Холт Виктория

Мы встретимся вновь

Часть первая

ВИОЛЕТТА

ПРИШЕДШИЕ НОЧЬЮ

Однажды мартовским утром я встала на рассвете. Да и вообще в ту ночь я мало спала, поскольку старая миссис Джермин устроила в своем доме обед в честь моей помолвки с ее внуком, хотя вряд ли это можно было бы назвать праздником, так как Джоуэн уже на следующее утро должен был отправиться на фронт. Еще в сентябре я знала, что он попросит моей руки, поскольку началась война, и Джоуэн собирался присоединиться к армии.

Нас потянуло друг к другу с первой встречи. Когда я, нарушив границу, скакала на лошади по землям Джерминов и упала, он пришел ко мне на выручку.

Можно было бы сказать, что это стало началом примирения между семьями Трегарлендов и Джерминов. Однако я не была одной из Трегарлендов, просто моя сестра-двойняшка Дорабелла вышла замуж за члена этой семьи, а я время от времени ее навещала.

Джоуэна мало интересовала вражда семей. Ему казалось смешным, что местные жители так любовно поддерживали и сохраняли эту старую историю. И все же она многие годы разъединяла семьи.

Как только закончится война, мы собирались пожениться.

— Возможно, она продлится еще шесть месяцев, — говорил Джоуэн, — а может быть, закончится и раньше.

Иногда мне казалось, что Джоуэн шел по жизни, принимая ее такой, какова она есть, делая ее приемлемой для себя.

Я пыталась смотреть на мир его глазами, и это помогало мне в то ужасное время, которое пришлось пережить.

Джоуэна воспитала бабушка, поскольку его мать умерла, когда он был ребенком. Он унаследовал поместье Джермин совсем недавно. Его дядюшка запустил дела, и после его смерти Джоуэн, вступив во владения, предпринял активные действия, чтобы привести поместье в порядок. И в этом он весьма преуспел. Он любил дом, в котором жил в раннем детстве, до отъезда к отцу в Новую Зеландию.

Как и бабушка Джоуэна, я восхищалась его целеустремленностью. Та вообще не могла без гордости за него произнести и слова.

— Джоуэн всегда знает, что нужно сделать, — говорила она. — Он не знает слова «невозможно». Он любит этот дом, как и я, и совершенно правильно, что поместье принадлежит мальчику.

Вот почему я была поставлена в тупик решением Джоуэна уйти в армию. Но он считал, что войну надо выиграть ради процветания всей страны, в том числе и поместья Джермин. У него работал прекрасный управляющий с хорошим помощником, которые были гораздо опытнее его и вполне могли заменить Джоуэна.

— Мы успокоим немцев в самое ближайшее время, — убежденно говорил он мне.

Я не часто видела Джоуэна в последние месяцы, хотя, правда, случались увольнения, но такие короткие… Это было одной из причин, почему я оставалась в Корнуолле, к тому же моя сестра не хотела, чтобы я уезжала.

Джоуэн служил в артиллерии, и часть его проходила учебу в Ларк-Холле, неподалеку от поместья Трегарлендов.

Как мы радовались, когда его отпускали в увольнение, какие планы строили на будущее. Но я так страдала после его отъезда, зная, что неминуемо приближается день окончательного расставания.

И он наступил.

Мои родители одобряли нашу помолвку, а с бабушкой Джоуэна мы стали настоящими друзьями. Все было бы прекрасно, если бы не призрак войны, нависшей над нами.

Итак, ранним утром я умылась, оделась и вышла подышать свежим воздухом, направившись к моей любимой скамейке в саду. Дом Трегарлендов стоял на вершине скалы и походил на крепость, возвышающуюся над морем. Сад спускался к берегу, к пляжу, который был частным владением, но ходить по нему позволялось всем, поскольку для того, чтобы обойти его, пришлось бы лезть на скалу, а это было почти невозможно, как я сама однажды убедилась.

Я села на скамейку, окруженную цветущим кустарником, и посмотрела на море. Очень скоро Джоуэн окажется в неведомом краю. Минуют ли его опасности и невзгоды?..

Я услышала шаги и, взглянув вверх, увидела шедшую ко мне Дорабеллу.

Она улыбалась.

— Я слышала, как ты уходила, — сказала сестра. — Посмотрела в окно и увидела где ты, решила присоединиться.

— Еще очень рано.

— Лучшая часть дня… В чем дело, Ви? Она часто называла меня так, сокращая мое полное имя — Виолетта. В ее голосе звучала нежность, она понимала, что я чувствовала.

Мы не были абсолютными близнецами, но между нами существовала твердая связь. Она как-то назвала это «осенней паутиной» — прочной и неразрывной, но такой тончайшей, что никто не замечал ее, кроме нас. Но она всегда существовала и всегда будет существовать. Думаю, Дорабелла права.

Ее всегда считали легкомысленной и обаятельной, а меня — рассудительной и практичной.

В ней чувствовалась та хрупкость, которая так нравилась противоположному полу. Я всегда знала о привлекательности Дорабеллы, но никогда ей не завидовала.

Когда я видела, куда ведут ее непродуманные действия, я просто пугалась. Поступок, который она совершила в последний раз, отразится на ее жизни. Дорабелла поспешно вышла замуж за Дермота Трегарленда, и последовавшие затем события глубоко взволновали нас.

Я взглянула на сестру. Да, то, что случилось, печально подействовало на нее. Я боялась за Дорабеллу, но что бы она ни сделала, я продолжала бы любить ее. Ничто не могло бы помешать этому.

Она взяла мою руку и сказала:

— Не волнуйся. С ним все будет в порядке, я чувствую это. Он выживет.

Дорабелла печально посмотрела на меня, взглядом говоря, что очень сожалеет о том, сколь много беспокойства причинила нам, хотя я и наши родители давно простили ее.

— Война скоро закончится, — продолжала она. — Джоуэн вернется… героем. Зазвучат венчальные колокола, соберутся все родственники. Навсегда придет конец этой глупой вражде между Трегарлендами и Джерминами. Она ведь была настолько бессмысленной…

— А ты, Дорабелла, что будешь делать? Останешься в Трегарленде?

Сестра задумалась, и я поняла, что она хотела бы уехать отсюда. — Все изменится, — проговорила она. — Ты будешь хозяйкой поместья Джерминов.

— Ею является старая миссис Джермин.

— О, она вежливо отойдет в сторону. Ей так приятно, что ты выходишь замуж за ее дорогого мальчика. Пока война не закончится, я не смогу перенести разлуку с тобой. Мы живем в преддверии ада, не правда ли? Никто не может строить никаких планов. Мы не знаем, что может случиться в следующее мгновение. Эта война… сколько она продлится, как ты думаешь?

— Не знаю. Кругом говорят, что мы сражаемся хорошо, но немцы очень сильны. Трудно определить, говорят ли нам всю правду или что-то скрывают.

— Ты становишься меланхоличной, Ви.

— Мне хочется знать правду.

— Помни: блаженство в неведении. Прекратим! Я знаю, что Джоуэн уезжает и ты волнуешься, но мы вместе. Даже не могу выразить, как я рада, что мы будем соседями, подумай об этом.

— И у тебя есть Тристан.

— Нянюшка Крэбтри считает, что он больше ее, чем мой. Когда я беру его на руки, она думает, что я уроню ребенка. — Внезапно Дорабелла стала серьезной. — После того, что случилось, она, возможно, думает, что мне нельзя доверять. Ведь она… и ты… вы спасли его от сумасшедшей Матильды, когда меня не было здесь… хотя я должна была быть…

— Все это в прошлом.

— Ты так думаешь? Разве те ошибки, которые мы совершаем, в действительности могут забыться? Все равно остается осадок на всю жизнь.

— Ты не должна так думать.

— Я стараюсь, но воспоминания возвращаются и преследуют меня. Я сбежала с любовником. Я оставила мужа и ребенка… а сейчас вернулась. Мой муж умер, ребенка могли бы убить, если бы не ты и нянюшка Крэбтри.

— Ну что ж, ты получила урок… Настроение ее снова изменилось, и она расхохоталась:

— Просто не могу, все та же прежняя Виолетта! Борется за правду, героически сражается с проблемами двойняшки… и никогда не забывает прочитать мораль.

— Кто-то из окружающих тебя должен ее прочитать!

— Не думай, что я забываю об этом, — никогда. Вот почему я хочу, чтобы ты находилась рядом, и если тебя нет близко, я начинаю слегка паниковать. Никогда не забуду, какую историю ты сочинила ради меня. А знаю, как ты ненавидишь ложь. Я убежала с любовником. Обставила все так, будто я утонула, пойдя купаться, бросила халат и тапочки на пляже… Пересекла Ла-Манш на пути в Париж. И что ты сделала? Ты сочинила историю о том, что якобы я на берегу потеряла сознание и какая-то яхта подобрала меня. О… это великолепно! — Все было очень правдоподобно, и мы никогда бы не избавились от разговоров, если бы не началась война и люди не стали думать о других вещах, а не только об исчезнувшей легкомысленной молодой женщине.

— Как всегда, ты права, дорогая сестрица. Теперь понимаешь, почему я не могу жить без тебя? Даже обитатели Трегарленда более терпимо относятся ко мне только потому, что ты будешь моей соседкой, когда выйдешь замуж за Джоуэна. Твоя фамилия Джермин, моя — Трегарленд. Вражде конец.

— Мы еще не знаем.

— Нет, ты решила оставаться меланхоликом! Определенно, ты думаешь, что это не поможет?

— Я просто смотрю фактам в лицо.

— Знаю. Но иногда я сама чувствую, что прошлое не уйдет. Оно продолжает находиться здесь, в доме. Я ощущаю присутствие сумасшедшей Матильды Льюит. А Гордон, как он себя чувствует? Его мать-убийца живет в сумасшедшем доме…

— Гордон очень разумный человек. Он видит все так, как есть. Его мать хотела, чтобы Трегарленд стал его собственностью, и позволила своему желанию стать наваждением. Старик дразнил ее намеренно. Он хотел увидеть, что она предпримет. И вот увидел, и сейчас жалеет об этом. Он проклинает себя… конечно, он сыграл главную роль в драме. Но все кончено. Благодарение Богу, Матильде помешали сделать что-то плохое с Тристаном. Сейчас она под надежной опекой, а у Тристана есть нянюшка Крэбтри, и вся прислуга готова услужить ему, и все его любят. Даже старый мистер Трегарленд думает, что его внук — самый замечательный ребенок из всех, кого он видел. Тристан в безопасности.

— Но я не могу избавиться от чувства вины: если бы я не совершила безумный поступок, Дермот мог бы остаться в живых.

— Дермот был тяжело ранен и знал, что никогда не поправится. Он сам ушел из жизни. Все в прошлом.

— Что обо мне думают люди? Они должны подозревать…

— Они мало думают о тебе. Их внимание сейчас привлекают более важные вещи. Что происходит на континенте, например. Куда в следующий раз повернет Гитлер? Мы находимся в состоянии войны. Связь миссис Дермот Трегарленд с французским художником — мелочь по сравнению с событиями в Европе. Люди готовы поверить в потерю памяти, как это ни невероятно, потому что в действительности сейчас ты их не интересуешь.

— Ты права. Ты всегда права. Самая лучшая изо всех живущих на земле. Ты собираешься выйти замуж за Джоуэна Джермина, и великолепный возлюбленный, живший двести лет назад, может спать в мире. Моя дорогая сестра Виолетта приехала в Трегарленд и навела здесь порядок.

Мы рассмеялись, а потом еще немного посидели в тишине. Нам было уютно друг с друом. Прекрасно иметь человеческое существо, столь близкое вам, являющееся как бы частью вас.

Как часто бывало, Дорабелла знала, о чем я думала. Жизнь несколько раз разделяла нас, так было и тогда, когда она бежала с французским художником, инсценировав свою гибель.

Я верила, что сестра больше никогда не совершит такой глупости. Думаю, что эта история многому научила ее. А сейчас мы сидели рядом, обнявшись, и чувствовали, что наступил один из тех моментов, когда не нужны слова.

— Пойдем завтракать, — наконец произнесла Дорабелла.

Завтрак в Трегарленде продолжался более двух часов, так что мы могли обсудить планы на день. Джеймс Трегарленд редко появлялся теперь за столом. Его сильно потрясла смерть сына и действия его любовницы-экономки. Он прекрасно понимал, что был небезгрешен в этой скверной истории. Она взволновала всех нас, но, кажется, меньше всего — сына Матильды, Гордона.

От практичного Гордона зависело процветание поместья Трегарлендов. Он переносил все случившееся так, словно мало что изменилось. Гордон всегда казался мне удивительным человеком.

Однако мы редко видели его за завтраком, и сейчас мы с Дорабеллой завтракали одни.

Служанка принесла почту. Пришли письма от моей матери — каждой по письму. Она всегда писала обеим, даже если содержание было одинаковым.

Мы открыли письма, и я прочитала:

«Моя любимая Виолетта.

Жизнь здесь неопределенна, и я немножко волнуюсь по поводу Гретхен. Это время печальное для нее. Она беспокоится о своей семье в Германии. Кто знает, что случится с ними, а тут еще Эдвард уходит вскоре в море… Представь только: он будет сражаться с ее соотечественниками. Бедная Гретхен, она несчастна и растеряна. Ты можешь представить, что с ней происходит. Конечно, у нее есть маленькая Хильдегарда. Я так рада этому, ребенок такое счастье для нее.

Она остается у нас. Нелегко жить в стране, которая воюет против твоей родины.

Хотела бы знать, не могли ли вы попросить ее приехать в Корнуолл на время. Я пишу об этом Дорабелле, так как только она может прислать приглашение. Гретхен всегда очень любила вас обеих, и было неплохо для нее оказаться с людьми ее возраста.

Конечно, в наши дни трудно путешествовать, особенно с детьми, но если вы приютите ее с ребенком на некоторое время, это очень обрадовало бы ее.

Хильдегарда — хорошая компания для Тристана. И конечно, я уверена, что нянюшка Крэбтри с удовольствием поможет.

Бедная Гретхен! Люди знают, что она немка. Ее акцент… да еще нет Эдварда… в общем, ты видишь, как все трудно. Поговори об этом с Дорабеллой. Я очень надеюсь, что ты ее уговоришь.

Мы с папой сожалеем, что не могли приехать на вашу помолвку. Но мы так счастливы. Мы оба очень любим Джоуэна и знаем, что вы будете счастливы. Прекрасно, что ты будешь рядом с Дорабеллой.

С огромной любовью папа и мама».

Дорабелла оторвалась от своего письма.

— Гретхен? — спросила она. Я кивнула.

— Конечно, она должна приехать, — сказала она.

— Конечно, — откликнулась я.

Двумя неделями позже приехала Гретхен. Мы с Дорабеллой встречали ее на станции.

От ожидания несчастий Гретхен была слегка не в себе. Она так же беспокоилась об Эдварде, как я о Джоуэне, и никто из нас не получал никаких вестей о том, что происходит на фронте.

Более того, ее волновала судьба ее родителей, живших в Баварии, — от них давно уже не приходило никаких известий.

В ноябре Тристану исполнится три года, Хильдегарда была на пять месяцев младше его и очень походила на мать: такая же темненькая, очаровательная, ничего от белокурого Эдварда.

Нянюшка Крэбтри ликующе накинулась на нее, а Тристан явно обрадовался компании.

Из-за страха, что враг нападет с воздуха, детей по всей стране старались эвакуировать из больших городов и поселить в деревнях. Двое из таких детей жили у нас. В тот момент, когда мы приехали, нянюшка Крэбтри как раз возмущалась их поведением.

Над детской находился большой чердак, вернее мансарда, некоторые комнаты в которой занимали слуги. Наклонная крыша создавала наружные стены.

Там же жили молодые беженцы, два брата из лондонского Ист-Энда, Чарли и Берт Триммеллы, одиннадцати и девяти лет. Нянюшка Крэбтри присматривала за ними, кормила, следила, чтобы они регулярно умывались и ходили в школу в Ист-Полдаун вместе с другими эвакуированными детьми.

Поскольку школа в Полдауне была небольшой и не могла принять всех учащихся, то в Городском совете выделили несколько комнат, чтобы учителя могли приводить туда своих учеников. Все приезжие ходили в школу вместе.

Мы жалели этих ребят, особенно их было очень жалко в день приезда. Они выглядели такими несчастными и покинутыми.

Гордон пошел в Городской совет, где их всех собрали, и вернулся с Триммеллами. Когда дети появились у нас, нянюшка Крэбтри первая приняла на себя заботу о них.

— Бедные крошки, — говорила она об эвакуированных. — Ведь не на пикник они уехали из дома. Ну что ж, они должны понять, какова жизнь, и чем быстрее, тем лучше. Я убила бы Гитлера.

И ей было в высшей степени неприятно, когда Чарли вернулся домой с синяками, в разорванном пиджаке и к тому же упрямо отказался объяснить свое поведение.

— Мы не хотим никаких неприятностей в доме. Ты должен вести себя хорошо, ты же не в трущобах.

Чарли молчал и глядел на нянюшку со скрытым презрением. Этот взгляд она замечала и прежде, и именно он вывел ее из терпения.

Думаю, она сильно сокрушалась, когда услышала, как Чарли получил свои шрамы.

Ей об этом рассказал Берт, с которым легче было общаться. В Ист-Полдауне мальчики набросились на него и стали издеваться. Они собирались бросить его в реку, зная, что он не умел так плавать, как они. Берту пришлось звать брата, и верный Чарли ворвался в толпу мальчишек, задал им взбучку и обратил в бегство, но те успели нанести некоторые раны этому благородному защитнику.

— Почему они мне не рассказали об этом, — спросила нянюшка Крэбтри, — вместо того, чтобы так смотреть на меня?

— Поведение детей не всегда понятно для нас.

После этого между нянюшкой и Чарли установилось перемирие. Нет, даже более того. Оба они были лондонцы. Оба знали столицу, и обоим были присущи хитрость и непоколебимая вера в то, что, будучи жителями самого великого города в мире, они могли лишь пожалеть тех, кто не пользовался такой привилегией.

Как-то, сидя в комнате вместе с Бертом, поскольку тот не любил находиться далеко от брата, Чарли рассказал нянюшке о своей семье. Крэбтри узнала, что отец мальчиков был моряком.

До войны он редко бывал дома, о чем мальчики немного жалели. Мать работала в баре, домой приходила поздно ночью, и о Берте в основном заботился Чарли.

— Они неплохая пара, — сказала нянюшка. — Много хорошего есть в Чарли, и, конечно, Берт думает, что у того в глазах сияют солнце, луна и звезды. Я не жалею, что мы взяли этих двух. Могло быть и хуже.

Итак, с Тристаном и Хильдегардой в детской и с Триммеллами наверху у нянюшки Крэбтри было полно забот. По ее словам, она «просто изматывалась», хотя мы-то все знали, что ее постоянные жалобы на нелегкую долю были не так уж искренни.

Проходили недели. Война в Норвегии велась плохо. От Джоуэна не было никаких вестей, и дни походили один на другой. Дорабелла, Гретхен и я водили детей на пляж и смотрели, как они строят замки из песка. Они любили строить рядом с водой и наблюдать, как начинающийся прилив заполняет водой рвы вокруг песчаных башен. Их беззаботный смех нас очень радовал.

Когда мы посещали Полдаун, то видели переполненные народом улицы. Население явно возросло. Забавно было слушать смесь кокни[1] и корнуоллского акцента.

Вначале, дети с некоторым трудом понимали друг друга, но со временем первоначальная вражда и недоверие к приезжим значительно уменьшились.

Я часто вспоминала о тех днях, когда, еще до замужества Дорабеллы, приехала сюда. Каким необычным все здесь казалось, и как мы с мамой смеялись над старыми корнуоллскими суевериями. Затем появился Джоуэн… я всегда в мыслях возвращалась к нему.

Иногда Дорабелла не ходила на пляж, и мы с Гретхен могли свободно поговорить. Часто я замечала, как печально Гретхен смотрит на море. Она так много страдала, что уже не ожидала от жизни ничего хорошего.

Со мной происходило по-другому: любящие родители, атмосфера нежности, жизнь моя до посещения Баварии текла гладко. Это был тот ключевой момент, который открыл дверь к драме.

А ведь все могло бы быть иначе, если бы мы не ездили туда!

Я уже видела Гретхен, потому что Эдвард познакомился с нею незадолго до этого и сразу же был очарован. Он представил ее нам тогда. Но если бы не поездка в Баварию, мы с Дорабеллой никогда не познакомились бы с Дермотом Трегарлендом, никогда не оказались бы здесь, и я не встретила бы Джоуэна. И об этом нельзя забывать.

Трудно поверить, что всего пять лет назад, когда мы сидели в кафе возле замка, вдруг появился прогуливающийся Дермот. Англичане, встречая за границей соотечественников, конечно, завязывают беседу. Впрочем, этим бы все и кончилось.

Но наступил тот страшный вечер, когда молодчики из гитлерюгенда ворвались в замок и принялись крушить все и оскорблять его владельцев только потому, что они были евреями.

Я и Дорабелла никогда не забудем, пока живы, тот ужас, который нам пришлось пережить. Мы получили первый в жизни урок: на свете существует не только доброта и порядочность, но зверство и жестокость.

Внезапно Гретхен положила свою руку на мою.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала она. Я повернулась к ней и с любопытством спросила:

— Да? Тогда ответь, что там происходит сейчас?

Она покачала головой:

— Трудно догадаться. Я лишь надеюсь, что у них все в порядке. Возможно, мы что-нибудь вскоре узнаем. — Я подумала, а что, если они попали в руки тех… кто был той страшной ночью в замке.

— Они могли бы стать военнопленными. Но моя семья еврейская, поэтому, дорогая Виолетта, произошла та страшная история. Ты никогда не сможешь забыть ее, не правда ли?

— Нет. Никогда.

— Боюсь, что я уже не увижу мою семью вновь.

— У тебя есть Эдвард, Гретхен. Эдвард и Хильдегарда.

Она кивнула. Но глаза ее были печальны, и я вдруг поняла: именно потому, что она так много пережила, она всегда будет страшиться потерять то счастье, которое есть у нее.

Некоторое время мы смотрели на море и думали о наших любимых. Подошел Тристан. Он почти плакал, потому что от его ведерка отвалилась ручка.

— Тетушка Ви, сделай хорошо, — попросил он.

Я взяла ведерко и увидела, что требовалось лишь засунуть проволоку обратно в дырку. Тристан широко улыбнулся, воспринимая мою находчивость как нечто само собой разумеющееся.

Если бы наши проблемы решались так легко!

Наступил май, погода была великолепной. Лучшее время года пришло на землю Корнуолла. Море, спокойное и мягкое, казалось, баюкало скалы.

Мирная картина природы резко контрастировала с нашими тревожными мыслями. Никто не отрицал того, что война не шла так успешно, как хотелось бы, и уже не говорили, что она закончится через несколько недель.

Наших вытеснили из Норвегии, и было ясно, что шторм готов был обрушиться на Западную Европу. Премьер-министр Невилл Чемберлен ушел в отставку, и его место занял Уинстон Черчилль. Уходя в отставку, бывший премьер-министр произнес взволнованную речь и призвал нас объединиться вокруг нового лидера. Новый премьер обратился к народу со словами, что ему нечего предложить, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота, и что нас ждут месяцы борьбы и страданий.

Я хорошо помню эту речь. Она не содержала парадных слов. Она была полна суровой действительности, и я думаю, это было то, в Чем мы тогда нуждались. Я все еще помню некоторые отрывки, хотя и прошло столько лет.

«Вы спросите, в чем же заключается наша политика? Вести войну на море, земле и в воздухе со всей мощью и силой, что может нам дать Бог…

Поднять войну против страшной тирании, какой не знал еще мрачный, печальный каталог человеческих преступлений».

Я вспомнила лицо молодого человека, который руководил теми мерзавцами в замке. Это было мрачно, печально, этого действительно еще не знало человечество.

«В чем наша истинная цель? — продолжал премьер-министр. — В победе… победе любой ценой. Объединим наши силы и пойдем вперед».

Это вдохновляло нас и придавало нам мужество, что помогло с честью пройти сквозь мрачные годы.

По крайней мере, мы приготовились к самому плохому. Новости приходили одна хуже другой. Немцы продвигались через Фландрию, а в это время ярко светило солнце и все вокруг казалось более прекрасным, чем обычно.

Первые шесть месяцев мы так и не могли поверить в реальность войны. Мы сами находились в опасности и даже не могли представить, что нашему дорогому острову что-то угрожает.

Джоуэн, Эдвард, все остальные, кто мог оказаться в гуще битвы, — что с ними? С каждым днем мы все больше впадали в уныние.

У меня появлялось огромное желание остаться одной. Я часто выезжала на Звездочке. Это была лошадь, на которой я ездила в те дни, когда встретила Джоуэна.

Чудное майское утро. Скоро уже июнь и окончательно установится хорошая погода.

Мне хотелось бежать от настоящего, и я постоянно объезжала те места, где впервые увиделась с Джоуэном. Он помог мне прийти в себя после моего падения с лошади, и мы оказались в гостинице «У кузнеца», где Джоуэн заставлял меня выпить для успокоения бренди.

Гостиница называлась так потому, что располагалась недалеко от кузницы.

Как мне хотелось вернуться в те дни!

Как-то, когда я «ездила в прошлое», из той самой кузницы вышел Гордон Льюит.

— Доброе утро, — сказал он. — Что вы делаете в этой части мира? Надеюсь, со Звездочкой нет хлопот?

— Нет, — ответила я. — Я просто ехала мимо.

— Я завел Самсона в кузницу. У него слетела подкова.

— Собираетесь обратно? — спросила я.

— Я подумал, что надо слегка перекусить и подождать, когда его подкуют. Почему бы вам не присоединиться ко мне?

Это напомнило мне другой случай, но сейчас в гостинице передо мной на месте Джоуэна сидел Гордон. Миссис Броди, жена владельца, так же как и в тот раз, подошла к нашему столику. Я вспомнила, как тогда она заинтересовалась нашим появлением. Еще бы! Сестра миссис Трегарленд и Джоуэн Джермин! Встреча враждующих родов! Она, конечно, слышала о моей помолвке с Джоуэном. Такие новости быстро разносятся по округе.

Она сказала:

— Добрый день, мисс Денвер и мистер Льюит. Могу рекомендовать мясной хлебец. Говорят, это лучшее, что я готовлю. Лучшее, на что вы можете надеяться в наши дни, по крайней мере. — Вам вина или сидра? — спросил Гордон. Я выбрала сидр.

— Есть известия от мистера Джоуэна, мисс Денвер? — спросила миссис Броуди.

— Нет.

— Ну, они там так заняты. Они должны отогнать немцев туда, где им положено быть. Это уже скоро, поверьте мне.

Я улыбнулась ей. Глаза Гордона встретились с моими, и я поняла, что он сочувствует мне.

— Она тоже замечает, что в мире что-то происходит, — сказала я, когда миссис Броди отошла.

— Как и все мы.

Я увидела печаль в его глазах и на какое-то мгновение вернулась к той ночи в детской, когда нянюшка Крэбтри и я помешали его матери убить Тристана. Я вспомнила, как Гордон, войдя в комнату, застыл, ошеломленный случившимся.

Я глубоко сочувствовала ему и восхищалась тем, как он быстро оправился от шока и взял контроль над ситуацией, как мужественно перенес случившееся, как нежен он был со своей бедной сумасшедшей матерью.

Я услышала свой голос:

— И как она себя чувствует? — и не сразу осознала, что мы говорили сейчас не о Матильде. Но он не удивился. Полагаю, что он вообще редко забывал о ней.

— Состояние ее не изменилось, хотя временами она узнает меня и других…

— Извините. Я не должна была об этом говорить. Я огорчила вас.

— Нет ничего хорошего в молчании. Если есть нечто такое, то неважно, вспоминаем мы об этом или нет. — Он улыбнулся. — Я могу говорить с вами об этом, Виолетта. В сущности, такой разговор как-то помогает.

Я слегка растерялась. Не думала, что Гордон нуждается в моей помощи. Он всегда казался таким самоуверенным. Но я поняла, что даже самонадеянного человека может ошеломить открытие, что его мать убийца.

— Тяжело ее видеть, — продолжал Гордон. — Ее бедный расстроенный рассудок пытается понять действительность. И, Виолетта, я лишь надеюсь, что она никогда не осознает, что случилось. Лучше для матери продолжать жить в неведении, чем узнать правду.

Я кивнула:

— Она все делала для вас, Гордон. Плела интриги… Ее навязчивая идея появилась только потому, что она любила вас безмерно.

— Я не забываю об этом, — ответил он. — И не забуду никогда. Если бы только она откровенно поговорила со мной. Я надеялся (и она тоже), что мой отец признает меня. Это правда, что я вложил много сил в поместье и что я единственный заботился о нем. Но моя мать не была официальной женой, а тут еще Дермот… и затем Тристан.

Я хотел найти поместье для себя и кое-что присмотрел. Это, конечно, не поместье Трегарлендов или Джерминов, но оно будет моим собственным.

— Вы часть Трегарленда, Гордон. Вы любите его, и вся ваша жизнь прошла в нем. Если только… — Я коснулась его руки.

— Бесполезно оглядываться назад. Мы должны идти вперед, и вокруг нас война. Никто не знает, что случится завтра. Пока все идет не так хорошо, не правда ли?

— Страшно, — ответил он. — Немцы входят в Голландию и Бельгию. Следующей будет Франция.

— Они, кажется, одерживают победу везде.

— Они готовились, мы — нет. В то самое время, когда лейбористы, либералы и часть консерваторов ратовали за разоружение, Гитлер смеялся над нашими слепцами и вооружался, ожидая момента для нападения. Они были готовы, а мы нет.

— Но сейчас мы готовимся.

— Это то же самое, что запирать конюшню после того, как лошадь сбежала.

— Но мы собираемся биться.

— И в конце концов мы победим. Я верю. Сейчас мы поняли опасность и действуем сплоченно. Но разве мы должны были страдать из-за слепоты правительства? Для некоторых из них, возможно, вообще не будет войны. Если мы могли бы вернуться и начать сначала! Что мы должны сделать, так это взглянуть фактам в лицо. Если бы и я был умнее, я бы смог увидеть, что творится с моей матерью. Увы, предвидеть будущее нам не всегда дано. Я думаю, что мы всегда должны стараться увидеть правду, а не прятаться от нее ради временного уюта.

— В самом деле наше положение такое плохое?

— Да, как только может быть. Думаю, мы недалеки от поражения. Но у нас в стране, без сомнения, витает особый дух, и когда нас прижмут к стене, мы сумеем выстоять. Но посмотрим фактам в лицо.

Немцы сфабриковали историю о том, что Британия и Франция хотят занять Голландию и Бельгию и что Германия берет их под свою защиту.

Датчане и бельгийцы придерживаются других взглядов и потому выступили против немцев, но их мало и они не подготовлены, а немцы хорошо вооружены и дисциплинированны и активно готовились к войне последние десять лет. Без сомнения, немцы вскоре сомнут их.

— Там наши мужчины, — с содроганием произнесла я. — О, Гордон, что может случиться?

— Наши солдаты сражаются за отчизну, что придает им силы, к тому же за отливом бывает прилив. Иногда я чувствую, что должен быть именно там, но ведь кто-то нужен и здесь. Вы, конечно, знаете — есть опасение, что немцы займут не только Нидерланды, но и Францию.

— Но «линия Мажино»…

— На нее надеяться смешно, потому что положение весьма плачевно. У нас формируется организация для защиты нашей страны? — Из местных добровольцев.

— Энтони Идеи, новый военный министр, сообщил на днях о ней. А это значит…

— Защита против вторжения?

— Если Франция падет…

— Такого просто не может быть!

— Вы говорите, там есть «линия Мажино». Но Бельгия и Голландия, несмотря на мужество своих народов, оказались легкой добычей для завоевателей, и Франция, как и мы, не подготовилась заранее. В общем, мы должны быть готовы ко всему.

— Можно ли надеяться, что Гитлер никогда не вторгнется в Англию?

— Трудно сказать. Существует Ла-Манш.

— Поблагодарим Бога за это.

— Ну, сейчас мы готовимся, если даже создается организация добровольцев. Можете себе представить, что я испытываю, оставаясь здесь… в общем, я вступил в эту организацию.

— Я знаю, Гордон. Вы не могли остаться в стороне.

— Я назначен начальником нашей местной группы.

— Я рада, Гордон. Знаю, что вы с этим справитесь.

— Надеюсь, что дело не дойдет до вторжения. Но надо быть реалистами и видеть ясно как светлую, так и темную сторону происходящего сейчас.

— Я согласна с вами. Правда, хотя мы и готовимся к вторжению, это ведь не значит, что оно может произойти.

— Чем лучше мы будем готовы к этому, тем меньше вероятности, что это может произойти.

Я молчала, думая, как всегда, о Джоуэне и Эдварде.

Гордон понимал, что я чувствую. Он не пытался завести легкий разговор с девушкой, как многие бы сделали на его месте. Он слишком хорошо понимал, что меня прежде всего волнует. Поэтому Гордон очень подробно рассказал о новой организации и о ее проблемах, даже о том, что некоторые мужчины были слишком стары или не подходили для действительной службы, но с энтузиазмом вступили в ряды добровольцев.

Когда мы вышли из гостиницы, Самсона уже подковали, и мы вернулись в Трегарленд вместе.

Я не буду подробно пересказывать теперь уже страницы истории того прекрасного мая. Всем народам теперь уже известно, что поражение следовало за поражением. Немцы обошли «линию Мажино» и быстро пересекли Францию, а к последнему воскресенью мая оказались уже в Булони. В тот день мы все пошли в церковь, как и вся наша страна. Король и королева вместе с королевой Нидерландов, которая, после того как немцы захватили ее страну, нашла убежище в Англии, посетили службу в Вестминстерском аббатстве.

Британские экспедиционные войска и союзников прижали к Дюнкерку и отрезали от остальных армий. Началось историческое отступление через пролив.[2] Военно-морской флот мобилизовал все более или менее годные корабли для вывоза домой войск, к операции присоединились сотни гражданских судов.

Наступило время, когда все, кто мог чем-то помочь, проявили твердую волю и глубокую обеспокоенность, чтобы вывезти наши войска на родину. Бог услышал наши молитвы, и свершилось маленькое чудо. Даже море было спокойным.

Немцы заявили, что британскую армию уничтожили и победа в их руках, а Британские острова вскоре станут их владениями, как это случилось с Францией, Бельгией, Голландией и всей Западной Европой.

Но вся страна знала о решимости, доблести и о битве против превосходящих сил противника, поэтому слово Дюнкерк мы будем помнить всегда.

Хотя это была и не победа, но нас охватила тайная радость, когда премьер-министр объявил, что в Британию доставлено семьсот пятьдесят тысяч человек. Просто чудо избавления. Но он добавил, что мы должны прямо взглянуть на факты. Франция умирала. Она готова была сдаться, Нидерланды находились под пятой врага. Пришло время решающей битвы за Британию.

Премьер-министр говорил, как всегда, с присущим ему красноречием и, вдохновляя нас, закончил свою речь словами: «Британия никогда не сдастся».

Наши мужчины возвращались домой. В душе я надеялась, что Джоуэн тоже вернется.

Итак, я ждала.

Проходили дни, а от Джоуэна не было никаких вестей.

Дорабелла сказала:

— Ты можешь представить себе эту сумятицу. Внезапно прибывают три четверти миллиона. Конечно, здесь могут быть всякие задержки.

Позвонила мама, у нее хорошие новости для Гретхен: Эдвард дома. Он был эвакуирован вместе с экспедиционными войсками и теперь находился в госпитале в Сассексе.

— Гретхен! Гретхен! — закричала я. — Эдвард дома!

Она подбежала ко мне:

— Что? Что?

— Гретхен сразу же должна ехать домой, — продолжала мама. — Гретхен, разве это не прекрасные новости?

Мама также сообщила, что они должны были ехать в госпиталь в Хоршам. Они только недавно узнали об этом. Нет, он не был тяжело ранен. Что-то легкое. Гретхен не должна волноваться.

Мама подходила к делу практически. Может быть, мы оставим Хильдегарду на некоторое время у себя. Тогда Гретхен поедет прямо в Кэддингтон, и там они все обдумают.

Гретхен была сбита с толку, но светилась от блаженства. Дорабелла крепко обняла ее. Мама же продолжала:

— Никаких вестей о Джоуэне?

— Нет, — ответила я.

— Будут, — обнадеживающе сказала она.

— Я молюсь.

— Дорогая, мы с папой присоединяемся к твоим молитвам. Сразу же сообщи, если что-то будет известно. Все меняется. Я уверена, что мы скоро вновь получим хорошие известия.

Я слабо улыбнулась. Враг на пороге, страна готовится к вторжению. И нет никаких вестей от Джоуэна.

Однако я помнила, что Эдвард дома и в безопасности.

— Пожалуйста, Боженька, — молилась я, — помоги Джоуэну вернуться домой.

В тот же день Гретхен уехала.

И пришло ожидание. Я смотрела на чистое голубое небо и ощущала слабую досаду, потому что мир был так прекрасен. Словно кто-то сказал: «Вот как должно быть, если бы не глупость людей».

Я ждала его все время. Где же Джоуэн? Был ли он в числе погибших? Или оказался среди тех, кого не успели эвакуировать и кто остался там, на континенте?

У Эдварда было легкое ранение. Несколько шрапнелин попало в правую руку, и их удалили. После небольшого отпуска, который Гретхен проведет с ним вместе, он должен был присоединиться к своему полку на западе страны.

Если это так, то, как сказала моя мать, Гретхен теперь лучше уехать от нас, чтобы быть поблизости от него. Она была уверена, что пребывание Гретхен у нас оказало на нее благотворное действие.

Счастливая Гретхен! Счастливый Эдвард! И никаких вестей от Джоуэна. Как медленно текли дни! Каждое утро, когда я просыпалась после полубессонной ночи и мучительных снов, отражавших мои дневные страхи, я думала о том, что же мне преподнесет день. События быстро сменяли друг друга, но я думала только об одном. Где Джоуэн? А если я никогда не узнаю! Как жестока судьба: мне показали, каким может быть счастье, и сразу же отняли его!

Французы подходили к своему поражению, миф о непреодолимой «линии Мажино» развеялся. Маршал Петен просил мира. Мы остались одни.

И я начала бояться, что Джоуэн никогда не вернется.

Положение было ужасным. Немцы контролировали все порты на Ла-Манше. Началась битва за Британию. Мы находились в постоянной опасности, не зная, когда же начнется вторжение на остров.

Однажды утром за завтраком мы с Дорабеллой встретились с Гордоном. — Я хотел бы поговорить с вами, — сказал он. — Существует возможность проникновения в страну вражеских агентов под видом беженцев. Маленькие суда все еще пересекают пролив. Мы должны быть бдительными. Идея в том, что, когда эти суда подходят к нашему берегу, мы должны проверять их, то есть каждого человека, прежде чем разрешить ступить на землю. Это в общем-то глупо, поскольку в основном это настоящие беженцы, но, без сомнения, среди них есть люди, которым очень хотелось бы попасть сюда по другой причине. Мы устанавливаем сторожевые посты вдоль всего восточного побережья, так как отсюда недалеко до континента. Но кое-кто попытается пройти и в Корнуолл, потому что здесь легче будет остаться незамеченным. В любом случае мы должны быть готовы.

— Звучит фантастично! — воскликнула Дорабелла.

Гордон сердито взглянул на нее:

— В самом деле фантастика! И более того. Над нами нависла неминуемая опасность. Мы днем и ночью должны быть готовы встретиться с нею. Днем можно заметить любое судно. К счастью, на этом берегу не так много мест, где было бы легко высадиться. Но за ними надо вести наблюдение, и мне поручили организовать его. Пляж внизу — как раз одно из таких мест, а эта небольшая полоса берега принадлежит нам. Сейчас я готовлю график. Ночью за пляжем будут наблюдать двое, и вы, естественно, включены в график. Учитывая слуг и некоторых соседей, тех, кто в силах, ваши дежурства будут не такими уж частыми.

— Конечно, мы будем участвовать в этом, — сказала я. — Расскажите нам поподробнее, что нужно делать.

— Мы, по двое, должны два часа каждую ночь нести нашу вахту. К счастью, в это время года не так уж много темного времени. Вы и Дорабелла будете дежурить вместе. Несколько семейных пар, возможно, присоединятся к вам. Это даст им возможность думать, что они тоже участвуют в борьбе с врагом.

Чарли и Берт Триммеллы тоже хотели, чтобы их включили в график. Гордон подумал, что это неплохая мысль. Еще раньше он обнаружил, что Чарли весьма заинтересовался делами в поместье, и даже давал ему мелкие поручения и платил за это немного денег. Кажется, они неплохо ладили.

Мы с Дорабеллой с надеждой ожидали этих ночных дежурств. Хорошо, что можно было делать что-то стоящее, и делать это вместе.

Был час ночи. Мы заняли свой пост в полночь, а через час нас должна была сменить следующая пара.

Изредка переговариваясь, мы вглядывались в море.

— Какая странная наступила жизнь, — сказала Дорабелла. — По крайней мере не такая унылая. Я нашла, что однажды…

— Такое было, когда ты сбежала со своим французом. — Ты не поняла меня тогда. Я увидела жизнь, лежащую передо мной… год за годом… день за днем то же самое. И вот импульс. О, ты не поймешь. Виолетта всегда выполняет свой долг.

— Ты оставила Тристана. Вот что я не могла понять.

— Он только ребенок… О, бесполезно объяснять. Я думала, что останусь в Париже, и Дермот даст мне развод. Я вышла бы замуж за Жака Дюбуа, и ты могла бы приехать ко мне. Я думала, что все как-то образуется.

— Очень похоже на тебя. Ты придумываешь нечто невероятное, дикое и воображаешь, что все как-то должно образоваться. Вернее, все должно кончиться хорошо.

— Не ругайся.

— И все это было глупо и глупо кончилось.

— Ты никогда не поймешь.

— Думаю, что понимаю… и очень хорошо. Внезапно я увидела свет на воде. Далеко в море, почти на горизонте. Он исчез. Нет, вот опять появился.

Дорабелла вглядывалась в море.

— Свет, — шепнула она. — О, Виолетта, они идут к нам. Вторжение началось!

— Подожди минуту, — шепнула я в ответ. Да. Свет исчез. Нет, появился.

Несколько секунд мы следили за огнями на воде.

— Вот еще, и еще, — закричала я. Свет, опять темно… огни, казалось, качались и даже подпрыгивали. — Мы должны поднять тревогу, — сказала я. — Немедленно. Я позову Гордона, а ты жди здесь и наблюдай.

Я поспешила к дому, поднялась к комнате Гордона и постучала в дверь. Никто не ответил, и я вошла.

Он крепко спал.

— Гордон! — закричала я. — Они идут. Вторжение.

Он вскочил и стал торопливо одеваться. Выйдя из комнаты, мы увидели одного из слуг.

— Разбуди всех, — крикнул Гордон. — Подними тревогу.

Мы побежали вниз. Дорабелла шла навстречу.

Море сейчас было темным. Интересно, понял ли враг, что огни заметили?

Везде слышны были голоса, на скале несколько человек всматривались в море. Прибыла целая команда добровольцев.

— Надо ли сообщить в Плимут, сэр? — спросил один из них.

— Мы приказали звонить в колокола в Полдауне, сэр, — сообщил другой.

И в самом деле мы услышали колокольный звон.

Дорабелла и я были просто ошеломлены, потому что море опять погрузилось в темноту и огни полностью исчезли. В растерянности мы посмотрели друг на друга. Мы не могли ошибиться, мы ясно их видели. И вдруг блеснул свет.

Мы были оправданы. Они и в самом деле были там. На мгновение я почувствовала облегчение, но тут же устыдилась, поскольку оно никак не соответствовало моменту.

Среди наблюдателей было несколько рыбаков.

Я услышала, как кто-то из них рассмеялся, а затем и другие присоединились к нему.

— Это была рыба, — закричал кто-то. — Это не немцы, а косяк рыбы.

Наступила глубокая тишина. И затем уже все облегченно расхохотались.

Мы с Дорабеллой не могли скрыть нашего унижения.

— Не переживайте, мисс, — сказал какой-то старик. — Вы же не ожидали и не знали об этом… вы же не из этих мест. Мы видели это не раз и не два. Это знакомо нам.

— Вы все сделали правильно, — сказал Гордон и, поднимая голос, обратился ко всем собравшимся: — Мы показали, что у нас есть защита. И если что и случится, то мы будем предупреждены.

Конечно, это оказалось лишь свечение рыбных косяков. Но ночь, когда мы вызвали почти целую армию ради ложной тревоги, никогда не забудется.

Мы с трудом могли поверить в то, что происходило. За узкой полосой воды, которая так милостиво отделяла нас от краха, находились немцы, оккупирующие более половины Франции, включая все порты, французская армия была демобилизована, флот в руках врага, французов, которые когда-то не соглашались на сепаратный мир, сейчас уговаривают, чтобы они выступили на стороне немцев и помогли тем в войне против Британии.

Все время мы ожидали новых потрясений.

Мы слышали, как премьер-министр выразил сожаление и удивление по поводу того, что наши бывшие союзники принимают такие условия.

Однажды вечером мы услышали, как по радио выступал генерал де Голль, который находился в Англии и был полон решимости освободить свою страну, сохранить ее независимость и помочь Британии в войне против Гитлера.

Я думаю, мы были в состоянии приподнятости, когда слушали нашего премьер-министра, который никогда не переставал внушать нам мужество и надежду. Он требовал, чтобы мы были готовы. Мы должны биться с врагом в любом месте нашего острова, если враг окажется здесь. Мы победим… и, как бы то ни было, он заставил нас поверить в это.

Приехала Гретхен. Она явно переменилась. Эдвард был дома, и ужас неминуемого несчастья оставил ее. Рана его была незначительна, и Гретхен, наверное, уже хотела бы, чтобы она заживала не слишком быстро. Но вот Эдвард снова ушел в свой полк и был готов к защите родины, но теперь он здесь, на своей земле, а не где-нибудь в чужих странах.

Говорила она осторожно. Я знала, что Гретхен боялась казаться очень счастливой в связи с возвращением Эдварда, к тому же не хотела каким-то образом привлекать внимание к тому факту, что Джоуэн не вернулся. Я читала ее мысли и знала, что она читает мои, и чувствовала себя ближе к ней в это время, ближе, чем даже к Дорабелле.

Однажды Гретхен сказала мне:

— Что происходит с этим мальчиком… я имею в виду Чарли, того, что из Лондона?

— Что ты подразумеваешь, Гретхен? Гордон думает, что он довольно сообразительный мальчик.

— Он, конечно, такой. Но я замечаю, что он следит за мной, наблюдает. Однажды я увидела, как он очень странно посмотрел на меня. Он поворачивается и убегает, когда видит, что я замечаю это, и притворяется, что ничего не делал. Знаешь ли, это слегка обескураживает.

— Возможно, ты просто вообразила что-то.

— Вначале я так и подумала, но это случается все время. Как-то в саду я посмотрела вверх, в окно, и увидела его там… он наблюдал за мной. Что это значит?

— Не имею никакого представления.

— И малыш делает то же самое.

— Берт?

— Да. Берт. Походит на игру. Я не могу понять, в чем дело. В любом случае, от этого бросает в дрожь.

— Посмотрю, что могу сделать.

— Как ты там ни было, но чувствую, что я не нравлюсь им.

— С чего бы это? Они интересуются всеми и всем. Для них это такая перемена жизни. Думаю, что они здесь неплохо освоились.

Ничто не могло убедить Гретхен, что не было ничего особенного в поведении детей.

Я решила, что самый легкий путь разузнать обо всем, — это побеседовать с Бертом, которого легче разговорить, чем его брата.

Как-то, застав его одного, я спросила:

— Берт, тебе нравится миссис Денвер? Берт широко открыл глаза, затаил дыхание и с беспокойством произнес:

— Ну, мисс…

— В чем дело? Что вам не нравится в ней? Почему вы всегда следите за ней?

