Александр Чернобровкин

Ярыга

1

Дождь давно закончился, однако с крыши стояльной избы еще падали тяжелые капли, глухо разбиваясь о землю и со звоном – о воду в бочке со ржавыми обручами, чтостояла рядом с крыльцом, раздолбанным и почерневшим отвремени, лишь вторая снизу ступенька была не стертой и светлой, желтовато-белой, словно вобрала в себя чуток холодного пламени, которым с новой силой, омывшись, горели листья кленов, растущих во дворе кабака, а воздух был настолько пропитан влагой, что, казалось, не пропускал ни сероватый, жидкий свет заходящего солнца, как бы залепленного комковатыми тучами, ни ветер, слабый и дующий непонятно откуда, ни редкие звуки, робкие, еле слышные, изредка нарушавшие покой вымершей улицы, отчего создавалось впечатление, что они чужие истарые, утренние или даже вчерашние, ожившие под дождевыми каплями, но так и не набравшие былой силы. Дверь избы, набухшая и потяжелевшая, взвизгнула негромко и коротко, будто поросенок под колесом телеги, вмявшим его рылом в жирную грязь, иоткрылась наполовину оттолчка изнутри. В просвет с трудом протиснулся боком толстый целовальник с лоснящимся лицом, обрамленным растрепанной, темно-русой бороденкой. Он тащил, держа под руки, пьянющего мужичонку с разбитыми губами, невысокого и хилого, одетого в старые порты, латанные-перелатанные, и желтоватую рубаху, разорванную до пупа и покрытую пятнами жира, вина и крови, а на впалой безволосой груди ерзал на грязном, почерневшем, льняном гайтане медный крестик, почти незаметный на загорелой коже, вялой и дряблой. Следом за ними на крыльцо вышел холоп, помятый ис рачьими глазами, осоловелыми, словно только чтосвалился с печии никак не поймет, зачем этосделал, надо было дрыхнуть и дальше. Целовальник блымнул на него такими же выпученными, но отнатуги, глазами, промычал что-томаловразумительное. Однако холоп понял ипривычным жестом поднял ноги пьянющего мужичонки, босые и грязные, с оттопыренными вбок большими пальцами, перехватил повыше, чтобы оторвать от досок тощий зад, почти полностью оголенный сползшими портами. Малость запоздав, холоп качнул тело мужичонки не в тактсцеловальником, затосильнее, иотпустил раньше, поэтому пьяный, полетев сначала головой вперед и спиной книзу, перевернулся в воздухе и шлепнулсяв грязь лицом, ногами к воротам, не издав при этом низвука и не пошевелившись, точно мертвый. Целовальник недовольно покачал головой – как ты мне надоел! – плюнул в пьяного, попав на новую ступеньку крыльца, вытер слоснящегося лица капли пота. Стараясь сохранить степенное выражение, он с трудом протиснулся в просвет приоткрытой двери, причем живот заупрямился, решив остаться на свежем воздухе и надулся пузырем, а затем опал и проскочил внутрь избы. Холоп лениво помигал, будто соглашался с невысказанной вслух мыслью хозяина, зябко передернул покатыми плечами и шустро юркнул в дом. Рачьи глаза выглянули в просвет, убедились, что пьяный не шевелится, очухается не скоро, и исчезли, задвинутые захлопнувшейся дверью. Пьяный всхрапнул надрывно, точно обрадовался, чтоизбавился от назойливой опеки, и перевернулся на спину после пары робких и неудачных попыток, которые, видимо, нужны были для того, чтобыотлепиться от грязи. Из-за раскинутых в стороны рук и распахнутого, окровавленного рта, казалось, чтомужичок распят за грехи свои и не имеет права жаловаться на боль и просить о помиловании. Грязь, выпачкавшая лицо, делала его более скорбным, зато жиденькую бороденку и усы – густыми, такие под стать степенному человеку. Кончиком языка, покрытого толстымслоем желтоватого налета, пьяный облизал разбитые губы, столкнул с нижней комок грязи. На это, наверное, ушли последние силы, потому что больше не шевелился и, казалось, не дышал. Начавшаяся морось быстро припорошила егомелкими холодными каплями, скопившись лужицами в глазницах, таких глубоких, словно в них не было глаз, а веки прикрывали раны.

Вворотах появились два стрельца примерно одного возраста, чуть за тридцать, одинакового сложения и одетые похоже: в черные кафтаны, порты и яловые сапоги; левую руку оба держали на рукоятках сабель, а правой похожими жестами вытирали капли дождя с лица; и лица их казались похожими, хотя один был светло-русый и голубоглазый, а другой – темно-русый и сероглазый, у первого борода была округлой и средней длины, а у второго – длинная и лопатой. Попромокшей до нитки одежде и хмурым лицам не трудно было догадаться, что ходят давно и все бестолку, но люди подневольные, роптать не привыкли, отшагают, сколько потребуется, и приказ выполнят.

Обойдя лужу, что собралась посреди кабацкого двора, они остановились перед пьяным, одновременно вытерли похожими жестами капли с лица, посмотрели на мужичонку недоверчивыми взглядами, словно сомневались, тот ли это, и если тот, то живли? Светло-русый стрелец чихнул тоненько, визгливо, как девчонка, и произнес, потирая нос и поэтому немного гундося:

– Я же говорил, с этого конца надо было начинать, зря только полдня грязь месили.

Темно-русый кашлянул басовито, будто признавал свои неправоту, и произнес не то, чтобы удивленно, а скорее с трудом соглашаясь, что и такое возможно:

– Другой бы давно загнулся, а этого никакая зараза не берет!

Светло-русый опять чихнул, теперь погрубее, как и положено мужчине, вытер нос и спросил нормальным голосом, правда, с нотками сомнения:

– Потащим или купанем?

Темно-русый оглядел мужичонку наметанным глазом и ответил уверенно, точновсю жизнь тем и занимался, что пьяных таскал:

– Тяжел больно. Протрезвлять будем.

Стрельцы постояли молча, успев по два раза стереть дождевые капли с лица, а когда голубоглазый вновь чихнул и вытер нос, оба наклонились к пьяному, подхватили под руки и подтащили к бочке. Не обменявшись ни словом, но и не сделав ни единого лишнего движения, сноровисто окунули пьяного головой в бочку. Вода плеснула через край, залив стрельцам сапоги, и так мокрые, поэтому оба не обратили на это внимания, продолжали смотреть на жиденькие волосы на голове пьяного, словно ожившие, устремившиеся вверх. Волосы заколыхались из стороны в сторону, точно пытались проколоть пузырьки воздуха, что устремились изо рта мужичонки, который задергался, заколотил босыми, грязными ногами по клепкам. Стрельцы покивали головами, точно соглашались, чтообручи на бочке крепкие, просто такне сломаешь, рывком вытащили пьяного из воды и, решив, чтосделали слишком много, отпустили его, позволивплюхнуться мордой в лужу, натекшую из бочки.

Пьяный шустро вскочил на четвереньки и, судорожно трясясь и дергаясь, выблевал все, что было у негов желудке, а потом зашелся в кашле, тяжелом и, казалось, бесконечном. В наступившей как-то вдруг темноте напоминал он крупную больную собаку, которая, пошатываясь на подогнутых лапах, облаивает бочку и стрельцов. Наконец-то затихнув, он с трудом оторвал от землиправую руку с посиневшими от холода, грязными пальцами, провел ею по лицу, медленно и осторожно, словно проверял, на месте ли оно, убедился, что на месте и почти не разбито, сдавил щеки и рот, собрав в пучок жидкую бороденку, выжимая из нее воду.

Едва его рука вновь коснулась земли, стрельцы подхватили мужичонку и опять макнули в бочку, на этотраз ненадолго, до первых пузырьков. Отпустив пьяного, они одновременно отшагнули отбочки, вытерли руки о полы кафтанов и замерли с отсутствующими лицами, точно давно уже стоятздесь, переговорили обо всем на свете и теперь дожидаются смены, которая придет не скоро.

Пьяный обхватил бочку руками и медленно опустился на колени, прижавшись щекой к ржавому обручу. Он покашлял малость, брызгая слюной и каплями воды из легких и постукивая головой по клепкам и обручу. Сжав нос грязными пальцами, высморкался, вытер их о порты, пробурчал без злости и обиды:

– Ироды… креста на вас нет…

– Ан врешь, есть! – весело ответил светло-русый стрелец.

– А тыкак это до сих пор свой-то не пропил?! – наигранно удивился темно-русый и вытер глаза, словно никак не мог поверить, что крест не пропит. – Помочь? – спросил он, заметив, что мужичонка схватился за верхний край бочки и пытается встать.

Пьяный ничего не ответил, поднатужился и поднялся на широко расставленные ноги, чуть согнутыев коленях, подтянулодной рукой сползшие порты, а другой попробовал запахнуть разорванную до пупа рубаху.

