Жили-были. Русские инородные сказки-7

Жили

Нина Хеймец

Башни

Ты не приедешь. Я хожу по городу и представляю себе, как мы будем идти здесь вдвоем, по этим улицам. У меня все готово.

Лея поворачивает ключ на два оборота. Ценных экспонатов в мастерской нет, но директор распорядился, чтобы ночью все двери в музее были заперты. Лея уходит с работы одной из последних. Она всегда задерживается на площадке между вторым и третьим этажами. Там висят две фотографии, в высоту человеческого роста. На фотографиях – башни. Одна из них выглядит как раковина гигантской улитки. Другая, с конусовидной крышей, напоминает вытянутую вверх шестеренку. Вокруг – пустыня. У подножия одного из сооружений стоит человек в белой рубашке. Лицо человека разглядеть невозможно. Рядом с башней он кажется крошечным. Пустыня на снимках выглядит огромной заброшенной стройплощадкой. Лея пытается представить себе лицо человека в белой рубашке. Ей это не удается. Она представляет себе лицо, видит его черты крупным планом. Но у нее не получается совместить его с фигуркой у башни. «Ты сделан из песка, – говорит она человеку на снимке. – Если подойти к тебе поближе, то сразу станет видно, что из твоих глаз и рта сыплется сухой песок». Снимки немного размыты – как будто фотограф находился далеко от объекта. Лишь этот изъян изображения доказывает, что башни действительно существуют. Или – существовали. В здании музея не осталось посетителей, из сотрудников – лишь сторож на первом этаже. Лею никто не тревожит.

Она спускается по лестнице. В коридорах уже полутемно. Сейчас она попрощается с Шимоном, их сторожем, и пойдет домой. Но сторожа на месте не оказывается. Из комнаты охраны к ней выходит женщина. Лея никогда раньше ее не встречала.

– Добрый вечер. Меня зовут Дина, – говорит женщина. – Шимон уехал в гости к сыну. Вернется через несколько дней. А я вот вместо него.

– Добрый вечер, – отвечает Лея.

– Вообще-то я уже на пенсии, но, когда надо кого-нибудь заменить, директор охранной фирмы обращается ко мне. Он знает, что уж на меня-то можно положиться. Я обычно в тихих местах сижу. В библиотеках, в музеях.

Дина одета в пестрое трикотажное платье, но Лея почему-то представляет себе, как Дина сидит в униформе охранной фирмы, в каком-то незнакомом здании. Это библиотека. Широкие окна читального зала закрыты жалюзи, но в помещение все равно проникает солнечный свет. На поясе у Дины пистолетная кобура. Наверное, пустая. На столе стоит термос с отломанной ручкой. Дина здоровается с посетителями. Потом Лея представляет себе большую лохматую собаку. Она сидит рядом с Диной. Лея спохватывается: «Откуда взялась в библиотеке собака?» Она говорит:

– Я тоже на пенсии. Директор музея попросил меня пока не уходить.

– Вы искусствовед? – спрашивает Дина.

– Нет, я портниха. Однажды, лет двадцать тому назад, ко мне пришла новая заказчица. Она руководила студией восточного танца, и им понадобились костюмы. И так получилось, что на их выступление пришел посмотреть директор этого музея. Наряды танцовщиц ему очень понравились, и он предложил мне здесь работать.

Лее кажется, будто она слышит себя со стороны.

– Хотите, я покажу вам свою мастерскую?

Они поднимаются на третий этаж. Лея открывает дверь.

На длинном столе разложены куски тканей – черные и белые. В пластиковых ящичках – разноцветные нитки, бусины и продырявленные монеты. Вдоль стен стоят манекены. На них – вышитые накидки из верблюжьей шерсти, черные льняные платья, затейливо скрученные чалмы, узорные пояса.

– Вы реставрируете костюмы? – спрашивает Дина.

– Я, бывает, их и сама шью, – говорит Лея. – Вот недавно была у нас выставка – свадебная церемония у берберов. И, представьте себе, все нашлось в запасниках: одежда для жениха, родителей и гостей, украшения, посуда, даже детские нарядные костюмы нашлись. А для невесты – нет ничего. Все на месте, а невесты – нет. Вы представляете себе такую свадьбу? Пришлось мне самой делать невесту, шить для нее свадебное платье. Но это – наш музейный секрет.

– Я никому не расскажу, – обещает Дина. Она обходит комнату, разглядывая костюмы. На одном из манекенов ничего не надето. На плече у него висит сумочка. Все ткани в мастерской из льна и шерсти, но сумочка – из черного бархата. На сумочке вышивка: по реке плывет кораблик под белым парусом. По набережной прогуливаются люди.

– Эта вещь не похожа на все остальные, – говорит Дина, – она будто по ошибке здесь оказалась.

– Это не для музея, – отвечает Лея. – Я сделала эту сумочку для одной своей знакомой. Она скоро ко мне приедет. Мы очень давно не виделись. Приедет – ее будет ждать подарок.

Лея выходит на улицу. Она всегда возвращается с работы пешком. Организм нуждается в умеренной нагрузке, это ясно и без врачей. Прошел дождь; мокрые мостовые отражают свет фонарей и огни светофоров. На застекленных верандах кафе люди улыбаются друг другу. Все это притягивает к себе взгляд, отвлекая внимание от несоответствий, проявляющихся в темное время суток. Лишенные цвета кипарисы напоминают готические колокольни; с ними соседствуют огромные фикусы. Сплетение их ветвей хаотично, они тянутся к ней поверх каменных изгородей, словно она Заклинательница змей на картине Руссо. Жесткие листья едва не касаются ее волос. Лея поднимает воротник пальто.

На следующий день у Леи много работы. Скоро откроется новая выставка. Лея готовит для нее нарядные платья. Кончики пальцев огрубели и не чувствительны к случайным уколам. Вышитые на ткани ромбы дают отпор пристальным взглядам. Звезды развеивают опрометчивые пожелания по восьми ветрам. Рыбы приносят удачу.

Мы, наверное, никогда не увидимся. Я всегда буду приходить к тебе, а ты всегда будешь мне улыбаться, и я буду нести в себе эту улыбку.

Потому что, когда тебе было плохо, я не могла сделать тебя счастливой, а когда ты была счастлива, то это не могло быть из-за меня.

Иголка с трудом одолевает сложенный в несколько слоев лен. Лея нанизывает на нитки стеклянные бусины и кусочки красных кораллов. Стежки должны быть одинаковой высоты – ниточка к ниточке.

Вечером, перед тем как уйти, Лея подходит к столу Дины и протягивает ей небольшой сверток. Дина разворачивает бумагу. В свертке – черная бархатная сумочка. Та самая. Шелковые нитки вышивки поблескивают под светом настольной лампы.

– Это вам, – говорит Лея. – Возьмите, мне будет приятно.

– Я не могу, – отвечает Дина, – вы же эту сумочку для вашей знакомой приготовили. Как же можно принять чужой подарок?

– Она не приедет, – говорит Лея. – Возьмите, это очень удобная вещь.

Телефон зазвонил в первом часу ночи. Лея еще не спала. Она вернулась из «Синематеки» – Лея всегда ходит туда по субботам.

– Госпожа Альмог? Вас беспокоят из больницы. У нас госпитализирована госпожа Сегаль. Дина Сегаль. Ее состояние очень серьезно. Не могли бы вы приехать? Чем скорее, тем лучше.

– Почему вы звоните именно мне? – говорит Лея. – Мы с Диной едва знакомы.

– В ее истории болезни записан ваш телефон, – отвечает собеседник.

Лея вешает трубку. У нее дрожат руки. Она не может найти ключи от квартиры.

Такси удается поймать не сразу.

– Так поздно, в больницу… – обращается к ней водитель. – У вас что-то случилось?

– Простите, я не могу сейчас ни с кем разговаривать, – отвечает ему Лея.

В больничном отделении к Лее выходит врач. Помещение едва освещено, и на долю секунды Лее кажется, что больничный коридор служит продолжением знакомого, музейного коридора.

– Мне очень жаль, но Дина скончалась, сегодня вечером. Мы не имеем права сообщать такие вещи по телефону, поэтому попросили вас приехать. Она обратилась в приемный покой вчера, жаловалась на боли в грудной клетке. Все анализы оказались в норме, но мы все же оставили ее в больнице, на всякий случай. А сегодня она умерла. Понимаете, мне даже трудно сказать, от чего именно. Все уже было в порядке, ей стало лучше. А вечером – остановилось сердце.

«Зачем она мне это рассказывает? – думает Лея. – Какая разница, от чего умер человек? Какое это может иметь значение?»

Врач протягивает Лее запечатанный пакет:

– Возьмите. Это ее вещи.

– Я не могу их взять, – говорит Лея, – я знакома с ней всего несколько дней. Я даже не знаю, где она живет. Я вообще почти ничего о ней не знаю.

Врач смотрит на нее с раздражением. Лея забирает у нее пакет.

Такси едет по знакомым улицам. Скоро Лея будет у себя дома. Выйдя из машины, она разрывает белый полиэтилен и открывает пакет. Там – сложенное пестрое платье и ключ с привязанным к нему кусочком бечевки. Лея заходит в подъезд, но потом возвращается на улицу, достает из пакета платье и раскладывает его на скамейке. Чтобы платье не унесло ветром, Лея кладет на него камень. Потом она поднимается в квартиру, находит в ящике стола конверт и опускает в него ключ. На конверте она пишет название фирмы, в которой работала Дина. Выяснить адрес не составит труда. Телефонная справочная работает круглосуточно. Надо только подождать, и кто-нибудь обязательно ответит.

Алексей Толкачев

Лирики

– Извините, овощная база здесь?

– Ох ты господи, какая прелесть! Родной юморок! До боли знакомый родной юморок. Причем все один и тот же… Вы ко мне из программы «Аншлаг», товарищи? Или из «Смехопанорамы»? Ну заходите, черти, не стойте на пороге. Морозу напустите. У меня тут и так батареи еле теплые! Сейчас чайник поставлю. Чай будете?

– А может… покрепче чего-нибудь?

– Не трави душу, Зубр! Нельзя мне сегодня.

– Работаешь?

– Работаю, будь оно проклято…

Художник Коля Бирюков был счастливым обладателем студии на Остоженке. Эта роскошь досталась по наследству от дяди. Тот тоже был художником, причем настоящим, не чета Коле. Прославился еще в советские времена, писал в духе старых голландцев, выставлялся в престижных галереях. Лет десять назад уехал в Париж и на родину возвращаться, похоже, не планировал. Ну а Коля… Коля был, положа руку на сердце, просто ремесленник. Нет, техникой он владел, и очень даже недурно. Но это единственное, чем он мог похвалиться как живописец. Не хватало всего остального, того, чем художник отличается от фотоаппарата: фантазии, смелости, своего взгляда. В общем, у собратьев по цеху, друзей-художников, работы Николая успеха не имели. Зато они весьма котировались среди офис-менеджеров и прочей подобной публики, удачно сочетающей в себе два полезных качества – платежеспособность и отсутствие художественного вкуса. Так что на недостаток покупателей Коля не жаловался и в материальном плане чувствовал себя вполне хорошо.

Мастерскую на Остоженке друзья Николая окрестили «овощной базой» – за постоянно царивший в ней запах овощей и фруктов, часто, увы, несвежий. Дело в том, что основной специальностью Коли были натюрморты из этих даров природы. Вот и сейчас он трудился над очередной скорбной композицией. На большом красивом блюде лежал арбуз, а рядом с ним три мандарина. На холсте этот фруктовый ансамбль отражался почти как в зеркале: «фотографировать» при помощи кисти Коля умел! Точнее, отражение было частичным: один мандарин и половину арбуза еще оставалось дописать.

– Ну и почему такая спешка? Боишься, что арбуз протухнет? – спросил один из гостей, искусствовед Матвей Зубрин.

– Да нет, просто дедлайн подошел. Завтра сдать клиенту надо. Вот угадайте, зачем он эту хрень заказал.

– А что за клиент?

– Да так, обычный. Бизнесмен. Торгует мебелью.

– Ну не знаю. Боюсь даже предположить. Догадываюсь, что это нечто за гранью добра и зла.

– Именно! Прикиньте, он хочет этот натюрморт своей любовнице подарить на день Святого Валентина! Ну а сегодня, сами понимаете, – двенадцатое февраля. Так что все, крайний срок…

– Ой божечки… Бедная женщина. По-моему, такой подарок только на день Слепого Валентина уместен! – рассмеялся второй гость, дизайнер-авангардист Аркадий Талалаев.

– Ох, Аркаша, Аркаша. Чья бы корова мычала. Сам-то чем сейчас занят? Очередную помоечку ваяешь?

Да, Аркадия тоже нельзя было назвать мастером изящных искусств. Он, если угодно, являлся полной противоположностью Коли: фантазия работала, а вот техника рисунка была ни к черту! Впрочем, это Аркашу нисколько не смущало, и надо сказать, спрос на его объекты и инсталляции (по выражению приятелей, «помоечки») тоже был неплохой. Последний его шедевр в предновогодние дни украсил reception одной из столичных страховых компаний – настенный календарь в виде большой беременной куклы. Между ног свисает веревочка. За нее надо дергать один раз в день начиная с первого января. Каждый раз из-под платья выпадает маленький пластмассовый пупсик, с обозначением соответствующего числа и месяца.

– Проблема-то у меня не с этим чертовым арбузом, – рассказывал Коля, снова взявшись за кисть. – Тут уже совсем чуть-чуть осталось доделать. Но еще, блин, пара заказов срочных висит. Отказаться не мог. Кто ж от денег отказывается! А времени нет совсем. На самом деле катастрофа. Не знаю, как успеть! Время, время, время…

– Вымя, пламя, племя, семя, – срифмовал Аркадий. – Слушай, кисти у тебя, я смотрю, клевые. Где брал?

– Да на Крымском Валу.

– Это где «Всё для художника»?

– Угу. Всё. Кроме самого главного…

– Это чего же?

– Да времени, ё-моё!

– Да что ты говоришь! На Крымском Валу? И не продается время?

– Да, вот представь себе… – сказал Коля, опустив кисть и придирчиво глядя на холст. – Прихожу на Крымский Вал. Там девушка такая симпатичная работает. Улыбается, говорит мне: «Что вас интересует? Багетные рамы? Холсты, грунты, подрамники? Мастихины, этюдники? Краски масляные? Олифы для иконописи? У нас сегодня есть всё!» Я спрашиваю: «Девушка, а время у вас сегодня есть?» Сразу улыбаться перестала. «Времени у меня сегодня нет, – говорит. – И завтра тоже».

– Непорядок, – покачал головой Аркадий. – Непростительное упущение в нашу эпоху здоровой коммерции. Спрос есть, а предложения нет! А еще говорят: «время – деньги». Деньги у нас имеются. Выкладывайте же на прилавки время для художников!

– Да, неплохой бизнес мог бы быть, – поддержал разговор искусствовед Зубрин. – Это ведь не только для художников. Время всем нужно. Самый ходовой товар был бы. На каждом углу бы торговали. Прикиньте, ходили бы по улицам такие люди-бутерброды с плакатами: «Мир Времени в Сокольниках! Сезонные скидки! Ночью – дешевле!»

– Точно, Зубр! А в выходные пипл бы на оптовые рынки ездил затовариваться. Навалил времени полный багажник – на неделю хватит. На рынках-то оно дешевле.

– Это да, но там бы время было не того качества. Китайское. Без гарантии. Такое, знаете, которое кончается быстро. Да при этом еще генно-модифицированное.

– Китайское – это еще ладно. На рынках можно было бы вообще на паленое время нарваться – какое-нибудь кустарно-самодельное…

– А вот мне лично времени хватает! – заявил Аркадий. – Просто головой надо работать, а не руками. Тогда все будешь успевать.

– Тебе надо головой работать, это точно, – согласился Коля. – У тебя, Аркаша, других вариантов нет. Руки-то не из того места растут!

– Смейся-смейся! Смешно дураку… А я вчера такой заказ получил – мечта!

– Что, неужели дизайн мусорного бака?

– Ты, Коля, пиши свой арбузик, не отвлекайся. Я Зубру рассказывать буду. Так вот, Зубр, заказали мне оформление витрины магазина фирменной сантехники! И башляют нехило.

– Поздравляю, – ответил Зубрин. – В общем, Колина догадка оказалась не так далека от истины.

– Да идите вы, придурки… А я уже идею придумал! Композиция будет называться «Морские раковины».

– Сантехнические изделия среди водорослей из бумаги и кораллов из строительной пены?

– Э… Я что, уже рассказывал?

– Да нет. Догадался просто. А морские унитазы там будут? С большими жемчужинами из резиновых мячиков, покрытых перламутровой краской?

– Старичок, это гениально! Я твой должник!

– Разбогатеешь – машину мне купишь.

– Я тебе тоже идею подкину, – сказал Николай. – Витрина «Морские коньки». Товары для зимнего спорта среди рыб и медуз. Из строительной пены, разумеется. Разбогатеешь – купишь мне время.

– Кто о чем, а вшивый о бане! Куплю я тебе время, куплю. Когда оно в продажу поступит.

– Боюсь, не доживу я до тех счастливых дней. Сдохну от этой своей мазни круглосуточной.

– Ну зачем так мрачно? – сказал Зубр. – Для того чтобы время появилось на прилавках, люди всего лишь должны научиться его добывать.

– Это как, например?

– Ну как нефть добывают.

– А. Ну да. Очень просто. В результате поисково-разведочного бурения на шельфах Каспийского моря обнаружены крупные месторождения времени. Устанавливаются времянные вышки. Российские времяники заступают на трудовую вахту. Строится времяпровод в Украину и Белоруссию. На бирже стремительно растут акции компаний «Росвремя», «Сургутвремягаз» и… «Луктайм»!

– Ну а что. Может, когда-нибудь так и будет.

– Да, но для того чтобы где-то под землей были залежи времени, оно там должно как-то образовываться…

– А нефть как образуется?

– Из останков живых существ и растений. Под давлением. И еще там какие-то бактерии в процессе участвуют…

– Все-то ты знаешь, Зубр! Искусствовед, книжный человек!

– Примерно так же и время там образуется, – задумчиво сказал Коля. – Как продукт химической переработки воспоминаний умерших людей и животных. И растений…

Под впечатлением от этой печальной поэтической мысли друзья немного помолчали. Николай продолжал работу над натюрмортом. Зубр достал из-за пазухи какой-то журнал и принялся его листать. Нарушил тишину Аркадий:

– Я смотрю, Коля, ты не такая уж унылая бездарность, какой обычно кажешься. Ну то есть унылая, но не бездарность. Так и фонтанируешь креативом сегодня! Я к тебе, пожалуй, буду в трудных случаях за идеями обращаться.

– Обращайся. Только идеи у меня унылые.

– Так у меня по дизайну заказов унылых тоже полно. Как раз для твоих идей. Что далеко ходить за примерами! Месяц уже почти бьюсь, не могу придумать: нужна оригинальная форма для молочных пакетов. Новый поставщик на рынок выходит. Хочет ярко выделиться на фоне остальных. Готов вложиться в производство пакетов усложненной формы. А я ее придумать не могу. Нет ли у тебя, Коля, какого-нибудь гениально унылого предложения?

– У меня есть гениально унылое предложение, – сказал Зубр, оторвав взгляд от журнала. – Пакеты должны быть в форме гробов. Концептуально получится: «гроб с молоком»!

– Ах ты, концептуалист наш ненаглядный! Ну-ка дай-ка, дай сюда свой журнальчик. Что ты там так увлеченно читаешь? Ну разумеется! Кто бы сомневался! Свой собственный очередной шедевральный опус! Коль, хочешь поржать? Сейчас я тебе вслух прочту… Так, о чем мы пишем на этот раз? Ага, выставка современного искусства в разрушенном токарном цеху завода «Знамя труда»…

Из всей собравшейся троицы Матвей Зубрин по прозвищу Зубр художественным талантом обладал в наименьшей степени. То есть не обладал вовсе. То, что рисовать ему не дано, он осознал уже на первом курсе Строгановского училища, куда был принят по блату. С грехом пополам закончив обучение и получив диплом, Зубр понял, что в области изобразительного искусства он может делать только одно – то, что обычно делают те, кто сам ничего не умеет. То есть учить других. Рассказывать публике, чтó в искусстве хорошо, а что плохо. Этим ремеслом овладеть можно. Был бы язык подвешен. Язык у Зубра был подвешен вполне. Его статьи об искусстве охотно брали в глянцевые журналы, большей частью почему-то женские. Вот и сейчас он притащил журнал «Леди Интеллект» со своей новой статьей.

– Итак… – провозгласил Аркадий. – Сейчас, найду что-нибудь посмешнее… Нет, тут все смешно, конечно, как обычно… Зубр в своем репертуаре… Ну вот, например, замечательный пассаж: «Это полотно полупрозрачно намекает нам, что силуэты фантомов, танцующих в наших воспоминаниях, по сути не что иное, как пластическое выражение духовного опыта, и сублимация здесь – не более чем фигура интеллектуального поиска. Центральное место на композиции, смещенное в данном случае в левый нижний угол холста, занимает изображение деревянного параллелепипеда, оклеенного пленкой «под дерево», и мы понимаем, что это не просто символ. Это знак! Таким образом, автор картины, разыгрывая перед нами яркий спектакль перехода ухода в приход, демонстрирует нам вертикальную ориентацию временнóго вектора – от земли, как инкубатора духа, – ввысь, к сияющим небесам!» Да, Зубр… Жжешь, реально жжешь!

– А как же! – довольно ухмыльнулся Матвей. – В нашем деле иначе нельзя. Напишешь что-нибудь внятное – подумают, что ты не настоящий искусствовед.