— Ну… мы должны следить за ними, не так ли?

— Да? Почему?

— Ну, пото…

— Почему потому?

— Ну, вы знаете, мисс, мы ходим на дежурство каждую ночь, не так ли? Чарли говорит…

— И что говорит Чарли? Берт заколебался:

— Чарли говорит, что мы должны следить за ними. Никогда не знаешь, что они натворят. — И что, ты думаешь, натворит миссис Денвер?

— Ну, она одна из них, не так ли? Она немка.

Я почувствовала себя плохо. Сразу вспомнилась сцена в замке, когда дикие молодчики крушили мебель.

Я сказала:

— Послушай, Берт. Миссис Денвер наш друг. В любом случае, она моя родственница. Она хорошая и добрая, и эта война никакого отношения к ней не имеет. Она на нашей стороне. Она хочет, чтобы мы победили. Очень важно для нее и ее семьи, чтобы было так.

— Но мы должны следить за ними, не так ли? Она одна из них. Чарли говорит, что мы должны следить за ней.

— Я должна поговорить с Чарли. Не приведешь ли ты его ко мне?

Берт кивнул и с готовностью побежал за братом.

Вскоре они вернулись вместе.

— Чарли, я хочу поговорить с тобой о миссис Денвер.

Глаза его сузились.

— Она на нашей стороне, Чарли. Мальчик недоверчиво посмотрел на меня.

— Мне нужно кое-что объяснить тебе. Правда, что миссис Денвер немка. Но они не все плохие, как ты знаешь. Более того, ее и ее семью преследовали… Гитлер такой же ее враг, как и наш… возможно, даже больше.

Я попыталась кратко и ясно рассказать, что случилось в замке в тот незабываемый вечер, и думаю, что сделала это хорошо. Чарли умный мальчик, и я думаю, он кое-что понял.

— Ты понимаешь, Чарли, для нас всех очень важно победить в этой войне.

Он серьезно посмотрел на меня, и я поняла, что достигла цели.

Должно быть, прошел месяц после случая со светящейся рыбой. Мы с Дорабеллой дежурили в саду и наблюдали за морем. Темная ночь, серп луны, полночное небо и спокойное, почти тихое море.

Страх перед вторжением уже не так парализовал нас. Удивительно, как быстро человек привыкает. Духовно мы стали крепче благодаря частым обращениям премьера к нации, и каждая прошедшая неделя означала, что наша оборона еще более усилилась. Нам говорили, что девять дивизий, которые были эвакуированы из Дюнкерка, сейчас переформированы и стали соответствовать требованиям. Также в нашей стране были войска из колоний, были поляки, норвежцы, датчане и французы, последние создавали армию под руководством генерала де Голля. По всей стране мужчины вступали в организацию добровольцев.

Мы ни в коем случае не успокоились, но смотрели на мир оптимистически и были уверены, что, когда придет время, мы выстоим и победим. — Ты понимаешь, — сказала Дорабелла, — прошел почти год, как все началось, а кажется, что все это продолжается целую вечность.

Она задумчиво улыбнулась. Она знала, что я думаю о Джоуэне. Где он? Увижу ли я его снова?

Вдруг я заметила слабый свет, но не на горизонте, как это было с рыбой, а намного ближе к берегу.

— Ты видишь… Дорабелла уставилась в море:

— Рыба?

— Да, возможно…

Свет исчез, и опять стало темно.

— Они все еще смеются над нами из-за той ночи, — сказала Дорабелла. — Только недавно… О, посмотри, опять!

Свет появился и исчез. Было темно и тихо, только слышался шелест волн на пляже внизу. Дорабелла зевнула.

— Ладно, — сказала она, — мы получили урок. Никаких тревог по поводу рыбы.

— Они так веселились…

— Что-то в этом есть. Если люди смеются, то не такое уж плохое наше время.

— Гретхен стала счастливее…

— У нее все прекрасно. Я желаю… Она замолчала.

— Я знаю, — сказала я, — мне осталось только надеяться.

— Скоро будут новости. Я чувствую это всем своим существом.

Она пыталась поднять мое настроение. Интересно, верила ли она в самом деле, что Джоуэн вернется домой целым и невредимым.

И вот опять я в прошлом, думаю о местах, где мы встречались, вспоминаю, о чем мы говорили, как постепенно узнавали о нашем чувстве друг к другу. Как несчастлива я была, когда думала, что Дорабелла умерла. Как Джоуэн успокаивал меня. Опыт изменяет людей, делает их зрелыми. Какой невинной девочкой я была до посещения Германии!

Дорабелла внезапно шагнула вперед:

— Смотри! Внизу! Я видела на воде что-то темное и подпрыгивающее на приливной волне.

— Это лодка, — сказала я и услышала шум мотора.

— Возможно, это какой-нибудь рыбак возвращается.

Мы подождали несколько секунд и никак не могли увидеть лодку, идущую к пляжу.

— Поднимем тревогу? — спросила я.

— И снова сделаем из себя посмешище?

— Но мы должны…

— Гордон, правда, сказал, что мы тогда поступили правильно. Как мы могли забыть об этой проклятой рыбе?

— Спустимся вниз и посмотрим, кто это, — предложила я. — Спорю, что это старик Джим Триглоу, или Гарри Пенлор, или какой-то другой рыбак. Они просто хотят подшутить над нами… и еще раз посмеяться над «этими чужаками». — А вдруг это секретный агент?

— Не смеши меня! Это одна из старых рыбачьих лодок. Их целая куча в заливе.

Я колебалась.

Мы не должны поднимать тревогу, если это не нужно. Если бы мы тогда подождали немного, то поняли бы, что увидели косяк рыбы, а не вторгающуюся армию.

— Давай пойдем, — сказала Дорабелла. — Посмотрим, когда они подплывут к берегу, и в случае опасности бегом вернемся сюда и поднимем тревогу. Времени хватит.

Мы спустились по тропинке к пляжу и, тесно прижавшись друг к другу, встали под укрытием нависающей скалы. Мотор был выключен, огни потушены. Все ближе и ближе приближалась лодка. Вот она коснулась песка, и я услышала мужской голос, сказавший что-то по-французски.

Дорабелла затаила дыхание. Мужчина посмотрел вверх в направлении дома.

Затем он повернулся, и из лодки стала вылезать, как мне показалось, женщина.

Мы должны были действовать, то есть незаметно исчезнуть и поднять тревогу. Ведь никому не позволено приставать к берегу без разрешения.

Мужчина посмотрел в нашу сторону и увидел нас. Он почти шептал, но слова его четко были слышны в ночном воздухе.

Дорабелла произнесла:

— Жак…

Мужчина услышал. Он шагнул к нам, девушка следовала за ним.

Дорабелла вышла из укрытия:

— Жак, что ты здесь делаешь? Он повернул голову.

— Дорабелла, крошка…

Они стояли лицом друг к другу. Затем, повернувшись к своей попутчице, мужчина сказал:

— Это моя сестра, Симона.

Я знала, кто он такой, так как видела его на рождественском вечере у Джерминов. Именно там он познакомился с Дорабеллой. Он был французским художником, который рисовал корнуоллские берега, и благодаря которому Дорабелла подстроила случай с утоплением и уехала во Францию, оставив мужа и маленького Тристана.

Он повернулся ко мне и протянул руку. Я пожала ее.

— Я так рад вас видеть, — произнес он с акцентом. — Я и не думал, что мы доберемся. Море спокойно, но лодка старая… и путь не короток.

— Почему… почему? — заикаясь, спрашивала Дорабелла.

— И ты спрашиваешь! Мы не можем жить во Франции… пока мы не свободны. Ни Симона, ни я. Это невозможно. Мы лишь двое из многих, которые пытаются добраться сюда. Они идут к морю… берут лодку… рискуют жизнью… но что хорошего жить как рабы, а? Итак, мы спаслись.

— Понимаю. Очень смелый поступок.

Дорабелла изучающе смотрела на Симону — небольшого роста темноволосую девушку, которая казалась романтично красивой среди этой темной ночи. Она дрожала.

— Вам, должно быть, холодно, — сказала я.

— Мы долго пробыли в море, — ответила она. — Это нелегко… этот Ла-Манш. Нет… даже в такую ночь, как эта. Нам холодно, и мы голодны, но мы радуемся, что нам повезло. Мы здесь… как и хотели.

— Мы накормим вас. Идемте в дом. Вы расскажете нам, что происходит за проливом.

— А вы… почему на улице в это время? — спросил Жак.

— На вахте, — ответила Дорабелла. — Смотрим за такими, как вы. Нет, не за вами, конечно. На самом деле за немцами.

— Врагами… вы ожидаете?..

— В любую минуту, — сказала Дорабелла. — Мы дежурим каждую ночь.

— И вы обнаружили нас! Я не ожидал такой скорой встречи с вами. Я планировал пристать к берегу и подождать до утра. А затем уж искать вашего покровительства. Мы должны бороться, чтобы сбросить иго этих извергов, которые захватили нашу страну. Я присоединюсь к генералу де Голлю как можно быстрее, и Симоне там найдется дело.

Я сказала:

— Думаю, что вам следовало бы привязать лодку. Я пойду и сообщу Гордону, что произошло.

— Моя сестра такая практичная, — обратилась к ним Дорабелла.

— Ах да, — отозвался Жак. — Я помню этого Гордона. Хороший управляющий, не так ли? И вы должны сказать ему?

— Да. Он начальник здесь, и мы должны докладывать ему обо всем.

— Конечно, конечно.

Я оставила их и пошла к дому. Мысли путались. Какое стечение обстоятельств! Любовник Дорабеллы бежит из своей страны и приплывает к нашему пляжу! Вероятно, он поступил так, думая, что намного легче будет общаться с теми, кто его уже знал, чем с незнакомыми.

Часть вторая

ДОРАБЕЛЛА

ВСТРЕЧА В ПАРИЖЕ

Не могу описать мои чувства, когда мы с Виолеттой стояли в укрытии и я вдруг услышала голос из прошлого. Жак в Англии! И в такое время! Прошлое, которое, как я надеялась, было навсегда похоронено, настигло меня. Наверное, все, что мы делаем, остается с нами навечно, и этого нельзя избежать.

Я вспоминаю, как Виолетта цитировала что-то вроде этого:

Пишет и пишет рука,

Словно течет река…

И не повернуть ее вспять,

Даже буквы одной не убрать…

Виолетта всегда любила поэзию и часто цитировала стихи. Как правильно сказано. Сколько хлопот у нее было со мной еще в детстве. А последняя история, из которой она помогла мне выйти с наименьшими потерями для моего достоинства.

Война тоже помогла, поскольку с ее началом у людей появились другие заботы, и им было не до неверной жены.

Да, я в самом деле импульсивна и редко обдумываю свои поступки. Я никогда не думала о последствиях, когда выкидывала нечто сумасшедшее. И только потом…

Так было в Германии, когда на каникулах я впервые встретилась с Дермотом. Все было так естественно. Каникулярный роман кончился венчальными колоколами. Совершенно обычная история.

Я радовалась каждой минуте в то время. У Дермота были все характерные черты романтического героя — красивый, презентабельный, наследник большого состояния, и к тому же влюбленный в меня.

К тому времени, когда мы встретились, я уже слегка разочаровалась в отдыхе. Весь этот насыщенный национализм, все это щелканье каблуками, этот «великий» Гитлер, этот новый подъем Германии… в конце концов, все это становилось немного зловещим. Но это было так далеко от нашей жизни. Когда каникулы закончатся, мы уедем домой, и все, что происходит в Германии, не будет иметь никакого значения для нас. Думая так, я ошибалась, как ошибалась во многом.

Затем мы вернулись в Англию и посетили семью Дермота, и все шло гладко, и казалось самым естественным, что мы поженимся и будем счастливо жить до старости. Возможно, я чувствовала некоторые сомнения до помолвки. Странно, как различно ведут себя люди в определенных обстоятельствах.

В Германии Дермот был романтическим героем, спасшим нас, когда мы заблудились в лесу, защитившим нам, когда началась эта безобразная сцена в замке. Да, он был прекрасен в то время.

В Корнуолле он стал казаться менее героическим на фоне родового гнезда Трегарлендов. Он благоговел и трепетал перед этим странных стариком — своим отцом, терялся в тени Гордона Льюита. По правде говоря, было что-то зловещее в атмосфере этого дома. Совсем не так, как я воображала.

Я только потом поняла, что наделала. Такое часто случалось в моей жизни.

Приехала Виолетта, и мне стало лучше. Между нами существует прочная душевная связь. Когда сестры нет рядом, я не чувствую себя спокойно. Она словно часть меня, разумная часть. Никогда не приходило мне в голову, пока я не уехала, как важна она для меня.

Итак, я жила в доме, атмосфера которого давила на меня, с мужем, которого я быстро разлюбила. Но я была очень привязана к маленькому сыну. Хотя я не обладаю глубоким материнским чувством и ребенок никогда не заменит мне мужчину. От мужа я отдалилась не потому, что Дермот стал ко мне невнимательным, — он продолжал любить меня, но не волновал меня больше. Я чувствовала себя неуютно в Трегарленде, море действовало мне на нервы, я хотела уехать. И никому я не могла рассказать об этом, даже Виолетте.

Существенную роль в нашей жизни играла эта глупая вражда между домами Трегарлендов и Джерминов. Она уходит корнями в столетнюю давность, когда одна из девушек Джерминов полюбила юношу из рода Трегарлендов, но родители не позволили им пожениться, и девушка утопилась возле пляжа Трегарлендов, а юноша, пытавшийся бежать с ней, попал в западню и был изувечен до смерти. Так началась рознь между двумя семьями.

Моя дорогая сестра Виолетта и обаятельный Джоуэн Джермин решили, что все это идиотизм, и шокировали всю округу тем, что встречались, влюбились друг в друга, наконец были помолвлены и собирались обвенчаться, что сделало само продолжение вражды чепухой.

Воображаю, как местные жители трясли головами и говорили, что ничего путного из этого не выйдет, и они, возможно, были правы, поскольку Джоуэн не вернулся из Дюнкерка.

Я очень тревожусь за Виолетту, она не такая, как я. Она любит по-настоящему и навсегда.

Временами я чувствовала себя узницей. Я была замужем за человеком, который перестал привлекать меня. У меня был ребенок, который больше любил Виолетту и нянюшку Крэбтри, чем меня. А мне всегда хотелось восхищения и возбуждения. Добрый вежливый Дермот не был тем страстным возлюбленным, который мне требовался.

И тогда я встретила Жака.

Наступило Рождество. Вражда была отброшена в сторону, и это сделали Джоуэн, его бабушка и Виолетта. Бабушка, разумная земная женщина, жила ради собственного обожаемого внука, в котором не находила ни малейшего изъяна. К счастью, ей понравилась Виолетта. Ведь миссис Джермин могла посчитать, что та недостаточно хороша для распрекрасного Джоуэна, да и кто бы вообще подошел ему? И все, казалось, шло прекрасно. Но началась эта проклятая война, и теперь мы, может быть, никогда уже не увидим Джоуэна.

Итак, было Рождество, когда Жак появился в Корнуолле. Я познакомилась с ним в поместье Джерминов. К тому времени я уже разочаровалась в жизни и хорошо поняла, какую грубую ошибку совершила. И вот Жак.

Джоуэн познакомился с ним где-то на континенте. Должно быть, он рассказал Жаку о Корнуолле и добавил что-то вроде этого: «Вы должны приехать к нам». Это было одно из таких случайных знакомств, когда люди легко приглашают друг друга в гости, зная, что вряд ли встретятся вновь. Но судьба выкидывает неожиданные шутки, и, казалось бы, совсем незначительный факт изменяет жизнь.

Итак, Джоуэн познакомился с Жаком Дюбуа и пригласил к себе в гости. Лучше бы всего этого не было.

Но Жак приехал. Он остановился в одной из гостиниц Полдауна, с ним был его друг Ганс Флейш, немец и тоже художник. Они привезли мольберты и очень восхищались красотой корнуоллских берегов. Я помню, как была подавлена монотонностью и скукой жизни в то время.

Как отличался Жак от тех, кого я знала, и особенно от Дермота! Он понимал мое состояние и сочувствовал мне. Я вернулась домой от Джерминов и ощущала то возбуждение, в котором я всегда нуждалась. На следующий день я увидела Жака с мольбертом на скалах. Был один из тех мягких зимних дней, которые довольно часто бывают в этих местах. Он очень обрадовался, увидев меня. Я села рядом и спросила, не помешаю ли я ему. Ни в коем случае, ответил он и сказал, что работа действительно могла помешать нашей встрече и что он с величайшим удовольствием прекращает ею заниматься. В такие моменты Жак знал, что сказать.

Мы гуляли в тот день и не замечали, как летит время.

— Я здесь каждый день, — сказал Жак. — Но погода не всегда так хороша, как сегодня, — тогда я в гостинице. Мне хотелось бы показать вам мои работы.

Три дня мы встречались на скалах. Затем я стала замечать, что что-то возникло между нами. Это было больше, чем мимолетный флирт. Мы условились, что я приду к нему в гостиницу. Конечно, если бы меня увидели там, это вызвало бы много толков. И придумывание, как попасть в гостиницу незамеченной, стало еще одним шагом по дороге лжи.

Результат был неизбежен. Вскоре мы стали любовниками. Каким волнующим любовником он был! Как отличался от Дермота!

Я знала, как потрясена была бы моя семья, включая Виолетту, если бы они узнали об этом. Виолетта всегда придавала большое значения условностям: не представляю ее отступившей со стези добродетели. Полагаю, что я больше боялась ее, чем Дермота.

Я всегда жила настоящим. Виолетта называет это существованием мотылька.

— Порхает туда-сюда, — говорила она, — вокруг горящей свечки, пока не сожжет крылышки.

Долго так тянуться, конечно, не могло, как я ни пыталась уверить себя в обратном. Жак не мог оставаться вечно. А затем наступит мое возвращение к унылому существованию.

Однажды Жак сказал:

— А почему бы тебе не поехать со мной? Тебе понравится Париж.

— Просто великолепно! — ответила я и позволила себе поверить, что это возможно.

Полагаю, что у нас с Жаком были одинаковые характеры. Мы начали обдумывать, как это сделать. Я люблю планировать, самые дикие идеи приходят мне в голову. Раньше была Виолетта с ее здравым смыслом. «Как абсурдно ты живешь!», «Как ты могла такое сделать?», «У тебя нет логики». И она могла с самого начала доказать мне мою глупость. Но ее не было, а я лежала в постели Жака в гостиничном номере и порхала на крыльях фантазии. Мы мечтали и не думали о том, что это невыполнимо.

— Придумала! — воскликнула я. — Вражда.

В глазах Жака засверкали огоньки. Он, так же как и я, с удовольствием предавался мечтаниям, которые помогали нам забыть, что момент расставания не так далек. Я рассказала подробнее:

— Вражда… девушка из Джерминов, не помню ее имя, так что назовем ее Джульетта, утонилась, потому что ей не разрешили выйти замуж за человека, которого она любила. Кстати, первая жена Дермота покончила с собой точно таким же образом. Я расскажу как-нибудь об этом более подробно. Представь, что я организовала «сцену утопления». Значит, так. Каждое утро я буду ходить на пляж, чтобы искупаться. И однажды там найдут мой купальный халат и туфли. Я же исчезну.

Жак расхохотался. Это была блестящая мысль, и он начал обдумывать, как мы могли бы это сделать.

Я не хотела, чтобы бедный Дермот узнал, как я устала от него, это сильно ранило бы его.

Мы должны все тщательно обдумать. Я могла просто пойти купаться и не вернуться — как это сделали Джульетта и первая жена Дермота…

Нам нужна была уверенность, что правда о моем исчезновении никогда не откроется. Мы думали и думали. Идея захватила нас и стала реальностью. Жак сказал:

— Ты можешь принести сюда некоторые свои вещи, не много, иначе они что-то заподозрят. Да, есть еще одно препятствие — твой паспорт, его будут искать.

Мы задумались.

— А почему они хватятся паспорта? — спросила я.

— Может быть, не сразу. Но со временем кто-нибудь проявит такое желание.

— Зачем нам волноваться по пустякам? Подумают, что я потеряла его. Я часто теряю вещи.

Итак, наш план состоял в том, что я беру свои вещи, а Жак ожидает меня в машине, которую Ганс Флейш взял напрокат, — он одолжит ее Жаку. Оставалось лишь назначить дату отъезда. У меня должна была появиться привычка купаться каждое утро, прежде чем мы уедем. Затем ночью я должна выйти из дома и присоединиться к Жаку. Но вначале я должна была положить купальный халат и туфли на пляже, чтобы подумали, будто я купалась.

Ганс Флейш должен был отвезти нас на берег и вернуться в Полдаун, так как собирался провести здесь еще неделю. Все было просто.

Я очень волновалась той ночью и радовалась, что Виолетты нет в Трегарленде. Я была уверена, что она догадалась бы о моих планах. Я пообещала себе, что позднее найду способ встретиться с нею. Я могла бы написать сестре, чтобы она приехала в Париж.

У меня был ее миниатюрный портрет, и я решила взять его с собой. Прекрасная вещица, такая же миниатюра, но моя, была у нее.

Все прошло удачно, как мы планировали.

Сейчас я знаю, что вещи мои были найдены на пляже, и все поверили, что я утонула. Кроме Виолетты. Между нами была сильная внутренняя связь, и она знала, что я жива.

Когда я вернулась, именно она помогла мне придумать историю о том, как я потеряла память и как меня подобрала яхта. Виолетта говорила, что эту сказку никто не воспримет всерьез, но началась война, и происшествие со мной стало ничтожным по сравнению с другими более важными делами.

Такова моя натура. В минуту возбуждения я забываю о всех трудностях и даже ненормальности того, что совершаю. Знаю, что я пустышка, ищущая удовольствий. Жак был таким волнующим и обаятельным, к тому же мне так хотелось вырваться из постылой атмосферы дома Трегарлендов… Но судить себя смогла лишь некоторое время спустя.

Есть что-то заразительное в воздухе Парижа. В первые дни у меня было так радостно на душе, что я сказала сама себе: что бы ни случилось потом, все равно стоило приехать в Париж. Вначале я пыталась подавить мое сознание, но невольно прорывались мысли о том, что Тристан, Виолетта, Дермот и родители глубоко переживают мою мнимую смерть, хотя из-за меня и не стоило бы переживать. Хотелось как-то дать им весть, что я жива. Виолетта должна узнать, я же обещала это себе. Она должна узнать, что я жива. И это слегка успокаивало меня.

Меня охватывало возбуждение от самой атмосферы города. Я ходила по его улицам, покупая в магазинах вещи, влюблялась в его кафе с маленькими столиками, за которыми сидели люди и пили кофе или вино.

Я полюбила большие и маленькие улицы, запах свежеиспеченного хлеба из булочных, остатки старого города, которые не перестроил Гауссман.

Я ходила по улицам, которые до этого были просто названиями, вычитанными из книг. Я полюбила старые мосты и с удивлением глядела на Нотр-Дам, жалела о том, что ленилась учиться, и думала, что если бы Виолетта была здесь, она многое рассказала бы мне об этих местах.

Жак не сопровождал меня в этих прогулках. Он не любил, словно турист, гулять по городу и глазеть вокруг. Ему нужно было работать. Он немного изменился, хотя и оставался таким же страстным возлюбленным. И только когда я просила его показать некоторые места Парижа, он как-то уклонялся от этого: ему нужно было работать.

— Если бы только Виолетта была здесь, — как-то сказала я.

Он улыбнулся и слегка кивнул. Он не мог понять, что существовало между мной и Виолеттой.

Я всегда думала, что художники живут в бедных мансардах, празднуют в кафе по случаю продажи картин и веселятся там со своими нищими друзьями.

В случае с Жаком все было иначе.

У него был небольшой дом на левом берегу Сены, и жил он в относительно комфортных условиях. Была мансарда, в которой находилась его мастерская, там он работал. Внизу же было самое обыкновенное жилище. На первом этаже жили муж и жена, которые обслуживали его, их звали Жан и Мари. Люди средних лет, готовые услужить и не очень удивившиеся моему появлению.

Жак ни в коем случае не был бедным. Он дал мне денег, чтобы я могла купить себе одежду, и, заставляя себя забыть прошлое, я была счастлива в эти первые недели.

Жак работал в своей мастерской, у него часто бывали гости. Некоторые из них были натурщиками, насколько я поняла. А некоторые приходили к нему обсудить что-то. Он показал мне портрет или два. Я надеялась, что Жак предложит написать мой портрет, но он этого не сделал.

Иногда гости приходили вечером. Мари готовила по этому поводу обед, а Жан прислуживал за столом. Гости говорили по-французски так быстро, что я очень мало понимала из сказанного. Когда я сказала об этом Жаку, он рассмеялся и заявил, что я не упустила ничего такого, что нужно было бы знать. Так, сплетни.

— А здесь говорят о том, что происходит в Европе? — спросила я. — У нас дома это всегда обсуждают.

— Упоминают…

— Поскольку об этом судят в Англии, я думала, что здесь то же самое.

Он пожал плечами, и я поняла, что ему не хочется говорить о вероятности войны. Я была согласна с этим, тем более, что слабо разбиралась в этих делах.

Через десять дней моего пребывания у Жака к нам пришел Ганс Флейш. Встреча наша была теплой, ведь он нам очень помог. Ганс поклонился и щелкнул каблуками, что сразу же напомнило мне тот ужасный день в замке, и спросил меня на своем жестком немецко-английском, понравилась ли мне Франция. Я ответила, что здесь интересно.

— Жак счастлив, что вы здесь.

— Что произошло в Полдауне, когда обнаружилось, что я исчезла?

Он задумался и затем сказал:

— Они поверили, что вы утонули, пойдя купаться. Море вероломно, и вы потерялись в нем.

— Вам случалось увидеть кого-нибудь из моей семьи?

— Нет, но я слышал, что они приехали.

— Моя сестра?..

— Думаю, что ваша сестра.

— Понимаю. Итак, историю приняли.

— Кажется, что так.

Я подумала про себя: «О, Виолетта, дорогая мамочка, дорогой отец, надеюсь, вы не будете слишком глубоко переживать, что меня нет».

Думаю, что именно тогда я начала сожалеть о том, что натворила.

Я все еще была увлечена Жаком. Физические ощущения между нами были совершенны… уверена, что и для него это было так. Но я была слегка разочарована жизнью в Латинском квартале, потому что наша жизнь текла так обыкновенно. Я внимательно присматривалась к художникам, приходящим к нам. Вспоминала истории из жизни Мане, Моне, Гогена, Сезанна и других из богемы. Все это полностью отсутствовало здесь. Жак не был бедняком. Видимо, во мне есть что-то извращенное: я должна бы радоваться; хотела ли я в самом деле жить в нищете только потому, что на мгновение мне почудилось, что это и есть настоящая жизнь художника?

Я хорошо познакомилась с некоторыми из гостей, которые наиболее часто приходили к нам. Одним из тех, к кому я чувствовала особое расположение, был Жорж Мансар, высокий мужчина с постоянной улыбкой, проницательным взглядом голубых глаз. У него были белокурые волосы, и он мало походил на француза. Жорж хорошо говорил по-английски и очень заинтересовал меня. Меня всегда тянуло к значительным людям — наверное из-за чувства собственной неполноценности. Мне так не хватало ума Виолетты, но мне было приятно, что я превосходила ее в чисто женских качествах, в женском обаянии.

В этот раз, когда Жорж Мансар появился у нас, я была одна, потому что Жак еще утром куда-то ушел. Жак не любил, когда его расспрашивали (черта характера, которая начинала меня раздражать).

Я слышала, как кто-то разговаривает с Жаном и Мари, и спустилась вниз, чтобы узнать, кто это пришел.

— Месье пришел к месье Дюбуа, — сообщил мне Жан.

Обрадованная гостю, я пригласила:

— О, проходите. Возможно, он скоро вернется.

Гость, казалось, остался доволен моим приглашением и повернулся к Жану, который выглядел немного расстроенным, но я сказала:

— Все в порядке, Жан. Может быть, вы принесете нам кофе? — И, обращаясь к посетителю, спросила: — Или вы предпочитаете вино?

Французы пьют много вина, и потому я не удивилась, когда он выбрал последнее.

Мы поднялись в салон — небольшую, но уютно обставленную комнату. Указав на кресло возле модного столика, я прошла в кабинет за вином.

Он сказал, что его зовут Жорж Мансар и что он друг Жака.

— Слышал, что вы приехали из Англии. Как вам понравился Париж?

— Великолепный город!

— Ваш дом находится?..

— В Корнуолле. Прямо на берегу.

— Это, должно быть, великолепно.

— Считается, что это так. Жорж поднял бокал:

— Добро пожаловать во Францию.

Мы непринужденно беседовали о разных вещах. Он говорил по-английски с небольшим акцентом и хорошо знал Англию, даже бывал в Корнуолле. Сам он был родом с юга, из окрестностей Бордо.

— Там делают вино…

— Точно. Лучшее вино во Франции… в мире… поступает из Медока. — Он поднял руки и странно улыбнулся. — Конечно, находятся люди, которые отрицают это, — те, кто не имеет счастья жить среди избранных вин. — Жорж улыбнулся и посмотрел в бокал. — Хороший кларет.

— Я рада. Уверена, что месье Дюбуа, как и большинство его соотечественников, предпочитает лучшее.

Он много рассказал мне о Бордо, о том, как приехал в Париж, чтобы продавать здесь свое вино.

— Понимаете, у нас здесь контора.

— Полагаю, вам часто приходится ездить в Бордо.

— Да, это так.

— Когда вы пришли, я подумала, что вы художник.

— О, я похож на него? — Нет… Я так не думаю. И как выглядит художник? Кто-то представляет их в разлетающихся халатах, заляпанных краской… но я увидела, что это совсем не так.

— Латинский квартал. Вот где они обитают.

— Думаю, что дни богемы прошли.

— Да, сейчас многое изменилось. Коммерческое искусство. Правильно я выражаюсь по-английски? Сейчас художников нанимают, они уже не так бедны и не меняют картины за обед. Понимаете?

— Да.

Он пробыл около двух часов и очень поднял мое настроение. Когда вернулся Жак, я рассказала ему о приходе Жоржа Мансара, но он как-то безразлично воспринял эту новость.

— Очаровательный мужчина, — прокомментировала я. — Мы подружились.

— Уверен в этом. Знаю, что он был очарован моей маленькой девочкой.

Жак схватил меня в объятия и закружился в танце. И здесь мы в совершенстве подходили друг к другу.

Внезапно он остановился, крепко поцеловал меня и сказал:

— Кажется, что не видел тебя целую вечность.

Вот так было с Жаком.

Жорж Мансар пришел на следующий день. Они с Жаком поднялись в мансарду и о чем-то долго говорили. Он поздоровался со мной как со старым другом. Не говорили ли они о вине? Может быть, Мансар получит хороший заказ? Он с таким энтузиазмом и плохо скрытой гордостью рассказывал мне вчера о своих винах.

— Получил хороший заказ? — спросила я, когда он уходил.

— Очень хороший. — Жорж широко улыбнулся. — В самом деле, очень хороший.

Он приходил довольно часто. Я решила, что он был другом Жака, а не только поставщиком вина. Я часто встречала его и на улицах. И так часто, что начала думать, уж не ищет ли он встречи со мной.

Виолетта всегда говорила, что я очень менялась в окружении мужчин. Я раскрывалась, говорила она, словно бутон цветка при восходе солнца. Она права, конечно… Я легкомысленна и люблю восхищение окружающих, но я горжусь этой слабостью.

Когда мы встречались, Жорж предлагал выпить бокал вина. Он знал, куда меня пригласить. Это были кафе типа винных баров, с уединенными уголками, где можно было спокойно поговорить. Он много рассказывал о своей семье и виноделии и очень живо описывал сбор винограда. Говорил о вредителях, о влиянии погоды на урожай и о всяких других случаях.

Жорж знал, что я оставила дом ради Жака. Он часто говорил о нем и людях, приходящих в мастерскую, и был из тех, кого интересуют окружающие и то, что происходит вокруг. Я любила заходить в книжные лавки, которых так много на левом берегу Сены, и постоянно думала о том, как понравилось бы здесь Виолетте. Я просто до боли хотела, чтобы она была со мной, и думала, как все было бы иначе, если бы мы вместе были здесь, свободные от всего, иногда посещающие наш дом в Кэддингтоне. Ненормальность того, что я сделала, заставляла меня думать о доме, о всех, кто оплакивал мою смерть.

Если бы я знала, что Виолетта будет помолвлена с Джоуэном Джермином и станет моей соседкой, я, наверное, не уехала бы из Трегарленда. Но какой смысл думать об этом? Дело сделано. Я была просто ввергнута в это приключение.

Я поняла, что совершила ошибку, может быть, Самую большую мою ошибку. Мое чувство к Жаку постепенно слабело, и виноваты в этом были мы оба. Я жила в чужой стране, чужой для всех, кого я знала в прошлом: для моей сестры, для моих любимых родителей… в конце концов, для моего мужа, который заботился обо мне и моем ребенке… Я умерла.

Что ж, я получила то, чего заслуживала. Но от понимания этого не становилось легче. Наоборот, тяжелее — ведь я знала, что своими собственными руками сотворила то, что имела сейчас.

Как-то я бесцельно бродила вокруг книжных лавок и вдруг встретила Бейли. Я стояла возле книжного прилавка и разглядывала старинную книгу «Замки Франции». В это время стоящий рядом средних лет мужчина потянулся за какой-то книгой и уронил на пол соседнюю. Тяжелый фолиант, падая, слегка задел мою руку.

Мужчина повернулся ко мне и, запинаясь, виновато произнес по-французски:

— Мадемуазель… Прошу прощения. Акцент был явно английский, и я ответила на родном языке:

— Все в порядке.

— Вы англичанка, — он широко улыбнулся.

Его спутница тоже улыбнулась мне. Им было под пятьдесят. То удовольствие, которое они выражали, встретив соотечественницу, просто забавляло меня.

— И как вы узнали, что мы англичане? — спросил мужчина.

— Как только вы заговорили. Он поморщился:

— Неужели так очевидно?

— Боюсь, что да.

Мы рассмеялись и должны были разойтись, но мужчина вдруг обратил внимание на упавшую книгу:

— Довольно тяжелая.

Он поставил ее на полку. Женщина спросила меня:

— Вы здесь на каникулах?

— Нет, я живу у друга.

— О, прекрасно…

— Надеюсь, что книга не поранила вас, — проговорил мужчина. — А почему бы нам не посидеть где-нибудь немного?

Я подумала, а почему бы и в самом деле не выпить с ним кофе. Они сообщили, что их зовут Джеффри и Дженет Бейли. Он работал в парижском отделении какой-то страховой фирмы, и они жили здесь уже около шести месяцев и не знали, сколько еще проживут… В Англии они жили в Уатфорде, недалеко от Сити. У них была замужняя дочь, которая жила рядом с ними.

Они спросили, где был мой дом.

— Ну… э-э… в Корнуолле.

— В Корнуолле! Восхитительное место. Мы с Джеффри подумывали о том, чтобы купить там дом. И в самом деле, мы, возможно, уедем туда, когда ты выйдешь на пенсию, не так ли, Джефф?

Он согласно кивнул.

— Лууи, — продолжала Дженет, — или Фауи… где-то там. Мы там много раз проводили отпуск. Это рядом с вами?

— Не так далеко… — я слегка опешила. Я не хотела говорить им, что жила в тех местах прежде, чем убежала с любовником.

Внезапно я ощутила какую-то неуверенность. Мне вспомнился дом в Трегарленде, который я оставила.

На меня сильно подействовали их рассуждения о будущем. У них было будущее, а у меня?..

Джеффри Бейли сказал:

— Не нравится мне, что происходит.

— Происходит?

— Я говорю о политическом положении. Этот Гитлер… что он сделает завтра?

— Разве мистер Чемберлен не подписал договор с ним?

— Вы имеете в виду Мюнхен? Вы доверяете Гитлеру? Нашим в Лондоне не нравится то, что происходит. Чехословакия и прочее. Следующей будет Польша… и думаю, что мы глубоко увязнем во всем этом.

— Будем надеяться на лучшее, — сказала миссис Бейли. — Я так рада, что мы разговорились в той книжной лавке.

— Моя неуклюжесть привела к хорошему концу, — добавил Джеффри.

Затем речь зашла о Париже, и я успокоилась, потому что они больше не расспрашивали обо мне. Они считали, что я живу у друзей, и, наверное, им все же показалось, что я что-то утаиваю.

Это было лишь случайное знакомство, и оно не зашло бы так далеко, до совместного распития кофе, если бы Бейли не чувствовали себя виноватыми передо мной из-за упавшей книги.

Я ошиблась, назвав это случайным знакомством, вернее, мимолетным. Бейли настояли на том, чтобы я посетила их, затем проводили меня до моего дома, но я не пригласила их войти, а попрощалась на улице.

Думаю, что именно после этого миссис Бейли твердо решила увидеться со мной вновь. И это было не трудно. В ней сильно было развито чувство материнства, и позже я узнала, что она почувствовала, что со мной происходит нечто непонятное. От ее внимания не ускользнуло, что я уклончиво рассказываю о своем доме. Да, я как-то неопределенно упомянула, что живу у друзей, но ничего не рассказала об этих друзьях. Должно быть, я произвела впечатление очень хрупкой женщины. Виолетта всегда говорила, что именно это привлекает ко мне мужчин. Я выглядела беспомощной, и они стремились защитить меня. Возможно, миссис Бейли почувствовала то же самое.

Как бы то ни было, но она явно проявила ко мне интерес, и ей пришло в голову, что я нуждаюсь в помощи.

Через неделю после нашей первой встречи, выйдя из дома, я наткнулась на нее. Дженет изобразила удивление, но это получилось у нее не очень искренне, и я поняла, что она искала встречи со мной. Она пригласила меня к себе на чашку чая. Конечно, это не настоящий дом, но все же там удобнее, чем в кафе, а ей доставило бы огромное удовольствие поговорить с кем-нибудь по-английски.

Я позволила себя уговорить. Тем более, что Жака не было дома, ну, а если он вернется в мое отсутствие, то пусть знает, что я могу и без него весело проводить время. Итак, я пошла в гости к Бейли.

Это была приятно обставленная квартира, принадлежащая компании. Мы с удовольствием провели два часа вместе, и я поняла, что Дженет ждет ответного приглашения. Я решила, что Жак не стал бы возражать, тем более что Бейли пришли бы в его отсутствие, поскольку была уверена, что они были не в его вкусе. Он любил жизнь и ее блага и был даже слегка извращен. Именно это привлекло меня к нему. Бейли успокаивали своим присутствием. Инстинктивно я знала, что в случае крайней необходимости они всегда придут на выручку. Я не была так уверена в Жаке. Такова правда. И это послужило началом моего возвращения домой — я начинала понимать, как опрометчиво поступила.

МИМИ

Было лето, то долгое жаркое лето, когда над Европой сгущались грозовые тучи. Вначале меня не особенно интересовала наступающая война, поскольку я занималась собственными делами.

Определенно, жизнь моя осложнилась. Стали другими отношения между мной и Жаком. Я чувствовала, что вокруг меня происходит что-то важное, о чем я обязательно должна знать. Часто заходил виноторговец Жорж Мансар. И я ждала его прихода — с присущим мне тщеславием я считала, что он влюблен в меня, а так как Жак охладевал ко мне, то внимание Жоржа меня радовало.

Я наконец задалась вопросом, что же будет со мной дальше. Конечно, об этом следовало задуматься намного раньше, еще до бегства из дома, но я уже отмечала, что не отличаюсь благоразумием.

Какой дурочкой я была! Да, мне надоело жить в Трегарленде, но ведь сестра была не так далеко, и родители всегда предоставили бы мне кров. А сейчас они думали, что я умерла.

Вспоминаю, как однажды Жорж Мансар пригласил меня в кафе и задал мне целую кучу вопросов, и, хотя я отвечала весьма уклончиво, все же, наверное, многое поведала ему.

Он очень интересовался, не выполняю ли я какую-нибудь работу для Жака.

— Служу ли я моделью?

— Да… или делаете какую-то иную работу?

— А какая еще может быть работа? Он пожал плечами:

— Просто… что-нибудь…

— Я вообще ничего не делаю. А в другой раз он спросил:

— До сих пор не помогаете Жаку?

— Нет.

— Он все время рисует?

— Много времени он проводит вне дома.

— Ездит по окрестностям Парижа.

— Да, но иногда и дальше.

— И никогда не берет вас с собой?

— Нет. Ни разу.

— Вам доставило бы удовольствие увидеть хоть кусочек Франции?

— Да, доставило бы… Мои друзья Бейли, те англичане, с которыми я познакомилась в книжной лавке, помните, я рассказывала?

Жорж кивнул. Вначале он очень заинтересовался моими новыми знакомыми, но затем, кажется, забыл о них.

— Так вот они всегда говорят о Гитлере. Они думают, что начинается война.

— Моя дорогая, да и в Париже все думают, что войны не миновать.

— И вы?

Он пожал плечами, как бы говоря, что не Уверен. Это, впрочем, можно было понять как Угодно.

— Если война начнется, они сразу же уедут в Англию.

— А вы?

— Не знаю. Не вижу, как я могу это сделать.

— Так было бы лучше для вас. Имейте в виду.

— Не знаю, как я могу вернуться после того, что случилось.

— Несмотря на… — пробормотал он.

Я часто встречалась в то время с Бейли. Я рассказала о них Жаку, и это явно не доставило ему удовольствия.

— Но они очень благожелательные люди, — сказала я. — У них ко мне чисто родительский интерес, и я иногда бываю у них в гостях.

Как и Жорж, он расспросил меня о Бейли и не нашел в них ничего интересного. Когда я сказала, что была у них много раз и хотела бы тоже пригласить их в гости в ответ, Жак отрицательно покачал головой:

— Незачем их приглашать. Довольно скучные люди.

Я так и думала, что они не понравятся ему, но считала, что обязана объясниться с Дженет Бейли по этому поводу, и потому как-то однажды за чашкой чая выложила ей все, что случилось со мной. Я начала со встречи с Дермотом, рассказала о нашем бурном романе и свадьбе, о рождении Тристана, своем разочаровании.

Дженет внимательно слушала. Лицо ее отображало то смущение, то ужас, то удивление, и все это потому, что я посмела бросить моего маленького сына.

— Бедный вы ребенок, — произнесла она наконец после долгого молчания. — Просто дитя… как и Мэриан. Я, бывало, говорила ей: «Не трогай печку, дорогая». Тогда ей было три года. «Если тронешь, то обожжешь пальчики». Но как только я отвернулась, так она сразу же сунула ручку в огонь и сильно обожгла ее. Я сказала тогда Джеффри, что это был первый опыт. Это научит ее лучше, чем любые слова.

— Боюсь, что мой опыт тяжелее, чем обожженный пальчик.

— Думаю, вам следует возвратиться домой. Ведь вы уже не хотите оставаться у этого француза, не так ли?

— Не знаю.

— Это уже хорошо. Если вы не знаете, то вам лучше уехать, и чем быстрее, тем лучше. Ваша сестра… кажется, она разумная девушка…

— Я непременно должна показать вам ее портрет, миниатюру. Я не смогла ее оставить, когда уезжала.

— Почему вы не напишете ей?

— Она думает, что я умерла.

— Какая путаница во всем! О, Дорабелла, как могли вы так поступить!

— Не знаю. Оглядываясь назад, сама не понимаю, как это произошло.

— Надо быть совсем без сердца, чтобы так поступить.

Я почувствовала, как на глазах у меня выступили слезы.

Дженет обняла меня. — Думаю, что вы были довольно испорченным ребенком, — сказала она. — Но дети вырастают. Вот и вы выросли… и очень быстро. Неправильно, что вы живете здесь. Как выглядит ваш художник?

— Он красив… любит роскошную жизнь… извращен.

Она кивнула головой:

— Знаю. Жаль, что вы не можете четко видеть некоторые вещи. Знаю я таких типов. И когда все кончится, что вы собираетесь делать?

— Просто не знаю.

— Единственный путь — это уехать отсюда. Вы вернетесь и расскажете хвоим, что произошло. Их, конечно, потрясет все это… но они там обрадуются вашему возвращению, что непременно простят вас.

— Не знаю, смогу ли явиться перед ними…

— У меня есть собственная дочь. И я знаю, что чувствуют матери. Представляю, как мы с Джеффри вели бы себя, попади Мэриан в такую переделку. Но у нее, слава Богу, все в порядке. Она счастлива в браке, и у нее двое замечательных детей, мальчик и девочка. Но если бы мы были вашими родителями, то сказали бы: «Пусть вернется наша дочь, а остальное не имеет значения». Послушайте, дорогая, вы не возражаете, если я расскажу обо всем этом Джеффри?

— Нет. — У меня было такое чувство, как будто я тону, а они всеми силами пытаются спасти меня.

После этого я часто встречалась с Бейли, и мы обсуждали мое положение.

Джеффри придерживался той же точки зрения, что и Дженет. Что-то надо было придумать, чтобы я вернулась домой.

В это время я познакомилась с Мими.

Был полдень. Побывав у Бейли (Жак знал о моей дружбе с англичанами, но никогда не выражал желания познакомиться с ними), я ранее обыкновенного вернулась домой. Я сидела в «салоне» и вспоминала мой разговор с Дженет. Компания, в которой работал Джефф, решила, если дела в Европе пойдут таким же образом, как можно быстрее перевести всех служащих из Парижа в Англию.

— Становится день ото дня страшнее, — сказала она. — Все идет к развязке. Джефф говорит, что это неизбежно после того, как Гитлер захватил Чехословакию. Это была последняя соломинка… Все эти разговоры о жизненном пространстве… все эти планы по поводу Польши. Известно, что Гитлер думает о мирных отношениях с Британией, но все же, говорит Джефф, мы объявим войну Германии, если она вторгнется в Польшу.

Я призналась, что занята своими личными делами и мало думаю о делах европейских. И как же я была глупа — то, что происходило в Европе, касалось всех нас.

Как бы там ни было, в тот день я рано вернулась домой и сидела в «салоне». Дверь внезапно открылась, и в комнату вошла женщина, которую я никогда не видела прежде. По всему ее поведению было ясно, что она хорошо знакома с этим домом. Женщина была лишь в пеньюаре и босиком.

Сперва мне показалось, что я попала в чужой дом.

Ее черные волосы свободно покрывали плечи и спину. У нее были миндалевидные темные глаза, дерзкий вздернутый нос и короткая верхняя губа. Была она высокого роста, и под пеньюаром угадывалась полная грудь и узкие бедра. Незнакомка выглядела очень привлекательной.

В замешательстве я встала и сразу же за ней и увидела Жака.

— Привет, — небрежно произнес он. — Значит, ты вернулась. Это Мими.

— Мими?

— Мими. Натурщица, — произнесла она по-английски, но с сильным французским акцентом.

— Дорабелла, — запинаясь, представилась я, Она долгим взглядом обвела меня. В свою очередь я также холодно стала рассматривать ее, пытаясь убедить себя, что это вполне естественно, если в мастерской художника бывают голые натурщицы, поскольку они позируют ему.

— Дорабелла приехала из Англии, — сказал Жак.

Он прошел в кабинет и налил вина.

Я в замешательстве спрашивала себя, в каких же отношениях находились Жак и Мими. И я знала правду, но Жак нисколько не был смущен. И почему бы он был смущен? Та жажда наслаждений, которой я так восхищалась, была проявлена со всей очевидностью, но теперь эта жажда меня привлекала гораздо меньше.

Я попыталась скрыть свое волнение.

— Мими, — непринужденно произнесла я слова из оперы. — Они зовут меня Мими, но настоящее имя мое Лючия.

Мими озадаченно взглянула на меня, а Жак пояснил:

— «Богема»![3]

А я продолжала:

— Мое имя — Дорабелла, а имя моей сестры — Виолетта — из «Травиаты». Как видите, моя мама очень любила оперу.