– Пойдем, воевода кличет, – сказал светло-русый стрелец.

– Он еще испить хочет, водица понравилась! – пошутил его напарник.

– Ироды… – повторил мужичонка, отпустил верхний край бочки, пошатался малость на нетвердых ногах и пошел со двора прямо по луже. Стрельцы, пристроившиеся к нему по бокам, чтобы не сбежал, тоже должны были шагать по луже, а потом месить грязь, потому что мужичонка выбирал дорогу как можно хуже, а стоило им отойти от него больше, чем на шаг, останавливался и бурчал: – Воевода кличет…погулятьне дадут…

2

В гриднице, освещенной дюжиной свечей в четырех тройных подсвечниках на высоких подставках темного дерева, было жарко натоплено, однако князь – шестидесятичетырехлетний старик с узким скуластым лицом, седыми бровями, такими кустистыми, что, казалось, достаютдо расшитой золотом и жемчугом тафьи, прикрывающей макушку наголо бритой головы, и черными, наверное, крашеными усами и бородой – зябко куталсяв горностаевую хребтовую шубу ис недоумением и завистью смотрел на подрагивающего то ли отхолода, то ли с похмелья, мокрого и босого человека, стоявшего перед ним с понурой головой.

– Это и есть твой хваленый ярыга? – спросил князь воеводу, сидевшего ошуюю.

Воевода – рослый широкоплечий мужчина лет пятидесяти пяти, огненно-рыжий, с двумя сабельными шрамами на веснушчатом лице и окладистой бородой, раздвоенной посередине, – ответил:

– Он самый. Выглядит, конечно, не очень, не того… – повертел он в воздухе конопатую руку с растопыренными пальцами, – …однако дело знает, а хватка – сдохнет, но не выпустит.

– Ну-ну, – недоверчиво буркнул князь.

– Больше все равно никого нет, – молвил стоявший одесную казначей – ровесник князя и такой жеузколицый, правда, с седой бородой и одетый худенько, не по знатности.

Князь тяжело вздохнул, плотнее закутался в шубу и кивнул казначею, чтобы говорил за него.

– Зачем звали – догадываешься? – спросил казначей, приблизившись, прихрамывая на левую ногу, к ярыге и став боком, чтобы видеть и князя.

Ярыга промолчал. За него ответил воевода:

– Откуда ему знать?! Посылал я его… – воевода гмыкнул, прочищая горло, – … по одному делу..

По какому – так и не смог придумать сразу, поэтому еще раз гмыкнул.

– А звали тебя вот зачем, – казначей оглядел гридницу, будто проверял, не подслушивает ли кто-нибудь, хотя тайну эту знали все, кроме ярыги. – Княжич захворал. Десятый день как слег и не встает, чахнет прямо на глазах. Знахарь не помог, говорит, порчу наслали. Каждый день в церкви по две службы служат, святой водой кропят – не помогает. Видать, очень сильное заклятие наложили, чертово семя! Найди, чья это работа…

– …а дальше мы сами! – перебив, грозно пообещал воевода и так стукнул кулаками по лавке рядом с собой, что она жалобно скрипнула. – Я ему, вражине!..

– Справишься – не пожалеешь, одарим по-княжески, – закончил казначей и глянул на князя: все ли правильно сказался.

Князь не замечал его, смотрел на ярыгу с такой тоской в глазах, будто сам был при смерти.

– Один он у меня остался, последыш, – произнес князь.

В его словах было столько печали, что ярыга поднял голову и посмотрел на князя прищуренными, зеленовато-желтыми глазами. Вглядывался долго, пытливо, проверял, действительно ли так дорог сын отцу, а когда убедился в этом, в глазах блеснули золотистые искорки, и он пообещал хриплым, пропитым голосом:

– Найду.

– Раз пообещал, сделает! – заулыбавшись, подтвердил воевода.

– Чем быстрее, тем лучше, – напомнил казначей.

– Быстрее никто не справится! – с обидой, точно сомневались в нем самом, произнес воевода. – Нужна будет подмога, все стрельцы – твои, я предупрежу, – сказал он ярыге. – Ну, иди, не теряй зря время.

– Подожди. – Князь повернулся к ключнику. – Накорми. Одень. Иденег дай.

– Денег не надо, – вмешался воевода Потом, когда дело сделает, все сразу и получит.

– Тебе виднее, – не стал спорить князь.

Ярыга вслед за хромым казначеем вышел изтерема, поднялся в клеть, где хранилась одежда. При свете свечи, толстой и наполовину оплывшей, казначей пересчитал сундуки, проверил замки на двух, видать, с самым ценным добром, остановился перед большим, без замка, с трудом поднял дубовую крышку, окованную железом. Из сундука пахнуло прелью и чем-то сладковато-кислым, напоминающим запах крови. Казначей подозрительно покосился на ярыгу, который с безучастнымвидом смотрел на паутину в дальнем верхнем углу клети, достал из сундука кожу водяной мыши, лежавшую сверху от моли и затхлости, принялся рыться в нем, бормоча что-то себе под нос. После долгих поисков вытащил шапку с собольей выпушкой, в которой белели несколько залысин, и ферязь на меху черно-бурой лисицы, не старую и не новую.

Ярыга безропотно натянул на голову шапку, оказавшуюся маловатой, надел ферязь, слишком длинную, подол волокся по полу. Спереди на ферязи была старательно зашитая прореха. Ярыга определил, что предыдущий хозяин получил удар в сердце, сокрушенно покачал головой и улыбнулся, радуясь, что не он был в этой одежке, когда ее подпортили.

Кногам его упали сапоги, почти не ношеные, однако ярыга оттолкнулих не меряя.

– Велики.

– Сена подложишь, – посоветовал казначей, собираясь закрыть сундук.

Ярыга будто не слышал совета, пялился на паутину.

Казначей недовольно посопел, забрал сапоги, помял их, недовольно кривясь, посмотрел на свои, старые и стоптанные, особенно правый, решая, не обменять ли? Понял, что и ему будут велики, кинул их в сундук, порылся в нем, достал другие, почти новые, и швырнул ярыге со злостью, будто от сердца отрывал.

Этипришлись впору. Ярыга топнулодной ногой, потом другой, проверяя, не развалятся ли на ходу. Не дожидаясь казначея, вышел из клети, высморкался, сжав нос пальцами, и собрался вытереть их о полу ферязи, но пожалел, помял порты на бедре.

Казначей долго возился с замком клети, потом стучал по нему, проверяя, крепок ли. Хромая сильнее, чем раньше, повел ярыгу к поварне, рядом с которой стояла небольшая избушка для кого-то из избранной челяди, может быть, казначеева.

В поварне возле кадки с квашней возилась спиной к двери полноватая девица с длинной толстой косой, одетая просто, если не считать серег из сканого серебра, однако в плавных ее движениях было столько важности, что можно было принять за боярыню. Ярыга стянул с головы шапку, поклонился:

– Бог в помощь!

Девица обернулась, посмотрела на казначея, как на пустое место, ис интересом, потому что раньше не встречала, – на ярыгу. Летей было немного за тридцать, лицо, строгое и надменное, уже начало терять красоту, но еще притягивало взор и казалось чужим здесь, в поварне, место ему было в светелке.

Ключник осторожно, точно боялся, что боднут, и с игривостью, плохо вязавшейся с его возрастом, бочком подковылял к поварихе, протянул руку, намереваясь пошлепать ее по заду, но так и не осмелился.

– Трудишься все, лебедушка? Совсем не жалеешь себя, – проблеял он утончившимся голоском.

– Чего пришел? – недовольно спросила повариха.

– Накормить надо, – казначей, кивнул на ярыгу, – по спешному делу отправляется.

– По какому ж это? – она недоверчиво посмотрела на ярыгу, совершенно не похожего на человека, которому можно послать по важному делу.

– Да так, по хозяйственным делам ответил казначей и все-таки осмелился дотронуться до ее крутого зада.

И тутже получил по руке. Мог бы и по морде схлопотать, да успел отскочить.

Повариха сходила в холодные сени, принесла оттуда оловянное блюдо с кусками холодного жареного мяса, продолговатый пряженый пирог рыбой и миску похмелья – ломтики холодной баранины, смешанные с мелко искрошенными солеными огурцами в подперченном огуречном рассоле и уксусе.

Казначей вороном кружился около нее, топриближаясь, тоудаляясь, похваливал за красоту, хозяйственность, но так и не решился больше шлепнуть и не удосужился ни слова, ни взгляда. Ярыга понаблюдал за ними, а потом перевел взгляд в дальний, темный угол поварни, где на расстеленном на лавке, большом, овчинном тулупе спал мальчик лет девяти. Нагулялся-набегался за день, поужинал, присел на лавку, поджидаямать-тут его и сморило. Мать стянула с его ног сапожки, ладные, сафьяновые, шитые золотом по червчатому полю, таких бы не погнушались дети боярина. Статью мальчик пошел в повариху, а лицом, наверное, в отца: больно худым оно было, и казалось знакомым, будто недавно где-то видел. Ярыга перевел взгляд на девичью косу поварихи, почесал свой затылок.