– Какая, говоришь, у него там ориентация? – мрачно поинтересовался Коля.

– Какая у него, не знаю. Хотя догадываюсь. Если ты про того художника. А если про временной вектор – то вертикальная.

Коля печально вздохнул:

– Из инкубатора в небо, значит… А я бы вектор времени по-другому направил: из этой овощной базы – в прошлое на пару дней. Чтобы я все успел доделать и выспаться.

– Чувак, ты мне все больше напоминаешь грустного ослика Иа. Из популярной трагедии «Вини-Пух», – сказал Аркадий. – Хватит ныть уже! Но вообще идея здравая. Покупать время, добывать время – это все ненаучная фантастика. Как можно решить проблему нехватки времени, это известно уже давным-давно. Изобретать велосипед не надо. Надо изобретать машину времени.

– А это, значит, не фантастика!

– Фантастика. Но уже научная. Значит, не исключено реальное воплощение.

– Ну, стало быть, дело за малым. Надо только чуть-чуть подождать. Сейчас там физики с адронным коллайдером наиграются, и следующим пунктом программы у них как раз машина времени.

– Ну нет! На физиков надеяться бесполезно. Раз до сих пор не изобрели, значит, и не изобретут. Если кто и может создать машину времени, так это мы, лирики, с позволения сказать.

– Это почему же?

– Элементарно, Ватсон. Физики точно знают, что машина времени невозможна. Потому они ее и не смогут сделать. А вот мы с вами этого не знаем. Значит, для нас нет ничего невозможного. Вот прямо сейчас возьмем и изобретем. Коля, бросай кисти! Перерыв! Чаем обещал напоить? Ну и где чай? Давай наливай, садись к столу, будем машину времени строить.

– Из чего строить собираешься?

– Ну, поскольку знаний о предмете у нас нет никаких, то из чего бы мы ни строили, вероятность успеха одинаковая – одна миллионная-миллионная-миллионная. Но не нулевая, прошу заметить! А вдруг? Вот возьмем хотя бы этот арбуз…

– Арбуз оставь в покое! Я его еще не дописал!

– Не бойся, ничего с твоей полосатой ягодой не случится. Мы ее только немного модернизируем…

– Кстати, в моем журнале про арбуз статейка есть, – сказал Зубр. – В рубрике «Магия косметики».

– Вот! Магия нам не помешает. Давай поглядим, что там пишут. Так… «Если мякоть свежего арбуза нанести на лицо хотя бы минут на пятнадцать, то потом, смыв маску, вы увидите в зеркале…»

– Лицо идиота, который пятнадцать минут назад измазал себя арбузом!

– Попрошу посерьезней! Так… Ну да, про маску неинтересно… «По содержанию железа арбуз уступает только шпинату»… Тоже неинтересно… А вот это уже по делу, слушайте: «В ста граммах арбузной мякоти содержится всего тридцать восемь калорий. При этом арбуз быстро дает ощущение сытости. Таким образом, арбузная диета поможет вам сбросить пару лишних килограммов». Вот, врубаетесь? Если можно сбросить пару килограммов, значит, можно сбросить и пару лишних дней. Ну то есть вернуться на два дня в прошлое, что и требуется Николаю. Смотри-ка, Зубр, какой полезный журнал оказался!

– Нý так! Я ж с кем попало не сотрудничаю!

– О, разумеется… Так что бы нам сотворить с этим арбузом? Надо что-то этакое, чего еще никто никогда не делал… К примеру, вырежем из макушки небольшой конус. Коля, спокойно! Убери руки! Я этот конус потом на место вставлю, внешний вид не пострадает. Так. Конус вырезали. Теперь насыплем внутрь немного чайной заварки. Как вы думаете, кто-нибудь когда-нибудь делал такое с арбузом? Я думаю, нет. Чувствую: мы на правильном пути! А вот что дальше делать – не чувствую… Зубр, что там еще пишут в твоем журнале для мудрых женщин?

– «Как завоевать мужчину за восемнадцать дней». «Значение имени». «Вязаные модели на весенний сезон». «Готовим с улыбкой». «Значения символов». «Макияж за рулем»…

– Стоп! Что там про символы?

– «Значение символов» – регулярная рубрика. В этом номере про пентаграмму пишут.

– То, что надо! Славься, славься, великий журнал «Леди Интеллект»!

– «Тамплиеры считали пентаграмму символом Священного Женского Начала. В каббалистике…»

– Все, не читай больше эту галиматью! Идею подсказали, нам этого достаточно! Вокруг вырезанного конуса нарисуем красную пентаграмму…

Аркадий потянулся за кистью.

– Урод, ты же обещал не портить арбуз! – закричал Коля.

– Да успокойся ты! Потом краску сотрем. Для тебя же, козла, стараюсь… Итак, пентаграмма. Я думаю, рисовать лучше перевернутую…

– «Перевернутая пентаграмма с вписанной в нее головой козла является знаком Бафомета – главным символом сатанизма», – прочитал Зубр.

– Не волнуйтесь, Колину голову я туда вписывать не буду.

– Да ты при всем желании не впишешь! – фыркнул Николай. – Руки-то только под строительную пену заточены.

Но Аркадий уже перестал обращать внимание на реплики друзей. Его понесло!

– Пентаграмма есть. Что тут у нас еще имеется под рукой? Кнопки канцелярские! Отлично! Зафиксируем кнопками вершины пентаграммы. И – заметьте! – тем самым повысим содержание металла в арбузе – и без того уже достаточно высокое… Финальный штрих – вектор времени! Ты ведь в прошлое хочешь? Значит, рисуем черную дугу против часовой стрелки! Ну вот, по-моему, и все… Уф… Устал. Не просто это, оказывается, машину времени строить. Ну что смотришь, Николай? Готов к путешествию во времени? Вперед! Клади руку на арбуз и – счастливый путь! Да клади, я тебе говорю!

С этими словами Аркадий схватил Колину руку и хлопнул ею по арбузной корке. Хлопок получился звонким. Очень звонким. Вообще-то даже слишком звонким для удара рукой по арбузу… К тому же в помещении почему-то погас свет. На несколько секунд. А когда он зажегся вновь, в мастерской не было ни Коли, ни арбуза. И лишь легкий дымок вился над блюдом с осиротевшими мандаринами. А в ноздри бил какой-то странный запах…

– Я… это… Я понял, что произошло… – пробормотал Аркадий, глядя на Зубра с дурацкой улыбкой. – У нас в школе такой случай был. В седьмом классе. Мы, это… Покурить решили. А сигарет не было. И мы тогда в буфете чайную заварку стрельнули. Вот.

– И что?

– Ну и это… Завернули ее в бумажку, подожгли и попробовали покурить.

– И что?!

– И все… Оказалось, что заварка не курится. А запах вот такой же был, как сейчас. То есть это паленой заваркой пахнет. Я ведь в арбуз заварку насыпал! Понял? Ха! Вот поэтому такой и запах! Дошло?!

– Чего дошло? Коля где?!

И тут только Зубр понял, что Аркаша просто в шоке и вообще вряд ли понимает, что несет. Беспомощно оглядевшись по сторонам, Зубр обнаружил еще одно чудо! На холсте Николая красовался законченный натюрморт! Арбуз с мандаринами на блюде. Только арбуз был написан совсем не в Колином фотографическом стиле, а с какими-то хитрыми искажениями. Словно арбуз этот был разбит на части, а потом снова собран, но не очень аккуратно. Макушку же нарисованного арбуза украшала красная перевернутая пентаграмма с канцелярскими кнопками на вершинах.

Зубр посмотрел на Аркадия. Тот, кажется, понемногу начал приходить в себя.

Внезапно открылась дверь веранды, и в помещение мастерской вошел Коля. Только вошел он, пятясь задом. Так движутся герои фильмов, если прокручивать кинопленку в обратную сторону. Коля задом подошел к столу, сел на стул. Дальше вообще пошли киночудеса! Николай начал двигать челюстями, словно что-то разжевывая, а потом достал изо рта целую мандаринную дольку. Положил на блюдо. Тут Зубр заметил, что на блюде лежат кусочки мандаринной корки. А Коля тем временем, не прекращая жевать, вытащил изо рта еще одну дольку. Приложил ее к первой, и они словно срослись! Так Коля постепенно сложил из долек, извлекаемых изо рта, целый мандарин. Потом завернул его в корку – и вот уже мандарин красуется на блюде как ни в чем не бывало!

– Коль, с тобой все в порядке? – подал голос Аркадий.

Коля не отвечал. Казалось, он вообще на замечает присутствия друзей. По всей видимости, так оно и было. Потом Николай встал. Протянул руку. Кисть, лежавшая на палитре, подпрыгнула, взлетела в воздух и оказалась в Колиной руке. Все так же пятясь задом, Коля подошел к холсту, повернулся к нему лицом и стал водить по своему натюрморту кистью. С каждым движением кисти изображение понемногу исчезало. Минута шла за минутой, Коля пятился то к столу, то снова к мольберту, в воздухе летали кисти, а натюрморт на холсте все стирался и стирался, пока не достиг того состояния, в котором его оставил Коля, прежде чем исчезнуть из мастерской вместе с арбузом. Арбуза, кстати, на блюде по-прежнему не было… Друзья смотрели не происходящее не в силах вымолвить ни слова. Но вот Коля, закончив уничтожать свое творение, снова присел к столу. И протянул руку, расположив ее как бы над воображаемым арбузом. По всему его телу пробежала дрожь, и Зубру даже почудилось, что на какое-то мгновение Коля стал полупрозрачным! Зато теперь, кажется, он наконец заметил своих друзей.

Николай сделал жест рукой в сторону двери, находящейся напротив выхода на веранду. За той дверью у него располагалась маленькая комнатка, которую он использовал в основном в качестве кухни. Махнув в ту сторону рукой, Коля произнес:

– Мат Зубра!

Друзья в недоумении переглянулись.

– Что?

– Мат Зубра!

– Коль, ты как вообще себя чувствуешь?

– Мат Зубра! Мат Зубра!

– Слушай, я, кажется, понял… – сказал Аркадий. – Похоже, машина времени действительно сработала. Только Колю бросило не на два дня в прошлое, а минут на тридцать в будущее. И сейчас он оттуда вернулся назад… как это сказать… своим ходом! Понимаешь? То есть он, при естественном течении времени, за эти полчаса закончил бы натюрморт, съел бы мандарин и вышел бы на веранду. Ну, покурить там, или не знаю что… А машина времени бросила его сразу туда – на полчаса вперед. И мы увидели его в том состоянии. Ну и все, к чему он прикасался: картина, мандарин… Теперь он, значит, своим ходом вернулся, но под конец его зациклило. Да, Коля?

– Мат Зубра!

– При чем тут мой мат?

– Не знаю, Зубр. Но, похоже, он пытается сказать нам, что надо сделать, чтобы его отпустило. Я думаю, тебе надо пойти на кухню и поматериться там… Коль, ты это имеешь в виду?

– Мат Зубра! – повторил Николай.

Зубр поднялся со стула и на дрожащих ногах направился в сторону кухни. Скрылся за дверью. И в следующий миг послышался грохот падающего тела и возглас Зубра:

– …мать!

Похоже было, что Зубр матерится не по просьбе Коли, а от души!

Открылась дверь. На пороге кухни появился Зубр, потирая ушибленный локоть.

– Навернулся, блин, на арбузной корке! Этот арбуз – он там, на кухне. Валяется на полу, весь разбитый.

– Мат Зубра! – снова произнес Коля.

– Что, не подействовало?! – ужаснулся Аркадий.

– Так, спокойно… Кажется, есть идея! – воскликнул Зубр. – Знаешь, как оно, по-моему, получилось: Колю отбросило во времени на полчаса вперед, а пространственно при этом он оказался на веранде. А машину времени твою чертову, арбуз этот с кнопками… кинуло, видать, в противоположном направлении. По времени – в прошлое, в пространстве – на кухню. Теперь Коля, как ты говоришь, «своим ходом» вернулся, но его колбасит где-то на стыке будущего и настоящего.

– И что теперь делать?

– Что-что! Машину времени восстанавливать!

С максимальной тщательностью и вниманием друзья собрали с кухонного пола все кусочки арбуза. Принесли в комнату. Потом долго мучились, складывая на блюде этот объемный «пазл»… Наконец сложили. Снова воткнули кнопки по вершинам пентаграммы. И с замиранием сердца положили на макушку арбуза Колину руку. Ничего не произошло…

– Ё-моё! Ты же еще дугу против часовой стрелки рисовал! – вспомнил Зубр. – Давай теперь рисуй в обратном направлении! Попробуем еще раз…

На этот раз подействовало! Коля ожил. Правда, снова перестал замечать присутствие друзей. Зато двигался уже нормально. Кисти по воздуху больше не летали. Поработав одной, Коля кидал ее на палитру или на стол, хватал другую кисть, и постепенно на холсте возрождался натюрморт – тот, что Аркадий с Зубром уже видели – с изображением арбуза, собранного из кусочков.

Доведя работу до конца, Николай присел к столу. Съел мандарин. И вышел на веранду.

Друзья последовали за ним. И обнаружили – о счастье! – что Коля вернулся наконец в адекватное состояние.

Через час троица сидела за тем же самым столом, но уже с водкой и закуской. Какие там, к черту, заказы, какие деньги! Пропади все пропадом! Такая, понимаешь, передряга… Машина, мать ее, времени!

– Однако, Колян, заметь: кой-какую пользу моя машина тебе принесла! Посмотри, какой натюрморт интересный получился! Мне кажется, такую штуку не стыдно и в приличной галерее выставить!

– Вы мне лучше вот что скажите, – ответил Николай. – Когда я уже во времени обратно отыграл, на хрена вы меня так долго мурыжили?

– В смысле?

– Ну что вы сразу-то машину времени не восстановили? Меня, понимаешь, колбасит не по-детски, а они сидят и тупят чего-то!

– Коль, ну мы ж не знали сначала, куда арбуз-то подевался!

– Да как не знали! Я ж вам пальцем на кухню показывал и говорил:

– Арбуз там! Арбуз там! Арбуз там! Чего вы так долго въезжали-то?

Вампирчики

– Нет, компьютер, интернет, это понятно. Но цветной лазерный принтер! Зачем он тебе на даче?

– Честно говоря, ни разу им тут не пользовался.

– Так на хрена привез?

– Ну как… Где компьютер, там и принтер. А если уж принтер, так уж пусть будет хороший.

– Хех! Не могу за тебя не порадоваться. Просто так взял и штуку баксов – на ветер!

– Ты чё, какая штука. Сто пятьдесят.

– Что – сто пятьдесят?

– Сто пятьдесят долларов этот принтер стоит.

– Бэушный, что ли?

– Почему бэушный. Новый.

– Да не может такого быть! Это где же…

– Погоди-ка, – перебил Сергея Петровича хозяин дачи. – Что это там за лысый у мангала маячит? Никак Витька подъехал! Эгей! Витек!

В честь тридцатилетия окончания института собрались на даче у Крицкого. Участок огромный, даже лес на нем растет. Дача бывшая генеральская. От деда осталась. Грибы можно собирать, не выходя с участка. Ну, соответственно, и места для ночлега есть: два дома. Правда, ночевать собираются далеко не все. Хотя что уж, казалось бы: суббота, завтра на работу не надо, собираемся, можно сказать, раз в пять лет – сам бог велел пообщаться не спеша! Выпить опять же. Соответственно, за руль вечером уже не сядешь. А по-другому никак не уедешь, не идти же на ночную электричку двадцать минут через лес. Вот и не надо всех этих глупостей – вечерних отъездов! Остаться бы, посидеть допоздна, переночевать, выспаться как следует и в воскресенье уже уезжать. Но куда там! Пятидесятитрехлетние дядьки опутаны узами быта и бизнеса. Приехали и то не все. А из приехавших половина собирается вечером домой рулить. Прямо вот, можно подумать, такие уж у них неотложные дела!

Вот и Сергей Петрович тоже должен вечером уезжать. Завтра надо младшего сына на стадион везти, он в футбольной секции занимается, и в воскресенье в девять утра у них матч. Так бы жена отвезла, но ее машина сейчас в ремонте. А общественным транспортом она, понимаешь, уже ездить отказывается…

Стало быть, придется сегодня обойтись без спиртного. Ну да и бог с ним. Впрочем, полстаканчика вина можно себе позволить, под шашлычок. Все-таки ехать еще через несколько часов.

Сели на улице в большой беседке. Погода хорошая. Шашлык, вино. Добрая компания. Это ли не счастье! Говорили о том о сем, и уж конечно, не обошлось без того, чтобы вспомнить середину восьмидесятых – студенческие годы. Всякие веселые глупости, которыми отличалась их институтская группа. Народ в ней подобрался, мягко говоря, озорной, никак не желавший расставаться с детством. То, бывало, сговаривались и в какой-то день всей группой приносили в институт игрушечные пистолетики. И в перерывах между лекциями на глазах у всего остального потока гонялись с этими пестиками друг за другом, играли в войнушку. Или, помнится, на картошке: все люди как люди – вышли в поле, работают. А их бригада и тут клоунирует – инсценирует картину Сурикова «Взятие снежного городка». Вместо снега – глина, вместо снежков – картофелины. А чего стоила игра в вампирчиков!

Эта игра заслуживает отдельного рассказа. На третьем курсе зимой по субботам у них были лекции во второй половине дня, с часу до шести вечера. Лекции проходили в большой аудитории, человек на сто, сделанной в форме амфитеатра. Окон в этом помещении не было. И вот однажды староста их группы (кстати, Крицкий), будучи дежурным, уходил из аудитории последним. И обнаружил одну замечательную вещь: если выключить свет и закрыть дверь, то в аудитории наступает абсолютная темнота. То есть такая, к которой глаза не привыкают даже за несколько минут. Это замечательное открытие необходимо было поставить на службу человечеству. Не придумать какой-нибудь игры для большого темного помещения со сложным ландшафтом – это было бы непростительно. И игра не замедлила родиться. Участники делились поровну на две команды. Одна команда – вампиры. Другая – люди. Закрывалась дверь аудитории, выключался свет. Бесшумно блуждая во мраке, игроки старались найти друг друга. Задача вампира – укусить встречного, задача человека – ударить его по спине. Кто успел первым – победил. Побежденный переходил в команду победителя. Игра заканчивалась, когда в какой-либо из команд не оставалось ни одного участника.

Играли регулярно, каждую субботу. Но однажды случилась беда: после занятий преподаватель запер аудиторию и сдал ключ коменданту корпуса. Какой это был облом! Оказалось, что у группы успела сформироваться почти наркотическая зависимость от игры.

И тогда кто-то сказал:

– Боря! Ты комсорг. Тебе и выручать коллектив. Зайди к коменданту. Попроси ключ. Скажи, что нам надо провести комсомольское собрание.

Комсоргу, Борису Белкину, возразить было нечего. Он все сделал так, как было сказано. И прокатило! Комендант поверил и ключ выдал.

Состояние «комсомольцев» напоминало состояние наркоманов, дорвавшихся до дозы… Зашли в аудиторию, заперлись, вырубили свет. Началась игра! Но продолжалась недолго… Дело в том, что аудитория эта использовалась в том числе для проведения вступительных экзаменов. И в ней в разных точках были установлены видеокамеры, позволявшие контролировать, не списывает ли кто-нибудь. А трансляция с камер подавалась как раз в комендантскую. И вот комендант, видимо, решил полюбопытствовать, как проходит комсомольское собрание. Включил камеры… Полная темнота. И тишина, периодически нарушаемая возгласами типа: «А-а! Полегче кусайся, больно же!»

Как комендант истолковал происходящее, это интересный вопрос. Но так или иначе, вскоре в дверь аудитории застучали. А потом раздался сердитый голос:

– Открывайте немедленно!

Включили свет, собрались на первых рядах, комсорг Боря встал у доски. После этого отперли дверь. Вошел комендант.

– Подходите по одному, показывайте пропуска. Буду записывать ваши фамилии. Пусть деканат с вами разбирается. А с комсоргом – комитет комсомола.

Не очень приятная, конечно, вышла ситуация, но в общем ерунда. Ведь никакого преступления студенты не совершили. Но тут произошло нечто неожиданное. Комсорг Боря шагнул к коменданту и зашипел:

– С-с-с-с… Ес-с-сли ты… С-с-сука…

Изо рта у комсорга торчали два острых клыка!

– Ес-с-сли ты кому-нибудь с-с-скажеш-ш-шь… Ты не ж-жилец-ц-ц!

После чего Боря протянул коменданту ключ от аудитории. Несколько секунд тот стоял открыв рот, потом схватил ключ и выскочил вон.

– Смываемся! – сказал Крицкий. Группа покинула помещение и поспешила к выходу из корпуса.

– Ты чё, охренел? – на ходу спросил у комсорга Петька Третьяков. – Зачем ты так?

– Не хотел, чтобы он в комитет комсомола настучал, – ответил Боря. – Не нужны мне неприятности по комсомольской линии.

– А как ты клыки сделал?

Сейчас уже никаких клыков у комсорга не было.

– Накладные! Специально принес, хотел прикол какой-нибудь с ними устроить. Пока комендант ко мне спиной стоял, а вы все на него пялились, я их и вставил.

– А покажь клыки!

Боря остановился и сунул руку в карман. Потом в другой.

– Ё-моё… Где же они? Блин, потерял! В спешке сунул их… видать, мимо кармана.

Испугался ли тогда комендант или просто решил простить этих ненормальных, но во всяком случае никаких неприятностей не последовало. Однако в вампирчиков с тех пор больше уже не играли.