Мими кивнула:

— Забавно…

— Очень, — холодно произнес Жак таким тоном, как будто это было вовсе не так.

Мы сидели и пили вино. Они так быстро говорили по-французски, что я ничего не понимала, только разбирала какие-то имена, среди них были и знакомые, но суть разговора осталась для меня неясной. Раз или два они поворачивались ко мне и говорили что-то по-английски.

Я кончила пить, поставила бокал и сказала, что у меня есть кое-какие дела.

Я все поняла и не знала, как отнестись к измене Жака.

В какое я попала положение! Вот я, одна в чужой стране, оставила свою собственную, куда теперь так трудно было вернуться. Мы на грани войны. Мужчина, с которым я в своих безумных мечтах решила быть всю жизнь, дал ясно понять, что для него наша связь лишь мимолетное увлечение.

Какой же дурочкой я была. Никогда в моей ничтожной жизни я не подвергалась такой опасности. В других самых незначительных происшествиях мне на помощь всегда приходила моя сестра. Сейчас же она оплакивала меня, считая, что я погибла.

Что я могла сделать? Куда направить свой путь?

Как и всегда, я искала всему оправдание. Она ведь только натурщица. У художников должны быть натурщицы. Их поведение непредсказуемо.

Действительно, непредсказуемо… особенно в любовных делах, когда они меняют одну за другой… и последняя так же забывается, как и первая. Это была жизнь богемы, о которой я так страстно мечтала. О, если бы только я могла вернуться! Но… «пишет и пишет рука»… Ладно, все уже написано, и где это? О, Виолетта, почему ты не здесь, не со мной? Я должна быть очень осторожной и придумать, что делать дальше. Нужно ли мне уехать раньше, чем Жак укажет мне на дверь? И куда мне податься? Вернуться в Кэддингтон? И встретиться лицом к лицу с Виолеттой, с родителями? А ведь это оставалось единственным выходом.

Они любят меня и будут счастливы увидеть вновь. Но что я могла им сказать? И еще… что еще?

Думай, приказала я себе. Не бросайся в независимость, как ты уже делала. Нужно что-то предпринять, так не должно продолжаться. Все кончено… для него и для тебя. Благодари небо, что ты больше не любишь его, как и он тебя. Надо бы поговорить с ним. Спросить, какие же у него отношения с Мими. И сколько других было у него? Мне нужно быть хладнокровной и деловитой. Очень нужно.

Я сидела в спальне, слышала шаги в мансарде и думала, что, как только она уйдет, обязательно поговорю с ним.

Я ждала и некоторое время спустя, услышав стук входной двери, пошла в «салон», но там никого не было. Я поднялась в мастерскую и поняла, что Жак ушел вместе с Мими. Придется ждать. Как это мучительно! Хотелось все решить быстро. Я снова и снова повторила про себя то, что должна была сказать Жаку, и ждала, но он не приходил. Той ночью он вообще не пришел. Был ли он с Мими? Возможно. Но, может быть, и с кем-то другим. Во всяком случае, можно было быть уверенной в том, что я ему безразлична.

Назавтра Жак вернулся во второй половине дня. Я ждала его в «салоне». С полным самообладанием и некоторой дозой сарказма я спросила:

— Неплохо провел время?

— Да, спасибо.

— С Мими?

— А разве это твое дело?

— Думаю, что твое.

Он пожал плечами и мягко улыбнулся.

— Значит, ты подтверждаешь, что она твоя любовница?

— Я не говорил этого.

— Послушай, Жак…

Он продолжал улыбаться:

— Слушаю.

— Ты ведь не можешь ожидать, что я восприму это как должное.

Он вопрошающе поднял брови.

Все это просто сводило с ума. Жак вел себя так, словно было совершенно естественным для меня обнаружить его в компании с женщиной полусвета. Притом он ушел с нею и неизвестно где провел ночь.

— Это неприемлемо! — крикнула я. Он озадаченно повторил:

— Неприемлемо? Почему?

— Как ты можешь так обращаться со мной!

— Обращаться? И как я обращаюсь? И что такое «обращаться»?

Жак искал защиты в несовершенном знании языка. Он и раньше так поступал, но я знала, что он все понимает.

— Я оставила дом, чтобы приехать сюда… а сейчас…

— Ты оставила дом, потому что больше не могла там жить.

— Я бросила все ради тебя.

— Ты очень… провинциальна.

— А ты так извращен…

— Я думал, ты выросла.

— Как ты можешь делать такое… у меня под носом?

— Твой нос? — Он опять озадачился.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Ты не делаешь секретов из этого.

— Секретов? И в чем они?

— В твоей любовнице.

— В самом деле?

Я не могла продолжать, потому что готова была разразиться обвинениями.

— Ненавижу тебя!

Он опять пожал плечами и посмотрел на меня с таким благожелательным терпением, с каким взрослые смотрят на упрямых детей. Я больше не могла выносить этого и, схватив пальто, выбежала из комнаты.

Единственное место, куда я могла пойти, был дом Бейли. Дженет говорила: «Вы знаете, где мы живем, дорогая. Вы всегда можете прийти к нам, и мы будем рады видеть вас».

Мне повезло, что она была дома.

— Очень рада вас видеть, — сказала Дженет. — Мы с Джеффри готовимся к отъезду.

Я растерянно уставилась на нее. Еще один удар. Что теперь мне делать?

— Входите, — проговорила она. — И расскажите о себе.

Как будто во сне я села в кресло.

— Чашку чая?

— Сначала расскажите о вашем отъезда.

— Компания советует… вернее, приказывает. Руководство считает, что скоро начнется война и для нас лучше уехать домой. Все английские служащие уезжают. В конторе останутся только французы. Бог знает, что может случиться! В любом случае мы уезжаем.

— Когда? — заикаясь, спросила я.

— Через несколько дней. Надо собраться.

— О, — нерешительно произнесла я. Тут Дженет заметила, что со мной что-то не так.

— В чем дело? — спросила она, и я выложила все, что случилось.

— Вы не можете дольше оставаться там!

— Нет… но что я могу сделать?

— Вам нужно поехать домой. Почему бы не вместе с нами? Я поговорю с Джеффри. Через пару часов он будет дома. В конторе настоящий кавардак. Все говорят, что Гитлер не остановится на Польше…

Я увидела выход. Надо уехать с Бейли, они помогут мне.

Дженет продолжала говорить, как будто угадывая мои мысли:

— Да, вы должны поехать с нами. Уверена, что это самое лучшее для вас.

— Но как я могу появиться дома?

— Вам надо честно признаться во всем, другого пути нет.

— О… я не могу сделать этого.

— И что тогда? Остаться здесь? У вас есть деньги?

— Я как-то не думала о деньгах, но немного есть. У Жака, кажется, их много, и он такой щедрый. Он любил, когда я покупала себе одежду и всякие безделушки. У меня кое-что осталось. Думаю, у него есть какие-то побочные доходы, поскольку не мог же он зарабатывать так много на своих картинах. Вот, может быть, почему жизнь в Латинском квартале оказалась не такой, какую я ожидала. Едва ли я много потратила. Возможно, надо вернуться домой, не уверена… Мои планы так неопределенны.

Я не помнила, сколько денег у меня было, но надеялась, достаточно, чтобы оплатить дорогу в Англию.

— Неважно, — сказала Дженет. — Мы поможем. Вы, конечно же, поедете с нами, дорогая. Это единственный выход. Вы вернетесь к мужу, и он простит вас.

— Нет, я не могу…

— Но что вы будете делать? Вам нельзя оставаться с этим человеком. Не думаю, что сейчас он захочет, чтобы вы жили с ним. Ведь у него есть другая. А вы снова обретете вашу прекрасную сестру… и ваших маму и папу. Они позаботятся о вас. Не всегда приятно быть покорной и смиренной, но иногда это единственный путь…

Я понимала, что она права, и пыталась что-то придумать.

— Кроме того, — продолжала Дженет, — где вы сможете найти здесь работу? Нет, вам нельзя оставаться, вы обязаны ехать с нами. Если вы не можете вернуться к мужу, то у вас есть сестра и родители.

Конечно, она была кругом права. Чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что нужно ехать с Бейли, а уж там что-нибудь придумаю. Мы говорили об этом вплоть до прихода Джеффри.

— Мы уезжаем в конце недели, — сообщил он.

Джефф выслушал мой рассказ о происшедшем и подтвердил, что, конечно, я должна ехать с ними. Я тепло обняла их обоих и сказала, что не заслуживаю таких добрых друзей.

Ночь я провела у Бейли, а на следующее утро вернулась в дом Жака и собрала свои вещи, надеясь уйти, пока Жака нет, но он явился перед самым моим уходом.

— Я уезжаю, — сказала я и увидела, как лицо его прояснилось.

— Как хочешь.

— Уезжаю домой.

— Весьма мудро. Я почувствовала что-то вроде ликования, когда не ощутила никакой любви к нему. Мне хотелось лишь забыть об этом эпизоде моей жизни. Ах, если бы он никогда больше не появлялся в Корнуолле! «Пишет и пишет рука…» Но в любом случае я освободилась бы от него, придумала бы что-то, и Виолетта помогла бы.

— Тебе нужны деньги, — сказал Жак. — На дорогу…

— Справлюсь сама, спасибо.

Он удивился. Затем пожал плечами (эта его привычка давно начала раздражать меня).

— Я бы с удовольствием…

— Нет, спасибо. До свидания.

— Счастливого пути, — сказал он по-французски.

И я ушла от Жака.

Виолетта говорила как-то, что такие беспомощные люди, как я, получают помощь именно тогда, когда она им нужна.

Так случилось со мной и с Бейли. Я часто потом думала о том, как мне повезло, что я встретила их. Что бы я делала без Бейли, представить не могу. И всегда буду им благодарна. Как удачно, что они уезжали как раз в это время!

Итак, были сделаны первые шаги.

Из-за задержки поездов мы прибыли в Кале слишком поздно. С паромами было не все ясно.

— Кажется, — сказал Джеффри, — мы уезжаем вовремя.

Как выяснилось, паром должен был прийти через три часа.

— У нас есть время, чтобы пообедать, — заметил Джеффри.

Мы пошли в ресторан возле пристани. По пути Джеффри купил газету.

— Интересно, что там новенького? — сказал он, открывая газету, когда мы уселись за столиком. — Гитлер подписывает пакт о ненападении с Советским Союзом. Ничего хорошего в этом нет — значит, что он готовится к нападению на Польшу.

— А если это произойдет, — сказала Дженет, — начнется война. Британия и Франция не позволят захватить Польшу. — Слава Богу, мы на пути домой. О… — Джеффри нахмурился. — Убийство. Найдено тело на Рю-де-Санж.

— Где? — воскликнула Дженет.

— В Латинском квартале. Я помню это странное название[4] и улицу. Нездоровое место. Вечером туда просто так не пойдешь. Дело в том, что меня заинтересовало название улицы и я спросил в ближайшем кафе, почему она так названа. Мне рассказали, что здесь жил один человек, и у него была обезьяна. Он обычно стоял с ней на улице, и прохожие кидали монеты в кепку, которую он держал в руке… Но читаем дальше… убитый — Жорж Мансар, виноторговец из Бордо.

Я уставилась на Джеффри:

— Что? Можно посмотреть?

— Вы чем-то потрясены, дорогая? — спросила Дженет.

— Я немного знала его. Он часто бывал у нас, Жак обычно покупал у него вино.

— Ужасно, когда такое случается со знакомыми. Никогда не думаешь, что это может произойти с тем, кого знаешь.

Я была очень расстроена и думала, кто же мог убить доброжелательного безобидного Жоржа Мансара.

Поздним вечером мы взошли на паром. Завернувшись в плед, я вместе с Бейли сидела на палубе и представляла тело Жоржа Мансара, лежащее на улице… Мертвый Жорж. Как было написано, пуля попала в сердце. Кто сделал это? На почве любви? Ревнивый муж? Трудно было представить Мансара, вовлеченного в любовные дела. Затем я стала думать, что же мне делать, когда я вернусь домой. Мне надо было из Дувра ехать прямо в Лондон, оттуда же позвонить в Кэддингтон, потому что Виолетта могла быть только там, а прежде всего мне хотелось посоветоваться с ней. Для родных будет настоящим потрясением, когда они узнают, что я воскресла из мертвых. Помощь Виолетты нужна была как никогда.

Предположим, к телефону подойдет мама. Могу ли я с ней говорить? Конечно, я могу изменить голос и попросить Виолетту. Или, если ответят мать или отец, лучше молча положить трубку?

Была ночь, и мы были рядом с домом. И вот уже белые скалы Дувра. И занавес готов подняться, чтобы показать следующий акт моей драмы.

Бейли настояли, чтобы я ехала к ним и там подумала, что делать дальше. У них был приятный дом в Баши, части Уатфорда, в сущности, предместья Лондона, поскольку между ним и столицей сплошь стояли дома.

— Удобно добираться до Сити, — прокомментировал Джеффри.

Нас ждали их дочь и зять, и я была представлена им как друг, с которым Бейли познакомились в Париже и которому тоже нужно было уехать. Мне удалось с помощью Дженет избежать упоминания о шокирующих деталях, и это было нетрудно, потому что все думали о надвигающейся войне.

Я провела бессонную ночь и утром приняла решение позвонить в Кэддингтон и попросить Виолетту приехать сюда, чтобы вместе подумать, что делать дальше.

Я волновалась и потому решила сразу же положить трубку, если подойдет не Виолетта. даже если это будут родители… Я чувствовала себя виноватой перед ними, вспоминая, как любили они меня… нет, я просто не могла сказать правду прямо им в лицо… если бы я просто сбежала, но я инсценировала смерть, и это ужасно…

Нет. Сначала я должна поговорить с Виолеттой.

И прозвучал голос. Удивительно, как много всего можно перечувствовать за секунду.

— Кэддингтон-Холл, — раздался голос Эйми, одной из наших служанок.

Я успокоилась, затем вновь заволновалась, если я узнала ее голос, то почему она не могла узнать мой? Тогда я стала говорить с французским акцентом.

— Могу ли я говорить с мадемуазель Денвер… мадемуазель Виолетта…

— Мисс Виолетты здесь нет.

— Нет здесь?

— Нет. Она уехала в Корнуолл…

— О да, спасибо большое.

Я повесила трубку.

Конечно, она в Корнуолле. Я же просила ее приглядывать за Тристаном, если меня не будет рядом с ним. Подумалось, что я никудышная мать. Не то, что Виолетта. Мой маленький Тристан нуждался в ней, и она была рядом.

Итак, она была с ним. И что я должна была делать? Ехать в Корнуолл? Поговорить с Виолеттой? Она поможет мне вернуться обратно.

Была еще одна бессонная ночь. Я придумывала план. Значит, я рассказываю Виолетте всю правду, и мы вместе думаем, что делать. Затем решила изобразить потерю памяти. В то утро я якобы потеряла сознание на пляже, и меня подобрала рыбачья лодка. Я потеряла память, и вот только теперь она восстановилась. Я подозревала, что все поверили в мою смерть, и мое возвращение могло просто потрясти их. Надо вначале встретиться с Виолеттой, она поможет. Обращаться к Виолетте было всегда моей жизненной необходимостью. Она вытащит меня, как это бывало уже не раз.

Я объяснила Бейли, что моя сестра в Корнуолле и что мне хотелось вначале встретиться с нею и потому я уезжаю немедленно.

На следующий день я отправилась в путь. Я должна была прибыть вечером, когда не встретишь много людей и некому будет узнать меня. Представляю, какие слухи возникли бы, если бы меня увидели.

Я понимала, что не следует посещать Трегарленд, где были Виолетта и Тристан. Довольно дикая мысль пришла мне в голову. На западной окраине Полдауна жила миссис Парделл, мать первой жены Дермота. Виолетта очень подружилась с ней, когда пыталась выяснить правду о моей предшественнице.

Это была грубоватая женщина, истинная уроженка севера, которая твердо верила, что ее дочь убили… и убил бедняга Дермот, который и мухи-то не убивал.

Итак, под вечер я приехала к Полдаун и решила, что вначале пойду к миссис Парделл и скажу, что боюсь Трегарлендов. Если она верила, что Дермот убил ее дочь, она поймет, почему я боюсь. Расскажу ей о потере памяти, украшу рассказ деталями. Затем попрошу ее совета. Люди любят, когда к ним обращаются за советом, это заставляет их думать, что они очень умны и мудры.

Так я и сделала, и, к моему огромному облегчению, это сработало.

Я постучалась в дверь. Миссис Парделл открыла ее и подозрительно посмотрела на меня. Но затем выражение ее лица переменилось, она узнала меня.

— Не бойтесь, — сказала я. — Я не призрак, а человек. Из плоти и крови.

Казалось, она не может произнести ни слова.

— Вы миссис Трегарленд… в смысле, вторая жена…

— Правильно. Я потеряла память. Мне надо кое-что рассказать вам, потому что я вам доверяю.

Люди любят, когда им доверяют.

— Все так сложно, — продолжала я говорить. — Знаю, что вы поможете мне.

Люди любят, когда их просят о помощи, и всегда оказывают ее, если это им не трудно.

— Проходите, — пригласила миссис Парделл. Я видела, что она пыталась не показывать, как ей сложно говорить с призраком, и призвала весь здравый смысл уроженки севера, который говорил, что все эти привидения и призраки просто чепуха.

И действительно, ее смелость восхищала меня.

В гостиной я увидела портрет первой миссис Трегарленд. Хороша, подумала я. Она просто завлекала людей в гостиницу, в баре которой работала, прежде чем вышла замуж. Бедный Дермот! Он был таким юным в то время.

Я рассказала историю о том, как пошла купаться, лишилась памяти, попала в больницу, где не могла вспомнить ни кто я, ни откуда…

— Подняли большой шум, когда вы исчезли. Ваша сестра очень волновалась. Она необычайно обрадуется, когда увидит вас. Вам лучше сразу же идти к ней.

— Я хочу убедиться, что застану ее одну. Сначала поговорю с ней. Я ведь очень нерешительная, миссис Парделл. Это вызовет такой шум, и к тому же я побаиваюсь мужа.

Она молча глядела на меня.

— Боюсь возвращаться, — говорила я, — боюсь…

— Знаю, что вы подразумеваете. Странные вещи происходят в том доме. Но вам не нужно больше его бояться, он получил свое. — В каком смысле, миссис Парделл?

— Он мертв. Упал с лошади и тяжело покалечился. А потом принял слишком много таблеток. Некоторые говорят, что случайно, другие, что специально. Никто не знает правды.

Потрясенная, я молчала и лишь повторяла про себя: «Это моя вина. О, мой бедный Дермот. Ты умер, а меня не было здесь. Как хорошо было бы, если бы ты никогда не ездил отдыхать в Германию! Намного лучше для всех нас!»

— Ну, в общем, — продолжала рассказывать миссис Парделл, — он умер, и начались какие-то дела с экономкой… а была ли она просто экономкой? Никто не знал точно о ее отношениях с хозяином. Она сошла с ума. Ее отправили в больницу, в Бодмин. Одно за другим что-то происходит в Трегарленде.

Я подумала: «Как мне предстать перед ними сейчас… даже перед Виолеттой? Она проклянет меня. Все так меняется».

Я хотела рассказать о потери памяти, ведь никто, кроме Виолетты, не знает о Жаке. Я хотела измениться и стать хорошей женой Дермоту, но сейчас он мертв…

Заикаясь, я сказала:

— Все так сложно. Такого я не ожидала. Не знаю, как я смогу предстать перед ними, даже моя сестра…

— Ваша сестра — прекрасная и добрая девушка.

— Знаю… но даже она… после всего. Мой муж умер.

— Не принимайте вы это так близко к сердцу. Я никогда не верила, что он не виновен в смерти моей дочери.

— Нет… не Дермот. Он никого не мог обидеть.

— Ладно, он был вашим мужем, и естественно, что вы выгораживаете его.

— Миссис Парделл, можно мне остаться здесь на некоторое время? У меня есть немного денег. Положим, я останусь на неделю? Я заплачу за все. Мне нужно подумать, как вернуться домой.

Некоторое время она колебалась, потом сказала:

— Добро пожаловать.

— О, спасибо. Только несколько дней. Я даже не могу повидаться сейчас с сестрой… Не сейчас. Мне нужно подумать…

Оглядываясь назад, я не могу вспомнить по порядку, что происходило. Я думала, что сказать Виолетте, и мне нужно было собрать все мое мужество, чтобы встретиться с нею. Новость о смерти Дермота лишила меня покоя. Я просто паниковала и чувствовала себя больной и опозоренной. Миссис Парделл намекнула как-то туманно, что незадолго до смерти Дермот начал пить. Дермот, что я сделала с тобой!

Мне хотелось увидеть Виолетту, но я не знала, как это сделать.

Однажды я была одна дома, миссис Парделл ушла в Полдаун за покупками. Как повезло мне, что она жила сама по себе и не собирала сплетни по городу. Она была для местных «чужаком», ведь приехала сюда даже не с юга Англии, так что в глазах местного общества она стояла даже ниже меня.

Раздался стук в дверь. Я вскочила. Никто еще не приходил сюда, пока я жила здесь. Выглянув в окно, я покрылась холодным потом: внизу стояла Виолетта.

Вот и наступил мой час, но я не двигалась, тихо стояла на месте. Я хотела видеть сестру, и вот появилась такая возможность, но я оказалась не готовой. В глазах все еще стоял Дермот с его разбитым сердцем, Дермот, который слишком много пил и безрассудно скакал на лошади. Дермот, который умер.

И виновата в этом была я. Стоя у окна, я сказала себе: еще рано.

Виолетта вновь постучалась. Так хотелось спуститься вниз и броситься в ее объятия, но я не двинулась с места. Просто наблюдала, как она уходит, и как только сестра скрылась из глаз, мне сразу захотелось броситься за ней и догнать.

Какой же я была дурочкой! Что подумала бы миссис Парделл, если бы я рассказала ей об этом. Я стояла возле шторы и проклинала себя. Полная идиотка! Потерять такую блестящую возможность!

Я ничего не сказала миссис Парделл, она просто назвала бы меня трусихой.

И еще одну глупость я сделала. Боясь быть узнанной, я не выходила на улицу, но из-за этого чувствовала себя как в клетке. Сама себя засадила в тюрьму. Нужно было выбраться из нее. Как-то в состоянии явного безрассудства, никак не беззаботности, я вышла из дома и, к несчастью, на горной тропе столкнулась лицом к лицу с одной из служанок Трегарленда. Хорошо, что голову я окутала шарфом.

С ужасом я поняла, что она все же узнала меня. Видимо, девушка подумала, что имеет дело с призраком. Я притворилась, что не вижу ее, и прошла мимо.

Она, наверное, вернулась в Трегарленд и рассказала, что видела привидение. Что могла подумать Виолетта? Конечно, она не поверила девушке, но подумала обо мне и заново пережила горечь утраты.

Я вернулась в дом и провела бессонную ночь. Так не могло больше продолжаться. Я попросила миссис Парделл написать Виолетте и попросить ее прийти, это было вполне разумно.

Вот так мы вновь соединились с Виолеттой.

Я помню каждую деталь той встречи: я открыла дверь и встала перед ней. Никогда не забуду тот взгляд, полный удивления, недоверия и внезапно вспыхнувшей радости, когда она поняла, что я самая настоящая.

Как всегда, Виолетта наставила меня на правильный путь. О, это было не так легко. Я рассказала сестре всю правду, и она согласилась, что кое о чем из моего рассказа надо ради нас умолчать. Жизнь стала бы несносной, если бы такое услышали люди, живущие здесь.

Надо было думать о Тристане. Он должен вырасти, ничего не зная об этом скандале.

Виолетта задумалась. Глупо было бы говорить, что меня подобрали возле берега и отправили в Гримсби, сказала она. Если бы меня подобрала рыбачья лодка, то она могла быть только корнуоллской. Меня сразу узнали бы и отправили в больницу в Полдауне, и, потеряла я память или нет, Трегарленд сразу был бы поставлен в известность.

Пусть остается потеря памяти, но, предложила Виолетта, меня подбирает яхта, владелец которой плыл на север Англии, возвращаясь домой из Испании. На яхте не поняли вначале, что я потеряла память, а когда поняли, мы были уже на севере. Там меня положили в больницу.

— Не очень складно, — сказала она, — но пусть будет так.

Сестра занялась этим делом сама. Приехали мои родители. Им я тоже рассказала всю правду, но больше ее никто не знал.

Виолетта говорила, что мы никогда не избавимся от этой истории, но как раз в это время объявили войну, и всем стало не до неверной жены.

Я изо всех сил пыталась забыть происшедшее с Жаком, так же как всегда пыталась забыть все то неприятное, что случалось со мной.

А затем… появился он. Среди ночи и с сестрой, о которой я никогда не слышала.

Часть третья

ВИОЛЕТТА

ПОДОЗРЕНИЯ

Прибытие французских беженцев сильно взволновало весь Полдаун. Их появление радостно приветствовали — ведь они были нашими союзниками, эти люди бежали от немецкой оккупации и жаждали помочь нам в войне с Германией.

По мне, так лучше бы они пристали к берегу где-нибудь в другом месте, поскольку я увидела, что встреча с бывшим любовником привела Дорабеллу в полное замешательство, хотя для Жака наша встреча, судя по его бесстрастности, оказалась явлением самым заурядным.

Гордон Льюит, конечно, оказал самую существенную помощь: выяснил, как Жак может найти штаб генерала де Голля, и вскоре тот уехал, но Симона осталась. Ей нужна была работа, и Гордон начал расспрашивать всех в округе насчет работы для беженки из Франции.

К тому времени все почувствовали, что надо Действовать: с каждой прошедшей неделей ситуация становилась все более угрожающей. Немцы бомбили Англию, и особенно Лондон. Мы понимали, что враг пытается уничтожить нашу противовоздушную оборону, прежде чем вторгнуться на остров.

Мы готовились к вторжению.

Я часто виделась с миссис Джермин, и между нами было полное взаимопонимание. Мы вместе переживали за судьбу Джоуэна и не верили, что он погиб.

Обычно когда мы обсуждали за чаем с тортом, который был приготовлен даже без масла, текущие дела, то говорили о Джоуэне, как будто он был где-то в отъезде и скоро вернется домой.

Миссис Джермин не оплакивала ни его, ни себя: она была уверена, что внук вернется домой.

Когда она услышала, что прибыл Жак и его сестра, то пригласила их к себе, так как помнила, что Жак еще до войны приезжал сюда, чтобы сделать кое-какие наброски берегов Корнуолла.

Она пригласила также и Дорабеллу, но та под каким-то предлогом отказалась.

Миссис Джермин отлично понимала, что происходит во Франции: Петен[5] не только сдался врагу, но и готов был помогать ему. Конечно, для честных французов оставался единственный выход — присоединиться к армии генерала де Голля.

— Дорогая моя, — обратилась она к Симоне, — говорят, что вы ищете работу. И чем же вы хотите заняться?

Симона ответила, что готова помочь в сборе снаряжения и питания для армии.

— Мистер Льюит так добр ко мне, верно, Жак?

— А как насчет того, чтобы поработать на земле? — спросила миссис Джермин.

— На земле? Что это значит?

— Работать на ферме. Многие мужчины сейчас в армии, и потому их заменили женщины. Я слышала, что они неплохо справляются с делом. Как насчет вас?

— На ферме… — Симона бросила неуверенный взгляд на брата.

— Это здесь, в этих местах? — спросил он.

— Да. Мне известно, что наш управляющий мистер Ео как раз подыскивает работников вместо мужчин, которые уходят в армию.

— Работать здесь, — проговорил Жак, — в этом поместье, на землях Джерминов, было бы не так плохо, а, Симона?

— Да. Если я могу работать… на земле. Мне нужны средства, чтобы жить, ведь мы захватили с собой мало денег, как вы понимаете.

— Ну да, конечно. Я расскажу, что надо делать, за чаем, когда придет мистер Ео. Он немного скептически относится к девушкам, которые хотят работать на ферме, но ведь это естественно, не правда ли, Виолетта? Мы поговорим с ним и все решим.

— Вскоре вообще не надо будет ничего решать, — сказала я. — Говорят, что в армию начнут призывать и женщин. Надеюсь, они будут там исполнять соответствующие должности.

— Итак, мадемуазель, — обратилась миссис Джермин к Симоне, — вы должны встретиться с мистером Ео.

Удивительно, как все хорошо получилось. Мистер Ео нашел работу для Симоны, а Жак Дюбуа вскоре вступил в освободительную французскую армию.

Дорабелла призналась мне, как она рада, что Жака нет радом.

— Боишься, что он опять возбудит в тебе страсть? — спросила я.

Она не ответила, и ее молчание встревожило меня. Казалось, Дорабелла хочет в чем-то признаться. И затем я увидела ее глаза: не стоило ничего объяснять Виолетте, она ведь никогда не поймет.

Наконец сестра произнесла:

— Нет, нет. Ничего подобного.

На душе у меня стало тяжело. Я боялась, что Дорабеллу до сих пор влекло к этому человеку.

И я обрадовалась, когда он уехал.

Новости с фронтов приходили все более устрашающие. Ужасные потери понес Лондон, тому же ходили слухи, что по другую сторону пролива противник уже подготовил баржи для войск вторжения. Больше всего мы боялись, что враг ступит на нашу землю. Люди очень заметно подобрели друг к другу. Сознание того, что может случиться, сделало нас терпимыми и готовыми прийти на помощь друг другу. Героизм жителей Лондона потрясал нас.

Да, то опасное, тревожное время я никогда не забуду.

От Джоуэна мы по-прежнему не получали никаких вестей.

Как-то за чаем миссис Джермин сказала:

— Ваша семья обычно уезжала в Эссекс. Во время Первой мировой войны они превратили свой дом в госпиталь…

— Да. Моя бабушка. Мама тоже помогала ей. Она часто нам об этом рассказывала.

— Я долго думала и решила, что наш дом можно сделать если не госпиталем, то местом, где военные могли бы долечиваться после операций и перенесенных болезней. У нас достаточно места. Они отдыхали бы здесь после госпиталя. Что ты думаешь по этому поводу?

— А не будет ли это слишком хлопотно для вас?

— Ну, мне, конечно, нужны помощники. Я подумала о тебе…

— Конечно, я согласна! Я все время думала, как могу помочь общему делу. Говорят, что вскоре нас всех призовут в армию.

— Дорогая моя, мне было ты тяжело, если бы ты уехала. Мне так помогают разговоры с тобой. Ты понимаешь, что я чувствую…

Она имела в виду, что только мы двое любили Джоуэна и верили, что он вернется живым. В этой вере мы поддерживали друг друга.

— Прекрасная мысль, — сказала я. — В доме несколько спален — из них можно сделать отличные палаты для выздоравливающих.

— И я так думала. Мы попросим твою маму, чтобы она рассказала, как они работали в том, их госпитале. Мы вдвоем будем вести это хозяйство. Возможно, твоя сестра согласится нам помочь.

— Прекрасная мысль. Уверена, она не будет против.

Как благодарна я тем дням! Я постоянно бывала у миссис Джермин. Нас посетили чиновники, затем мы связались с больницей в Полдауне. Наша идея о доме для выздоравливающих была принята.

Мы подготовили комнаты и ждали первых посетителей. Несколько слуг должны были помогать нам. Думаю, превращение поместья Джерминов в дом для выздоравливающих было существенным нашим вкладом в дело обороны.

В те дни пришло трагическое известие.

Когда я уходила из Трегарленда, Гордон позвал меня на минутку в свой кабинет. Выглядел он печально.

— Плохие новости. Родители мальчиков, мистер и миссис Триммелл… в общем, их дом разбомбили вчера ночью.

— О нет…

— Оба погибли.

— Ужасно! Бедные мальчики, что с ними будет.

— Они пока останутся здесь… так долго, как им захочется. Трагично, что их родители умерли так. Отец получил увольнительную — он служил в военно-морском флоте… Оба были дома…

— Надо бы рассказать об этом мальчикам. Гордон беспомощно посмотрел на меня:

— Вот этого я и боюсь. Как рассказать, Виолетта? Я подумал, что вы с этим справитесь лучше меня.

Я думала о мальчиках. Как сообщить им об этом?

Взвесив все, я решила вначале поговорить с Чарли, а затем уже вместе с ним сообщить новость Берту. Чарли был умным и рассудительным мальчиком. Иногда мне казалось, что я беседую с юношей лет восемнадцати. Правда, порою он вел себя совсем по-детски. Сейчас ему потребуется все его мужество.

Я прошла в детскую, где меня радостными криками встретили Тристан и Хильдегарда, которая во всем ему подражала.

Я рассказала нянюшке Крэбтри, что случилось. Лицо ее потемнело.

— Бедные крошки! — воскликнула она. — Будь проклят этот Гитлер. Я устроила бы ему то же самое, что он делает нашим детям.

Мы договорились, что, когда мальчики вернутся из школы, она скажет Чарли, что я хочу его видеть. Я сообщу ему о случившемся, а затем с его помощью расскажу обо всем Берту…Или, возможно, будет лучше, если Чарли один сделает это?

Когда он вошел в комнату, сердце у меня дрогнуло: я до сих пор не знала, с чего начать.

Его взгляд был полон ожидания, и я услышала свой запинающийся голос:

— Чарли, я хочу тебе кое-что сказать… — Я замолчала. Затем пробормотала: — Случилось нечто печальное. Ты же знаешь, как сильно бомбят Лондон?

Он уставился на меня:

— Моя мама… или тетя Лил… или кто-то еще?

— Твои родители. Твой отец был в увольнении…

Мальчик стоял очень тихо. Его бледное лицо вдруг залилось краской.

— Чарли, ты же знаешь, как ужасна эта война.

Он кивнул:

— А Берт знает? Конечно, нет. Вы первому мне сказали.

— Да. Я подумала, ты лучше меня расскажешь ему об этом.

Он опять кивнул.

— Чарли, мы все очень сожалеем.

— Если бы мы не были здесь…

— Вы ничего не могли бы сделать.

— Почему они не ушли в убежище?

— Не знаю. Может быть, узнаем позже. Наверное, люди не всегда успевают добраться до бомбоубежища.

Чарли снова кивнул.

— Теперь ваш дом здесь, Чарли. Мистер Льюит просил меня передать тебе это.

Он немного помолчал.

— Надо рассказать Берту.

— Ты знаешь, как это сделать.

Чарли выглядел очень растерянным, и, внезапно поддавшись какому-то импульсу, я подошла к нему и, обняв, тесно прижала его к себе. И почувствовала, что мальчик обрадовался этому.

Затем он ушел искать брата.

Тем вечером нянюшка Крэбтри была с ними очень ласкова и назвала Берта своим любимчиком.

Они были странными мальчиками. Думаю, что родители не очень-то ласкали их, и потому я не могла устоять, чтобы не подняться к ним, когда они ушли спать.

Не найдя Чарли в его комнате, я пошла в комнату Берта. Братья сидели, обнявшись, и Чарли довольно агрессивно посмотрел на меня, когда я вошла.

— Я хотела только взглянуть, как вы себя чувствуете.

— Нормально, — вызывающе ответил он.

— А Берт? — спросила я, хотя ясно было видно, что с Бертом не все «нормально».

— Он не мог уснуть, — Чарли как бы оправдывал свое присутствие, — потому я пришел, чтобы поговорить с ним.

Берт заплакал. Чарли проговорил:

— Все нормально. Теперь это наш дом. Она так сказала. Здесь хорошо. Лучше, чем на Обан-стрит сейчас, правда ведь?

Я села на кровать:

— Чарли прав. Сейчас это твой дом, и не о чем волноваться. — Я тоже обняла Берта, и, к удивлению, малыш повернулся ко мне. Я потрепала его по волосам. — Все это, — мягко сказала я, — очень печально, и мы все очень, очень сожалеем. Но ты здесь сейчас, и с тобой Чарли.

Он кивнул головой и прижался ко мне. Чарли откинулся на подушки.

— Все в порядке, мисс. Я присмотрю за ним. Я поднялась и тихо вышла из комнаты. На следующий день я встретила Чарли и спросила, как они с братом провели ночь.

— Все будет нормально, — сказал мальчик. — Было плохо, но сейчас лучше. Я рассказал Берту, что отец, когда напивался, драл нас ремнем, особенно Берта. И мать всегда ругала нас.

— Бедняжка Чарли! Он насмешливо взглянул на меня:

— Со мной-то было все в порядке, я просто присматривал за Бертом. Ведь это был его дом. Он такой маленький, вот в чем дело. Это был его дом, понимаете?

Я сказала, что понимаю.

— Здесь будет лучше, — стала уверять я его. — Мы все сделаем для этого. Тебе же здесь нравится, не правда ли?

— Все нормально, — нехотя произнес Чарли.

Я же подумала: «Мы должны сделать все, чтобы так было. Он хороший мальчик, этот Чарли. И я не удивлюсь, если его маленький брат считает его просто великолепным».

Миссис Джермин претворяла свои планы в реальность. Не так уж было трудно превратить дом в то заведение, о котором она мечтала, и там уже долечивались с дюжину солдат. Некоторые из них ходили на костылях, некоторых лежачих привезли из больницы в Полдауне, так что работы хватало. Миссис Джермин с таким энтузиазмом относилась к своей затее, что, казалось, помолодела на много лет. Мне не верилось, что это была та усталая пожилая женщина, с которой меня не так давно познакомил Джоуэн.

Дорабелла, Гретхен, я — мы все помогали ей. Конечно, Дорабелла имела необыкновенный успех среди раненых. И я уверена, что ее шутливый флирт был неплохим лекарством. Гретхен трудилась вовсю, да и я не сидела сложа руки.

Мы были охвачены необыкновенным энтузиазмом, и власти искренно оценили наши усилия.

Том Ео немедленно нашел работу для Симоны, и та поселилась вместе со старой миссис Пенуир. И это было кстати, потому что миссис Пенуир недавно овдовела и не выносила одиночества. Ее муж вышел на отдых несколькими годами раньше, и, когда он умер, коттедж оставили за миссис Пенуир, чтобы она могла спокойно доживать свои дни.

Симона, похоже, была довольна своей жизнью. Ясно, что она с облегчением вздохнула, покинув Францию, и готова была оказать любую помощь в борьбе с Гитлером. Она выглядела очень дружелюбным человеком, и миссис Пенуир была рада жить с ней вместе.

Как-то вечером Симона сказала мне, что они много говорят меж собой. Миссис Пенуир любила рассказывать ей о соседях. Эти разговоры очень помогали Симоне в изучении языка.

Все были добры и благожелательны к ней, и все думали, что она была очень смелой, если решилась переплыть пролив, и понимали, почему она не могла больше оставаться в своей стране и прибыла в Англию, чтобы помогать генералу де Голлю освободить Францию от врага.

Большинство из раненых, которых привозили к нам, оставались здесь две-три недели. Эти мальчишки, на время вырвавшиеся из кровавого месива войны, были открыты миру и радостям жизни.

Вспоминаю одного довольно серьезного молодого человека, который заинтересовал меня тем, что служил в военно-воздушных силах и обучался в Ларк-Хилле. Мне пришло в голову, что он мог знать Джоуэна.

Он был ранен в ногу и потому ходил с палкой, от которой надеялся через несколько месяцев избавиться.

Однажды я увидела его в саду и подошла к нему:

— Скоро покидаете нас?

— Да, но всегда буду помнить об этом доме, где провел счастливые дни. Так покойно здесь… далеко от всего.

— Ну, едва ли. Все время летают самолеты и беспрерывно ожидают вторжения.

— Все это так. Но куда деться от этой паршивой войны? Вы и юные леди, и, конечно, миссис Джермин, многое делаете для победы.

Мы помолчали, затем я сказала:

— Я говорила вам, что мой жених находился там… за проливом?

— Да.

— Прошло уже несколько месяцев после событий в Дюнкерке. Как вы думаете?..

— Никто ни в чем не может быть уверенным. Некоторых взяли в плен, другие спаслись. Там есть смелые люди, которые не смирились с капитуляцией и воюют в подполье. Уверен, что нашим помогают пересечь границу с нейтральными странами… со Швейцарией, например. Те, кому повезет, могут вернуться домой.

— А что бывает с теми, кого взяли в плен?

— Даже немцы должны уважать правила войны и обращаться с пленными согласно им. Но это значит, что нужно ждать конца войны.

— А как вы думаете, можно ли вырваться из лагеря?

— Все возможно.

— Вы считаете, что надо продолжать надеяться? Скажите правду… — Да, надо надеяться. Откуда вы знаете, что там происходит?

После этого разговора я немного успокоилась, у меня появилась надежда, что Джоуэн жив и что он вернется.

Но той ночью я не спала и представляла, что Джоуэн находится в лагере для военнопленных там, во Франции… или в Бельгии… или в самой Германии. Он мог быть в любой из этих стран. А может быть, он бежал из лагеря. Возможно, он среди французских друзей, которые помогут ему добраться до Швейцарии.

И вдруг я увидела яркую вспышку в небе. Я встала с постели и заметила луч света. Он на мгновение свернул и исчез.

Я подумала, что об этом надо сообщить, но тут же вспомнила, как над нами с Дорабеллой смеялись, когда мы подняли шум из-за косяка рыбы, и потому решила действовать осторожно. Одевшись, я вышла из дома. Стояла тихая ночь, и море было пустынно. Немного постояв, я вернулась в постель, но уснуть не могла. Я четко видела эти вспышки.

За завтраком я рассказала Гордону о том, что ночью видела вспышки света.

— Странно, — сказал он. — Откуда бы им взяться? Не думаю, чтобы немцы сами решились предупредить нас о вторжении.

— Вот поэтому я и не подняла тревогу. Не хочу опять стать объектом насмешек. Все было спокойно, и я вернулась.

— Наверное, это все же была молния.

Но оказалось, что эти вспышки видела не я одна. Мы продолжали дежурить на скалах, хотя вторжение стало казаться менее вероятным.

Согласно официальным сообщениям, мы продолжали вести упорные воздушные бои. В отличие от французского правительства, британцы проявили твердую решимость сражаться до конца, чего бы нам это ни стоило.

И все же мы должны были быть наготове.

Мы много говорили о тех вспышках и пришли к выводу, что это были сигналы, а значит, среди нас есть предатели, которые посылают донесения за пролив.

Чарли однажды пришел из школы с поцарапанным лицом и синяком под глазом.

Нянюшка Крэбтри накинулась на него.

— Опять дрался! — закричала она. — Тебя действительно как-нибудь прибьют, парень, а этого мне не хотелось бы. Что на этот раз?

Чарли набычился.

— Наткнулся на столб, — угрюмо ответил он.

— Не принимай меня за дурочку, — сказала нянюшка Крэбтри. — Ты дрался.

На ее лице было написано крайнее неодобрение, Чарли явно оказался в немилости, но продолжал дерзко и вызывающе смотреть на нянюшку Крэбтри, а это доводило ее до бешенства.

— Терпеть не могу, когда ребенок так смотрит. Ничего не говорит, только смотрит так, будто знает что-то, чего тебе, дурочке, никогда не понять. И еще, чего не могу терпеть, так это когда ребенок врет. Черт возьми, надо же — наткнулся на столб!

Бедный Чарли! Мне было жаль его. Как бы ни безразлично относились к нему родители, они продолжали оставаться родителями, и еще была тетя Лил, к которой он явно относился с некоторым уважением. А сейчас у него остался только брат, и меня глубоко тронуло, как бережно Чарли относится к нему. Мне нравился этот мальчик, и очень не нравилось, что он поссорился с нянюшкой Крэбтри.

Изредка я навещала миссис Парделл. Она так много сделала для нас, когда вернулась Дорабелла, и я знала, что мои визиты приятны ей, хотя она и старалась не показать этого.

Миссис Парделл была ярой патриоткой и беспрерывно вязала свитера и носки, которые посылала в армию, к тому же по несколько часов в неделю она работала в Красном Кресте.

Она налила мне стакан домашнего вина и рассказала о световых сигналах, которые подавали с берега в сторону моря.

— Мистер Льюит думает, что это была молния.

— Может быть, — согласилась она. — Но может быть, и нет.

— Если не молния, что тогда? Она поджала губы, затем проговорила:

— Ну, я полагаю, что-то было там, в море. Или подводная лодка или что-то вроде этого… что-то, чего нельзя было разглядеть с берега… И кто-то на берегу подавал сигналы.

— Вполне возможно.

— Они используют все средства, а в округе есть весьма подозрительные люди. Вам нужно иметь специальную охрану.

— Но… — начала было я.

— Например, у вас живет немецкая девушка. Надо быть очень осторожными.

— Но вы же не имеете в виду…

— Она немка. Вы не можете доверять никому из них. Маленькие Гитлеры, много маленьких Гитлеров.

— Гретхен! — воскликнула я. — Чепуха! Она ненавидит Гитлера и его режим. Он погубил ее семью.

— Ну что же, может, и так, но немец всегда остается немцем.

Я знала еще по прошлому, что уж если что засело в голове миссис Парделл, то выбить это невозможно. Меня сильно расстроили ее подозрения, я понимала, что не одна она так относилась к Гретхен. И поскольку сигналы, если это были они, подавались, как видели многие, из поместья Трегарлендов, то могли сказать, что в этом нет ничего удивительного, ведь там живет немка.

Затем я еще раз убедилась, как здесь относятся к Гретхен, когда мы шли по одной улице Полдауна: косые взгляды чуть не испепелили ее.

Все это было нелегко, и оставалось только надеяться, что Гретхен ничего не замечает. Но Росла всеобщая подозрительность, и люди могли подозревать кого угодно, тем более немку Гретхен.

Многое прояснил разговор с Бертом, которого я как-то увидела на ферме, где он выполнял какое-то задание Гордона. Оба мальчика любили работать на ферме, особенно ухаживать за животными.

В тот раз он выглядел как-то печально, вроде бы даже готовый заплакать.

Я поздоровалась:

— Привет, Берт. Что-нибудь случилось? Он замешкался на мгновение, затем сказал:

— Нянюшка Крэбтри больше не любит нас. Она нас выгонит?

— Бог мой, да нет же. Она никогда такого не сделает, она очень любит вас. В самом деле!

— Нет, она не любит Чарли. Чарли говорит, что она нас выгонит.

— Она никогда вас не выгонит. Мы не разрешим ей, да она и сама не захочет. Просто ей не нравится, когда дерутся, а Чарли не рассказал ей, почему подрался в этот раз…

— Чарли не считает, что ему нужно рассказывать что-то. Или было нужно?

— А что рассказывать?

— Почему он дрался. Он думал, что это не правильно.

— Что неправильно?

— Рассказывать. Он говорит, что некоторые вещи надо держать в себе. — Берт замолчал, затем прямо посмотрел на меня. Наконец он решился: — Ладно. Есть один мальчик, который сказал, что в нашем доме живет предатель. Она немецкая шпионка и посылает донесения врагу.

— Так… — еле слышно пробормотала я.

— Ну, Чарли сказал, что это все вранье, не так ли? В нашем доме нет предателей. Ну и тот парень заехал ему в глаз.

— Понятно. Вот почему подрались!

— Но Чарли так дело не оставил, — хихикнул Берт. — Он задал ему такую взбучку! И снова задаст, если тот вздумает что-то сказать о ком-либо в нашем доме.

— Понятно, Берт. Думаю, что мне нужно рассказать обо всем нянюшке Крэбтри.

— Чарли это не понравится. Он задаст мне за то, что я проболтался.

— Думаю, все будет в порядке. Чарли поступил правильно. Я иду к нянюшке и уверена, что ей тоже понравится, что он защищал нас… очень понравится. Не надо, чтобы Чарли чувствовал себя несчастным.

Берт помолчал и сказал:

— Ладно, мисс. Вам лучше знать.

Я сразу же пошла к нянюшке Крэбтри.

— Няня, я знаю, почему подрался Чарли.

— Этот молодой петушок? Я сказала ему, что у нас с ним нет ничего общего.