– Ешь, – сказала ему повариха, поставив рядом с блюдом и миской солонку с крупной серой солью и положив початый каравай хлеба. Больше ничего не осталось, раньше надо было приходить.

– И на том спасибо, – сказал ярыга.

Он жадно выхлебал похмелье, съел небольшой кусок пирога. Попробовал и жареное мясо: долго и скучно жевал кусочек, наблюдая, как ключник обхаживает повариху. Она занималась своими делами, не обращая на ключника внимания, и лишь когда приближался очень близко, отгоняла взмахом руки, коротким и не быстрым, как от назойливой мухи, надоевшей, но безвредной. Дожевав мясо, ярыга вытер руки о скатерть и сыто отрыгнул. Звук был такой громкий, что повариха вздрогнула, а казначей вжал голову в плечи, будто на нее посыпались бревна. Ярыга отрыгнул еще раз, намного тише, и, не обращая внимания на суровый взгляд поварихи, засунул в карманы остатки пирога и несколько кусков мяса.

– Накормила – спасибо тебе! – поблагодарил он, вставая из-за стола. – А за похмелье – особо!

– На здоровье! – у уголков глаз поварихи появились “смешливые” морщинки.

– Пойду я, – сказал ярыга и вышел из поварни.

На крыльце он высморкался, зажав нос пальцами, а потом вытер их о полу ферязи.

3

Серый, холодный свет утренних сумерек робко проникал в церквушку через узкое слюдяное окошко, бесшумно боролся с темнотой, пропахшей ладаном и гниющим деревом, отгоняя ее в дальние углы. Словно наблюдая за этой борьбой, притихли мыши, не скреблись и не пищали, деля застывшие на полу капли сальных свечей. А может быть, боялись человека, который, стоя на коленях и упершись лбом в пол, замер перед иконостасом, тусклым, будто покрытым плесенью. Казалось, и ярыга должен вот-вот заплесневеть: так долго не шевелится.

Из ризницы вышел священник – высокий старик с седой бороденкой, трясущимися руками и слабой, шаркающей походкой – облаченный. для службы и с лучиной в руне. Узрев ярыгу, не удивился и не испугался, лишь головой покачал: так я и думал. Медленно, будто сомневался, правильно ли делает, не забыл ли, он перекрестил ярыгу, затем себя и произнес дребезжащим, немощным голосом:

– Опять ты. – Священник зажег свечу перед иконостасом, задул лучину. – А я ночью слышу – спать плохо стал, забудусь на чуток и сразу очнусь, – ходит вроде кто-то. Пусть, думаю, ходит, брать тут все равно нечего, а если и найдет что, значит, ему нужнее.

– А грех святотатства?

– Бог простит, он – не люди… Много нагрешил?

– Да. И делами, и помыслами: гордыня обуяет.

– Каешься?

– Каюсь!

– Ну и иди с богом. – Батюшка перекрестил его еще раз.

Ярыга с трудом разогнулся, поймал его руку, сухую и морщинистую, поцеловал разбитыми, потресканными губами, а затем припал к ней лбом, холодным отдолгого лежания на полу.

– Все были бы такими, как ты… – глядя поверх головы ярыги, произнес священник. – Бога вспоминают, когда совсем беда. То ли было раньше!.. Ну, иди, иди, сейчас народ на заутреню начнет собираться.

Ярыга встал, переступил с ноги на ногу, разминаясь. Лицонапряглось, потеряло мягкость, раскаяние, а на кончике носа заблестела зеленоватая капля. Ярыга вытер ее тыльной стороной ладони, а ладонь – о полу ферязи. Выйдя из церкви, перекрестилсяи нахлобучил на голову шапку, которую достал из кармана ферязи, а из другого – пирог и куски жареного мяса и, присев на паперти, стал жадно есть. Жевал торопливо, будто боялся, чтосейчас отберут, и не чувствуя вкуса, потому что напряженно думал о чем-то.

В ближнем от церкви дворе замычала корова, напоминая, что пора ее доить. Дворов через пять дальше хлопнули ворота и топот копыт, сопровождаемый собачьим лаем, прокатился по улице к окраине посада. Взбрехнула собака и в ближнем дворе, но без особой злости. Лаяла она на нищего – слепого старика в лохмотьях, простоволосого, с соломинками в седых кудрях и бороде, босоногого. Он остановился у паперти и произнес, не поворачивая головы к ярыге:

– Хлеб да соль.

Ярыга какое-то время жевал молча, думая о чем-то, затем ответил:

– Ем, да свой. Садись и ты поешь.

Он взял слепого за руку, помог сесть рядом с собой, отдал ему остатки пирога и большую часть мяса. Нищий жевал еще быстрее, и получилось так, чтозакончили трапезу одновременно. Ярыга громко отрыгнул, поковырялся ногтем в зубах.

– Хорошо, да мало, – сказал он хриплым, пропитым голосом.

– Птичка по зернышку клюет… – нищий не закончил, потому чтообнаружил у себяна коленях несколько крошек, бросил их в рот.

– Много в городе колдунов?

– В городе ни одного не осталось, позапрошлым летом всех вывели, когда мор был, а в посаде парочка имеется.

– Кто?

– На безбородого скорняка люди грешат и на вдову хамовника, горбунью. А может, и наговаривают, но давненько обоих в церкви не было.

– Где они живут?

– Скорняк налево по улице, на этой стороне, почти у окраины. Сразу найдешь: тихо у него в доме и шкурами гнилыми воняет.

– А горбунья?

– Эта—на противоположной окраине. На деревьях в дворе воронья сидит – туча. всех прохожих обкаркивают, они вместособак унее. И гарью воняет: палили ее в начале лета за то, что засуху наслала. Подперли дверь колом и пустили на крышу красного петуха. Солома только занялась, как вдруг среди ясного неба загромыхало и полило, вмиг всех до нитки вымочило и огонь потушило. Больше не жгли, до следующей засухи оставили.

– Схожупроведаю их, – сказалярыга, вставая.

– На ходил бы, – посоветовал слепой.

– Дельце уменя к ним есть.

– Да хранит тебя господь, добрый человек! – пожелал нищий.

– На бога надейся да сам не плошай! – Ярыга снял с головы шапку, насунул ее слепому на седые кудри. – Будетво что милостыню собирать.

– Не след тебе простоволоситься!

– Не впервой! Зато ломать ее ни перед кем не надо! – произнес ярыга и пошел налево по улице бодрым, боевитым шагом. Полы ферязи разлетались в стороны и опадали в грязь, напоминая крылья красного петуха.

4

В доме скорняка, действительно, было необычно тихо, а во так сильно воняло гнилью и падалью, что создавалось впечатление, будто в доме и в хлеву передохло все живое и теперь разлагается незахороненное. Ярыга прошел по двору, заглянул в приоткрытую дверь сарая, полюбовался пустыми чанами для золки шкур – прямоугольными ящиками в три венца колотых плах, вставленных в пазы вертикально врытых столбов. Не заметив ни единой живой души – ни собаки, ни кошки, ни даже воробья, – он подошел к кривому крыльцу, сколоченному из подгнивших досок, того и гляди развалится. Ярыга перекрестился и, наклонив голову, точно нырял в омут, взбежал по ступенькам. В сенях, пустыхи темных, вонища была послабее, а в горнице, в которую падал мутный свет через бычий пузырь, вставленный в окно, узкоеи кособокое, и вовсе не чувствовалось ее. Горница была чиста, будто только чтонесколько женщин быстро и старательно навели здесьпорядок. Везде висели связки шкур: волчьи, лисьи, медвежьи, беличьи, куньи, бобровые, соболиные – все, на первый взгляд, без изъяна и хорошо выделанные. Огромное богатство. Наверное, заказчики нанесли или без нечистой силы не обошлось. На длинном столе, приставленном торцом к стене у окна, лежали недошитые шубы, лисья и соболья, и несколько беличьих шапок, в которых торчали иголки с нитками, как будто только что оставленные человеческими руками, несколькими парами. А рук-то как раз и не было видно, даже одной-единственной пары – хозяйской. Ярыга оглядел горницу, не нашел в красном углу иконы /может, и была там, но угол завешан связкой странных шкур, то ли кошачьих, толи еще черт знает каких/, но на всякий случай перекрестился в тусторону.

С печи прозвучал стон, протяжный и болезненный, кто-то задергался там, точно выпутывался из сети. Видимо, сеть была накинута удачно, потому что возня не прекращалась.

– Хозяин, слазь давай, а то ещераз перекрещусь! – пригрозил ярыга.