– А кстати, кто-нибудь что-нибудь знает про Борю Белкина? – спросил Петя Третьяков, со стаканом вина в руке усаживаясь в соломенное кресло. Смотреть на это было страшно: казалось, что сейчас ножки кресла разъедутся и стодесятикилограммовое тело Пети плюхнется на пол веранды. А ведь в институтские годы он вовсе не был толстяком и не проявлял к полноте ни малейшей склонности. Вот что делает с людьми время. «И нервы! – говорил Петя. – Когда есть о ком заботиться, переживаешь много. А от этого аппетит просыпается. И вот результат…» Кресло, впрочем, оказалось достаточно крепким и вес Петиного тела выдержало.

– Кто когда вообще видел Борю в последний раз?

На этот вопрос никто не смог дать вразумительного ответа. На юбилейных встречах выпускников вроде этой бывший комсорг почему-то не появлялся уже много лет.

– А что это у нас Крицкий так хитро улыбается?

– Ты что-то знаешь про Борю?

– Подождите минут двадцать, – ответил хозяин дачи.

– Белкин что, едет сюда?!

– Идет. Идет лесом. Только что звонил, сказал, что вышел из электрички. А тут вы как раз о нем заговорили.

Однако гость появился не через двадцать минут, а через одну.

– Опаньки…

– Смотрите, Боря вместо себя прислал к нам своего сына!

– Да нет, это просто действие законов релятивистской физики. При движении с такой скоростью, с которой он дошел сюда от платформы, время для субъекта движется назад, и он молодеет!

– Да пошутил я, чуваки! Я уже отсюда позвонил, от ворот участка. Ну, здорóво, черти! Сто лет не виделись!

Сергей Петрович смотрел и не верил своим глазам. Боря Белкин… Совершенно не изменился! Он выглядел так, словно ему было не пятьдесят три, как всем присутствующим, а… двадцать три!

– Старик, это просто фантастика! Как тебе удалось так сохраниться?

– Ну, вы ж помните, я ведь комсоргом был, – подмигнул Боря. – Видимо, это на организм повлияло. Не даром же в песне поется: «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!»

Много еще всяких историй, веселых и не очень, вспомнили в тот вечер. Дошло дело и до гитары. Стали петь «Машину времени», «Воскресенье»… Чертовски не хотелось Сергею Петровичу уезжать, но, увы, выбора не было. Распрощался с компанией, поблагодарил хозяина дачи и пошел к своей машине, припаркованной неподалеку от въезда на участок. Нашлись и пассажиры в машину: Боря Белкин, Петя Третьяков и еще Витя Гущин.

– У вас-то, старперы, что за неотложные дела? – спросил Боря по дороге к стоянке.

– Мне сына на футбол везти, – ответил Сергей Петрович.

– У меня работа, – сказал Третьяков.

Витя махнул рукой:

– У меня там… всякое. Даже рассказывать неинтересно.

– А у вас, юноша Белкин, какие завтра заботы? – поинтересовался Сергей Петрович.

– Завтра-то? Заботы серьезные. Поспать часиков этак до шести вечера.

– Вот единственный нормальный человек! Дел в воскресенье не имеет, может отдыхать. Только что ж ты тогда сейчас уезжаешь?

– Да я сегодня с девушкой в клуб иду. Так что к полуночи как штык должен встречать ее у входа. А в час ночи там клевый диджей из Германии будет играть.

– Ишь ты! Комсорг-то наш! Седина в бороду, бес в ребро! А что у тебя за девушка?

– Да так. Девушка как девушка. Одногруппница.

– В смысле?

– Ну, мы с ней в одной группе в институте учимся.

– В институте?! Что, второе высшее на старости лет решил получить?!

– Да нет. Не второе.

– Что, третье?!

– Седьмое.

Сергей Петрович наконец понял, что Борька просто валяет дурака. А вот Витя, простодушный мужик, пока еще принимал все за чистую монету.

– Ты все эти годы в разных вузах учился, что ли? – спросил он.

– Точно!

– А когда ж ты работаешь?

– А я не работаю. Чего в этом хорошего – работать? Вот в институтах тусоваться – это клево. Жизнь веселая, молодежь вокруг, девушки опять же.

– Чем же ты кормишься? – поддержал развитие дурашливого диалога Сергей Петрович.

– Кровью, – ответил Боря. – Я вампир. Только вы не думайте, никакого криминала! У нас налажена система, как добывать пищу без того, чтобы нападать на людей по ночам. Нет, если серьезно, братцы… то это серьезно. Я такой вечно молодой потому, что вампир. Мы не стареем. Помните, как я коменданта напугал клыками, когда он нашу игру застукал? Клыки у меня тогда уже были настоящие. Они у нас появляются-исчезают очень быстро… Я к тому моменту уже был вампиром. Как-то раз во время игры поцарапался в темноте обо что-то острое. Решил тогда, что из какого-то стола гвоздь торчит. Поцарапался до крови… Царапина долго не заживала. Потом вроде все прошло. А потом в организме начались изменения… Я на свету, в переменах между лекциями, искал этот гвоздь – нигде не нашел. Знаете, я думаю, эта аудитория – сама вампир. Она укусила меня, и вот результат…

– А если ты кого-нибудь укусишь, он тоже станет вампиром? – спросил Сергей Петрович.

– Да. Тут легенды не врут. Это действительно так. Хочешь, тебя укушу?

– И тогда мне тоже вечно будет двадцать три года?

– Нет, Серега, увы, – печально покачал головой Борис. – Становясь вампиром, не молодеют. Только перестают стареть. Так что тебе вечно будет пятьдесят три.

– Ну-у! – разочарованно протянул Сергей Петрович. – Вечно пятьдесят три? Это что же, значит, вечно мучиться с сыном-двоечником? Вечно думать, кому и сколько заплатить, чтобы дочку приняли в институт? И вечно не спать до глубокой ночи, пока эта шлёндра не вернется домой со свидания? Вечные геморрои на работе? Вечное нытье жены: когда сделаешь ремонт? И кредит на квартиру – тоже вечно отдавать? Нет уж, на хрен нужна такая вечная жизнь! Не надо меня кусать!

– Как знаешь, – ответил Белкин. – Мое дело предложить. Петя, Витя, вы как? Тоже не хотите? Ну ладно, тогда – пока! Надеюсь, еще увидимся.

– Что значит, пока? Ты разве не с нами на машине?

– Да нет, Серега, спасибо. Я своим ходом быстрее доберусь.

Сказав это, Боря подпрыгнул, поднялся на несколько метров в воздух, превратился в здоровенную летучую мышь и исчез в черном небе.

– Сергей, тебе портфельчик не нужен? – неожиданно спросил Петя Третьяков. – Хороший, настоящая кожа!

С этим портфелем Третьяков сегодня весь вечер не расставался. К костру ли идет, в беседку ли – всюду тащит с собой этот портфель.

– Что у тебя там? – спрашивали его.

– Ценный веник, – отшучивался Петя.

А сейчас он протянул портфель Сергею Петровичу.

– Мне он больше не нужен. Содержимое можешь выбросить, а сам портфель – качественный. Жаль, если пропадет.

– А почему он тебе больше не нужен?

– А ты открой его.

Содержимое портфеля составляли небольшой, но очень остро заточенный осиновый кол и молоток.

– Если б ты сейчас согласился, чтобы Борька тебя укусил, я вынужден был бы его ликвидировать, прежде чем он сделает тебя вампиром. Ну а теперь, слава богу, ничего этого не требуется.

– Петь… Что-то я, честно говоря, перестал понимать, что происходит.

– Все очень просто, Сергей. Я твой ангел-хранитель. Оберегаю тебя по жизни от опасностей. Потому я и в институте был с тобой в одной группе. И дальше, когда надо было, рядом оказывался. Ты ведь помнишь все эти расклады? В девяностые, с коптевскими? А потом эту передрягу со взяткой убэповцу? А сейчас, дружище, сентиментальный момент: моя миссия окончена. Футуроспективное зондирование твоей судьбы показывает, что больше у тебя в жизни серьезных опасностей не будет. Последняя миновала только что – когда ты мог согласиться стать вампиром. А теперь я с тобой прощаюсь, и мой материальный образ покидает этот мир. Витек, с тобой прощаюсь тоже. Бывайте, мужики! Нашим всем от меня привет!

В следующий миг дородное тело Петра растворилось в воздухе. На его месте оказался густой белый туман в форме высокой фигуры с огромными крыльями за спиной. Ангел расправил крыла и вознесся ввысь.

Сергей Петрович посмотрел на Гущина:

– Надеюсь, Вить, ты не скажешь мне сейчас, что у тебя тоже была особая миссия и твой материальный образ покидает мир?

– Моя миссия, может, кем-то и определена, но мне, во всяком случае, не известна. Предполагаю, Серега, что я просто некий случайный сгусток хаоса, не более того. Мой материальный образ мира не покидает, но цикл моего существования в человеческой форме действительно завершен. Начинается цикл моего существования в форме пня.

Произнеся эти слова, Виктор Гущин исчез, а вместо него возник старый дубовый пень.

– Идиоты… – пробормотал Сергей Петрович и сел в машину.

По дороге его не покидало ощущение, что он стал жертвой дружеского розыгрыша. Ведь такого не бывает. Врет Крицкий. Ну конечно врет! Никак не может новый цветной лазерный принтер стоить сто пятьдесят долларов!

Юлия Сиромолот

Бендигейд Вран

– Милая… доця… дай книжку почитать, а?

Это старуха, черная от грязи и копоти. Она, при двух набитых всяким хламом баулах, стоит на площадке автобуса, жует огромными ведьмиными губищами и очень старается никого ненароком не задеть.

«Доця» лет тридцати отрывается от чтения. Книга у нее большая, в твердом переплете. Старуха подглядывает снизу: как же называется?

– Дай почитать… Я умею читать! Не веришь? Чё ж ты не веришь…

Старуха высверливает свое черными точками зрачков. Ей не нужна книга, нужно другое: она верит простодушно, что ведьма и что имеет власть; и ей хочется, чтобы был подарок. Все у нее есть – где зиму пережить, что сегодня покушать. Но ей надо чуда.

Молодой женщине ничего особого не нужно. Она с усталым удивлением смотрит на жуткую бабку: как беспрестанно шамают губы-вареники, складываются морщины, плавают зрачки на выцвелой радужке.

– …умею читать… вот ей-бо!

Женщина чуть заметно поводит плечами: надо же! И, взглянув на страницу напоследок, протягивает книгу старухе.

Та рада! Опускает голову, чтоб глаза не выдали. Трясется, сгибается, засовывает добычу поглубже в сумку. Бормочет, почти для самой себя: «Я ж отдам. Чего мне… выйду к остановке, я тебе знаю, ты кажен день ездишь… отдам… Вот ей-бо!»

Молодая удивлена. Она думала, старуха смутится и откажется. Глупо. Теперь и вернуть нельзя. Она отворачивается, поправляет сумку, смотрит в окно. Рукам ее странно без формы и тяжести книги, глазам скучно бродить по наизусть выученным дорожным знакам и приметам. А там было… а там…

Она вздыхает. Надо выходить. Продвигается между людьми, исчезает, выходит. Отправляется домой.

У старухи жилье недалеко от вокзала. Хибарка с железной вагонной дверью. Хорошее место, и люди рядом, и вроде нет никого. И водичка, и еда, и уголек для печки с товарняков можно подбирать. Бутылки – если изловчиться и опередить шустрых вокзальных пацанов. Продавцы в бессонном киоске отдают задаром старые газеты, которые уж не продать, – от выборов, толстые, с широкими листами. Старуха их не читает, использует в хозяйстве: подстелить, накрыть. Она неправду сказала той, с книгой: хоть и разбирает буквы, но читать-то зачем? Разве только надписи на автобусах да вывески на магазинах? И то такие, что не выговоришь, тьфу!.. А ведь опять получилось! Каждый раз – как заново. Довольная собой, вытаскивает книгу на свет божий, к окошку. Зеленый прожектор станции – почти луна. Ничего не понять, буквы или не буквы… Повертев так и эдак, она кладет книгу на ящик-вместо-стула и забывает о ней.

Молодой женщине идти до дома еще с полкилометра, после душного автобуса она зябнет. Она и думает о том, что произошло, и нет: спать хочется, и есть хочется, а еще готовить… и хлеба купила, энциклопедия – почти шесть баксов, нет… семь, да… вот я дура, и что нашло? Бабка страшная, такие глаза… поверила, что будет читать… и завтра промывка, провожусь весь день… нет, другую бы – не отдала, из зачитанных, а эту… да бог с ней, а вдруг… Она даже останавливается посреди переулка. Вдруг – что? Читала, читала: имена королей, имена богов, имена хронистов, котлы-самобранки и священные чаши, меч в камне…

Невидимые в ночном небе (семь месяцев в году она возвращается домой в потемках), повисают над нею сияющие высоты, алмазные запечатанные двери, за которыми сходятся все пути: знание чего-то единого, мучительно ясное. Бесполезное.

И чудо, которое одно лишь открывает те двери, – оно же должно быть глупым. Нелепым, как Незаданный вопрос! Потому что ни силой, ни хитростью, потому что… потому что дура, дура набитая, о господи!

Нет дверей. Подступили взамен глупые слезы.

Ничего не будет. Подвиг нужен. А она – всего лишь всплакнула.

Старуха-то не спит. Надо печку протопить. Она хозяйничает, собирает уголек поглубже, досочки и щепочки поближе, потом картонки. Теперь газетки старые, ветхие… спичечку… вот она…

Огня нет, сначала только дым. Наконец пробивается язычок, другой, освещает жуткую личину.

На твердой книжной обложке – красный блик.

Старуха, снова вспомнив удачу, тянет руку за книгой. Зажигает слепленную из церковных огарков свечку: мало свету от фонаря… Пальцы черные, с корявыми птичьими когтями, перевертывают желтоватую страницу.

В книге есть картинки: кажется, будто рисовали не умеючи, но старухе все едино. Она разглядывает их с глубокомысленным любопытством, ничего не собирается понимать, и единственное, что всплывает: молодая-то… ох, молодая… была ж и я… надо отдать…

А книга между тем отлистала все картинки и раскрылась привычно в начале. Старухе все еще приятно держать в руках тяжелую, отсвечивающую, гладкую вещь – ненужную в хозяйстве, а значит, кусочек богатства… Отдать… ишь ты! Она почти невидящим взглядом смотрит на страницу. В печке прогорели уже и щепочки, и углям пришел черед, пора закрывать поддувало. Она приподымается, и книга падает с колен, оставляя зацепку: на странице какое-то длинное слово, а потом короткое, понятное: «вран», ворон, стало быть, и еще: «ранен и недужен».

Ох, ох-ох… Закрыла дверцу, затушила свечу, устраивается на тряпичной постели. Ворон. Злая птица. Недужен. Ой, ой, и там недужен. И вран, видать, там летает, покоя нету…

Она задремывает. Провода высоковольтной линии шипят над просевшей крышей, и диспетчера бранятся, и составы считают стыки. Старуха не видит снов. Но где-то в ее потемках вспыхивает и гаснет непрочитанное слово.

И птица Вран.

И кто-то, кто там ранен и недужен.

Виктория Райхер

Женьке – шапку

«Женьке – шапку, – бормотала Катерина, меся сапогами грязь двора, – хорошей шерсти, можно с вышивкой. Ленке чайник. Маме бусы, папе тоже бусы, тьфу, нет, папе шахматы. А Семенову что?»

Пыльный снег падал с утреннего неба и таял в воздухе, не долетая до земли. Машины гудели, люди бежали, бежевые брюки надевать не стоило.

«Черные в стирке, – напомнила Катерина сама себе, – не юбку же, в такую погоду».

Брюки позволяли прыгать через лужи. Женьке – шапку, и если с вышивкой, то с какой-нибудь мальчиковой, а то он расстроится, что опять не танк. Ленке чайник. В прошлый раз она подарила Катерине подушечку для булавок. Из-за этого Катерина сначала собиралась подарить ей наперсток, но потом передумала. Не налезет на нее наперсток, какой ни выбирай. Ни на палец, ни на ноготь. А чайник – совсем другое дело. Чайник можно хоть на голову надевать.

Между машиной и тротуаром было мокро и грязно. Катерина попробовала взглядом вскипятить грязь, чтобы она испарилась, но грязь равнодушно лежала на земле и никуда не исчезала. Это была очень устойчивая грязь.

«Маме – бусы», – подумала Катерина, перелетела полоску бурой жижи, удачно приземлилась на каблук и открыла машину. Зеркало отразило торжествующий нос, немножко забрызганный грязью.

«Ерунда, – сообщила Катерина зеркалу и стерла грязь рукавом пальто. – А если бусы будут тонкие, как в прошлый раз, то к ним придется еще браслет».

Машина выехала со стоянки и поплыла по черному шоссе. У водителя в левом ряду Катерина заметила серебряную елочку, укрепленную на ветровом стекле.

Масло проверить опять забыла. Что там Семенов говорил про эту встречу? Уникальная возможность экономического прорыва? Сказал бы проще – могут дать денег. Впрочем, это он тоже сказал. И добавил: «Катерина! Опоздаешь – утоплю».

Угроза имела реальную почву. Неделю шли дожди, и дороги были похожи на каналы. «Ну просто Венеция», – эстетически наслаждалась Катерина, на что некультурный Семенов кивал: «Вот в канале и утоплю. Как Дездемону».

Бессмысленно было ему объяснять, что Дездемону не топили, – он просто пообещал бы придушить. Катерина изо всех сил старалась не опоздать и даже обогнала справа грузовик, тащившийся по ее полосе. Зазвонил мобильный телефон.

– Женьке – шапку, а маме бусы, только не из малахита. На малахит у нее аллергия. Алло.

– Катька, ты где? – заговорил мобильный голосом Семенова.

– Я уже подъезжаю, – ответила Катерина и посмотрела на светофор. Светофор щелкнул и отключился. Тут же образовалась пробка. – Ты от меня чего хочешь в подарок на Новый год?

– Катерина, я тебя серьезно предупреждаю. Эти люди – миллионеры. Но они не идиоты. И деньги они дают только тем, кто производит на них огромное впечатление. Поняла?

– Для огромного впечатления тебе нужно было Ленку брать.

– Будешь выступать там со своими шуточками – продам на мясо, – мрачно ответил Семенов и отключился.

«Лучше на мозг, – подумала Катерина, объезжая пробку, – за мясо в наше время немного дают. Да и сколько там во мне того мяса».

Семенов ждал возле входа в огромное здание с глухим фасадом.

– У них там что, спецприемник? – спросила Катерина, подходя.

– У них там сто миллионов в год на развитие отрасли. – Семенов оглядел Катерину с ног до головы и поморщился: – Что это за беж?

– Это не беж, – с достоинством ответила она, – это брюки.

– Я вижу, что не балетная пачка. Но почему они светлые?

– А что, нельзя? В этот рай впускают только нагишом?

Семенов взял Катерину за руку и потащил за собой, не переставая шипеть:

– Ты ничего не понимаешь. Ничего. Ты в политике фирмы смыслишь как свинья в цветах. Ты способна припереться в грязных штанах на встречу, от которой зависит наша судьба на ближайшие десять лет.

«Женьке – шапку, – думала Катерина, стараясь наступить Семенову на ногу каблуком, – и лучше, если на ней будет вывязан какой-нибудь рисунок. Хорошо бы пушистый танк, но где ж такой найдешь. У Женьки уши вечно мерзнут, нос от холода морщится, смотреть невозможно, до чего жалко. А он любит танки. А какие в наше время танки?»

– Вить, ты не знаешь, где можно достать пушистый танк?

– В армии, – сказал Семенов и взвыл от боли. – Ты что, сдурела? Ты что, не видишь, куда ногу ставишь?

– Извини, – кротко ответила Катерина. Бусы лучше покупать в ювелирном, а вот шахматы в ювелирном не купишь. Или купишь? – Вить, в ювелирных продаются шахматы?

Они прошли по широкому коридору, бегущему мимо стеклянных стен и дверей светлого дерева, и дошли до открытой двери с табличкой «Для заседаний». За дверью стоял круглый стол и сидела молодая женщина. Она пила минеральную воду.

– Здравствуйте, – солидно сказал Семенов, заходя. – Я Семенов, руководитель фирмы «Инспиратор». У нас встреча с президентом фонда.

– Да-да, пожалуйста, – кивнула женщина, – располагайтесь, налейте себе попить, президент сейчас придет.

Катерина огляделась по сторонам. Комната была выдержана в светлых тонах, у мягкой мебели мягко светились металлические ручки. На стене висел большой плакат: «Проективное инспирирование – основа промышленного развития». Семенову можно ножик подарить. Но тогда он постоянно будет грозиться меня им зарезать. А если пояс, то выпороть. Может быть, подарить ему кровать?

Семенов негромко задавал женщине какие-то вопросы. Катерина достала пудреницу. Семенов толкнул ее под столом ногой. Она подняла глаза.

– Убью, – одними губами произнес Семенов, отечески улыбаясь, и повысил голос: – Екатерина Александровна, вы не подскажете, сколько предприятий были нашими клиентами в прошлом году?

– Тридцать два, – машинально ответила Катерина, с сожалением убирая пудреницу. – И еще на четырнадцати мы провели консультации по общей инспирации.

Женщина открыла блокнот и что-то записала. Семенов налил себе минеральной воды. Катерина толкнула его под столом ногой. Он скрипнул зубами, взял второй стакан, наполнил его и пододвинул ей.

– Спасибо, Виктор Яковлевич.

– Пожалуйста, Екатерина Александровна.

Вошел президент. Катерина ожидала, что он будет сиять отличными зубами, но он суховато кивнул и молча сел. Женщина обернулась к нему, радостно улыбаясь. Катерина могла поклясться, что она толкнула его под столом ногой. Президент подал голос:

– Евгений Евгеньевич.

