, скорее всего только потому, что был захвачен раненым.

— Так значит, вы считаете их… священными… божественными?

— Но ведь они драконы, — Брен даже улыбнулся слегка, — Да, они являются нам в людском облике, но есть и те, кто видел их истинную суть…

— Ты — видел? — резко бросил Сулла.

— Да. Однажды я видел летящего дракона, — серьезно подтвердил раб.

— Ничего не понимаю, — признался Клодий, когда они шли по узкой улочке к гостинице, не пожелав воспользоваться гостеприимством проконсула.

— Что ж, а по-моему как раз все ясно, — пожал плечами легат, — С попустительства местных властей, здесь вырос новый культ. Зловредная секта, скорее всего друидская, поражающая воображение простонародья ловкими фокусами. Сначала они вели себя тихо и осторожно, но сейчас видимо почувствовали силу. И угроза эта действительно серьезна. Чернь может верить во что угодно, но если им удалось заморочить голову даже дочери проконсула…

Он снова покачал головой.

— Нам следует как можно быстрее доложить об этом консулу и Сенату!

Некоторое время они шли в раздумьях, лавируя в узких улочках портового города.

— Да… Но перед этим все же необходимо собрать побольше сведений. Поэтому нам следует разделиться. Ты отправишься в Обитель обретения. Монахи должны хорошо знать с кем сражаются. А я, — продолжил легат на невысказанный вопрос, — займусь поисками друидов, ведь многие местные до сих пор почитают Дагде и Керидвенн не смотря на влияние Обители Безымянного.

В чем-то проконсул был прав, ни Сулла Грецинн, ни Клодий Север, на двоих почти пол века прослужившие Республике в легионах, не были склонны к напрасной трате времени. На следующий же день, проследив за отбытием Клодия в Обитель Обретения, легат снова направился в дом проконсула.

На этот раз Авл Руффин принял его и вовсе полулежа на кушетке, — видно старая рана все еще сильно беспокоила его.

— Приветствую, легат.

— Приветствую вас благородный Руффин. Я снова вынужден просить вас о содействии.

— Все что в моих силах.

— Моя просьба не затруднит вас. Меня интересует раб, которого я видел вчера.

— Брен? — Авл Руффин удивился.

— Да. Он давно вам служит?

— Два года.

— И вы довольны им? Он ведь ваш личный раб, не так ли? Он предан вам?

— Уверен в том, — сдержанно отозвался молодой человек, — Но к чему он вам?

— Он ведь из северных алов, я думаю, что он может быть полезен нам.

— Каким образом? — немного настороженно поинтересовался Руффин.

— В каких богов вы верите, благородный Руффин?

— Боюсь, что я, как и вы, верю во всех богов, — усмехнулся тот, — А значит ни в каких!

— Да, верно, — усмехнулся в ответ и легат, — а ваш раб?

— Брен истинный сын своего племени.

— Храмов и святилищ, во всяком случае открытых, — в провинции не осталось. Но друиды быть должны!

Авл Руффин нахмурился:

— Конфликтов с ними не было давно, но думаю, что Брен вряд ли скажет вам что-нибудь.

Легат слегка дернул губами. Очевидно, что связь между сыном проконсула и пленным алом была теснее и ближе, чем обычно существует между господином и рабом.

Молодого Руффина не злило своенравие раба, и беспокоил отнюдь не возможный отказ, а те проблемы с посланником консула, — в первую очередь для самого раба, — которые он мог повлечь. Что ж, все было вполне объяснимо. Заметно, что Авл Руффин не отличается гордым и надменным нравом, оба они были молоды, оба в недавнем времени были войнами, и оба пострадали в ходе последней кампании.

— Я постараюсь убедить его. Моя цель драконы, а не друиды, — смирив себя, заверил хозяина Сулла Грецинн.

Какая ирония! Не иначе как местный воздух действует разлагающе и на самые твердые умы! Проконсул потакает драконам, сын его — друидам, заведя дружбу с рабом-варваром, а дочка и вовсе сбежала из дома с разбойником…

Руффин тем временем позвал своего раба, не скрывая владевших им сомнений.

— Брен…

Перехватив суровый озабоченный взгляд господина, ал немедленно стал рядом, уже не отводя упрямых глаз от легата, явно будучи готов защищать сына проконсула от любой напасти любым способом.

— Брен, — неторопливо обратился легат прямо к рабу, — Я спросил твоего господина, как мне найти друидов.

От него не ускользнуло, как Брен бросил быстрый взгляд в сторону Руффина, и получил такой же молчаливый ответ.

— Республика не преследует тех, кто не идет против нее, тем более религии.

Каждый может верить в то, что хочет, лишь бы соблюдал законы. Тем, кто не виновен злоумышлениях, опасаться нечего — я, прокуратор, всадник Сулла Валерий Грецинн, легат четвертого Стремительного, даю в том слово! Я знаю, что обряды соблюдаются здесь. И мне необходимо встретиться с вашими иерофантами либо фламиниками!

И снова обмен молниеносными взглядами: о да, как видно Авл Руффин во многом покрывал своего раба!

— Если ты знаешь, где можно найти ваших жрецов, или знаешь того, кто знает, — я прошу, — легат особенно выделил последнее слово: язык не отсохнет, — устроить мне встречу!

Раб медлил в растерянности, с надеждой снова взглянув на господина, старательно скрывавшего свою тревогу.

— Трибун, — уже одно то, что ал обратился к хозяину по прежнему званию, сказало легату на сколько они близки, — я попробую…

— Спасибо, Брен, — искренне ответил лаций, — Иди.

Когда шаги раба затихли в атриуме, молодой человек обратился к Грецинну:

— Надеюсь, легат, вы понимаете, что это вопрос не одного дня! — и закончил уже с откровенной печалью, — И понимаете, на сколько шатко перемирие последних лет здесь, на границе…

Грецинну пришлось ждать около недели, прежде чем за ним послали от Авла Руффина.

— Легат, — сразу же обратился к нему молодой человек, едва было покончено с приветствиями, — Признаться, я вообще удивлен, что у нас что-то получилось, но ваша просьба была услышана. Брен…

— Те, с кем я говорил, уже отправились с известиями. И вас будут ждать на озере Цера… — сообщил раб.

Легат нахмурился — указанное место располагалось на самой западной границе, собственно даже не на границе, а в центре земель, еще не определившихся кому принадлежать. Посещение друидского святилища прокуратором-всадником означало засовывание головы в пасть хищнику. Что если его там будет ждать толпа оголтелых фанатиков? Не мог же он взять с собой когорту другую!

— Почему именно там?

— Вам ничего не будет угрожать, ведь вы будете посланником и гостем, — заверил Брен.

— Убийство магистрата Реммия было бы чудовищной провокацией. Это неизбежная война, а племенам сейчас не до нее. Так что думаю вам и впрямь опасаться нечего, — задумчиво согласился Авл Руффин, — Скорее друиды сами боятся ловушки.

— Я передал ваши слова… — начал Брен — И клятва лация не рушима! — холодно оборвал его Сулла Грецинн.

— Я знаю это, — смиренно отозвался раб, и сын проконсула улыбнулся какому-то воспоминанию, — но в Лилибей никто из мудрых не явится…

Легат прищурился — такое предложение уже следовало рассмотреть: возможность встречи с верховными жрецами дорогого стоила.

— Да будет так, — он решительно хлопнул ладонью.

— Как жаль, что я не смогу сопровождать вас! — вырвалось у молодого Руффина.

Видимо, он и в самом деле полностью доверял слову своего раба, а вынужденная бездеятельность из-за увечья невыносимо тяготила его.

— Мне тоже жаль, — согласился легат, искренне сожалея, что Авл Руффин уже никогда не окажется под его началом.

* * *

Миссия находилась на пол дороги между Ассором и Энной, и с некоторой натяжкой скромное поселение и факторию можно было назвать последним оплотом цивилизации перед землями северных варваров. По мнению весьма известного философа и историка Фибия из Мессемии, который путешествовал в сопровождении своего раба, с целью собрания материала для написания очередного труда, на этот раз посвященного религиозным культам Паннокии, Цизальпии и Лугундии, — натяжку приходилось делать очень большую! Хотя он и не был последователем Гедония, и сам не уставал проповедовать умеренность в потребностях, его не устраивало решительно все: от скудного меню, отсутствия элементарных удобств, недостаточной услужливости местного населения, отличавшегося от варваров лишь такой формальностью, как пребывание на землях Республики.

Фибий только что отчитал своего раба Главка за недостаточную заботу о его дорожной одежде, с которой так и не удалось вычистить грязь после вчерашнего дождя, и уже собирался сделать замечание хозяину фактории и здешнего варианта траттории, относительно вопиющей антисанитарии его заведения, как случилось нечто, что отвлекло всех. По тому, как напряглись люди, стало ясно, что происходит что-то необычное.

Во двор миссии неторопливо вошли четверо: двое мужчин, один из которых был совсем еще молоденький юноша, и двое женщин, похожих как сестры, только у одной волосы были острижены коротко, а у другой собраны на макушке и заплетены в косу.

Все они были вооружены, женщины — одеты по мужски. Люди из-под тишка провожали их настороженными и испуганными взглядами. Над миссией словно разом повисла тяжелая черная туча. Только двое пацанят продолжали спорить, и вот-вот готовы были кинуться в драку:

— Я дракон!

— Нет, я дракон!

— Не честно, ты в прошлый раз был драконом!

— Я сильнее тебя, значит, я дракон!

Проходя мимо, стриженая потрепала настойчивого мальчишку по волосам.

— Видел?! — торжествующе завопил тот, — Я дракон!

Люди немного расслабились. Как только драконы прошли, обоим досталось по хорошей затрещине… Почти — один из мальчиков сумел извернуться и уклониться.

Старший из драконов — молодой крепкий мужчина лет около тридцати, — опустился на корточки, так, что из этого положения легко было перейти в нападение. Его спутники расположились поодаль в свободных позах…

Более почтительного поклона хозяин не смог бы отвесить и консулу, и царям Азии, и восточному владыке Чакравартину…

— Славен будь, Сильнейший! — он склонился, словно переломившись в спине: на севере так не умеют…

Оказалось — не все.

После короткого обмена сообщениями на местном тягучем диалекте, выяснилось, что драконы идут дальше и желают продать дорогие шкуры и янтарь за звонкую монету.

Хозяин миссии не выглядел при этом счастливым, — драконы словно чуяли ложь и лучше было не пытаться их обмануть, — поэтому торг не занял и получаса.

Фибий наблюдал за всем этим с любопытством: о драконах он слышал, но вот видеть как-то не доводилось, — упускать такую возможность было просто преступлением!

Заметив, что драконы почти завершили свои дела, и хозяин с поклонами пытается всучить им всякую снедь, Фибий распорядился:

— Главк, поди и передай, что я приглашаю их побеседовать со мной, а за одно и утолить жажду.

— Вот еще, — фыркнул раб, он пятнадцать лет служил историку, и некоторая фамильярность ему прощалась, — Вы видно, совсем рехнулись от местной дикости!

Это ж драконы! А вы с этими головорезами беседовать собрались.

— Ступай! Иначе я отправлю тебя на первый же встреченный рынок и продам за медный денарий! — Фибий постарался вложить в свой тон как можно больше внушительности.

Главк пожал плечами, — подобные угрозы он слышал не впервые, и давно научился реагировать на них правильно, то есть никак. Но к драконам он все же подошел.

Старший дракон выгнув бровь оглядел склонившегося перед ним раба, и обратил на изнывающего от нетерпения философа заинтересованный взгляд.

Подойдя, он без церемоний опустился напротив Фибия, пригубил поспешно подставленное вино и скривился, потребовав себе пива. Фибий слегка усмехнулся — вино и впрямь было дрянным: вяжущим, кислым на столько, что едва на зубах не скрипело, сколько не разбавляй. Правда, пиво, скорее всего, было немногим лучше.

— Довольно странно встретить в этих краях знаменитого Фибия из Мессемии, — заметил дракон вместо приветствия и представления, но на безукоризненно правильном классическом языке.

Не известно как Фибий, а вот Главк аж рот раскрыл от потрясения.

— Наука включает в себя не только описание и анализ явлений, но и наблюдение, — сдержанно ответил Фибий, прилагая все усилия, что бы удержать любопытство в узде.

— Некоторые ваши коллеги другого мнения, — сказал дракон.

— Всем свойственно заблуждаться, — философ начинал получать удовольствие от случайной встречи. Разговор с одним из «тех самых» драконов, которые начали объявляться и на берегах Понта, да еще с таким, который способен посостязаться в риторике — настоящая удача!

— Значит, в данный момент явление, которое вы наблюдаете… — его загадочный собеседник не окончил фразы и улыбнулся.

— Вы против?

— Отнюдь!

Парень явно забавлялся, и если у Фибия проснулся охотничий азарт, то у Главка было отвратительное чувство, что с ними хотят сыграть какую-то скверную шутку.