На печи застонали потише, на пол поползло одеяло из волчьих шкур, такое длинное, чтоказалось бесконечным. С печи свесились две ноги с тонкими кривыми пальцами, ногти на которых по форме, цвету и размеру напоминали медвежьи. Скорняк пошевелил пальцами, проверяя, достают ли до одеяла, сложившегося у печи в высокую кучу. Ногти больших пальцев со скрипом поскребли волчий мех. Скорняк потянулся, зевнул протяжно, рыкнул, словно сытый медведь, и свалился с печи на одеяло.

Пока он там барахтался, ярыга перевел взгляд на стол и – то ли ему почудилось, то ли было на самом деле – заметил, как замерли двигавшиеся иголки с ниткам, которые сами по себе шили шубы и шапки. Нет, не почудилось, потому что одна иголка поднялась над беличьей шапкой, протягивая нитку, и так и замерла под человеческим взглядом, а потом поняла, что не должна висеть в воздухе, не бывает так у простых смертных, и плавно, стараясь, чтобы, не заметили, опустилась на рыжий мех, а лежавший рядом короткий нож с белой костяной рукояткой бесшумно просунулся по столу и перерезал нитку, которая завязалась узелком. Ярыга зажмурился и перекрестился.

Из одеяла послушался короткий стон, будто скорняка кольнули раскаленной иглой. Хозяин дома вскочил и широко раскинул руки, будто хотел навалиться на гостя и задавить его в объятиях. Был он невысок и кряжист. В прорезь рубахи выглядывала седовато-рыжая шерсть, длинная, густая и вся а колтунах. Зато голова и лицо были безволосыми. Со лба на лицо свисали складки землистой кожи, закрывающие глаза, не рассмотришь, какого они цвета и есть ли вообще, хотя чувствовалось, что они буравят ярыгу и как бы прикидывают, сгодится ли его шкура хотя бы на голенища. Недовольный рык, видимо, обозначал, что кожа у гостя – ни к черту, незачем о нее руки марать. Скорняк поскреб грудь в прорези рубахи. От него пахнуло кислятиной. как от старого козла. Скорняк запустил обе лапы дальше под рубаху и почесал спину, а может даже и крестец. Когда он высунул руки из-под рубахи, оказалось, чтоони лишь самую малость не достают до пола, а ногти почти такие же, как на ногах, только сильнее сточены.

– Чего надо? – рыкнул скорняк, садясь за стол. Лавка протяжно скрипнула под ним и сильно прогнулась. – Заказыне принимаю, завален работой, продохнуть некогда, – добавил он и смачно зевнул, показав длинные клыки, торчащие вкривь и вкось.

– С моим заказом быстро управишься, – сказал ярыга и тоже сел за стол напротив хозяина и поближе к той шапке, над которой видел висящую иголку. – Слыхал, наверное, чтокняжич заболел?

– А мне какое дело?

– Как это какое?! Молодой, здоровый парень – и при смерти лежит! Тут без порчи не обошлось. Не твоя ли работа?

Скорняк презрительно фыркнул.

– Если не твоя, то знаешь, чья, – напирал ярыга.

– И знал бы, все равно не сказал! – скорняк повернул голову к печи и блаженно улыбнулся, вспомнив, наверное, как сладко спалось.

– Повисишь на дыбе, погреешь пятки на раскаленных углях – сразувспомнишь! – пригрозил ярыга.

– Может, и вспомню, – скривив в презрительной улыбке губы, молвил скорняк, – а может, княжич умрет до того, как меня в оборот возьмут. Тебя за это по головке не погладят – правильно я рассуждаю?

– Не погладят, – согласился ярыга и положил руки на стол, рядом с ножом. – Значит, не хочешь подсказать, кто порчу наслал?

– Сказал же, не знаю и знать не хочу! Иди в другом местеспрашивай.

– Пойду – что ж мне остается?!Только и тебя без присмотра не оставлю: вдруг твоих рук дело! – ярыга взял нож и всадил его снизу в крышку стола, а потом перекрестил трижды.

Хозяин, собиравшийся потянуться и зевнуть, дернулся и застыл, выпрямившись, будто нож всадили ему в зад и проткнули до самого темечка. Рот таки остался распахнутым, показывающим кривые клыки, а руки опали на пол, ладонями кверху, словно просили милостыню.

– Сиди и вспоминай, ктопорчу наслал и как от нее быстрее избавить, а я по твоему совету к другим колдунам наведаюсь, попытаю, не они ли воду мутят, – насмешливо сказал ярыга и добавил, будто отвечал на безмолвный вопрос: – Может, и скоро вернусь, а может, помереть успеешь до того, как я вражину найду. Меня за это и по головке погладят, и наградят щедро!

Сбросив на пол недошитые шубы и шапки, ярыга завесил окно связкой собольих шкур, чтобы с улицы никто не увидел скорняка и не пришел на помощь и, выйдя изизбы, запер ее на большой ржавый замок, обнаруженный в сенях на полу, а ключ сунул в карман ферязи.

5

Во дворе вдовы хамовника росли три тополя, толстостволых и раскидистых, с которых уже облетела листва и вместо нее на ветках сидело видимо-невидимо воронья. Птицы устроились и на крыше, один скат которой недавно был крытзаново, солома еще не успела потемнеть. Они негромко перекаркивались, изредка тоодна, тодругая взлетали, делали несколько кругов, разминая крылья и роняя бело-зелено-черные комки помета, которыми был испятнан весь двор и улица рядом с домом, и опускались на дерево, если до этого сидели крыши, и на крышу, если сидели на дереве. Увиден приближающегося к воротам человека, вороны раскричались так, что подняли бы и мертвого.

Ярыга махнул рукой в сторону тополей, словно отбивался от птичьего гомона, и торопливо юркнул под навес крыльца. Громко постучав в дверь и не дождавшись приглашения, шибанул ее ногой. Дверь, казавшаяся тяжелой и прочной, распахнулась легко и, стукнувшись о стену, выпустила из щелей облако светло-коричневой пыли и сильно перекосилась. Ярыга вошел в сени и толкнул дверь пяткой, закрывая за собой.

– Кого там нелегкая несет? – послышался из избы недовольный голос, слишком твердый для женского и слишком высокий для мужского.

– Судьбу хочу узнать, – ответил ярыга, не уточняя, чью именно.

Первое, что он увидел в избе, были зеленые, сверкающие глаза, которые уставились на него из красного угла: там на полочке, где истинные христиане ставят иконы, сидела черная кошка. Она издала звук, больше похожий на карканье, и закрыла глаза.

У печи, вытирая красные, будто с мороза, руки о повязанный поверх поневы грязный. передник, стояла маленькая горбатая женщина с опухшим, сырым лицом, будто водой опилась, длинным крючковатым носом и птичьей грудью. Голова была склонена к правому плечу, но оба глаза, черные, с красными, припухшими веками, находились на одной высоте отпола. Они пробежали по гостю снизу вверх, задержавшись на зашитой прорехе. Горбунья сунула руки под передник, сложила их на животе.

– Принес бы черного петуха, рассказала бы тебе всю твою жизнь, а на бобах могу только кинуть, будет ли удача в деле, – молвила она через силу, точно намеревалась сказать другое, но не осмелилась.

– Мне больше и не надо. – Он оглядел избу, выискивая, на что бы сесть, ничего не обнаружил, даже лавки не было, а если убрать стол – и вообще пусто будет. – Сесть бы. Говорят, в ногах правды нет. Или без нее обойдемся?

– Зачем пожаловал? – грубым, мужским голосом спросила горбунья.

– Сама же сказала: узнать, будет ли удача в деле. Оно у меня вот какое: княжича от порчи избавить. Бобы кинешь или так сообщишь?

Горбунья молчала, смотрела в красный угол, во вновь загоревшиеся, зеленые глаза, точно спрашивала у кошки, как поступить с непрошеным гостем.

– А лучше ответь, кто на него эту пакость наслал, – продолжил ярыга.

– Не знаю. Я ворожу, а не колдую.

– Разве это ни один черт?!

– Кому – один, кому – нет.

– Ладно, некогда мне тутс тобой тары-бары разводить. Кто порчу наслал?

– Не знаю, – повторила она, продолжая глядеть в кошачьи глаза.

Ярыга подошел к ней, схватил за грудки и, оторвав от пола, придавил спиной к печи. Горбунья двумя руками вцепилась в ворот своей рубахи, передавивший шею, задрыгала ногами, захлопала тонкими губами, над которыми росли несколько длинных черных волосин.

– Скажешь?

– Не зна-а… – прохрипела она.

Ярыга оторвал ее от печи и швырнул на пол:

– Неохота руки о тебя марать, ведьма горбатая. Будешь сидеть дома, пока не вспомнишь или пока я виновника не найду.