Голос у президента фонда был под стать его внешности: сухой и никакой. Странный мужик, подумала Катерина. Все на месте, а посмотреть не на что.

Семенов откашлялся и открыл лежащую перед ним папку.

– Фирма «Инспиратор» является одной из крупнейших фирм отрасли в нашем регионе. Только за прошедший год процент проективной инспирации по району вырос практически до сорока процентов, и это исключительно благодаря тому влиянию, которое наша фирма…

Женьке – шапку. Или, может быть, все-таки танк? Хорошо бы и шапку, и танк. Но когда ему даришь два подарка, он сразу плачет, что не знает, чему радоваться. А шапка ему нужнее, у него уши мерзнут. Мама любит зеленое и голубое. На малахит у нее аллергия, но можно подарить бирюзу. Из бирюзы бусы бывают либо тоненькие, либо очень густые, но густые мама не любит, а на тоненькие обидится. Значит, еще браслет. Браслет, значит, тоже из бирюзы, то есть нужно искать набор. Где наборы лучше всего? Можно съездить в «Красавицу», а можно в «Каменный век». В «Веке» камни лучше, «Красавица» ближе, а времени нет ни черта. Папе шахматы. Может быть, тоже каменные? Интересно, продаются ли шахматы в «Каменном веке»? Этот Евгений Евгеньевич сидит с таким лицом, будто это он продается в магазине «Каменный век». И чего он пришел на эту встречу? Витька распинается, а этот слушает, как памятник. И отчество «Евгеньевич» ему не идет. Ему нужно какое-нибудь необычное отчество, а то у него все такое обычное, хоть маслом заедай.

Катерина задумалась, какое отчество пошло бы президенту фонда. Евгений Евграфович? Евгений Султанович? Евгений Варфоломеевич? Евгений Разгуляевич?

«Шубу незачем, – думал Евгений Разгуляевич, президент фонда. – Шубу незачем, а серьги у нее уже есть. Штук сто, если парами считать. И кольца есть, и браслеты, и игра „Дартс“ для младшего школьного возраста. Может быть, купить ей очки? Хорошие темные очки приличной фирмы. Будет носить вместо своих восьми других. Или обидится?»

– …одновременно в двух областях: первичного инспирирования и трансференциального инспирирования. Первичное инспирирование, являющееся, как известно, основным способом воздействия на процесс мышления и развития в ситуативной проблематике, занимает нас как отдельная тема, так и в качестве базы для трансференциального инспирирования. В нем мы достигли особенных результатов, потому что уровень трансференциального воздействия, предоставляемого нашей фирмой, на двадцать восемь процентов выше, чем…

«А можно купить ей зонтик. От солнца. В январе. И пусть подавится».

При мысли о том, как можно подавиться зонтиком, Евгений Алибабаевич вздохнул.

– Да, да, – закивал Семенов, – это звучит несколько необычно, но я готов продемонстрировать цифры. Идейное инспирирование – пятнадцать процентов от общего бюджета, инсинуационное инспирирование – тридцать процентов, инспирирование маниакальной стадии – пять процентов и депрессивно-аутичное инспирирование – пятьдесят процентов. Таким образом, вы можете легко убедиться, что бюджет раскладывается…

«Унитаз. Раскладной. Портативный. Держать в кармане».

Катерина скучала. Бесстрастное лицо президента ее не инспирировало. «Глаза какие-то рыбьи. Может, он на самом деле Евгений Кальмарович?» Семенов пел изо всех сил. Семенова было жалко.

– Скажите, Евгений Евгеньевич, – вмешалась Катерина, пока Семенов переводил дыхание, – а вас как мама в детстве называла?

Президент фонда удивился и поднял левую бровь. Но Катерина смотрела на него с таким вежливым интересом, что долго держать паузу он не стал.

– Геша, – ответил президент фонда.

– А у меня сын тоже Евгений, – сказала Катерина, – только я его Женькой зову. А у вас дома Женькой, наверное, вашего папу звали?

– Звали, – согласился президент. – Он был Женька, а я Гешка. Нас так различали.

– Вы на папу похожи, – с одобрением сказала Катерина.

– Вы знали моего папу?

– Нет. Но если он назвал сына своим именем, его явно отличала большая любовь к стабильности и порядку.

Президент рассмеялся.

– Вообще-то меня назвали в честь деда. Папа тоже был Евгеньевичем.

– Понятно, – вздохнула Катерина, – у вас вся семья такая.

– Такая, – согласился президент.

– И мама? – полюбопытствовала Катерина.

– И мама.

Семенов написал записку и подсунул ее Катерине под локоть. Записка гласила: «Дура. Миллионы». Президент незаметно вытянул шею, чтобы увидеть текст, но Катерина предусмотрительно загородила записку ладонью.

– А вы уже придумали, что подарить маме на Новый год? – спросила она.

– Да не могу никак, – оживился президент, подаваясь вперед. – Никаких идей нет.

– А бусы?

– Есть у нее бусы. У нее стенд бус, на всю стену. И серьги есть, и машина.

– Важен не подарок, важно внимание, – встрял Семенов.

Катерина пнула его под столом ногой в колено.

– Подарок тоже важен, – сказал президент Геша.

– Ммм, – согласился Семенов.

– Подарите ей черепаху, – сказала Катерина.

– Почему черепаху? – спросил президент.

– Потому что это единственное, чего она от вас не ждет. Или смените отчество.

Президент расхохотался.

– Отчество-то зачем?

– А вам не надоело? – поинтересовалась Катерина.

– Нет, – растерянно ответил президент. – Я как-то привык.

– Тогда не меняйте, – разрешила Катерина, – тем более в подарок маме. Она ведь тоже привыкла, за столько лет. А черепаху можно еще и расписать. Красками. Будет расписная черепаха в подарок маме. Напишите на ней: «С Новым годом!» – и поставьте дату.

Семенов с удрученным видом складывал в стопочку свои бумаги.

– Да, кстати, – сказал президент, задумавшись о черепахах, – насчет вашей фирмы. Хорошая, по-моему, фирма.

– Хорошая, – согласилась Катерина.

– Отличная! – сказал Семенов.

– Я передам дело в бюджетную комиссию. С положительной рекомендацией.

– А я вам открою тайну, где продаются черепахи, – сказала Катерина.

– Откройте, – улыбнулся президент и подумал: «Я напишу на ней: „Подавись“. И распишусь».

На улице Семенов закурил.

«Женьке – шапку, думала Катерина, но только из ангорской шерсти, остальные не теплые вообще. Шахматы могут быть из малахита, а вот бусы нельзя».

– Витька, я придумала, что я тебе подарю! От всей души!

– Подари мне пять минут покоя от твоей души.

– Ага. Я давно знаю, что тебе не нравится моя душа. Поэтому я подарю тебе свое тело.

Семенов посмотрел с интересом.

– Я тебе в подарок напишу завещание, – сказала Катерина, засовывая руки в карманы. – И когда я умру, ты сможешь пользоваться всеми моими органами. Для чего захочешь.

Семенов тяжело вздохнул. Уже темнело. С неба сыпался бледный усталый снег, и ярко освещенные витрины плавали в воздухе, как аквариумы, набитые рыбами без названий.

Екатерина Перченкова

Сказка про желтый цвет

Если не хотите, чтобы вас узнали, говорила Ивонна, оденьтесь в желтое. Нет разницы, будет это густой канареечный цвет или прозрачный лимонный, он отнимет у вас имя и суть, и взгляды прохожих никогда не коснутся вашего лица. Вместо вас они запомнят человека в желтом.

В шкафу Ивонны висела желтая кожаная куртка и два мужских свитера грубой вязки, тоже, разумеется, желтые. Давным-давно, когда она еще не знала тайны этого цвета, Ивонне приходилось носить шелковую косынку и темные очки. Ее лицо знал каждый третий случайный прохожий, и каждый второй узнавал Ивонну, если она шла по улице, улыбаясь. Улыбка ее была похожа на натянутый лук.

На сцену она всегда выходила, одетая в длинное платье и неизменную свою улыбку. Чужие взгляды целовали безупречный изгиб ее губ. Голос был на втором месте после улыбки, смутно знакомый каждому слуху, прямой и беспощадный, как тисовая стрела.

Лицо Ивонны смотрело с растрепанных афиш на стенах домов, любимых игрушек бездомного ветра… Сама она ходила по улицам, запахнув желтую куртку поверх желтого свитера, улыбалась, хмурилась, смотрела на часы, заводила ни к чему не обязывающие разговоры за столиками открытых кафе, которые доживали последние дни перед мертвым сезоном. Ей все казалось, что собеседники знают, с кем говорят, но не позволяют себе даже намека на раскрытую тайну, словно свита, почтительно подыгрывающая королеве. Но в страхах своих Ивонна ошибалась. Никто не может запомнить лицо женщины в желтом.

К тридцати годам она разлюбила свое имя. Имя можно любить, пока оно звучит пойманным ветром в стеклянной бутылке, но нельзя, когда оно – всего лишь неровные белые буквы на черной бумаге. Ей предлагали руки, сердца, дома и деньги, но она отрешенно сметала сердца с деньгами в одну кучу, справедливо полагая, что не стоит внимания тот, кто любит тебя только за то, что ты – Ивонна.

Она хотела уехать на время в другую страну, чтобы узнать свою цену без имени и голоса, носить не желтое, а все, что вздумается, но боялась. В такие дни она несла свою улыбку как знамя, чувствуя, как смыкается за спиной строй щитов, и на каждом написано черным по белому: Ивонна… концерт… сегодня…

Она никуда не уехала. Тридцать четвертой зимой со дня рождения Ивонны человек, одетый в канареечно-желтый блейзер, дважды выстрелил в нее из зрительного зала. Никто не запомнил его лица.

Марат Марцион

Корпия

– А кого ты ненавидишь? – спрашивает Ли, когда они с М. выходят из сквера у ратуши и идут в сторону рынка. Немного опешивший М. замедляет шаг и потихоньку озирается по сторонам, словно рассчитывая найти кого-нибудь подходящего прямо здесь.

– Я стараюсь никого не ненавидеть, – говорит он в конце концов. – Плохое и незрелое чувство.

Ли хихикает.

– Ага, почти все эмоционально одаренные типы стараются при любой возможности прикинуться биороботами. Нет, правда. Наверняка ты считаешь, что без некоторых людей мир стал бы лучше.

«Сейчас? – думает М. – Или все же рано?» Но тут его взгляд нашаривает неподалеку нужный объект, и М. облегченно вздыхает: можно не врать, но и сказать пока не всю правду.

– Без них, наверное, – говорит он, кивая в сторону груды тряпья неподалеку от рыночных ворот. При внимательном рассмотрении тряпье превращается в неопрятно выглядящего человека, который сидит над выводком истощенных разномастных дворняг. Под ногами у него корзина, в ней бестолково копошатся грязные всклоченные щенки. Рядом красное пластмассовое ведерко с мелочью, на драном листе картона надпись: «Помогите на содержание животных».

– Собак? – моргает Ли.

– Ты же про людей спрашивал, – напоминает М. – Понимаешь, я ничего не могу сказать про этого мужика. Но я знаю, что большинство таких попрошаек плевать хотело на животных, и все эти милые песики, скорее всего, сдохнут через неделю-другую.

– Известный факт, – соглашается Ли.

М. косится на него, но Ли выглядит вполне серьезным.

– Если я действительно кого-то ненавижу, то вообще всех профессиональных нищих, – уточняет М. – «Нужна срочная операция, помогите». «Собираю деньги на похороны сына». «Умираю от голода, нужна помощь». И так – неделями. Месяцами. Годами, если регулярно менять место. И если среди них вдруг окажется честный человек, у которого случилась беда, ты не сможешь не подозревать его в обмане.

Ли не понимает этого, вот хоть убей не понимает. Зачем М. нужно морочить себе этим голову? Анджей однажды сказал, что терпеть не может рефлексирующих невротиков. Ли они скорее нравятся, но до чего им тяжело живется, боже ты мой. Пытаются решить одну проблему и головой и сердцем одновременно и удивляются, что их разрывает на части, как того хомячка.

– Но почему именно они? Только потому, что они тебя используют и наживаются за твой счет?

– Они убивают в людях желание быть хорошими, – говорит М. – Нельзя так, чтобы, когда у тебя просят помощи, ты напряженно начинал прикидывать, действительно ли она нужна. Нельзя, чтобы ты давал просящему деньги, а потом мучительно обмозговывал, как тебя кинули и какие манипулятивные приемы применили. Нельзя обманывать доверившихся.

– Обман доверия, – бормочет Ли. – Девятый круг ада.

– Спасибо тебе, Человек-Всплывающая справка, – говорит М. – Я не уверен, что девятый круг ада существует, а было бы много легче. Недавно я видел девушку, которая стояла в подземке с табличкой «Помогите, умерла мама». Знаешь, обычно они все выглядят одинаково отупевшими и безэмоциональными. Или у них на лицах застывшая скорбь. А на нее просто тяжело было смотреть. Может быть, ей было стыдно от того, чем приходится заниматься, может быть, от горя выворачивало наизнанку. Немыслимо как-то гримасничала, прятала глаза и прижималась к стене. И она вполне могла не врать.

Ли чувствует некоторую недоговоренность.

– И?

– А еще она могла быть наркоманкой или охуительной актрисой, – мрачно говорит М. – И из-за вот этой червоточины недоверия, которую они во мне прогрызли, я их, должно быть, действительно ненавижу. – Он ухмыляется. – Я паладин, я не могу иначе.

* * *

Девочка-зомби выходит из дома, поворачивает ключ в замке. За закрытой дверью – мать с утра завороженно смотрит телемагазин, отец в прихожей бессмысленно роется в ящике с инструментами, но снова ничего не сделает, только займет себя на некоторое время. На улице – холодный прозрачный воздух мутнеет, садится солнце; прохожие шелестят опавшими листьями. Она не любит выходить наружу и не любит возвращаться.

Девочке-зомби нравится осень, осенью девочке-зомби легче. Все вокруг гниет и умирает, но люди считают, что это красиво. Иногда неразборчивые мужчины думают, что и она красива, чаще в сумерках. Они предлагают ей глупые, но необременительные вещи, и она приносит домой больше денег. Девочка-зомби думает, что хорошо умереть молодым, – тогда ты дольше остаешься похожим на человека. Ее родители почти не выходят из дома, но физиологического раствора и бинтов им требуется все больше.

Проходя мимо рынка, девочка-зомби мимоходом кивает старому знакомому Корпии. Он не замечает ее, потому что как раз убеждает неосторожно остановившуюся поглазеть теплую взять щеночка. Корпия молодец, редкий день проходит, чтобы он не пристроил кутенка-другого, даром что все они обычно неделю как мертвы.

Место, которое она присмотрела на днях, пустует. Вот и хорошо. Она не успела здесь примелькаться, мимо проходит достаточно много людей, но не настолько, чтобы ее стали прогонять. Летом пришлось бы лезть в подземку – от солнечного света кожа невыносимо чешется изнутри, но сейчас можно позволить себе побыть на улице. Ветер и влага, конечно, тоже вредны для зомби, но что не вредно для них, если честно? От шума поездов в подземке она всякий раз чувствует, что внутри нее распадаются бесценные нервные клетки.

Девочка-зомби прислоняется к стене, вытягивает ладошку, опускает тусклые глаза к земле.

– Помогите, – тихо говорит она, – пожалуйста, помогите. У меня умерли родители.

Сергей Малицкий

Палыч

1

Лето Роман Суворов проводил на природе. Когда его возраст приблизился к сорока годам, а потом и перешагнул их, он наконец понял, что не только модного, но и хотя бы известного художника из него уже не получится, и это понимание внесло изрядное облегчение в жизнь. Отпала необходимость суетиться, что-то кому-то, и прежде всего самому себе, доказывать. Появилось свободное время, чтобы между халтурками подумать о чем-то неопределенном, неконкретно и необязательно помечтать о лучшей или просто другой жизни и даже «намазать» на холсте что-нибудь для души, отгоняя в сторону поганенькую мысль, что и это купит кто-нибудь все равно.

Именно в таком состоянии духа Роман решился на покупку дома в деревне на высоком берегу Оки. К тому же покупка совершалась вскладчину с пожилым художником Митричем, и деньги требовались небольшие. Все как-то совпало – и завершенная сравнительно удачная оформительская работа, и достижение давно уже оставленным чадом восемнадцати лет, и совсем еще крепкий домишко в ста с лишним километрах от Москвы, и даже скорый и окончательный инфаркт совладельца сельских «апартаментов». Первое лето прошло прекрасно, а потом вдова Митрича пришла в себя и стала направлять в дом постояльцев, порой имеющих довольно далекое отношение не только к краскам и холстам, но и к искусству вообще. Докучали они Роману не особенно, так как приезжали по одному, возраст имели чаще преклонный, но сладость одинокой жизни нарушали бесповоротно, затеняя мечты каким-то бытовым изнеможением и легкой ненавистью.

Но даже и это ему в конце концов странным образом понравилось. Словно недостаток страданий был столь же мучителен, сколь и избыток. Почти утраченная гармония вернулась в жизнь. С полсотни картин Романа висело в многочисленных, пусть и второразрядных художественных лавках, еще пара десятков готовилась отбыть в эту же страну дешевого и унылого великолепия. Деньги у него водились, расходов никаких не предвиделось, и значит, он всецело мог отдаться делам душевным, а именно любви и ненависти. Любил он, конечно же, прежде всего самого себя, тем более что личный душевный опыт давал ему возможность весьма многозначительного применения этого чувства: и любовь-сочувствие, и любовь-гордость, и любовь-понимание, и любовь-мечта в отношении самого себя были в его полном распоряжении. А ненавидел он вновь приобретаемых соседей. Особенно редких художников. И особенно художников хороших. Впрочем, хорошие художники ему не попадались. Поэтому его ненависть большею частью тлела, словно ожидая удобного случая или достойного персонажа, чтобы разгореться во всем великолепии. И случай не заставил себя ждать.

На дворе стоял июнь. Дождей выпадало мало, поэтому трава пожухла на остриях, подвяла и шуршала при ходьбе как бумага. Роман встал поздно и, на глаз прикидывая по солнцу, что времени уже никак не меньше одиннадцати, лениво и блаженно плескался у рукомойника, прикрученного проволокой к серому покосившемуся столбу. Неторопливо гудел над ухом привлеченный сыростью большой черно-желтый шмель. Где-то в отдалении, никого не тревожа, громыхала вялая сельскохозяйственная действительность. Покрикивали в синем, слегка заперенном облаками небе чайки. Все было тихо, уютно, обыденно, как всегда. До того самого момента, когда за спиной Романа скрипнула калитка и на забрызганную мылом траву упала неожиданная тень.

– Здравствуйте, здравствуйте! Как поживаете? Вот вам записочка от Софьи Сергеевны! Тоже велит здравствовать! Евгений Палыч меня величать. Можно просто Палыч. Да! Соседствовать с вами будем!

Роман медленно обернулся и обнаружил за спиной невысокого округлого мужичка возрастом немногим за пятьдесят. Он стоял с запиской в руке и, растянув губы в добродушной улыбке, внимательно смотрел Роману в переносицу, не отрывая глаз, но и не позволяя поймать собственный взгляд. То есть смотрел так, словно голова Романа и сам он просвечивали насквозь, мужичок что-то увидел на стене дома и теперь разглядывал это через Романа, столб и рукомойник. Ощущение было столь отчетливым, что Роман вздрогнул, повернулся, ничего не увидел и, вновь обратившись к мужичку, обнаружил, что тот уже опустил голову и смотрит в траву. Записка по-прежнему призывно торчала в кулаке. Роман аккуратно выдернул ее, развернул и прочитал знакомые слова Софьи Сергеевны о тяготах пожилой жизни, дежурные извинения по поводу беспокойства и вежливые напутствия очередному жильцу, а значит, и соседу Романа на летние месяцы. Не без труда разобрав дрожащий старушечий почерк, Роман вновь сложил записку в маленький прямоугольник, воткнул в приготовленную для этого горсть нового соседа и ушел в дом, буркнув через плечо:

– Вход в вашу половину с другой стороны. Калитка там отдельная. Ключи под приступкой.

День был испорчен. Роман лег на диван, вспомнил нелепую фигуру Палыча в потертом коричневом полушерстяном костюме, клетчатой рубашке с галстуком-селедочкой наискосок и стоптанных лакированных ботинках и расстроился окончательно. Новый сосед представлял собой очевиднейшую мерзость. С таким и на мировую выпить противно. Даже ненавидеть его неприятно! Руки у него, наверное, думал Роман, липкие. И работает он скорее всего каким-нибудь кладовщиком или сменным мастером на маленьком, забытом богом заводике. И жена у него такая же, маленькая, круглая, рыхлая, потерявшая от старости минимальные женские очертания и переваливающаяся при ходьбе с ноги на ногу как больная курица. И дети такие же. И все его предки на пять колен, если не больше, такие же убогие и немощные, как и он сам. Господи, куда же мы катимся, говорил про себя Роман, чувствуя, как ненависть поднимается в груди и душит, душит сердце. Это ли венец природы, созданный по образу и подобию твоему? Господи, уродится же такая гадость. Свинья, совершеннейшая свинья! Фу, фу, фу! Фу!