— Но ты изменишь свое мнение, когда услышишь, что я скажу. Какой-то мальчишка заявил, что Гретхен шпионка и что она подает сигналы в сторону моря. Чарли не мог стерпеть такое, он не любит, когда кто-то дурно отзывается о нашем доме.

Лицо Крэбтри расплылось в счастливой улыбке:

— И он именно из-за этого подрался? Глупый парнишка. Почему он не рассказал мне?

— Он считает, что тебе бы не понравилось все это.

— Ну что мне с ним делать?!

— Это был благородный поступок.

— И что только творится у них в головах? Боже ты мой! Пожалуй, я приготовлю ему что-нибудь вкусненькое, угощу его какими-нибудь сластями, вот так.

Я крепко обняла ее. Нянюшка любила сласти, и они представляли для нее большую ценность.

Так был прощен Чарли.

— Я так рада, — сказала я. — Это доказывает, что малыш считает Трегарленд своим домом.

— Да уж, здесь получше, чем там, в том доме, где они жили с родителями. И тетей Лил. Не нравится она мне.

— У него есть потребность защищать нас. Значит, он считает нас своими.

Однажды в поместье Джерминов появился гость. Я собирала цветы в саду и услышала, как подъехал автомобиль. Я пошла посмотреть, кто приехал.

Из машины вышел высокий приятный мужчина в форме капитана.

— Могу ли я увидеть миссис Джермин? — сказал он. — Меня зовут Брент.

— Входите, пожалуйста.

Я проводила его в гостиную на первом этаже и попросила одну из служанок сказать миссис Джермин, что у нас гость.

— Милое место, — произнес капитан. — Очень удобное для выздоравливающих раненых. Я, в сущности, и приехал сюда, чтобы посмотреть, как идут дела.

— У нас уже были представители властей и больницы, когда мы только начинали.

— Да, я знаю. И мы все приятно удивлены, что вы занялись таким благородным делом. Я простой армейский врач, ну, а звание капитана… В общем, я хотел бы, чтобы вы позволили мне бывать здесь и видеться с теми, кто у вас долечивается. Многие из них, хотя и выглядят уже здоровыми, перенесли страшные испытания и требуют особого внимания.

Появилась миссис Джермин. Они пожали друг другу руки.

— Я из медицинского управления. Мое имя Джеймс Брент. Я уже говорил мисс…

— Денвер, — подсказала я. Он улыбнулся:

— Мисс Денвер, что мы должны провести наблюдение за некоторыми больными. Они прошли через ужасные страдания, и мы хотим быть Уверенными, что с ними все в порядке. Надеюсь, что вы не станете возражать, если я буду вас навещать время от времени.

— Конечно, приходите в любое время, — сказала миссис Джермин. — Мы восхищаемся тем, что вы делаете. Несколько недель реабилитации — вот что им нужно.

Миссис Джермин заулыбалась от удовольствия:

— Ну, это такая малость в наше время.

— Из малого происходит большое. Я уже говорил мисс Денвер, что у вас очень милый дом. Идеальное место для отдыха тех, кто в нем нуждается. Полагаю, что вы все время живете здесь, миссис Джермин?

— О да. Это родовой дом. Он достался мне, когда я выходила замуж. Семья Джерминов жила здесь около трехсот лет. Сейчас дом принадлежит моему внуку. Он…

— Он был на фронте, — услышала я свой голос. — Мы надеялись, что он вернется из Дюнкерка…

— Мисс Денвер его невеста, — добавила миссис Джермин.

— Многие из наших остались там, — тихо проговорил Брент. — И многие попали в плен.

— Но когда не знаешь… — начала было миссис Джермин.

— Очень сожалею. Но это не значит, что не надо надеяться.

— Именно это мы и говорим друг другу, — сказала я.

— И вы к тому же работаете здесь, мисс Денвер. Если бы вы только слышали, как о вас всех отзываются! Это лучше всякой награды. Как я понимаю, у вас есть помощники?

— О, слуги всем сердцем отдались этому делу, не правда ли, Виолетта? — сказала миссис Джермин.

— Да, это и в самом деле так.

— А есть еще кто-то из хозяйской семьи, кто помогает вам?

— У меня трое помощниц.

— Хотелось бы познакомиться с ними, выразить свое почтение и восхищение.

Миссис Джермин посмотрела на меня:

— Они должны быть где-то рядом.

— Да, я попрошу Морвенну сходить за ними. Им доставит удовольствие познакомиться с вами, капитан Брент. Они обрадуются, когда услышат, что раненым хорошо здесь.

— А вы не расскажете мне о них хотя бы немного?

— Одна из них моя сестра, миссис Трегарленд. Она вдова, мужем ее был молодой Трегарленд. Их дом находится на скале. У нее есть ребенок. А вообще мы с ней двойняшки и почти всю жизнь провели не разлучаясь.

Капитан улыбнулся:

— Ну, а другая юная леди?

— Это миссис Денвер.

— О? Она ваша родственница?

— Ну, это немного трудно объяснить. Она замужем за моим братом. Не родным. Он был усыновлен моими родителями и воспитывался у моих дедушки и бабушки.

— Это не те, которые во время прошлой войны тоже переоборудовали свой дом в госпиталь?

— Да. Так вот, в 1914 году моя мама училась в Бельгии и как-то нашла маленького ребенка, которого потеряли или бросили родители. Она привезла его в Англию, а затем он взял нашу фамилию — Денвер. Миссис Денвер его жена.

— Это правда, что она немка?

— Да. Она еврейка. Возможно, что ее родители и братья уже мертвы. Мы не знаем, что с ними. Нацисты преследовали их…

— Печальная история… И она помогает вам?

— Да, и очень, — сказала миссис Джермин. — Скажите Морвенне, чтобы она нашла их. Пусть познакомятся с капитаном Брентом.

Дорабелла появилась первой.

— Дорабелла, — обратилась я к ней. — Это мистер Брент. Он приехал, чтобы осмотреть некоторых раненых. Капитан Брент, это моя сестра Дорабелла.

Они пожали друг другу руки, и я увидела, как засияли глаза Дорабеллы. Капитан Брент был привлекательным мужчиной — из тех, кто мог произвести впечатление. Он рассказал ей о том, как довольны были те, кто попадал к нам, и как много мы делаем доброго.

— Значит, наши усилия не напрасны, — обрадовалась Дорабелла.

— Очень даже не напрасны.

В гостиную вошла Гретхен. Она слегка волновалась и выглядела немного испуганной. Бедняжка, ей было нелегко, когда она узнала, что ее в чем-то подозревают, а когда она нервничала, ее акцент слышался более отчетливо.

— Капитан Брент одарил нас милыми комплиментами, — сказала миссис Джермин. — Он хочет поблагодарить всех, кто участвует в нашем деле.

— Это карашо, — произнесла с акцентом Гретхен.

— Должно быть, тяжело ухаживать за всеми вашими подопечными?

— Нам это доставляет радость, — сказала я.

— Вы будете находиться где-нибудь рядом, капитан Брент? — спросила Дорабелла.

— Пока рядом. Но мне нужно будет много ездить.

— Как я поняла, вы будете навещать нас, чтобы удостовериться, что все идет нормально.

— Это доставит мне большое удовольствие.

— И нам, — улыбнулась Дорабелла.

Быстро мелькали дни. Прошло лето и начало осени, наступил ноябрь. Несколько раз к нам заезжал капитан Брент, и его визиты радовали Дорабеллу.

Однажды утром Гордон спустился к завтраку, когда я еще не ушла. Виделись мы редко, так как все свое время он отдавал работе в Местной гвардии. Премьер-министр решил, что так звучит лучше, чем Местная оборонительная добровольческая организация.

Гордон сказал мне, что у него будет несколько часов свободного времени и он хочет съездить в Бодмин. Он пригласил меня поехать вместе с ним. Заодно надо было купить велосипеды для Чарли и Берта. — Они очень помогли мне. И потом, им ведь нужно как-то передвигаться. Думаю, что велосипеды очень подходят для этого.

— Прекрасная мысль! — воскликнула я. — Они обрадуются.

Гордон ласково посмотрел на меня:

— Я так редко вижу вас…

— Мы все очень заняты. Когда вы собираетесь в Бодмин?

— Завтра… или послезавтра.

— Я скажу миссис Джермин и подумаю, кто бы мог заменить меня.

Мы выехали в Бодмин на следующий день.

Гордон часто бывал у матери. Мне захотелось узнать, думает ли он сейчас о ней.

И тут я почувствовала, что в общем-то ничего не знаю о Гордоне. Когда я впервые приехала в Трегарленд, он вызывал во мне определенное недоверие, но поведение его было безупречным. Своим процветанием Трегарленд полностью обязан ему, и его мать не могла бы иметь более любящего сына.

Прибыв в город, мы прежде всего купили велосипеды. Мне было приятно, что он подумал о мальчиках, поскольку я понимала, какую радость доставят им подарки. Это был добрый поступок. Мы решили затолкнуть велосипеды в машину и перекусить, Гордон знал здесь одну старую гостиницу поблизости.

Однажды мы с Джоуэном побывали в такой гостинице, и мне было интересно, была ли это та самая гостиница или нет. Воспоминания причиняли мне боль, но я все время вспоминала о прошлом.

Это оказалась «Гостиница на вересковой пустоши». Здесь я никогда не бывала. В обеденном зале было мало народу, и мы быстро нашли свободный столик.

С продуктами в то время было сложно, и потому вместо ростбифов предлагали мясной рулет. В нем было не много мяса, но с фасолью и овощами он пошел неплохо. И еще была жареная картошка. Запивали мы все это сидром.

Гордон рассказывал о Местной гвардии и трудностях ведения хозяйства во время войны, но я догадывалась, что думал он о другом.

— Я рад, что вы здесь, Виолетта. У меня было такое чувство, что вы уедете домой.

— Я должна быть здесь. Ведь известия от Джоуэна придут в первую очередь сюда, к его бабушке. Так что я все узнаю сразу же. К тому же здесь Дорабелла… и Тристан, конечно. И есть работа, которую я должна выполнять.

— В тяжелое время мы живем, Виолетта.

— Да, действительно, Гордон. Как ваша мать? Есть перемены?

— Нет… в сущности, нет. Иногда лучше, иногда хуже. Наверное, все останется так же. Если она поймет, что больна, она вспомнит, что совершила… и что пыталась сделать с ребенком. А это невыносимо.

Я притронулась к его руке. Он крепко сжал мою кисть:

— Ах, Виолетта, вы понимаете это больше, чем кто-либо. — Я не говорила ничего подобного…

— А какая разница, говорили или нет. Он сменил предмет разговора.

— Что вы думаете о капитане Бренте?

— Он… обаятельный мужчина.

— Я говорю о цели его посещения поместья Джерминов.

— Ну, я думаю, это необходимо раненым. Они прошли сквозь ужасные испытания, и врачи полагают, что они могут нуждаться в психиатрическом лечении.

— Мне кажется, тут что-то другое.

— И что же?

— Думаю, нас в чем-то подозревают.

— Подозревают?

— Как говорят, из Трегарленда подавали сигналы в сторону моря. Возможно, конечно, что это были всего лишь молнии, но все надо проверить, как бы невероятно это ни было. Мы в трудном положении. Гитлеру показали, что не стоит сбрасывать со счетов нашу авиацию. Вторжение не так уж неминуемо, как это казалось совсем недавно. Германии потребуется не менее года, чтобы пойти на это. Но мы должны быть бдительными.

— Так вы говорите, что подозревается некто, живущий по соседству с нами? Тот, кто посылал сигналы?

— Возможно, и так.

— И что это могли быть за сигналы?

— Разного рода информация, полезная для врага. Донесения о расположении фабрик, о верфях…

— Как можно узнать об этом, живя здесь?

— Возможно, этот человек, который связан с другими. Наверняка шпионы есть везде… некоторые из них были внедрены еще до войны.

— Звучит фантастично.

— Мы живем в фантастическое время. Мне кажется, капитан Брент прислан, чтобы выяснить все. Как-то я видел его на складах, он рассматривал в бинокль нашу округу. Не могу избавиться от мысли, что он не столько контролирует, как лечатся раненые, сколько ведет другую работу.

— Но почему его так волнует поместье Джерминов?

— Я думал об этом. Может быть, из-за Гретхен…

— Это просто глупо. Подумать только, Гретхен помогает тем, кто, возможно, уничтожил ее семью!

— Дело в том, что она немка, а это само по себе вызывает подозрения у некоторых.

— Вы слышали, как подрался Чарли и почему?

Гордон ничего не знал, и я рассказала ему эту историю.

— Вот-вот. Понимаете, что я имею в виду.

— Бедная Гретхен. Она так тяжело это переносит. Надеюсь, она не до конца понимает, что творится вокруг нее.

— Думаю, нам с вами стоит поговорить об этом, чтобы вы знали, что именно «творится вокруг». — Гордон, предположим, что кто-то посылает сигналы… кто-то, живущий с нами. Уверена, что не Гретхен. Но тогда кто?

— Ну, если кто-то делает это (правда, во время войны бывают самые дикие слухи), мы должны найти его. Как мы убедились, не так-то просто пересылать донесения через море. Нам нужно замечать все необычное, и не стоит громко говорить об этом. И Гретхен не стоит ничего рассказывать. Пусть живет как жила. Но можете поделиться этим с Дорабеллой.

Некоторое время мы молчали.

— Вы все еще надеетесь, Виолетта?

— Я могу только надеяться. Что еще мне остается делать?

— Прошло много времени…

— Гордон, как вы думаете, узнаем ли мы что-нибудь?

— Если нет, нам придется смириться с фактами и признать…

— Что он погиб? Я не могу сделать этого. Я должна надеяться.

— Это будет длиться до бесконечности.

— Вы имеете в виду войну?

— Неопределенность.

— Не хочу заглядывать далеко вперед.

— Конечно, не надо. Просто я хочу, чтобы вы знали, что я много думаю о вас. И если я чем-то могу помочь…

Он задумчиво посмотрел на меня. Необычно было видеть Гордона таким откровенным, это никак не походило на него.

Конечно, иногда я думала о том, что если Джоуэн не вернется… Гордон может помочь мне преодолеть горе.

У нас с Дорабеллой был автомобиль, на котором мы ездили в Полдаун за покупками. Это было удобно, потому что не надо было таскать тяжелые мешки по скалам или ждать, когда их доставит посыльный. На нем мы также привозили раненых из больницы, поскольку многие из них не могли пройти большой путь.

Часто мы брали с собой Джека Брейстона, молодого человека лет восемнадцати, который жил у нас после госпиталя.

Как-то мы завезли его на осмотр в больницу, там же оставили автомобиль и пошли в город. И вдруг лицом к лицу столкнулись с Жаком Дюбуа.

Я услышала, как Дорабелла удивленно воскликнула:

— Посмотри, кто идет!

Она слегка попятилась, но он уже заметил нас и подошел, улыбаясь:

— Вот уж сюрприз! Дорабелла ответила:

— Ну… это же торговый центр, а мы живем на скалах. Вот мы действительно не ожидали увидеть тебя здесь, не так ли, Виолетта? Что делаете в этих местах?

— Краткосрочная командировка.

— Только что приехал?

— Вчера вечером. Провел ночь в гостинице… как она называется… «Черная скала». Приехал повидаться с сестрой. Сегодня мы с ней встречаемся, а вечером я уезжаю обратно.

— Где ты сейчас живешь? Он помотал головой:

— В Лондоне… то здесь, то там. Но давайте поговорим в удобном месте. Почему бы нам не пройти в гостиницу? Выпьем по бокалу вина, а?

Я посмотрела на Дорабеллу. Ясно, что ей эта встреча с призраком из прошлого не доставляла никакого удовольствия. Я оставила за ней свободу действий.

Она заколебалась и взглянула на часы:

— Нам надо еще кое-что сделать, а времени осталось немного.

— О, пойдемте. Было бы таким разочарованием… Очень ненадолго, только бокал вина?

— Ладно, нам все равно надо подождать Джека, — согласилась Дорабелла. — Это один из раненых, которые живут у нас. Мы привезли его сюда на перевязку.

— Так идете? Это хорошо. Вы знаете эту гостиницу?

— Да, — ответила я. — Она удобная?

— Виды великолепны. Я рассмеялась:

— Сейчас война.

Мы вошли в гостиницу, нашли свободный столик и заказали бутылку кларета.

— А сейчас расскажите, как вы живете.

— Интересно знать, как ты живешь? — сказала Дорабелла.

— Как идут дела у генерала? — спросила я.

— Он очень занят. Часто выступает по радио с обращениями к французам. Он объединяет вокруг себя нацию.

— И многие присоединяются к нему.

— Все время…

— Вы имеете в виду, что люди бегут из Франции и переплывают пролив?

— Многие решаются на это. А вот и наше вино.

Жак наполнил бокалы и поднял свой:

— За вас, мои друзья. И за скорый конец войны, за то время, когда мы снова будем счастливы.

Мы выпили, и он оценил вкус вина, намекая, что в последнее время ему не часто приходится пить его.

— Так странно, — сказала Дорабелла, — что вы пристали точно к нашему пляжу. Это случайно или нарочно?

— Я ведь уже бывал здесь. Конечно, удобнее всего переплывать пролив в самом узком месте, но здесь спокойно… пустынно. И было бы весьма затруднительно отправиться из Кале, Булони или Дюнкерка. А здесь такой тихий берег… самое лучшее было попытаться здесь.

— Должно быть, это было опасно? — спросила я.

— Да, мадемуазель Виолетта, опасность была. Но ведь кругом она… и ни Симона, ни я не желали жить в рабстве.

— Не подозревала, что у тебя есть сестра, — сказала Дорабелла.

— Да? В последние годы мы не часто встречались. Она жила возле Лиона, у нашей тетки. Я и сейчас ее не часто вижу. Когда началась война, Симона приехала ко мне. А потом мы вместе бежали из Франции.

— Вы смело поступили, пустившись в путь на такой маленькой лодке.

— Море было спокойным, а когда мы пристали к берегу, то нашли здесь друзей.

— Друзей? — немного удивленно переспросила Дорабелла.

— Мы с тобой всегда останемся друзьями, — мягко улыбнулся Жак.

— И вы прибыли прямо в Трегарленд. Ведь это было просто случайное совпадение, стечение обстоятельств.

Улыбка его была злой, когда он повернулся ко мне:

— Признаюсь… в общем, я знал, где мы. Я уже здесь рисовал, а у художника особая зрительная память… очертания скал, эти удивительные поразительные формы…

— Но было темно, когда вы пристали к берегу.

— Я знал, туманно, конечно, где мы находимся. И с трудом поверил, что мы приплыли прямо к Трегарленду. Я думал, что мы окажемся намного западнее, на мысе Пизард, в Фалмуте. Но, к счастью, мы встретились с друзьями.

— Вы очень умно поступили, — сказала я.

— О нет, мадемуазель, просто повезло. Иногда такое бывает, как вы знаете.

— Вы же видели Симону?

— Еще нет, но знаю, что ей здесь хорошо. К ней относятся по-доброму, и живет она у миссис…

— Пенуир, — подсказала я.

— Да, у миссис Пенуир, которая считает, что Симона очень смелая девушка. Ведь она уехала из своей страны, чтобы сражаться за свободу.

— Ей, кажется, нравится работать на земле.

— Симона привычна к любому труду.

— А раньше она этим занималась?

— У наших дяди и тети во Франции есть своя земля. И возможно, она кое-чему научилась. Еще вина?

— Нет, спасибо, — ответила Дорабелла и добавила: — Между прочим, ты слышал, что случилось с тем виноторговцем?

— Виноторговцем? — он сморщил лоб.

— Когда мы уезжали, то прочитали в газете, что убит Жорж Мансар. Это тот самый человек, не так ли?

— Кто это? — спросила я.

— Он был другом Жака. Он продавал вино, и я вспомнила о нем, когда ты предложил нам еще вина.

— А… сейчас вспоминаю. Да, это было ограбление. Я предупреждал его, чтобы он не носил с собой много денег, но он не был благоразумен. Я говорил ему: «Друг мой, когда-нибудь на тебя нападут грабители». Так и случилось. — А нашли тех, кто убил его? Жак пожал плечами:

— Это произошло на такой улице…

— Что-то связанное с обезьяной, — сказала Дорабелла.

— Рю-де-Санж. Совсем неподходящее место для ночных прогулок.

— Очень жаль, — произнесла Дорабелла. — Мне он нравился.

— О да, Жорж был обаятельным. Но, увы, он искал опасность.

— Итак, ничего не известно — об убийцах?

— Как-то все прошло незаметно. Начиналась война.

— Как ужасно умереть таким образом! — вздохнула Дорабелла.

— После прибытия вы вообще встречались с Симоной? — вмешалась я.

— Нет, это будет наша первая встреча. И какое удовольствие будет услышать от нее самой, как она здесь живет.

— Вы в армии генерала? — спросила я.

— Да-да. Но еще многое надо сделать. Мы должны… как это говорится… самоорганизоваться. И когда наступит время, мы будем готовы.

— Как вы думаете, Германия попытается вторгнуться в Англию?

Он опять пожал плечами:

— Именно об этом немцы думали. Но сейчас все изменилось. Не так легко сделать то, о чем они мечтали. Они были уверены, что победят Британию в воздухе, — только это позволяло перейти к дальнейшим действиям. Но у них это не получилось, и, говорят, они несут большие потери. Посмотрим, что будет дальше. — Жак поднял бокал: — Но когда они придут… если придут… мы будем к этому готовы. Я сказала:

— Мы уходим. Джек уже готов ехать.

Мы расстались с Жаком, который с жаром выразил надежду увидеться вновь. По пути к больнице я заметила:

— У него есть привычка вести себя самым неожиданным образом. Вначале он приплывает к пляжу, а затем встречает нас на улицах Полдауна.

Дорабелла согласилась с моим замечанием.

Наступил новый год, а никаких попыток вторжения не предпринималось, хотя ходило множество пугающих слухов.

Рождество прошло тоскливо. Лондон забрасывали зажигательными и фугасными бомбами, были разрушены Гилдхолл и восемь реновских[6] церквей, и хотя Лондон нес наибольшие потери, страдали и другие города.

Однако настроение со времен Дюнкерка заметно улучшилось. Мы сражались в одиночку и начали чувствовать, что можем выстоять. Жизнь текла как обычно. Мы уже привыкли экономить продукты и, кажется, до конца поняли, что должны жить, что бы ни происходило.

Чарли и Берт очень обрадовались велосипедам. Они носились по дорожкам сада и то спускались, то поднимались по горной тропинке, испытывая истинно детское наслаждение.

Пришла и ушла весна. И снова наступил июнь: два года назад говорили, что к Рождеству война закончится. Какая это была ошибка!

А мы становились с каждым днем сильнее.

Пришли известия, что Германия, даже не объявив войну, напала на Россию.

Это могло означать только одно, а именно, что Гитлер убедился в невозможности удачного вторжения в Британию.

Время шло, а Джоуэн все не возвращался.

Часть четвертая

ДОРАБЕЛЛА

ВЗЛОМ НА РИВЕРСАЙД

Когда я узнала, что люди в лодке — это Жак и его сестра, то была просто потрясена. Мне никогда не хотелось увидеть Жака вновь. Он разочаровал меня и унизил, приведя в дом Мими и притом сделав это с такой дерзкой беззаботностью, как будто это самая обыкновенная вещь — знакомить одну любовницу с другой.

Самонадеянность Жака оказалась просто невыносимой, и мне очень хотелось стереть любое воспоминание о нем. И вот он!

Я благодарила Бога, что он наконец уехал, но Симона мне очень понравилась. Она сильно отличалась от Жака, в первую очередь своей скромностью. Конечно, Жак был художником и жил в Латинском квартале, думая, что он Дега, Мане или Моне, или тот коротышка Тулуз-Лотрек. Симона походила на деревенскую девушку, готовую всегда услужить, и Том Ео говорил, что она хорошая работница и он рад, что взял ее к себе.

Мы с ней очень подружились, поскольку, как мне показалось, она чувствовала себя немного одинокой.

Несмотря на войну, я не совсем потеряла вкус к жизни. Мне нравилось поболтать с ранеными, и я с удовольствием наблюдала, как они тянутся ко мне и, может быть, даже влюбляются.

Но я все время волновалась за Виолетту. Она старалась держаться молодцом, но меня это не вводило в заблуждение. Конечно, мне хотелось, чтобы Джоуэн Джермин вернулся домой или хотя бы узнать, что с ним случилось. Даже трагическая определенность была бы лучше, чем неизвестность. Может быть, со временем Виолетта смогла смириться с ней. И к тому же, как я думала, Гордон Льюит был влюблен в нее. Я как-то никогда не понимала, что он из себя представляет. По-видимому, потому, что я никак не привлекала его. Да нет, он действительно странный человек. Какая-то глубокая тайна спрятана в нем. В конце концов, его мать убийца и сумасшедшая. А он часто ее посещает, и, следовательно, ему все время напоминают о том, какие страшные вещи происходили в усадьбе Трегарлендов.

Конечно, я убеждена, что он очень заботится о Виолетте, и был бы ей хорошим мужем. Но она любит Джоуэна и, кажется, будет любить до конца своих дней… даже если так никогда и не узнает, что же с ним случилось…

Я чувствовала, что становлюсь другой. Опыт меняет человека, и чем он богаче, тем сильнее перемена. Я уже не та молодая глупышка, которая легкомысленно бросила мужа и ребенка ради какого-то французского художника. Иногда я вдруг вспоминаю о Дермоте, о том, каким он был в Германии. Потом он никогда не был таким.

Виолетта пыталась внушить мне, что Дермот умер не из-за меня. Да, он упал с лошади. Да, он пил. Но почему? Бедняга! Бедняга Дермот! Видно, он был сильно покалечен, если решил уйти из жизни. Правда, никто не знает, что же произошло в самом деле. Себя-то я тоже убеждаю, что это был несчастный случай. Все-таки как-то успокаивает. Ну и у меня еще ребенок.

Такой лапушка. В конце концов он уже начинает любить меня. Вначале-то для него существовали только Виолетта и нянюшка Крэбтри. А сейчас все по-другому. Когда он говорит мне «мамочка», я готова удушить его в объятиях и закричать: «Маленький мой, живи! Я сделаю все, все!»

Итак, несмотря на войну и некоторые угрызения совести, которые, кстати, мучили меня уже не так сильно, я вполне радовалась бы жизни, если бы только Виолетта опять стала прежней. Но, увы, пока нет новостей о Джоуэне…

Недавно у меня появились новые интересы в жизни. Мне этот человек сразу же понравился. Он довольно высок и хотя вовсе не красавец, но очень привлекателен. На следующий день после того, как он приехал проверять нашу работу, я встретила его на скалах.

— Миссис Трегарленд?

— А вы капитан Брент…

— Я сразу же узнал вас.

— Еще бы, мы виделись только вчера. Мы рассмеялись.

— Какое прекрасное место усадьба Джерминов.

— Трегарленд не хуже.

— То есть ваш дом.

— Да, здесь только два больших дома.

— И ваш муж…

— Я вдова. Имением управляет мистер Гордон, он занимался этим и при жизни мужа. Он хороший управляющий, да и вообще примечательная личность. Мистер Гордон командует Местной гвардией. Я думаю, если бы не имение, он с удовольствием вступил бы в армию.

— Возможно, содержать имение в порядке не менее важно, чем воевать.

— Мы думаем отдать несколько комнат в Трегарленде для выздоравливающих.

— Прекрасная идея. Полагаю, что и другие молодые леди будут помогать вам.

— Миссис Джермин первая подумала об этом, и Трегарленд станет своего рода филиалом.

— Ваша сестра — невеста наследника усадьбы Джерминов, не так ли?

— Да.

— Вы занимаетесь прекрасным делом, хотя, как я думаю, это и нелегко. И забавно, что все родственники.

— Каким-то образом. Хотя Гретхен в действительности родственницей не является, ведь она замужем за Эдвардом.

С ним легко было говорить. И я рассказала о том, как моя мама привезла Эдварда еще ребенком из Бельгии. Брент внимательно слушал. Затем я вспомнила случай в Баварии, когда мы лицом к лицу столкнулись с нацистской угрозой.

— Походит на пролог, — сказал он. — Сцена, предвещающая драму.

— Точно, точно. Хотя мы тогда еще этого не осознали.

— Мало кто понимал значение всего того, что происходило, а те, кто понимал, ничего не могли поделать, — мрачно произнес он и, посмотрев на меня, добавил: — Мне доставила большое удовольствие встреча с вами здесь, на скалах.

— И мне было приятно увидеть вас, капитан Брент.

Мы много смеялись в то утро, а прощаясь, он спросил:

— Вы часто совершаете такие прогулки?

— Не очень. У меня много дел, да и ребенок требует внимания. Правда, у него самая лучшая в мире няня. Она еще нянчилась со мной и Виолеттой. И наша мама о ней такого высокого мнения, что попросила ее быть няней и у Тристана. — Тристана?

— Ну, это очень забавно! Мама поклонница оперы. И потому моя сестра — Виолетта, а я Дорабелла. Так что я решила поддержать традицию, и потому появился Тристан. А если бы родилась девочка, мы назвали бы ее Изольдой.

Капитан расхохотался. Я спросила:

— Кстати, что вы думаете о возможности возвращения домой Джоуэна Джермина?

Некоторое время он молчал, затем произнес:

— Такое вполне вероятно.

— Может быть, не вполне и вообще мало?..

— Можно было сказать и так.

— Лучше знать правду.

— Лучше.

— Мне нужно идти.

— Еще раз хочу сказать, что встреча с вами доставила мне истинное удовольствие, миссис Трегарленд.

— Вы уже говорили.

— Но повторение имеет особый смысл.

Мы попрощались. С этого для мы часто встречались в том же самом месте, хотя и не договаривались заранее.

Виолетта сказала бы, что я должна разобраться в происходящем. И что же происходило? В спешке я вышла замуж за Дермота и вскоре поняла свою ошибку. Затем была связь с Жаком, но теперь и это позади. Да, конечно, я стала более осторожной. Но когда люди вроде меня пускаются в авантюры, они меньше всего думают о том, что из них выйдет, и потому впоследствии часто оказываются в весьма затруднительном положении.

Но как бы то ни было, мои встречи с капитаном Брентом стали лучом света в те мрачные дни.

Вначале они казались случайными, потом… Мы говорили о многом, и ничто не казалось слишком обыденным и скучным. Будь то разговоры о людях, живущих в округе, или просто о прислуге — для него все имело значение.

Мы много смеялись, и это было одной из причин, почему наши встречи приносили мне столько радости. С ним даже совсем невеселые вещи казались легкими и понятными.

Его интерес к нянюшке Крэбтри, Тристану, Хильдегард, Чарли и Берту для меня был удивительным. Джеймс Брент жил на окраине Ист-Полдауна, в небольшом доме, арендованном армейскими службами.

Думается, что неопределенность в мире ускоряет возникновение определенных отношений между мужчиной и женщиной, во всяком случае, так это происходило со мной и Джеймсом.

Заботился о Бренте его денщик Джо Гаммерс, который делал всю домашнюю работу и готовил. Он был уроженцем Лондона. Кокни. Вечно ухмылялся и выразительно подмигивал, давая понять, что он шутит, а это случалось часто. Хотя гораздо больше, чем шутки Джо, меня забавляла его трогательная преданность Джеймсу.

Дом был маленький: две спальные комнаты и ванная на втором этаже, и две комнаты и кухня на первом. Обстановка самая скромная — по-видимому, до войны дом служил дачей. Выглядел он в общем невзрачно, но при доме был прекрасный сад, спускающийся к реке, откуда можно было видеть древний мост, соединявший оба Полдауна — Западный и Восточный. И еще здесь можно было найти уединение. Пышно цвели рододендроны, азалии и другие цветы, названия которых мне даже неведомы. Я влюбилась в это место.

Я каждую свободную минуту старалась вырваться в Полдаун, брала автомобиль и заезжала в Риверсайд-коттедж, чтобы увидеть Джо, который снабжал меня информацией о своем начальнике.

— Джентльмена нет дома, мисс. Я скажу, что вы заходили. Это обрадует его. Как живете, мисс? Сегодня я просто уходился…

Я привыкла к его сленгу и хорошо понимала его, когда он рассказывал о себе и о жене, дом которой в Бау разбомбили немцы.

— Упал потолок в кухне. Жуткая картина! Надо было потрудиться, чтобы очистить помещение. Она сказала: «Наверное, Гитлер думает, что я у него в прислугах. Жаль, что нельзя заставить его убрать дом!»

Рассказы Джо всегда сопровождались подмигиванием и взрывами хохота, к чему я тоже привыкла. И как-то легко на сердце становилось после разговора с ним.

Да, радостными были для меня те дни. Утренние часы я проводила с Тристаном и затем уже уходила к Джерминам, а когда я после возвращения сидела с детьми и читала им что-нибудь, нянюшка Крэбтри просто таяла от счастья. По всей вероятности, она считала, что истинная мать так и должна вести себя, а не крутить любовь и убегать с иностранцами. Ведь она никогда не верила в басню про потерю памяти.

«Потеря памяти, черт возьми! — говорила она. — Дорабелла не из тех, кто теряет память. Нет, она во что-то ввязалась».

Виолетта как-то сказала, что нянюшке надо рассказать всю правду. «Она будет потрясена, но простит тебя, да и в любом случае, нянюшка не успокоится, пока не разузнает все до конца».

После многих встреч с Симоной у меня сложилось впечатление, что она совсем не та спокойная невинная девушка, приехавшая в Англию, чтобы сражаться за свободу своей страны.

Она никогда не говорила о Жаке. Правда, и у меня такого желания не появлялось. Она только рассказала, что в детстве они очень редко виделись с братом, потому что она жила у тетки. Симона поведала мне об одном мужчине, который ухаживал за ней. Он был корнуоллцем, звали его Дэниел Киллик, и работал он тоже на ферме. Понять друг друга им было довольно сложно: ее английский весьма ограничен, да еще французский акцент, он же говорил на корнуоллском диалекте.

Мы много хихикали по этому поводу, и, надо сказать, это так облегчало жизнь, отвлекая от военных будней.

Конечно, Симона хотела побольше узнать обо мне. Я рассказала ей о Дермоте, а о моих отношениях с Жаком она, естественно, знала. Симона сказала, что у брата всегда было много любовных приключений. Со мной он провел даже больше времени, чем с кем-либо, и, в конце концов, я сама прервала нашу связь.

Я решила ей рассказать о капитане Бренте.

— Он обаятельный. Похож на моего беднягу Дэниела. А может быть, нет? Совсем другой. Расскажи мне о нем. Я вся слушание.

— Внимание, — поправила я, и мы рассмеялись.

Пришлось поведать ей о моих встречах с капитаном Брентом на скалах и о том, как растет наша дружба.

События на фронте оказывались все более неожиданными. Немцы напали на русских, и все думали, что это очень хорошо для нас, хотя и плохо для русских.

Однажды теплым днем я решила сходить за покупками в город. Времени у меня было достаточно, потому я сперва прогулялась по скалам, зашла в город и, сделав заказ в магазине, решила зайти к Джеймсу. Надвигался шторм, и над морем нависли грозовые облака, послышался первый удар грома, затем пошел дождь, и, когда я добралась до коттеджа капитана Брента, платье мое уже насквозь промокло. Вода хлюпала в сандалиях, и волосы мокрыми прядями свисали на плечи.

Джеймс встретил меня вопросом:

— Промокли?

— Льет как из ведра.

— Быстрее переодевайтесь.

— А где Джо?

— Отправился в Бодмин за покупками. Идите в ванную, а я поищу, во что вам переодеться, пока высушим вашу одежду.

Я поднялась в ванную. Джеймс через несколько минут принес длинный халат, в котором я просто утонула. Джеймса я нашла в спальной комнате.

Сидя на кровати, он посмотрел на меня:

— Как-то я не подумал…

— Он слишком большой.

— Так и я больше вас.

Он встал и положил руки на мои плечи.

Нет необходимости описывать детали. Неизбежное произошло. Все было романтично, словно в какой-то пьесе.

Джеймс мягко снял халат с моих плеч, и я не собиралась яростно протестовать.

Я хотела этого, как и он, так зачем притворяться?

Потом, когда мы уже лежали в кровати, я подумала о Джо и представила, как он выразительно подмигивает. А, какая разница, в конце концов, Джо был только «метелкой», как он сам иногда называл себя, то есть прислугой.

Я испытывала чувство необыкновенной эйфории.

Джеймс все рассуждал о том, как ему повезло, что он встретил меня. Я ответила, что нам обоим повезло… И мы знали, что это лишь начало.

Наши свидания продолжались. Джо знал о них и, как я ожидала, не выказывал никаких лишних эмоций. Иногда мы слышали, как он суетился внизу.

Я пыталась использовать каждую свободную минуту, чтобы встретиться с Джеймсом. Мы любили посидеть внизу, в доме, или в саду и поговорить за бутылкой французского вина, которое так нравились Джеймсу.

Он рассказал мне, что был женат, но из брака ничего не получилось. Некоторое время они жили в Лондоне, потом в пригороде. Жене не нравилась та жизнь, какую предпочитал вести он: она любила деревню.

В конце концов они расстались. Развод прошел спокойно и мирно за три месяца до начала войны.

Я просто наслаждалась жизнью. Единственный, кто знал об этом, был Джо. Однако я ошибалась.

Симона как-то неожиданно спросила меня: — Ты выглядишь… как это сказать? Другой, что ли. Что случилось?

— О, жизнь не так уж плоха, — ответила я уклончиво. — Как Дэниел?

— Как всегда.

— Ухаживает?

Она пожала плечами:

— А как твой капитан?

Я неопределенно улыбнулась.

— Я хотела увидеть тебя вчера. Ты была занята?

— Очень.

— С этим Джеймсом?

— Да, мы виделись.

— Такой приятный домик. Я как-то шла мимо и обратила на него внимание.

— Да, приятный.

— Ты с ним хорошо знакома?

— Была там раз или два.

Симона с улыбкой покачала головой и вдруг стала рассказывать о Дэниеле. Я почти не слушала ее.

А наша любовь с Джеймсом становилась все сильнее, и мы оба понимали, как важна она для нас.

Трудно объяснить это чувство тому, кто никогда не испытывал ничего подобного.

Каждый раз, приходя в коттедж, я не знала, застану ли там Джеймса, ведь его в любую минуту могли куда-нибудь вызвать.

Да кто из нас был в то время в чем-то уверен? Все казалось таким зыбким, а жизнь тем не менее продолжалась. «Ешь, пей и наслаждайся жизнью, пока жив. Ведь завтра можем умереть».

Да, мы жили, постоянно рискуя. Мне хотелось выжать из каждого дня как можно больше, потому что я не знала, сколько мне еще придется радоваться жизни.

Это придавало особую прелесть нашим отношениям с Джеймсом.

Иногда я хотела признаться во всем Виолетте, но удерживалась, поскольку боялась ее отрицательной реакции. Она ведь думала, что недавняя история с Жаком чему-то меня научила.

Но мне нужен был Джеймс, потому что он изменил меня и мою жизнь. Нянюшка Крэбтри как-то сказала Виолетте (а та передала мне), что когда я входила в комнату, то казалось, будто солнце прорывается сквозь облака. «Происходящее не очень-то сильно угнетает ее. И она заставляет и вас воспринимать жизнь легче».

Да, я нашла хоть немного счастья в сумятице тех дней. Я прощала себя. Я вообще умею находить оправдание своим поступкам.

Вот так я жила в то время, словно мотылек, танцующий возле пламени и не думающий о том, что можно обжечь крылья.

Помещения в Трегарленде были подготовлены для приема раненых, и две семьи стали еще ближе. Мы постоянно общались.

— Какой великолепный итог, — сказала Виолетта. — Особенно если вспомнить старую вражду между семьями.

— О, теперь она изгнана полностью, благодаря тебе и…

Какой же безответственной дурочкой я была! Ведь я хотела сказать, «благодаря тебе и Джоуэну», хотя лишнее напоминание о нем только причиняло ей боль.

Я быстро проговорила:

— Мы занимаемся вполне достойным делом.

— Надеюсь, — согласилась она.

Дел у нас в связи с прибытием раненых в Трегарленд значительно прибавилось, но я все же находила время бывать на Риверсайд под тем предлогом, что мне нужно по делам сходить в город. И если я задерживалась, никто особенно не обращал на это внимания.

Джеймс дал мне ключ от дома.

— Так удобнее, — объяснил он, — если не будет ни меня, ни Джо. Мы можем оставлять записки.

Наступил октябрь, дни становились заметно короче. Наступил сезон штормов.

Однажды утром я спустилась вниз. Виолетта и Гретхен уже сидели за столом. Во время нашего разговора служанка принесла почту: три письма от нашей мамы, по письму каждой. В школе мы с Виолеттой часто посмеивались над ней, поскольку письма была почти одинаковы, и только потом я поняла, что это еще больше сближало нас.

Гретхен прочитала письмо и радостно взглянула на нас:

— Прекрасные новости. Эдварда перевели в Хэмпшир. Ваша мама пишет, что мне нужно вернуться в Кэддингтон, это не так далеко от его места службы. Она пишет: «Мы хотим, чтобы вы с Хильдегардой вернулись и жили у нас. Мы будем просто рады видеть ребенка в нашем доме».

— Хорошие новости, — сказала я.

— Эдвард давно уже не видел дочь, — добавила Гретхен с мечтательной улыбкой и вдруг растерянно спросила: — А как же моя работа здесь…

— Найдется что делать и там, — заверила ее Виолетта. — А ты, Дорабелла, как думаешь?

Я согласно кивнула головой:

— Наша задача, чтобы наши воины были благоустроены. А если один из них будет жить плохо? И только потому, что его жена и ребенок находятся где-то вдалеке.

Гретхен рассмеялась, не в силах скрыть своей радости.

Мы оставили Гретхен дома, дав ей возможность собраться, а сами отправились к миссис Джермин, чтобы сообщить ей об отъезде Гретхен и найти ей замену.

По дороге Виолетта спросила:

— Полагаю, твое письмо похоже на мое?

— Ну конечно. Мы же писали маме, что у Гретхен некоторые неприятности, и она думает, что ей лучше уехать.

— Она права. Гретхен очень расстраивалась из-за недоверия к ней некоторых людей. Случись что-нибудь, подозревали бы ее.

— Но такие люди могут оказаться везде.

— Да, но рядом будет Эдвард. Он воин и даже герой, который вернулся из Дюнкерка, да и родители — образец патриотизма.

Нянюшка Крэбтри очень опечалилась, ей жаль было расставаться с Хильдегардой: и Тристану теперь некого будет ставить в пример, ведь Хильдегард была очень хорошей маленькой девочкой.

Через несколько дней после отъезда Гретхен нянюшка заявила:

— Только и делаю, что вожусь с утра до вечера с его лордством! А Чарли и Берт, — она прищелкнула языком и возвела очи к небу, призывая высшие силы помочь ей в ее страданиях, — гоняются на этих проклятых велосипедах! Боже ты мой! Они сводят меня с ума. Нет, дайте мне маленьких девочек!

— Насколько я помню, нянюшка, — сказала я, — у тебя были две девчушки, которые вовсе не казались тебе ангелочками.

— Говори только о себе, — ее глаза сверкнули. — Ты всегда была дерзкой, то есть характер у тебя с перчиком.

Тристан скучал без Хильдегарды и как-то сказал мне:

— Хочу Хильгар.

— Но у тебя же есть мамочка.

Он внезапно улыбнулся и обнял меня. Я подняла его на руки, и малыш чмокнул меня в щеку.

— Мамочка есть, — с явным удовлетворением произнес он. Я прижала его к себе. Мой маленький ангелочек. Он любит меня. Он забыл, как я бросила его когда-то.

Мой дорогой мальчик, я сделаю для тебя все.

Когда теперь я оглядываюсь назад, те годы кажутся мне светлым пятном среди мрака, охватившего мир.

Тристан любил меня. А что может сравниться с невинной детской верой в то, что мама сделает все так, как нужно?

Даже я, не очень хорошая мать, не могла не радоваться этому и поклялась, что никогда больше не принесу ему горя и всегда буду с ним.

Итак, у меня теперь были Тристан, Виолетта, родители и… Джеймс Брент.

Да, тяжелое, но хорошее было время.

Закончив в очередной раз хозяйственные дела в Полдауне, я поспешила на Риверсайд. По всей вероятности, Джеймс был дома.

Однако коттедж был пуст, и я, написав записку, направилась обратно к машине, когда увидела, как подъехал автомобиль, принадлежащий усадьбе Джерминов. За рулем сидела Симона.

Она улыбнулась:

— Что, твоего дорогого нет дома?

— Нет.

— Какая жалость! — с шутливым сожалением пробормотала она по-французски. — Значит, ты свободна? Может быть, сходим в кафе? Минут тридцать, двадцать, пятнадцать?

— Пожалуй.

Мы поехали в Ист-Полдаун, в маленькое кафе с видом на море. Хозяйка, миссис Илтон, подошла к столику, чтобы принять заказ:

— Как дела, дорогие? По чашечке кофе?

— Да, пожалуйста, миссис Илтон.

— Значит, заработанный отдых. Вы, юные леди, выполняете благородную работу. Вам стоило бы знать, что говорят о вас раненые мальчики. Они называют вас ангелами милосердия.

Я рассмеялась:

— Так я похожа на ангела?

— По правде говоря, я всегда думала, что в вас есть что-то от дьявола, миссис Трегарленд. А что касается вас, мамзель, прибывшая в лодке, в вас тоже что-то есть.

Мы рассмеялись, и она ушла за кофе…

— Хорошо здесь, — Симона мечтательно поглядела на меня.

— Да, если они примут тебя, — ответила я, думая о Гретхен.

Она поняла, что я имела в виду, — Симона все схватывала на лету.

— Хорошо, что Эдвард будет часто навещать ее, — сказала я. — Оставаться здесь ей было бы трудно.

— Да, с ее национальностью здесь вообще не сладко. А как дела у вас с капитаном?

— Хорошо, как только это может быть в такое время.

— Как я понимаю, он дал тебе ключ от коттеджа? — Да. Я могу прийти туда когда хочу и, если его нет, оставить записку или подождать в доме.

— Все так романтично. Приятно, что и во время войны люди продолжают любить.

— С тех пор, как вертится земля, существует и любовь.

Мы еще немного посплетничали и, распрощавшись с миссис Илтон, отправились к своим машинам.

Как-то ранним вечером, вернувшись в Трегарленд, мы с Виолеттой застали нянюшку Крэбтри очень взволнованной, или, как она сама говорила, «в состоянии».

— Я им говорила, и не раз и не два, что не желаю, чтобы они шныряли по округе после наступления темноты, эти неслухи. Им явно непонятно, что шесть часов вечера осенью — не то же самое, что в мае. Рано темнеет, и мне ни к чему, чтобы они где-то шатались. Да еще эти велосипеды. Изображают из себя Бог знает что. Сегодня охотников за шпионами, завтра — курьеров. Порхают вокруг… просто не знаю…

— Что случилось? — спросила Виолетта.

— Чарли и Берт опять болтаются где-то.

— Надеюсь, они вскоре вернутся, — поспешила я успокоить нянюшку.

Любит она мальчиков, подумалось мне. Точно так же было и с нами. Дорогая старая нянюшка Крэбтри! Ведь она действительно волнуется за них.

Но вскоре и мы с Виолеттой тоже начали волноваться. Время шло, а мальчиков все не было.

И только услышав звук приближающихся велосипедов, мы вздохнули спокойно. Мальчики поставили велосипеды и бегом поднялись наверх. Лица их горели от возбуждения.

— Кража со взломом! — закричал Чарли. — Или могла бы совершиться, если бы мы не помешали.

— Кража? — вскрикнула я в свою очередь. — Где?

— В коттедже у реки.

— Риверсайд-коттедж? — быстро проговорила я.

— Точно, миссис Трегарленд, именно там. Мы с Бертом ехали мимо, там можно объехать сзади, если знаешь дорогу, вдоль реки.