Он взял стоявшую у печи кочергу, пошел к двери. Горбунья вскочила на четвереньки и поползла за непрошеным гостем, пытаясь забрать у него кочергу. Ярыга ногой отбил ее руку, а потом ударил носаком сапога в висок, отбросив ведьму к печи. Переступив через порог, он поставил кочергу так, чтобы перегораживала наискось дверной проем, загнутым железным концом вверх. Горбунья задергалась, зашевелила губами, намериваясь что-то сказать, но вдруг застыла в неудобной позе, с вывернутой за спину рукой. Глаза ведьмы налились кровью, набрякли, стали похожи на переспелые вишни.

– Лежи и вспоминай! Если одумаешься, дай знать – ворон за мной пришли!

Выйдя на крыльцо, ярыга с удивлением посмотрел на тополя, голые и как бы другие. Вороны исчезли, даже в небе не видно было ни одной. Ярыга высморкался, вытер пальцы о полу ферязи и пошел на княжеский двор.

6

Утро выдалось морозным. Желтовато-зеленая трава, покрытая инеем, хрустела под ногами. Ярыга спустился с сенника, расположенного в чердаке конюшни, вычесал былинки из головы и бороденки, как гребенками, двумя руками с растопыренными пальцами посмотрел по сторонам с таким видом, будто не мог понять, проспал ли он целые сутки или только самую малость и все еще продолжается вчерашнее утро. Он подошел к поилке, выдолбленной из толстого бревна, которая лежала у колодезного сруба. Верхние кромки корыта были погрызены лошадиными зубами, а земля вокруг изрыта копытами и покрыта черно-желтыми лепешками раздавленных конских «яблок».

Ярыга наклонился к серо-коричневой воде, в которой как бы полоскались комковатые облака, а поверху плавало несколько льдинок, тонких и прозрачных. Ярыга развел льдинки руками, а заодно как бы и облака, зябко поежился, зачерпнув полные пригоршни студеной воды, плеснул себе в лицо несколько раз, тихо поскуливая и отфыркиваясь при этом. Вытирался рукавом ферязи. Лицу как бы передалось красной краски изматерии, оно порозовело и посвежело.

Из поварни вышли стрельцы, те самые, светло-русый и темно-русый. Похожими жестами они вытерли губы и повели плечами, приноравливаясь к холоду после тепла избы. Следом за ними вышла девка, мясистая и румянощекая, сблудливой улыбкой на полных губах. Стрельцы расступились, пропуская ее, и вдвоем шлепнули девицу по ягодицам. Ляскнуло так, будто двумя оглоблями огрели кобылу по крупу. Девка взвизгнула и, хихикая, побежала через двор в мыльню, а стрельцы громко заржали, приглаживая одинаковыми жестами усы и бороды. Заметив ярыгу, приосанились, напустили на лица строгость и придвинулись плечом к плечу, точно готовились биться стенка на стенку.

– Воевода тебя ищет, – сказал светло-русый.

– Срочно, – добавил темно-русый.

Они приблизились к ярыге, намереваясь оттеснить его к воеводиному терему, если не пойдет по-хорошему.

Ярыга с тоской глянул на дверь поварни, сглотнул слюну, развернулся пошел к красному крыльцу княжеского терема, на котором как раз появился воевода, хмурый и грозный, даже рыжая борода топорщилась воинственно.

Воевода спустился с крыльца, стал посреди желтовато-зеленого островка травы, посеребренного инеем. Широкорасставленные, кривые ноги его, казалось, примерзли к траве – не стронешь. Левая рука, веснушчатая и со вздувшимися венами, мяла рукоять сабли, точно хотела затолкать ее в ножны вслед за клинком. Когда ярыга с понурой головой остановился в двух шагах от него, воевода еще сильнее нахмурил брови и произнес не то, чтобы обвиняя, но и не без укора:

– Медлишь… Княжич уже еле дышит. И не ест ничего. – Воевода сыто отрыгнул. – Все никак не решат, постригать его монахи или подождать, может, выздоровеет.

– Пусть подождут, – тихо сказал ярыга.

– И я такдумаю. Что мертвый, что монах – все нам плохо будет. – Воевода сдвинул на затылок соболью шапку и потер шрам на лбу.

– Ошибся я, в другом месте поищу, – повинился ярыга.

– Поищи да побыстрее, – приказал воевода и собрался вернуться в терем, когда мимо него прокатился кожаный мячик, набитый сеном.

Воевода остановил мячик ногой, поднял и протянул подбегающему мальчику, сыну поварихи. На лице воеводы появилось заискивающее выражение. Мальчик взял мячик и, не поблагодарив, побежал к житнице, где его поджидали два ровесника, одетые побогаче, наверное, боярские дети.

Воевода, глядя ему вслед, недовольно гмыкнул, сердясь на себя за раболепство, и произнес шутливо, но не без горечи:

– Глядишь, попомнит, когда его время придет!

И тут ярыга догадался, кого напоминал ему мальчик.

– А поговаривают, что купец заезжий наведывается к ней по ночам, – сообщил светло-русый стрелец и презрительно сплюнул.

– Он снимает лавку в красном ряду, заморским товаром торгует, – добавил темно-русый и тоже презрительно сплюнул, но в другую сторону.

– Не мужское это дело – сплетни собирать, – бросил воевода и пошел в княжеский терем.

Ярыга посмотрел на мальчика, тузившего одного из своих приятелей, на стрельцов, будто ждал, что и они сейчас подерутся. Зажав нос пальцами, высморкался и вытер их о ферязь.

– Давно купец объявился? – спросил он у стрельцов.

– В конце лета, – ответил светло-русый.

– На Евдокию-малинуху, – уточнил другой.

– И хороший товар у него?

– У-у!.. – в один голос ответили стрельцы.

– Вотмы и сходим к нему втроем, посмотрим, как торгует, – приказал ярыга и пошел, не оборачиваясь, уверенный, что стрельцы на ослушаются.

7

В лавке купца не оказалось. Холоп его – бойкий малый с языком без костей – сообщил, не забывая нахваливать товар:

– Дома он. Заутреню отстоял, теперь завтракает… Покупай, красавица! Алтабас – из за семи морей привезен!.. Вон в том доме стоим, в крытом дранкой… Сердоликовые, матушка, из самой Византии привезены! Бери, не пожалеешь…

Стрельцы слушали его, покачивая головами: ну и ботало! Ярыга же внимательно осмотрел товар, особенно благовония, которые перешибали смрад, идущий отрыбного и мясного рядов. Увидев все, что ему нужно было, ярыга, жестом позвав за собой стрельцов, пошел к дому, крытому дранкой.

Купец сидел за столом, доедал черную уху, сваренную с гвоздикой. Был он высок и толст, черные густые волосы старательно причесаны, как и борода, окладистая, длинная, в которой застряли хлебные крошки. Глаза, темно-карие и большие, со страхом смотрели на вошедших, а зубы, словно их это не касалось, продолжали старательно пережевывать пищу.

– Бог в помощь! – пожелал ярыга, махнув стрельцам, чтобы подождали в сенях. Он сел за стол, взял пирог, разломил. Пирог был с заячьим мясом, смешанным с гречневой кашей. Ярыга брезгливо поморщился, потому что считал заячье мясо нечистым, отложил пирог. – Жуй быстрее, разговор есть.

Купец поперхнулся и зашелся в кашле. Изо рта полетели крошки, несколько угодило в ярыгу. Прокашлявшись, купец перекрестился и молвил:

– Господи, прости! – вытерев полотенцем губы и нос, спросил тихим, настороженным голосом: – Кто такой и зачем пожаловал?

– Разве не догадываешься?! А ведь в Писании сказано: « По делам их воздастся им». Или надеялся, что твои черные дела останутся безнаказанными?!

– Не ведаю, о чем ты говоришь, человече. Да и кто тытакой, чтобы брать на себя божий суд? – сказал купец, поглаживая бороду.

– Красивая утебя борода! – усмехнулся ярыга. – Ну, как отрубят голову – на чем ее носить будешь? – и став вдруг суровым, отчеканил: – Хватит придуриваться! Ты княжича извел – тебе и ответ держать!

– Не губил я княжича, ей-богу! – перекрестился купец.

– Ты отраву поварихе дал, а она княжичу подсунула – так?

– Все она! – торопливо заговорил перепуганный насмерть купец. – Я сперва не знал зачем, попросила, дал. А когда княжич захворал, спросил ее: не ему ли дала? Она в ответ: «Молчи, а то скажу, что с тобой в сговоре была».

– Значит, сговора не было?

– Не было, вот те крест! – перекрестился купец.

– Врешь, однако, – равнодушно молвил ярыга. – Ну, да черт с тобой, в аду доплатишь. Лекарство от яда есть?

– Есть! – купец с трудом выбрался из-за стола и метнулся в красный угол, достал из-за складня ларчик темно-красного дерева, украшенный сканым серебром.