Он осторожно рассматривал драконов: ни один из них не мог вызвать чего-то хотя бы отдаленно похожего на доверие. Одеты они были почти одинаково, добротно и просто, и никаких знаков клана или рода на себе не имели. И в выборе оружия явно руководствовались принципом «все свое ношу с собой». Самый младший, светловолосый светлоглазый жилистый парень лет семнадцати, удобно расположившийся на пороге, был явно из северян, а вот девчонки — не по-здешнему смуглые, черноволосые, черноглазые… и ухмылялись еще более зверски, напоминая двух гладких сытых пантер. Их вожак был самым интересным из всех — и самым опасным. И дело было даже не в рубцах, которые в изобилии покрывали открытые руки и уродовали правильные, вполне приятные черты — самым страшным в нем были глаза. Он действительно чем-то напоминал змею, удава, который только кажется сонным…

— Позволено ли мне будет узнать ваши имена, раз уж вам так хорошо известно мое?

— Я — Пепел, — благосклонно назвался дракон.

— Искра.

— Буря.

— Гром.

Каждый сам за себя представились и остальные.

— Какие интересные имена! — у Фибия был вид кота, обожравшегося сметаны до несварения желудка, — Я много слышал о таких как вы: сплетни уже не один раз обошли Понтийские берега…

— Это не удивительно, — спокойно согласился его собеседник, — Не только в Паннокии есть драконы.

— Да, называющие себя драконами встречаются не только здесь, — задумчиво протянул Фибий.

— Мы — драконы! — резко бросила Искра.

Хотя они и предоставили право вести разговор старшему, но внимательно за ним следили. Парень в шрамах с обожженным лицом, назвавшийся Пеплом, усмехнулся:

— Вы не верите в драконов?

— Я не верю ни в драконов, ни в ликантропов, ни в кинокефалов. Я слишком стар, что бы верить в сказки, и я еще не видел ничего, что бы нельзя было объяснить, — вернул усмешку философ.

Пепел, по-прежнему усмехаясь, вытянул вперед крепкую руку с очень длинными толстыми и остро отточенными ногтями.

«Позерство!» — хмыкнул про себя Главк.

Внезапно под их взглядами кисть охотника начала медленно покрываться сетью разбегающихся линий. Они темнели, наливались цветом, густели, приобретая очертания сероватой чешуи. Ткани человеческого тела плотнели, вспухали, изгибались, пока кисть окончательно не приняла вид когтистой лапы гада.

Признаться, Главку стало не по себе. Пепел едва заметно улыбался, — не похоже было, что бы превращение доставило ему какое-нибудь неудобство, — Искра, Буря и Гром откровенно скалились.

— Впечатляет, — кивнул лысой головой Фибий, — но это не доказательство.

Несдержанная Искра даже подпрыгнула, но вмешиваться не стала.

— Иллюзия. Точнее гипноз.

— Скептика, — Пепел повел головой, рука его уже приняла обычный вид, — трудно убедить даже в существовании земной тверди у него под ногами. Преобразись я полностью, вы сказали бы тоже самое.

— Вижу, драконы — ну, по крайней мере, вы, — не пренебрегают образованием, — заметил философ с улыбкой.

Главку показалось, что он ослышался — на его памяти хозяин мог критиковать и солнце в весенний день, и воздух, которым дышат. Тем временем старик продолжил:

— Тогда вы должны признать, что подобный эффект вполне объясним и распространен.

Каждый год то тут, то там возникают всевозможные чудотворцы и пророки, — и я не говорю уж об официальных культах: там-то чудеса творятся регулярно! Так вот.

Например, совсем недавно к югу от Кельдерга объявился очередной Сын Божий…

Пепел и Фибий обменялись понимающими усмешками.

— Которого бога-то? — между делом заметил Гром.

Сопляка никто и не подумал осадить.

— Сила его внушения была такова, что его последователи утверждали, будто он ходил по воде и возносился в небеса. Явления бесполезные, но эффектные, потрясающие воображение толпы. Не трудно дать чудо тем, кто жаждет его. А уж обладая техникой гипноза, которой неподвластны лишь единицы, легко самому стать богом.

— Ваши рассуждения точны, — вежливо признал Пепел, — Но вы не можете не видеть, что ситуация с драконами несколько отличается. Мы не рвемся в ваши боги. Каждый из нас сам себе бог — и поверьте, это уже очень много! Кроме того, я как-то не припоминаю, что бы все эти чудотворцы собирались вместе и демонстрировали одни и те же способности.

— Вы правы. Еще ни один из пророков не додумался собрать таких же, как он, и провозгласить их отдельным видом!

— И ни один из этих пророков не был способен произвести себе подобного, — черные глаза женщины торжествующе сверкнули.

Пепел покосился на подругу, и одобрительно кивнул, признавая ее правоту.

— Буря сказала верно. Почему мы должны думать иначе? Наши дети рождаются драконами. Не все из них способны к полету, но в любом виде появляются на свет слабые и уроды.

— Вы убиваете их? Как в Лакойе? — полюбопытствовал Фибий.

— Не мы. Жизнь, — невозмутимо поправил Пепел.

— И ваши женщины, — а вижу, вы признаете их равными себе, — согласны? — ехидно бросил старик.

С устланного свежей соломой пола вскочила Искра.

— Да, мы равны! Мы сами выбираем, куда и с кем идти, с кем лечь и когда уйти! А счастье матери — в здоровом, сильном, могучем потомстве, которое не опозорит ее имя и продолжит род! — она обернулась к Пеплу, — Зачем мы слушаем его? Идем или убей!

— Он будет нам полезен, — спокойно и совершенно не стесняясь присутствия философа и его раба, ответил дракон, — Ведь его книги читают многие. Слово порой бывает самым сильным оружием.

Фибий наблюдал эту сцену прищурившись, — тоже на манер ящерицы, пригревшейся на солнышке. Главк мог с уверенностью сказать, что знает, о чем он будет писать в своем новом труде.

— Что ж, — голос философа сочился медом, — Оставим рассуждения о волшебстве, поскольку спор наш бессмыслен. Будем рассматривать драконов, как некую социальную общность, обладающую одинаковыми признаками. Но всякая такая общность, едина прежде всего за счет цели. Так что же требуется вам?

— Что нам нужно? — Пепел прижмурился мечтательно, — Ничего… А это значит — весь мир!!!

Даже более спокойная Буря от восторга, едва не сгрызла собственную косу, с торжеством глядя на философа. Гром переводил прозрачные серые глаза с вожака на его оппонента. Искра вертелась так, словно сидела на углях, — понятно, за что она получила свое имя.

— Что же, вы намерены захватить его? — засмеялся Фибий.

— Нет, — Пепел поднялся, а вслед за ним и все остальные, — Он уже наш!

Философ Фибий собирался что-то возразить, а дракон этого и ждал, — но в следующий момент Гром вдруг вытянулся в струнку:

— Пепел… что это… слышишь?!!

— Враг! — оскалилась Искра.

— Это Гроза! Ее гнездо! — Буря тоже уже прислушивалась.

— Это Скай!!! Он зовет! — выдохнул Пепел.

Драконы сорвались с места, больше не объясняя и не слушая никого. Они двигались длинными летящими прыжками, мгновенно растворившись в зарослях по направлению к реке.

В нескольких милях от миссии несла свои воды Данна, чье русло достигало здесь ширины в три мили — но, похоже, драконов это не волновало.

Фибий из Мессемии выглядел разочарованным, зато его раб чувствовал огромное облегчение оттого, что драконы заинтересовались чем-то другим. Рабы иногда бывают мудрее своих хозяев.

* * *

Клодий Север и его сопровождение скорым маршем продвигались на северо-восток по вполне приличной дороге. Как видно, монастырь служителей Безымянного пользовался популярностью. Поселения, встречавшиеся вдоль тракта, были довольно крупными и радовали глаз своей зажиточностью: даже война двухлетней давности обошла эти места стороной, что воспринималось жителями как свидетельство силы и покровительства поселившегося в их краях бога. К чужакам и путешественникам здесь привыкли, тем более, что до муниципий Понтийского побережья — было рукой подать. И потому, в очередной деревне с первого же мига Клодий заметил неладное.

Селение даже имело на отшибе корчму в два этажа, так что и странники, и богомольцы здесь были не в диковинку. Тем более странно выглядело поведение жителей: не играли на улицах дети, не было заметно обычной повседневной суеты — даже скотину и птицу не выпустили со двора.

— Беда у них какая-то, — заметил трибуну центурион Флакх.

— Не хватало только встревать в распри местных, — согласно заметил Клодий.

В гостином доме тоже было необыкновенно пусто. Внизу, в общем зале, не было никого из жителей, если не считать хозяина, мрачного, как на собственных похоронах. Да трапезничало десяток монахов, — подававшая им скоромную снедь девчонка, отчаянно строила глазки хорошенькому, еще не остриженному иноку.

«Значит, мир еще на месте!» — улыбнулся, видевший это Клодий.

Узрев вновь прибывших, хозяин еще больше сник — и приговоренные на столбах повеселее выглядят! Он поспешил исполнить требуемое, извлекая откуда-то высокую, тощую, как жердь женщину — скорее всего жену, и крепкого парня, в него лицом.

Уразумев, что важный господин и солдаты рассчитывают лишь на отдых и пищу, трактирщик оживился немного. И наконец, заметил, чем занята девушка: пнул жену, та, улучив момент, перехватила девку, — молоденькую, довольно миловидную и гладкую, — и шваркнула в кухню.

Прежде чем тяжелая дверь захлопнулась, до лациев донеслось:

— Че?!!

— Цыть, дурища! Приспичило блуд почесать, — вон, на солдатиков погляди! — максимально приближено к смыслу перевел Яррей, которому здешнее наречие было родным, — Эти ж драконье гнездо разорили…

Клодий сдвинул брови и стал следить за монахами с утроенным вниманием.

Одеты братья были одинаково, как все служители Безымянного: серо-коричневый скапулир, такого же цвета рубаха и штаны из грубого холста. Одинаково светили бритыми затылками, кроме троих младших. Вот только на поясах — не веревочных: а Клодий не первый раз видел таких, — кожаных, воинских, — было оружие: кинжалы по три пяди каждый — не меньше… В простых ножнах, — не для забавы, не для хвастовства… Одинаковых.

Братья мало напоминали смиренных богомольцев, удалившихся от мира в поисках благодати: крепкие спины их не были согбенны от молитв, а суровые лица не изнурены постом сверх меры. А на ногах были мягкие сапожки-мокасины, более удобные для лазания по лесам, чем предписанные сандалии…

Авл Руффин знал, куда посылать магистратов, уверился трибун.

Девица все же выскользнула из-под надзора и продолжила начатое, подавая монашку красноречивые знаки. Один из братьев повернулся в ее сторону: и ту словно кипятком ошпарило — так поспешно она ринулась обратно в кухню. Монах перевел взгляд на послушника — юноша вспыхнул и потупился…

«Ах, да, — им же нельзя знать женщину! — вспомнил Клодий, — А культ змеиной Такхирис предписывает храмовую проституцию… До чего же причудлива бывает вера!» С монахами, не иначе как посланными самой Фортуной, следовало поговорить до того, как они отбудут, а они задерживаться явно не собирались. Убедившись, что о его людях уже позаботились, Клодий отдал приказ быть на чеку — ведь случилось же здесь что-то, — и уже собрался осуществить свое намерение, но не успел…

В дверях, по случаю жуткой жары, распахнутых настежь, возник словно бы ниоткуда высокий загорелый до черноты субъект с иссиня-черными длинными волосами, которым позавидовала бы записная красавица. При виде него трактирщик отчетливо икнул и повалился под стойку. Когда и куда делись его домочадцы, — осталось загадкой.

Впрочем, ими никто и не интересовался…

Темные, непонятного цвета, глаза пришельца сверкнули на монахов, медленно и аккуратно поднимавшихся из-за стола. Потом он молча развернулся и сделал шаг обратно во двор…

Нож должен был войти ему точно в шею (если конечно пробился бы сквозь такую гриву!), но странный человек словно знал, что именно так и будет, и уклонился на мгновение раньше, коротко свистнув.

А дальше началось нечто невообразимое! Они налетели сразу со всех сторон… Еще семеро: четверо мужчин, и три женщины, схлестнувшись с монахами на смерть…

Клодий был солдатом всю свою жизнь, хорошо разбирался в гладиаторах, но такого — он не видел никогда! Ни в кампаниях, ни на арене! В первый раз он растерялся и промедлил отдать приказ, а потом и вовсе задумался: у него есть приказ посетить Обитель Обретения с конкретной целью сбора информации и доставки ее легату Грецинну, а не спасать монахов, ввязавшихся в драку с неподобающим для священнослужителей пылом. И он знаком показал своим солдатам не вмешиваться…

Собственно, вмешиваться было уже поздно.

Позже, анализируя увиденное, Клодий поймет, что его так поразило. Нет, не потрясающая физическая форма всех драконов, — а лаций сразу понял, кто эти нападающие, — даже женщины были сильны и управлялись с оружием так, словно с ним родились, что было необычно для банд, состоящих в основном из городских пройдох и другой голытьбы… И не какая-то особая техника боя… Дело было в ином. Исход схватки простого среднего обывателя предопределен независимо от того, кто перед ним: солдат, гладиатор, монах или дракон, но между последними — существует огромная разница. Солдат тоже обучен сражаться, но ведь солдат никогда не сражается один и просто так, — он выполняет распоряжение командира, согласовывая свои действия с другими легионерами когорты, и зачастую успех зависит не от личной храбрости, а именно от точного, своевременного и согласованного исполнения приказа. Что доказывает опыт сражений с варварами.