2

Прошла неделя. Против ожидания присутствие так не понравившегося соседа за стеной вовсе не стало для Романа сколько-нибудь обременительным. Точнее сказать, он даже стал забывать о существовании Палыча. Хандры хватало и без соседа. Сквозь застоявшуюся жару, бесплодное ожидание дождя и свежести – наваливалась обычная июньская тоска. К тому же размышления и переживания на продавленном диване требовали свежих впечатлений и столичных продуктов. Этих самых продуктов, так же как и известий с большой земли, как он называл летом Москву, от где-то затерявшейся подруги Татьяны все не было. Вдобавок неожиданно в доме объявились крысы, демонстративно обглодав оставленный на столе батон хлеба, что показалось Роману еще более варварским нарушением уединения, чем появление очередного соседа.

Между тем тропинка с обратной стороны дома к калитке вытаптывалась все больше и больше. Как-то неожиданно соседки по улице, до сей поры воспринимающие Романа как примелькавшегося глухонемого инопланетянина, стали останавливаться при его приближении, раскланиваться, улыбаться и здороваться. К тому же они передавали бесчисленные приветы и слова благодарности Евгению Павловичу за оказанные помощь и участие. Вынужденно кивая, поддакивая и досадуя на неожиданное вовлечение в общественную сельскую жизнь, Роман зашел в хозяйственный магазинчик и попросил крысоловку. Дородная продавщица, которой судьба определила до преклонных лет откликаться на пренебрежительно-ласковое «Дуська», смахнула с толстого лица одуревших от жары мух и сказала, что крысоловок нет и не будет.

– Почему? – предельно вежливым тоном поинтересовался Роман.

– Спроса нет, – безразлично бросила продавщица.

– А как же местное население борется с крысами?

– А никак, – парировала Дуська. – Чего с ними бороться? Живи сам и другим дай! К тому же, может, у тебя не крысы, а мыши?

– А что, есть разница?

– Есть, – уверенно сказала продавщица. – Когда крыса в доме, человек отвращение испытывает, испуг. А мышка пробежит – только досаду. Ну и жалость, конечно. К тому же с мышами любая кошка справится, мышеловку опять же можно поставить, а с крысами все не так просто. Лучше всего крепкую кошку, только сейчас таких, что крысу задавить может, – мало. Это надо у Кузьмича на зернохранилище поискать. А так? Цемент вот есть. Норы замазывать. Дня на два облегчение получишь. Можно муку с гипсом смешать. Но это не всегда действует. Крысы соображают, что есть, а что не стоит.

– А яда для крыс нет? – спросил Роман.

– Яда? – Дуська оценивающе смерила художника взглядом, нагнулась и бросила на прилавок несколько пакетиков протравленного подсолнечника. – Есть вообще-то, но об этом чтоб не очень. А то у нас тут некоторые особо «доброжелательные» этим стали кур соседских прикармливать. Так что у меня чтоб без неприятностей и разговоров! Понятно?

– Чего уж не понять, – пробурчал Роман, рассчитываясь, и отправился на почту.

Почта порадовала прохладой и безлюдьем, он заплатил за переговоры и долго ждал. Наконец позвали к телефону. Услышав Татьянин голос, Роман отчего-то разволновался и стал кричать в трубку, что соскучился, что она совсем забросила его, чтоб приезжала и не забыла купить продукты по списку! Да чтоб позвонила Глебу насчет картин, может быть, продалось что? Телефон отключился. Роман высунулся из будки, чтобы обидеться на телефонистку, ведь обещал же, что доплатит, но встретил широкую улыбку Палыча и передумал. Все в том же, несмотря на жару, коричневом костюме с галстуком Палыч стоял у столика и обмахивался наполовину заполненным бланком телеграммы.

– Здравствуйте, здравствуйте, Роман Николаевич! – мягко затарахтел языком, уже не пытаясь протянуть руку. – У всех проблемы! А я вот Софью Сергеевну извещаю о своем житье-бытье. Благодарен ей, знаете ли! Природа тут просто замечательная! Тишина, речка! И даже когда по деревне идешь, умиляешься. Собаки, кошки, козы пасутся! Дети босиком по траве бегают! Навозом с фермы пахнет! Нет слов! Нет слов!

С трудом проглотив фразу, приготовленную для телефонистки, Роман хмуро поднял пакет цемента, буркнул что-то неопределенное и отправился домой.

3

Крысы не давали о себе знать два дня. На третий возле отверстия в стене, замазанного адской смесью цемента с битым стеклом, появилась новая дыра, а отрезок колбасного сыра, оставленный на столе в полиэтиленовом пакете, не был испорчен только потому, что оказался съеден без остатка. Роман высыпал в дыру отравленные семечки, взял этюдник и вышел на улицу. На скамейке возле дома сидели три старушки, стесанные старостью до одинаковых картофельных лиц, согбенных силуэтов и темно-синих в белую крапину одежд. Увидев Романа, все три неожиданно шустро поднялись и, раскачиваясь, начали что-то бормотать про кости, ломоту, травы, скотину, пока Роман, пятясь в выросший возле дома бурьян, не повысил голос:

– Да не ко мне это! Ваш Евгений Палыч с другой стороны живет! С другой! Понятно?

Бабки замерли, а Роман, воспользовавшись неожиданной паузой, выскочил из калитки и поспешил к реке.

Никакого удовольствия от «мазания кистью» Роман не испытывал. Прошли уже те времена, когда кусок холста, натянутый на подрамник, казался окном в иной мир, открыть которое суждено только ему и никому больше. Создаваемый или открываемый когда-то таким образом мир был по большей части никому не интересен, а со временем все меньше интересен и ему самому. Нынешние работы неплохо продавались, Роман набил руку или, как говорил приятель Глеб, правильно позиционировал себя на рынке. Массовый потребитель, уже ушедший от настенных календарей и войлочных оленей, еще не разбирался в искусстве, но уже хотел качества. Вот это «качество» Роман и обеспечивал. Он точно знал, «что» и «как» должен писать, чтобы работа рано или поздно стала частью роскошного интерьера очередных апартаментов, а в карманах оказалась не слишком большая, но вполне достаточная для спокойной и безмятежной жизни сумма.

Роман был неплохим художником. И ненавидел слово «неплохой». Ему всегда казалось, что быть неплохим художником это все равно что быть неплохим бегуном. То есть иметь все шансы достигнуть финиша, показать хорошие результаты в тестах, на каком-нибудь контрольном взвешивании, но упасть, не дойдя нескольких шагов. Или просто уйти с дистанции, потеряв к бегу всякий интерес, махнув, так сказать, рукой и распрощавшись с амбициями и мечтами. Он уже давно не думал о выставках и признании, хотя Глеб, вздыхая, напоминал о необходимости создавать и поддерживать имя. Более того, Роман старался не общаться с коллегами и самонадеянно считал, что именно деревенская отстраненность позволила ему прибиться к берегу и успешно законсервировать свое состояние почти забытого, но когда-то удивлявшего и, значит, все еще интересного автора.

Наверное, если бы Роман умел делать что-то еще, он совсем бы перестал прикасаться к краскам, но необходимость обеспечивать себя и некоторая незавершенность, таящаяся в глубине размышлений о самом себе, заставляли его время от времени вновь брать этюдник и выходить из дома.

Сейчас Роман старался выкинуть из головы и Палыча, и крыс, и этих трех бабок, напомнивших ему распавшийся остов трехголового змея, и думать о том, что он должен сегодня попытаться сделать. Ему хотелось спуститься к самой воде. Найти место, где берег становится пологим и плоским, как бы выравниваясь с рекой. Лечь на траву. Увидеть быструю воду с самого уровня земли. Чтобы травины стояли до неба. Чтобы пахло землей, песком. Чтобы сквозь лес травы просвечивала вода, не теряя ощутимой скорости. И чтобы все это не смешивалось и не распадалось, а затягивало в себя.

Оставив позади грязные хозяйственные постройки селян, огороды и помойки, сползающие к заливным лугам, Роман спустился с обрыва, нашел тропинку, пересекающую совхозное капустное поле, и вскоре вышел к воде. День стоял будний, народу на берегу с утра не наблюдалось, но ветер отыскивал в траве и выкатывал на прибрежный песок пластиковые стаканчики, полиэтиленовые пакеты и другой мусор, поэтому Роман не остановился, а пошел вдоль реки. Миновал с полкилометра песчаного пляжа, продрался сквозь заросли ивняка и крапивы и вышел на небольшой прибрежный лужок. Ока здесь сужалась. У противоположного берега болтался на течении бакен. Несколько коров стояли передними ногами в воде, бессмысленно озирая реку, бакен, берег, на котором остановился Роман, самого Романа и еще что-то ведомое только коровам. Роман сбросил с плеча этюдник, стянул с головы выгоревшую бейсболку и лег на траву. Точно так, как ему хотелось. Земля приблизилась, или он сам словно уменьшился. Слышался шелест ветра. Сквозь высокие стебли синело небо. Только воды не было видно. Следовало проползти еще метр или два к реке. Роман шевельнулся, но сладкая истома схватила за размятые дорогой ноги, сон навалился на веки и поволок в солнечный сумрак, вращая и поглаживая по щеке…

– Замечательно! Замечательно! – услышал он перемежающие заунывное бормотание восклицания. В десяти шагах выше по течению стоял почти по пояс в реке Палыч и словно чертил что-то на воде, зябко поводя растопыренными руками. Коричневый костюм и прочие предметы его туалета лежали тут же, аккуратно сложенные и придавленные к траве ботинками и пластмассовой бутылью дешевого пива. На самом Палыче остались только трусы, закатанные почти до рыхлого округлого живота, и лист лопуха, прилепленный ко лбу, заканчивающемуся где-то далеко за затылком.

Роман поднял глаза к солнцу и понял, что проспал никак не меньше трех или четырех часов. На клонящееся к западу светило начинали накатывать облака. Коровы на противоположном берегу исчезли, а с оставшегося за ивняком пляжа доносились веселые крики купающихся.

– Вы уж извините меня, – обернулся Палыч и помахал Роману рукой, роняя с ладони на себя капли воды и вздрагивая. – Извините, если разбудил. Но не сдержался, знаете ли. Здесь особенно хорошо. Я бы и сам с удовольствием вот так бы на травке… Не получается. Селянки ждут помощи, сочувствия, совета. Приходится в меру сил содействовать, но не прийти сюда не могу. Место уединенное, мне своей фигурой, знаете ли, не стоит оскорблять эстетические чувства пляжных отдыхающих. Там девушки. Девушки здесь замечательные! Вы не находите? – Палыч метнул в сторону Романа неожиданно быстрый взгляд, но не в глаза, а на стоптанные кроссовки и, отвернувшись, словно и не рассчитывал на ответ, наклонился, умыл лицо, пробормотал что-то почти неразборчивое, присел в воду и поплыл «по-собачьи», булькая и судорожно вытягивая шею.

– Девушки здесь замечательные! – почему-то вслух повторил Роман, поднялся и стал раскладывать этюдник, зло размышляя, с чего это он должен уклоняться от разговоров, встреч, взглядов с несимпатичным соседом. Пускай сосед и уклоняется, а он будет работать несмотря ни на что. Роман приладил к этюднику небольшой холст, взял в руки кисть и остановился. Он вдруг вспомнил лес травы с просветом на синее небо, и ему стало плохо. Ненависть к этому вторгшемуся в его мир и теперь фыркающему на быстрине существу скрутила такой болью, что он присел перед этюдником, обхватил себя за бока и стал покачиваться из стороны в сторону. В глазах потемнело.

Роман боялся этого состояния. В такие минуты он почти переставал себя контролировать. Мог наговорить гадостей и расстроить отношения даже с близким человеком, разнюниться над глупой мелодрамой в темном зале кинотеатра, уйти из шумной компании, не попрощавшись. Да мало ли чего он может выкинуть!

– Ненавижу! – тихо, но отчетливо прошептал он вслух.

– Я видел ваши картины, – сказал Палыч.

Роман поднял глаза и увидел, что старик замер у берега, рассматривая и разминая пальцами полутораметровый стебель кувшинки.

– Ну и что? – неожиданно спокойно спросил Роман. – Я их тоже видел.

– Так посмотрите еще раз, – посоветовал Палыч. – Вы же мучаетесь, я вижу. Это, конечно, не мое дело, но, ей-богу, смотреть больно. А между тем ваша работа, которая висит в передней у Софьи Сергеевны, это нечто особенное. Я даже купить ее хотел, но старушка не продала. Сказала, что Александр Дмитриевич очень любил эту работу.

Роман знал, о какой картине говорил Палыч. Это была небольшая, размером сантиметров тридцать на сорок, работа, которую Митрич как-то выудил из кипы стоявших у стены в мастерской Романа холстов и выпросил себе в подарок. Роман пожал плечами и отдал. Редкость, когда художник просит об этом у художника. Как давно это было! Лет десять прошло, не меньше. Роман тогда еще чувствовал себя на подъеме. Ему все казалось, что вот сейчас он напишет нечто, что затмит все сделанное им до сего момента. Молодость и талант распирали изнутри… И эта работа чудилась ему только пробой пера, не больше.

На картине почти ничего не было. Серый или серебристый фон, из которого как из воздушной вуали проступали две фигуры. Женщины и ребенка. Что-то мерещилось в силуэтах. Нельзя было даже определить, куда идут эти двое, в сторону зрителя или от него, но то, что они шли, не вызывало сомнений. Роман тогда написал на обороте какую-то глупость, что-то вроде: «Мама обещала ребенку показать ежика в тумане», и подарил. А теперь ему вдруг нестерпимо захотелось самому увидеть эту картину, словно что-то забытое, но очень важное он оставил на том холсте.

– А потом Софья Сергеевна сказала, что Александр Дмитриевич просил ее в больнице после инфаркта, чтобы она сразу или когда срок придет отписала эту работу обратно вам. Чтоб непременно отписала! Что если человек ошибется в жизни или заплутает, ему нужно будет выходить на знакомую дорогу и начинать сначала. На то место, в котором он уверен. Александр Дмитриевич считал, что это ваше правильное место. Вы знаете, мне так все это понравилось, что я даже думал просить вас что-то написать для меня. Конечно, не в подарок, упаси боже. Но за такую работу я мог бы дать любую цену.

– Не думаю, что я мог бы повторить такую работу.

– Тогда продайте мне ее.

Палыч уже вышел из воды и теперь пытался выжать мокрую ткань, не снимая трусы, а закручивая их валиком на ногах и постукивая ладонями. Что это он с ним разговорился? Что он понимает в искусстве? Какой мерзкий старик!

– Вы что, не понимаете? – Роман внезапно уловил тон раздражения в собственном голосе. – Эта работа мне не принадлежит!

– Я все понимаю, – ответил мягко Палыч, неуклюже подпрыгивая на одной ноге и натягивая штаны. – Я же не прошу вас ограбить Софью Сергеевну! Упаси боже! Меня бы устроило устное обещание отдать картину за условленную цену только тогда и в том случае, когда она, согласно воле Александра Дмитриевича, окажется опять у вас либо в вашем распоряжении. Согласитесь, что это не только не обязывает к чему-то особенному, но и не причиняет никакого неудобства. Более того, рассчитаться за эту работу я мог бы в очень короткий промежуток времени, даже еще до того момента, когда она фактически поступит в мое распоряжение. Даже уже теперь.

– Я не нуждаюсь в деньгах, – пробормотал Роман, чувствуя, что весь этот разговор начинает приобретать идиотский оттенок.

– На самом деле никто не нуждается в деньгах, – подмигнул Роману Палыч. – Представляете? Самое смешное, что никто не нуждается в деньгах, но этого практически никто не знает! А не зная этого, человек думает, что он нуждается в деньгах, и, таким образом, действительно начинает нуждаться. Получается замкнутый круг. Но почему обязательно деньги?! Кто говорил о деньгах? Хорошо, пусть будут деньги. Хотя есть и более важные понятия. Согласитесь, не все на этом свете выражается в деньгах!

– Но все ими измеряется, – удивляясь сам себе, буркнул банальность Роман.

– Вряд ли эти измерения точны, – улыбнулся Палыч, застегивая галстук и поправляя застиранный воротник рубашки. – И уж во всяком случае они не абсолютны.

– И все-таки я не готов об этом говорить, – вновь опустил голову Роман.

– Время терпит, тем более что вы… – Палыч хотел что-то сказать, но словно спохватился, заторопился, надевая пиджак. – Ладно, об этом потом, если позволите. Пойду-ка я разгонять старушек от ваших апартаментов, а то так они, глядишь, высадят дверь.

– Подождите! – Роман поднялся.

– Да, я слушаю! – остановился Палыч, пихая бутылку с пивом во внутренний карман пиджака и становясь от этого еще круглее и нелепее.

– Я не понял, что вы сказали, когда входили в воду? Что-то про хозяина?

– А! – рассмеялся Палыч. – А это я у хозяина разрешения просил умыться, искупаться. С хозяином по-другому нельзя. Не ровен час, невзлюбит, тогда дела плохи.

– У какого хозяина? – не понял Роман.

– Да у водяного! – объяснил Палыч и махнул пальцем на болтающуюся в метрах тридцати от берега утку. – Вон он! Прислушивается. Вы с ним аккуратнее. Рекомендую.

Палыч снова маслено улыбнулся, приложил руку к груди и поспешил через крапиву в сторону пляжа. Роман проводил его взглядом и тоже стал собираться. Неожиданно подумалось, что если он будет изображать привидевшийся образ, то, чтобы передать объем, перспективу, ухватить движение воды, придется травины передавать не в фокусе, то есть чертить расплывающиеся зыбкие линии на переднем плане, а этого ему очень не хотелось. Как-то это не совпадало с затягивающим в себя образом. Он еще раз неприязненно оглядел противоположный берег, представляя, где бы вставить на возможном эскизе витиеватый купол деревенской церкви, а то и собора какого-нибудь, сплюнул, покосился на утку, стал собираться и решил идти домой дальней дорогой через зернохранилище.

В зернохранилище он не попал. Хмурая женщина в синем халате в бетонное здание его не пустила, сказав, что на самом деле Кузьмич не отчество, а фамилия. То есть правильно и с уважением Кузьмича зовут Николай Егорович Кузьмин. Но принять сейчас он Романа не в состоянии, так как уже с обеда мертвецки пьян, говорить не может и ничего не соображает. Она так и сказала: «Принять сейчас Романа не в состоянии». Роман смерил ее удивленным взглядом, поблагодарил и отправился к дому, надеясь, что ему не придется вновь столкнуться с Палычем.

Столкнуться не пришлось. Уже издали он заметил что-то необычное у дома, подошел ближе и, разглядев загнанную за штакетник пыльную бледно-голубую «восьмерку», почувствовал, как тепло поднимается в груди. Танька приехала!

4

– Как здесь тихо!

Она перевернулась на живот, приподнялась на локтях и принялась надкусывать ногти.

– Почему же тихо? – удивился Роман, стряхивая пепел в пустой спичечный коробок. – Всю ночь шум. То гармошка. То пьяные песни. То кошки орут. Лягушки порой в пруду так квакают, хоть уши затыкай. Под утро петухи. Кстати, уже скоро.

– Ничего ты не понимаешь. – Танька раскинула руки и легла. – Здесь удивительно тихо.

– Брось ты свою привычку грызть ногти. – Он потушил сигарету, заложил руки за голову. – Я ждал тебя еще неделю назад.

– Неделю назад я не могла.

– Ты просто не слишком сильно хотела меня видеть.

Она не ответила, закрыла на мгновение глаза, затем вновь перевернулась на спину и потянула на себя простыню.

– Прохладно.

– Ничего, днем поджарит. – Роман сел, наклонился за бутылкой. – Может, все-таки выпьешь? Оставайся! Выходные, сходим на речку, отдохнешь!

– С тобой отдохнешь. – Она засмеялась. – Ты же вампир, Суворов. Я каждый раз от тебя возвращаюсь как выжатая тряпка! С тобой даже разговаривать тяжело, дышать рядом с тобой тяжело, а я к тебе, можно сказать, иду прямо в пасть. Нет. Это я без тебя отдыхаю. С тобой я почти тружусь.

– Смотри не перетрудись, – зло бросил Роман и выпил стакан вина.

– Да я уж и сама думаю.

Роман обернулся и внимательно посмотрел на нее. Она, прищурившись, тоже смотрела на него и не улыбалась.

– Ты чего, Танька?

– Вот смотрю на тебя и думаю… – медленно протянула она.

– И о чем же?

– О тебе.

– Надо же! – Он усмехнулся. – И давно это у тебя?

– Давно, – ответила Танька.

– И что же ты надумала?

– Да вот, надумала…

Она закрыла глаза, взяла уголок простыни в зубы и стала медленно говорить, смотря куда-то в потолок и покусывая эту свежую белоснежную ткань, только что привезенную ею из Москвы.

– Понимаешь, все. Просто все и все.

– Что все?

– Все! Я кончилась. Вся. Без остатка. Родник иссяк. Сил нет. Ты высосал меня, Суворов, до донышка. Я даже сама себе противна. Одна оболочка. Приехала к Глебу за деньгами, продался там один твой пейзажик, а он мне говорит, что от меня осталась только тень. Какая там тень, говорю, я за весну на три килограмма поправилась, а он и отвечает, нет. Ты, говорит, Танька, на килограммы не пеняй. Ты, говорит, с точки зрения художественного вкуса и мужского глаза идеал женщины, только внутри у тебя, Татьяна, пустота. И ведь он прав. Жить не хочется. Иду с работы на автостоянку, знаю, что все вроде хорошо. Димка из школы пришел. Мамка его кормит. Меня ждут. Работа отличная. И мужик у меня вроде есть. Все замечательно. А внутри такая тоска, кажется, первый встречный улыбнется, чтобы теплом повеяло, я ему на руки и упаду.

– Ну и кто же тебе мешает? – спросил Роман.

– Да нет, никто не мешает. – Она улыбнулась. – Теперь.

– Что-то изменилось? Теперь?