Ноги у купца оказались слишком короткие, будто достались от другого человека, поэтому стоя он выглядел не таким представительным, как сидя. Он на цыпочках, словно боялся, чтобы кто-нибудь не услышал его шаги, подошел к ярыге, отдал ларчик, предварительно вытерев с него пыль рукавом красной атласной рубахи. Внутри ларчика на черной материи лежали два золотисто-зеленых ядрышка, напоминающие овечьи катышки. Дух отних шел горьковато-соленый и такой, резкий, что уярыги засвербило в носу и он громко чихнул, захлопнув непроизвольно ларчик.

– Растворить одно ядрышко в вине и выпить маленькими глотками. Потом ничего ни пить, ни есть, пока невмоготу станет. Тогда растворить в вине второе ядрышко и выпить залпом. Хворь как рукой снимет, – пояснил купец.

– Или голову твою снимут плеч, – предупредил ярыга.

– Али я себе враг?!

– Кто тебя знаете?! – Ярыга спрятал ларчик за пазуху, встал из-за стола. – Пойду проверю, а ты сиди ешь, если сможешь, и жди меня. Чтобне было скучно, стрельцы повеселят тебя. – Он открыл дверь в сени, позвал стрельцов. – Глаз с него не спускать! Сбежит – не сносить вам голов!

8

Молодой князь лежал на широком ложе под грудой пуховых одеял, атласных, шитых золотом, из-за тяжести которых, казалось, и не мог вдохнуть на полную грудь, а потому и вовсе не хотел дышать, лишь изредка приоткрывал губы, тонкие и покрытые коростой, а ноздри белого, заострившегося носа и вовсе как бы слиплись за ненадобностью. Только красно-коричневые тенивокруг глаз выглядели живыми, но существующими на особицу отбледного с желтизной лица, сливавшегося по цвету с золотистой подушкой. В ногах княжича сидела его мать – полная женщина сдвойным подбородком, когда-то, наверное, красивая: васильковые глаза, хоть и заплаканные и покрасневшие, впору бы были и пятнадцатилетней девице, столько в них сохранилось очарования. Пухлыми руками она держала худую, высохшую руку сына. Рядом на стольце сидела мамка – такая же полная, как княгиня, с такими же красными от слез глазами. Слезы у нее текли без перерыва, непонятно было, откуда столько берется. Обе женщины как бы не заметили приход ярыги и воеводы, неотрывно следили за умирающим, боясь пропустить его последнее дыхание.

Ярыга подошел к столику, что у изголовья, налил в кубок вина, светло-красного и пахучего, кинул ядрышко. Оно закружилось на поверхности, шипя и оставляя за собой зеленоватый пенный след. Когда растворилось полностью, ярыга помешал пальцем вино в кубке, пока не осела пена. Вино потемнело, приобрело зеленоватый оттенок.

Обе женщины боковым зрением неотрывно следили за каждым движением ярыги, и когда он поднес кубок к покрытым коростой губам, встрепенулись обе, дернулись, чтобы помешать – и тут же поникли, поняв, что хуже сделать больному уже невозможно, всхлипнули одновременно и захлюпали привычно носами.

Ярыга надавил пальцем на подбородок юноши, заставил открыть рот. Приложив край кубка к потресканной нижней губе, наклонил его, чтобы вино потекло в рот. Зеленовато-красная струйка разбилась о язык, покрытый толстым слоем творожистого налета, потекла дальше. На шее под дряблой кожей судорожно дернулся острый кадык. Губы попытались сжаться, чтобы не пропускать в рот жидкости, но ярыга сильнее надавил на подбородок и наклонил кубок. Ноздри княжича вдруг затрепетали и разлепились, порозовев. От них краснота перетекла к щекам, лбу, шее, и когда княжич допил последнюю каплю из кубка, бледным оставался лишь кончик заострившегося носа. Юноша открыл глаза, мутные, с белесой пеленой, как у вареной рыбы, и вздохнул шумно, полной грудью. Из глаз потекли слезы, которые унесли с собой пелену, очистив васильковые радужные оболочки и черные зрачки, в которых засверкали золотисто-красные искорки.

– Матерь божья, царица небесная, заступница наша… – закрестилась мамка, но не закончила, заплакала от радости в навзрыд.

Следом за ней заревела княгиня.

– Ну, завелись, теперь не остановишь! – пробурчал воевода, однако улыбка у него была до ушей. Он похлопал ярыгу по плечу: – Говорил же, что справишься! Чуяло мое сердце!.. – Он хотел похлопать и княжича, но лишь неловко поправил одеяло. – Теперь выздоровеешь! М с тобой еще о-го-го!.. – Не договорив, воевода потряс в воздухе огромным рыжим кулаком.

– Ни есть, ни пить ему не давать, пока я не вернусь, – предупредил ярыга.

– Я прослежу, – пообещал воевода. – А куда это ты собрался? Сейчас князя пойдем порадуем.

– За снадобье заплатить.

– Князь заплатит, сколько скажешь!

– Плата особая нужна, – сказал ярыга и еще раз напомнил: – Ни капли, ни крошки!

– Не бойся, не получит! – положив руку на рукоять сабли, произнес воевода и сверкнул глазами на мамку, словно она пыталась втихаря сунуть что-нибудь княжичу.

9

В поварне стоял такой густой запах жареного мяса, что, казалось, а. дохнешь несколько раз – и насытишься на целый день. Около печи сновали две девки, толстозадые и с блудливыми улыбками на губах. Повариха стояла у стола, нюхала какую-то сушеную заморскую траву, собираясь приправить ее стряпню. Почувствовав спиной взгляд ярыги, плавно оглянулась, зазвенев сережками сканого серебра, и выронила траву на пол.

Серая в черную полоску кошка кинулась к пучку, понюхала, неодобрительно фыркнула и, задрав хвост, потерлась о ногу женщины. Повариха оттолкнула кошку.

– Ну-ка, девки, – ярыга шлепнул обеих по заду, – пойдите погуляйте!

Они, хихикая, отскочили от мужчины и вопрошающе посмотрели на повариху, Та проникла головой, давая понять, чтовласть сейчас не у нее. Когда девки вышли во двор, ярыга поднял с пола сушеную траву, понюхал. Запах был горьковато-соленый, как у ядрышек.

– Не из нее ли отраву готовила? – не дожидаясь ответа, поразмышлял вслух: – На костре тебя сожгут или в землю живой закопают? Или как в прошлом году ведьму закопали, а земля на этомместе два дня ворочалась, тогда ее разрыли, закидали дровами и подожгли, чтоб не мучилась. Славно горела! – Он посмотрела на пламя в печи, буйное, жаркое.

И повариха посмотрела.

– Князь, может, и пожалел бы тебя по старой памяти, но княгиня – у-у-у! – не успокоится, пока не плюнет на твою могилу. А воевода – этотсобственноручно сживой шкуру сдерет, медленно, со смаком! Нет, сперва с твоего сына, на твоих глазах.

Повариха положила руку на нож с длинным широким лезвием, к которому прилипли зеленовато-белые капустные ошметки.

– Поздно! – усмехнувшись, молвил ярыга. – Вчера надо было.

– Да, – согласилась повариха, – чуяло мое сердце, что накличешь беду.

– Ты сама накликала. – Он еще раз понюхал траву и швырнул в печь, где она занялась синеватым пламенем. – Ну, что, на костер пойдешь или замуж?

– 3а тебя, что ли? – повариха удивленно вскинула голову и вытерла губы, словно готовилась целоваться.

– Мне что – жить надоело?!На кого укажу, за того и пойдешь.

– Нет.

– Куда ты денешься! – уверенно произнес он. – Воевода тебя и под землей найдет, а увидишь, как с сына шкуру сдирают, на все согласишься, да поздно будет!

– Нет, – упрямо повторила повариха.

– Думаешь, князь за него заступится? Может и пожалеет, но в монахи уж точно пострижет и монастырь найдет подальше и построже. Да и без тебя ничего сынок не добьется, слишком балованный.

Повариха зашевелила полными красными губами, словно хотела плюнуть в лицо обидчику, но никак не могла набрать слюны.

– К князю пойдем или в церковь?

Она одернула поневу и засунула под подвязь выбившуюся прядь.

– Значит, в церковь, – догадался ярыга.

– Мне переодеться надо, – произнесла повариха с вызовом и тряхнула головой, позвенев серебряными серьгами. – Венчаться ведь иду.

– Переоденься. И приданое прихвати вместе с отравой – вдруг на новом месте пригодится?!

Они вышли из поварни, повариха направилась к избушке, которую ярыга считал казначеевой. Он остался во дворе, сказав:

– За сыном твоим присмотрю, чтоб не напроказил: норовом, ведь, в мать пошел?

Повариха метнула него злом взгляд, но ничего не сказала и сына в избу не позвала, поняв, что сбежать вдвоем не дадут.