— Это частная территория, вы нарушили границы.

— Слегка. Значит, едем мы с Бертом. А там хорошо виден задний фасад коттеджа, и, значит, я знал, что капитана Брента дома нет…

— Знал? — удивилась я. — Откуда?

— Он уже несколько дней в отъезде, я слышал, как об этом говорили военные. Значит, его не было, я увидел свет фонарика. Кто-то обходил дом — точно как в кино, и тогда я сказал Берту: «Может, отключили электричество?». А затем я увидел свет на дороге. Тогда, значит, мы слезли с велосипедов и пошли к дому. И увидели, как открылась дверь. Тогда я понял…

— Что вы потом сделали? — спросила я.

— Я сказал Берту: «Никак это взломщики? Нам нужно их застукать». Конечно, я не думал, что мы справимся с этим сами. И тогда я сказал: «Сиди здесь и следи. Если они будут садиться в машину, запомни номер, ну, как это делают в кино. Я найду констебля Даркина, он тут недалеко».

— Ты просто гениален, — заметила Виолетта.

— Что, мисс?

— Очень умный поступок. Именно это и надо было сделать.

— Констебль собирался пить чай. Я ему сказал: «Я пришел, чтобы сообщить о краже». Конечно, он не поверил, он отмахнулся от меня: «Да-да, сынок» — как будто я был сосунком, играющим в игрушки. Тогда я сказал: «В доме капитана Брента на Риверсайд». И тут все изменилось. Он отставил чай и сказал: «Тебе лучше отправиться прямо домой, сынок», а потом взялся за телефон, но что он там говорил, я не слышал. Миссис Даркин проводила меня до двери и сказала: «Ты хорошо все сделал, но сейчас пора вернуться домой». И я пошел искать Берта — он же продолжал следить. Свет в доме больше не зажигали. Вдруг послышался шум моторов, и из дома выбежали два человека. Мы не могли разглядеть их, и они успели сбежать прежде, чем приехала полиция. Вот и все, что произошло, да, Берт?

Малыш кивнул.

Я думала о Джеймсе и удивлялась, как воры могли узнать, что ни его, ни Джо нет дома. Да и что они могли украсть в коттедже?

Позднее констебль Даркин приехал в Трегарленд, чтобы поблагодарить мальчиков. Обычная кража со взломом, и воров не удалось доймать.

— Ты поступил правильно, сынок, — обратился констебль к Чарли. — Всегда давай нам знать, если увидишь что-то подозрительное.

И расхохотался.

Итак, все кончилось благополучно, нянюшка Крэбтри простила мальчикам их опоздание и стала относиться к их велосипедным прогулкам с большим благодушием.

ПОХИЩЕНИЕ

Прошло всего две недели, и опять произошло событие, которое нас потрясло. Мы узнали о нем, когда в очередной раз вернулись из усадьбы Джерминов.

Если в прошлый раз нянюшка Крэбтри находилась «в состоянии», то сейчас она просто паниковала.

Исчез Тристан. После обеда ему полагалось поспать, нянюшка и сама любила подремать в это время. Как она говорила, послеобеденный сон давал ей возможность потом крепко держаться на ногах. Итак, после обеда она ложилась и открывала дверь в детскую, которая сообщалась с ее комнатой.

Тристан был очень возбужден и не смог уснуть в положенное время. Нянюшка уложила его только после трех часов, а потом сама отправилась в постель и проспала до пяти, чему очень удивилась — так долго она обычно не отдыхала. Тристан всегда мог проснуться раньше нее, поэтому она спала всегда очень чутко. Проснувшись в пять, она вошла в детскую и увидела, что мальчика в постели нет. Нянюшка удивилась и невольно встревожилась. «Наверное, он спустился вниз», — подумала она. Но Тристана нигде не было видно.

Взволнованные, мы обшарили всю усадьбу. Трегарленд был большим поместьем, и существовала тысяча мест, где он мог спрятаться.

Мы продолжали искать. Нянюшка рыдала: — Не могу поверить в это. Я просто настоящая соня, а ведь всегда просыпалась при малейшем шуме. И вот, встал с постели и исчез, словно… кто? Ну где же мое дитя? Где? Вначале мне и в голову не пришло, что могло случиться что-то серьезное. Но время шло, а мы не могли найти никаких следов Тристана. И тогда, всерьез перепугавшись, мы решили обратиться в полицию. Констебль Даркин снова посетил нас, но на этот раз он не смеялся, а был довольно мрачным. Опять обыскали все помещения дома и территорию возле него. Больше всего нас пугало море. Возможно, Тристан пошел в сад и решил спуститься к пляжу? А что, если его унесла волна?

Мы с Виолеттой продолжали искать. К нам присоединились и слуги. Гордон с присущей ему деловитостью организовал поисковые партии и обсудил с полицией план действий. Наступила ночь. Горе наше было безутешным.

От ужаса я просто заболела. Мой ребенок, который научился любить меня, простил мое бездушие, где ты теперь? Я вновь и вновь слышала его полный радости голос: «Есть мамочка».

Нет, это было слишком жестоко. Что могло с ним случиться? Однажды его чуть не убили, и если бы не Виолетта и нянюшка…

Не знаю, как я пережила ночь.

Виолетта все время находилась рядом, и я знала, что она также страдает. Нянюшка пребывала в полной прострации, она что-то бормотала, наверное, молилась. Гордон заявил:

— Должно же быть какое-то объяснение. Наверное, он куда-нибудь ушел.

— Ребенок? — воскликнула я. — Один? Да еще в такое время?

Гордон медленно, обдумывая каждое слово и страшась такой возможности, проговорил:

— Мы не должны забывать и о том, что его могли увести.

— Увести? Гордон кивнул.

— Вы имеете в виду — похитить?

— Возможно. Если это так, мы найдем его. У семьи есть средства заплатить выкуп.

Я ухватилась за его идею. Все же какая-то надежда, чем думать, что он утонул.

— Да, да, — закричала я. — Его похитили. Мы заплатим им сколько они запросят и вернем его.

— Это просто одно из предположений, — пытался остановить меня Гордон.

Я же уверилась в этом. Иначе где ему быть? Какие-то подлецы могли ради денег совершить преступление. Мы отдадим за Тристана все, что у нас есть. Я была так увлечена своими личными делами, что даже не понимала, насколько сильно люблю сына. Мне просто некогда было задуматься об этом.

Как могла няня так крепко спать? Я вспомнила, как они с Виолеттой не спали ночи, когда подозревали, что кто-то может причинить ему боль. Гордон? Ужасная мысль пришла мне в голову. Если бы Тристан умер, то Гордон унаследовал бы Трегарленд. Он уже почти владел им и был так привязан к поместью… Он всю жизнь потратил на него. К тому же он являлся сыном старого Джеймса Трегарленда — стоило только доказать это, и он мог унаследовать имущество. Ему мешал только Тристан. Неужели?..

О нет! Такого не могло быть! Гордон не станет заниматься подобными делами. Но знала ли я в действительности, на что могут быть способны люди?

Я не представляла, что делать. Искать в имении? Он где-то спрятался?

Мы чувствовали себя разбитыми и беспомощными. Полиция же продолжала поиски.

Виолетта сказала мне:

— Не знаю, что мы еще можем предпринять. Думаю, Гордон прав, и скоро мы все узнаем. Я буду дежурить у телефона, сообщение может поступить и таким образом.

Я вспоминала прошлое. Как обставила побег и убедила себя, что все будет хорошо, рисуя будущее таким, каким хотела видеть. Затем вспомнила последние дни, когда мы с Тристаном читали его любимую сказку про слона (которую он знал наизусть), как он, прижавшись ко мне, хохотал над приключениями этого слона, а я кое-что придумывала от себя, чтобы услышать: «Нет, мамочка, он такого не делал». Возьмите все, что у меня есть, возьмите даже все то, что я хотела бы иметь, только верните мне его!

Я прошла в свою комнату и, посмотрев в окно, увидела внизу Симону, которая разговаривала с Виолеттой. Мне же не хотелось ни с кем говорить.

В дверь постучали, и вошла служанка с конвертом в руках:

— Вам, миссис Трегарленд, письмо.

Мои фамилия и адрес были отпечатаны на машинке. Я спросила:

— Письмо пришло почтой?

— Нет, миссис Трегарленд. Оно лежало на столике в холле.

Когда она ушла, я открыла конверт и долго не могла вчитаться в текст. Руки у меня дрожали, в глазах стоял туман.

«Ваш сын у нас. Он в безопасности. Если Вы подчинитесь нашим приказам, он скоро будет с Вами. Вы должны прийти к Холлоу-коттеджу, что стоит на дороге в Пен-Морок, в пять часов и получить инструкции. Если Вы покажете кому-нибудь это письмо, Ваш сын умрет. Мы следим за вами. Принесите письмо с собой. Берегитесь, если попытаетесь обмануть нас. Если не придете, Ваш сын умрет».

Я просто не могла поверить: о таком я читала только в книгах и видела лишь в кино, но вот это коснулось и меня.

Первым моим порывом было найти Виолетту. «Если Вы покажете кому-нибудь это письмо, Ваш сын умрет». Нет, мне нельзя рисковать. Тогда что? Пойти к Холлоу-коттеджу по дороге в Пен-Морок? Я знала эти места, бывала там раз или два. Безлюдная сельская дорога среди торфяников. Правда, не припоминаю, чтобы там были дома. В пять часов уже темнеет. Я была испугана и взволнована. Но любое действие лучше ничегонеделания.

По крайней мере, теперь я уверилась, что Тристана похитили. Он не утонул и не погиб. Никогда мне так не хотелось посоветоваться с сестрой, но я не могла. Я еще раз прочитала письмо. Меня заинтересовало слово «инструкции». Чего они хотят? Только одного, подумала я, денег. Они скажут мне, что делать, я заплачу выкуп, и они вернут мне ребенка.

И я пошла туда, пошла одна, поскольку не хотела рассказывать никому о моих планах.

Виолетта посоветовала бы обратиться в полицию, к Гордону, еще к кому-нибудь… Но я не имела права рисковать. Моя сестра всегда говорила, что я действую скоропалительно, ничего не обдумав как следует. Но какое тут обдумывание, если они грозят убить моего сына, если я не буду действовать так, как они приказывают!

В четыре часа я выехала незамеченной из Трегарленда, времени было достаточно. И только одна мысль вертелась у меня в голове: дать этим людям все, чего они хотят, и вернуть ребенка.

В тот вечер стемнело рано, день был мрачным, даже для ноября. К половине пятого я уж едобралась до дороги на Пен-Морок. Кругом не было ни души.

Я медленно ехала вперед, ища Холлоу-коттедж. Тревожно оглядываясь, я заметила какое-то строение. Маленький покинутый дом в стороне от дороги — наверное, это и есть Холлоу-коттедж.

Выглядел он жутко. Стук сердца барабанным боем отдавался у меня в ушах.

Я подъехала, вышла из машины и огляделась. Тишина. Может быть, я приехала слишком рано?

В доме явно никто не жил… пустая скорлупа от яйца. На двери не висел замок, потому я просто толкнула ее и осторожно вошла. Я посмотрела на часы — оставалось десять минут. Ну что ж, надо ждать.

Глаза привыкли к мраку, и я увидела дверь. Внезапно она со скрипом открылась. Сердце мое замерло от страха. Появился человек в маске, и прозвучал голос:

— Разумно, что вы пришли одна, миссис Трегарленд.

— Где мой сын? — закричала я.

— Его вернут вам. Но сперва вы окажете нам небольшую услугу. А теперь отдайте письмо, которое я вам послал.

Я вынула письмо из кармана и вложила в его протянутую руку.

— Что вы хотите от меня?

— Вы хороший друг капитана Брента. Меня сотрясала дрожь.

— Что?..

— У вас есть доступ в его дом. Вам надо всего лишь принести маленькую металлическую шкатулку, которую вы там найдете. Сегодня среда. В пятницу в это же время вы доставите ее сюда, и ваш мальчик вернется к вам.

— Я ничего не знаю об этой шкатулке… где она находится? И какие гарантии, что я получу моего сына?

— Вам остается только верить.

— Как я могу верить людям, которые похищают детей?!

— С вашим ребенком ничего не случится, если вы сделаете то, что я прошу.

— Где шкатулка… где?

— На Риверсайд, в тайнике. У вас есть два дня.

— Капитан Брент не позволит взять такую вещь.

— Он не узнает об этом.

— Его денщик…

— Там никого не будет. Никаких осложнений. У вас имеется ключ, а они оба будут отсутствовать еще около недели. Послушайте, миссис Трегарленд, разве такая малая услуга не стоит жизни вашего сына?

Я не знала, что ответить. Я просто поняла, что это похищение было совершено не ради денег. Меня втянули в сети шпионажа и интриг… в ту жизнь, которая до сих пор мне казалась нереальной. Но мы жили в очень странное время. Как можно спокойнее я сказала:

— И как я узнаю, что это именно та шкатулка, которая вам нужна?

— Она около шести дюймов в длину и четыре в высоту. Вы легко узнаете ее, я дам вам рисунок. Но имейте в виду, вас никто не должен видеть. Идите туда днем, чтобы не заметили света фонаря.

Так вот кто те взломщики, которых видел Чарли!

Да, я попала в ловушку. Оставалось только найти этот ящик.

— Дайте мне рисунок, — попросила я. Рука в черной перчатке протянула мне листок. Я взяла бумагу и положила в карман.

— Вам ясно, — сказал человек в маске, — что от вас зависит жизнь вашего ребенка? В это же время в пятницу. И опять я предупреждаю: не пытайтесь обмануть нас. Ведь вы не хотите, чтобы ваш ребенок умер, миссис Трегарленд?

Я повернулась и выбежала из дома. Просто непонятно, как мне удалось добраться до Трегарленда. И никто не узнал, что я где-то была.

Весь вечер я не находила себе места. Никто не приставал ко мне, все понимали мое состояние.

Гордон и мы с Виолеттой ужинали в тишине. Старый мистер Трегарленд был у себя. Мы решили не сообщать ему о похищении Тристана, Гордон сказал, что для него это будет огромным потрясением.

Разошлись мы рано. В общем-то, нам нечего было делать. Телефон стоял в комнате Гордона, и, если нужно, он подойдет.

Но я уже знала, что звонка не будет. Я в халате сидела в кресле и смотрела в окно, но видела за ним лишь уединенный дом со скрипящей дверью… и жуткий мрак и ужас, который испытала там.

Да, мне нужно найти эту шкатулку. Завтра. Ясно, что она представляла большую ценность для врага. И если я сделаю так, то стану помощницей шпионов.

Как же мне поступить? Но в противном случае они убьют Тристана.

Нельзя ходить в тот дом. Нельзя портить жизнь Бренту.

Как я была счастлива месяц назад. В это мрачное время я полюбила, полюбила всей душой мужчину, который любил меня.

Да, все так неопределенно, никто не знает, что принесет завтрашний день, но мы любим, мы счастливы и свободны. Неужели все это было сном?

Теперь я поняла, что Брент занимается очень опасной работой. Естественно, он мне о ней не рассказывал. А я оказалась замешанной в его дела, сама не знаю как, и мой ребенок попал в беду. Если я не отдам ящик в пятницу, эти люди убьют Тристана. А если я проговорюсь кому-нибудь, убьют и меня.

Я не хотела умирать. И жить, если что-то случиться с Тристаном, я бы не смогла. Я должна сделать то, что они хотят. Но как? Как могу я украсть у Джеймса? Тем более, важное не только для него, но и для страны.

Никогда еще жизнь не ставила меня перед таким страшным выбором.

Открылась дверь, и вошла, одетая в халат, Виолетта. С присущей ей прямотой она спросила:

— Что случилось?

Она почувствовала, что со мной произошло что-то еще более ужасное, нежели похищение Тристана.

— Да, случилось! — истерически закричала я. — Кто-то украл Тристана, и я схожу с ума от беспокойства.

— То же самое творится со всеми нами. Но я знаю, что произошло еще что-то… сегодня вечером. Ну же, Дорабелла, тебе ведь есть что рассказать мне.

Я задумалась. Нет, Виолетта меня остановит. Я знаю, что не права, но мой сын…

Я молчала. Она принесла стул и села рядом со мной.

— А теперь рассказывай. Я заколебалась:

— Наверное, мы скоро получим письмо. Они потребуют денег. Надо сказать старику, он богатый и заплатит за возвращение Тристана домой.

— Дорабелла, тебе еще известно что-то, о чем ты не хочешь говорить.

— У меня украли ребенка.

— Да, но есть что-то еще. Давай выкладывай. Ты же знаешь, что все равно расскажешь.

Я беззвучно заплакала, и она обняла меня:

— Вдвоем всегда легче.

Сестра была права. Как часто она помогала мне выкручиваться из самых, казалось бы, безвыходных положений.

— Если я расскажу тебе…

По напряженному дыханию сестры я поняла, что зашла уже слишком далеко и возврата назад нет.

— Да, — подсказала она, — если ты расскажешь мне…

— Ты не будешь ничего предпринимать без моего согласия. Обещаешь?

— Обещаю.

— Я очень подружилась с капитаном Брентом.

— Знаю.

— Знаешь?

— Моя дорогая Дорабелла, так это всем ясно. Твои продолжительные поездки в город. То, как вы смотрели друг на друга. Я не слепая, особенно когда что-то касается тебя.

— Я получила от них письмо.

— От кого?

— От похитителей.

— Когда? Где оно? Почему ты не сказала? Я объяснила, как попало ко мне письмо.

— Как же оно оказалось на столике? Но продолжай, что же там было написано?

Я рассказала. — И где оно сейчас?

— Они отобрали его, когда я пришла туда. Теперь уж я выложила все.

— Как все ужасно, Дорабелла.

— Мне нужно вернуть Тристана целым и невредимым.

— Никогда бы не подумала, что такое возможно! Какого черты ты ввязалась в это дело!

— Понимаешь, я должна найти шкатулку и отдать им. Я должна вернуть Тристана.

— Безусловно, шкатулка представляет для них огромную ценность, если они пустились во все тяжкие. Тем более ты не должна делать этого.

— Должна.

Она медленно произнесла:

— Значит, люди, которых видел Чарли… наверное, они искали этот ящик.

— Думаю, так.

— Очень опасные люди. Враги. Именно враги. Они не могут повторить вылазку, поскольку полиция следит за домом. Я всегда считала, что капитан Брент не только беспокоится о здоровье раненых. Должно быть, он работает на секретную службу, и шкатулка как-то связана с этим, а раз они не могут еще раз взломать дверь, то рассчитывают на твою дружбу с Джеймсом.

— Как они могли узнать…

— Такова их профессия. За тобой, вероятно, следили.

— О, Виолетта! Как я рада, что рассказала тебе. Что мне теперь делать, как спасти Тристана?

— Доверять этим людям нельзя.

— Я вынуждена. Мне нужно вернуть ребенка.

— Но, Дорабелла, это же предательство! Шкатулка явно очень ценная. Откуда ты знаешь, что, если украдешь ее, не погубишь тысячи людей?

— Но что станет с Тристаном?

— Мерзавцы, они весьма сообразительны.

— Надо сделать так: я отдаю им шкатулку, они возвращают Тристана.

— Нет гарантий, что они вернут его тебе. Ты не можешь так поступать, Дорабелла. Гордон, капитан Брент — они придумают, как лучше это сделать. Тристан будет в большей безопасности. Джеймс поймет.

Голова у меня шла кругом. Господи, какая же я дура, зачем я рассказала обо всем Виолетте!

Некоторое время мы молчали. Виолетта стиснула мою руку, она знала, о чем я думала.

— Вместе мы всегда преодолевали трудности. Одна голова хорошо, а две лучше.

Я кивнула.

— Я знаю, что надо делать.

— Что?

— Одни не справимся. Они могут не отдать Тристана, что бы ты ни сделала.

— Я вынуждена доверять им. Что еще я могу сделать?

— Доверять таким людям? Мы так мало знаем о них. Надо рассказать Гордону о том, что случилось.

— Гордону?

— У него есть контакт с армией, он сможет предупредить Брента. Шкатулка очень нужна похитителям, они готовы на все. Будь разумной, Дорабелла. Тебе легче будет вернуть Тристана, если этим займутся профессионалы.

— Нет. Я должна сделать то, что они требуют.

— И поступишь неправильно.

— Откуда ты знаешь?

— Интуитивно. Никому не стоит связываться с такими людьми. Они шпионы.

— Во что же я влезла, Виолетта? Почему со мной вечно что-то происходит?

Она помолчала и задумчиво сказала:

— Как я думаю, люди, живущие не по правилам, всегда могут оказаться в весьма затруднительном положении. Может быть, поэтому у нас есть правила поведения. Но неважно. Мы должны найти выход.

Мне было приятно слышать слово «мы». Мы будем вместе, как и всегда.

— Прежде всего, — продолжала Виолетта, — я скажу Гордону.

— О нет…

— Не забывай, он лучше нас знает, что творится вокруг. Мы на полуострове, а враг рядом, через пролив. Вспомни световые вспышки. До сих пор неизвестно, что это было. Если мы расскажем Гордону, что произошло, он, конечно, найдет капитана Брента.

— Виолетта, я должна иметь эту шкатулку к пятнице.

— Знаю. Поэтому надо рассказать Гордону сейчас же.

— Утром?

— Нет. Сейчас же.

— Он, наверное, спит.

— Ты что думаешь, что кому-то сейчас до сна в доме?

— Хорошо, ты расскажешь ему, а что затем? Они узнают, что я проболталась.

— Не узнают. Гордон сообщит капитану Бренту, и они что-нибудь придумают. Это их работа. Ты ни при каких обстоятельствах не должна выдавать секретов врагу. Поверь мне, это единственный путь.

— Итак, ты идешь к Гордону.

— Сделаем первый шаг, и нам нельзя терять ни секунды.

— А Тристан?

— Он будет в большей безопасности.

— О, Виолетта, я не могу.

— Доверься мне, Дорабелла, я знаю, что права. Это единственный путь.

Как она и предполагала, Гордон не спал, а сидел возле телефона. Когда мы постучались, послышался его взволнованный голос:

— Войдите.

— Мы получили от них письмо, — без вступления выпалила Виолетта.

— Письмо? Где оно? Ви рассказала ему все.

— Боже! — пробормотал он. — Кто-то побывал в доме. — Гордон, — сказала Виолетта, — вы должны знать, что нам делать.

— И вы действительно видели этого человека, и он дал вам рисунок?.. Просто дикость! какая-то!

— Я должна вернуть Тристана! — воскликнула я. — Мне безразлично…

Виолетта сжала мою руку. Гордон встал:

— Капитан Брент должен немедленно увидеть этот рисунок. Он узнает, в чем дело, и мы будем действовать.

— Но Джеймса нет, — сказала я.

— Я найду его. И отправлюсь немедленно, нельзя терять времени.

Я взглянула на часы, стоящие на каминной полке. Была половина одиннадцатого.

Гордон подошел к шкафу и надел ботинки, и плащ, затем спрятал рисунок в карман и сказал:

— Возвращайтесь к себе. Никому ничего не говорите. Когда я вернусь, то сделаю вид, что с раннего утра занимался делами имения. А теперь возвращайтесь.

Мы вернулись в мою комнату и вскоре услышали звук мотора — Гордон уехал.

В это ночь мы с Виолеттой спали вместе, и, как в детстве, она держала меня за руку.

Гордон вернулся около десяти утра и сразу же прошел к нам.

— Видели капитана Брента? — спросила я.

Он кивнул головой.

— Сейчас вам лучше не знать лишнего. Вы должны делать то, что вам сказали. Сейчас вы поедете на Риверсайд. Оставьте машину за домом, чтобы ее не увидели с дороги, и войдите в дом с черного хода. Оставайтесь в доме около часа. Затем садитесь в автомобиль и возвращайтесь в Трегарленд. После обеда проделаете то же самое, только пробудете в доме подольше. Вечером я покину вас и вернусь через несколько часов…

— Если я не смогу найти шкатулку…

— Не волнуйтесь. Вы должны принести ее в пятницу, я дам вам шкатулку. Только сделайте все так, как я сказал. Это наилучший способ вернуть Тристана живым.

— О, Гордон, — воскликнула Виолетта, — как я рада, что рассказала вам. Спасибо… еще раз спасибо!

— Моя дорогая, мы еще ничего не сделали, но я хочу, чтобы все получилось.

Как я прожила тот день? Минуты казались часами. Я дважды ездила в коттедж и даже искала шкатулку. Не знаю, что бы я сделала, найдя ее. Я сходила с ума от волнения за Тристана. Где он сейчас? Что делает? О чем думает, находясь вдалеке от меня, Виолетты и нянюшки Крэбтри?

Меня одолевали самые мрачные предчувствия. Я даже сказала Ви, что сомневаюсь в Гордоне. Ведь если Тристан умрет, он унаследует имение.

— О, Дорабелла, он никогда не даст в обиду ребенка, — возмутилась сестра.

— Ему это выгодно, и он так любит Трегарленд. Лучше бы мы ничего не рассказывали ему!

— Нет, мы поступили правильно. Это был единственный путь.

— А если они убьют Тристана?

— Бог мой, перестань накликать беду! Вечером вернулся Гордон:

— Я получил шкатулку и сейчас скажу, что надо сделать. Завтра утром вы поедете на Риверсайд. Возьмите с собой сумку для покупок. Внутри будет шкатулка. Зайдите в дом с черного хода, как вы это уже делали, оставайтесь там час. Затем выйдите и сделайте вид, что сумка стала более тяжелой. Возможно, за вами будут следить, и вам надо показать, что вы что-то несете. Затем в назначенное время вы поедете к дому на торфяниках. Убежден, что Тристан будет там. В обмен на шкатулку они передадут вам ребенка.

— Откуда вы знаете, что они отдадут его мне?

— Он им не нужен. Они использовали его только как средство, чтобы заставить вас работать на них. Убедившись, что обмана нет, они вернут мальчика.

— Какой обман?

— Никакого… если вы будете выполнять приказы.

Я дрожала от нетерпения покончить со всем этим и просто не могла ждать еще несколько часов.

Гордон развернул шкатулку. Она очень походила на ту, что была изображена на рисунке. Теперь, по крайней мере, у меня было что предложить им.

— Где вы ее взяли?

— Узнаете, как только закончится дело.

— Уже недолго, Дорабелла, — сказала сестра и обняла меня, — Тебе нужно лишь точно исполнять указания, и все будет хорошо.

— Вы видели капитана Брента? — спросила я Гордона.

— Как я сказал, не думайте ни о чем, кроме того, что вам нужно делать. Уверяю вас, это лучший способ спасти Тристана. Вы никогда бы не нашли шкатулку в коттедже, поскольку ее там уже не было. А сейчас, Дорабелла, прислушайтесь к сестре.

Он благодарно и восхищенно посмотрел на Виолетту. Я подумала, что он прав, она ведь такая разумная. Она-то уж никогда не попала бы в такую передрягу.

Я сделала все точно так, как велел Гордон: поехала в коттедж с сумкой, пробыла там некоторое время, и, когда вышла, несла сумку так, словно только сейчас положила в нее шкатулку.

Наступал самый ответственный момент.

Я решила выехать в четыре. Я знала, что из окна за мной наблюдает Виолетта. Я положила сумку со шкатулкой на сиденье и выехала на дорогу.

К своему удивлению, там я увидела Симону.

— Уезжаешь? — спросила она.

— Да, — неуверенно произнесла я.

— Не могла бы ты подвезти меня в Полдаун?

А что я могла ответить? Тем более, это было по пути. Я хотела сказать ей, что еду по важному делу, но вовремя опомнилась.

Нагнувшись, я открыла дверь. Она чуть не села на сумку, которую я тут же суетливо подхватила.

— Брось ее на заднее сиденье, — сказала Симона.

— Нет, нет, — я положила сумку на колени. Я дрожала, хотя ничего тревожного не случилось.

Как только мы доедем до города, она выйдет, и я сверну на дорогу в Бодмин. Я была рада, когда она наконец вышла из машины. Прибыв в назначенное время, я вошла в дом и услышала голос, от которого у меня чуть не разорвалось сердце:

— Я хочу мою мамочку.

— Тристан! — позвала я, и дверь открылась. В проеме стоял тот самый человек в маске.

— Ну, что вы принесли мне, миссис Трегарленд?

— Что просили.

— Покажите.

Я вынула шкатулку из сумки и протянула ее, думая при этом, что от страха потеряю сознание. А если она не настоящая? Как он определит это?

— Где мой ребенок?

— Вы получите его. Мы сдерживаем наши обещания. Но есть еще кое-что.

— Нет, нет, — закричала я. — Отдайте мне его!

— Это легко выполнить. Вы скажете, что нашли его бредущим по дороге.

— Я скажу все что угодно, только верните мне сына.

Он сделал знак. В дверном проеме мелькнула фигура женщины. Полусмеясь и полуплача, Тристан бросился в мои объятия.

— Тристан, мальчик мой, идем со мной, идем домой!

Я взяла его за руку, и мы выбежали из дома. Толкнув сына в машину, я завела мотор, и мы уехали прочь.

Мне хотелось петь гимны в знак благодарности Богу, его ангелам, Виолетте и Гордону.

Мой ребенок был со мной.

Он прижался ко мне, крепко ухватив ручками подол моей юбки. Взглянув на него, я увидела, что он улыбается и удовлетворенно повторяет:

— Есть мамочка.

И тут начался ад кромешный: что-то загрохотало, со всех сторон послышались выстрелы. Я нажала на газ.

Гордон предупреждал меня: «Когда отдадут ребенка, не теряйте ни секунды. Бегите к машине и уезжайте как можно скорее».

Так я и сделала. Была ли я еще так счастлива в жизни, как в тот миг, когда, держа Тристана за ручонку вбежала в дом?

— Он дома! — закричала я. — Слушайте все! Тристан здесь!

Все сбежались в холл. Никогда не забуду лицо нянюшки Крэбтри, по ее щекам, текли слезы. Она первая добежала до него:

— Ангелочек ты мой! Иди к своей няне! Затем я увидела, как благодарно улыбнулась Виолетта Гордону. Она обняла меня, и все вдруг заговорили:

— Великолепно!

— Где вы его нашли, миссис Трегарленд?

— Что с ним было? Наконец Виолетта сказала:

— Мы все так устали, давайте отложим расспросы до завтра. Я провожу миссис Трегарленд в детскую. — И шепотом добавила: — Лучше при ребенке не говорить об этом.

Виолетта всегда знала, что нужно делать! Нянюшка не выпускала руку Тристана.

— Пойдемте наверх, — продолжала Виолетта, — Тристан измучен.

Разочарованные, все разошлись, но не было никого, кто бы не радовался возвращению Тристана.

Нянюшка внимательно осмотрела малыша. Кажется, он никак не пострадал. Тристан, похоже, вышел из тяжелого испытания невредимым, но трудно было вытянуть из него хоть какие-то детали случившегося.

Встал ли он сам с постели? Как вышел из комнаты? Он лишь растерянно смотрел и кивал головой. Почему он сделал так?

— Посмотреть динозавров, — сказал он.

— В книжке с картинками?

— Нет, настоящих.

— Где?

— В саду.

— Кто тебе сказал об этом?

— Тетя.

— Какая тетя?

— Она…

— Кто? — спросила я.

Он бросил отсутствующий взгляд.

— Ты эту тетю видел раньше? Сын озадаченно посмотрел на меня.

— Ну, и видел ты динозавров? Он отрицательно покачал головой.

— И кого же ты видел?

— Ее.

— Она добрая?

Он кивнул. Мы поняли, что от него мы ничего не узнаем. Та женщина проскользнула в дом, когда няня спала, увела мальчика посмотреть динозавров и затем исчезла вместе с ним.

По крайней мере, они хоть не изувечили его, и, главное, он был опять со мной.

Тем вечером я и Виолетта долго говорили с Гордоном. Не думаю, чтобы он нам все рассказал, но он понимал, что не может держать нас в полном неведении. Виолетта угадала, что капитан Брент под видом помощи выздоравливающим выполнял очень секретные задания. После световых вспышек к нашему берегу было привлечено внимание специальных служб, которые подозревали, что здесь ведется какая-то подрывная работа, что кто-то передает донесения врагу. Агенты совершили ошибку, посылая слишком яркие сигналы. Шум, который поднялся по этому поводу, очевидно, стал для них предупреждением, и они, наверное, были рады, что подозрения пали на Гретхен.

— Такие вещи неизбежны в наше время, — сказал Гордон. — Шпионов внедряли еще до войны. Некоторые из них жили как обыкновенные люди, а сейчас начали действовать. Их много. И еще есть профессионалы… настоящие шпионы, которые нашли способ проникнуть в нашу страну.

— А что это за шкатулка? — спросила я. Гордон ответил не сразу:

— В ней находились документы на некое изобретение об обнаружении самолетов на расстоянии. Очень ценная вещь. Капитан Брент как раз занимался испытаниями его и потому жил на Риверсайде. Немцы хотели заполучить эту штуковину и потому совершили взлом в коттедже. Вот тут-то Чарли и помог. Подробнее я расскажу обо всем позже.

— Полагаю, что ящик в то время был в коттедже?

— Да. И если бы не Чарли, они могли бы найти его.

— Что случилось после того, как я увезла Тристана?

— Наши люди окружили дом. Нам удалось обмануть их. Ящик, который я вам дал, — точная копия настоящего, но, конечно, без подлинных документов. Они поверили, что вы точно выполнили все их инструкции, и отдали Тристана. Было бы глупо не вернуть его вам, они ведь хотели использовать вас еще не раз. Мы были там сразу после того, как вы уехали.

— Я слышала выстрелы.

— Вынужденная необходимость. Ранили одного из них в ногу.

— А сколько их было?

— Шестеро. Взяли всех. И опять благодаря Чарли. Мальчики на своих велосипедах бывают везде. И как-то они увидели моторную лодку, готовую к отплытию, они рассказали мне о ней. Чарли любит всякие приключения, а после тех сигналов он вообще держал ушки на макушке. Кое-что из того, что он рассказывал, имело определенную ценность. Мы взяли лодку под наблюдение, и когда эти шестеро с поддельным ящиком попытались сесть в нее, тут их и взяли.

— Просто не верится, что такое может быть! — воскликнула Виолетта.

— Война есть война.

В наших местах все знают, что происходит у соседа, и потому надо было как-то объяснить возвращение Тристана Мы решили сказать, что выплатили выкуп, и все приняли это как само собой разумеющееся. Наблюдая за Тристаном, мы заметили, что хотя с ним обращались там довольно хорошо, он не любил бывать в помещении один — без меня, Виолетты и няни — и всегда долго смотрел нам вслед, если мы уходили, и часто держался за юбку.

Ночью дверь между детской и комнатой няни всегда открывали, но я все же решила поставить мою кровать в детскую и спать там.

Он неописуемо обрадовался моему решению. Никто, даже ребенок, который еще мало смыслит, что происходит вокруг, не может без последствий пройти сквозь такое испытание.

Я тоже очень радовалась, что сплю рядом с ним. Иногда ночью он заползал ко мне в постель, и я обнимала его. Это еще более сблизило нас.

Никогда больше я не оставлю его. До тех пор, пока он будет нуждаться во мне, я буду с ним рядом.

Мы решили не расспрашивать Тристана о том, что с ним произошло, но постепенно кое-что прояснялось.

Он находился в доме с некой женщиной (Тристан называл ее «она»), которая говорила, что если он будет хорошим мальчиком и не будет плакать, то вернется к мамочке, тете Виолетте и нянюшке Крэбтри. Он также должен был есть то, что дают.

— И вкусно кормили?

Он сморщил носик.

— Не как нянюшка? — подсказала я.

— Не как нянюшка.

«Она» — это та, которая пришла в детскую и повела его в сад смотреть динозавров.

— Она вошла в твою комнату?

Тристан кивнул.

— Одна?

Он озадаченно взглянул на меня.

— С ней никого не было?

— За дверью был.

— Кто-то из прислуги?

Он не знал. Все было очень таинственно.

— Это не должно повториться, — сказала я Виолетте.

— Не повторится.

— Но они могут попытаться еще раз.

— Им нужна была эта шкатулка, и они хотели воспользоваться твоей дружбой с капитаном Брентом.

— Пожалуйста, не напоминай мне.

— Прости. А с Тристаном все будет в порядке.

Няню потрясло случившиеся события больше, чем мы вначале думали. Она не переставала проклинать себя, что спала, когда увели Тристана.

— Прямо из-под носа, — бормотала она, качая головой и растерянно глядя по сторонам. — Ведь просто прилегла на минутку после обеда. Я всегда так делала.

Больше уже она не «ложилась на минутку». Ну а теперь вместо отдыха она пила чай, потому что, как она говорила, это ей очень помогает. Виолетта считала, что теперь послеобеденные часы, когда няня не спала, а пила чай, вспоминая тот страшный день, были для нее самыми тяжелыми.

Каждому из нас нравилось побыть с ней в этот час дня.

Через неделю после спасения Тристана я сидела с нянюшкой, слушала ее рассказ о нашем детстве. Обычно она рассказывала о том, какой своенравной была я и какой хорошей тихой девочкой — моя сестра. Все это я слышала уже не раз.

Вдруг она сказала:

— Что-то давно я не видела Симону. С ней ничего не случилось? Она как-то пила чай со мной и еще сказала, что я готовлю его лучше, чем кто-либо другой. Чуточку льстила. Но должна сказать, что чай ей понравился.

— Она часто приходит в Трегарленд по делам?

— Да, Джермины и Трегарленды стали единым целым благодаря нам. Думаю, все началось с твоей сестры и Джоуэна. Дорогая, я так хочу, чтобы он вернулся.

— Мы все этого хотим, няня.

— Я все думаю о том внезапном появлении Симоны. Прекрасная девушка, и ведет себя прекрасно. Конечно, она иностранка, но тут уж ничего не поделаешь. А то, что они с братом приплыли сюда, тоже кое-чего стоит. Честно скажу, меня никто бы не заставил залезть в лодку.

— Надеюсь, этого никогда не потребуется, няня.

Послышался шум в соседней комнате — проснулся Тристан. Удовлетворенно улыбаясь, малыш смотрел на нас. Он знал, что ему ничто не угрожает и не будет угрожать, пока мы рядом с ним, подобно ангелам-хранителям.

Даже Чарли с Бертом стали следить за ним. Если они не находились в школе, то старались оказаться рядом с ним. У Чарли был очень таинственный вид. Он обрадовался, когда Гордон сказал ему, что он очень помог, рассказав о той моторной лодке в бухте. А когда Гордон намекнул, что очень важные люди выражают ему свою признательность, Чарли просто засиял от гордости.

И думается, он стал чувствовать себя частью нашей семьи, ведь больше у него никого не осталось. Наши трагедии были и его трагедиями, а наши радости — его радостями.

А Гордона он считал просто героем, и какое счастье было для него, когда ему поручали сделать что-то в имении.

Виолетта как-то сказала:

— Бедный Чарли, бедный Берт, война отобрала у них дом, родителей и все самое дорогое.

— И дала им Трегарленд и Гордона, — ответила я. — Чарли боготворит его. Гордон должен был бы млеть от тщеславия. Да кто бы не млел, если бы его вознесли на Олимп? А он делает вид, будто ничего не замечает.

— Ну, это для него типично.

Мы узнали, что исчезла Симона. Миссис Пенуир сказала, что Симона не появлялась дома уже несколько дней, а ей так ее не хватало. — Она такая милая девушка, вежливая. И любила поболтать. Мы часто с ней говорили. Она рассказывала мне о делах в усадьбе, на ферме, я же рассказывала о людях, которые живут в наших местах. И она никогда не уставала от моих историй. Вначале я и не подозревала, что ее нет. Она иногда приходила поздно, когда я уже спала, а уходила очень рано. Она всегда прибирала свою постель, прежде чем уйти. Я поговорила с Дэниелем Килликом, ведь она дружила с ним. Прекрасный молодой человек. Он также не видел ее. Мистер Ео приказал поискать, но никаких следов… — вздохнула миссис Пенуир.

Что случилось с Симоной? Какое-то проклятье тяготеет над этим местом. Сперва Тристан, теперь она.

Как всегда, пошли слухи. Говорили, что ее похитили. Почему? Кто будет за нее платить? Она совсем не Тристан Трегарленд с его богатыми родственниками. Люди не крадут бедных. Затем заговорили, что ее убили.

И подозрение пало на безобидного беднягу Дэниеля Киллика.

Затем Гордон все же узнал, что случилось. Один из наших раненых говорил с ней. Он был контужен и иногда на некоторое время терял память.

Когда пришло очередное просветление, он вспомнил, что Симона рассказывала ему, что у нее опасно заболел брат и ей срочно надо ехать к нему. Она написала мистеру Ео и миссис Пенуир и попросила его передать письма, но он забыл. Как-то случайно парень обнаружил их в кармане, сразу все вспомнил и передал письма мистеру Ео.

Тайна прояснилась.

Симона оставила свои вещи и обещала забрать их позже, когда брату станет легче.

— В такое время, как наше, — сказала нянюшка Крэбтри, — люди невольно выдумывают всякие ужасы. Я рада, что с девушкой все в порядке. И бедный Киллик! Чего только о нем не говорили. Теперь будут знать, что, прежде чем осуждать кого-то, надо вначале разобраться.

Но все оказалось неправдой.

Как-то Гордон отсутствовал весь день и вернулся домой только вечером. Он не стал ужинать, а прошел прямо в мою комнату и попросил пригласить Виолетту: он хотел кое-что рассказать нам.

Выглядел он мрачно:

— Я говорил с капитаном Брентом.

Я почувствовала, как сильнее забилось сердце. Я скучала по Джеймсу, тем более, что с Тристаном все утряслось.

— Он считает, что вам следует знать кое-что, поскольку эта история коснулась и вас. Дюбуа арестованы.

— Арестованы! — воскликнула я. — Да. Здесь они, оказалось, выполнял шпионскую миссию. Больше они не будут строить козни против нас. — Мы в ужасе уставились на него, а Гордон продолжал рассказ: — Знак что все случившееся покажется вам диким вымыслом, но идет война. Симона, конечно, никакая не сестра Жака, и прибыли они сюда, потому что Жак знаком с вами и рассчитывал на благоприятный прием. Вот почему он не сменил фамилию. В разведке уже знали его имя. Он пользовался им в Париже. Жака подозревали в убийстве Мансара.

— Жорж Мансар! — прошептала я. Гордон кивнул:

— Он агент секретной службы. Его раскрыли и убили.

— Как раз перед моим отъездом…

— Я знаю. Германия готовилась напасть на Западную Европу. Жак побывал здесь еще до войны с одним немецким художником.

— Я помню, — сказала Виолетта.

— Они срисовали береговую черту и сам берег. Очень необходимая вещь для тех, кто планирует вторгнуться в чужую страну. И Дорабеллу впутали во все это.

Я ощутила ужас и стыд.

— Короче, они прибыли сюда, вы их встретили, как они и предполагали. Женщина, которая называет себя Симоной Дюбуа, очень умна. Они организовали похищение Тристана, чтобы заставить вас выкрасть шкатулку с секретным прибором у капитана Брента. Конечно, Симона была замешана в этом деле. Мы подозревали ее, но хотели взять вначале Жака и других.

— Значит, Симона участвовала в похищении Тристана? — спросила я.

— Определенно. В тот день она пила чай с няней и растворила в нем снотворное. Как только нянюшка уснула, Симона впустила в комнату женщину, которая и увела Тристана, предложив ему посмотреть на динозавров.

— Дьявольская затея! — воскликнула Виолетта.

— Этих людей ничто не остановит. К тому же они умны. Благодаря Чарли мы схватили их. Всех, кроме Симоны — в тот момент ее не было там. Тем более, что она и не собиралась уезжать. Мы следили за ней и ждали, когда она приведет нас к другим.

— К своему брату? — спросила я. Гордон кивнул:

— Сейчас ее и Жака арестовали. Мы получили то, что хотели, и думаем, что можем себя поздравить.

— Подумать только, мы долгое время жили в центре жутких интриг! — сказала я.

— Это война, Дорабелла. И сегодня мы одержали победу.

— И капитан Брент участвовал в этом?

— Еще как! Вот он-то и решил, что вам надо кое о чем узнать, особенно вам, Дорабелла, бывшей в Париже и даже знавшей Жоржа Мансара. А другим мы скажем, что Симона решила быть рядом с «братом»… Миссис Пенуир упакует ее вещи, и я заберу их, чтобы «отослать Симоне». Чтобы не возникло разных слухов и сплетён. Никто не должен знать, для чего она сюда прибыла. Пусть думают о ней как о милой французской девушке, которая покинула свою страну, чтобы бороться с захватчиками. И если услышите что-то противоположное, сразу же сообщите мне.

Капитан Брент приехал навестить раненых. Мы столкнулись в коридоре, он лукаво посмотрел на меня, затем, обняв, сказал:

— Ничего ведь не изменилось? Я с облегчением рассмеялась:

— О, Джеймс, это было так ужасно!

— Мелодраматично, не так ли?

— Не смогу забыть, что произошло из-за нас… из-за Тристана…

— Знаю. После обеда не подъедешь на Риверсайд? Мы могли бы поговорить. — Да, конечно.

Я так скучала без него. Джеймс уже ждал меня, когда я приехала.

— Как прекрасно, что мы снова вместе, — сказал он.

— Я не понимала, что ты вовсе не тот, за кого выдавал себя.

— А кто же я? — спросил он.

— Очень важная персона.

— Да, да. Спица в колеснице. У меня маленькая роль. Жаль, что тебя втянули во все это. Но между нами все останется по-прежнему, не так ли? Ведь мы относимся друг к другу так же, как и раньше? Ты согласна?

— Конечно.

Как прекрасно, что Джеймс опять со мной. К тому же теперь у нас существовала общая тайна, которая делала нашу связь еще более захватывающей.

На обратном пути я решила купить газеты и остановила машину у киоска.

— О, это вы, миссис Трегарленд, — приветствовала меня миссис Бенн из-за прилавка. — Слышали новости?

— Новости? Какие новости?

— Япошки бомбили американский флот в месте под названием Перл-Харбор, и говорят, что это-то и заставит американцев вступить наконец в войну.

Я купила газету и прочитала заголовки. Сев в машину, я поспешила в Трегарленд.

Мы все с облегчением вздохнули. Мы уже не одни. Это должно стать началом конца войны с немцами.

Часть пятая

ВИОЛЕТТА

ДРУГ ИЗ ПРОШЛОГО

Прошел еще год, от Джоуэна по-прежнему не было никаких вестей, и я начала верить, что он не вернется. Наступило Рождество. Праздник удался на славу и очень порадовал наших подопечных. К нам присоединились все, включая и моих родителей, которые приехали в Трегарленд.

Радостно было вновь увидеться с ними, ведь нам о многом нужно было поговорить. Мама ничего не знала о похищении Тристана, пока ребенка не вернули, иначе это происшествие просто бы убило ее и отца.

Она занималась самыми разнообразными делами, продиктованными военным временем, и сообщила, что бабушка вновь сделала Маршландз домом для выздоравливающих. Ей очень хотелось уехать туда, но она не могла оставить отца, который не хотел бросать имение, где они тоже решили устроить госпиталь.

Она и отец очень переживали за меня, и, хотя они не упоминали Джоуэна, я знала, что родители постоянно думали о нем и наверняка не раз обсуждали мое будущее, когда оставались наедине. Дорабелла, насколько я догадывалась, не давала им столько пищи для разговоров, что было необычно, так как в прежние времена именно она служила поводом для всяческих волнений.

Дорабелла стала любящей матерью, что чрезвычайно умиляло нянюшку Крэбтри.

— Сердце радуется, когда видишь их вместе, — говорила она. — Бедный малыш, у него нет отца, но есть мать, которая заменяет ему весь мир.

А еще у нас часто бывал капитан Брент. Удивительно, как много это значило для нас. Он действительно обаятельный человек, а Дорабелла при нем излучала то специфическое сияние, которое я видела и прежде. Она понимала, что именно связь с ним привела к похищению ее сына, и проклинала себя, но… это делало Дорабеллу счастливой.