– Меняю я свою жизнь, Суворов. Буду теперь делать только то, что хочу. Все у меня с тобой как-то по инерции происходило. Самое трудное, оказалось, выдержать паузу, остановиться. Я, кажется, это смогла. А дальше уж как получится.

– И чего же ты хочешь?

– Многого! Я очень много хочу, я даже и сказать тебе не могу, Суворов, как много я хочу.

– Я, выходит, тебе в твоих желаниях не помощник?

– Ты? – Танька вдруг опять рассмеялась, встала, отбросила простыню и стала одеваться. – Нет, ты молодец, Суворов. Ты очень стараешься! У меня, как понимаешь, ты не первый. Так вот, мужики разные были, но так, как ты, никто не старался. Ты очень стараешься в постели. Молодец. Только ты стараешься для себя. Просто так надо. Соответствовать. Поскольку если ты стараться не будешь, тогда чем ты возьмешь? Ты же любишь только себя. Не так ли?

– А если не так? – напряженным голосом спросил Роман.

– Ладно! – Она махнула рукой, расчесывая волосы и ища глазами косметичку. – Ты же, когда любовью занимаешься, в лицо не смотришь. Пребываешь, так сказать, в своих ощущениях. Тебе же нужна не я. Тебе нужна просто баба. Желательно красивая, покладистая, хорошая, здоровая баба. И желательно одна и та же, чтобы не переиначивать себя. И лучше бы, чтобы ты имени ее не знал. Чтобы она являлась по первому зову твоей плоти, как джин из бутылки. По свистку!

– Можно подумать, что ты являлась по свистку, – усмехнулся Роман.

– Можно сказать и так. – Танька опустила голову, помолчала мгновение. – Ты здесь комедию только не ломай, хорошо? Я и на самом деле сейчас абсолютно спокойна. Это мне раньше хотелось твоего сочувствия, понимания, поговорить с тобой. Теперь нет. Неинтересно. Так же, как раньше неинтересно было тебе, Суворов. Надеюсь, что ты не пропадешь. Хотя ты слишком легко живешь. Точнее, тебе кажется, что ты легко живешь, а на самом деле врос в землю. Мхом покрылся. Запомни. Стараться надо не в постели, а в жизни. В жизни надо стараться. А в постели надо любить.

– Ты хорошо подумала? – Он поймал ее за руку. – Смотри, я гляжу тебе в глаза.

Все это время, пока Танька спокойно, так не похоже на саму себя говорила эти слова, он внимательно смотрел на нее и даже отстраненно фиксировал мысли, которые появлялись в голове. Первая мысль была о том, что жаль терять Таньку. Хорошо с ней. Тело замечательное. Характер покладистый. Без лишних претензий. Опрятная. Машину имеет. Выручает. Точнее, выручала. Запах у нее хороший. Да и вкус тоже. Вторая мысль пришла почти сразу после первой и так резанула, что даже чуть-чуть закололо сердце. Как же он теперь без нее?! Как?! Да никак, успокоился он почти в ту же секунду. Только этих разборок ему еще не хватало. Да и зачем ему нужна эта Танька с ее проблемами, с вынужденным хорошистом Димкой, с больной мамашей? Да и лет ей, наверное, уже тридцать пять. Что с ней будет года через три-четыре? То-то и оно. Хотя теперь другую придется искать, прикармливать. Морока.

– Ты хорошо подумала? – Он поймал ее за руку. – Смотри, я гляжу тебе в глаза.

– Суворов… – Она присела на корточки перед ним, голым, нелепо набросившим на колени простыню, прикрывающую безвольный живот. – Суворов! – Положила холодные ладони на плечи. – Если когда-нибудь в твою дурную башку придет мысль приманить какую-нибудь бабу, имей, пожалуйста, в виду одно очень важное обстоятельство. Женщина живет не только в те редкие дни и часы, когда ты вдруг соблаговолишь вспомнить о ней и обратить на нее свое внимание, как правило, в целях удовлетворения плотских потребностей, а постоянно. Убеждение, что в перерывах между общением с тобой человек хранится где-то в специальном отстойнике в выключенном состоянии, – ошибочно. Постарайся не забывать об этом. Вот так. А сейчас мне нужны туфли.

Она заглянула между ног Романа под кровать, встала, оглядела комнату и вдруг пронзительно завизжала! Роман вздрогнул, посмотрел в угол и увидел огромную черную крысу, которая протискивалась через казавшуюся для нее тесной дыру. У него дернулись руки что-то бросить в отвратительный крысиный зад, заканчивающийся голым толстым хвостом, но под руки ничего не попало, вставать было лень, и он безвольно смотрел, как чудовище исчезает в норе.

– Бежать, бежать отсюда надо! – заторопилась Танька, всовывая ноги в туфли и вытирая ладонями с лица пробивший пот. – Бежать надо от этой экзотики. Прощай, милый. Думаю, что от одиночества ты тут не погибнешь.

Хлопнула дверь. Затем пикнула сигнализация. Заскрипел отодвигаемый штакетник. Лязгнула дверь машины. Заурчал двигатель. Взвизгнули колеса по мокрой ночной траве. Уехала.

Роман закрыл глаза, представил сначала восхитительную голую Таньку с раскинутыми ногами на этой кровати какой-то час назад, затем почти голого Палыча, стоящего в воде и произносящего фразу: «Девушки здесь замечательные». После этого ему привиделась Дуська-продавщица с мухами на лице. Он зябко повел плечами, встал, подошел к темной норе. Возле отверстия аккуратной кучкой лежали отравленные семечки. Нашарив на столе бутылку, Роман опрокинул остатки вина в рот, нагнулся, вставил бутылку в нору и плотно забил ногой. Затем, медленно пройдя по избе, аккуратно загасил почти сгоревшие старательно натыканные всюду свечи и устало повалился на кровать. Последней мыслью, которая возникла в его голове перед погружением в темноту, было: «Танька – сука. Штакетник за собой не задвинула!»

5

Ему снился поезд. Он не знал, куда едет, зачем, но сидел в купе. Поезд колыхался на рельсах, на столе подпрыгивал грязный стакан в подстаканнике, настойчиво дребезжал, скатывался к самому краю, а он никак не мог остановить его. Рук у него не было, что ли?

Проснулся Роман от настойчивого дребезжащего стука в оконное стекло. С трудом открыв глаза и не сразу сообразив, где он и что слышит, Роман поднялся, накинул выцветший махровый халат и вышел во двор. У окна стоял участковый.

– Привет людям искусства! – козырнул милиционер. – Вот жизнь у богемы! Время двенадцать, а они еще в постели. Завидую. А я уж забыл, когда вставал позже семи утра. Даже в воскресенье!

– Привет, Серега. – Роман пожал милиционеру, с которым после однократного дружеского распития бутылки водки и двух подаренных картин числился в друзьях, руку и, прислонившись к стене дома, поежился. – Какими судьбами?

– Привет, судьба у меня все та же. Тем более летом, когда на селе самая жизнь. Служба! У тебя закурить не будет?

Роман, хлопнув по халату, шагнул в сторону избы, но Сергей остановил его:

– Угощаю!

Они закурили. Роман втягивал дым, думал о том, что очень неплохо сейчас умыться, почистить зубы, снять с себя щетину, водой облиться из ведра, но не суетился. Он уже привык за несколько прожитых тут лет, что в деревне никто никуда не торопится, все делается медленно, но успевается никак не меньше, чем в городе, а то и больше. Вот и теперь он ждал, когда Сергей скажет, зачем пришел, потому что торопить его было неприлично, да и не нужно.

Сергей выкурил полсигареты, затем покосился на примятую колесами Танькиного автомобиля траву.

– Гости были?

– Танюха приезжала из Москвы. Ночью уехала.

– Штакетник закрывать надо. – Серега подошел к забору, бросил сигарету в уличную колею. – Красть, конечно, у тебя нечего, но непорядок.

– Закроем, – кивнул Роман.

– Да ладно, не дергайся, – довольно улыбнулся Сергей, взял в руки блок штакетника и прикрыл выезд со двора. – Шеф мой очень твоей картиной доволен! Только, блин, меня же в багетную мастерскую и погнал, чтобы я раму там заказал ему. Ну, я-то думал, что под это дело и свою картинку оформлю. Фиг вам! Там такие цены, что любой довесок по деньгам способен вызвать немедленную прокурорскую проверку!

– Ну, насчет этого ты тоже не дергайся, – успокоил его Роман. – Поеду в Москву, оформлю твою картинку в лучшем виде и бесплатно. У меня приятель багетчик.

– Это хорошо. Но сейчас я совсем по другой надобности. Сосед мне твой нужен.

– Это Палыч-то? – удивился Роман. – А что? Его нет?

– Не знаю, я как-то решил сначала к тебе заглянуть, – пожал плечами Сергей. – Может, познакомишь?

– Познакомлю, конечно, – согласился Роман. – Хотя я сам с ним разговаривал всего пару раз по три слова. Какой-то он… неприятный, что ли? Или странный? Он как приехал, у моего дома все деревенские старухи перебывали. У тебя-то какой к нему интерес?

– Интерес все тот же, – достал вторую сигарету Сергей. – Понимаешь, осенью порося взяли. Считай вот уже больше чем полгода кормим, а он расти перестал. Дело, видишь ли, к осени опять идет, вроде пора прибыток получать, а в нем килограмм пятнадцать общего веса, если не меньше, и не прибавляется. Комбикорма перевел – пропасть. Жрет, сволочь, а не растет. Зоотехник приходил, смотрел, все в порядке, говорит, здоровый, не болеет. Я спрашиваю его, чего же поросенок не растет, а он, козел, смеется. Может быть, говорит, это карликовая порода? Подожди… Я ему покажу карликовую породу, когда он начнет телят на падеж на ферме списывать!

– Понятно, – сдержал улыбку Роман. – Непонятно другое: сосед-то мой при чем?

– Ну, здрасьте! – развел руками Сергей. – Так ты что, не знаешь? Он же скотину лечит. Этот, как его?.. Знахарь! Народный целитель! Не знаю, как насчет чего другого, мало ли чего там бабки наговорят, но скотину точно лечит! Он как приехал, прошел по дворам, обещал помощь. Вон у моей соседки у коровы вымя воспалилось, думали уж резать скотину, сосед твой помог. Причем цену не называл, а говорил так: если польза будет, принесете чего-нибудь, молочка там, яичек, чтобы деревенского покушать летом, не магазинного. Да чего там соседка! Моя говорит, что сам наш зоотехник со своим псом к нему ходил клеща подкожного выводить. А это ведь дело гиблое, я тебе точно говорю. Так что ты зря на соседа бочку катишь.

– Да не качу я никаких бочек, – махнул рукою Роман. – Просто привык к уединению, а тут каждое лето совладелица то одного, то другого присылает.

– Ну уж не обессудь, – сплюнул Сергей. – На то она и деревня. А мне каково? У меня каждое лето население удваивается. Разве тут уследишь? То одно, то другое. Зарплата, сам знаешь. А теперь еще и поросенок забастовал, так тут не только к знахарю, к самому черту пойдешь на поклон.

– Ну уж сразу и на поклон? – хлопнул по плечу милиционера Роман. – Пошли знакомиться с народным целителем.

Он запахнул халат и двинулся за Сергеем вокруг дома, стараясь не наступать на синеющие под окнами анютины глазки.

На ступенях покосившегося крыльца сидели трое. Полненькая старушка, крупная, широкая в кости рукастая женщина и благообразный дедок, попыхивающий то ли замусоленной папироской, то ли самокруткой. Увидев милиционера, вся кампания попыталась подняться, но, оторвавшись от ступеней на пол-ладони, уселась обратно и настороженно замерла. Роман огляделся. Трава с этой стороны дома уже вытопталась до земли. Вдоль забора стояли несколько пустых деревянных ящиков, служащих, видимо, в моменты наибольшего избытка посетителей скамейками. Дверь в дом была приоткрыта, но окна задернуты белыми занавесками.

– Здравствуйте, граждане, – официально прогудел участковый. – Кто такие будете? Что-то в нашей деревне я вас не припомню.

– С Выселок мы, – заторопилась старушка, оглядываясь на согласно кивающих женщину и старика. – Вот, пришли за помощью. Скотина у нас болеет. Да.

– С Выселок, значит? – с деланным сомнением покачал головой Сергей. – В доме есть кто? Хозяина кликните.

– А нету никого, – развела руками старушка, вновь пытаясь приподняться. – Сами уже с утра ждем. Вашенские, что здесь были, сказали, что не будет его сегодня, а мы вот ждем. Надеемся.

– Чай, восемь километров до вас перли! – недовольно пробасила женщина.

– А дверь-то что открыта? – удивился милиционер.

– Так он, говорят, и не закрывает! – опять заторопилась старушка. – Божий человек, стало быть. Мои двери, сказывают, говорит, для всех открыты. А красть у меня, говорит, нечего.

– Проветривает, – вновь вмешалась женщина.

– Да, – протянул вполголоса Сергей, сдвигая на лоб фуражку и почесывая затылок. – Похоже, художник, на сегодня я с поросем пролетел.

– Граждане, – подделываясь под милицейский тон, вмешался Роман, – а может, зря вы тут топчетесь? Вдруг он не появится сегодня?

Все трое неодобрительно покосились на халат Романа и его босые ноги.

– Мы не топчемся, – проскрипел дедок. – Сидим мы. А сидим не зря. Придет он. Скоро и придет. За травами он ходил. Вчера ночь была специальная. Травы надо было собирать. Обязательно.

– Ну ладно. – Участковый хлопнул Романа по плечу и направился к калитке. – Отложим это дело на послезавтра. И похоже, тут я без твоей помощи обойдусь. А насчет рамки не забудь!

– Обязательно! – отозвался Роман и крикнул уже вслед милиционеру: – А почему пешком? Мотоцикл-то твой где?

– Все там же, – махнул рукой Сергей. – Поверишь, когда он заводится, я сам удивляюсь!

Роман обернулся на вновь застывших в статических позах посетителей, брезгливо провел рукой по колючему подбородку и спутанным волосам и заторопился к умывальнику.

6

Как-то все перепуталось в голове. И сейчас, когда Роман шагал по пыльной совхозной бетонке в сторону зернохранилища, он пытался обдумать, утрясти, уложить произошедшее по полочкам. Хотя бы для того, чтобы плюнуть и забыть. Как-то не похоже все это на Таньку. С другой стороны, хорошо ли он ее знает, чтобы говорить так? К тому же, если вдуматься, во всем этом есть и положительные стороны. Вновь погружаться в семейную бытовую тину он не собирался. Танька, конечно, баба замечательная, но и на ней свет клином не сошелся. Что ж. Пусть устраивает свою жизнь. Если не опоздала уже. А он? Уж как-нибудь. Придется побеспокоиться на этот счет. Неохота только в Москву пилить, тусоваться в богемных компаниях. Но этого, кажется, не избежать.

В зернохранилище стояла тишина. И время не уборочное, и час для села уже поздний. Роман поинтересовался у запыленного, страдающего давним похмельем тракториста, где найти Кузьмина, и отправился к выцветшим деревянным вагончикам. Кузьмин обнаружился во втором из них. Он лежал на потемневшем от грязи топчане, положив голову на подушку, естественный цвет которой разобрать было невозможно. Морщась от запаха грязи, пота, перегара и еще неизвестно чего, Роман потряс его за плечо. Человек застонал, сел и, тупо смотря перед собой, повел перед лицом дрожащим пальцем, готовясь вновь провалиться в обморочное состояние.

– Николай Егорович!

Роман достал из взятого с собой пакета бутылку водки, постучал ею по грязному, заплеванному стакану, откупорил и налил половину. Кузьмин уставился на поданный стакан, втянул ноздрями воздух, ухватился за водку скрученной пятерней, выдохнул и опрокинул содержимое в рот. Следующие несколько секунд он молча сидел, закрыв глаза и поводя плечами с запрокинутой головой. Затем неожиданно резво вскочил, взял из рук Романа начатую бутылку, сунул ее под топчан, выудил оттуда кусок коричневого хозяйственного мыла и выскочил на улицу. Роман вышел следом. Кузьмин умывался. Из прилаженного к бетонной стене резинового шланга била холодная струя. Он стоял, широко расставив ноги в замасленных брезентовых штанах, сбросив с себя все остальное тряпье, и намыливал лицо, голову, шею, плечи, руки, живот.

– Эй! – неожиданно трезвым голосом позвал он Романа. – Гринго! Полей-ка!

Роман взял шланг и направил струю на худую и мускулистую спину. Кузьмин фыркал, прогибался, опираясь рукой на выщербленную бетонную плиту. Наконец разогнулся, вытерся тем, что с себя снял, предварительно вывернув наизнанку, и бросил все это тут же.

– Курить есть?

Роман молча протянул сигарету. Перед ним стоял пожилой, но еще крепкий мужик, состоящий, казалось, из одних сухожилий, узких, но крепких мускулов, обтянутых темной от загара кожей. Закурив, мужик выпустил дым, прищурившись, внимательно посмотрел на Романа красным от постоянного подпития глазом, собрал в кулак жиденькую седую бородку.

– Что еще принес?

Роман зашелестел пакетом.

– Хлеб. Колбасы одесской кружок. Две скумбрии.

– Давай сюда.

Через секунду пакет с продуктами также исчез в недрах вагончика. По легкому блеску в глазах вновь появившегося Кузьмина Роман понял, что содержимое бутылки уменьшилось еще на несколько хороших глотков. Мужик подошел к Роману, протянул крепкую ладонь:

– Николай Егорович Кузьмин. Бывший учитель истории из местной школы. Теперь на пенсии. Охранник данной территории. По совместительству алкоголик. Зачем пожаловали?

– Роман, – представился Роман, слегка удивленный стремительной метаморфозой, произошедшей с только что умиравшим человеком. – Помощь ваша нужна.

– Помощь это можно, – согласился Кузьмин, доставая из-за уха заначенный окурок. – Только если в богоугодном деле. Если насчет комбикорма или, там, зерна, то не по адресу. Я в расхищении народного добра не участвую. Даже за пол-литра. По этому вопросу к новым хозяевам. К директору не советую, а агроном или, скажем, агрохимик посодействуют точно. За приемлемую мзду посодействуют в ограблении родного хозяйства.

– Нет, комбикорм не нужен, – покачал головой Роман. – Мне посоветовали к вам обратиться насчет крыс. Кот мне нужен.

– Ну здоров, брат, – удивился Кузьмин. – Неужто в совхозе кошачья порода перевелась?

– Да нет, не перевелась, – вздохнул Роман. – У меня-то кота нет, я здесь живу только с весны до осени. На Пионерской улице. Третий дом. Но вот с неделю как появились крысы. Отраву не едят. А размером не меньше чем с кошку. Так что мне посоветовали только к вам.

– Ну, раз посоветовали… – Кузьмин вновь собрал в кулак бороду, задумался. – Если размером с кошку, то это крыса выдающаяся. Хотя на поверку, когда увидишь такую штуку наяву да в задавленном виде, обнаруживается, что половина этого размера хвост, а другая половина собственный испуг. Ну да ладно. Вообще я тебе скажу, что в таких случаях лучше помогают кошки, а не коты. Особенно если с котятами, то она насмерть биться будет. Хотя и не факт, что справится. Крысы, они же редко по одиночке. Но у тебя, если тебе не почудилось, случай особый. Есть у меня тут один зверюга. Хвастаться не буду, но вот уже года три, как на всей этой территории не только крыс и мышей, но и котов не особенно встретишь. Такая, прямо скажем, абсолютная котовая монархия. Собаки, веришь, не приживаются. Хотя последнее не очень хорошо.

– Ну так вы можете мне помочь?

– Я – нет, – озорно улыбнулся Кузьмин. – Кот сможет. Только, во-первых, это тебе будет стоить еще два пузыря.

– Неслабо вы оцениваете своего крысолова! – удивился Роман.

– Ну, ты не торгуйся, – успокоил его Кузьмин. – Ты просто еще этого зверя не видел. Во-вторых, я тебе его даю на день-два, не больше. Ему этого хватит, будь уверен. Кормить его ни в коем случае нельзя. Ничем. Не волнуйся, с голоду не умрет. И еще, принесу я кота сам. Мне его еще поискать надо будет и подумать, как донести, чтобы он мне самому глаз не выцарапал. Так что имей в виду, что трогать его руками не надо. Оставишь в доме и жди результата. Да держи окна и двери закрытыми, а то уйдет. Ну а как дело будет сделано, дверь откроешь. Он сам дорогу домой и найдет.

– А как я узнаю, что дело сделано? – спросил Роман.

– Узнаешь, – подмигнул Кузьмин. – Не волнуйся. Сейчас сразу в магазин дуй и жди меня дома, потому что если тебя не будет или водки, я животину в аренду не сдам. А дом номер три по Пионерской я знаю. Там когда-то приятель мой жил. Так что не сомневайся. Жди.

– Ну вы уж не подведите, – собрался уходить Роман. – А то я как увидел, понял, что не усну теперь. Такая крыса может и горло перегрызть.

– Не сомневайся, через пару часов буду. Покедова.

– А почему «гринго»? – остановился Роман.

– А что, не нравится? – засмеялся Кузьмин. – А кто же вы есть-то, приезжие? Ты не обижайся! Комплимент это, однако.

7

Через два часа Кузьмин не пришел. Роман засунул купленную водку в старенький пожелтевший холодильник, раздвинул занавески, вымел пол, смахнул пыль с подоконников и полок. Расставил вдоль стен холсты, вскипятил на керосинке чайник, перекусил и начал перебирать сваленные на комоде детективы в потрепанных обложках, надеясь занять голову или попросту убить время. В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Роман, рассчитывая, что Кузьмин, несмотря ни на что, все-таки прибыл, но увидел соседа.