Бои гладиаторов могут поразить воображение, но гладиатор и обучен прежде всего сражаться красиво, с броскими эффектными приемами, что бы воющий от восторга плебс ушел со стадиона прославляя консула, Республику и устроителя игр, за которого будет голосовать на следующих выборах.

Драконы же и монахи были похожи в том, что все они были обучены не сражаться, а убивать. И убивать эффективно и быстро. Отличие было только в том, что монахи стремились убить, но выжить: братья пытались отступать, искать более выгодную позицию, защитить своих раненых… И попадали под нож ближайшего дракона, совсем не того с которым монах бился последние несколько ударов сердца. Потому что драконы — стремились только убить.

Эта была дикая свора, рвущая добычу, пусть и сопротивляющуюся, огрызающуюся оскаленными клыками… Стая голодных волков. Ошалевшие от драки коты.

Взбесившиеся змеи…

Бой занял времени меньше, чем требуется, что бы о нем прочитать. Тощая стриженная девка, спрыгнувшая на противника откуда-то сверху, оттолкнула от себя уже мертвое тело. Мужчины: худой светловолосый юнец, чуть более старший, но с татуировкой на щеках, парень с косами у висков по вентскому обычаю и еще один с обожженным лицом к этому времени уже вытирали ножи.

Только чернявый, с роскошной шевелюрой, который появился первым, был слегка занят: он держал в захвате еще живого монаха. Того самого, голубоглазого инока, который четвертью часа раньше перемигивался с дочкой трактирщика.

Его рука с оружием была заломлена за спину, и хотя он не мог не понимать после того, что случилось только что, что дракон просто играет с ним, продолжал отчаянно выкручиваться.

Ладная рослая женщина с коротким ежиком слишком светлых — не иначе седых — волос, деловито добила монаха, которого хотел прикрыть парнишка, и бросила приятелю.

— Заканчивай, Скай!

— Э-э нет, Гроза! — раздался густой тягучий голос, — Пляска только начинается!

Любовно приникнув к уху своей жертвы, дракон ласково произнес:

— Хороший удар… Правда хороший! Мне понравилось. И ты тоже. Поэтому я даю тебе еще два месяца жизни. Целых два! А потом я приду и съем твое смелое сердечко, которое сейчас так быстро стучит… А еще, передай своему настоятелю, что я, Черный Скай, за ним приду тоже.

Кисть дракона словно погладила юношу по искаженному лицу, но на лбу и щеке немедленно проступила кровь. После чего Черный Скай просто швырнул монашка почти через весь двор. Чудо, что парень так и не выпустил свой кинжал, а еще большее — что сам же на него не напоролся, проехавшись в пыли.

Драконы развернулись, намереваясь уйти уже нормальным способом, когда дракон с вентскими косами пинком выкинул в проход местного мужичка. Тот и не подумал разогнуться, ползая в грязи под ногами безразлично наблюдавших за этим драконов.

Бледный, как самое дорогое полотно, Яррей пытался сдержать лязгающие зубы и заикаясь переводил трибуну. Как становилось понятно, староста деревни молил сильнейших из славных, и славнейших из сильных, могучих, мудрейших, величайших и так далее — молил взять что, либо кого им хочется и оставить деревню в целости.

Оставалось только решить — презирать ли такую феноменальную трусость, или восхищаться самопожертвованием старосты.

— Пшел с дороги! — рявкнула черная девка, замахиваясь ятаганом.

Староста поспешно отполз к плетню, и драконы исчезли, словно растворившись в жарком мареве…

Некоторое время единственным живым на дворе оставался силящийся подняться инок.

Потом все же, жители деревни начали осторожно появляться из своих укрытий, уверившись, что угроза и впрямь миновала. Сгрудившись у изгороди, словно боясь переступить невидимую границу, селяне опасливо косились в строну тел.

По мере того, как отпускал страх, нарастало возбужденное оживление. Пробуждалось не только любопытство, но и тщеславие — визит драконов, чем не повод утереть нос соседям! Возбужденные, взбудораженные люди спешили поделиться друг с другом переживаниями и впечатлениями, обсудить происшествие, предположить возможные последствия. Деревня, только что казавшаяся вымершей — теперь просто кипела.

Приговоренный драконом монашек все еще стоял посреди двора, дико озираясь шальными глазами. Люди старались даже не смотреть в его сторону и обходили кругом, как будто в списке живых его уже не было.

Неизвестно, сколько еще он так стоял бы, но тут спор о том, что делать с трупами, — никому не хотелось связываться с врагами драконов, даже с мертвыми, — перешел на повышенные тона и достиг его слуха. Парень дернулся, утирая с лица кровь и возвращаясь к реальности.

— Я сам… — глухо проговорил он.

Его не сразу услышали.

— Я сам, — повторил монашек громче и настойчивее, и качнулся к селянам.

Ответное молчание становилось невыносимо тягучим. Юноша медленно шел к ним и остановился, когда солидные мужчины едва не отшатнулись от него. Кажется, он начинал кое-что понимать.

— Сам! — заявил послушник останавливаясь, и с угрюмым вызовом поинтересовался, — Лопату дадите?

— Бери, — так же неласково отозвался хозяин гостиного дома и мотнул головой.

Его сын тут же принес требуемое, но не отдал, а воткнул в землю, словно имел дело с заразным больным.

Светло-голубые яркие глаза инока уже совсем прояснились от одури, и в них мелькнуло даже подобие гнева. На скулах горели красные пятна, когда он круто развернувшись, наклонился над первым телом и, ухватившись за скапулир, потащил к жальнику.

— Телегу бы… — посочувствовал, кто-то из баб, исподлобья следивших за происходящим с безопасного расстояния.

— Вот и пособляй! — резко отозвался староста, — Чего не поняли, люди? Мы теперь под драконами ходим…

— Это как же понимать, — раздался холодный надменный голос трибуна, — Вы уже не признаете власть консула?

Староста поперхнулся словами, пошел пятнами, начал мямлить, порываясь снова упасть на колени, как перед Черным Скаем. Он похоже, как и драконы, совсем забыл о посланцах из Реммия. Общий смысл его все более теряющих связность заверений сводился к тому, что они-де добрые дети Республики, но консул далеко, а драконы — вот они… не пустите по миру, не посиротите детушек…

Клодий и сам понимал, что в каждой деревне солдат не поставишь, а против этих «драконов» нужны бойцы отборные, не уступающие им в лютости, и едва не сплюнул от досады.

Надо было как можно быстрее выполнять миссию и возвращаться докладывать.

— Строится! Выступаем! — скомандовал он.

Ни у кого из солдат, не то что ослушаться — секунду промедлить — не возникло желания.

Монашек вернулся на гостиный двор уже на закате. Ткнул лопату у входа, вошел. С посеревшим лицом рухнул на лавку и долго сидел так, свесив меж упирающихся в дерево рук голову с растрепанными буйными каштановыми кудрями. Потом превозмог усталость и потрясение, начал разбирать вещи братьев — все десять сум ему было не унести.

Дышал он при это часто, то и дело переводя вздох. Были ли среди спутников его друзья, любимые наставники — кто знает, но и случайных знакомых, с которыми только что делил хлеб за одним столом, — хоронить своими руками не дешево обходится.

Отобрав все ценное и нужное в свою суму, парень замешкался, явно не зная, что ему делать дальше. Ночь на дворе, да только, когда он хотел что-то спросить, девчонка, еще днем всячески его завлекавшая, шарахнулась, как от чумного.

Юноша потерянно топтался. Видно, весь запал его вышел на похороны, и сейчас он держался уже на самом пределе. Взгляд, по-детски беспомощный, шарил вокруг, губы дрожали — вот-вот заплачет…

И, мало помалу осознавал, что гнать его, конечно, не будут — только не по доброте душевной, и не из-за монастырской тени за спиной, а что бы лишний раз дракону дорогу не заступить. Для селищан — он уже что-то вроде живого мертвеца, которому срок не вышел в могилу лечь: кто его знает, какая беда от него выйдет…

Последним усилием парень подобрался, гордо и решительно шагнул за порог, видимо рассудив, что голое поле да дремучий лес — роднее, чем такая милость! Судя по тому, что монашек догнал отряд трибуна на второй день пути, и по его сизому от усталости лицу, — он шел и по ночам.

Заметив уныло бредущую фигуру в монастырском одеянии, Клодий приказал позвать его. Монашек неуверенно, но с заметным облегчением обернулся на окрик. Его подвели к трибуну.

— Мое имя Клодий Север, трибун. Ты идешь в Обитель Обретения?

— Да, — парень невольно сглотнул.

— Не пойдешь ли с нами провожатым, инок? — спросил Клодий.

Послушник мог быть полезен не только как проводник, но и как источник информации.

От такого предложения, светлые глаза юноши раскрылись на пол лица, — все-таки его сильно задело отношение деревенских!

— Господь в своей милости да не оставит нас! — ответил он приложив сложенные ладони ко лбу, на котором ярко выделялась глубокая затянувшаяся корочкой ссадина от когтя дракона.

Юноша бодро зашагал рядом с чалой кобылой трибуна, явно оживившись и повеселев.

В окружении солдат он снова воспрял духом.

— Как тебя зовут? — первым делом поинтересовался Клодий.

— Лей, — назвался монашек, не упомянув ни деревни, как здесь было принято, ни имени отца, как у западных варваров, ни рода, как у самих лациев.

— Что же, далеко до Обители?

Юноша задумался, прикидывая, и ответил:

— Дорога тут не самая лучшая. Но вашим ходом за декаду дойдем. Может на пару дней меньше.

Клодий и сам знал, что они подходят не с самой удачной стороны — почти вдоль границы с дикими племенами, но Обитель Обретения, основанная выходцами из Пелопса, пользовалась большой славой. Настолько большой, что ее адепты уже появлялись и на побережье Понта и Тетиса, а сама Обитель слыла святыней у почитателей Безымянного Демиурга, благодаря тому, что ее основатель получил откровения едва ли не из его собственных рук. Но такие сроки его устраивали, тем более, что за это время он успеет вытянуть из мальчишки все возможное и о драконах, и о воинствующих монахах, которых тоже следовало взять на заметку.

* * *

Сулла Грецинн не изнывал от тоски в дороге. Надменный вид путешествующего господина не давал подступиться к нему особо любопытствующим, но сам он держал глаза и уши открытыми.

Последние сказали ему, что так называемые драконы — явление уже вполне привычное.

О них не болтали, суеверно считая недобрым знаком, зовущим беду, но удивления они не вызывали: их боялись, как опасаются наводнения, живущие на реке, на них досадовали — как на проливной дождь…

Да, пожалуй, вот оно — драконы были стихийным бедствием: неизбежным, неумолимым, но одновременно как бы не совсем обязательным. Настигнет оно тебя или нет не угадаешь, а когда настигнет спасаться уже поздно…

Грецинн только досадливо хмурил брови — происходящее не могло не беспокоить.

Безмерно раздражала так же необходимость торчать у затерянного в лесной глуши озера в ожидании неизвестно кого. Он — всадник, легат и республиканский магистрат, без малого сенатор, вынужден смиренно ждать, когда соизволит появиться какой-то варварский шаман! Но — долг превыше всего!

Лагерем стали неподалеку от деревушки, — да и то сказать: так, хуторка, на котором жили толи рыбак, толи лодочник с семейством.

Меряя шагами высокий берег, легат успел в очередной раз проклясть все и вся, когда раздался негромкий грудной женский голос:

— Я вижу слово лация действительно твердо.

Сулла резко обернулся и заметил стоявшую под акацией невысокую женщину в свободном платье из крашеной в синий шерсти с распущенными темно-русыми волосами.

Она была одна и спокойно стояла, внимательно рассматривая посланца. Сулла Грецинн ответил таким же откровенным взглядом: просто одетая, вся мягко округлая, с натруженными руками, но в тоже время в ней ясно ощущалась привычка скорее повелевать, чем подчиняться. Она, пожалуй, даже была довольно привлекательна, хотя пора ее уже клонилась к закату…

От нее он не стал скрывать свое настоящее имя и положение.

— Всадник Сулла Валерий Грецинн, прокуратор.

— Мое имя Гвиар и я служу Богине здесь на острове Виртринн, — говорила она довольно правильно.

Сулла подавил раздражение: не стоит винить их за задержку. После того, как консулы Пульхр Липид и Тит Випсаний Плавт педантично истребляли в северных провинциях всякого, кто хоть как-то походил на друида, было бы опрометчиво требовать от них безоговорочного доверия.

— Вы убедились, что я не привел сюда свой легион? Не думаю, что мое скромное сопровождение представляет какую-нибудь угрозу для вас и вашей богини! А какие гарантии вы дадите мне?

— Вы еще живы, — просто ответила Гвиар.

У легата гневно раздулись ноздри, но фламиника поспешила его успокоить.

— Я не хотела оскорбить вас, но вы же понимаете, что если бы мы хотели вас убить, то сюда пришла бы не я.