10

Купец все еще сидел за столом, успев здорово опьянеть. Лицо побурело, а глаза потемнели, слились со зрачками и как бы занырнули под набрякшие веки, выглядывая оттуда затравленными зверьками. В бороде в придачу к хлебным крошкам появились комочки яичного желтка. В центре стола стояли четыре пустые бутылки желтоватого, толстого, заморского стекла, а пятую, наполовину пустую, держал в руке купец, намереваясь налить из нее стрельцам. Они сидели по боками от него, обнимали с пьяным дружелюбием, а может, держались за него, чтобы не свалиться под стол. Темно-вишневые носы стрельцов нависли над чашами, серебряными и с рукоятками по бокам, и ждали, когда туда нальют вина. Увидев новых гостей купец поставил бутылку на стол, расплескав немного на скатерть.

Ярыга сглотнул слюну и запел хриплым, пропитым голосом:

Вьюн над водой

увивается,

Жених за столом

дожидается.

Просит он свое,

свое сужено,

Просит он свое,

свое ряжено:

– Вы подайте мне

мою сужену!

Вы подайте мне

мою ряжену!

Вывели ему

красну девицу,

Вывели ему

лебедь белую:

– Это вот

твое сужено,

Это вот

твое ряжено!

Ярыга засмеялся натужно и вытолкнул вперед повариху, нарумяненную, в венце из золотой проволоки в несколько рядов с поднизью, украшенной жемчугом, в белой рубахе до пят с вышитым золотом подолом, поверх которой был надет летник до щиколотокиз червчатой камки с серебряными и золотыми узорами, поочередно представляющими листья, вошвами из черного бархата, расшитого к: анителью и трунцалом, подолом из лазоревого атласа и шейным ожерельем из черной тесьмы, унизанными жемчугом и пристегнутыми к воротнику пятью золотыми пуговицами.

– Что морщишься? – подначил ярыга купца. – Смотри, какая тебе невеста досталась – кровь с молоком! И приданое богатое, – он вытолкнул вперед мальчика, который в чем играл на дворе, в том и был приведен, и теперь с приоткрытым ртом разглядывал мужчин за столом, соображая, наверное, за кого из них собралась его мыть замуж, – князь не поскупился! – ярыга засмеялся было, но и сразу смолк под гневным взглядом поварихи.

Купец, догадавшийся, что ему предстоит, мигом протрезвел и потемнел лицом… И стрельцы сразу стали трезвыми и в глазах их появились лукавые искорки: ловко мы притворялись, а?! Стоило купцу пошевелиться, как оба, положив руки ему на плечи, придавили его к лавке: сидеть!

– Не нравится невеста?! – ерничал ярыга. – Зря! Если бы не служба, сам бы на ней женился! А что с приданым – так тебе меньше работы!

Стрельцы хохотнули и толкнули купца локтями.

– Деваться тебе все равно некуда: три головы лучше, чем ни одной. Собирайся быстро, а то невесте, вишь, замуж невтерпеж. Деньги не забудь: наш батюшка богатых в долг не венчает. Стрельцы помогут тебе нарядиться, а я за невестой пригляжу, чтоб не сиганула в окно, не осрамила тебя!

Повариха, стоявшая с понурой головой, прижала сына лицом к своему животу, чтобы ничего не видел и не слышал. Ярыга отпустил руку мальчика и перестал улыбаться, с грустью посмотрел на икону Богородицы в красном углу.

11

В церкви отслужили обедню, почти все уже разошлись, только самые истово верующие, с трудом переставляя затекшие ноги, выбирались на паперть, торопливо спускались по ступенькам, отворачиваясь обиженно от слепого, точно это он должен был подать им, но пожадничал. Нищий тоже виновато клонил голову и чем больше проходило народа. не кинув монетку, тем ниже. Обеими руками он крепко сжимал шапку, подаренную ярыгой, на дне которой лежало две полушки, и часто шевелил ноздрями и сглатывал слюну, почуяв ароматы обеда, готовившегося в доме попа.

– Подай нищему, – посоветовал ярыга купцу, – не каждый день женишься.

Пока купец рылся, отыскивая мелкую монету, в прямоугольном кошельке из мягкой дубленой яловки, сложенной вдвое и прошитой двумя рядами медной проволоки, оба стрельца, ярыга, повариха и, после того, как мать столкнула с его головы шапку, мальчик перекрестились на крест на икону над входом.

Мальчик надул губы и собрался покапризничать, но мать потянула его за собой внутрь церкви, старясь не отстать от купца, зажатого между стрельцами.

Воздух в церкви был тепл, пропитан запахом ладана и казался желтоватым из-за света догорающих свечей. Священник около ризницы разговаривал, мелко тряся седой бородой, с церковным старостой – благообразным стариком, настолько похожим на святого Петра, каким изобразили его на висевшей рядом иконе, что создавалось впечатление, будто с нее и сошел и, видимо, за это сходство и выбранным для исполнения этой обязанности.

Ярыга подождал, пока они закончат разговор, и обратился к попу:

– Батюшка, обвенчай молодых.

Священник, прищурив подслеповатые глаза, удивленно посмотрел на ярыгу, решив, что именно он надумал жениться, тряхнул головой, отгоняя наваждение, и лишь заметив стоявших поодаль купца и повариху, улыбнулся виновато и пригладил бороду:

– Что это они так поздно спохватились? С утра надо было.

– Совесть замучила: в скверне живут, – ответил ярыга, – а жених узнал только сейчас, что надо срочно и надолго ехать по делам торговым. Уважь, Батюшка, а он. тебе вдвое заплатит.

– Церкви, не мне, – поправил священник, – мне уже ничего не надо. А что ж он сам молчит?

– Язык от счастья проглотил, – без тени насмешки ответил ярыга. – Невеста долго раздумывала, все никак решиться не могла.

– Бывает, – согласился священник.

Он послал служку за вином и когда тот вернулся, приступил к обряду венчания.

– …Часто ходите в церковь, слушайте духовников, храните посты и праздники, подавайте милостыню, муж бей жену палкою, как подобает главе. – Он взял повариху за руку, вручил ее мужу и приказал – Целуйтесь! – Когда они исполнили приказ, дал купцу деревянную чашу с вином.

Отпив, муж передал чашу жене, та отпила и вернула ему – и так три раза, потом купец допил остатки разломал чашу и бросил под ноги. Жена первой наступила на обломки чаши и высокомерно глянула на мужа: не тебе верховодить в семье! Пока они топтали обломки, священник произнес:

– Пусть так под ногами вашими будут потоптаны те, которые станут посевать между вами раздор и нелюбовь. Аминь!

– Ну вот, – пригладил ярыга вихры на голове мальчика, – был княжеский байстрюк, стал купеческий сын.

Молодая, шагнувшая к выходу, споткнулась и посмотрела на мужа так что от него должна была бы остаться лишь кучка пепла. И молодой зыркнул на жену, как на беглого должника.

– Мир вам да любовь! – пожелал ярыга и добавил тихо: – Посмотрим, кто кого первым отравит.

Подобная мысль, видимо, приходила в головы обоим молодым, потому что вздрогнули и отпрянули друг от друга.

На паперти ярыга отчеканил:

– Времени у вас – всего ничего. Я до вечера буду молчать, но мир не без добрых людей…

12

Тополя во дворе ворожеи стояли голые, без листьев и без ворон. Вообще никаких птиц не было видно поблизости и даже пятен помета стало заметно меньше, наверное, всосались в раскисшую за день землю. В доме стояла гробовая тишина и воняло кошками и кислыми щами. Горбунья лежала у печи в той же позе, в какой оставил ее ярыга, только лицо стало шире, будто впитало влагу из земляного пола. На полке в красном углу сидела кошка с закрытыми глазами и гладкой, будто оплавившейся шерстью, и казалась игрушкой из обоженной глины, выкрашенной в черный цвет.

– Отдохнула – пора и честь знать! – шутливо произнес ярыга через порог и сбил ногой кочергу.

Она упала на пол с таким грохотом, будто бревно с крыши рухнуло.

В красном углу вспыхнули два зеленые огонька, кошка вздыбила шерсть и выгнула спину, словно приготовилась отбиваться от стаи собак. Зашевелилась и ворожея. С трудом оторвав от пола увеличившуюся голову, казавшуюся чужой на маленьком, худом теле, она села, поправила поневу, прикрыв ею кривые ноги, покрытые серой шерстью, отчего напоминали козьи. Движения ее были медленны и неуверенны, словно с трудом вспоминала, что и как делается.

– Так-то, коза драная, – произнес ярыга, – в следующий раз будешь знать, что со мной шутки плохи!

Когда он вышел из избы, то увидел на тополях тучи воронья, которое каркало громко и радостно и роняло на землю комки помета. Увидев ярыгу, они затихли, завертели головами, наверное, рассматривали внимательно, чтобы запомнить его на всю жизнь.