Палыч перешагнул через порог, аккуратно закрыл за собой дверь и, почему-то кивнув Роману, вновь начал извиняться.

– Здравствуйте, вот по-соседски решил навестить вас, чтобы закончить начатый разговор или продолжить. Это уж как угодно. Если вы, конечно, не возражаете.

– Заходите, раз уж пришли, – буркнул Роман. – Садитесь.

Появление соседа вызвало у него уже не ненависть, а досаду. Но ощущение какой-то недосказанности давало о себе знать, поэтому Роман не удивился и теперь внимательно смотрел на этого неприятного человека, который разулся и пытался усесться на маленькой табуретке посередине комнаты.

– Нет-нет, не надо, я уже обедал, – засуетился Палыч, увидев в руках Романа чашку чая, хотя тот и не думал предлагать ему почаевничать.

Сказав это, сосед начал озираться, поочередно останавливая взгляд на эскизах, которые Роман в связи с уборкой расставил лицевой стороной внутрь комнаты. Видимо, ничего его не заинтересовало, потому что через минуту он с некоторым разочарованием облизал губы и повернулся в сторону Романа.

– Собственно, цель моего визита не только засвидетельствовать соседское, так сказать, благонамеренное почтение, но и напомнить о том нашем разговоре. Все мои предложения по поводу приобретения вашей работы остаются в силе.

– Собственно, никаких предложений я не услышал, – сказал Роман. – Вы курите?

– Курю? – переспросил Палыч. – Нет, конечно! Но вы кури́те. Я не испытываю дискомфорта. Пожалуйста. А насчет предложений, ну что вы? Я же все вам сказал. Я хочу приобрести вашу картину. Именно ту, которая находится у Софьи Сергеевны и которая рано или поздно должна перейти в вашу собственность. За эту картину я готов заплатить названную вами цену. В том числе уже теперь. Картину я согласен ждать.

– А если обстоятельства так сложатся, что даже после смерти Софьи Сергеевны, дай бог ей здоровья, я не получу эту картину? Насколько я понимаю, пожелание Митрича было высказано в устной форме?

– Вполне вероятно, что в устной, – согласился Палыч. – Только что же нам пенять на обстоятельства? Обстоятельства – вещь вполне управляемая. Но, как вы понимаете, я готов взять обстоятельства на себя. С Софьей Сергеевной мы знакомы, так что, если у меня на руках будет ваше письменное согласие, думаю, что проблем с разрешением нашей сделки не будет.

– Не спешите вы насчет сделки. – Роман стряхнул пепел с сигареты. – Мне еще не все понятно. Зачем она вам?

– Ну, не для того, чтобы ведра с водой в терраске накрывать, – захихикал Палыч. – Вы такие вопросы задаете… Для чего покупаются картины?

– Но не за любые деньги.

– Почему же за любые? – опять захихикал Палыч. – Если вы попросите у меня какие-нибудь индейские тугрики, пожалуй, мне останется только развести руками.

– Да не об этом я говорю, – отмахнулся Роман. – Если уж между нами идет торговля, я должен понять ценность своей работы. Или вы хотите, чтобы, оставшись в недоумении, я всю жизнь мучился мыслью, что, может быть, продешевил?

– Справедливо, – кивнул Палыч. – Справедливо, поэтому вынужден с вами согласиться. Хорошо. И хотя это, может быть, действительно сыграет в сторону увеличения цены, я объясню вам. Как вы, наверное, помните, я уже рассказывал, что Александр Дмитриевич перед смертью говорил, что, если вы заплутаете, эта картина – то самое место, с которого нужно начинать, так сказать, вспоминать дорогу, по которой вы должны двигаться. С моей точки зрения, дело обстоит несколько иначе. Я человек тонкий… – Тут Палыч вновь захихикал, представив, видимо, созвучие данного слова с собственной комплекцией, и повторил: – Я человек тонкий. Мои интересы находятся в области тонкого мира. Психическая сфера, так сказать. С точки зрения обывателя – мистика, чертовщина, с точки зрения людей сведущих – не что иное, как вселенная нервных излучений. Вся моя коровья практика в этой деревне всего лишь попытка, кстати удачная, разобраться в нагромождениях нервных посылов, порчи, наговоров, которыми эти люди окружают свою жизнь. Отравляют ее, если хотите. Плюс к этому знание сил природы, опыт. Ну и так далее. Конечно, вы, наверное, думаете, что я со своими возможностями занимаюсь какой-то сельской ерундой. Нет. Все гораздо тоньше. Люди это руда. Полезный психологический материал. Это бесценный опыт для любого медиума. Помогая им, а я, заметьте, помогаю, я получаю не меньше. И это не только косвенная подпитка их энергией. Энергетика здесь в большинстве случаев убогая, хотя некоторая дикая органическая необузданность местных женщин все еще имеет место. Энергетика убогая, но иногда проскальзывает нечто особенное. Считайте, что я занимаюсь поиском золотых зерен. Понимаете, каждый человек одарен чем-то от природы. Некоторые в ничтожной мере или в нераскрытых ими же областях. Другие в значительной степени, хотя это редкость. Но есть особые случаи, когда человек пылает как звезда. И вот этот дар и представляет для меня основной интерес. Дело в том, что человек сведущий может этот дар воспринимать, если хотите, копировать, сканировать, восполнять им, так сказать, свою душевную сферу. В конце концов, разнообразить собственные впечатления от жизни.

– Каким же образом в этот ваш интерес вписывается моя картина? – спросил Роман.

– Самым непосредственным! – воскликнул Палыч. – Вы понимаете, искусство это совершенно особая ипостась! Искусство это единственная сфера, где происходит материализация психофизической сущности творца! При определенной концентрации таланта произведения искусства становятся носителем энергии создателя. То есть они светятся так же, как люди. И иногда ярче, чем их творцы. Вам удалось воплотить в той работе что-то такое, чего я не могу увидеть в вас теперь. Таким образом, мой интерес вполне объясним.

Роман глубоко затянулся, загасил сигарету и тут же достал следующую.

– И что же произошло со мной? А вдруг, исходя из ваших же слов, я сам не должен расставаться с картиной?

– Как истинный метафизик, уверяю вас, не следует становиться рабом вещей, если не можете извлечь из них истинной пользы. Что же касается вас, извольте. Дайте мне руку.

– Вы гадаете по руке?

Роман встал, взял в руки стул, сел напротив Палыча, протянул руку.

– Вы имеете в виду, не хиромант ли я? Нет, конечно. Слишком узкая и сомнительная специализация. Разрешите?

Палыч взял в руки ладонь Романа и, сжав ее, стал еле заметно разминать, прищурившись и смотря куда-то в сторону, улыбаясь и пришептывая.

– Не правда ли, я не вызываю у вас симпатии, – хихикнул он, удерживая дрогнувшую руку Романа и продолжая легкий массаж. – Не обращайте внимания, все в порядке. Ну вот. Конечно же. Я так и знал.

– Что вы так и знали? – спросил Роман, потирая внезапно странным образом онемевшую руку.

– То, что и предполагал. – Палыч достал носовой платок, вытер руки, лоб, снова спрятал его в карман. – Дело в том, что вы дерево. Да не обижайтесь вы, в самом деле! Я серьезен! Дело в том, что все люди относятся к определенным животным, растениям или минералам. Называйте это, как хотите, резонансом, родством, наследственностью, скрытой ипостасью. Я и сам не знаю расшифровки. Я только чувствую. И это очень полезно, кстати. Имейте в виду, что вы клен. То есть, если вы окажетесь в лесу и будете чувствовать себя нехорошо, подойдите к клену, прижмитесь щекой, расслабьтесь. Облегчение вам гарантировано. И то, что вы клен, кстати, многое объясняет. В том числе и нынешнее ваше, так сказать, бесцветное состояние. И прошлый всплеск, который привел к созданию той работы. Существование дерева подвержено циклам. Причем не обязательно эти циклы соответствуют циклам весна-лето-осень-зима. Ваш цикл может быть и год, и два года, и пять лет. Вероятно, теперь у вас зима. Движение жизненной энергии замедлилось. Вы находитесь в спячке. Кстати, насиловать себя бесполезно. Человек не может изменить свою сущность, либо это может закончиться для него катастрофой, даже гибелью. Как раз наоборот. Слившись со своей ипостасью, вызывая ее в себе, человек может достигнуть многого! Возможно, что все древние сказания о тех же оборотнях это подтверждения опыта о подобном слиянии. Согласитесь, если очистить этот опыт от наслоений легенд и баек, это прежде всего свидетельство силы, знания, мудрости, если хотите.

– Чего же я могу достичь, если сольюсь со своей ипостасью? – усмехнулся Роман.

– А вы не смейтесь, – заметил Палыч. – Я тоже мог бы посмеяться, сказав, что с помощью фотосинтеза в летние месяцы вы могли бы экономить на продуктах. Хотя и это утверждение заслуживает осмысления. На самом деле подобная тождественность – довольно большая редкость. Возможно, ваша задача в точном определении своих циклов и максимальном использовании их преимуществ.

– Слова, – бросил Роман.

– Конечно слова, – согласился Палыч. – Но все слова имеют определенное значение.

– Кстати, о словах. Вы тогда на берегу начали фразу… Сказали, кажется, так: «Время терпит, тем более что вы…» Что вы имели в виду? – спросил Роман.

– Именно это самое. Время терпит. Я уже тогда почувствовал некоторое замедление вашего времени. Его, если хотите, тягучесть. Но только теперь я понял, что в этом и состоит ваше внутреннее содержание. Но не могу терпеть я. Мое время быстро. В том числе и поэтому я пытаюсь ускорить принятие вами решения.

Роман встал, прошелся по комнате, опустился на край кровати, постукивая по столу пустой пачкой сигарет. Палыч сидел неподвижно, смотрел куда-то в сторону и, казалось, покорно ждал решения своей участи.

– Экзотика какая-то. Фольклор. Лубок. – Роман говорил медленно, с паузами. – Знахарство. Водяной в виде утки. Люди-звери. Люди-растения. Люди-минералы. Бабушки. Светящаяся картина. Ясности хочется в этой жизни, Евгений Павлович. Как-то вы затеняете ясность. То есть мне все же хочется обходиться общеупотребительными понятиями. Вот вы говорили, что есть что-то ценнее денег. Что вы имели в виду? Недвижимость? Драгоценности? Проживание в иной, более благополучной стране? Здоровье? Что?

– Любовь. Дружба. Удача. Везение. Счастье. Неудача недруга. Здоровье в том числе, – перечислил Палыч.

– Вы хотите сказать, что все эти понятия находятся в вашем распоряжении? – удивился Роман.

Палыч пожал плечами.

– Подождите, – нахмурился Роман. – Не делая из меня дурака, вы готовы, например, гарантировать удачу в обмен на картину?

– Удача – очень хорошая цена, – сказал Палыч. – Даже за такую исключительную картину, как ваша. И очень хороший выбор. Например, счастье – несравненно худший выбор, так как представляет собой категорию мгновенную. Множественное же счастье – штука непосильная для человеческой психики.

– Хорошо. – Роман встал. – Допустим, что меня устраивает ваше предложение. Я выбираю удачу и в соответствии с возможностями передаю вам ту картину, что висит в зале у Софьи Сергеевны. С изображением тумана и двух силуэтов. Но неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы написать сейчас расписку или гарантию соответствующего содержания?

– Помилуйте, – улыбнулся Палыч. – Никто не заставляет вас верить мне на слово! Я могу подождать не только картины, но и вашей письменной гарантии. Напишите ее мне в тот момент, когда сами будете уверены, что удача пришла к вам.

– Когда я сам буду уверен, – повторил Роман.

– Когда вы сами будете уверены, – подтвердил Палыч и протянул руку.

– Почему вы никогда не смотрите в глаза, – спросил Роман. – Это вызывает сомнения в вашей искренности.

– Зато никто не обвинит меня, что я подавляю волю собеседника с помощью гипноза или иной чертовщины, – ответил Палыч, не поднимая глаз. – К тому же я не уверен, что вам будет приятен мой взгляд. Ну же? Мы заключаем сделку или нет?

8

Кузьмин появился только на следующий день. Вид он опять имел ужасный, а взгляд бессмысленный. В руках у него был картонный ящик, поразивший Романа тяжестью. Молча забрав водку, Кузьмин козырнул, погрозил грязным пальцем и растворился в дверном проеме. Роман закрыл дверь, проверил шпингалеты на окнах, досадуя, что некоторое время придется находиться в закупоренном помещении, и открыл коробку. В ней сидел зверь. Назвать это существо котом у Романа никогда не повернулся бы язык. Веса в нем было килограмм под десять. Он оказался обычной деревенской серой масти со слабо выраженными полосками на боках. Одно ухо у него отсутствовало вовсе, второе раздваивалось на конце. Кот вытянулся, сел, приподнялся на задних лапах и неожиданно для такого грузного на вид существа мягко выпрыгнул из коробки. Огляделся. В плавном повороте головы, во время которого хозяину выделилось не больше внимания, чем убогой трехногой табуретке, было столько удивительного достоинства и силы, что Роман тут же и окончательно поверил словам Кузьмина, что собаки у них на зернохранилище как-то не приживаются. Кот еще раз повернул покрытую шрамами морду, фыркнул и медленно подошел к дыре, из которой Роман с большим трудом вынул с утра бутылку. Понюхав и скребанув для порядка лапой пол, кот легко впрыгнул на стол, полакал из литровой банки с кипяченой водой и разлегся на солнечном квадрате, падающем из окна.

– Как тебя зовут, монстр? – спросил Роман, аккуратно садясь на кровать в некотором отдалении от стола. – Привет, что ли?

– Привет! – раздалось от дверей.

На пороге стоял Глеб.

Отношения у Романа с Глебом были давними, и их следовало бы считать приятельскими, если бы не тот оттенок честного, как хотелось думать Роману, коммерческого сотрудничества, которым они поддерживались. Глеб занимался продажей картин. Покупал он их по дешевке, брал на реализацию, в небольшой мастерской изготавливал рамы, сдавал в лавки, имел сеть частных заказчиков, короче, крутился как мог. Большая часть картин Романа находилась именно у Глеба, и именно от него в последний раз небольшую сумму за проданный пейзаж привезла Татьяна. В деревне у Романа Глеб появлялся не чаще раза в год и только в том случае, если появлялся богатый, но не слишком компетентный заказчик, на котором Глебу хотелось хорошо заработать, но портить отношения и впихивать явное «фуфло» не стоило.

– Откуда? – удивился Роман. – Что случилось?

– Проездом! – уверенно ответил Глеб, пожимая руку и проходя в дом. – Из Москвы в Москву. Что случилось? Видно, что-то случилось. Скорее всего, я сошел с ума. Но сейчас не об этом. Давай собирай все свои более или менее готовые работы.

– Да их не так много, – запротестовал Роман. – Дай бог, если штук пять.

– Обленился ты, старый хрыч, – ругался Глеб, перебирая холсты. – Но ничего. Мы это поправим. Собирайся.

– Куда?

– Доедем до вашего районного центра. Не могу же я общаться с великим художником в этой лачуге! К тому же у меня есть ощущение, что твой зверь, – он кивнул на кота, – вот-вот вцепится мне в горло. Поехали.

Роман переоделся, кое-как умылся и через минуту уже трясся в глебовской «ауди» по корявой совхозной улице. Городок показался уже с первого косогора. Всю недолгую дорогу Глеб отмалчивался и заговорил только тогда, когда они сели за столик единственного приличного ресторанчика и сделали заказ.

– Так в чем же, собственно, дело? – спросил Роман.

– Скажи, я понимаю что-нибудь в торговле произведениями искусства? – ответил вопросом на вопрос Глеб.

– Безусловно, – скривился Роман.

– Хорошо, тогда скажи, понимаю ли я что-нибудь в искусстве?

– Думаю, что-то ты понимаешь, – ответил Роман.

– Я тоже так думал до сегодняшнего дня, – сказал Глеб и закурил. – Теперь я в этом не уверен.

– И что же поколебало твою уверенность? – улыбнулся Роман.

– Ты! – ткнул пальцем Глеб. – Ты, черт бы тебя побрал, если он не побрал тебя уже на самом деле! У меня есть небольшой бизнес, он меня обеспечивает, и я очень не хочу, чтобы он разрушился. А из-за тебя он сейчас висит на волоске. Сколько у меня было твоих работ на сегодняшний день?

– Кажется, сорок пять. Было сорок шесть, но пейзажик продался…

– Сейчас их осталось пять!

Глеб склонился над столом и пристально посмотрел в глаза Роману:

– Ты можешь это объяснить?

– Нет, – удивился Роман.

– И я не могу, – согласился Глеб. – И эти пять картин не продались только потому, что я затянул с багетом. Они лежали у меня в мастерской. Сегодня с утра твои картины были куплены. Причем куплены в разных магазинах и разными людьми. Вот!

Глеб бросил на стол толстую пачку денег, перетянутую резинками.

– Здесь больше, чем мы договаривались. Когда пошли звонки с магазинов, я стал поднимать цену, но и это не помогло. К обеду картин не осталось. И вот я здесь.

Глеб расхохотался.

– И вот я здесь! В полном недоумении и почти в заднице.

– Почему же? – не понял Роман.

– Не будь ребенком! – нервно защелкал зажигалкой Глеб. – Тебя вырвут у меня из рук вместе с руками! Это фортуна! А фортуна это такая лошадь, которая появляется ниоткуда и везет, причем есть огромное количество желающих усесться на круп позади наездника. У меня уже три предложения на персональные выставки, несколько заказов на сумму от тысячи баксов за небольшую работу и две серьезные просьбы дать твой адрес и познакомить с тобой. Причем вторая просьба из этих двух очень серьезная. Очень! Понял? – навалился на стол грудью Глеб.

– И что ты намерен делать? – спросил Роман.

– Бороться! – бросил Глеб. – Для начала вот тебе от меня подарок. – Он бросил на стол сотовый телефон. – Держи со мной связь. Возможно, придется поменять место жительства. Сегодня звонила твоя Татьяна, спрашивала, как продается, наверное, тоже собирается к тебе.

– Она только была, – удивился Роман.

– Ну не знаю, – огрызнулся Глеб. – Я ей ничего не сказал. И ты никому ничего не говори. Такой шанс выпадает один раз в жизни. Не воспользуешься – никогда себе не простишь.

– И что же ты собираешься делать?

– Я? – Глеб улыбнулся. – Для начала я собираюсь немного выпить, хорошо покушать, поболтать с тобой о том о сем. Потом мне хотелось бы быть уверенным, что ты меня не бросишь. Ну и так далее. Как тебе мой план?

9

Они расстались за полночь. Почти не захмелевший Глеб, наплевав на осторожные предупреждения Романа, довез его до единственного совхозного фонарного столба и уехал в Москву. Роман поднял воротник рубашки. В ночном воздухе назревала свежесть, не зря весь день на севере клубились темные тучи. Июнь подходил к концу. Понять все происходящее с ним Роман пока не мог и думал только о том, что в холодильнике у него еще осталась бутылка водки, так что недопитое в ресторане он успешно довершит дома и завтра, пожалуй, встанет только к обеду.

Выпить ему не удалось. На улице у его дома собралась толпа. Мигали огнями два милицейских уазика и «скорая помощь». Горели окна у соседей. Роман недоуменно пробрался к калитке и увидел участкового Серегу, который с обескураженным лицом отгонял зевак, теснившихся возле забора.

– Сергей, привет, что случилось? – встревоженно спросил он у милиционера.

– Привет! – зло бросил ему Сергей. – Давай иди сюда. Тут такое происходит, а тебя нет. Где пропадаешь?

– В городе с приятелем в ресторане, считай, с обеда, а что случилось?

– То и случилось, – буркнул Сергей. – Соседа твоего убили. Ты, главное, не волнуйся, дело такое, что на тебя да и на кого-то не подумают, конечно, но у меня лично неприятностей будет хоть отбавляй. Сейчас с тобой сыщик поговорит, ты рассказывай ему все как есть, только про то, что я у этого Палыча порося собирался лечить, не говори. Не надо. К делу это отношения не имеет, тем более что я так его и не застал. А вот что зоотехник наш собаку к нему водил, обязательно скажи! Тем более собаку!

– Но я ж не видел этого! – обескураженно возразил Роман.

– Ну ладно, – согласился Сергей. – Тут и без тебя есть кому рассказать. Так что давай не робей.

Всю ночь и следующий день Роман провел как во сне. К тому же скоро от выпитого начала болеть голова, и в какой-то момент он перестал понимать, что у него спрашивают. Сначала его допрашивали в половине дома, где жил Палыч и где лежало его тело, накрытое серой простыней с пятнами крови. Затем в милицейской машине. Затем в городском отделении милиции, куда его доставили с изрядным количеством односельчан. Менялись сыщики, следователи, менялись вопросы и их тон, пока все это не закончилось под вечер. Вымотанный «следак» дал Роману подписать какие-то бумаги и сказал, что он может идти.

– Куда? – глупо спросил Роман.

– На все четыре стороны! – ответил следователь и похлопал по папке. – Висяк! Вы вроде человек интеллигентный, могу сказать. Не для распространения, естественно. К тому же, может, что и подскажете, как сосед… Бывший. Во-первых, неизвестно, кто погибший. Даже фамилии нет. Просто Евгений Павлович. Документов никаких нет. В розыске не числится. Ваша Софья Сергеевна по телефону сказала, что появился ниоткуда, представился знакомым ее теперь уже умершего мужа, раньше она его никогда не видела. Во-вторых, причина смерти более чем не ясна. Шея сломана. Рваные раны. Похоже на укус собаки. Но судя по расстоянию между следами клыков на спине и шее жертвы, эта собака размером с лошадь. Излишне говорить, что собак таких размеров не бывает. Так что висяк. Отдыхайте. Алиби у вас что надо, да и прикус у вас не тот, – нехорошо усмехнулся следователь. – До свидания.