Итак, ее присутствие означает доверие и готовность к компромиссу, — легат был готов поверить в это.

— Мы будем говорить здесь? Беседа может быть долгой.

Фламиника немного смутилась.

— Я не могу пригласить вас на остров — нога мужчины не должна ступать на Виртринн… Но…

Сулла остановил ее взмахом руки. Немного отойдя, он подозвал раба и распорядился приготовить все необходимое. Спустя недолгий промежуток времени, на берегу был установлен полог, походный столик с угощением и два складных стула.

Гвиар опустилась на один из них не лишенным грации движением, и легат рассудил, что она еще может привлечь мужчину не только разговором.

— Я слушаю вас.

Сулла Грецинн задумался: у него было достаточно времени, что бы подумать, но это было скорее недостатком сейчас…

— Вам должно быть известно, о чем я хотел говорить: о драконах… — он решил действовать прямо.

Гвиар заметно напряглась.

— Что вы хотите знать?

— Все, что вы можете сообщить!

— Ничего! — заметив взгляд легата, она вскочила, тоже сильно волнуясь: не каждый день встречаются высшие лица Республики и «варваров», против которых она воюет.

— Я понимаю, что вы думаете! Но это не так! Верите вы или нет, но нас осталось очень мало! И мы поняли, что против Республики нам не выстоять! Гораздо удобнее примириться с ее владычеством… Мы надеемся сохранить если не свою свободу, то жизнь и своих богов! Драконы нам не только не полезны, но даже опасны — не вы один можете предположить, что это друиды посылают их, и снова прольется кровь!

— Какие значительные перемены претерпели ваши убеждения за десяток лет! — легат все еще сомневался.

— Да как вы смеете! Ведь вам известно, что лучшие из лучших, самые гордые, самые храбрые — погибли! Вы убивали даже женщин, никогда не державших в руках ничего, кроме хирургического ножа!

— Тем более! — легат не повышал тона, — Трудно поверить, что жажда мести вам не знакома.

— Возможно… Но мы приняли решение сражаться с вами по-другому, — теперь уже опечаленная, жрица успокоилась и снова села, — Не телом, но духом. И вы должны поверить: мы не управляем драконами… Не имеем и не собираемся иметь к ним никакого отношения!

Легат заинтересованно ждал продолжения.

— Мы чтим природу, как проявление божества. И чтим человека, как часть ее.

Драконы же — не чтят никого и ничего, кроме себя! — резко отозвалась фламиника.

— Откуда же они взялись?

Женщина побледнела.

— Не думаю, что мне хотелось бы это знать!

Теперь уже легат вскочил. Как сговорились все!

— Вы показались мне умной женщиной! И вдруг пытаетесь убедить, что драконы и впрямь представляют собой огромных летающих ящеров?! — с раздражением воскликнул он.

— Зверь — это их суть! Но они могут играть в людей, — тихо проговорила Гвиар.

Вглядевшись в нее, легат заметил, что женщина испугана, и именно это убедило его в правдивости ее слов. Кем бы драконы не были, она не имеет к ним отношения, как и другие друиды. А значит, пора было возвращаться, что бы Клодию не пришлось слишком долго ждать его.

— Я понимаю, что вам не достаточно просто моих слов… — начала фламиника, но Грецинн решительно покачал головой.

— Я верю вам.

На миг в ее глазах отразилось изумление.

— Не думала когда-нибудь услышать такое от легионера Республики! Теперь я понимаю, почему именно вы посланы сюда… — проговорила она в задумчивости.

— Почему же? — заинтересовался легат.

— Вы не позволяете ограничить себя привычными рамками и понятиями. Вы всегда готовы воспринимать нечто новое. Это качество тем более ценно, что не утрачено до сих пор, хотя вы достигли высокого положения и уже не так молоды…

Это была дерзость, но слышать ее было почему-то приятно.

— Я помогу вам больше, чем мы собирались! Я думаю, что вам следует встретиться с еще одним человеком.

— Кто он?

— Бард. Калиессир.

— Зачем?

— Во-первых, он всегда в дороге и видел гораздо больше меня, а во-вторых, он единственный из тех, кого я знаю, кто был среди драконов.

— Как мне найти его? — быстро спросил легат.

— Он сам найдет вас. Я пошлю ему весть и надеюсь, мне удастся убедить его встретиться с республиканским прокуратором.

После ухода жрицы, легату было о чем подумать. Он чувствовал себя неприятно растерянным, и дело было даже не в том, что он не представлял, что будет докладывать консулу и Сенату. Допустим, Лицинию можно будет просто рассказать о своих впечатлениях, но как втиснуть их в сухой и четкий доклад нобилям? Тоска проконсула, озабоченность Авла Руффина, боязливый восторг Брена, и страх друидки…

Сулла чувствовал, что все это начинает слишком глубоко входить и в него!

* * *

Мальчишка оказался настоящим сокровищем: он не болтал без умолку, но вытянуть из него что-либо было так же просто, как отнять игрушку у годовалого младенца. Хотя возможно, Клодий был к нему не справедлив, и Лей, польщенный вниманием республиканского магистрата, просто не видел нужды утаивать очевидное. Скоро трибун и так окажется в монастыре, а скрыть ежедневные тренировки братьев было бы довольно трудно.

Да и что в них предосудительного? Клодий вполне мог представить ответ, на его недоверчивый вопрос о причине, по которой скромные монахи изнуряют себя воинскими упражнениями. Места на северной границе все же дикие, и постоять за себя должен уметь каждый.

Тем более, что оставались еще и драконы.

— Я слышал, что Обитель противостоит драконам… — забросил пробный мяч Клодий, задумчиво разглядывая затылок юноши.

Лей, который только что весело улыбнулся какой-то грубоватой шутке легионера, выразительно споткнулся и ответил кратко:

— Да.

— И давно?

— Как только они появились, — на этот раз юноша явно не горел желанием поддерживать разговор.

Трибун не успел насторожиться: взгляд упал на щеку мальчишки, на которой четко выделялась вторая длинная ссадина, оставленная драконом, — и он вспомнил о странном обещании Ская. Ничего удивительного, что парнишка не хочет вспоминать об этих бестиях…

— Эта угроза, съесть твое сердце — он говорил серьезно? — Клодий внезапно испытал к юноше нечто похожее на сочувствие.

— Да, — спокойно подтвердил Лей, не отрывая взгляда от тропы, которая почему-то называлась дорогой, — Иногда они так делают.

Трибуну стало не по себе.

— А ты… давно сражаешься с драконами?

— Нет, — он все же бросил на Клодия напряженный взгляд, и признался, — Я первый раз покинул Обитель.

И сразу же нарвался на неприятности, — закончил про себя трибун. Парень ему понравился: подвижный, жилистый — не неумеха, за оружие знает, как браться, не трус, и к истерикам не склонен. Даром что монах.

— Так значит, этот Скай и вправду может явиться за тобой через два месяца?

— Да, — еще более упавшим голосом подтвердил Лей, — он придет.

Больше расспрашивать Клодию не хотелось, но дело есть дело. Вечером в лагере, он опять подступил к монашку:

— Зачем драконы искали вас?

И тут парнишку словно прорвало. Он заговорил быстро, не поднимая глаз, мешая местный диалект с книжной латынью. Он словно пытался избавиться, выбросить из себя всякое воспоминание о том, что случилось в деревне, названия которой трибун так и не счел нужным узнать.

На Клодия обрушилось море информации, щедро разбавленное эмоциями, которые Лею уже не удавалось сдерживать. Братья давно выслеживают драконов, сообщил он, потому что они — зло, твари Хаоса, стремящиеся поглотить созданную Демиургом Вселенную. Именно из-за драконов братья стали учиться сражаться и с оружием и без, скрупулезно собирая все известные типы и приемы, ибо нет священнее миссии, чем бороться со злом во всех его проявлениях… Драконы — одиночки, и монахи тоже уходили выслеживать их по одному — двое, а потом брат Кунн вернулся с известием, что найдено целое гнездо. И настоятель распорядился собрать большую группу, и в нее включили лучших и из послушников, еще не принесших обеты… И как он сам просился отпустить его, ведь тех, кто должен был идти, он легко побеждал, а настоятель не пускал, но все же разрешил… И рассказал Лей, что «гнездо» оказалось обычной заимкой, на которой жили три женщины с семью ребятишками разного пола и возраста. И что все они, даже самый младший, лет семи, дрались до последнего пытаясь хоть зубами впиться в противника, успев отправить к Всевышнему пятерых братьев…

К этому времени юноша уже плакал. Клодий не утешал его: его первый бой был иным — в Набатейе, против войск царицы Хнемет-Амон-Анкх, — надо же, до сих пор помнит высеченное на обелиске имя! — возомнившей себя второй Хатшепсут, и ее любовника, предателя Антония Рулла…

Но и он не мог забыть засыпанные солью земли Бостры, и жалкую горную крепостицу, которую они все же взяли… Над ней стояла тишина: мужчины убили жен и детей, по жребию избрали десятерых, убивших своих соратников и родичей, а после — один, последний, бросился на меч, исполнив над девятерыми предначертанное…

Варварство. Дикость. Но тогда увиденное потрясло его даже несмотря на то, что он уже не был зеленым юнцом и успел принять участие в войне с Гасдрубаллом.

Он мог понять — мальчишка, в первом же бою столкнулся с самой жестокой стороной войны, и, не успев справиться с этим грузом, — остался один на один с жутким обещанием дракона, которое похоже, принимал в серьез…

И самое скверное, что никакой войной здесь и не пахло! Или он, трибун Клодий Север ошибается? Уж во всяком случае, он постарается обратить внимание и Валерия Грецинна и нобилей на этот якобы безвредный монастырь! Что ж это получится, если каждый захудалый храм в Республике будет иметь своих войнов?! Вот только…

Клодий был раздосадован сверх всякой меры: ну какое ему дело до этого мальчишки?!

Да таких на любом рынке — за десяток денариев пучок!

Но Лей отличался редкостным характером — он словно был открыт всему миру.

Беседуя с ним каждый день, Клодий не мог не поддаться непосредственной обворожительной искренности. И от радостей, какими бы малыми они не были, и от горестей, — Лей старался брать полной мерой, словно боялся, что ему не хватит…

Осознав это, трибун на миг ощутил дрожь в руках — он не был суеверным, но…

Ужели парнишке и впрямь отведено так мало?! Невольно, он тоже стал считать дни, позволенные драконом, и все раздумывал, пытаясь понять то, что видел.

Скай… Черный Скай… Кто он такой, откуда взялся?! Драконы, которых он вел — кто они?! Слишком различны, что бы быть одним племенем, восставшим против Республики. Слишком схожи, слишком искусны, что бы быть просто бандитами, изгоями, укрывающимися в непроходимых чащобах!.. Их месть выжившим монахам за своих женщин и детей понять было можно, но в том, как они выставляли себя на показ, в чрезмерной жестокости — ему чудилось что-то еще, кроме злобы…

Дня за два до того, как они должны были подойти к Обители, трибун принял решение.

Он не сомневался в своей правоте, а действовать надо было раньше, чем Лей окажется в привычной обстановке и почувствует себя увереннее.

Клодий рассеянно слушал юношу, ежевечерние беседы с которым стали уже обязательными, и как бы между делом поинтересовался, отстраненно наблюдая за реакцией мальчишки:

— Послушай, Лей, зачем тебе монастырь? Умом ты не обижен. Невеждой тоже не назовешь: в самом Реммии мало кто из плебса читать умеет. Да и боец из тебя уже сейчас не последний!

Лей краснел, бледнел, слушая себе славословия, — и не мог понять их причину.

Торопясь загладить неясности, пояснил:

— Я, славный трибун, Обители в вечное отдан. Ей и принадлежу.

— Ты раб, Лей? — Клодий вопросительно вскинул брови.

Статус мальчика его не смущал. Он приходился патроном уже пятнадцати предприимчивым, но верным вольноотпущеникам, благодаря чему еще не разорился до сих пор. Кроме того, если парень и впрямь окажется способен на многое — он всегда может усыновить его, умножив славу рода Северов и дав приток свежей молодой крови.

— Нет!!! Не знаю, — ресницы юноши дернулись, но монастырская школа была хорошей — на лице его ничего не отразилось. Он пояснил, — Я был старшим в семье, но мой отец отдал меня за долги служить Обители.

Это что-то новое! Хотя… глушь, дикость, варварство… У Клодия не было сыновей, но честь гражданина и патриция предписывала ему скорее самому броситься на меч, чем подвергнуть бесчестью свою фамилию.

— Вот как… — искренне посочувствовал трибун.

— Ничего… — Лей улыбнулся немного застенчиво, — Если бы не это, я до сих пор не знал бы ничего, кроме сохи и бороны!

— Теперь ты знаешь молитвы и монастырский уклад, — усмехнулся трибун.

— Не только! — возразил юноша, — Я умею сражаться, и раны кое-как присмотрю. А в монастыре есть книги — на всех языках мира!

Его по-северному светлые глаза горели восторгом. Клодий поразился. И лишний раз убедился, что мальчишка стоит того, что бы вытащить его из здешнего болота.