– И вы у меня смотрите, – пальцем погрозил им ярыга, – а то быстро управу на вас найду!

У церкви он встретил слепого нищего, который, сильно шатаясь и часто спотыкаясь, нес полные руки добра: штуку ярко-красной материи, заморское седло с высокой лукой, кусок копченого свиного окорока и недопитую бутылку вина, к которой постоянно прикладывался. Когда он спотыкался, то обычно ронял что-нибудь в грязь, наклонялся подобрать и ронял еще что-нибудь и подолгу возился в грязи, разыскивая. Вокруг него бегали мальчишки, дразнили, хватали за одежду и показывали язык, как будто он мог видеть.

– Вот я вас сейчас! – беззлобно грозился нищий.

– Седло зачем тебе? – спросил ярыга. – Решил на себе покатать кого-нибудь?!

– Все берут и я взял! Что под руку подвернулось, то и взял! – показав в улыбке гнилые зубы, ответил слепой.

– Лучше бы из одежды что или сапоги, а то ведь морозы скоро ударят.

– Мне хорошая одежда ни к чему, никто подавать не будет. А седло, – нищий понюхал его, – новое, на него всегда покупатель найдется.

– Тебе, конечно, виднее, – мрачно пошутил ярыга и пошел к дому скорняка.

Когда он добрался туда, солнце уже зашло, и все вокруг посерело, растеряло радостные, дневные цвета. В избе по-прежнему было тихо, но не так резко воняло, как раньше, будто разлагавшиеся трупы недавно унесли и закопали, правда, еще не успели проветрить помещение. В горнице не было ни единой связки шкур, зато на полу лежали горки пыли: черной, темно-коричневой, рыжей, а у печи – огромная серой, из которой торчали голова и руки и ноги скорняка сдлиннющими, в пядь, несточенными, медвежьими когтями.

– Эк, тебя завалило! – насмешливо посочувствовал ярыга, подходя к столу. – Ну что, образумился, понял, как впредь надо встречать меня?.. Или еще поваляешься?

Из кучи серой пыли послышался тихий, сдавленный стон.

– Ага, значит, образумился, – понял ярыга. – Тогда я тебя прощаю. – Он выдернул нож из крышки стола. – Только смотри мне, без глупостей! – отступая спиной к двери, предупредил он.

Закрывая за собой дверь, ярыга увидел, что горница опять увешена связками выделанных звериных шкур, а у печи на сером волчьем одеяле лежит скорняк и робкими, болезненными движениями царапает пол, оставляя глубокие борозды, гладенькие, словно раскаленным железом в коровьем масле. На столе появились две недошитые шубы, лисья и соболья, и несколько беличьих шапок, над которыми зависли иголки с нитками. Ярыга перекрестился – иголки попадали на стол, а скорняк взревел и задергался, словно они воткнулись ему в спину или чуть ниже.

13

В натопленной гриднице стоял терпкий запах дыма березовых дров и сладковатый – восковых свечей, стаявших на две трети. Князь кутался в шубу из чернобурки и злыми глазами буравил из-под седых бровей воеводу и ярыгу. Они стояли посреди комнаты, воевода чуть впереди и полубоком, словно готовился защитить ярыгу откнязя и от стрельцов, светло-русого и темно-русого, которые замерли у стены по обе стороны от входной двери, и от казначея, стоявшего, как обычно, одесную и поглаживавшего редкие усы, чтобы скрыть ехидную улыбку.

– Княжич здоров! – доложил воевода и перекрестился.

Перекрестились и все остальные, а казначей еще и пожелал:

– Многих лет ему и да хранит его господь!

– Приказ твой выполнен, – закончил воевода.

– А злодеи не наказаны! – язвительно произнес казначей, прихромал к ярыге и, заглядывая снизу ему в лицо, спросил: – Врагов покрываешь?!

– Не шуми! – тихо, но грозно остановил его воевода. – Он сделал как лучше!

Князь вскинул седые брови, погладил черную бороду и вопросительно посмотрел на ярыгу.

– Отрубил бы ты им головы – разве это наказание?! – начал ярыга. – Грех на душу взял бы – и зачем? Не чужие ведь… Пусть уж сами себя покарают: хорек и гадюка в одной норе не уживутся. Они теперь боятся друг друга сильнее, чем твоего гнева, а нет жутче казни, чем вечный страх.

Князь коротко гмыкнул, то ли одобряя действия ярыги, то липоражаясь его нахальству, и посмотрел на казначея, предлагая возразить. Тот не сразу нашелся, поэтому князь пригладил морщинистой рукой черные усы, положил ее на нагрудный восьмиконечный крест, золотой и украшенный драгоценными камнями и молвил:

– Рано или поздно приходится платить за грехи свои. – Повернувшись к казначею, приказал: – Дай кошелек.

Кошелек был сафьяновый, прошитый золотой проволокой и туго набитый монетами. Даже не заглянув в него, ярыга спрятал за пазуху и поклонился князю в земным поклоном, а потом вытер рукавом ферязи зеленоватую каплю с кончика носа.

– Дай ему шубу и шапку, – приказал князь.

– Пусть сюда принесет, – произнес ярыга хриплым, пропитым голосом.

– Что? – не понял князь.

– Сюда пусть принесет, а то вдруг слишком хорошую даст.

Князь присмотрелся к его ферязи, заметил прореху и приказал казначею.

– Горностаевую шубу и шапку, лучшие.

– Сделаю, как велишь! – елейным голосом молвил казначей и торопливо захромал из гридницы.

– Последи, – приказал князь воеводе и махнул рукой, чтобы оставили его одного.

14

Моросил дождь, холодный и нудный. Капли с тихим шорохом разбивались о соломенную крышу стояльной избы, собиралась в тонкие ручейки и стекали на землю или в бочку со ржавыми обручами, наполненную до краев. Ярыга взошел на крыльцо, высморкался, зажав нос пальцами, и вытер их о полу горностаевой шубы, крытой красным бархатом. Сбив набекрень горлатую горностаевую шапку с прорехой спереди, на одной стороне которой были петли, густо обложенные жемчугом, на другой – золотые пуговки, ярыга распахнул входную дверь, отсыревшую, тяжелую. Она взвизгнула простужено, словно сорвала голос, открываясь и закрываясь целыми день. Из избы шибануло бражным духом. Ярыга жадно втянул его носом, затрепетав ноздрями, улыбнулся, но сразу же придал лицу строгости и степенности, подобающих шубе и шапке.

У левой стены за стойкой сидел целовальник и сонными глазами смотрел на пятерых пьяниц, добивших братчину и болтающих ни о чем, потому что денег больше не было, а уходить не хотелось или некуда. Они сидели у правой стены за столом, длинным и узким, ау дальней на соломе копошились два странника, старик и подросток, укладывались спать. Они первыми заметили ярыгу и уставились на него с испугом: приход сюда знатного боярина не обещал ничего хорошего. Из соседней комнаты выглянул холоп, блымнул осоловелыми, рачьими глазами на вошедшего, сразу опознал и заорал радостно:

– Хозяин, к нам гость знатный!

Целовальник провел рукой по лоснящемуся лицу, охнул про себя, узнав, кто пришел, заулыбался льстиво, пошел навстречу, говоря:

– Здрав будь, боярин! Давненько не заходил к нам, я уж думал, не случилось ли что?! А шуба какая знатная! – Он отвернул полу, помял горностаевый мех.

– Не лапай, – ударил его по руке ярыга, – не на тебя шита!

– Али я не понимаю?! – подобострастно произнес целовальник. – Такую только боярину носить!

– Бери выше, – сказал ярыга.

– Неужто княжеская?! – не поверил целовальник.

– А то! – ярыга остановился у стола, повел плечами, скидывая шубу на лавку. – С его плеча, наградил за исправную службу!

– И шапка не по сеньке, – подтолкнул целовальник ярыгу хвастать дальше.

– Тоже его, – подтвердил ярыга, садясь за стол. – Неси все, что есть съестного и выпивку! – приказал он целовальнику.

– Тебе, поди, двойного вина принести? – закинул целовальник.

– Тройного!

– А не угоришь?

– Не твое дело! Неси четвертину, нет, ендову ведерную и побыстрее! – он повернулся к пьяницам: – Придвигайтесь, други, пить-гулять будем! И вы, странники, подсаживайтесь – всех угощаю!

– Денег-то хватится расплатиться? – раззадоривал его целовальник.

Ярыга хмыкнул презрительно, достал из-за пазухи и швырнул на стол туго набитый сафьяновый кошелек.

– Да тутих… на целый год хватит! – восторженно произнес один из пьяниц, заглянув в кошелек.

– Пейте-ешьте, сколько влезет! Чтоб на всю жизнь запомнили и всем рассказали, как умеет гулять ярыга!

Content

Александр Чернобровкин
Ярыга