Мама рассказала мне о Гретхен, которая жила сейчас в Лондоне, поскольку полк Эдварда стоял в Саут-Исте, рядом со столицей.

— Конечно, стало немного легче: бомбардировки уже не так часты и разрушительны, да и привыкли к ним.

— Должно быть, опасно жить там?

— Да. Но опасно везде. Гретхен рассказывала мне о семье, которая решила уехать в Уэльс. Они пережили самые страшные бомбежки Лондона и уехали в те отдаленные места. А тут летел самолет, который бомбил Бирмингем и сбросил остатки своего груза прямо на их дом. Погибли все… вся семья. Такова жизнь.

— Гретхен счастлива?

— Думаю, что да. Она была очень подавлена, когда узнала, что за ней следят и в чем-то подозревают.

— Да, это было ужасно для нее.

— В Лондоне все иначе: меньше глупых сплетен, люди заняты своими делами.

— У нее есть друзья?

— О да, и Эдвард довольно часто бывает дома. К тому же рядом живут Доррингтоны. Ты помнишь их?

— Конечно. Как они?

— По-прежнему. Ричард в армии — как и Эдвард, служит недалеко от Лондона. Его мать делает много полезного.

— А Мэри Грейс?

— Работает в одном из министерств. Все, у кого нет домашних обязанностей, призваны на службу. О, как было бы прекрасно вернуться к прежней жизни!

Мама задумчиво смотрела на меня, и я догадывалась о ее мыслях. Когда-то она надеялась, что я выйду замуж за Ричарда Доррингтона, друга Эдварда.

Я не смогла дать определенный ответ на его предложение. Я уже встречалась с Джоуэном, но между нами еще не возникла любовь, и в то время я не могла разобраться в своих чувствах. Мне очень нравился Ричард, но я знала, что мое чувство к нему недостаточно глубоко, чтобы выйти за него замуж.

Сейчас же мама не верила, что Джоуэн вернется, а все еще холостой Ричард был весьма подходящим женихом. Возможно, погасшее пламя снова вспыхнет.

Мама очень переживала за моего брата Роберта, которого только что призвали на военную службу. Он был моложе нас с Дорабеллой, очень жизнерадостный парнишка: мама скучала по нему.

Как бы то ни было, мы должны были радостно провести Рождество и постараться сделать его таким, каким оно было всегда.

Миссис Джермин попросила нас с Дорабеллой подумать над программой праздника, и мы решили поставить пьесу, в которой некоторые роли могли бы сыграть раненые.

Мы выбрали «Как важно быть серьезным»[7] и в результате получили массу удовольствий. Капитан Брент играл Эрнста, а Дорабелла блеснула в роли Гвендолин. Я была Цецилией. Настоящей звездой стал один старший сержант, сыгравший леди Брекнелл.

В тот день мы, кажется, забыли обо всех наших тревогах.

Однажды в марте Гордон получил письмо из Бодмина с просьбой приехать в клинику: в состоянии его матери наступило ухудшение. Когда он вернулся, то выглядел растерянным и угнетенным.

— Что случилось? — спросила я. Он уставился в пол и ответил:

— Она… изменилась. Она помнит.

— Помнит, что случилось?

— Не все… кое-что. Она ведет себя по-другому. Говорит о Трегарленде. Он вновь и вновь всплывает в ее бессвязной речи, и она все время повторяет: «Что бы случилось с этим местом, если бы не ты, Гордон? Ты спас его. Оно должно быть твоим».

— А помнит ли она, что сделала?

— Она упоминала Тристана и выглядела… весьма отстраненно.

Я представила, как она украдкой входит в комнату Тристана и хочет его убить, потому что он стоит на пути у Гордона. И она сделала бы так, если бы нянюшка Крэбтри и я не помешали этому.

Бедный Тристан, он еще так мал, а на его долю выпало уже столько испытании!

— Я боюсь за нее, — продолжал говорить Гордон. — Постепенно она вспомнит, что собиралась сделать и что уже сделала. Убийство! О, Виолетта! Не знаю, что станет с нею.

Мне захотелось утешить его:

— Возможно, она не вспомнит…

Как ужасно — мы должны надеяться на то, что она опять вернется в свой туманный мир.

— Вы сделали все для нее, все, что могли. Вы прекрасный сын.

— Да, и моя мать готова убить ради меня. Я часто думаю о том, что все могло бы быть иначе, выйди она замуж за человека, равного ей. Ведь она могла бы прожить счастливую жизнь. Но она встретила моего отца, который увез ее в Трегарленд, к богатству. И ей захотелось, чтобы и я получил свою долю.

— Да, все было бы иначе. Но жизнь идет своим чередом — это касается всех нас. Не поехали бы мы с Дорабеллой в Германию — не встретили бы Дермота и не знали бы о существовании Трегарленда.

— В этом, по крайней мере, есть хорошая сторона — вы приехали в Трегарленд.

Он взял мою руку, и я не отняла ее — он был так расстроен и нуждался в помощи.

На следующий день Гордон уехал в Бодмин, и я с нетерпением ждала его возвращения, надеясь, что Матильда не придет в полное сознание.

Новости были удивительными. Она гуляла в окрестностях заведения без пальто, а ветер в тот день был холодный. Позднее ее стало лихорадить, и доктор поставил диагноз: воспаление легких. Матильда тяжело заболела.

— Она мало говорила, — рассказывал Гордон. — Только улыбалась. Была спокойной и печальной, безумный взгляд исчез.

Через два дня Матильда умерла.

Гордон поехал в Бодмин и оставался там весь день. Когда он вернулся, то выглядел уставшим и внутренне напряженным. — У нее был такой умиротворенный вид, какого я никогда не видела. Все кончено, Виолетта. И это к лучшему.

Я опять вспомнила, как Матильда хотела убить Тристана, и понимала, что смерть для нее лучший выход, поскольку, если бы к ней вернулась память, она была бы всю жизнь несчастлива, постоянно испытывая муки прошлого.

Старый мистер Трегарленд очень расстроился, когда услышал о смерти Матильды. Предполагаю, что он по-своему любил ее. Он плохо с ней обращался, и знал это. Должно быть, он проклинал себя за свою роль в этой трагедии.

Как только Матильду увезли в клинику, он резко переменился: подобрел, и жизнь перестала быть для него игрой, где ради собственного удовольствия он играл жизнями других людей.

Он приказал, чтобы тело Матильды привезли в Трегарленд и похоронили в Ист-Полдауне в семейном склепе. Ей бы это понравилось… признание после смерти. Он хотел пойти на похороны, но вряд ли был в состоянии сделать это, тем более, что и врач не советовал — старик уже несколько дней не покидал постели.

Однажды после обеда Эйми, одна из наших служанок, принесла мне письмо от мистера Трегарленда, в котором он приглашал меня прийти к нему.

Он утопал в подушках и выглядел маленьким и невзрачным, но в глазах его все так же сверкал злорадный огонек.

— А, добрая разумная Виолетта! Очень мило, что вы пришли навестить меня.

— Да, я пришла…

— Что-то происходит здесь, не так ли? Что-то дурное? Вот так живем, живем, и вдруг все превращается в драму. Такое сейчас происходит со всем миром, и события в Трегарленде незначительны по сравнению с сегодняшними трагедиями. «Всякий вид красив, и только человек портит его». Неправда, в человеке тоже много хорошего. Вы не согласны, мудрая Виолетта?

— Не знаю, почему вы называете меня мудрой. Я так же глупа, как и большинство людей…

— Только не вы. Вот почему я хочу поговорить с вами, прежде чем услышу мелодию «Nunc Dimittis»… Сколько же я цитирую в это утро? Это знак чего-то. Когда оглядываешься назад и вспоминаешь прошлое, многие вещи вдруг приобретают значимость. Не так ли?

— Думаю, что так.

— Когда человек приближается к концу пути, вся его прошлая жизнь проходит перед его мысленным взором. Прошлое издевается над ним и говорит: «Ты бы сделал это», но чаще: «Тебе не следовало бы делать это». Я оглядываюсь назад, Виолетта. Пришло время покаяния. Я вспоминаю свою жизнь и спрашиваю себя: «Что хорошего ты сделал, Джеймс Трегарленд?» — Возможно, очень мало, и плохое намного перевешивает. И сейчас я больной человек, готовый к последнему путешествию. Меня клонят к земле мои грехи и то зло, которое я принес другим. Не очень-то приятный итог, Виолетта.

— Не думаю, чтобы вы были хуже других.

На секунду он задумался.

— «Вина не в наших звездах, Брут, а в нас самих, потому что мы просто слабые человечки». Шекспир всему давал определение. Это своего рода исповедь…

— И вы исповедуетесь мне?

— А почему нет? Вы самый подходящий для исповеди человек в доме. И будете здесь, когда я уйду. Вы мало знаете обо мне. В прошлом, как я заметил, вы внимательно наблюдали за мной. Вы знаете о моей злобности. О том, что благодаря моей слабости я прожил здесь последние годы. Мне нравилось наблюдать за другими… особенно за Матильдой. Она интересовала меня потому, что я никогда не знал, что она предпримет. Понимаете, она воспитывалась в пуританской семье, но в самой Матильде не было ничего пуританского. Родители заточили ее в некую скорлупу, и она должна была рано или поздно сломать ее. Когда мы встретились, произошла вспышка, определившая будущее. Матильду воспитали в уважении к законам церкви, вернее, к законам папы и мамы Льюитов. Когда она уже собиралась родить незаконного ребенка, они выкинули дочь. Представьте! Я устроил ее в другом месте и, когда умерла жена, привез сюда в качестве экономки. Это старая история, которую вы уже слышали. Был Дермот, и был Гордон. И насколько Гордон больше подходил для роли наследника! Я наблюдал за Матильдой. Дразнил. Я ведь мог сделать ее сына наследником… а мог и не сделать. Вот так все и шло. Бедная моя Мэтти… она отчаялась.

— Почему вы прямо не сказали о своих намерениях?

— Хотелось посмотреть, что она будет делать. Сказать ей заранее — значило испортить удовольствие.

— Удовольствие мучить ее?

— Вы можете так говорить… и однако я любил ее. И сейчас, когда мой конец близок, подобно многим другим я хотел бы, чтобы все было по-другому. И тогда Мэтти умерла бы иначе. Но я хотел видеть, что она предпримет. И увидел: довел ее до сумасшествия и убийства. Как вы думаете, я виноват в том, что она сделала?

— Вы плохо обращались с ней. Бессердечно. Но вы не могли предполагать, что все это может привести к убийству.

— Честно говоря, нет. И понял только тогда, когда обнаружил, что Матильда готова убить ребенка.

— Все прошло, и вы уже ничего не можете поделать.

— Только сожалеть. Что же касается завещания… Имущество переходит к мальчику. Так должно быть, это его право. Гордон был бы достойным наследником, но он, к сожалению, родился по другую сторону одеяла. Дермот — слабый, любящий удовольствия… да, обаятельный молодой человек… Похожий на отца и деда. Трегарленд нуждался в сильной твердой руке, и Гордон оказался к месту. Вот одна из шуток судьбы. Незаконнорожденный нужен имению, а законный наследник — полная бестолочь. Почему бы не наоборот? Своенравие жизни, думаю. Бедный Гордон много страдал. Но я вписал его в завещание как моего сына и оставляю ему капитал, который позволит ему начать свое дело, хотя надеюсь, что Гордон останется здесь, пока Тристан сам не научится управлять имением.

— Тогда поздно будет начинать.

— Когда Тристану исполнится двадцать, Гордону будет около пятидесяти. Не так поздно для человека с его энергией… если, конечно, он сохранит здоровье. Как бы то ни было, такова моя воля.

— А другие знают об этом? Гордон?

— Узнает, когда вскроют завещание.

— Тогда почему вы мне рассказываете?

Он задумался.

— Мне кажется вас, как и меня, интересуют люди, но ваш интерес светлый, а мой темный. Вы никогда не сделаете того, что сделал я. У вас слишком доброе сердце, вы слишком умны, чтобы вмешиваться в чужие дела. Видите, я пришел к раскаянию и скорбно молю Всевышнего не наказывать меня так, как я заслужил. И вы здесь… действующее лицо драмы. Возможно, вы продолжите сагу, когда я умру.

— Как?

— Вы стали частью Трегарленда. Ваша сестра — мать наследника. И тот молодой человек… вы все еще ждете его?

— Да.

— И надеетесь? Прошло много времени.

— Почти два года.

— Война когда-нибудь закончится, и, если он вернется, окажется, что вы потратили всю жизнь, скорбя о том, кто не вернулся.

— Так далеко вперед я не заглядываю.

— Простите меня. Я опечалил вас, вовсе не желая этого. Вы серьезная молодая девушка. Я сразу понял это. Все было бы по-другому, если бы Дермот женился на вас. Очаровательная, но пропадающая куда-то Дорабелла была ему совсем не парой, но — она мать моего внука. Хотелось бы сказать несколько слов в защиту Гордона. Он хороший человек и будет преданным мужем. Если Джермин не вернется… и вы прекратите надеяться… — Гордон будет ждать вас. Мне бы хотелось, чтобы вы жили здесь, в Трегарленде. Гордон спокойный, уравновешенный, немного похожий на вас, моя дорогая. И мне было бы приятно смотреть из рая — или из ада — на вас с Гордоном. И на внука, который растет по его руководством и приучается любить имение. Опять я решаю за людей, как им жить…

Мы помолчали. Затем он продолжил:

— Я часто думаю, как ваша мать хотела забрать ребенка и как послала к Тристану няню.

Крэбтри. Благодарение Богу, что она так сделала. Еще одна разумная женщина. Помните, как я отказывал в разрешении уехать ребенку?

— Помню.

— Если бы я не делал этого, мальчик избежал бы опасности. Вот и еще один грех на моей душе. Вы верите в предчувствия?

— Не знаю…

— И я не знаю, но сейчас конец близок. Я снял тяжесть со своей души… прощайте. Надеюсь, моя дорогая, ваше будущее будет счастливым. Будет, будет. Эта проклятая война закончится, и, когда вы будете что-то решать, знаю, что вы примете правильное решение.

Я встала и поцеловала старика в лоб.

— Спасибо, моя дорогая, — он закрыл глаза. Три дня спустя с Джеймсом Трегарлендом случился тяжелый удар, оправиться от которого он не смог.

Предчувствие не обмануло его.

Итак, мы еще раз побывали на кладбище.

Прибыл адвокат из Плимута и зачитал завещание. Тристан стал владельцем состояния, Гордон признавался сыном Джеймса и оставался управляющим имения, к тому же ему было отказано сорок тысяч фунтов.

Удивительно, но нам не хватало старика. Мы редко видели его раньше, но всегда знали о его присутствии. Многое изменилось в Трегарленде с тех пор, как я впервые приехала сюда, хотя прошло не так много времени. Ведь долгие годы здесь все оставалось незыблемым, и вдруг такие решительные перемены, смерть и разрушение.

Шли дни. Лето… осень. Мама писала часто. Она считала, что я должна на некоторое время вернуться домой, так как там мне было бы легче избавиться от воспоминаний о Джоуэне.

Все решили, что он исчез навсегда.

«Чем скорее она уедет оттуда, тем лучше, — говорила мама отцу. — Ей нужно встречаться с людьми, молодыми людьми. Дорабелла увлечена капитаном Брентом, и, кажется, взаимно. Возможно, она снова выйдет замуж. Но Виолетта… Она не так легко забывает прошлое».

Я выполняла свою работу, к которой относилась очень серьезно. Как раз в то время мы оборудовали в Трегарленде комнату для выздоравливающих, и я немного отвлекалась от своих грустных размышлений. Мы теперь чаще общались с Гордоном, и как-то он сказал мне, что оставил мысль о приобретении собственного поместья и не покинет имение, пока не вырастет Тристан.

Интересно, что бы он сказал, узнав о моем разговоре с Джеймсом.

Я знала о его нежном отношении ко мне и иногда даже думала, что могла бы выйти за Гордона замуж, если Джоуэн не вернется, но сразу же отметала эту мысль. Джоуэн должен вернуться.

В сентябре Дорабелла необычно долго задержалась в Полдауне.

— Что-то не так? — спросила я. — Джеймс уезжает на несколько недель. — И куда?

— Он не знает. Она выглядела несчастной. Я и не подозревала, что бедняжка так серьезно относилась к капитану Бренту. Я-то думала, что это обыкновенный легкий флирт во время войны, — просто они оказались в одном месте и в одно время и понравились друг другу.

Но она явно была удручена.

— Что ты будешь делать?

— Не знаю. Все так неопределенно. Джеймс занимается серьезными делами…

— Может быть, он сообщит, где он будет? Или это секрет?

— Нет. Он даст мне знать.

— Надеюсь, да. А как ты в самом деле относишься к нему?

— Да так…

— Ты говорила с ним о будущем?

— Дорогая моя практичная Виолетта! Тебя не переделать! Кто знает, какое нас ждет будущее?

В этом она была права.

Позднее Дорабелла узнала, что Джеймса переводят в Саут-Ист, что недалеко от Лондона, и заметно повеселела.

Приходили письма от мамы. Почему мы не возвращаемся домой, хотя бы на некоторое время? — А почему бы и нет? — сказала Дорабелла.

— У нас много дел здесь.

— Незаменимых нет. Миссис Джермин сможет найти кого-то на наше место. Многие женщины в округе хотели бы получить работу. Например, миссис Парделл.

— Вряд ли это достойная тебя замена для наших солдат.

— Ну, она очень порядочная женщина и может быть такой по-северному откровенной. Есть такая миссис Кантер, она живет в Сивью-коттедже. Ее ребенок теперь пошел в школу, и у нее много свободного времени. Она замечательная женщина и вовсе не зануда.

— Как я понимаю, ты решилась уехать.

— А разве ты не хотела бы того же?

— Конечно, хотела бы. Но…

— Для меня нет «но». Ты поговоришь с миссис Джермин?

Итак, за чаем я начала разговор с миссис Джермин:

— Моя семья вроде бы хочет, чтобы мы с Дорабеллой побывали дома. Думаю, что это будет лучше для нас… особенно для меня.

— Понимаю.

— Конечно, мы не сможем уехать, если не найдется кем нас заменить.

Я была готова к тому, что миссис Джермин начнет возражать и выставлять всяческие причины против нашего отъезда, но она лишь сказала:

— Они правы. Вам нужно уехать, Виолетта. Дорабелле здесь хорошо, но она более зависит от вас, чем вы от нее. К тому же капитан Брент уехал. Я понимаю… Вы несчастливы, моя дорогая. А как может быть иначе? Воспоминания преследуют вас. Я эгоистка и, конечно, хотела бы, чтобы вы остались здесь, но правы… правы ваши родители. Вам нужно быть с ними, и вы должны уехать. Если будут известия от Джоуэна, я мгновенно найду вас.

— Знаю.

— Я надеюсь, что новости появятся. Уверена. Уверена, Виолетта. Вот та вера, которая позволяет мне жить. И все мы будем счастливы… когда-нибудь. Верьте, Виолетта, и поезжайте домой. Займитесь чем-то полезным. Все это долго не продлится, и мы снова будем счастливы. И прошедшее покажется дурным сном. А теперь к делу. Кто займет ваше место?

— Дорабелла предложила миссис Парделл и миссис Кантер.

— Миссис Кантер… ну, она хорошая и… блистательная. Она смогла бы неплохо обращаться с мужчинами. Миссис Парделл немного тосклива, как вы думаете?

— Но принесет много пользы. Кстати, в нашем имении есть, по крайней мере, две вдовы, которые могли бы помочь.

— Ну что ж, думаю, трудностей не будет. Конечно, полностью они вас не заменят. Вы доставляли радость. А Дорабелла еще и так очаровательна в обращении с мужчинами. Ну, а как Гордон Льюит?

— А что с ним?

— Что он говорит о вашем отъезде?

— Ничего, мы еще не говорили об этом.

— Он должен знать, почему вы так поступаете. Ваш отъезд опечалит его.

Наверняка она знала о дружбе между мной и Гордоном. Тут было о чем поразмышлять. Как можно беззаботнее я произнесла:

— Мы обязательно вернемся. Лишь немного поживем с родителями.

Она пожала мою руку:

— Да поможет вам Бог, Виолетта. У меня такое чувство, что все будет в порядке.

Как мы и думали, найти замену оказалось несложно. Миссис Кантер согласилась сразу, а миссис Парделл колебалась день или два. Итак, мы были свободны.

Нянюшка Крэбтри обрадовалась:

— Будем жить в старой детской… Да я бы и вообще никогда сюда не поехала. Эти скалы, море… Все, что произошло здесь, сводит меня с ума.

Я смирилась. Мы едем домой.

На станции нас встретили родители, объятия, поцелуи, радостные восклицания. Мама не умолкала, отец улыбался, как это умеет делать он один, и обнял меня:

— Наконец-то ты дома. Долго же мы ждали тебя!

Да, стоило пожить вдалеке, чтобы встретить такой прием!

— Это твой дом, — с чувством произнесла мама. — И всегда будет твоим. Тристан, привет, любовь моя. Нянюшка! Добро пожаловать, добро пожаловать!

Тристан, смеясь от удовольствия, вскинул ручонки.

— Хорошо, — сказал он. В огромном камине горел огонь, по всему холлу были расставлены вазы с цветами. Мир снизошел на меня.

Мы прошли в свои комнаты.

— Ничего не изменилось, — радостно воскликнула Дорабелла и, обняв маму, провальсировала с ней по комнате.

— Точно, ничего не изменилось, — усмехнулся отец. — Она не так молода, как думает!

— Ах ты, негодник! — возмутилась мама.

— Прекрасно оказаться дома, — проговорила Дорабелла.

Я подумала, что у нее наверняка уже назначено свидание с капитаном Брентом.

В детской нянюшка Крэбтри светилась от счастья, так как она «вернулась в свое гнездо».

— Старый комод! — Она повернулась к Дорабелле: — Вот где ты как-то спряталась, чтобы поиздеваться над нами и напугать. Ты ведь были еще тем перчиком! И кровати… рядом. Помните, когда вы были маленькими… Посмотри, Тристан, где спала твоя мама и тетя Виолетта.

Тристан мрачно осмотрел кровать, он не мог представить нас такими же маленькими, как он сам.

Это было действительно прекрасно — вернуться домой. И правы были родители, что настояли на нашем возвращении. Мне поможет… нет-нет, не забыть, поскольку я никогда не забуду… но пережить дни ожидания и найти хоть чуточку счастья и любви к моей семье. Я надеялась, что так будет.

Дорабелла написала капитану Бренту и сообщила, что живет рядом с Лондоном. Не прошло и недели, как он получил командировку в Лондон и пригласил Дорабеллу туда приехать.

Мама сказала, что в Лондоне Дорабелла могла бы остановиться у Гретхен, и та будет только рада ее посещению.

Итак, все образовалось.

Сияющая, она вернулась домой и привезла подарки для всех нас. С Гретхен все в порядке, сообщила она, и та очень довольна, что мы живем поблизости, в Кэддингтоне, и нам стало легче общаться друг с другом. Как-нибудь, когда у Эдварда будет длительный отпуск, они приедут к нам.

— Лондон очень изменился, — сказала Дорабелла. — Страшно темно! Выключают свет! А эта ужасная сирена во время налетов! В самые неожиданные моменты ты должна бежать в бомбоубежище. Но это все же старый добрый Лондон, деятельный и оживленный!

Через несколько дней мама сообщила мне:

— У меня есть сюрприз для меня. Как думаешь, кто к нам приедет в конце недели?

— Понятия не имею. Давай выкладывай. — Помнишь Мэри Грейс?

— Мэри Грейс! — воскликнула я. — И как она? Чем занимается?

— Она расскажет, когда приедет.

— Прекрасно!

— Я так и думала, что это доставит тебе удовольствие, — мама как-то таинственно улыбнулась, и я почувствовала какой-то подвох.

Наконец она произнесла:

— Возможно, ее брат приедет вместе с ней. Майор Доррингтон. У него небольшой отпуск, и, если он приедет, мы будем только рады ему.

Надо сказать, я почувствовала себя неловко. Ричард Доррингтон когда-то был увлечен мной и даже предложил выйти за него замуж. Но я полюбила Джоуэна, и с тех пор мы с Ричардом не встречались. Мои родители видели в нем потенциального мужа для меня и, подобно всем родителям, желали, чтобы их дочь удачно вышла замуж. А Ричард Доррингтон был, по их мнению, самым достойным. После приключений Дорабеллы они надеялись, что хоть у меня все будет нормально.

Я всегда угадывала мамины мысли. Она надеялась, что мы с Ричардом возобновим наши отношения. Ведь она не верит, что Джоуэн вернется.

Однако я с удовольствием увиделась бы с Мэри Грейс. Я помню, как еще в дни нашей юности она нарисовала наши с сестрой миниатюрные портреты. Мы с Дорабеллой обменялись миниатюрами и никогда не расставались с ними. Кстати, благодаря этой работе Мэри стала получать и другие заказы.

Неделя подходила к концу, но мы так и не знали, приедет ли Ричард. Было известно, что ему дали увольнительную, но ведь ее могли и аннулировать в самый последний момент..

Лондонский поезд прибыл вовремя, из вагона вышли Мэри Грейс с братом. Высокий, стройный, Ричард великолепно выглядел в военной форме. Он взял меня за руку и взволнованно произнес:

— Как удивительно снова видеть тебя, Виолетта!

Вечером мы долго сидели за обеденным столом: нам так о многом хотелось поговорить. Конечно, мужчины говорили о войне.

— С Перл-Харбора все изменилось, — заметил Ричард. — Даже пессимисты не сомневаются, что мы победим.

— Гитлеру приходится нелегко, — согласился отец.

— Он совершил большую ошибку, начав войну на два фронта. Ясно, что Россию ему так легко не победить. Он решил, что пройдет там так же, как по Бельгии, Голландии и Франции. Ему следовало бы более тщательно обдумать свои шаги. К счастью, он этого не сделал.

— А сейчас и американцы вовлечены в войну.

— Теперь решает только время, — заверил Ричард. — А оно идет и идет, — вмешалась мама. Мы ждали, что война кончится еще к первому Рождеству.

— Тогда мы не были готовы, а сейчас вся страна работает на победу.

— Даже я, — добавила Мэри.

— Ты продолжаешь рисовать? — спросила я ее.

— Продолжаю…

Мэри с Ричардом приехали в пятницу и должны были уехать после обеда в воскресенье. Времени было мало, но мы все же неплохо провели эти два дня. В субботу мы совершили прогулку верхом и пообедали в сельском трактире, много смеялись и говорили. Жаль, что они уехали так быстро. На станцию мы провожали их всей семьей.

— Приезжайте к нам опять, и как можно скорее, — сказал отец, а мама добавила:

— При первой же возможности.

— Может быть, вам захочется посетить Лондон? — спросил Ричард, глядя на меня.

— Моя мать будет рада видеть тебя, — сказала Мэри Грейс. — Она часто о тебе вспоминает.

Подошел поезд, и мы, стоя на платформе, помахали им вслед.

Мама казалась довольной.

— Очень удачные выходные, — прокомментировала она, и я знала, что папе она скажет, что эти два дня были полезны для меня.

Я получала письма от миссис Джермин. Писала она о том, что в усадьбе все хорошо. Миссис Кантер оказалась настоящей находкой, и миссис Парделл пришлась по душе раненым, хотя они и подшучивали над ней слегка. Миссис Джермин боялась, как бы это не обидело миссис Парделл, но той вроде бы все нравилось.

«Ваша сестра говорит, что вас умиротворяет пребывание в вашем старом доме. Я была уверена, что это вам поможет. Дорогая Виолетта, вы должны оставаться там столько, сколько потребуется. Я знаю, как счастливы ваши родители, что вы живете с ними, и надеюсь, что Дорабелла тоже рада возможности побыть дома.

Ну а здесь вас всегда примут с радостью, если вы захотите приехать.

Не забывайте: как только мне что-то будет известно, я сразу же сообщу вам».

Да, действительно, я чувствовала себя лучше вдали от тех мест, где мы были вместе с Джоуэном.

Пришло письмо от Мэри Грейс:

«Моей маме было интересно услышать рассказ о нашем пребывании у вас, ее занимала каждая деталь. Она всегда говорит, как рада была бы увидеть вас двоих. Приезжайте, вы доставите всем нам огромное удовольствие. Бомбардировки сейчас довольно редки. Я говорила с Гретхен, вы могли бы остановиться у нее. Кажется, иногда она чувствует себя одинокой. У нее только одна служанка, которая помогает в воспитании Хильдегарды, поэтому Гретхен очень занята и редко выходить из дома, она почти не видится с друзьями. Она будет без ума от радости, если вы приедете».

Когда я показала письмо маме, она сказала:

— Я волнуюсь за Гретхен. Ей нелегко, да и все эти события в Корнуолле вывели ее из себя. Бедняжка, в своей стране она чужая, а здесь… всегда будет присутствовать пусть маленькая, но доля подозрения. Я хотела бы, чтобы она жила у нас, но это далеко от службы Эдварда.

— Надо к ней съездить, — решила я. Дорабелле, конечно, эта мысль пришлась по душе — там где-то рядом находился капитан Брент. Мне же просто хотелось немного побыть с Гретхен.

Гретхен чрезвычайно обрадовалась нашему приезду. Дом ее, снятый еще до войны, был удобен и уютен. Служанка помогала по хозяйству и следила за Хильдегардой, но у Гретхен все равно не было свободного времени. К тому же она так никогда и не узнает, что произошло с ее родителями.

Дорабелла была в прекрасном настроении: ее любовь с капитаном Брентом продолжалась и, думается, таинственность его деятельности еще более вдохновляла мою легкомысленную сестру.

Вскоре мы побывали у Доррингтонов, где нас тепло встретила миссис Доррингтон. Во время ужина неожиданно приехал Ричард.

— Услышав, что у нас гости, — сказал он матери, — я предпринял кое-какие шаги, и, как видите, это сработало. Как вам нравится военный Лондон? — спросил он нас.

— Необыкновенно! — воскликнула Дорабелла.

— А Виолетте?

— Так же, — ответила я. — Особенно сегодня вечером.

Мы много говорили и веселились. Ричард обратился ко мне:

— Если у меня будет свободное время, вы с Дорабеллой сходите со мной в театр?

Я ответила, что мы будем просто счастливы. Домой мы возвращались пешком, поскольку Гретхен жила неподалеку.

Ричард позвонил на следующий день. Он поинтересовался, как идут наши дела, а под конец сообщил, что во вторник будет свободен.

Отвечала Дорабелла — она всегда первой бросалась к телефону, так как думала, что звонит капитан Брент.

— Ричард спрашивает, можем ли мы пойти в театр во вторник. — Она лукаво посмотрела на меня и ответила в трубку: — Я не смогу. У меня дела, но Виолетта, как мне известно, свободна.

— У тебя во вторник свидание? — спросила я ее после.

— Не важно. Но ему бы хотелось, чтобы я оказалась занята. Не могла же я разочаровать беднягу.

— Откуда ты знаешь?

— Еще бы не знать. Вся проблема в том, что в тебе нет никакой… хм… чуткости. Он хочет быть с тобой, а не со всей твоей семьей. Я-то ведь все понимаю. Роль сопровождающего или непрошеного гостя не по мне.

— Ты идиотка.

— В некотором смысле может быть, но в таких делах я достаточно умна.

Вот так во вторник вечером я оказалась в театре с Ричардом. Не помню, как называлась пьеса, какая-то комедия. Но ясно помню, что зал был полон людьми в военной форме, от души хохотавшими над самыми плоскими шутками, как будто они решили посмеяться во что бы то ни стало.

Во втором акте на сцену вышел человек и сообщил, что объявлена воздушная тревога и что те, кто хотят покинуть театр, должны уйти тихо, без шума, чтобы не мешать тем, кто решил остаться.

Никто не ушел, и пьеса продолжалась, и только через сорок пять минут появился тот же человек и объявил, что опасность миновала.

После этого мы пошли в ресторан, где посетители веселились так же решительно, как и в театре. Нас почтительно — видимо благодаря форме Ричарда — провели к свободному столику.

Мы говорили о войне, о надеждах на близкую победу, о моих родителях и о его матери и Мэри Грейс.

Он сказал, что очень благодарен за то, что я сделала для его сестры. Она очень изменилась с тех пор, как нарисовала миниатюры для меня.

Ричард поинтересовался, по-прежнему ли мы храним их.

— Да. Они действительно хороши.

— Думаю, что Мэри настоящий художник, и никто не понимал этого, пока ты не сказала. И она изменилась, в ней появилась уверенность, которой девочке так не хватало прежде. Ты многое сделала для нее, и теперь она с удовольствием работает в том министерстве. Нам повезло, что Эдвард познакомил нас.

— Я волнуюсь за Гретхен.

— Бедняжка, боюсь, что она все время думает о своих родителях. Но это ведь естественно.

— Что с ними стало?

— Не хочу думать об этом. Мысль о том, что происходит с евреями в Германии, просто убивает меня. Уже одно это могло бы стать причиной для войны с ними. — Мы должны победить. — Победим, но какой ценой! Мне нравился Ричард. Он стал совсем другим, не таким, каким был до войны. Пропала куда-то его тогдашняя самоуверенность, он стал… не хотелось бы применять к нему слово «ранимый», но сейчас оно невольно пришло на ум. Казалось, он хочет что-то рассказать мне, что-то важное, что волновало его… Кажется, он хотел попросить помощи. Но этого не могло быть. Ричард был слишком уверен в себе. Когда мы расставались, он сказал: — На этой неделе мне удастся освободиться, а ты уезжаешь в Кэддингтон. — Ну, это не так далеко.

— И ты приедешь снова? В нашем доме места хватает, и Мэри Грейс будет рада увидеть тебя. Или ты собираешься вернуться в Корнуолл?

— Еще не решила. Моя мать не хочет, чтобы я уезжала. Она думает, что мне лучше с ними. Но в Корнуолле у меня работа…

— Ты могла бы найти работу и здесь.

— Полагаю, что да.

— Подумай об этом, Корнуолл слишком далеко, и нелегко ездить туда-сюда во время войны. И… спасибо тебе за сегодняшний вечер. Он был очень приятным для меня.

— Для меня тоже.

— Мы должны повторить это как-нибудь.

— Да, возможно.

— Обещаешь?

— Конечно.

Он легко поцеловал меня в щеку, и я вошла в дом. Дорабелла уже ждала меня.

— Ну?

— Что «ну»?

— Как прошел вечер?

— Пьеса не запомнилась. Во время спектакля была воздушная тревога. Затем мы сидели в ресторане.

— А Ричард… как он?

— Очень милый.

— И?

— А что, разве недостаточно?

— В таких обстоятельствах…

— Каких обстоятельствах?

— Он очень привлекательный.

— О, доброй ночи, Дорабелла!

— И больше тебе нечего рассказать?

— Нечего.

— Ты разочаровываешь меня.

— Были случаи, когда я испытывала то же самое по отношению к тебе.

Шутница, подумала я. А чего она ожидала? Они с мамой здесь походили друг на друга. Обе надеялись, что я перестану горевать о Джоуэне и постепенно забуду его. Милые, родные мои, в общем-то, они ведь желали мне только добра.

ЖУТКАЯ ТАЙНА

Когда мы виделись с Мэри Грейс, она много рассказывала о своей работе в министерстве и о людях, которые работали там, и думала, что мне будет интересно познакомиться с ее подругами.

— В нашей работе нет ничего секретного. Это министерство труда, и в основном мы занимаемся тем, что раскладываем в алфавитном порядке входящие бумаги и ищем работу для людей, который у нас зарегистрировались. Те, кто работает со мной, так же неопытны, как и я. Некоторые до этого никогда не работали, но мы делаем то, что можем.

Я заметила, что она скромничает.

— Нет-нет. Ты убедишься, когда встретишься с моими подругами по работе. Мы сидим за общим столом, сортируя бумаги, делая отметки, а за нами наблюдает начальник. Настоящий служака.

Я поняла, о чем она рассказывала, когда познакомилась с девушками. Они часто обедали или в одном из кафе «Лайонс», или в чайной АВС. Включая Мэри Грейс их было четверо. Мэри работала на полставки, поскольку ей надо было ухаживать за матерью. Остальные — полный день, с девяти до пяти.

Министерство находилось в Актоне, недалеко от центра города, и я должна была встретиться с ними в кафе в двенадцать тридцать.

Как только я вошла туда, навстречу мне поднялась Мэри и усадила рядом с собой. Все с интересом посмотрели на меня. — Миссис Мэриан Оуэн, миссис Пегги Данн и мисс Флоретт Филдс, — чинно представила Мэри Грейс своих сотрудниц. — А это мисс Виолетта Денвер.

— О, класс! — воскликнула мисс Филдс. — Мне нравится это имя. Я была Флорой, но стала Флоретт. Понимаете, профессия заставила. — Флоретт, — сказала я. — Просто очаровательно.

Она улыбнулась белоснежной улыбкой. В ней было что-то простое, располагающее. — Мы заказали «домашний пирог», — сообщила Мэри Грейс. — Не знаю, из чего они его стряпают, но это по крайней мере съедобно. Женщины засмеялись, и смех их был легкий, как у тех военных в театре. — Значит, вы некоторое время пробудете в Лондоне? — спросила Мэриан. — Да. Я возвращаюсь к родителям в конце недели.

— Счастливая, — сказала Флоретт. Первая неловкость прошла, и разговор потек плавно. В основном говорили о министерстве, слышались имена миссис Кримп, которую называли еще и «кудрявой», мистера Бантера, которого звали «Билли».

Они много смеялись. Флоретт и Пегги Данн откровенно рассказывали о себе, но Мэриан Оуэн была более скрытной. Мэри Грейс прекрасно умела разговорить окружающих, и ей очень хотелось, чтобы ее подруги рассказали о себе побольше. Так что за чашкой кофе я узнала многое из прошлого Пегги и Флоретт.

Они очень не походили друг на друга, но обе любили посмеяться над собой. У Флоретт были свои мечты, о которых я и узнала через пятнадцать минут нашего знакомства. Она собиралась стать «звездой». Пегги смотрела на подругу с восхищением.

— Флоретт однажды выиграла конкурс, — сообщила мне Пегги. — Стала первой. Правда ведь, Флоретт?

Та широко улыбнулась.

— Расскажи Виолетте об этом, — попросила Пегги.

К тому времени мы уже просто звали друг друга по имени и перешли на «ты».

— Ладно. В общем, был конкурс. На здании Мюзик-холла висели плакаты: «Попытай свое счастье. Это начало вашего пути к славе» и так далее. Все говорили: «Давай, Флор, ты можешь замечательно спеть».

— У нее хороший голос, — заметила Пегги.

— Ну, не так уж плох, — заскромничала Флоретт. — Видели бы вы меня. Целые недели я практиковалась в пении.

— И она победила! — воскликнула, не вытерпев, Пегги.

— Ладно, я победила, но как дрожали мои коленки! Я походила на жидкий пудинг. Открою рот — и вдруг раздастся писк. Да я бы со стыда сгорела! Вот так я вышла. «Голубые небеса над белыми скалами Дувра». С этим всегда можно выступать. Притом эта старая песня. «Как кончился бал…» Мама всегда пела мне ее. Ну, попала в первую шестерку… и затем мы снова пели.

— И она стала первой, — опять вмешалась Пегги.

— Получила пять фунтов. Мне повезло. Это было лишь начало. Думаю, что я пошла бы дальше, если бы не эта проклятая война. Что можно сделать в такое время, как наше? И все же я сделала первый шаг. Они дали мне удостоверение, где указывается, что я завоевала первое место.

— Это, должно быть, прекрасно, — сказала я.

— Подожди. Ты еще увидишь меня при свете прожекторов. Мама рассказывала о Марии Ллойд. Так вот, я буду такой же. Как только закончится война.

Я внимательно прислушивалась к разговору. Пегги разволновалась, как и сама Флоретт, и Мэри Грейс посматривала на меня, пытаясь узнать, рада ли была я, что познакомилась с ее подругами.

Слабая улыбка блуждала по лицу Мэриан Оуэн. Она порою ловила мой взгляд, как бы говоря: «Мы должны быть снисходительными к ним. Они не такие, как мы. У них нет нашего образования». По крайней мере, мне так казалось. — Затем я сменила имя на Флоретт. Конечно, Флора красивое имя, но оно не совсем под ходит для шоу-бизнеса.

— Флоретт лучше звучит для сцены, — согласилась Пегги.

— Все это очень интересно, — сказала я. — Надеюсь, тебе повезет.

Флоретт согласно кивнула головой, а Мэри Грейс произнесла:

— Виолетта хотела познакомиться с вами. Она думает, что вы интересные люди.

— Я не нахожу себя интересной, — ответила Пегги. — Старая я бедняжка.

— А я думаю, у вас была интересная жизнь, — возразила я.

Пегги, маленькой и худощавой крашеной брюнетке, было за сорок. На ее лице было написано, что она многое пережила, и каждому при виде ее становилось ясно, что жизнь нелегко сложилась для этой женщины.

Позже я узнала, что она рано вышла замуж — брак не был удачным — и родила двоих детей. Один из них за пять лет до войны эмигрировал в Австралию, другой женился и уехал на север. Ее муж пропивал всю зарплату, и Пегги, чтобы. содержать дом в порядке, приходилось подрабатывать уборкой в других домах. А сейчас, когда муж умер, а дети уехали и не очень-то желали навещать ее, она была очень рада, что нашла эту «работенку» в министерстве. Меня восхищало ней то, что она не сдавалась. Ее маленькое умное лицо то и дело освещалось улыбкой, поскольку почти в каждой ситуации она находила нечто забавное. Видимо, тяготы жизни научили Пегги ценить то, что имеешь. Флоретт была для нее идеалом, и она переживала все, что происходило с Флоретт так, словно это происходило с ней самой.

— Когда-нибудь, — мечтала Пегги, — я встану у театра, взгляну на ее имя и скажу: «Бывало, я говорила с ней в министерстве».

— Брось ты! — отмахнулась Флоретт. — Я проведу тебя за кулисы и дам три бесплатных билета в оркестровую яму. Кто знает, может быть, я познакомлю тебя с кем-нибудь, кто хочет иметь щенка.

Это была старая шутка. Пегги как-то рассказывала, как смотрела на собак, гуляющих в парке, и видела те ласки и заботы, которые расточали им. Маленькие пекинесы были подстрижены, одеты в бриллиантовые ошейники, и она потом говорила:

— Как хорошо живется этим собакам, не надо ничего делать — просто быть любимцем. Я не против стать такой собачкой. И кто-нибудь баловал бы меня и заботился обо мне. Вы знаете человека, который хочет иметь щенка?

Так появилась эта шутка.

— А ты знаешь такого человека? — спросила она меня.

И все, включая Пегги, заливисто рассмеялись. Легко было понять Пегги и Флоретт. Но не Мэриан. У нее было другое происхождение. Она сразу же дала понять, что она, Мэри Грейс и я — люди другого рода, непохожие на этих двоих. Ее волосы были, наверное, подкрашены, но незаметно, и речь ее была литературной.

Мэриан рассказала мне, что ее муж в свое время служил в армии и что она уже пятнадцать лет вдовствует. Она справлялась, но все шло не так, как она привыкла. У нее была маленькая квартира на Крауч-Хилл, и она привыкла к определенному образу жизни.

Я заметила, что Мэриан что-то скрывает, какая-то тайна тяготила ее.

— Ну как? — спросила Мэри Грейс, когда мы вышли из кафе.

— Очень интересно. И удивительно.

— Мне они очень нравятся. Вначале они были для меня просто незнакомыми людьми, но я видела их каждый день, гораздо чаще, чем своих близких друзей. В таких условиях можно хорошо познать людей.

— Забавная эта Флоретт, — сказала я. — Бедная девушка, как далеко заведут ее мечты. А Пегги… невольно становится жаль ее. У нее была тяжелая жизнь, но она не пала духом. Что касается Мэриан, то она загадочна.

— О, бедняжка Мэриан. Он видела лучшие дни. Мне всегда жаль таких людей. Они так много скорбят о прошлом, что не могут радоваться настоящему. Только бы она перестала волноваться, что мы не видим разницу между ней и другими. Такие не любят меняться… да и никто не любит.

— Спасибо, Мэри, мы очень интересно провели время.

— Рада, что тебе понравился пирог.

— Необыкновенно понравился… но больше понравилось общество.

Когда мы вернулись в Кэддингтон, мама захотела услышать подробный отчет о поездке.

— Не сомневаюсь, что каникулы благотворно подействовали на тебя, — подытожила она мой рассказ.

Мы с Дорабеллой помогали маме в Красном Кресте, но работа в доме для выздоравливающих отличалась от этой.

Мне захотелось вернуться обратно.

Когда я предложила это Дорабелле, та воспротивилась. Миссис Кантер и миссис Парделл вполне заменяли нас. Она не хотела возвращаться, но мы не могли оставаться без дела. Тем более, что Дорабелле нужно было работать, ведь за ребенком ухаживала нянюшка Крэбтри. Более того, капитан Брент предложил ей работу в одном из учреждений, связанных с его службой. Работать надо было не весь день, да и само дело не очень ответственное, Дорабелла должна была уехать в Лондон, хотя по выходным могла приезжать в Кэддингтон.

— Ну, а как Виолетта? — спросила мама.

— Возможно, Мэри Грейс предложит что-нибудь, — ответила я. — Ведь ее обязанности и заключаются в том, чтобы искать работу для других.

И я поняла, что тоже не хотела возвращаться в Корнуолл. Правы были те, кто говорил, что мне лучше уехать оттуда. Я могла остаться в Кэддингтоне и помогать матери, но я чувствовала, что мне надо делать что-то более важное.

Мы все находились в подвешенном состоянии, когда к нам на пару дней приехала Мэри Грейс. Мы поговорили с ней, и она сказала, что попробует устроить меня в свое министерство.

— В нашем отделе не хватает людей, — добавила она.

Я представила, как, сидя за столом вместе с этими женщинами, заполняю бумаги. Как иду с ними в кафе, ем «домашний пирог», пью кофе… И моя дорогая Мэри Грейс тоже будет там. Эта картина доставила мне удовольствие.

Перед Новым годом я была принята в министерство и проводила свободное время в Лондоне с Гретхен или у родителей в Кэддингтоне.

Дорабелла получила работу в Лондоне, что ее очень обрадовало. Большинство выходных дней мы проводили в Кэддингтоне, где основное внимание уделяли Тристану. Все сложилось удачно, и Дорабелла была счастлива.

Я виделась с Ричардом Доррингтоном довольно часто — когда ему давали отпуск, — и, признаюсь, эти встречи доставляли мне удовольствие. Кажется, он решил сохранить чисто дружеские отношения. Он вел себя совсем не так, как тогда, когда ухаживал за мной, надеясь жениться. Он всегда оставался в границах, никогда не вспоминал прошлое, не предлагал возобновить наши прежние отношения, и это меня устраивало.

Когда мы вступили в 1944 год, в воздухе витала надежда скорой победы. Германия терпела поражение на русском фронте, немцы столкнулись там с большими трудностями. Впервые стало ясно, что, сделав ставку на силу, Гитлер потерпит поражение.

Вторжение в Британию становилось нереальным. Хотя продолжались воздушные налеты и некоторые из наших городов были разрушены, но надежда пронизала все. Американцы стали нашими союзниками, и мы больше не были одни.

В министерстве меня тепло приветствовали подруги Мэри Грейс, которых я видела несколько раз до этого и обедала с ними. Мы сидели в комнате, где окна занимали две стены и было очень светло, хотя и опасно, если бомба упадет где-то рядом. За столом должны были работать шесть человек, а нас было пятеро, поэтому оставалось еще место для бумаг.

В центре комнаты находился стол мистера Бантера, «Билли», который руководил нашей деятельностью.