Далеко пойдет! Монахи свою роль уже исполнили, не позволив зачахнуть в крестьянском сыне уму и любознательности. Стоило пристроить его к делу, пока устав и вера еще не иссушили в нем жажду нового и большего, нежели отвела ему судьба.

— Догадываюсь, ты был прилежным учеником! Но неужели тебе не хотелось увидеть мир собственными глазами?

Юноша страшно смутился.

— Возможно, если бы я стал миссионером… Или прославился бы благочестием, что бы меня отправили наставником в дальние храмы…

Клодий усмехнулся тоске в его голосе: мальчишка и впрямь не так прост. Он, конечно, жаждет совершенства духа, но ради собственной цели. Одной этой фразы, было достаточно, что бы понять: свободное от молитв и тренировок время, юноша проводил над книгами, стремясь душой прочь из очерченного ему по рождению круга.

И рассуждал парень здраво: учитывая его двусмысленное положение и чаяния, монашество для него было лучшим выходом, если не единственным.

— Но ведь тогда, ты все равно остался бы связан Уставом и обетами, ограничения которых тяжки и весьма спорны! В чем достоинство службы не отвечающим тебе богам?

Кроме того, я достаточно знаком с различными культами — ты знаешь, Республика не запрещает никаких богов, — и потому могу сказать, что через некоторое время ты окажешься связан настолько, что утратишь себя, и уже сам не захочешь покидать Обитель…

Не зависимо от того, насколько верны были заключения трибуна, — он бил без промаха в те места, которые были наиболее уязвимы. Юноша изумленно молчал, собираясь с мыслями.

— Вы искушаете меня… — выдохнул он.

— Искушаю? — усмехнулся Клодий, — Я даю тебе шанс самому определить свою жизнь!

Последнее слово отрезвило Лея. Он вытянулся.

— Простите, славный трибун! Я должен известить настоятеля о драконах…

— Конечно. Но ты подумай…

Когда сомнительная колея все же вывела к Обители, их встретили радушно, но без подозрительного чрезмерного энтузиазма, как бы демонстрируя незыблемость своего положения. Вера — верой, но это выглядело через чур самоуверенно.

Клодий изо всех сил изображал из себя тупого солдафона. То, что он видел, меньше всего напоминало святилище, и походило больше на форт, — небольшую крепость в тылу врага…

Сравнение ему не понравилось. Клодий насторожился сам и постарался внушить все возможное опасение центуриону: он был уверен, что до солдат дойдет еще меньше…

Монастырь представлял собой несколько крепких бревенчатых строений, обнесенных высоким частоколом со сторожевыми башенками. Построенными весьма грамотно, оценил Клодий. В отдалении послушники от семи до семнадцати повторяли за наставником различные движения: внешне бессмысленные, но только для того, кто не умел видеть. Плюс, до него доносился характерный звон из кузнецы: когда он оборвался — тишина стала выглядеть еще подозрительнее…

Лациев даже не приняли сразу — первым святыми братьями был изъят Лей. Прямым оскорблением назвать это было нельзя, да и на месте настоятеля — а еще точнее командующего, он бы тоже поспешил допросить единственного уцелевшего из посланного в рейд отряда прежде гостей, зачем пожаловавших — Трисмегисту ведомо…

Вот только вид у Лея был такой, как-будто его лишь по ошибке с братьями не похоронили… Прежде чем уйти, юноша бросил на трибуна бессознательный взгляд, и Клодий мог только посочувствовать ему. Позже, быть может он и попробует склонить мальчика к тому, что выгодно им обоим, тем более, что он был уверен — послушник справится и с этим испытанием, как он уже справился с более тяжкими… И Клодий переключился на исполнение приказа, — он всегда был хорошим исполнителем.

Не получив в напутствие даже холодной усмешки, Лей понурившись шел за братом Воледаром. В небольшом покое, представлявшим собой не более, чем комнатушку два на два метра, украшенную лишь массивным подсвечником с девятью свечами и креслом настоятеля с его отнюдь не внушительной персоной, он незамедлительно упал на колени: не по чистоте душевной, но зная, что именно этого жеста от него и ждут.

Настоятель Обители Обретения Истины слушал своего послушника молча. Худое бесстрастное лицо аскета казалось маской, искусно вырезанной из светлого дерева или кости.

Лей говорил тихо, но четко. Он с удивлением понял, что способен вполне спокойно и связно изложить все происшедшее, и даже ощутил благодарность к трибуну за спровоцированную у костра вспышку откровенности, которой он по отрезвлении стыдился.

Лей ожидал вопросов, он боялся их — опасаясь, что все же снова потеряет самообладание, но вопросов не последовало: ему было позволено удалиться и приступить к ритуалу очищения. Он хотел бы о многом спросить, поделиться своими сомнениями, но подчинился незамедлительно, свято веруя в прозорливость настоятеля.

Едва за юношей закрылась дверь, маска слегка дрогнула в намеке на улыбку: все переживания Лея были написаны у него на лице. Мальчишке никогда не хватало только приказа, но он сам старался развивать в нем это качество, видя нечто большее, чем просто бойца. Бойцов хватает всегда, а Лею найдется лучшее применение. Хочешь яблок — посади яблоню…

Настоятель Обители обретения поднялся в задумчивости. Сколько же мы не виделись с тобой, Скай? Тогда тебя звали совсем по-другому, да и он сам не помышлял еще о монастырском посвящении. Закадычные друзья-соперники, заклятые враги… Глупая шутка стоила им обоим и имени и судьбы, разом перевернув жизнь. Кто мог подумать, что для подведения ее итогов, они встретятся здесь, на краю цивилизации, в затерянном в лесах монастыре? Да, Скай, мы оба не умеем отступать, и нашу с тобой войну продолжат другие…

Если бы Лей был аристократом, офицером — он бы сказал, что как и нападение на гнездо, попросту расстрелять дракона стрелами — было бы против чести. Но он был монахом, сыном крестьянина, и потому мог только инстинктивно твердить себе, что это не правильно. Скай, конечно, дьявольски опасен и Лей ему не соперник, но всегда можно найти способ избежать подлости…

Когда он обратился к наставнику за помощью и советом, то речь его была несколько бессвязна, и брат Ликур смотрел на послушника неодобрительно: как деяние, так и недеяние постигающего Путь истины должно быть бесстрастно.

— Честь и бесчестье, справедливость и несправедливость лишь понятия, и они относительны, — обратился монах к склонившемуся перед ним юноше, — Твои сомнения были бы простительны, если бы речь шла об обычных людях. Пока же подумай над тем, что было бы в мире, если бы страж порядка говорил о благородстве вместо того, что бы обезвредить разбойника. Драконы же хуже последнего преступника, ибо они суть мерзкие твари, нарушающие естественные законы! Ты страж, чьи действия чисты и не нуждаются в оправдании!

Лей завершал ритуал в расстроенных мыслях и чувствах. Тело его было очищено постом, а дух — должен был быть очищен молитвой — и в этом-то и была вся загвоздка! Лишь в детстве молитвы приносили ему успокоение, позже — он даже стал бояться состояния экзальтации, поскольку считал, что Божеству открыты все его помыслы. А устремлены они были отнюдь не к благодати!

Он знал свои грехи: он был честолюбив — бороться с этим грехом было тем труднее, что вопреки своим словам отец-настоятель, необыкновенно приблизивший его в последнее время, всячески поощрял его стремления и растравлял тщеславие. Он был горд — гордостью обездоленных, знающих о своем унижении, но принимающих подачку чтобы выжить. Он был слаб — повзрослевшее тело, жаждало ласки и неги, обладания другим соблазнительным телом. И нужного монаху смирения в нем не было ни на грош!

Единственный пока принесенный им обет послушания — и то казался невыносимым бременем…

Заезжий трибун сразу же углядел в нем все это, — с горечью усмехался Лей молитвенно сложив ладони, — А значит, его склонности не могли укрыться и от святых братьев-наставников, и уж тем более — от всеведущего взора отца-настоятеля, посвященного Господу и лишенного имени самым молодым в истории Обители: ему и тридцати не было… И значит, им всем, просто нужно от него что-то: то или иное… использовать какое-то его свойство, в своих, сокрытых от марионетки целях.

«О, Господи! — Лей до крови расцарапал себе руки, — Во мне нет страха: ни перед, драконом, ни перед назначенной им участью!» И не потому, что монастырь казался ему самым безопасным местом на земле, и ни одна демоническая сущность не сможет даже переступить порог святой обители! Но: это было его деяние — и его кара… Нет — не кара! Потому что со Скаем можно было бороться! Честно — один на один: и был это не столько поединок тел, сколько поединок воль! Скай мог бы перерезать ему глотку еще там, на постоялом дворе… но не стал… Почему? Что было в этом — милосердие, жестокость? Как? В чем?

Отчаянным жестом Лей сжал виски, скорчившись у алтаря…

Размышляя, как лучше подготовиться к визиту дракона, игумен распорядился проводить к нему гостей. Слабо верилось, что легионер прибыл сюда искать наставления в вере, поэтому этот вопрос беспокоил даже больше дракона.

Официально Республика не запрещала никаких культов, но весьма эффективно устраняла их неудобных служителей. Став настоятелем, он приложил все усилия по развитию миссионерской деятельности, считая, что община уже достаточно сильна для этого. Возможно ли, что их действия вызвали раздражение властей?

Отец-настоятель расслабился, полностью очищая разум — теперь он был готов к противостоянию, и принятый Клодием простоватый вид его не обманул.

Это было даже забавно наблюдать, но наблюдать было некому. Клодий говорил о драконах: он и не думал скрывать своей миссии. Но излишняя подозрительность иногда застит взгляд больше чем неоправданное простодушие. Отец настоятель ему не поверил.

Предлог для посещения обители был хорош, лучше и не придумаешь. Он давал повод интересоваться боевыми умениями братьев и оружием, имеющимся в монастыре. Они оказались в невыгодной ситуации: что бы не встревожить магистрата, тренировки лучше было бы сократить, но одновременно следовало готовиться к встрече с драконом. В том, что Скай придет один, настоятель почти не сомневался — тот всегда был педантом, следуя каждому своему слову скрупулезно, а после боя в Велсе присущая ему самоуверенность должна была еще увеличиться… А если нет?

Скай дракон, а не сумасшедший… К этой угрозе следовало отнестись серьезно, но нельзя было забывать о трибуне Севере, — он представитель власти, а любая власть нервно реагирует на демонстрацию силы, которая ей не подчиняется.

Игумен долго и пространно повествовал о драконах — оборотнях, порожденных Хаосом на погибель. Откуда они появились никто не знает, и появились они не так давно — первое упоминание о драконе — том самом Черном Скае встречается в их летописях около тридцати лет назад…

— Тридцати?! — опешил Клодий. Получается, что Скаю должно быть не меньше пятидесяти, но в облике дракона, которого он видел, ни что не говорило о приближении старости.

Летописи. В Обители ведутся летописи, — и Клодий уцепился за эту мысль, немедленно попросив предоставить их ему.

Ну вот, мы и подошли к главному… Настоятель позволил маске обозначить легкую улыбку.

— Вы хотите просмотреть летописи за 30 лет? Быть может, что бы не тратить ваше время лучше будет, если монахи отберут нужное и сделают вам копии с записей о драконах? Одному вам не справиться…

Увидев многоярусные стеллажи в книгохранилище обители, Клодий был вынужден согласиться: что бы разобраться в этих завалах мог потребоваться год! К тому же летописи велись на дарийском вперемешку с местным, записанным дарийскими литерами.

Вчитываясь в первые сообщения о драконах, переведенные для него, он испытал смущенное замешательство: там действительно описывались драконы… Не некто, называющие себя драконами, а крупные крылатые ящеры…

«…Сей аспид, цвету селадонового, — следил пальцем Клодий, — росту две сажени, и в длину дюжину локтей, имел тело гада чешуйчатого, четыре лапы с когтями в локоть, и крылья кожисты размахом в четыре сажени. Ревел зело зверообразно и могуче, клыками в два локтя щелкал, и взяв девицу, дочь кузнеца Жматиса пятнадцати зим от роду, скрывся в дремучей чащобе…» Таких сообщений было множество — ящеры появлялись в деревнях, все ближе и ближе к границам Республики. Ящеры… Крали скотину, девушек…

— Брат, — обратился Клодий к старику, отвечающему за летописи: он и рад был бы спросить Лея, но юного монашка не выпускали больше к гостям, лишь однажды трибун видел его, простертого ниц среди колоколов, — Те, с кем сражались ваши павшие братья, были людьми!

— Драконы всегда сражаются в людском облике.

Как сражаются драконы, Клодий видел сам и прекрасно помнил. У него уже голова раскалывалась от всех этих легенд, иносказаний, недомолвок и нестыковок. Он был прагматиком, и все рассказы о жутких ящерах был склонен относить на счет больной фантазии или чьих-то ловких фокусов. Странно еще, что описываемые ящеры были не огнедышащими! Помнится, в деревне Скай сотоварищи обошелся без всяких «драконов».

Да и Лей не упоминал никаких летучих гадов, хоть и говорил о них, как о демонах…

Клодий уже не сомневался в версии легата Грецинна, что кто-то ловкий и хитрый умело играет на местных обычаях, верованиях и людской психологии, вот только не мог представить себе цель, ведь невозможно поверить, что этот некто всерьез намерен отхватить у Республики кусок ее территории и влияния!

* * *

Мелкий городишко Энна после блуждания по лесам казался едва ли не воплощением всех благ цивилизации. Проезжая сквозь запруженную жителями рыночную площадь, Грецинн пребывал в почти что благодушном настроении. Внезапно нечто странное зацепило его взгляд на себе и заставило остановиться.

Среднего роста статная молодая женщина, одетая в короткую тунику, штаны и высокие сапоги, с бебутом у пояса и гастрафетом за спиной, удовлетворенно наблюдала, как трое мальчишек девяти, семи и четырех лет с увлечением потрошили лучшие образцы оружия.

Что-то в ее суровом лице, темных волнах коротко стриженых волос показалось легату знакомым… Он был уверен, что никогда не встречал ее прежде, но она кого-то напоминала ему… Слишком напоминала!

«Моя младшая сестра…» — всплыл в памяти четкий уверенный голос и лицо сына проконсула, и он выкрикнул раньше, чем задумался об этом:

— Криспина!

Женщина даже не услышала. Грецинн отпустил людей, и приблизился к ней, спешиваясь.

— Криспина! — уже целенаправленно позвал ее легат, пользуясь такой удачей, — Руффия!!!

Молодая женщина вздрогнула и обернулась, рука ее немедленно оказалась на рукояти кинжала.

— Кто вы? — спросила она, когда Сулла подошел ближе.

— Всадник Сулла Валерий Грецинн, — не раздумывая представился легат, — Вы помните, что это значит?

— Я не жалуюсь на память! — сухо усмехнулась Криспина, — Что вам нужно?

В это время взгляд ее цепко оббегал площадь в поисках признаков возможной угрозы, пока не остановился на окликнувшем ее лации. Его сопровождение уже скрылось по направлению к постоялому двору и он был один.

— Что вам нужно?

— Поговорить, — честно ответил легат, — Там, где вам угодно, благородная Криспина.

— О чем вы хотите говорить со мной легат и откуда знаете это имя?

— Я знаком с вашим братом и отцом…

— Понятно, — оборвала его дракона, — Я не хочу ни о чем говорить с вами.

— Я не собираюсь говорить о вашей семье.

— Тогда о чем?

— О ком, — поправил ее легат, — О драконах. И разговор этот и в ваших интересах.

— Вот как? — прищурилась женщина, — Любопытно! Зачем же вам понадобились драконы?

— Вопрос именно в том, что драконы нам совсем не нужны! — четко обозначил проблему Грецинн.

— О! Следовало предположить… — заметила она, — Ясно! Я не стану ничего обсуждать, но дам вам маленький совет, легат: не мешайте нам. А мы не будем мешать вам. Мир велик и его хватит на всех!

— Кому — вам?! — Сулла Грецинн с трудом сдерживал раздражение.

— Драконам, — как само собой разумеющееся пояснила женщина.

— Благородная Криспина…

— Забудьте это имя! — оборвала она его, — Забудьте, кем я была! Сейчас — меня зовут Горгоной. Я — дракон. Обратной дороги нет. И, например, мой брат понимает это очень хорошо! Я уважаю его за это…

— За то, что он признает вас драконом, — фыркнул легат, — Почему вы называете себя так?

— Потому что люди слишком слабы! — она парировала слова, как парировала бы выпады клинком.

Мальчишки забыли про оружие и окружили ее, настороженно поглядывая на военного, старший крепко держал за руку младшего. Заметив это, дракона бросила:

— Возвращайтесь к Мраку.

— Они тоже драконы? — поинтересовался Грецинн, провожая детей задумчивым взглядом.

— Пока нет. Но будут, — подтвердила женщина, и усмехнулась немного печально, — Я знаю, о чем вы думаете, легат. Вы удивлены, что женщина высокого рода пожертвовала привычными удобствами ради сомнительной жизни. Я могла бы сказать, что дело не в безумной страсти, и не в порочности… Могла бы сказать, что вы ведь не осуждаете жриц, предающихся аскезе, во имя своих богов… Но что бы я не сказала вы не поймете. Как не поймете что такое драконы, сколько бы я не говорила! Что бы быть драконом нужно все потерять и все обрести, брать все и от всего отказаться, найти в себе силу — и стать еще сильнее, найти в себе слабость — и признать ее… Этот мир принадлежит нам, потому что мы и есть мир! Вы не боитесь искать ответы, легат, но понять их — вам не дано, потому что это не ваши ответы. Вы человек долга, а мы — люди свободы. Мы идем разными берегами одной реки, и нельзя быть там и там одновременно! Так что прощайте, легат…

Сулла Грецинн не стал ее останавливать. Этот разговор значил многое, но они действительно словно вели его на разных языках. Мрак, Горгона… Легат не сдержался и грязно выругался. Таких имен не встречается даже у варваров! Нет, драконы неуправляемы, а значит опасны. Опасность — следует устранять.

В его отсутствие эскорт легата бурно радовался возможности расслабиться наконец.

Осадив их несколькими суровыми взглядами, Грецинн все же не стал требовать строгого соблюдения дисциплины. Он рассеяно потягивал вино, наблюдая за немудреной городской жизнью и раздумывая над странными поступками и еще более странными словами дочери проконсула.

— Совсем ума лишились после этих драконов! Да где это видано, что бы самим к ним на рожон лезть! Я — уж лучше на рынок! — возмущенный возглас был так громок, что легат даже нахмурился.

— И ты этого добьешься! Мне нужно с ними встретиться еще раз!

При этих словах Грецинн резко обернулся и с изумлением увидел, что их произнес толстенький пожилой лысоватый мужчина, пребывающий в крайне дурном расположении духа. Не задумываясь ни на минуту, Сулла Грецинн подошел к нему:

— Вы говорили о драконах?

— А кто сейчас не говорит о драконах? — сварливо огрызнулся толстячок, — Наверно, только тот, кто вообще не говорит! Даже вы, кто бы вы не были, подошли — и спросили о драконах, а не о погоде, дороге на Касмены, или личной жизни матушки этого пройдохи-трактирщика!

У легата гневно дрогнули ноздри, но произнес он вполне спокойно:

— Я вижу, ваше настроение оставляет желать лучшего. Но я спросил не из пустого любопытства. Вы встречались с драконами. Когда? Где? Зачем?

— Да кто вы, черт побери, такой, что бы задавать мне подобные вопросы?! — взвился толстячок, — Я, Фибий из Мессемии и я не потерплю…

— Я человек, который на территории этой провинции имеет право задавать любые вопросы любому. И не только задавать вопросы. Даже уважаемому Фибию из Мессемии.

Несколько испуганный Главк, тем не менее с удовольствием наблюдал за переливами цветов радуги на лице хозяина. Властный господин с военной выправкой одной фразой сбил с него всю спесь.

Фибий прищурился и сел, махнув рабу, что бы принес вина.

— Значит ли это, что я пропустил момент, когда драконы стали в Республике запретной темой?

— Нет. Но это значит, что Республику интересуют все, кто так или иначе связан с ними, — отрезал легат.

— Хм! — усмехнулся философ, снова приходя в хорошее расположение духа, — Две силы, считающие, что мир принадлежит им, вот-вот столкнутся… Захватывающе!

— О чем вы? — легат тоже сменил тон, опускаясь напротив.

— Да видите ли, дракон с которым мне посчастливилось недолго пообщаться, заявил, что мир уже принадлежит им!

Сулла Грецинн только приподнял бровь.

— Это был весьма любопытный молодой человек… — Фибий запнулся, и поправил себя с лукавой усмешкой, — дракон, назвавший себя Пеплом. И говоривший по латыни без малейшего акцента…

Легат остался невозмутим, демонстрируя лишь легкую заинтересованность этим фактом, не более. Его внимание отвлекло движение среди его людей — не оборачиваясь на окрик Скамандра, атлета, нанятого в качестве телохранителя, к нему приближались двое варваров-воинов. Грецинн поднялся навстречу, сделав упреждающий знак своему сопровождению: он догадался кто перед ним.

— Легат Грецинн? — спросил старший.

Сулла чуть улыбнулся, разглядывая барда. Основываясь на словах фламиники, и немного представляя, чем занимаются барды, легат ожидал увидеть молодого человека: нервного и не от мира сего, как и все поэты, поэтому Калиессир его удивил. Бард был далеко не молод, и в волосах его уже не осталось ни одного темного волоса. Тем не менее, он еще мог похвастаться крепкой статью, и только руки с ровными потрясающе совершенной формы пальцами, да небольшая арфа в плотном потертом чехле говорила о роде его занятий. Светло-карие с ярко-зелеными искрами глаза смотрели ровно и вдумчиво, как бы в глубь.

Друида сопровождал ученик, так же по возрасту далеко превосходящий это звание: не вьюноша, но муж уже вошедший в пору, так же не производивший впечатления хрупкого певца муз и явно способный искусно не только щипать струны. Было очевидно, что скрамасакс на пояс он привесил не из удали.

Легат не слишком торопился в обратный путь, понимая, что чем быстрее он покинет приграничье, тем меньше шансов встретиться с друидом, и сейчас довольно кивнул:

— Вы все-таки пришли. Вы знаете, о чем я буду говорить и почему.

— Знаю, — подтвердил Калиессир, — Но латиняне не так часто готовы говорить с нами и слушать нас, что бы упустить такой шанс.

— Шанс для чего? — это вам не жрица Гвиар.

— Для мира.

— Мы не ведем здесь войны, и я пришел говорить не о мире…

— О да, вы интересуетесь только драконами, — раздалось язвительное замечание, и Сулла Грецинн досадливо нахмурился.

Философ Фибий, не скрывая любопытства, едва ли не с вожделением рассматривал бардов, по-северному — скальдов: все же не каждому ученому, довелось сидеть за одним столом не столько с певцами, сколько с гадателями и магами, слово которых определяет порой судьбы варварских вождей.

— Мое имя Фибий из Мессемии, — представился он бесцеремонно, — Я путешествую, дабы узнать о почитаемых в этих краях богах. Не делайте такое лицо легат, я не собираюсь вещать о ваших тайнах на каждом перекрестке! А вы ведь хотели выяснить обстоятельства моей беседы с Пеплом.

— Пепел? — бард бросил на философа резкий взгляд.

— Он вам знаком, — выделил Грецинн.

— Я видел, как он стал драконом, — невесело усмехнулся Калиессир.

Теперь уже и легат и Фибий — равно были воплощенное внимание.

— Вы видели обряд? Когда, где?

Опустившись между ними, бард остановил вопросы всадника Грецинна взмахом руки.

— Я не ваш центурион, легат, и муштровать меня уже поздно. Я расскажу, не торопите. Десяток лет прошел… Мы с Миррдином, — он кивнул на ученика, — шли в святилище на Руйхенне. Я не знаю кем он был до тех пор, но когда я увидел его впервые — он был рабом. И был безумен, что не мешало ему хорошо драться: он убил кормчего с ладьи Морских ястребов, которые как видно его и захватили… Его отдали Мораг.

Видя недоуменный взгляд Суллы, пояснил уже Фибий.

— Во время отлива привязывают к столбу так, что бы прилив накрыл с головой.

— Не совсем, — тонко улыбнулся Калиессир, — Цепь свободна, так что некоторое время можно держаться над поверхностью воды: чем дольше борьба, тем благосклоннее будет богиня.

Грецинн дернул губами — какое варварство! Заметив это, друид возразил:

— Чем убийство во имя богов, хуже убийства во имя денег и азарта на ваших Играх?

Не думаю, что для того, кто умирает, есть разница… У моря его отнял Скай, и смеялся над гневом богов, и тем более — над гневом людей… Никакого обряда не было, легат! Этот человек умирал: от ран, от истощения, а Скай сидел рядом и говорил с ним. И со смертного одра встал уже дракон. Он должен был умереть! — с неожиданной страстью и гневом воскликнул Калиессир, — И он умер! А то, что вы видели — лишь облик, оболочка, которую они могут менять по своему желанию…

Пепел правильно выбрал себе имя. Наверное, только пепел и остался от сердца того юноши! Если остался…

— Теперь понимаю, откуда этот миф, что у драконов нет сердец, — усмехнулся Грецинн.

— Круговорот, — пожал плечами бард, — Каждый по-своему воспринимает стихотворные строки. Передавая дальше — еще больше искажает первоначальный смысл. Строки о сердцах драконов стали легендой, как стали легендой сами драконы…

— Взявшие на вооружение ваше сочинение, и дополнив его новыми деталями, им удобными, — закончил за него легат.

Они говорили еще долго, пока бард не отбыл, не желая задерживаться.

— Подумайте, легат, — обратился он на прощание, — Мы служим разным идеям и разным богам, но сегодня мы поняли друг друга. Так стоит ли считать кого-то варваром только потому, что он носит другую одежду и говорит на другом языке?

Возможно, это просто щит, который скрывает всю неприглядность истинных помыслов и побуждений?

Грецинн не ответил ему.

Фибий задумчиво вертел стакан, тоже глядя в след уходящим друидам.