Работа была несложной, я освоилась буквально в считанные дни и быстро вошла в ритм здешней жизни, деля горе и радость с остальными. У Мэриан Оуэн был, оказывается, как она говорила, единственный порок: она играла на скачках.

— Шиллинг или два там, здесь… ну, чтобы жизнь не была так тосклива. Глядишь, иногда и выиграешь.

И когда такое случалось, нас всех приглашали в кафе «Рояль» или другое подобное заведение, где мы много шутили по поводу «ипподромных миллионеров». К сожалению, такие выигрыши были редки, но это делало их более ценными.

Флоретт принесла альбом с вырезками. Это были снимки актрис и описания их пути к славе. На первой странице была наклеена вырезка из газеты, в которой говорилось, что мисс Флоретт Филдс завоевала первое место на конкурсе певцов в мюзик-холле «Империя», и что огромное впечатление на публику произвело исполнение ею песен «Белые скалы Дувра» и «Когда кончился бал», и что ей присужден приз в пять фунтов. В конце заметки была написано: «Удачи тебе, Флоретт».

Мы восхищенно просмотрели альбом, и я сказала ей, чтобы она не наклеивала вырезки из газет о других артистках, а оставила бы место для заметок о себе самой.

Ей было очень приятно услышать это, и она признала, что альбом всегда рядом с ее постелью. А вдруг бомбардировка?

Думаю, что вырезка из газеты о победе на конкурсе была самой ценной вещью для Флоретт.

И мы никогда не переставали смеяться, когда Пегги, чем-то обиженная, вдруг восклицала: «Ох, да хоть бы кто-нибудь взял меня в качестве щенка!»

Да, в то время нас радовали самые малые вещи.

Был март. Я уже два месяца работала в министерстве. Мама говорила, что это было лучшее, что я могла сделать, и Дорабелла соглашалась с ней.

Мне приносили радость часы работы, ведь меня окружали такие замечательные люди. Например, Мэри Грейс восхищала всех своим умением рисовать. И случись что-то, она тут же изображала это на бумаге, притом все узнавали себя в ее карикатурах. Однажды один из рисунков попал в руки Билли Бантера, и как он ни старался сохранить невозмутимость, все равно на лице его появилась улыбка, и с тех пор он обращался к Мэри Грейс не иначе как «наша художница».

Довольно часто звучали сигналы воздушной тревоги — как только вражеские самолеты начинали пересекать пролив. В такие моменты нам было положено покинуть комнату и спуститься в подвал. Но зачастую самолеты не долетали до Лондона, поэтому был введен сигнал «угроза», который обозначал, что самолеты почти над нами. Вот тут-то мы и должны были быстро бежать в убежище.

Мелькали дни. Неделя на работе, выходные в Кэддингтоне, свидания с Ричардом, обеды в кафе. Жизнь шла своим чередом. Как-то в конце марта я заметила, что Дорабелла чем-то очень возбуждена.

— Случилось что-то? — спросила я. Она как-то странно покачала головой:

— Скажу все в свое время. За обедом, когда все соберутся, — и крепко сжала губы, боясь проговориться.

И как только мы уселись, Дорабелла, не в силах больше сдерживаться, воскликнула:

— У меня есть сообщение. Мы с Джеймсом собираемся пожениться!

Наступила тишина. Затем мама подошла к ней и поцеловала:

— О, моя дорогая! Я надеюсь…

— На этот раз все в порядке. Я в этом уверена. И Джеймс уверен. Так что все будет хорошо.

Она была счастлива, и мы все радовались за нее.

— Вы полюбите Джеймса, — говорила Дорабелла. — Он нравится всем. Он самый прекрасный человек в мире. Да не смотри ты так на меня, Виолетта. Все будет нормально. Я уже опытная и знаю, что такое любовь. Перестань волноваться.

— Но ведь ты так мало знакома с ним… — сказала мама.

— Сто лет! — воскликнула Дорабелла. — И хочу, чтобы Тристан полюбил его.

— Это очень важно, — торжественно произнесла мама.

— Это надо отпраздновать! Папочка, почему бы тебе не предложить нам шампанского? — обратилась Дорабелла к отцу.

— Надеюсь, что еще осталось несколько бутылок, — ответил он. — Да, за это надо выпить. Надеюсь, ты будешь счастлива, моя дорогая.

— А я уверена в этом, — твердо заявила Дорабелла.

Я уже знала, что мама обязательно придет ко мне перед сном. Такое обычно бывало, когда она начинала волноваться за Дорабеллу.

— И что ты думаешь? — спросила она.

— Мама, ты же знаешь, когда речь идет о Дорабелле, ничего нельзя предугадать.

— Ты подразумеваешь Дермота?

— Конечно. Она быстро загорается, а во время войны люди могут совершать необдуманные поступки.

— Дорабелла способна совершать такие поступки в любое время.

Я рассмеялась и кивнула головой.

— Этот молодой человек… — начала мама.

— У него очень важная работа, как мы выяснили, когда похитили Тристана. Он очень обаятельный, и Дорабелла влюблена в него уже довольно давно.

— И он будет хорошим мужем?

— Должен, если предложил руку и сердце.

— Мы с отцом немного волнуемся за нее после того, что случилось… ну, это бегство во Францию… и все, что она натворила. — Ее это кое-чему научило. Она чуть не потеряла Тристана, зато с тех пор очень привязана к нему. И сейчас она счастлива.

Внезапно открылась дверь и вошла Дорабелла.

— Я подслушала ваши разговорчики, — сказала она. — И могу сказать, что сейчас так счастлива, как никогда не была. Я обожаю Джеймса, он обожает меня. Так что прекращайте накликать беду, словно ведьмы, а лучше порадуйтесь вместе со мной.

И мы не могли не радоваться. В этот раз все должно быть хорошо. И мы решили, что, если Дорабелла счастлива, пусть будет так, как есть.

На следующие выходные в Кэддингтон приехал Джеймс Брент. Мои родители видели его и прежде, и тогда уже он им понравился. Капитан Брент много ездил и многое знал. В том числе и о том, как вести хозяйство в деревне, поскольку у его семьи было имение в Вест-Райдинге в Йоркшире и до войны он иногда помогал там.

Моему отцу он явно понравился, особенно когда они обсудили некоторые проблемы военного времени. В частности, капитан Брент сказал, что планируется высадка десанта на континент, а поскольку немцы понесли большие потери и терпят поражение, он думает, что эта высадка начнется довольно скоро.

Мне показалось, что Брент будет участвовать в десанте и потому хотел закрепить свое счастье как можно раньше, прежде чем начнется великая битва. Да и не было никаких причин откладывать свадьбу.

Мои родители отбросили всякие сомнения уже к концу выходных и занялись подготовкой торжественного события, которое должно было состояться через несколько недель и пройти в очень спокойной обстановке.

Тристану Брент понравился с самого начала, и все шло хорошо.

Джеймс с Дорабеллой поженились в конце апреля. Я вспоминала Джоуэна и не могла сдержать позывов зависти, глядя на эту счастливую пару.

После венчания состоялся небольшой прием в отеле в Кенсингтоне, и на него я пригласила моих подруг из министерства. Мама очень хотела познакомиться с ними, так как она многое слышала о них от меня. Флоретт пришла в чрезмерно ярком платье, словно уже стала «звездой», Пегги походила на печального щенка, который просится домой, ну а Мэриан была сама элегантность, и на нее большое впечатление произвело общение с сэром Робертом и леди Денвер.

Впоследствии мама сказала мне:

— Они великолепны. Точно такие, как ты рассказывала. Мне было приятно увидеть их.

Сияющая от счастья Дорабелла и ее очаровательный муж решили провести медовый месяц в Торквае.

У Ричарда было два дня отпуска. При встрече он был необычайно возбужден. Оказалось, что у его друга была небольшая служебная квартира недалеко от Виктории, и он предложил Ричарду пользоваться ею, когда сам будет в отъезде. А поскольку сейчас друг уехал на север Англии, Ричард мог останавливаться там во время своих отпусков.

— Конечно, я могу поехать домой, но не хочу лишний раз обременять Мэри Грейс. У нее и так много хлопот по дому.

— Она всегда рада тебя видеть… да и мама тоже.

— Бывают времена в жизни, когда хочется остаться одному. Это маленькая уютная квартира, и до нее легче добраться, чем до Кенсингтона. В любом случае, я приняла предложение. И мне хотелось, чтобы ты увидела эту квартирку.

Я согласилась.

Действительно, это была хорошая уютная квартира: гостиная, спальня, маленькая кладовка и кухня, которая находилась на верхнем этаже здания и была вся пронизана светом и воздухом.

В кухонном шкафу хранились запасы продуктов, которыми Ричард мог пользоваться.

— Конечно, потом я должен все это возместить.

Впоследствии, когда он получал однодневный отпуск, он любил бывать там вместе со мной. Я выбирала что-то из консервов, и мы вместе готовили еду. Ричард убеждал, что это гораздо удобнее, чем обедать в ресторане.

Мои подруги знали об этом и, наверное, немало обсуждали это за моей спиной. Возможно, они думали, что я собираюсь выйти замуж за Ричарда.

Они всегда что-нибудь придумывали и о чем-то мечтали. Особенно Флоретт, которая жила в воображаемом мире театральных успехов. Пегги же, зная, что у нее самой мало шансов достичь желаемого, мечтала о том, чтобы у других все сложилось удачно.

Что касается Мэриан, то, думаю, она мечтала сохранить ту тайну, которую носила в себе. А Мэри Грейс была бы счастлива, если бы я породнилась с ее семьей.

Я не придавала никакого значения тому, что они подумают, когда узнают о том, что я хожу в гости к Ричарду и готовлю для него. Кстати, с Ричардом я много говорила о Джоуэне. Он был практичен и умен и, думаю, уже давно решил, что мы не подходим друг другу, но это не причина для того, чтобы разрушать дружеские отношения.

Шла весна. В сентябре исполнялось пять лет с начала войны. Тогда, пять лет назад, говорили: «Она долго не продлится».

Ричард осторожно говорил о десанте и полагал, что он не даст немедленной победы и воевать придется не считанные недели, а возможно, и годы. У Германии еще немало сил, и немцы — грозный противник.

Дорабелла вернулась из своего свадебного путешествия необыкновенно счастливой. Был у нее дар жить настоящим. Какие бы события ни происходили вокруг нас, она мало обращала внимания на это.

Мэриан выиграла заезд, и мы пошли в кафе «Рояль», чтобы отпраздновать это событие. Вечера сейчас были светлые, и мы благодарили Бога за это, потому что в темноте — а в Лондоне не горели фонари и окна были зашторены — было трудновато ходить по улицам.

Перед нами стояли бокалы с шерри, и мы веселились вовсю.

— Здесь так мило, — сказала Флоретт. — Они всегда приходили сюда в те старые времена. Все эти «звезды». Мария Ллойд, Веста Тилли… и фанаты могли увидеть их здесь.

— А кто такие фанаты? — спросила Пегги.

— Ну, это ты брось, Пег! Не показывай свое невежество! Фанаты… ну это те, что вертятся у театральных дверей, ожидая артистов. Притом каждый божий вечер. Вот были денечки. И никакой войны.

— Тогда был тысяча девятьсот четырнадцатый год, — напомнила я.

— Ах да, война… Но разве та может сравниться с этой?

— Все равно это ужасно, когда идет война, — заметила Мэри Грейс.

— Но та война не эта…

— Люди сейчас все воспринимают иначе, — вздохнула Мэриан. — В старые времена был Золотой юбилей королевы. Это был праздничный день. И мы в тот день не учились. И вот появилась она… маленькая старая женщина в экипаже. А ведь это королева! И каждый убеждался в этом.

Она вдруг замолчала, и что-то паническое мелькнуло в ее глазах.

— Тебе плохо, Мэриан? — спросила Мэри Грейс.

— Нет, нет… все хорошо. На секунду как-то было странно… — Это шерри, — сказала Пегги. — Не знаю. Что-то накатило на меня… — ее руки тряслись.

— Ты рассказывала о Золотом юбилее королевы Виктории…

— О нет, нет, я имела в виду Бриллиантовый юбилей.

— Посиди спокойно, — сказала Флоретт. — И станет лучше.

Мэриан закрыла глаза. Мы в испуге смотрели на нее, но через несколько минут она открыла глаза и улыбнулась. — Сейчас все в порядке. Немного сдали нервы.

И затем она стала рассказывать о лошадях, которые будут участвовать в следующих скачках. — Все дело в физической форме. Вот что вы должны понимать.

Но мы поняли, что она не хотела говорить о том, почему у нее «немного сдали нервы». Потом мы поговорили об этом с Мэри Грейс. — Что-то сильно расстроило ее, — сказала я. — Тогда, когда она вспоминала прошлое. — Что-то случилось с ней в прошлом. Какая-то трагедия, о которой она вспомнила, и связана она с Золотым юбилеем.

— Ну, это было так давно. Наверное, она тогда еще и не родилась. Она произнесла: «Золотой юбилей» — и тут же поправилась: «Бриллиантовый». Если она ходила в то время в школу, о чем она упомянула, то ей уже за шестьдесят, а в министерстве нет людей такого возраста. Интересно, что же все-таки случилось?

Мэриан стала объектом наших размышлений, поскольку все видели, что случилось с ней в кафе «Рояль». И когда ее не было, мы только и говорили об этом. Что только мы не придумывали! Пегги заявила, что кто-то когда-то разбил сердце Мэриан. Она встретила молодого человека, который был выше ее по положению.

— Вы же знаете, как она относится ко всяким положениям. Он обещал ей блестящее будущее, и она мечтала иметь прекрасный дом, где за ней бы ухаживали и заботились всю ее жизнь. Но прямо у алтаря жених отказался жениться. Потом уж она вышла за мистера Оуэна.

Флоретт же сказала:

— Он был хорошим мужем, но она не любила его и никогда не забыла того, первого. Тот был богат и был знаменитой «звездой» мюзик-холла, и все женщины сходили по нему с ума. Он увидел Мэриан и понял, что она отличается от всех. Ведь артисты легко влюбляются и разлюбляют. Он надругался над ней, и у нее родился ребенок, которого она отослала в деревню. Но в тот день, юбилейный, она увидела своего ребенка. Это была молодая красивая женщина.

— Ей не было и пяти лет, когда праздновался Бриллиантовый юбилей, — запротестовала я.

— Ну, может быть, то был и не юбилей. Какой-то другой праздник. Возможно, день коронации Эдуарда VII? Думается, так и было. — Что бы там ни было, нам не стоит заниматься загадками. Может быть, она сама когда-нибудь расскажет. Давайте будем к ней повнимательнее.

Интересно, почувствовала ли это Мэриан. Что-то странное было в ней, и это стало заметнее после случая в кафе.

Прошло около трех недель, и мы узнали тайну Мэриан. Случилось это неожиданно. Однажды утром мы узнали, что в министерство приехал инспектор. Сразу же поползли разные слухи.

— Он приехал что-то или кого-то проверить, — говорила одна.

— Думаете, у нас есть шпионы? — подозрительно оглядываясь, спросила другая. — Возможно, — вступила в разговор третья. — Ведь идет война.

По мере того как шло время, я заметила, что Мэриан выглядит все хуже. Мэри Грейс тоже заметила, что с Мэриан что-то не в порядке. — Она чем-то взволнована, — сказала она мне. — Интересно, что она сделала… или делает?

— Как-то не могу представить, что Мэриан шпионка.

— Чужая душа — потемки. Я тоже не могу представить такое, но иногда очень даже с виду неподходящие для такого дела люди занимаются им.

Прошло два или три дня. Было известно, что инспектор пробудет у нас до четверга. Никто не знал, чем он занимается. Билли Бантера вызвали в управление, и оттуда он вернулся еще более важным.

Бедная Мэриан нервничала. Каждый раз, когда открывалась дверь и кто-либо входил, в глазах ее появлялся панический ужас.

Я пыталась понять, что же она натворила, и подумала, что нечто серьезное, если так боится чего-то.

Наступил четверг. Утром Билли Бантер подошел к нашему столу и сказал:

— Миссис Оуэн, инспектор хотел бы поговорить с вами.

Краска бросилась ей в лицо, а затем она страшно побледнела, и мне показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Я хотела было броситься к ней, но остановилась.

Мы сидели и перекладывали папки с места на место, и не видели ничего, кроме убитого лица Мэриан.

Наконец она вернулась.

Мы уставились на нее. Ведь мы и не ожидали увидеть ее вновь и думали, что на нее уже надели наручники и отправили в тюрьму. За шпионаж. А может быть, за убийство, совершенное много лет назад и наконец раскрытое. Мэриан улыбнулась — я впервые видела ее улыбку — и выглядела по крайней мере на десять лет моложе. Затаив дыхание, мы ждали. — Все в порядке, — сказала она. — Я волновалась по пустякам.

— И что же это было? — спросила Флоретт. Мэриан оглядела стол.

— Я расскажу попозже вечером, когда мы все вместе пойдем в кафе. Я приглашаю в «Рояль».

— О, не заставляй нас ждать, — воскликнула Флоретт. — Мы умираем от нетерпения услышать все сейчас.

— Потерпите, — сказала Мэриан и со счастливой улыбкой на лице принялась листать папки.

Наконец-то мы оказались за нашим любимым столиком в кафе, и Мэриан заказала шерри и начала рассказывать:

— Я очень волновалась. Скажу честно, мне очень нужна эта работа. У меня маленькая пенсия, и я не могла свести концы с концами. Но когда началась война, потребовались рабочие руки. И я получила работу, о которой мечтала: милая канцелярская деятельность с милыми людьми вокруг. — Ну, хорошо, — сказала Флоретт. — Вы хотели работать. Что еще?

— Но они не брали на работу людей старше шестидесяти лет. Тут я вынуждена признаться, что солгала о моем возрасте.

— И это все? — спросила Флоретт.

— Ложь — это страшная вещь во время войны. И когда пришел инспектор, я подумала, что он обнаружит подлог. И что мне тогда останется делать?

— И что же произошло?

— Мы с Билли пошли к нему. Он оказался милым человеком. «Садитесь, миссис Оуэн». А меня всю трясло. И тут он сказал: «Это касается возраста». Итак, об этом узнали. Он хочет меня уволить… и что мне делать тогда…

— Дальше, дальше, — нетерпеливо произнесла Флоретт.

Она взглянула на нас, пытаясь понять, какое впечатление производит на нас ее рассказ.

— Понимаете, я им сказала в свое время, что моложе на десять лет. Никто и не засомневался. Вы ведь тоже не думали, что я старше, не правда ли?

— Никогда не подозревала об этом, — заявила Пегги.

— Да и никто не подозревал, — сказала я — Я вообще не считаю года других, — добавила Мэри Грейс.

— Затем он рассмеялся, и тут я взорвалась: «Мне нужна была работа. Если бы я не солгала, меня не взяли бы». — «Миссис Оуэн, лучше всегда говорить правду. Но вы уже здесь, и мистер Бантер говорит, что вы справляетесь с работой не хуже других. Не думаю, чтобы господина Гитлера беспокоил ваш возраст». И он опять рассмеялся. И я вместе с ним. Если бы не рассмеялась, то заплакала бы. «И не будем больше вспоминать это, миссис Оуэн. У меня нет к вам претензий». И меня оставили.

— И это все, о чем ты так волновалась? — спросила Флоретт.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись, вспомнив о наших домыслах и подозрениях.

— А как вы догадались, что я волновалась? Разве это было видно?

— Бедная старая Мэриан, — сказала Флоретт. — Люди, работающие в шоу-бизнесе, всегда занижают возраст. Это часть игры.

Мы все расхохотались. То был веселый вечер в кафе «Рояль».

КОНЕЦ МЕЧТЕ

Наступил май. Должны были произойти великие события, и говорили, что скоро война кончится. Ричард мало рассказывал о своих делах, и я догадалась, что он занят какой-то секретной работой. Отпуска его стали менее частыми, и мы старались сделать их более насыщенными.

Он очень радовался тем вечерам, которые мы проводили в той маленькой квартире. Ричард заранее предупреждал меня о своем приезде, и я ехала туда, чтобы приготовить обед.

Однажды я получила письмо, в котором Ричард просил меня о встрече.

Ужин был почти готов, когда он пришел. Выглядел Ричард слегка напряженным.

— Жизнь кипит?

— Пожалуй, так! Ни секунды покоя. Похоже, скоро разразится буря.

— Давай я за тобой поухаживаю, — я налила ему вина.

— Хорошо здесь. Я начинаю любить эту маленькую квартирку. А ты, Виолетта?

— Я тоже.

— Никогда не бывал в оазисе в пустыне, но думаю, что это похоже.

— Ужин уже готов.

— Блаженство…

— Значит, ты думаешь, что-то надвигается? Он пожал плечами.

— Сугубо секретно? — улыбаясь, спросила я.

— Сверхсекретно.

— Понимаю. Ужин тебе понравится, надеюсь. Немного импровизации, и вот…

— Очень вкусно. Просто уверен…

— Не будь уверен, но надейся.

Я присела и подождала, пока он допьет вино.

Мне казалось, что Ричарду как-то не по себе, и я постаралась развеселить его рассказами о моей работе и о драме Мэриан.

Вдруг он сказал:

— Виолетта, я хочу серьезно поговорить с тобой. Боюсь, что это посещение квартиры последнее на некоторое время.

Я разволновалась. Что-то необычное было в его настроении.

— Просто не могу выразить, как важны были для меня эти встречи с тобой. Помнишь, как было когда-то?

— Помню…

— Я еще просил твоей руки. Если бы ты согласилась…

— Мы оба знали, что все шло не так.

— Взаимное недопонимание. Мы должны были избавиться от этого, а затем появился тот корнуоллец.

— Не появился, а был всегда.

— Думаешь, он вернется?

— Должна думать, что так будет. Должна надеяться. — Есть только одна надежда. Если он попал в плен, то, когда освободят Европу, он сможет вернуться.

— Я чувствую, что он жив.

— Просто ты хочешь верить в это. Но это мало похоже на правду, Виолетта. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?

— Знаю, что мы хорошие друзья. И всегда ими были.

— Последнее время мы были вместе, но я удерживался, чтобы рассказать тебе все.

— Все?

— Да. Нам о многом нужно поговорить.

— Я слушаю.

— Мне нелегко говорить об этом, но… Когда война кончится и будет абсолютно ясно, что Джоуэн не вернется, выйдешь ли ты за меня замуж?

— О, Ричард! — воскликнула я. — Даже если так случится, я не думаю, что смогу выйти замуж за кого-либо.

— Ты не можешь прожить всю жизнь, скорбя о том, кто никогда не вернется.

— Но я не верю, что он погиб. Некоторое время мы помолчали, затем он сказал:

— Наверное, ты очень удивлялась нашим теперешним отношениям… которые отличаются от тех, какие были прежде. Помнишь, как когда-то я настаивал на том, чтобы ты вышла за меня?

— Да. Но этого не произошло.

— У меня была причина не делать тебе новое предложение.

— Я думала, что мы просто друзья и с прошлым покончено.

— Не для меня. И… я должен сказать, почему не предлагал тебе выйти за меня замуж. Потому что я, Виолетта, сотворил великую глупость. Я уже женат…

Удивленно я смотрела на него:

— Тогда… где…

— Где моя жена? Не имею никакого представления. Я не слышал о ней более года. Это была ужасная ошибка. Только что началась война, у меня появились друзья в армейской среде. И у одного из них была сестра, очень изысканная молодая женщина. Ее зовут Анна Тарраго-Ли. Она умна, немного высокомерна, и мне льстило ее внимание ко мне. Не понимаю, почему я вел себя так глупо, но, наверное, сказалось возбуждение первых дней войны. Мы все ждали, когда начнется битва. Война казалась какой-то нереальной. Мы рассчитывали на легкую и скорую победу и были так воодушевлены.

От изумления я не находила слов. Ричард, которого я считала таким практичным, полным здравого смысла, вдруг необдуманно женился! Трудно было поверить в это.

Он понял, что я чувствую.

— Вижу, тебе трудно понять. Полагаю, виновато время. Мы все были так ошеломлены… — И ты уже больше не ошеломлен? Он кивнул головой:

— Скоро я понял, какую сделал глупость.

Он замолчал, и вдруг послышался сигнал воздушной тревоги, вначале тихий, затем все громче и громче.

Он не обратил на него внимания. В конце концов, мы все привыкли слышать эти частые завывания.

Я спросила:

— И где твоя жена?

— Повторяю: не имею ни малейшего представления.

— Вы не видитесь друг с другом?

И тут мы вскочили, потому что звук падающей бомбы пронзил воздух.

— Недалеко отсюда, — прокомментировал Ричард. — Надеюсь, они не полетят в нашу сторону… Я считаю, что она так же хочет быть свободной от нашего брака, как и я.

— Значит, развод?

— Вероятно. Таких, как мы, много. В военное время мы поспешно женимся, а затем начинаем думать, как развестись.

Взорвалась еще одна бомба, послышался шум рушащегося здания.

— Очень близко, — сказал Ричард. — Нам лучше выйти отсюда.

Я поднялась и приготовилась спуститься в подвал, который служил бомбоубежищем для жильцов дома. Взяла пальто и сумку и пошла к двери, но дойти до нее не успела. Пол подо мной качнулся, и я словно провалилась куда-то. Сознание покинуло меня.

Очнулась я в незнакомой комнате, увидела белые стены, ряд кроватей и поняла, что нахожусь в больнице.

Ричард… Где Ричард? Мы ведь были вместе, когда это произошло…

Девушка в форме медсестры встала возле моей кровати.

— Привет, — сказала она. — Чувствуете себя хорошо?

— Где я?

— В больнице святого Томаса.

— В больнице?

— Точно. Жуткое потрясение, не так ли?

— Нас бомбили…

— И вас и других. Плохая ночь.

— Мой друг?

— Он здесь, но ему повезло меньше, чем вам.

— Могу я увидеть его?

— Увидите, когда сможете встать. А сейчас вам нужен сон.

— Который час?

Она посмотрела на часы:

— Ровно два.

— Ночи?

— Дня, дорогая.

— Значит, я все это время…

— А сейчас вам нужно отдохнуть.

— Но я должна знать… — С вами все в порядке. Вам повезло.

Я почувствовала себя уставшей и подавленной. Думать ни о чем не хотелось.

Когда я проснулась вновь, у моей кровати сидели родители.

— Она просыпается, — услышала я мамин голос. — Виолетта, дорогая! Все в порядке. Мы здесь, рядом. Отец, я и Дорабелла. Мы сразу же пришли, как только узнали.

— Это была бомба, — сказала я.

Мама держала мою руку, а отец сидел с другой стороны кровати. И Дорабелла была здесь.

Я слишком устала, чтобы думать о чем-то, но на душе стало спокойнее.

На следующий день я почувствовала себя гораздо лучше. Мама сказала, что я находилась в школе. Бомба разрушила соседний дом, и мы пострадали от взрывной волны.

А еще через день мне разрешили выписаться. Перед уходом я зашла к Ричарду. На лице у него были ссадины, и он потерял довольно много крови из-за раны в ноге, но кости были целы, и врачи сказали, что через неделю его выпишут, хотя, конечно, ногу надо будет продолжать лечить.

Мама пригласила Ричарда приехать в Кэддингтон, когда он будет достаточно хорошо себя чувствовать.

Как замечательно было снова оказаться дома. Меня радостно встретили Тристан и нянюшка Крэбтри, которая нежно обняла меня и сердито пробормотала что-то по поводу «этого Гитлера». Со слезами на глазах она смотрела на меня.

— Я всегда была против этой работы в министерстве. Хорошо, что ты дома. Здесь мы тебя подкормим, ты у нас растолстеешь.

Лечение, по понятию нянюшки, притом лечение от всех болезней, состояло в хорошей и обильной пище.

То были дни, полные лени. Раз или два мне приснилось, будто я снова в квартире, снова слышу взрывы бомб и снова лечу куда-то в пропасть. Думается, память сохранит случившееся навсегда.

Я много думала о том, что так откровенно рассказал мне Ричард. Трудно было представить, чтобы он мог неудачно жениться. Он всегда казался таким практичным и расчетливым…

Видно, очень уж хороша была эта Анна. Леди Анна! Возможно, его привлек титул. Такой распрекрасный, такой обольстительный… бедный Ричард, оказалось, что ему не везет в любви. Я вдруг подумала, что ни один человек не может по-настоящему знать другого.

Итак, Ричард женился. Наверное, он серьезно занят разводом, если еще раз сделал мне предложение. Мне было жаль его. Очевидно, ему не очень хотелось, чтобы знали о его, неудачном браке. Люди такого типа ненавидят, когда их считают в чем-то неудачниками. Потому он держал свой брак в тайне. В конце недели в Кэддингтон приехала Дорабелла, и мы очень мило провели два дня. Но я видела, что моим родителям приходится не сладко. Им не нравилось, когда одна из их драгоценных дочерей попадала в тяжелое положение, и на этот раз я вызывала их страхи.

Ричард вышел из больницы и получил недельный отпуск. Половину его он провел у нас, половину со своей семьей в Лондоне.

Я хорошо помню тот летний день — шестое июня 1944 года.

Мы жили в ожидании великих событий и ждали сообщений по радио.

И радио заговорило:

«Под командованием генерала Эйзенхауэра союзные военно-морские силы, поддерживаемые авиацией, начали высадку десанта союзных армий на северном берегу Франции…»

Началась битва на континенте.

Ни о чем другом мы не говорили. Ричард присоединился к своему полку, хотя и не был вполне здоров. А на следующей неделе я была в Лондоне и приступила к работе в министерстве.

Все было пронизано эйфорией. Люди постоянно обсуждали десант, и говорили, что это начало конца. Мы выходили из мрака, который длился пять лет, скоро жизнь станет такой, как была.

Правда, премьер-министр выступил против излишнего оптимизма. Мы прекрасно начали, но впереди много работы. С нетерпением все ждали сообщений с фронта. Союзные войска заняли несколько французских портов.

Хотя я с удовольствием провела время дома, мне очень хотелось опять увидеть моих подруг по работе.

Мэри Грейс приходила ко мне и рассказывала, как они там. В общем-то, ничего не изменилось, лишь Мэриан стала более раскованной и жизнерадостной. Удивляет, что такая незначительная вещь так глубоко действовала на нее. Но мелочи зависят от того, какое значение им придают люди.

Я должна была вернуться в Лондон в воскресенье вечером, а в пятницу мы услышали о новом оружии, использованном против нас. Так называемое «секретное оружие Гитлера». Мы назвали его «последним отчаянным броском». В ночь на пятнадцатое первая ракета перелетела через пролив и устремилась к Лондону. Взрыв ее причинил мало вреда, и ясно было, что это оружие никак, не могло изменить ход войны. Официально ракеты называли «летающими снарядами», но люди скоро придумали им свое название: «жужжалки», потому что их можно было услышать издалека. Если двигатель работал громко, значит, они были над нами, а если умолкал, то грозила непосредственная опасность, что эта штука падает. Скоро мы хорошо познакомились с ними. Да, это мешало, но никак не снижало общего подъема и не уменьшало нашей веры в то, что победа близка.

В министерстве мне был оказан самый радушный прием. Все подходили ко мне и поздравляли с благополучным спасением. Билли Бантер назвал меня «наша героиня», что слишком преувеличивало мои заслуги, поскольку на самом деле я не сделала ничего героического.

Мэриан решила, что мое возвращение надо отпраздновать, И, конечно, мы пошли в кафе «Рояль» и пили шерри.

Как-то, выходя из министерства, я встретила молодую женщину.

— Вы мисс Виолетта Денвер? — обратилась она ко мне.

Я ответила, что это так.

— Я Анна Тарраго-Ли. Могу я поговорить с вами?

Я была просто шокирована. Жена Ричарда!

— Что вы хотели мне сказать? Она оглянулась:

— Не можем же мы разговаривать здесь. Пойдемте и посидим где-нибудь. Выпьем вина или кофе…

Я ошеломленно посмотрела вокруг. Единственное место — это кафе, куда мы ходили обедать.

— Пойдемте вот туда, — предложила я. Она сморщила носик и ответила:

— Выбора, пожалуй, нет.

Анна выглядела очень элегантно: бледно-серый костюм из тонкой ткани, шляпка, украшенная мягкими серыми перьями и надетая чуть набок… Изящная, высокая, с точеными чертами лица… но была в ней некая холодность и равнодушие.

Мы сели и заказали кофе.

— Чувствую, что вас интересует, почему я здесь, — сказала она.

— Да. Не представляю, почему вам захотелось встретиться со мной.

— Вы ведь знаете, кто я. Ричард рассказывал вам обо мне?

— Да, как-то упоминал.

— И рассказал все, полагаю?

— Не думаю. В действительности, он рассказал мне очень мало. Он упоминал о вас как раз перед бомбежкой.

— Да, я слышала об этой бомбежке. Вы были вдвоем в квартире, когда это произошло, не правда ли? Должно быть, это потрясло вас. А как Ричард?

— Вы не знаете? Его выписали из больницы, и он отбыл на место службы.

— Надеюсь, он не присоединился к десанту?

— Ему надо еще немного подлечиться, прежде чем он будет способен принять участие в боевых действиях.

— Наш брак был ошибкой, — жалобно произнесла Анна. — Мы не подходим друг другу. Странно, надо вначале что-то сделать, чтобы потом разочароваться.

— Такое случается со многими.

— Вы хорошо знаете Ричарда?

— Он друг моей семьи, я знаю его несколько лет. — У него была эта квартира…

— Да. Она принадлежала его другу, который позволил ему жить там в свое отсутствие. Ричард нашел это весьма удобным, хотя у его семьи есть дом в Кенсингтоне.

Она странно улыбнулась:

— Знаю. Там живут его мать и сестра. Квартира, должно быть, очень подходила вам.

Сплошная загадка. Удивительно, что я сижу здесь, пью кофе и говорю с ней, как будто мы старые знакомые.

Она смотрела через меня, куда-то вдаль. Странная она была женщина! Я не понимала, что значит эта встреча, но чувствовала, что за нею кроется нечто важное. Во всяком случае, это было не простое любопытство к одному из друзей Ричарда.

— Думаю, с ним все будет в порядке. Он легко ранен, — сказала я.

— Да, — Анна поставила чашку на стол. — Очень интересно было познакомиться с вами.

— Как вы узнали обо мне?

— Я услышала о бомбежке и о том, что вы были с ним в это время. Раз или два он упоминал ваше имя. Итак, я решила прийти и увидеть вас. Хотела узнать, насколько тяжело он пострадал.

— Как его жене вам должны были сообщить об этом…

— О, я не встречалась с ним некоторое время. Мы уже давно не живем вместе. И я сменила фамилию на девичью.

— Понимаю. Вам не стоит о нем волноваться. Вскоре он будет в норме.

— Спасибо, что уделили мне время.

Она встала. Люди оглядывались на нее. Такие элегантные создания не каждый день появлялись в этом кафе.

Мы вышли на улицу.

— До свидания, — холодно произнесла Анна. Я так и не смогла тогда понять, какую цель преследовала эта встреча.

Ричарда не сразу отправили за пролив, а оставили на некоторое время на берегу. Я разыскала его и рассказала о визите его жены. Я не могла рассказать о встрече с женой Ричарда Дорабелле или родителям, так как догадывалась, что он хочет сохранить в тайне свой брак.

Я пыталась не думать об этой встрече, но это было не так легко. Было в леди Анне что-то зловещее, дурное, что-то отталкивающее.

Жизнь постепенно входила в нормальную колею. Были те же шутки, те же обеды в кафе, но теперь, входя туда, я всегда вспоминала изящную фигурку в сером.

«Летающие снаряды» все чаще и чаще появлялись над городом. Много их сбивали еще на подлете, но многие прорывались и наносили сильные разрушения, и были смертельно опасны для любого.

Но в общем настроение было хорошее. «Летающие снаряды» не могли испортить впечатления от наших побед на континенте. Я хорошо помню тот день. Наверное, я никогда не забуду его. Наступил душный июль. Мы сидели за столом, работали и тихо сплетничали. Билли Бантер, зная, что не может прекратить разговоры, разрешил говорить шепотом, лишь бы не кричали.

Флоретт была очень счастлива: неделю тому назад она познакомилась с молодым человеком, который имел какое-то отношение к артистическому миру. Он был фокусником, не лучшим, но и не худшим. А сейчас работал в отделе культуры армии, потому что по здоровью не мог служить в боевых частях. И конечно, надеялся на великое будущее.

Флоретт нашла брата по духу, с которым могла поделиться своими мечтами и научиться кое-чему в театральном деле.

Пегги так беспокоилась о будущем Флоретт, как никогда бы не побеспокоилась о своем. Итак, свободная духом Мэриан, Мэри Грейс я и Флоретт мирно сидели и работали в тот прекрасный день.

Терри Траверс, фокусник, дал Флоретт несколько вырезок из газет, где рассказывалось о его выступлении в Блэкпуле. Все их она положила в альбом рядом с заметкой, рассказывающей о ней самой, и принесла показать нам. На столе не было места, поэтому Флоретт оставила альбом в гардеробе.

Некоторое время спустя завыли сирены, предупреждающие о воздушном налете. Как обычно, никто не обратил на это внимания. Но вдруг послышался пронзительный свист. Это был сигнал «угроза», означавший, что снаряд летит на нас.

Мы подбежали к окнам. Никогда мне не приходилось видеть «летающий снаряд» так близко. Мы в ужасе смотрели на него. Бежать в укрытие было уже поздно, он завис над нами.

Флоретт крикнула:

— Я же оставила свои вырезки в гардеробе! Мы рассмеялись тому, что в момент, когда смерть стоит перед нами лицом к лицу, она думает о каких-то вырезках. А в общем-то было не до смеха.

«Ау, ау!» — орала эта проклятая штука. Мы бросились под стол. Еще мгновение, и она упадет, и все кончится для нас. «Ау, ау!». Мэри Грейс крепко ухватилась за мою руку. Я стала вспоминать прошлое: миниатюры, которые она нарисовала для меня и Дорабеллы, день, когда мы узнали, что Дорабелла утонула, ожидание вестей от Джоуэна…

Время остановилось. Стояла глубокая тишина, и слышался только гул работающего двигателя этой летающей бомбы, который мог замолчать в любую секунду… и наступит конец.

«Ау, ау!» Звук стал звучать немного глуше. Билли Бантер вскочил и закричал:

— Он пролетел мимо, не вылезайте. Сам же подошел к окну.

Флоретт сказала:

— Побегу за альбомом, а то я могу потерять его. Я ведь всегда держу его при себе. — Подожди! — крикнула я, но ее уже не было.

Билли Бантер повернулся к нам:

— Эй, похоже, что… Боже мой! Оно возвращается!

В комнате наступила тишина. Штуковина, по-видимому, развернулась и приближалась к нашему зданию.

«Ау, ау, ау!» — звучало все громче.

— Все в укрытие! — закричал Билли, и мы опять бросились под столы.

Звук становился все громче и громче, все ближе и ближе, и вдруг наступила жуткая тишина.

Все было почти так же, как и в прошлый раз. Взрыв, сильный удар, грохот.

Что-то обрушилось на стол, под которым мы спрятались. Должно быть, часть потолка.

Попал снаряд в здание? Оно было не особенно высоким, но довольно вытянутым. Я почувствовала себя загнанной. Вот уже второй раз такое происходит со мной, притом с промежутком всего в несколько недель. Судьба просто преследовала меня.

Я слышала, как кричали люди. Билли Бантер снова был на своем посту. Мэри Грейс лежала рядом. Пегги дрожала, Мэриан находилась в полушоковом состоянии. Но они были живы…

Это старый крепкий стол спас нас от ран, которые нанесли бы нам куски падающей штукатурки.

Кругом ревели сирены пожарных машин. Все походило на кошмар. Не знаю, сколько это продолжалось… Знакомые нам звуки. Так много раз мы слышали их, эти сирены. Но сейчас все было по-другому. Это касалось нас лично.

Трудно вспомнить точно, что случилось. Помню лишь необычайное оживление вокруг. Сами же мы оцепенели, были ошеломлены… и удивлены, что остались живы.

Затем я услышала, как кричит Пегги:

— Где Флоретт? Ее не было с нами. Она побежала за альбомом…

Билли Бантер сказал, что нам следует как можно быстрее покинуть здание, оно может рухнуть. Бомба явно не попала в него, но упала совсем близко. Разрушения были велики, и нам лучше уйти отсюда.

— О вас позаботятся, автобус развезет вас по домам. Но вы должны обратиться в больницу, чтобы проверить, все ли в порядке. Уходите спокойно, без суеты…

Мы сгрудились вокруг Пегги, которая причитала:

— Флоретт… Где Флоретт? И почему она убежала? Почему не осталась с нами?

— Она может быть в гардеробе, — сказала Мэри Грейс.

— Надеюсь, с альбомом все в порядке, — успокаивала Мэриан.

Казалось, мы целую вечность выходили из здания. Автобус стоял рядом, и мы втиснулись в него. Когда мы отъезжали, я оглянулась и посмотрела на здание. Одно его крыло полностью исчезло, на его месте зияла пустота. Мелькнула часть комнаты с рабочими столами, открытыми дождям и солнцу…

Через два дня мы узнали, как погибла Флоретт.

Гардероб находился в том крыле здания, которое очень сильно пострадало от взрыва бомбы, и Флоретт умерла, сжимая в руках свой альбом с вырезками.

Эта новость выбила нас из колеи, а Пегги как-то съежилась и выглядела совсем сбитой с толку.

Мы потом встретились, но не в кафе, а у Мэри Грейс. Мы не могли теперь пойти в «Рояль», когда с нами не было нашей смешной фантазерки Флоретт. Вечер в доме Доррингтонов прошел печально. Наша веселость исчезла. Мы чувствовали себя несчастными, когда думали о Флоретт, вспоминали ее мечты о будущем, которым никогда не сбыться. Мы даже говорить нормально не могли.

Мэриан и Пегги переводили работать в филиал министерства, который находился недалеко от тех мест, где они жили. Когда-то они так боялись потерять работу, а теперь не чувствовали себя счастливыми оттого, что она у них была.

Я сообщила им, что возвращаюсь на некоторое время к родителям, а затем уж что делать дальше. Мэри Грейс не хотела возвращаться в министерство.

Было бесполезно умалчивать о Флоретт, потому что казалось — она не погибла, а находится вот здесь, рядом с нами.

— Если бы она только не побежала за этим альбомом, — говорила Пегги. — Ведь ее не было с нами под столом. Почему она побежала?

— Никто не знает, что заставляет нас совершать те или иные поступки, — сказала я.

— О, почему она так сделала? — зарыдала Пегги. — Если только…

Ее лицо постарело и выглядело более уставшим, чем обычно, и даже более печальным, чем тогда, когда она просила взять ее в качестве щенка. Она так глупо потеряла подругу. Ничего бы не произошло, если бы Флоретт не побежала за альбомом.

— Такова жизнь, — сказала Мэриан. — Все зависит от случая.

Мы молча сидели, думая о Флоретт, которая так мечтала о будущем и которую так безжалостно убили, прежде чем она смогла претворить свою мечту в действительность.

НАМЕК НА СКАНДАЛ

На следующий день я сходила в больницу. Никаких переломов у меня не обнаружили, но посоветовали отдохнуть, учитывая сильную психологическую нагрузку последних дней.

Родители были только рады, что я остаюсь дома.

— Какое счастье, что там не было Дорабеллы, — сказала мама. — Эти проклятые снаряды-жужжалки похуже любого другого оружия.

Я проводила много времени с Тристаном. Нянюшка Крэбтри обращалась со мной как с инвалидом и все время старалась подкормить меня, «растолстеть», как она говорила.

Мне не хотелось бездельничать, и я помогала маме в ее работе в самых различных организациях, с которыми она была связана.

В те дни мы много обсуждали военные действия, которые, казалось, проходили успешно, несмотря на некоторые промахи, но все же было ясно, что война закончится не так быстро, как нам хотелось бы.

Я думала, что если Джоуэн попал в плен, то союзные войска уже могли освободить его.

С нарастающей надеждой я каждый день ждала сообщений о нем от миссис Джермин.

Мама знала об этом и боялась за меня. В душе она, по-видимому, не разделяла моего оптимизма.

Однажды она сказала:

— Виолетта, ты все еще веришь, что он вернется? Прошло уже четыре года.

Да, долго длилось мое ожидание!

Иногда я думала, вернется ли он таким, каким ушел? Люди ведь меняются. И осталась ли прежней его любовь?

— Время идет, — говорила мама.

Я знала, что у нее на уме. В октябре мне исполнилось двадцать пять, я уже не была юной, и она волновалась, как бы я всю жизнь не прогоревала о погибшем возлюбленном… У нее была подруга, которая вышла замуж еще до Первой мировой войны.

Ее мужа убили при Сомме. Иногда мама рассказывала о ней. Так вот эта женщина потеряла не только мужа, семью, но и всю жизнь, скорбя о том, кто погиб, когда ей было всего лишь восемнадцать. Мама не хотела похожей судьбы для меня.

— Уверена, что тебе здесь лучше, чем в Корнуолле. Интересно, пошлют ли Ричарда за пролив? Гордону повезло. Конечно, он великолепно работает, много помогает стране… Надеюсь, что эта проклятая война закончится прежде, чем Ричард отправится на континент.

Я читала ее мысли: было двое достойных мужчин, готовых жениться на мне, а я жду человека, который, возможно, никогда не вернется.

Позвонил Ричард, и после разговора с ним мама пришла ко мне, очень взволнованная. — У Ричарда будет небольшой отпуск, и он хочет приехать сюда в конце недели.

— И ты, конечно же, сказала, что рада будешь видеть его?

— Да, именно так я и сказала.

— А этот отпуск не потому, что его отправляют на континент?

— Я спросила его об этом. Он ответил, что нет. Рана еще болит, и они не хотят посылать его в таком состоянии.

Ричард приехал вместе с моим братом Робертом, которому дали увольнительную, потому что его полк отправлялся через пролив. Родители были несказанно рады их приезду.

Ричард показался мне каким-то напряженным, нервным.

На следующий день после приезда Ричард предложил покататься на лошадях. Мы отправились в поля, предупредив маму, что перекусим в какой-нибудь таверне, и за обедом в гостинице «Белый жеребец» Ричард высказал все, что было у него на душе.

— Анна хочет развестись со мной.

— Вы оба хотели этого, не так ли? Кстати, она приходила познакомиться со мной.

— Что?

Он растерянно и удивленно посмотрел на меня.

— Я не могла понять причины ее визита. Она говорила о нашей с тобой дружбе, спрашивала о квартире…

— Квартире?

Он прикрыл глаза и тихо выругался, затем произнес:

— Лучше выложить все сразу. Она собирается развестись по причине моей измены. Анна считает, что я изменял ей с тобой.

Я уставилась на него:

— Как она может такое говорить? Это же неправда!

— Ее это не волнует. Думаю, что за квартирой следили… по ее поручению. Или она сама… Известно, что мы бывали там вдвоем. А затем эта бомбежка. Время было уже позднее.

— Но это же ничего не доказывает.

— Она цепкая женщина и всегда добивается того, чего хочет. Она отложила процесс, потому что думала, что меня пошлют на континент, на фронт, где у меня мало шансов остаться в живых. Тогда наш брак закончился бы плавно и естественно. Но я здесь, и Анна уверена, что война кончится прежде, чем я попаду на фронт. Так что ее план избавиться от меня легким путем потерпел крах.

— Ты серьезно считаешь, что она так все рассчитала?

— Расчет — ее вторая натура. Я хорошо знаю свою жену. Интрига, хитроумные ловушки для простаков — это ее стихия. Она будет счастлива увидеть, как я прославлюсь своим отвратительным разводом.

— О нет… — Вот о чем она мечтает. Это для нее лучший вариант — развестись быстро, и к тому же самым благоприятным для нее способом. Женщина, бросающая мужа, который стоит на защите государства, никак не вызвала бы сочувствия. Но если он ей неверен, то, конечно, она имеет право на это.