— Вы знаете, легат, я прихожу к выводу, что если драконы и могли возникнуть где-то то только здесь: между Понтом и Янтарным морем.

— Почему?

— Огромные суровые просторы, чьи племена никогда не пребывают в покое. Близость степей и кочевников, угасающие города дариев и минойцев, и молодая сила Республики — это громадный кипящий котел в котором смешались все народы и религии… И здесь иначе мыслят! У нас даже стихи подчинены строгим логическим законам, а каждый второй оборванец на форуме прожженный софист. Здесь логика не в чести. А вера в возможность чуда столь тверда, что они готовы творить его сами.

Волшебство, которое для нас не существует, поскольку оно не объяснимо, здесь тоже перестает быть чудом, поскольку обыденно и естественно. Драконы нарушают все законы и человеческие, и природы? Но ведь они драконы, пожмет плечами любой — от крестьянина, до верховного жреца…

— И что же вы предлагаете? — Сулла почувствовал, что невероятно устал даже от разговоров о драконах.

— Я?! — изумился философ, — О нет, легат Грецинн, у каждого из нас своя строго ограниченная функция! Ваша — исполнять приказы на благо Республики. Моя — описывать вселенную, гадая о тайнах мироздания.

— А они? — легат кивнул в сторону, где скрылись Калиессир и Миррдин.

— Они — те, кто их создают. И с этим вы уже ничего не поделаете.

Сулла Валерий Грецинн вздрогнул: замечание философа отозвалось эхом наглого заявления Пепла и Горгоны.

* * *

Почему-то все решили, что раз дракон отвел Лею два месяца, то и на монастырь они нападут тогда же.

Драконы пришли много раньше…

Они явились за полночь, слету преодолев монастырские стены. В этот раз их было еще больше: несколько десятков, в том числе женщины и совсем молоденькие подростки, — что не мешало им сеять смерть так же неотвратимо, как и старшим драконам. Они двигались молча, стремительно и целеустремленно, и казались восставшими из ада демонами. Их ножи безошибочно настигали все, что двигалось…

И даже то, что не двигалось — не все монахи были воинами, некоторые были стары, и были дети, воспитывавшиеся в Обители…

Драконы будто бы и впрямь ориентировались по стуку сбивавшихся с ритма сердец, безошибочно находя свои жертвы. Их удары не были красивыми и демонстративными.

Они были до жути точными, смертельными…

И было в их атаке не только отточенное мастерство убийцы, но и что-то дикое, звериное: они не стеснялись загонять жертву сообща и — не сговариваясь… нападать сверху и со спины, драть глотку когтями, ломать шеи, — ищя взглядом новую жертву, прежде, чем предыдущая успевала осесть на землю… Это был не бой — бойня…

К тому же, драконов как-то оказалось очень даже много.

Монахи не спали с оружием под подушкой. И не ждали нападения так скоро. И мало кто верил, что драконы действительно решаться напасть на Обитель…

Драконы — решились! И Обитель уже пылала…

Монахи достигли только одного: те, кто сражались — гибли быстрее, чем те, кто надеялся найти убежище, среди родных стен, ставших вдруг ловушкой. Без лишних мучений.

Черный Скай сошелся с настоятелем на пороге святилища, под дождем искр, сыпавшихся с пылающей кровли. Кажется монах хотел что-то сказать, но такой возможности ему не дали: дракону понадобилось два удара, что бы на его крис оказалось насажено, еще бьющееся сердце. Истошный вопль говорил, что в это время человек был жив и в сознании.

На миг все замерло — и потрясенные люди, и торжествующие драконы…

А потом все снова поглотила круговерть огня и крови…

И в этом аду металась легко узнаваемая фигура — Лей бросался в бой отчаянно и неистово, не хуже самих драконов. Он был весь в крови и копоти. Сжимая в каждой руке по ножу, он кидался на драконов, даже не пытаясь защищать себя — это была смелость обреченного, знающего о том, что он и так смертник, и лишь пытающегося прихватить с собой противников.

В начале он стремился защитить других: младших послушников, которых тоже не миновала длань драконов, но после уже не видел ничего, кроме врага. Ему удалось достать одного. На смену его ровеснику, павшему на монастырские плиты от его удара, возникла молодая женщина — высокая, но не по-здешнему смуглая с длинной черной косой на макушке. И тоже обеерукая: против ее ятаганов, сливающихся в один сплошной смерч, ему было не выстоять, — и Лей ощутил почти торжество…

Но тут же раздался знакомый насмешливый голос:

— Привык сражаться с женщинами и детьми?

Дракона уже куда-то исчезла, как и тело ее юного сородича. Обезумевший Лей бросился на Черного Ская с диким воплем…

— Это мы уже проходили, — спокойно заметил дракон. Каким-то образом его руки перехватили бросок, и юноша оказался в одно мгновение прижат к стене, обезоруженный, почти беспомощный… Его заведенные над головой запястья сжимали драконьи пальцы с острыми ногтями… нет, когтями…

— Но урок не пошел в прок.

Все… — успел подумать Лей, прежде, чем его швырнуло почти через весь двор. Он сильно ударился головой и на миг потерял сознание. Пытаясь встать, юноша снова обнаружил над собой Ская, и даже затосковал: ну когда же? Когда это все кончиться?!

Дракон отвесил ему еще один точный удар, а потом легко вздернул за горло.

— Я назначит тебе срок. Имей мужество его дождаться, не разочаровывай меня!

И Скай ударил его снова. Снова рукой, но и этого было достаточно…

Корчась на плитах двора, Лей еще воспринимал краем сознания происходящее вокруг — и понимал: его щадили: драконы убивавшие, все что видели, обходили его так же, как и селяне в деревне… Он был добычей одного — Ская, его забавой…

А потом он услышал жалобное:

— Пожалуйста… не надо… пожалуйста… я ничего…

И Лей видел, упорно ползя на четвереньках, как Скай внешне небрежно мазнул по лицу мальчика, которого держал за шкирку, когтистой ладонью:

— Пожалуй, да! Ты будешь жить — и расскажешь о том, что видел… А что бы ты наверняка не забыл…

Пальцы разжимаются, и воющий мальчишка с залитым кровью лицом падает вниз… Лей рухнул следом, прижавшись щекой к земле, вдруг ставшей липкой, как от дождя…

Но он продолжал видеть…

И слышать…

Они исчезли так же внезапно, как и пришли, оставив после себя пепелище, щедро сдобренное кровью и запах горелой плоти в воздухе…

Исчезли, как будто их и не было никогда… Как-будто это было кошмарное видение, бред…

Монастырь догорал. Стонов слышно не было — драконы били наверняка, только тонко подвывали двое отроков — драконовы кровные крестники, да посреди двора скорчился Лей…

Клодий поднял его сам. Парня трясло, он закутал его в свой плащ, хотя понимал, что дело не в ночной прохладе. Пересчитал своих — шестеро из пятнадцати пало, хотя драконы не били тех солдат, кто не нападал на них, и видя это, Клодий приказал отступить… Все равно плохо. Все плохо…

До утра солдаты хоронили своих — как положено, высоким костром, — и монахов — тут же, в землю, по их обычаю. Усаженный в сторонке Лей участия не принимал.

Потом все же справился с собой, оглядевшись, встал. Где-то нашел травы, сделал мальчикам примочки к изувеченным глазницам, напоил отваром, и те уснули. Лей затих снова.

Совсем плохо. Слишком силен парень, — ни забытья ему не дано, ни ярости, ни слез…

Самый лучший меч гнут, гнут — да он ломается… выдержит ли…

Обратный путь казался вдвое длиннее. Клодий торопил людей, спеша встретиться с Валерием Грецинном и сообщить о разрушении Обители драконами. Увы, обещанные летописи погибли в огне, как и те, кто их составлял…

Это было еще одной причиной, по которой трибун стремился как можно скорее оказаться в гарнизоне: он уже не сомневался, что Черный Скай выполнит свою угрозу и явится за сердцем приговоренного им монашка. Клодий мог с тем большей уверенностью обещать ему защиту, что Лей оказывался единственным, кто обладал хотя бы частью знаний о драконах, хранившихся в монастыре. Он мог быть полезен как источник сведений, как очевидец, и — об этом не хотелось думать, но — как приманка для Ская, который как видно занимал среди драконов высокое положение. К тому же, участь юноши наглядно демонстрировала злобный нрав и обычаи драконов.

Трибун испытывал двойственное чувство: с одной стороны такое положение было выгодно самому Лею и гарантировало ему всю возможную помощь, с другой — это не меняло того факта, что мальчишку будут использовать в политических играх и дрязгах.

Выдержит ли… — в который раз подумал Клодий, пристально вглядываясь в него. И все основания для беспокойства у него были.

Лей за время пути переменился — переменился страшно. Даже после столкновения с драконами в деревне, даже после приговора Ская, он еще был мальчишкой. Да, натасканным на драки, с развитым тренированным телом, но мальчишкой — не больше.

Любознательным, с живым умом, еще не окостеневшим под усилиями его наставников, старающимся во всем находить хорошую сторону, и отчаянно пытающимся выглядеть взрослее, чем он есть. Обычный довольно славный парнишка.

После монастыря он перестал спать. Кто-нибудь из легионеров и сам трибун замечали, что он просто лежит, распахнув глаза в ночное небо, как будто пытается остановить время, поймать и рассмотреть, запомнить каждую секунду. Стать ею…

Днем творилось тоже самое. Нет, он не застывал в апатичной неподвижности, не впал в прострацию, не дергался, не суетился. Внешне он вел себя как обычно, сам заботился о двоих ослепленных мальчиках, но было видно, что мысли его где-то совершенно не здесь и сейчас.

Остальных людей Лей почти не замечал, и создавалось впечатление, что он уже не принадлежит к ним. Он двигался тяжело, медленно, но плавно, как будто нес на плечах невидимый чудовищно тяжкий груз, — и должен был пронести его до конца пути, не уронив. Что не помешало именно ему отреагировать на опасность: не замеченная вовремя змея, потревоженная неосторожным молодым легионером, — тот хоть и слыл отчаянным рубакой, но был не привычен к лесу, — еще только пласталась в воздухе… А следующее мгновение уже стало для нее последним.

Сервий даже не успел начать ругаться, когда раздался странный пугающий звук — стоявший над ним Лей смотрел на дохлую змею в своей руке и смеялся… Так, как будто с губ у него сыпались льдинки.

«Парень сходит с ума!» — пришло в голову Клодию.

Бывший послушник изменился и внешне — не то что бы похудел, но как-то усох. В лице не осталось ничего детского. Глаза запали глубже, казались больше и, странное дело, — ярче. Вокруг них плотнее залегли черные тени. Резче обозначились острые скулы. Рот затвердел, и губы стали почти неподвижны. Ему трудно было дать его семнадцать, но и любое определение возраста уже к нему не подходило, — Лей как бы стал вне его.

Его не решились даже поблагодарить, — солдаты, вначале жалевшие парня, теперь уже сами избегали его, словно боясь заразиться бедой. Юноша не мог не заметить этого, но только улыбался какой-то жуткой змеящейся улыбочкой.

Клодий все же считал себя обязанным хоть что-то сделать: юноша ему нравился, из него вышел бы толк при должных стараниях, но Лей опередил его. Едва встали на ночлег, он подошел сам:

— Трибун… Можно вас попросить… — произнес юноша без всякой интонации, слепо глядя перед собой расширенными глазами: таким он и был все время с налета драконов на монастырь. Он смотрел в огонь, он смотрел на дорогу, он смотрел на летящих птиц — он только и делал, что смотрел, вот только не похоже было, что бы эти глаза хоть что-то видели.

— Проси! — Клодий чувствовал и свою вину. Это было тем более глупо, что он не был ни чем обязан помогать Обители и ее монахам.

— Эти мальчики… Дрекки и Эскен… Вы не оставите их, когда… — Лей осекся.

— Лей, — трибун поднялся и положил руки ему на плечи.

И вдруг заметил нечто новое.

— Да ты седеешь, парень! — в ужасе сказал Клодий.

Юноша судорожно провел рукой по своим спутанным волосам.

— Не бойся! Мы сумеем защитить тебя! — с жалостью проговорил трибун.

Лей обратил на него искрящийся безумием прозрачный взгляд. Он был даже слишком спокоен — как и все эти дни.

— Это не имеет значения… — неожиданно сказал он, но все же очнулся немного и добавил, — Скай прав: тогда — я убивал и детей… Но ведь это я… Пусть он и мстит мне… Он ведь сам убивал и тех, кто не напал на него!! Тех, кто ничего не успел сделать! И Дрекки… Почему?!

В ответ на этот требовательный тон, Клодий смог лишь покачать головой. Как раз трибун-то прекрасно понимал, что это была отнюдь не месть, а акция устрашения.

После того, как известие о сожжении Обители разнесется по свету — а скрыть это не возможно, — мало кто захочет пойти против драконов, учитывая их способность внезапно появляться в самых неожиданных местах…

— Это не правильно! — выкрикнул в отчаянии Лей, ищущим взглядом требовательно вглядываясь в трибуна. Как будто надеясь, что вот сейчас он скажет, что все это не правда, что ему все приснилось, привиделось… и что все будет хорошо.

И снова Клодий не смог солгать. Он сказал то, во что верил сам.

— У войны не бывает правил, Лей. И у жизни тоже. Все правила мы придумываем сами.

Следовать или не следовать им — это тоже только наш выбор… И не стоит удивляться тому, что правила у всех разные!

И понял, что сказать надо было что-то иное: какую-нибудь бессмысленную безделицу, просто утешить… Мальчишка ведь остался совсем один, а вокруг него рушились привычный мир и втравленные в кровь ценностные ориентиры. Клодий смотрел в светлые глаза чистого голубого цвета, — а казалось, что видит стремительно разверзающуюся бездну, неудержимое падение… Лей снова впал в свое почти медитативное сосредоточенное спокойствие лишь и сказав с той самой странной улыбкой:

— Да… да, правил просто нет… Спасибо, славный трибун…

Клодий остался один в оцепенении и не мог избавиться от ощущения, что только что сотворил нечто страшное.

* * *

Стыдно признаться, но только за стенами Лилибея Клодий почувствовал себя уверенно, и с нетерпением ждал возвращения легата. Срок, назначенный драконом Лею, истекал, но Клодий уверился, что для парнишки ничего еще не потеряно: все-таки гарнизон это не монастырь в лесной глуши.

Хотя последние дни пути были особенно тяжкими: юноша все дальше уходил из этого мира в себя, но в Лилибее он даже стал похож на себя прежнего. Он впервые очутился в большом городе, и бурный поток новых впечатлений пробился сквозь стену внутреннего безмолвия. Впервые увиденное море, безграничный простор сливающихся земли и неба, — поразили и захватили Лея, и он зачарованно следил за бесконечной игрой переменчивых волн…

Трибун стал надеяться, что молодость, твердый характер и жажда жизни возьмут свое, и мальчишка со временем совсем оправится от потрясений. Морское путешествие, столица отвлекут его от печальных размышлений, не позволяя сосредотачиваться на них.

— Лей, — Клодий даже попытался его успокоить, — У нас еще есть время! В любой момент ты можешь сесть на корабль в Реммий, и ни один дракон тебя не достанет…

Я не стану тебя задерживать!

Лей не сразу повернулся к нему.

— Дело не в этом, — юноша поднялся, глядя куда-то в бесконечную даль, — Я все время думаю — зачем Скай дал мне это время? Не все ли ему равно, когда, как — и каким я умру? Когда есть вера, цель, смысл — все так просто и легко… А вот найти их — особенно, для того самого последнего мига — трудно… Может, именно за этим он не торопится?

— Ты ищешь то, что не существует.

— Разве? — Лей решительно покачал головой, — Если что-то должно случиться…

Если что-то есть — как это может быть бессмысленно?!

— Может, — грустно проговорил трибун в спину удаляющемуся юноше, — К сожалению, может! И нет ничего бессмысленнее смерти…

На четвертый день прибыл легат Сулла. Он был мрачен и задумчив, и подробный рапорт Клодия не обрадовал его еще больше. Как воевать с тем, кто воевать не желает? С тем, кто не возделывает полей, и в любое время может оказаться где угодно? Тратить время в бессистемных поисках, подобно монахам сожженной обители?

Объявить их вне закона? Так же как и трибун, Сулла Грецинн прекрасно понимал, что никто из местного населения не откажет дракону, потому что кара республиканских властей — угроза далекая, а ярость дракона — неотвратима и незамедлительна. Что можно противопоставить жуткому сплаву суеверий и реального страха за свою жизнь? Легат искал и не находил ответа, — а должен был! Не часто приходилось испытывать ему это чувство — бессилие, — и оно жгло его: оскорблением и бесчестьем…

— Объявить вне закона, — задумчиво говорил Авл Руффин, так же как и легат наблюдая за юношей во дворике, — Конечно… Но этого мало. Понадобятся охотники, такие же бойцы, как и они… Драконы пришли из легенд, значит в легендах надо искать и ответ. Монахи правы, легат, нет смысла подтягивать легионы к границам.

Боюсь, нам придется научиться сражаться с этим врагом его же оружием: нам нужны герои… И они появятся, если постараться… Из обиженных или просто искателей приключений. И пусть драконов предадут анафеме те, кто властвует над душами, а не телами: слово богов тоже не плохое оружие, когда в него верят.

Усмешка молодого человека была несколько цинична, но Грецинн посмотрел на него с удовольствием: не смотря на физическое увечье, дух и разум его оставались тверды и деятельны.

— Я высоко ценю вашу поддержку благородный Руффин. Будьте уверены, консул о ней узнает, ведь без нее наша миссия была бы и вполовину не так успешна!

В темных глазах сына проконсула промелькнуло удовольствие от похвалы, сказанной не ради простой вежливости.

— А вы не думали о том, что бы продолжить свою карьеру? Вы не предназначены для тихой деревенской жизни, а служить Республике можно не только на плацу или на марше.

Сулла Грецинн никогда не занимался благотворительностью, и его предложение было продиктовано именно желанием поставить на службу Республике острый ум и чувство долга бывшего трибуна, поэтому слова его не прозвучали неискренне. Молодой Руффин проявлял явные способности политика: например широту мышления и дальновидность.

— Полагаю, консул учтет мнение человека хорошо знакомого с ситуацией, в том числе изнутри. И ваша помощь могла бы пригодиться и в дальнейшем.

Если Авл Руффин и удивился, то не подал вида.

— Я польщен, легат. Если я могу чем-либо послужить Республике и народу, то буду только счастлив! — оттого, что его все еще могут счесть полезным, в его голосе прозвучало гораздо больше волнения, чем ему хотелось бы показать, и молодой человек поспешно перевел разговор со своей персоны, — Я понимаю, что вы хотите дождаться этого Ская здесь…

— Да. Как видно, он занимает не самое последнее место среди драконов… — кивнул Грецинн, бросив в сторону терпеливо ожидавшего их Лея, безразличный взгляд.

Юноша не мог слышать их разговор, но догадывался о его содержании, понял легат, встретившись с ним глазами. Лей усмехнулся отворачиваясь, и Грецинн нахмурился: мальчишка умен и понимает, когда его используют… К этому времени легат уже вытряс из бывшего монаха все, что мог, и Лей ему был нужен постольку поскольку.

На роль драконоборца он годился еще меньше, чем, скажем, сын проконсула, и больше не был необходим даже для наглядной демонстрации драконьих бесчинств — вполне хватало одного из мальчиков, которые не могли испортить какой-либо комбинации упорным норовом или случайной обмолвкой.

Их разговор был прерван весьма необычно: все нарастающий и нарастающий за стенами гул преобразовался в различимый крик:

— Дракон!!! Лю-ю-ди! Дракон!!!

По земле скользнула исполинская тень…

Потом, ни Авл Руффин, ни Валерий Грецинн не желали признаваться даже себе в том, что видели. Что на самом деле видели это…

Узкая голова с оскаленной зубастой пастью, увенчанная массивным гребнем, переходила в гибкую сильную шею… Угольно черное продолговатое тело с длинным шипастым хвостом, покрывала чешуя. Распустив огромные кожистые крылья и вытянув все четыре лапы со скрюченными пальцами, оканчивающимися острыми когтями, дракон опускался с неба, заслонив собой солнце…

— Невероятно! — выдохнул потрясенный легат.

Ответом ему стал оглушительный яростный рев.

Это уже потом он будет искать всевозможные объяснения, вспоминать ехидные замечания Фибия из Мессемии… А в этот момент благородный всадник мало чем отличался от презираемых им варваров, благоговевших перед бестией.

Зрелище было и впрямь впечатляющим, дракон ужасал, но вместе с тем от восхищения перехватывало дыхание… Даже если это был всего лишь морок — тому кто его создал, не было равных, как не было равных самому дракону…

Зовя на помощь, хозяин дома отшатнулся в сторону вскочившего со скамьи Лея, но это было в сущности бесполезно, хотя дракон явился один…

На мгновение дракон исчез из вида, скрывшись за домом, а потом сверху, со стены прямо на плиты атриума спрыгнул человек… Нет, не человек, — сразу же узнал его трибун Клодий Север, — Это — не человек, это тварь! Хитрая, подлая, злобная тварь!

Скай как всегда великолепно рассчитал время и место. Даже для него было бы проблематично добраться до Лея посреди военного лагеря, иное дело городской дом, пусть даже дом проконсула. Имевшаяся здесь охрана — против дракона выглядела просто дурной шуткой, и справиться с ними для Черного Ская не составило труда.

— Ну конечно! Можно было догадаться… Месяцы не календарные, а лунные! — прошептал Авл Руффин, стремительно бледнея. Он уже понял, чем все закончится, и жалел только о том, что ни у кого нет луков. Пальцы его судорожно стискивали запястье потрясенного не меньше них всех Лея: никогда Руффин еще так остро не переживал свое ранение, перечеркнувшее когда-то все честолюбивые планы молодого самоуверенного трибуна… Даже в том, что бы теперь встать с драконом лицом к лицу — ему было отказано!

Зато был тот, кто мог сразиться за него. Брен метнулся наперерез дракону, и в отличие от других горе-защитников руки его не дрожали. Он дрался хорошо, этот пленный варвар, сын вождя, ставший рабом: так не защищают хозяев, но закрывают собой друга…

— Брен, нет! — запрещающий крик Авла Руффина опоздал: раб оседал на плиты.

Не стыдясь и не раздумывая, лаций метнулся к нему, подхватывая из ослабевшей руки оружие, но главным образом пытаясь пережать сосуды и остановить кровь. Он не думал о том, что следующий удар придется ему, и — так бы оно и случилось, если бы его не отвел Клодий.

Одновременно сделал шаг и легат: он был солдатом, более того — он был командиром и хорошим командиром! А хороший командир понимает не только когда, нужно атаковать, но и когда стоит отступить. Он тоже оценил ситуацию и принял решение, каким бы жестоким и трудным оно не выглядело…

И все же — этот шаг он сделал, как в юности вставая рядом с боевым товарищем и тем, с кем сражаться бок о бок ему не довелось и уже не придется. Грецинн парировал несколько выпадов, но внезапный маневр дракона застал его врасплох: не обращая никакого внимания на полоснувшее его по боку лезвие, Скай прянул вперед, обманным движением вогнав пламевидный клинок по самую рукоять. И снова если бы не вмешательство Севера, это могло окончиться гораздо хуже: легат был бы уже мертв. Дракон отскочил назад, как большая рассерженная кошка, и плавно двинулся вокруг мертвецким коло, едва ли не сладострастно поводя своим странным ножом с непривычно выглядевшим, ассиметричным клыкастым ограничителем.

Он улыбался и ждал, и самое страшное, что глаза его оставались холодны, совершенно не отражая накала схватки.

— Стой! — ясный и чистый голос заставил замереть не только дракона.

Лей обогнул умирающего Брена и раненого легата, которого поддерживал Клодий, и стал между людьми и драконом.

— Я здесь. Я иду.

Понимая, что изменить что-либо уже не в силах, Клодий смотрел, как Лей медленно, неотвратимо и упорно идет к молча ожидающему его Черному Скаю. «Боги!», — трибун впервые обратился к ним, не зная сам к кому именно из многочисленного пантеона.

Никогда не думал он, что сможет привязаться к кому-то так сильно, как к этому парнишке, идущему сейчас на встречу своей жуткой смерти. И он видел уже достаточно, что бы представить, как сейчас на их глазах дракон вырежет его сердце, даже не изменившись в лице… И никто ничего не сможет сделать…

И ничего они не смогут сделать, — думал Грецинн, зажимая рану, — Ни с этим драконом, ни с ними всеми… Криспина… Горгона права, люди слабы. Никто не выйдет против драконов, а тот кто выйдет — погибнет. И станут ли сенаторы объявлять облаву на драконов, если будут знать, что в любой момент кто-то из них может вот так запросто войти в дом… О, он уже знал, каким будет их решение после нынешних событий: да, они будут сражаться, будут искать таких же отчаянных и натравливать их на драконов, но по большому счету — они проиграли еще не вступив бой…

И драконы правы, — мир принадлежит им…

Тот, кого называли Черным Скаем, с усмешкой наблюдал, как юноша приближается к нему.

Лей остановился на расстоянии вытянутых рук, спокойно и серьезно глядя в глаза дракона. И никакого безумия, которое чудилось трибуну, там не было…

Скай медленно протянул ему окровавленный крис:

— Возьми.

Сильные пальцы юноши жестко сомкнулись на изогнутой рукояти.

— Бей, — чуть усмехнувшись сказал Черный Скай: не понятно — предлагал ли он напасть на него или обратить клинок против себя.

И Лей держал кинжал одинаково удобно и для атаки, и для удара в собственное горло…

И смотрел в глаза…

— Нет, — голос его не дрогнул, и твердой рукой он вернул крис.

Черный Скай улыбнулся шире и откровеннее.

— Тогда идем.

Он развернулся и направился к выходу. Не оборачиваясь и не оглядываясь, Лей последовал за ним…

Остановить их — ни у кого не достало воли.

Content

Виктория Николаевна Абзалова
Сердце дракона