— Но это же ложь! Мы с тобой только друзья. Ничего нет противоестественного в том, что я приходила туда и готовила.

— Не для нее. Она знала, что мы знакомы, и знала, как я относился к тебе. Она использует это.

— А что нам делать?

— Ничего. Ждать.

— Когда… когда это произойдет?

— Не знаю. Анне нужно какое-то время, чтобы подготовиться. Такие вещи требуют много времени.

— Я должна рассказать обо всем этом родителям.

— Хочешь, чтобы я был рядом?

— Нет, нет. Я скажу им, когда ты уедешь. Так будет лучше.

Он взял меня за руку:

— Я так сожалею, что впутал тебя во все это. Скверная это штука для тебя.

— Для тебя тоже.

— Да, но я заслужил это. Долги нужно платить. Но меня беспокоит, что это коснулось тебя. Понимаешь, Анна хорошо известна в некоторых кругах, о ней пишут в газетах. Когда мы поженились, информация об этом прошла в прессе. И о разводе тоже напишут, возможно, упомянут твое имя.

— Понимаю. Меня назовут гулящей девкой. Ты это имеешь в виду?

— Но можно было бы ожидать и того, что мы поженимся, когда я буду свободен. — Ричард, ты знаешь…

— …Что ты ждешь Джоуэна. Но когда он вернется? Когда? Скоро тебе придется решать. Война скоро кончится… Я буду ждать. И, Виолетта, не волнуйся по поводу развода. Такие вещи — чудо на один день.

— Возможно, Анна пугает…

— Не думаю. Ей нужно быстро развестись, а это самый легкий путь. Может быть, она хочет снова выйти замуж. Наверное, так и есть. Ясно, что она так же сожалеет о нашем браке, как и я.

— Теперь я вижу, что была очень глупа.

Мне никогда не следовало приходить в ту квартиру.

— Не говори так. Обеды были прекрасны и очень много значили для меня. Я так их ждал.

Ладно, что бы ни случилось, я буду свободен.

Трудно было прожить оставшееся время. К счастью, мои родители были полностью заняты Робертом, который охотно рассказывал им о своей армейской жизни и о скорой отправке на фронт, что очень воодушевляло его и производило обратный эффект на родителей. После их отъезда я почувствовала себя абсолютно истощенной. Я все время думала об Анне, вспоминала ее… такую элегантную, такую уверенную, такую хладнокровную, знающую, чего она хочет.

Я понимала, почему Ричард увлекся этой женщиной, она была бы прекрасной поддержкой для начинающего адвоката.

Я не ругала его, просто жалела, что он впутал меня в это дело.

Мама догадалась, что случилось что-то, и тем же вечером перед сном пришла ко мне.

Она села на кровать и изучающе посмотрела на меня:

— Ну? Что тебя беспокоит? Бесполезно было таиться от нее. Да и в любом случае я решила ей все рассказать.

— Ричард женат.

На лице ее отразилось отчаяние. Ведь этого достойнейшего человека она прочила мне в мужья.

— Он сам тебе это сказал?

— Да, еще в Лондоне, перед бомбежкой. Жена собирается развестись с ним, так как считает, что он изменял ей со мной.

Мамино лицо выражало явный ужас.

— Это ложь, — быстро сказала я. — Я думаю, он ей вообще ни с кем не изменял.

Я рассказала о квартире, об обедах, о том, что Ричард знает, как я жду Джоуэна. Я ничего не пропустила. Рассказала и о том, как познакомилась с его женой.

— Боже мой! — воскликнула мама. — Никогда бы не подумала такое о Ричарде.

— Иногда люди совершают неожиданные поступки.

— Но уж никак не Ричард! Но когда все окончится и он будет свободным…

— Он просил меня выйти замуж.

— Это было бы лучше всего. Знаешь, все эти слухи, сплетни…

— Ричард говорит, что его жена довольно известна, о ней пишут газеты. Так что…

— Понимаю. Могут упомянуть и о тебе. Такое случается. Но если вы поженитесь, это уже не будет иметь никакого значения.

— Я не хочу выходить за него замуж, потому что…

— Нет, конечно, нет. Ладно, подождем и увидим. Я расскажу обо всем отцу, он должен знать о таких вещах больше, чем мы. То-то Ричард выглядел таким подавленным.

— Да, его расстраивает, что это коснулось меня.

— Как ты к нему относишься, Виолетта? Он тебе нравится?

— Да, очень.

— И если бы не было Джоуэна…

— Я не могу думать об этом. Я все еще жду его.

Мама вздохнула и неожиданно улыбнулась:

— Ладно, не так все страшно, как кажется. Развод может пройти спокойно, люди не так уж интересуются такими вещами сейчас. Идет война, и мы живем не в викторианскую эпоху, когда ценились чопорность и чрезмерная стыдливость. Не волнуйся, у тебя и так было слишком много испытаний. Главное, что ты дома с нами. Все будет хорошо. Так что спокойной и хорошей тебе ночи.

Она поцеловала меня и укутала одеялом, как в детстве.

Родители прекрасно относились ко мне, а в конце недели приехала Дорабелла. Никаких известий о разводе Ричарда не было.

Сам он все еще был не годен для активной службы в армии, союзники же тем временем одерживали победы.

Париж освободили, и там теперь был генерал де Голль. Генерал Монтгомери,[8] выступая перед войсками на северо-западе Франции, заявил, что мы должны закончить войну в рекордно короткий срок.

В августе исполнилось почти пять лет, как началась война. А была ли я уж так уверена, что Джоуэн вернется, даже если он все еще жив?

Знаю, что мама много думала о моем будущем. Они с отцом очень растерялись, услышав о неудачном браке Ричарда. Это как-то не вязалось с ним, но оба решили, что он будет лучшим мужем для меня, хотя не забывали и о Гордоне. Гордон честный, прямодушный человек, но у него была сумасшедшая мать, и в нем самом было много загадочного. В конце концов они отдали свои сердца Ричарду. В возвращение Джоуэна они не верили.

Даже я начала сомневаться. Время шло. Десант высадился во Франции в июне, а сейчас почти был сентябрь. Надежда начала слабеть. Не стану ли я подобна тем женщинам, которые, потеряв мужей во время войны, затем всю оставшуюся жизнь оплакивали их? Третьего сентября исполнилось пять лет с начала войны. Союзники успешно наступали, и в этот день по всей стране молились за скорую победу.

Дорабелла была с нами и вечером собиралась домой, потому мы сели обедать раньше.

— Это продлится недолго, — сказал отец. — Наши войска в сорока милях от Брюсселя, а французы и американцы заняли Лион…

Зазвонил телефон. Дорабелла вскочила:

— Я переговорю.

Через несколько секунд она вернулась:

— Это миссис Джермин. Она хочет поговорить с Виолеттой.

Мое сердце бешено забилось. Наконец-то! Мама с беспокойством взглянула на меня, она боялась, что я буду разочарована. Я подбежала к телефону. — Виолетта, — голос миссис Джермин был едва слышен, — у меня новости…

— Джоуэн…

— Да, дорогая. Он уже на нашей земле. Только что позвонил, он едет домой! Потрясенная, я с трудом проговорила:

— Я еду… выезжаю сейчас же.

— Да, да, — отозвалась она.

Когда я вернулась в столовую, все выжидающе уставились на меня.

— Это… это случилось. Джоуэн едет домой.

ВОССОЕДИНЕНИЕ

Отец мог бы свезти меня в Корнуолл на автомобиле, но мы решили, что поездом будет быстрее. Мама думала поехать со мной, но мне хотелось побыть одной.

Радость переполняла меня. Наконец-то наступил день, которого я ждала.

Поезд медленно выползал с Паддингтонского вокзала, на платформе стояли мои родные и махали руками мне вслед.

Как тихо шел поезд! Спать не хотелось, я все время думала о Джоуэне, о том, как много времени прошло с нашей первой встречи, и о том, что скоро мы будем вместе.

Вдруг я вспомнила о Ричарде, о его разводе, но сразу же отбросила это воспоминание в сторону, чтобы не портить этот прекрасный день. Около семи поезд подошел к станции. К моему удивлению, на платформе меня ждал Гордон. Он обнял меня и поцеловал в щеку.

— Я приехал за вами. Миссис Джермин сообщила мне новость.

— Джоуэн там?

— Да. Он приехал вчера вечером.

— Вы… вы видели его?

— Нет. Миссис Джермин лишь позвонила и попросила меня встретить вас. Правда, я не был уверен, что вы приедете этим поездом.

— Я выехала сразу же, как только узнала…

— Я так и подумал. — О, Гордон… какие прекрасные новости!

— Миссис Джермин еле говорила от волнения.

— Вы очень добры, Гордон. И то, что вы приехали за мной…

— Ничего особенного, это самое малое, что я мог бы сделать. Вы, наверное, остановитесь у Джерминов, но, если захотите жить в Трегарленде, ваша комната ждет вас.

— Спасибо, Гордон. Я как-то не думала об этом.

Мы приехали в усадьбу в восемь. Гордон остановил машину и сказал:

— Сейчас я вас покидаю. Если вам понадобится транспорт, дайте мне знать.

— Вы так добры, Гордон.

— Желаю счастья.

Они ждали меня в холле.

— Виолетта! — воскликнула миссис Джермин.

Рядом с ней стоял высокий мужчина, в котором я с трудом узнала Джоуэна. Вид у него был измученный, он похудел, и лицо его было бледным. Этот человек сильно отличался от того юноши, которого я проводила на войну… и все же это был он, Джоуэн.

Несколько секунд мы с изумлением смотрели друг на друга, затем я бросилась к нему, и он крепко обнял меня.

— Виолетта, после всего…

— Ожидание кончилось. Оно было таким долгим, таким долгим… я часто мечтала…

— Я тоже. Мне кажется, что я сплю, и я боюсь проснуться…

Такие простые слова после многих лет ожидания. Но мы были переполнены чувствами и не могли высказать всего, что было в наших сердцах.

Миссис Джермин помогла нам.

— Вам обоим есть что сказать друг другу, вы, Виолетта, должно быть, голодны. Я сейчас что-нибудь пришлю вам. А пока проходите в маленькую гостиную, там можете поговорить… Думаю, вам хочется остаться вдвоем.

В ее глазах стояли слезы, и было видно, что она с трудом сдерживается и старается отвлечь себя каким-нибудь делом.

— Спасибо, бабушка, — сказал Джоуэн. — Это было бы хорошо.

Он крепко держал мою руку и, казалось, никогда не отпустит ее.

Я была счастлива, как никогда в жизни… оставалось лишь избавиться от страха и сказать себе, что это был всего лишь сон…

Нам нужно было многое рассказать друг другу. Он настаивал на том, чтобы я начала первой, и я поведала обо всем, что случилось со мной за это время. Рассказала, как работала в доме для выздоравливающих, здесь же, в усадьбе, о службе в Лондоне, о воздушных налетах, о том, как я оказалась в Кэддингтоне.

Он внимательно слушал.

— До нас доходили обрывки информации… часто эти сведения были ложными. Нам говорили, что Лондон разрушен, наши аэродромы и порты превращены в руины… Конечно, мы не верили.

— А теперь твоя очередь, Джоуэн. Я хочу знать все.

Он рассказал, как его рота пыталась пробиться к берегу. Они знали, что немцы превосходили их и вели активное наступление, поэтому им оставалось лишь вернуться на родину, собрать новые силы и подготовиться к битве за Британию.

— У нас было мало шансов добраться до Дюнкерка. Где-то возле Амьена нас окружили и всех взяли в плен. Со мной был мой капрал Бастер Браун. В общем-то его звали Бернард, но из-за склонности повеселиться и выпить он был более известен как Бастер.[9] Он обладал острым умом, был жилистым и крепким, как кокни. К тому же хорошо готовил. Он мог раздобыть где-то пару цыплят и стряпал такое, что не шло ни в какое сравнение с консервированной рыбой и мясом неизвестного происхождения. Как-то он проговорился, что совершает налеты на местные фермы.

— Разве это преступление? Мы их спасаем от врага, а нам нужно кормить наших мальчиков, — сказал он тогда.

У него был сильный характер, и я никогда не видел его растерянным ни при каких обстоятельствах. Он был в моем личном услужении, и я часто думаю, что все было бы совсем иначе, если бы не Бастер Браун.

Итак, нас окружили и взяли в плен. Противник стремительно теснил наши войска к берегу, и в этом принимали участие в основном обстрелянные солдаты, так что собирать пленных и развозить по местам было поручено молодым и неопытным, которые только что прибыли на фронт. Мы находились недалеко от заброшенного замка, который мог бы великолепно послужить временной тюрьмой. Потому ли, что пленников было не так много, или были другие причины, но мы надолго остались в том замке.

Вначале жизнь была не такой уж плохой. Да, существовали жесткие инструкции, и пища была плохой, но большинство из нашей роты жило в замке, и мы находились среди своих. Главным для нас было организовать побег. Мы постоянно думали об этом и наконец решили рыть туннель. Установили график. Дело оказалось трудным, можно сказать, безнадежным, но только надежда поддерживала нашу жизнь в то время. Мы стали организовывать небольшие концерты, что привело немцев в полное замешательство. Они удивлялись нашему дружному смеху… кстати, во время таких концертов мы как раз и рыли наш туннель.

Работа продвигалась медленно. Представь наше отчаяние, когда через два года оказалось, что мы вышли совсем не туда, куда рассчитывали, мы так и остались внутри крепости. Но мы продолжали рыть дальше, думая о конце работы и организуя план побега. Бежать решили по двое, потому было составлено расписание. Среди своих мы поддерживали определенную дисциплину и веру в успех. Нас всех волновали дела в туннеле. А в это время наши уже высадились в Нормандии. Мы только ничего не знали об этом, но вдруг все изменилось. Наши охранники стали нервными, дергаными. Кормить нас стали хуже.

Чувствовалось, что что-то происходит. Некоторые из нас слегка знали немецкий и кое-что понимали из разговора немцев, и скоро мы уже точно знали, что союзники во Франции. Ты, возможно, думаешь, что теперь, после четырех лет ожидания, мы могли потерпеть еще. Нас бы просто освободили. Но это не так, желание быть свободными только усилилось. Мы продолжали работу.

Наконец туннель был закончен, и на этот раз он вышел за пределы крепости. Несколько человек бежали, и мы надеялись, что им повезло. Хотя мы бежали и по двое, но вскоре это заметили. На вышке по ночам теперь дежурили охранники, иногда мы слышали выстрелы по ночам и думали, удалось ли бежать еще двоим.

Наступила наша с Бастером очередь. Браун считал меня своим подопечным, полагая, что за мной надо приглядывать, и напоминал няню, которая когда-то была у меня.

Ночь стояла лунная, и охранник мог заметить любое движение. Денег у нас не было, и мы могли взять с собой только немного пищи.

И мы вошли в туннель. Он был низким и порою очень узким, но мы решительно продвигались вперед. И наступил тот блаженный момент, когда мы выползли из туннеля… мы свободны!

Свет прожектора быстро перемещался по траве возле замка. Мы распластались на земле и ждали, когда луч минует нас. Но раздались выстрелы, и я почувствовал, как что-то обожгло мою руку. Тут я услышал шепот Бастера:

— Не шевелитесь. Прижмитесь вплотную к земле, не двигайте ни одним мускулом.

Я подчинился, и луч прожектора, не остановившись, пополз дальше.

— Вперед, — шепнул Бастер, и мы побежали. — Живее, живее, сэр. Хотите, чтобы пули настигли нас?

Мы спрятались в кустах, куда не доходил свет прожектора.

— Чтоб мне провалиться! Чуть не влипли, — выругался Бастер. — Тогда прощай дом и красотка. Идемте, а то упустим лодку.

Мой рукав промок. Я тронул руку и увидел на ладони кровь.

— Тебе лучше идти одному, Бастер. Похоже, что я…

— Не несите хреновину, сэр… Прошу прощения. Не собираюсь я уходить без вас. Кто тогда приглядит за вами? Мы должны уйти отсюда. Немцы немного повеселились и сейчас не будут преследовать нас. Наверное, подумали, что это была лиса.

Он почти тащил меня, настолько я ослабел. Мы вышли на дорогу, и вдалеке я увидел свет фар. Бастер тут же затащил меня в кусты. Что было дальше, я плохо помню, так как, кажется, находился в бреду. Бастер позднее рассказал мне, что я все время спрашивал: «Где усадьба Джерминов? Где она? Я иду домой».

— Вы все время называли свое имя, — говорил он. — И разговаривали с некой птичкой по имени Виолет… или что-то в этом роде.

Наверное, он просто нес меня на себе, что было довольно сложно, так как я значительно выше его. Нам повезло. На поле кто-то оставил тачку, он усадил меня в нее и повез. Бастер никогда не бросил бы меня, это просто замечательный парень. И очень умен, хотя и хвастался этим. Как он говорил, он мог бы обвести вокруг пальца любого, начиная от командующего и кончая самой пугливой и осторожной птицей. Он воображал себя всесильным в отношении всего, включая женщин. Обычно я называл его Казановой Брауном. Он никогда не слышал о Казанове, но был весьма польщен, когда узнал, кто это.

Я всегда буду знать, что своей жизнью обязан Бастеру Брауну.

Заметив дом, стоящий поодаль от дороги, Бастер решил попытать счастья. Впоследствии он сказал, что вынужден был это сделать, так как боялся, что я могу умереть, если мне не окажут помощь. Я потерял много крови, а он не мог толкать тачку посреди дня.

Дверь открыла женщина. Она быстро заговорила по-французски, и, возможно, я кое-что понял бы, если бы чувствовал себя несколько лучше. Знание же французского Бастером не выходило за пределы «О-ля-ля!».

Но каким-то образом он сумел объяснить, что мы бежали из замка, что его товарищ ранен и нуждается в помощи.

Как повезло нам той ночью! Марианна, так звали хозяйку, люто ненавидела немцев, которые прямо у нее на глазах застрелили ее мужа, и использовала любой случай, чтобы навредить им.

Оказалось, что она помогала и другим беглецам из замка.

Прежде всего Марианна сделала мне перевязку и уложила в постель, а затем уж дала Бастеру кусок ржаного хлеба и что-то напоминающее кофе.

Потом он говорил мне:

— Марианна оказалась хорошей женщиной. Другая бы связала нас и подняла тревогу — но не она. Враги немцев — ее друзья.

Марианна действительно оказалась доброй и заботливой. Без нее я не выжил бы. Эта спокойная, красивая, мечтательная женщина приходила в ярость, когда говорили о немцах. И надо сказать, она немало рисковала, помогая нам.

А так она была нежной и все понимающей. Когда она перевязывала мою руку, она произнесла по-французски: «Бедный маленький мальчик». И, странно, это очень успокоило меня, хотя рука болела сильно. От нее мы узнали, как генерал де Голль спасал Францию, как высадились союзники в Нормандии, узнали и об этом злодее Петене, который предал Францию и стал немецким холуем. По ее мнению, англичане и американцы были просто замечательными ребятами, потому что ступили на французскую землю и сражались против завоевателей и предателей, смывая позор со страны и делая ее опять великой.

Ее долг — помогать бывшим узникам, говорила она. Она делает это для Франции, и ей нравились люди, которые проходили через ее дом. Например, те двое летчиков, которые приземлились на парашютах. Они пробыли у нее две ночи. Затем беглецы из замка, которым она показывала дорогу и давала одежду, принадлежащую ее мужу, убитому этими немецкими ублюдками.

Я знал, что мешаю Бастеру, и сказал ему, чтобы он шел дальше без меня, так как мы находились слишком близко от замка, чтобы чувствовать себя в безопасности. А что, если немцы узнают, что мы в этом доме? Не только мы, но и Марианна оказалась бы в смертельной опасности.

Бастер отказался уходить, а Марианна не хотела отпускать меня с такой раной, хотя, увы, здесь она мало чем могла помочь. Требовался доктор, но где его было взять?

Затем мы познакомились с ее дочерью Лизеттой, которая жила на ферме у дяди, а сейчас вернулась домой. Это было юное повторение Марианны — такая же пухленькая, такие же глаза с поволокой, полные губы и всепоглощающая женственность. Но главное, она немного говорила по-английски.

— Убежали? Из замка? — спросила она. Мы утвердительно кивнули головой и сказали, что ее мать очень нам помогла.

— Моей маме нравятся англичане и американцы. Мне тоже.

— К счастью для нас, — отозвался Бастер. Мы пробыли у Марианны несколько недель.

Большую часть времени я с трудом осознавал, где нахожусь. Все казалось мне таким нереальным. Рука начала гноиться, но Марианна боялась позвать врача.

А вообще-то она прекрасно относилась к нам, предоставила нам кров и пищу, хотя у нас не было ни гроша.

— Она делает это для Франции, — торжественно заявила Лизетта.

Бастер много помогал по хозяйству, но я был не способен что-либо делать…

Он замолчал, как бы вглядываясь в прошлое.

— Союзники приближались, — продолжал рассказывать Джоуэн. — Вокруг появилось много немцев, и мы стали особо осторожны. У Марианны был огромный комод, в котором, в случае необходимости, мы могли спрятаться. Уверен, что если бы они пришли, то нашли бы нас сразу же. К счастью, такого не случилось.

Я постоянно твердил Бастеру, что он должен уйти, а не торчать тут с инвалидом, подвергая себя опасности, но, конечно, он никуда не ушел. Кажется, ему нравилось жить в этом доме. И было ясно, что ему нравилась Марианна и ее дочь. Он починил и покрасил тачку и приобщил ее к хозяйству, хотя относился к ней как к святыне.

— Наша спасительница, — говорил он. — Знаете ли, сэр, что без нее мы не добрались бы сюда?

Он каждый день осматривал ее и посылал ей воздушные поцелуи. Такая сентиментальность была неожиданной в его характере.

Думаю, что у него были особые отношения с Марианной. Однажды он мне сказал, что она «лакомый кусочек», и подмигнул при этом. Да и к Лизетте он привязался.

Что-то очень уютное было в том доме, успокаивающее, хотя опасность грозила нам и днем и ночью.

Вечерами, сидя в темноте, мы много разговаривали. Я рассказывал им о моем доме, о монахах, которые жили в нем когда-то, о красоте диких берегов Корнуолла. Лизетте очень нравились мои рассказы.

Некоторое знание языка позволяло ей задавать вопросы, а затем переводить мои ответы своей матери. Бастер обычно сидел и, глядя на нас, улыбался. Он был тем, кто заботился обо всех нас…

Но рано или поздно все кончается. Как-то в дом вошла Марианна и сообщила, что англичане всего в нескольких милях от нас. Она вытащила трехцветный флаг и вывесила его в одном из окон.

Лизетта сообщила:

— Ее прадедушка вывешивал его, когда сюда в тысяча восемьсот семидесятом году приходили немцы.

Когда мы покидали их дом, я сказал Марианне:

— Не знаю, как благодарить вас.

Она начала что-то быстро говорить, и Лизетта переводила:

— Она рада, что вы жили здесь. Ее долг перед Францией… и вы ей нравитесь.

— Мы обязаны ей жизнью и никогда не забудем этого.

— Когда война кончится, возможно, вы приедете сюда.

Мы пришли к нашим. Бастер думал, что его оставят в армии, но нас обоих отослали домой. Мы ведь все это время пробыли в концлагере и должны были пройти проверку. Перед отъездом армейский врач осмотрел мою руку, и ему очень не понравилось, что он увидел. Он сказал, что рана запущена. Мы приехали в Англию. Бастер пошел своим путем, а я своим. Я должен был сразу же отправиться в Полдаунскую больницу. И вот я здесь.

— До сих пор не верится.

— Мне тоже. Но мы будем жить так, как хотели?

— Да, да, Джоуэн.

— Война не продлится долго. Скоро конец. И все будет так, как мы мечтали. Но не забудем эти годы. — Не забудем.

— Ты не передумала? Я рассмеялась:

— Нет. Я всегда верила, что ты вернешься. Мы с бабушкой верили и ждали.

— Я не сомневался в вас, и эта вера помогла мне преодолеть все. Я постоянно вспоминал наши свидания. Помнишь, как мы впервые побывали в трактире «У кузнеца»? И еще я думал… но не было возможности послать тебе весточку…

— Все кончилось. Проклятая война принесла горе миллионам. Сумасшедший повел за собой целый народ! Но их ждет крах. Достаточно об этом. Поговорим о себе.

Джоуэн не знал, что ждет его в будущем. Возможно, ему снова придется служить.

— Интересно, что с Бастером? Он, должно быть, сильно ослаб после концлагеря.

— Ты должен пригласить его на нашу свадьбу.

— Ему это очень понравится, — Джоуэн растерянно посмотрел на меня. — А ты знаешь, у меня нет его адреса. Но я смогу узнать через наш штаб.

— Я хотела бы познакомиться с ним.

— Прекрасный парень. Он произведет на тебя впечатление.

— Он спас твою жизнь и уже поэтому нравится мне.

Жизнь была прекрасна. Когда я появилась в городке, все поздравляли меня. Гордон был добр ко мне. Мне было стыдно за то, что я считала его таким подозрительным. Но в те дни все в Трегарленде казалось мне недобрым.

Часто звонила Дорабелла. Она искренне радовалась за меня, так как знала, что значит быть счастливой, и желала этого своей сестре. Родители тоже часто говорили со мной по телефону и настаивали, чтобы я привезла Джоуэна в Кэддингтон, как только появится такая возможность.

В больнице Джоуэну сказали, что рука нуждается в специальном лечении и, возможно, потребуется операция, пока же он должен был ежедневно посещать врача, и не было никаких разговоров о возвращении в армию.

Позвонил Ричард. Он слышал о возвращении Джоуэна.

— Ты была права. Никогда не подумал бы, что он вернется. Ты сейчас счастлива, Виолетта?

— Да, Ричард, очень.

— Тогда я должен поздравить тебя.

— Спасибо.

— Желаю тебе большого счастья и удачи. Надеюсь, у тебя все будет в порядке, — он помолчал немного. — Если я понадоблюсь тебе, если смогу помочь, дай мне знать в любое время.

— Спасибо, Ричард.

Той ночью мне приснился сон, будто я сижу в кафе вместе с женой Ричарда. Холодно улыбаясь, она говорила: «Вы очень радуетесь жизни, но что скажет ваш чудесный возлюбленный, когда узнает, что ваше имя упоминается в деле о разводе?»

Я проснулась в холодном поту. Ужасные предчувствия мучили меня. Джоуэн должен знать об этом. Ведь я уверена, что ждала его и никогда не изменяла моего отношения к нему. А сейчас жена Ричарда хотела получить развод только потому, что ее муж вступил в связь с мисс Виолеттой Денвер.

Джоуэн видел, что со мной что-то творится. Я не переставая думала об этой женщине с холодным и расчетливым взглядом.

Я отвезла Джоуэна в больницу, где его осмотрели и перевязали рану, и на обратном пути, вместо того чтобы ехать домой, завернула на то поле, где мы впервые встретились.

— Ну, рассказывай, — сказал он, когда я остановила машину. — Что тебя беспокоит? Ты передумала? Ты собираешься сказать, что думаешь о браке с беднягой инвалидом?

Я заставила себя улыбнуться:

— Я хочу выйти за тебя замуж. Но мне нужное кое-что тебе рассказать.

— Я догадался… Что же это?

— Это произошло тогда, когда я работала в министерстве вместе с Мэри Грейс. Ее брат — Ричард Доррингтон.

Джоуэн глубоко вздохнул и напрягся. Он помнил то время, когда Ричард приезжал ко мне в Корнуолл, и знал, что тот делал мне предложение.

— Я встречалась с Ричардом во время его увольнительных. Он знал, что я жду тебя, между нами ничего не было, только дружба. Кто-то одолжил ему квартиру, где мы встречались, и я готовила для него.

— Звучит довольно… интимно, — сказал Джоуэн.

— Ричард всегда знал, что между нами ничего, кроме дружбы, не может быть.

— Думаю, он надеялся, что я не вернусь.

— Джоуэн, я говорю правду.

— И что случилось?

— Ричард женат.

— Женат? Но я думал…

— Мы все так думали. Он держал это в секрете. Она женщина из общества, и о ней часто пишут в светской хронике. Брак оказался неудачным, и они оба решили покончить с ним. Но она выдвигает в качестве причины наши встречи. Дело в том, что она подает на развод, обвиняя его в измене…

— С тобой? — спросил он. Я кивнула.

— Боже мой!

— Это волновало меня, — быстро произнесла я. — Но Ричард сказал, что развод вряд ли кто-либо заметит. Перед войной газеты подробно освещали такие дела, но сейчас все по-другому.

Я внимательно посмотрела на него и увидела тень сомнения на его лице. Я страстно сказала — Ты должен верить мне. Не было ничего. Ничего!

Джоуэн повернулся и поцеловал меня:

— Виолетта, любовь моя, конечно, я верю. И даже если бы… Я продолжал бы любить тебя, несмотря ни на что.

Я с облегчением вздохнула:

— О, Джоуэн, я так люблю тебя. Но ты веришь мне?

— Верю. Ладно, с этим покончено, и ты можешь вновь улыбаться. Мы вместе и любим друг друга, и ничто не может помешать этому. Мы знаем, что значит жить вдали друг от друга, и никогда больше не повторим это.

— Джоуэн, я так благодарна тебе. Он поцеловал меня в щеку:

— Не думаю, что нам следует откладывать свадьбу. Скоро моя рука заживет, но, может быть, мы не будем этого дожидаться.

— А я не хочу, чтобы рана зажила до окончания войны.

Мы помолчали, затем он обнял меня и прижал к себе:

— Понимаешь, там, во Франции, кое-что произошло. Раз уж наступило время для признаний, то и я должен рассказать кое о чем. Я хочу, чтобы ты знала.

— Что ты имеешь в виду?

— Дай мне рассказать. Я говорил тебе о Марианне. Она очень любила своего мужа, но сомневаюсь, была ли она до конца верна ему. Это очень чувственная женщина. Думаю, что Лизетта будет такой же. Марианна очень нежно относилась к мужчинам. Она смотрела на них как на маленьких мальчиков. Наверное, солдаты, кому она помогала, пользовались не только ее материнской добротой. Была ночь, и у меня сильно болела рука. Я туманно помню, как она перевязала меня, затем уложила в постель… и, кажется, оказалась рядом со мной. Она обняла меня и стала целовать, чтобы заглушить боль… ну точно так, как делают матери с маленькими детьми. Я все время думал о тебе, и мне казалось, что я был с тобой. Я находился в полубессознательном состоянии и бредил. Кто-то лежал рядом, мне хотелось верить, что это ты… Что случилось той ночью, не знаю. Возможно, я изменил тебе… крестьянский дом… женщина, Виолетта, я не знаю…

— Странные вещи случаются во время войны, — услышала я свой неуверенный голос.

— Не могу сказать… Но после этого она стала по-другому относиться ко мне. А может, мне казалось. Ведь я так часто думал о тебе и представлял, что ты рядом со мной, и горько разочаровывался, когда, просыпаясь, не находил тебя рядом. Страстное желание увидеть тебя было почти невыносимым…

Мы оба молчали. Трудно было говорить что-то. Но я твердо знала, что мы не должны оглядываться назад. Война шла к концу, и мы будем счастливы — ведь мы так решили.

ГОСТЬЯ ИЗ ФРАНЦИИ

Продолжалась подготовка к нашей свадьбе. Никогда не видела прежде, чтобы миссис Джермин так радовалась жизни. Казалось, она помолодела на много лет, и счастье ее было безграничным.

Джоуэн вернулся, и мечты ее претворялись в жизнь. Впереди она видела прекрасную жизнь и правнуков, бегающих вокруг нее. Она говорила мне, что если бы она выбирала жену для своего любимого внука, то выбрала бы только меня.

Как-то миссис Джермин сказала: — Убеждена, что, если бы не эта ужасная война, я никогда бы не стала такой счастливой, как сейчас. Потому что она показала, как ценна жизнь, и теперь я понимаю, насколько близка была к потере того, что больше всего на свете любила.

Рана Джоуэна понемногу затягивалась, и, хотя ему еще надо было хорошенько подлечиться, мы не собирались откладывать свадьбу.

То были прекрасные дни. Каждое утро приносило мне радость. Я жила в Трегарленде, но каждый день бывала у Джерминов. У нас все еще было много раненых, которые требовали ухода, но везде царил дух ожидания, так как немцы отступали и конец их был близок. Будущее сияло передо мной.

Однажды, когда мы с Джоуэном и его бабушкой сидели за чаем, вошла служанка и сообщила, что у нас гости.

— Кто, Морвенна? — спросила миссис Джермин.

— Кажется, это мистер и миссис Гринли, мэм. Я никогда не видела их прежде. С ними молодая девушка. Они сказали, что хотят видеть мистера Джоуэна Джермина.

— Хорошо. Пригласите их наверх. Я не знаю ни мистера, ни миссис Гринли. А ты, Джоуэн?

— Как и Морвенна, я никогда не слышал о них.

— Тогда посмотрим, кто это.

Когда появились те трое, Джоуэн изумленно что-то крикнул и пошел им навстречу.

— Лизетта! Что ты делаешь здесь?

— Джоуэн! Дорогой! — воскликнула девушка. — Я здесь. Я приехала, потому…

Она опустила глаза.

— Мистер и миссис Гринли? — вопросительно произнес Джоуэн.

— Мы жили во Франции, — стала рассказывать миссис Гринли. — Мы приехали туда лет за десять до войны, но выбраться смогли только сейчас. Лизетте тоже нужно было в Англию, и мы взяли ее под свое покровительство и обещали ее матери благополучно доставить ее сюда.

— Лизетта, почему ты… твоя мать? Джоуэн явно был ошеломлен. Миссис Джермин предложила — Вам лучше присесть. Виолетта, попросите, чтобы нам принесли еще чашки и свежего чая.

Гринли сказали, что не могут оставаться и что им и в самом деле надо спешить.

— Обстоятельства… мы подумали, что должны были привезти Лизетту.

И тут я кое-что заметила. Лизетта была как-то неестественно полна. Возможно, она беременна? Если так, то почему она приехала сюда? Может быть, ее мать решила, что сейчас, в сегодняшней Франции, не стоит рожать ребенка? Нет условий… но почему?

Лизетта сказала на ломаном английском:

— У меня будет ребенок, — она загадочно улыбнулась Джоуэну. — Твой… и мой.

В комнате наступила тишина. Джоуэн был поражен. Миссис Джермин побледнела.

— Простите, но нам нужно идти, — произнес мистер Гринли. — Мы обещали матери Лизетты доставить дочь сюда, и мы это сделали. До свидания.

Я поднялась и сказала:

— Я провожу вас.

Когда мы вышли из комнаты, миссис Гринли повернулась ко мне и проговорила:

— Думаю, что для вас это очень сильное потрясение. Но бедная девочка нуждается в заботе, и все, кажется, хорошо…

— Тут какая-то ошибка…

— Такие вещи бывают. Молодой человек в крестьянском доме… Марианна очень хорошо относилась к нашим во время войны. Она спасла от смерти многих из них… от лагерей, по крайней мере. И довольно неприятно, когда твоя дочь… Ведь ей только шестнадцать. Так что будет правильно, если молодой человек что-то сделает для нее. Марианна и в самом деле была очень расстроена, и когда Лизетта сказала, кто был тем человеком, мы решили, что он должен знать, что происходит. И обещали привезти девочку сюда, и вот она здесь…

— Это неправда, — настаивала я. — Это кто-то другой.

— Она знала его имя и адрес.

Я была рада, когда они ушли, и вернулась в гостиную.

В это время Джоуэн говорил Лизетте:

— Это невозможно, Лизетта. И ты знаешь это. Ты знаешь, что ничего не было…

— Было. Ты был болен, и я пришла к тебе, чтобы успокоить, лежала с тобой в постели всю ночь… и не одну ночь. Я делала тебя счастливым. Я не думала, что это может случиться, но вот…

— Так это была ты? — недоверчиво спросил Джоуэн.

— Да… и у нас будет ребенок. Я сказала маме: «Джоуэн богатый человек, добрый. Он позаботится о ребенке». Моя мама говорит, что сейчас плохо иметь детей во Франции. Нет еды… И у ребенка должен быть отец.

Мы были потрясены. Всего лишь несколько секунд назад мы думали, как мы счастливы. Просто не верилось. И девушке было всего шестнадцать.

Замешательство, ужас — мы просто оцепенели от этого. Не верилось, что такое обрушилось на нас.

— Это невозможно, — повторял Джоуэн. — Вы не можете верить этому!

Но я вынуждена была верить — ведь он сам рассказывал, как это было.

Миссис, Джермин пришла в себя. Она составила план действий. О девушке надо позаботиться. Для нее следует приготовить комнату. Если ее история соответствует действительности, то наш долг выполнить все положенное.

Что касается Лизетты, то она не казалась очень встревоженной. Было ясно, что ее радовало то положение, в которое она попала. Обстановка явно пришлась ей по душе, особенно дом, стоящий над морем.

— Это прекрасный дом, — сказала она. — Он будет домом для моего ребенка. О, дорогой Джоуэн, у нас будет ребенок. Он вырастет большим и сильным, как ты.

Она часто смеялась чему-то, но смех ее был какой-то нервный, пронзительный. Я заметила, что хоть она и смеется, но в глазах у нее стоят слезы.

— Над чем ты смеешься, Лизетта? Почему? — спросила я.

— Я смеюсь, потому что счастлива. Мой ребенок будет жить в этом большом доме. Очень хорошо…

— Но, кажется, на самом деле ты не так счастлива! — сказала я.

Растерянно она взглянула на меня:

— Нет, отчего же. Мой ребенок будет жить в таком большом прекрасном доме. Это делает меня по-настоящему счастливой.

Интересно, что у нее на уме. Она была слишком молода, чтобы скрыть свои мысли. Ей ведь не было и семнадцати. Она мало помнила, что было перед войной.

Прошло пять лет, как она началась, а дети быстро растут в такое время. Она могла хорошо разбираться в одном и ничего не знать о другом.

Несмотря на беспокойство, которое она нам доставила, мне было жаль эту девочку. Временами она походила на ухоженного обласканного котенка, а временами. — на драную уличную кошку.

Не раз я пыталась влезть к ней в душу:

— На самом деле ты не чувствуешь себя счастливой, Лизетта. Тебя что-то беспокоит.

Она широко открывала свои почти черные глаза и отрицательно покачивала головой. Ее утверждение, что она счастлива, было таким упорным, что вызывало недоверие.

Миссис Джермин, хотя и очень расстроенная всем этим, продолжала работать над планом дальнейших действий.

— Что же нам делать с этим ребенком? — спросила она. — Очень необычная ситуация. Мать спасла твою жизнь, а дочь хочет ее разрушить. Но мы не позволим, чтобы это случилось. Мы позаботимся о ней до рождения ребенка, а если будет необходимо, то и дальше. Думаю, она не прочь была бы выйти за тебя замуж, но об этом не может быть и речи. Мы позаботимся о ней, сделаем так, чтобы ей было хорошо. Конечно, нужны деньги. Она вернется во Францию, а за ребенком мы сами присмотрим.

Я всегда удивлялась, как легко устроить дела других, и наверняка миссис Джермин тоже знала это. Дело оказалось не таким уж сложным.

Мы пошлем Лизетту во Францию, обеспечив ее как следует. Ребенок останется здесь, и мы попытаемся забыть это, как сказала миссис Джермин, «неожиданное событие».

Мы все чувствовали себя несчастными. Джоуэн не мог смотреть на Лизетту, в его взгляде сквозила явная недоверчивость. Он никак не мог поверить в то, что является отцом ее ребенка. Я видел, как он усиленно вспоминал дни и ночи, проведенные в том доме.

Возможно, когда он бредил, к нему кто-то пришел… и когда он очнулся, то решил, что это была Марианна.

Но что случилось, то случилось, и должен был появиться ребенок. Выбора не было.

В таких обстоятельствах нечего было и думать о свадьбе. Мы даже не знали, что делать, какой предпринять следующий шаг. Нелегкие наступили времена.

Позвонил Ричард и сообщил, что развод прошел быстро и незаметно, поскольку с обеих сторон не было взаимных претензий и обе стороны желали развестись. Что ж, по этому поводу мне можно было не волноваться.

Но это сейчас было не так важно.

Однажды утром пришло письмо от Бастера Брауна:

«Уважаемый капитан,

я здесь и рад, что получил ваше письмо. Наконец-то. Должен сказать, что с удовольствием приеду к вам.

Какое у нас было время!

Я живу на Ларк-Хилл, служу в армии.

Я приеду в среду и останусь на пару ночей, если вам это не помешает. Думаю, что у вас найдется маленькая комната для старого товарища.

Ваш смиренный слуга Бастер Браун».

Джоуэн обрадовался возможности увидеть Бастера, хотя, как я видела, он весьма задумался над тем, как же объяснить ему приезд Лизетты.

В среду утром он поехал на станцию и привез Брауна.

Я спустилась, чтобы встретить их. Бастер был точно таким, каким его описывал Джоуэн: среднего роста, довольно жилистый, черноволосый, с очень живыми глазами и располагающей улыбкой. — Вы мисс Виолетта, — сказал он. — Должен сказать, что слышал о вас.

Мы провели его в холл. Широко распахнув глаза, он уставился на сводчатый потолок, а за тем принялся удивленно рассматривать гобелены на стенах.

— Провалиться мне! Никогда не видел ни чего подобного.

— Они принадлежали моим предкам… Бастер хотел что-то сказать, но тут на лестнице появилась Лизетта. Оба смотрели друг на друга. Бастер открыл было рот, готовый изрыгнуть какое-нибудь ругательство или проклятье.

Лизетта побледнела. Затем послышался ее сдавленный голос:

— Бастер! — Она сбежала вниз и повисла на нем.

— Ну, — проговорил он, — успокойся.

— О, Бастер, Бастер, — заплакала она. Браун крепко обнял ее и взглянул на Джоуэна.

— Она живет здесь, — объяснил тот. Лизетта же плакала и смеялась:

— Ты приехал. Я знала, что ты приедешь. Приедешь за мной…

Это было спасение.

Лизетта была просто без сил после всего, и мы отправили ее отдохнуть.

Бастер подробно рассказал нам, что произошло.

— Это настоящая история для книги. Такой поворот событий… Приезжаю повидаться с вами и вдруг встречаю Лизетту! А было все так. Мы ведь жили там, и Лизетта… эх, лакомый кусочек… Не правда ли? Естественно, мы полюбили друг друга, такова человеческая натура. Затем мы уехали. Я часто думал о девочке. За ней ведь нужен уход. И просто волнуюсь по поводу этого маленького… Понимаете, сэр, — обратился он к Джоуэну, — вас это не касается.

Джоуэн рассказал, как Лизетта неожиданно приехала к нам.

— Вот это еще та нервотрепка! Вы никогда не были и рядом с ней…

— Но трудно было не поверить. Временами, когда я лежал без сознания… Порою мне казалось, что Марианна…

— Вот она баловала мальчиков. Такая уж она уродилась. Относилась к вам как к ребенку. Она ложилась рядом, прижимала вас к себе и убаюкивала… Но Лизетта… нет. Мать следила за ней, и нам приходилось встречаться украдкой. — Бастер опечалился. — Думаю, что это мой малыш. Мальчуган. Наполовину Лизетты, наполовину мой. Предстоят небольшие хлопоты.

В первый раз за это время я безудержно расхохоталась.

В течение двух дней Бастер принял решение.

Он женится на Лизетте, так как любит ее, и позаботится о ней.

— Подумать только! Приехать сюда и обвинять вас! Представьте только, как взъярилась бы Марианна, узнав об этом… Девочка многое знала о вас. Помните, вы рассказывали? Лизетта сказала мне, что не знала, что делать. Она не знала, как найти меня, и потому решила свалить все на вас. Да, натворил я…

Мы радовались, что Бастер приехал к нам. Миссис Джермин очень полюбила его, и не только потому, что он явился нашим спасителем в очень сложной ситуации.

— Вы должны приехать к нам, как только кончится война, — сказала она ему.

— И привезу с собой жену и малыша, — ответил он.

Миссис Джермин приступила к делу. Бастер и Лизетта должны были пожениться через три недели.

— А то, — добавила она деловито, — состояние Лизетты нельзя будет не заметить.

Медовый месяц молодые должны были провести в усадьбе Джерминов.

Миссис Джермин была так благодарна Бастеру, что тот появился — словно бог из машины — именно в нужное время, что готова была молиться на него. Она простила Лизетту за обман, потому что понимала ее отчаянное положение. И к тому же Лизетта была почти ребенком.

И снова жизнь стала прекрасной.

В феврале того славного сорок пятого года была отпразднована двойная свадьба. После нее мы с Джоуэном провели неделю в Девоне, а мистер и миссис Браун были гостями миссис Джермин.

В газетах писали об окончательном поражении Германии. И наш премьер-министр собирался в Ялту на встречу с президентом Рузвельтом и маршалом Сталиным.

Мы провели прекрасный медовый месяц. Погода была неласковой, но мы были вместе. Война вот-вот закончится, и нам не придется вновь слышать сигналы воздушной тревоги и завывание сирен.

Приходил конец нашему горю, страданию и тревоге.

В мае Лизетта, к радости мужа, родила ребенка.

Они с Бастером жили в Лондоне, и, хотя Бастер служил в армии, он уже думал о том, где и кем будет работать после войны.

У них была небольшая квартира, и Бастера часто отпускали домой, потому что он был молодоженом. На континент уже никого не посылали. Война в Европе закончилась.

Они гордились своей девочкой, которую назвали Викторией, потому что родилась она в год победы.

Никогда не забуду тот день в мае 1945 года. Люди вышли на улицы, а на балконе Букингемского дворца можно было увидеть короля, королеву и принцесс. Премьер-министр обратился к народу:

— За долгую нашу историю не было дня более великого, чем этот.

Мы с Джоуэном вернулись в наш отель. Кошмару пришел конец. Долгие дни ожидания канули в прошлое.

Мы были вместе, а перед нами сияло светлое будущее.

Примечания

1

Кокни — лондонское просторечие, преимущественно Ист-Энда. (Примеч. ред.)

2

Имеется в виду Дюнкеркская операция (26 май — 4 июня 1940 года), когда в Великобританию были эвакуированы английские, часть французских и бельгийских войск, блокированных немецкой армией в районе французского города Дюнкерка. (Примеч. ред.)

3

Опера Д. Пуччини. (Примеч. ред.)

4

Singe (фр.) — обезьяна. (Прим. пер.)

5

Анри Филипп Петен (1856–1951) — французский маршал, в 1940–1944 годах, во время оккупации Франции немецко-фашистскими войсками, глава капитулянтского правительства затем коллаборационистского режима «Виши». В 1945 году приговорен к смертной казни (заменена пожизненным заключением). (Примеч. ред.)

6

Женская организация, помогающая военно-морскому флоту. (Примеч. ред.)

7

Комедия О. Уайльда. (Примеч. ред.)

8

Бернард Лоу Монтгомери Аламейнский (1877–1976) — британский фельдмаршал. В 1944–1945 годах командовал британскими войсками в Нормандии, Бельгии и Северной Германии. (Примеч. ред.)

9

Buster (англ.) — пирушка, кутеж. (Прим. пер.)

Content

Холт Виктория
Мы встретимся вновь

Часть первая ВИОЛЕТТА

ПРИШЕДШИЕ НОЧЬЮ

Часть вторая ДОРАБЕЛЛА

ВСТРЕЧА В ПАРИЖЕ

МИМИ

Часть третья ВИОЛЕТТА

ПОДОЗРЕНИЯ

Часть четвертая ДОРАБЕЛЛА

ВЗЛОМ НА РИВЕРСАЙД

ПОХИЩЕНИЕ

Часть пятая ВИОЛЕТТА

ДРУГ ИЗ ПРОШЛОГО

ЖУТКАЯ ТАЙНА

КОНЕЦ МЕЧТЕ

НАМЕК НА СКАНДАЛ

ВОССОЕДИНЕНИЕ

ГОСТЬЯ ИЗ ФРАНЦИИ

Примечания