Роман попрощался, дошел до автостанции и долго ждал автобуса до совхоза. Позвонил Софье Сергеевне. Голос у нее был встревоженным.

– Ромочка, что случилось? Звонили из милиции, интересовались моим жильцом. Что он натворил?

– Не волнуйтесь, Софья Сергеевна, – прокричал Роман в трубку. – Все в порядке. Вы лучше скажите, правда ли, что Александр Дмитриевич хотел вернуть мне мою картину?

– Правда, – ответила Софья Сергеевна и добавила после паузы: – Только вы простите меня, я позже верну ее вам, эта картина для меня память о Саше, он так любил ее. Он говорил, что в ней ваша душа. Ваша настоящая душа. Вы понимаете?

– Понимаю. Софья Сергеевна! – Голос у Романа сорвался. – Слышите? Не отдавайте ее никому! Хорошо? Кто бы ни пришел за ней, не отдавайте ее, Софья Сергеевна!

Вскоре подошел автобус. Роман вернулся в совхоз, пришел в дом, выпустил кота и собрал вещи. На улице пошел дождь. Он сел в автобус, вернулся в город, дал объявление в городской газете о продаже дома, сел в электричку и уехал. Навсегда.

Юкка Малека

Про голубятника

Я днями в детстве жил у бабушки, хорошо кушал рассказы о голубятнике.

Слухов да толков много о нем тогда ходило по лестнице, каждый сосед по-своему привирал. Говорить тогда любили, безо всяких причин собирались на площадках, останавливали друг друга на крыльце болтать языками. Такое было время, что можно было в любое окно во дворе постучать и сказать ку-ку, чтоб из форточки дали конфету, и с конфетой во рту послушать взрослых.

Взрослые говорили, что голубятник чушь несет и место занимает. Говорили, что к нему на чердак пятеро шлюх ходят и пора прекращать. Потом говорили, что он за всю жизнь ни одной юбки не поднял и оно понятно, кто же к такому дураку пойдет. То выходило, что он детдомовский, ничей, то будто бы сын начальника ЖЭКа, и оттого его гнать нельзя. Больным обзывали, припадочным. Для одних – полудурок, для других – идиот.

И дядьки тоже договориться не могли. Дядька сверху, который нам машинку швейную чинил, говорил, вот, мол, какой же я алкаш, ты на голубятника посмотри. Дядька снизу, который воду пускал, ругался, что голубятник и стопки не выпьет, стыдоба, а не мужик.

Про голубей никто не говорил, разве про то, что гадят сверху.

Десять лет его весь двор бранил, потом позвонили, чтобы за ним машина приехала. Увезли из дома голубятника и вытолкали в окно голубей. Забили стекла фанерой, чтобы те не вернулись.

Это они все белье на чердаке вешать хотели. Двадцать лет их белье сушится.

Про опасность

В дом он обыкновенно входил с полными карманами, даже если с утра в них не было ни крошечки, потому что умел и любил подбирать.

Нос его на ходу тянулся к земле, за ним опускались глаза – наши улицы приятны зрению более, чем обонянию, – лицо его приобретало все более неестественное выражение, набухая с каждым шагом, и постепенно теряло какие-либо черты; друзья не сразу открывали ему на стук, шарахаясь от зрячей дырки в двери, а даже если и пускали в дом, то приветствовали только после того, как он подходил к какой-нибудь тумбочке или коридорному комоду и начинал по одной выкладывать свои находки: игральные карты, шахматные фигуры, бубны, пуговицы и оловянных солдатиков. Тогда все взмахивали руками: «Ах, Петр, ведь это вы!» – и наконец приглашали его пройти.

В двенадцатый день, когда он неспешно шел на службу по Советской улице, его взгляд уцепился за блеснувшую в строительном мусоре гильзу. Поворачивая за угол, он был счастлив, хотя уже позабыл про нее, и гильза бултыхалась в его кармашке одна. Было рано, и, кроме нее, в кармане не было даже руки. И хорошо, что не было.

Потому что, как только гильза согрелась о бедро, из нее посыпались крохотные черные жучки. Жучков было много, столько, что человек не сочтет, а жук и не подумает, и были они голодные – но на счастье эта порода не любила есть людей. Жучки ели шерсть, и ели хлопок, и были в восторге от фетра.

Когда он шагнул на порог своей конторы, служащие рассмеялись и смеялись так, пока он шел до кабинета, и продолжали смеяться, пока он не запер дверь изнутри. Дверь была застеклена, и когда кто-то переставал смеяться, ему достаточно было подойти к застекленной двери и легко, пусть даже мельком посмотреть сквозь нее – радость возвращалась. Он сидел за письменным столом в пиджаке, шляпе, сорочке и маечке под ней, и все это было мелко-мелко изгрызено, и одно выглядывало из-под другого, и дыры были тонкие и аккуратно круглые.

Петра прозвали Сыром и дразнили, выкрикивая это слово в розетку.

После обеда забыли об этом и случайно переназвали Салом.

В шутку включился директор и попросил его передвинуть стол поближе к холодильнику. Петр был дисциплинирован и передвинул.

Но внешней прохлады было недостаточно, и он все-таки начал нехорошо пахнуть к окончанию рабочего дня; тогда и ушел.

Про реакцию

Отложив ложку на противоположный край стола, человек громко и вдохновенно спрашивает:

– Ну, кто здесь главный?

И главный отвечает человеку:

– Я.

Вернее, он не то чтобы отвечает «я», он вырубает у него электричество и немного роняет стол, потому что одна из ножек держалась нехорошо и ее можно было выбить глобусом. Глобус для этого упал со шкафа, когда его задела кошка, когда кошке захотелось пить, когда из кухни повеяло свежей водой, когда чуть-чуть прорвало трубу.

Кроме ложки человек держал на столе блюдце, кружку и банку – да не удержал. Все из них вылилось, без света не соберешь, а спички намокли, а свеча закатилась под диван.

Хорошо, потухла в полете.

Главный добрый.

Юка Лещенко

Пузырек

Сначала у Лены ничего не болело, а просто было такое чувство, что внутри, где-то за ребрами, появился маленький воздушный пузырек. Он не мешал, только по ночам иногда мелко-мелко трепетал, и Лене снилось, что по нему проходит рябь и ёжит тонкую оболочку, собирает в нежные морщинки, но нужно было просто поглубже вдохнуть, пусть даже этого, теплого и сонного воздуха, и тогда отпускало, пузырек затихал и висел внутри совсем безопасный.

Она сначала не боялась: многие весной жаловались на такие пузырьки, говорили про простуду, влажный ветер, про витамины, про желтые цветы, которые раздражают радужку, про беспокойство от луж и солнечных пятен на асфальте, а кто-то даже пугал эпидемией. Но потом у всех проходило, город высыхал, луну по ночам чем-то завешивали, а старух с мимозами в холодных пальцах прогоняли милиционеры.

Уже был июнь, а у Лены пузырек стал расти, как будто надували внутри воздушный шарик, он касался сердца – неприятно, словно руками в резиновых перчатках, мешал дышать, комком становился в горле, как-то давил на слезные железы, и хотелось выкричать его из себя в тягучий воскресный полдень, где варили молодую картошку, смеялись телевизору и дети под присмотром веселых пожарных поджигали тополиный раздражительный пух.

Лена сходила в поликлинику, ее посмотрели со всех сторон, простучали и обслушали, укололи сердито в палец, еще взяли всякое стыдное в баночках. И успокоили: нет, у вас все в порядке, очень здоровый положительный организм. И только одна женщина, интимный специалист, побренькав карандашом по столу, сказала шепотом, что есть одна платная клиника, об этом, конечно, вслух не говорят, но есть адрес, потому что она сама однажды, так случилось, строго между нами, попала в такую неприятную ситуацию, тут не надо стесняться, это не опасно, если не запускать, и там есть доктор один, в общем, сходите, не откладывайте.

И Лена пошла, потому что пузырек внутри уже сильно просился наружу, толкался, иногда проступал под кожей и приходилось накрывать его ладонью. В приемной дали номерок, посадили в очередь, тихую, из пяти закрытых журналами лиц и беспокойных ног под стульями – ботинки, кеды, сандалии, поджатые тапочки, почему-то резиновые сапоги. Пахло йодом, над дверью мигала лампочка, и неловко было спросить про страшное: а что там делают?

Доктор был пожилой, в бороде и хрустящем халате, мягкий человеческий доктор положил Лену на кушетку, просветил синей лампой и покивал. Шапочка у него на макушке была смешная, с белыми червяками-завязками.

– А что со мной? – спросила Лена.

– Ну так, – сказал доктор, – ничего особенного. У нас это называется – любовь. Но пока еще маленькая, вы вовремя пришли. Некоторые тянут, и приходится оперировать, а вам мы сейчас вот тут… – и взял что-то блестящее, с хищным крючком.

– Это больно? – спросила Лена, поджала пальцы на ногах и закрыла глаза.

– Нет-нет, не дышите пока, вот так, вот и умница, ну все уже, все. Хотите посмотреть?

– Нет, – сказала Лена. – Да.

Она посмотрела в алюминиевый лоток. Пузырек немножко дрожал, внутри переливалось. Она аккуратно дотронулась пальцем, по пузырьку пробежала цветная рябь.

– А может, возьмете домой? – вдруг спросил доктор. – А что? Вырастите. Она всегда с вами будет. Ну, поухаживать, конечно, придется, она же слабенькая еще. Зато потом – такое чудо, они же ласковые, привязчивые, не знаю, почему их так все боятся, и жалко их очень, а?

– Нет, мне не надо, нет, – вежливо ответила Лена и застегнула босоножки. – У меня же кошка. Спасибо.

Пришла медсестра, накрыла лоток марлей и унесла. Доктор проводил Лену до двери, сказал: следующий, пожалуйста.

Он все понимал. Его самого ждали дома три меченосца и одна улитка.

Наука тишины

У мальчика чесалось за ушами от нежности, хотя мама говорила, что их просто надо чаще мыть – да-да, вот этой самой водой – и намыливать. Мама всегда знала, как правильно.

У мальчика была шумная жизнь – он тарахтел и жужжал, кричал «йо-хо-хо», и «руки вверх», и «сдавайся, подлый предатель», а когда он был пикирующим бомбардировщиком, слюдяные висюльки на люстре звенели и мама зажимала пальцами виски – там у нее жила какая-то мигрень, которую нельзя было беспокоить. Мама говорила – тише, ну тише. И огромную вечность было тихо – целых шесть минут, а потом – тыдым-тыдым-тыдым – мальчику приходилось отстреливаться от вислоухого монстра, подкравшегося из-за двери на ядовитых липучих ножках. Ради бога, тише! – опять говорила мама.

Кто такая «радибога»? – думал мальчик, вдруг она опасная.

В саду, куда мальчика мама отводила каждое утро, нельзя было прыгать в лужи и на хвосты голубей, ковырять в носу и рыдать от невозможного горя колючей помпонистой шапки. В саду у всех больших тоже, наверное, была мигрень. Они морщились и кричали: тихо, тихо, ну-ка тишина! И шлепали в тарелки овсянку. Она делала такой плюх и так шевелила мокрой спиной, что мальчик сразу понимал: она живая, а живое мальчик не ел.

Звуки накапливались в животе мальчика. Одна девочка в тихий час послушала теплым ухом и сказала: ого! Их было так много, что мальчику иногда казалось – он просто лопнет, и вот это будет такой бабах, что в Тихом океане все киты подскочат до неба.

А дома мама снова закрывала глаза, закрывала уши и говорила: я тебя последний раз прошу, посиди тихо! Тише, повторял себе мальчик, тише. И отступал в комнату, уводя армию на цыпочках, но какая-нибудь пушка все равно плевалась напоследок – бу-бум! – и мальчик замирал на одной ноге, как цапля в сползшем носке.

Потом он, знаешь, вырос. Конечно, женился даже. Я его встретила недавно, за неделю перед этим, он меня узнал, отвел в сторону и говорит: хочешь снова послушать? Но неудобно же посреди улицы лезть своим ухом к животу чужого человека, я сказала – не надо. Ну и все. А потом – это. Я в газете прочитала: «Таинственное исчезновение из служебного кабинета», еще в новостях показали: секретарша рыдает, ФСБ какое-то стоит с каменными лицами, «скорая» воет. Так и не нашли.

Мальчик подтянул носок, поправил галстук и выключил телефон. Вокруг было пёстренько от людей, и сквозь него уже три раза прошли, и разворошили бумаги на столе, и пахло валокордином. Но мальчика это уже не касалось. Он наконец научился сидеть тихо.

И стал сон

Ходит по городу некто, носит в заплечном мешке облака и трафареты, хочешь – вырезай пароход, хочешь – дракона. И выпускай в небо. Там, правда, и так уже тесно, в небе, и даже боженьке приходится стоять в очереди и бренчать мелочью в кармане, насвистывая что-то знакомое до мурашек, – у него же свистящий зуб с сотворения мира, когда он сам себя учил выговаривать все эти сложные слова: «суспензия», например, или «суслик», или «шла Саша по шоссе».

Вот он стоит в очереди за утренней булочкой – там делают такие булочки с сахарной корочкой, ради которых не стыдно стоять в очереди, – и вдруг слышит, как одно некто говорит другому некто: слышь, чувак, а эти облака реально на сны похожи, ну? – и шевелит выразительно растрепанными крыльями, так, что перья щекочут уши. Боженьке прямо делается смешно, и он тоже ёжится плечами, берет свою булочку и уходит посидеть на стене с видом в синее, там есть такая специальная стена, как бы разрушенная, с проросшей травой и хорошо настроенным кузнечиком, но никогда никто не сидит на ней, свесив ноги в нечто, только вот он с булочкой.

Боженька думает про сны – что это вообще ужасно несправедливо, что он ни разу ни одного не видел, потому что он же не спит, и утро там чисто номинальное. Просто так договорились уже давно, что пусть будет хотя бы утро, и один ангел даже научился кричать петухом под боженькиным окном, но слишком качественно, поэтому его отправили куда-то вниз поднимать сельское хозяйство, а вместо него подложили будильник, тоже с петухом, и еще брызгали всегда росой и меняли освещение на pinky, а боженька, чтобы не расстраивать их, ворчал – ну вот, опять спозаранку разбудили, и бросался подушкой.

Боженьке делается так грустно, что он отдает всю булочку кузнечику, а тот не знает, что с ней, куда ее, но весь скрежещет от благодарности, и обоим неловко. И траву пора поменять, говорит боженька, чтобы заполнить паузу, и уходит искать психотерапевта, чтобы тот прописал ему снотворное. Долго мается на кушетке, пока тот профессионально барабанит по столу кончиками пальцев и показывает кляксы на бумаге – а это на что похоже?

Боженьке очень скучно, но он сам придумал игру и играет честно, и в награду получает большую белую таблетку, спешит домой – у него есть такое специальное место, называется «дом», – запивает водой, ложится креветкой и торопливо шепчет волшебные слова: и сказал Он – да будет сон, и стал сон.

Данин ковчег

Нянечки обедают киселем и курой, разложив надоедливых детей по кроватям, тихий час, всем молчок и рты на замок, у нянечек мир и покой, они вздыхают и жалуются:

– Что у вас в десятой группе творится? Опять этот Даня всех баламутит? Что за гиргару он там строит из стульев?

– В десятой, ты, Рита, прости, у вас все вообще дикие, как кони. Вчера иду мимо, вижу – сидят трое и что-то замышляют, я их шуганула – чо, кричу, делаете. Они отвечают – в дочки-матери играем. Я успокоилась и пошла себе дальше, потом думаю – какие дочки-матери, когда там три пацана?

Рита моргает и перекладывает грудь – жарко, муха ползет по стеклу, пробуя его на прочность лапками, на батарее сушится вафельное невкусное полотенце, пахнет сном и овсянкой.

– Корабль какой-то строит, – оправдывается Рита и вытирает кисельные сладкие усы. – Этот Даня меня доведет до инсульта. Спрашивает сегодня утром, из чего сделаны стулья. Я ему говорю – из дерева, из чего еще. Он опять – а из какого такого дерева? А я откуда знаю. А он – может, гофер?

Нянечки возмущенно плещут руками.

– Что за дети пошли, вы подумайте, – продолжает Рита, – прямо в саду матюгаются.

Даня подслушал нечаянно. Они шли с прогулки, и у него развязался шнурок. Вообще зачем людям шнурки – это отдельный разговор. Тот, кто их придумал, не любил детей, это точно. Пока Даня справлялся со шнурком – очень извилистым и упрямым, – за дверью начальницы садика что-то бубнило, и Даня не слушал. Потом там что-то ударилось и хрипло закричало, что прорвет все трубы к едрене фене смоет всех в Москва-реку а Степа опять отвечай за этот потоп идите все лесом.

Потом дверь стукнула Даню по попе, и в коридор выпал сердитый дядька в телогрейке, штанах и страшных резиновых ботах, похожих на заляпанных грязью усталых динозавров.

– Ты чо тут, пацан? – спросил дядька.

– Шнурок, – объяснил Даня. – А что такое потоп?

У дядьки лицо собралось складками, и он загудел, как электричка, – Даня плохо понимал речь электричек, но там точно было что-то про то, куда все опять должны идти, но уже не лес, а другое.

За обедом, замирая от ненависти к рыбной котлете, Даня спросил у Маши, что такое потоп. Маша подумала – она вообще была очень умная – и сказала, что потоп это когда лошадь уже убежала, а топот еще слышно, так и называется – потом топот, сокращенно – потоп. Даня уважал Машу за подробные ответы, но решил на всякий случай спросить еще у Йосика. Йосик тоже был очень умный, нянечка Рита так ему и кричала: а этот чернявый самый умный опять! Не то что бы с восторгом кричала, но нянечку Риту вообще было очень трудно чем-то обрадовать, кроме совершенно чистой тарелки и сухих колгот. Йосик авторитетно ответил, что потоп – это, как минимум, много воды и суеты и пусть Даня не мешает ему насыщаться углеводами.

Дома Даня допросил с трудом уловленную маму. Так он обычно не очень ее ловил, потому что в уловленном виде мама тут же начинала чистить ему уши, учить английскому алфавиту и кормить картофельным пюре. Но тут мама оказалась какая-то вялая, небоеспособная и все рассказала подробно, правда, два раза вымыла Дане голову – про запас, наверное, – и передала папе, чтобы тот подвел под мамины объяснения научную базу. Папа запихал Даню под одеяло, улегся рядом, сказал: «Так вот, касаемо Ноя…» – и как-то затих. После трех насильственных папиных пробуждений Даня все понял, отпустил папу и начал шепотом советоваться с клетчатой собакой Тяпой о плане спасения детсадовских книг. Кубики выплывут, думал Даня, дети и нянечка тоже, а вот про книжки никто не вспомнит. Поэтому надо построить для них ковчег и тогда уже ждать обещанного сердитым дядькой потопа. Потому что потоп, чувствовал Даня, неминуем. Дядьки в телогрейках зря не обещают.

С ковчегом все получилось – Даня соорудил его из стульев, надеясь, что фанера тоже сойдет (попутно вспомнив про какой-то ужасный корабль из ногтей, вскользь упомянутый мамой, и поклявшись себе на собственном молочном зубе, что никогда больше не допустит надругательства над своими личными ногтями). Ковчег Даня обмотал для надежности скакалками. Потом погрузил на него книги, огорчаясь, что не получается «каждой твари по паре», потому что книги были по одной, кроме воспиталкиных методичек, но Даня решил, что они не спасутся.

Согруппники очень удачно отвлекали нянечку Риту: Славик облился сгущенкой и прилип, хмурый Йосик везде мотался за Ритой и рассказывал ей о правах детей, а девочки не поделили новенького Сашу, оборвали друг другу банты и рыдали буквально по всем углам.

В тихий час, когда все затихли, Даня прокрался в игровую. В батареях так мрачно шумело и булькало, что он сразу понял – пора. Вот-вот сомкнутся горячие воды, хлынут на ковролин, ветер надует паруса, погаснет лампа, и ковчег, потрескивая и кренясь, закачается на волнах. Так оно и случилось.

– Мой дедушка, Посторонним В., – рассказывал Пятачок, опасно свесившись за борт, – был моряком. Поэтому морская болезнь передалась мне по наследству.

Муми-тролли слушали невнимательно. Им пора было впадать в спячку, а сосновых иголок нигде не было, даже в сумке у Муми-мамы. Муми-папа высматривал хаттифнатов и порывался вести порочный образ жизни с Чебурашкой, в котором признал своего предка.

– Уши только постриги, – убеждал он Чебурашку.

– А мы тогда будем пионеры? – спрашивал Чебурашка. – А ты умеешь собирать металлолом?

Крокодил Гена ревниво нашептывал Чебурашке, что этих мелких бегемотиков не примут даже в октябрята, и стучал хвостом по палубе.

– Вообще-то я всегда до пятницы совершенно свободен, – объяснял Пятачок фрекен Снорк, имевшей устойчивый розовый цвет по причине качки, – но вот сегодня как-то особенно.

На ковчеге оказалось шумно и тесно. Пеппи везде таскала на плечах свою лошадь – у лошади было обреченное лицо, она вожделела Страшилу и делала губами тоскливые чмокающие звуки. Алиса постоянно откусывала от гриба и препиралась с белым кроликом, а он вообще был не по этим делам, к тому же заяц, и у него где-то остались четыре сыночка и лапочка дочка. А невидимый нарисованный барашек так истошно блеял из ящика, что его отнесли в трюм. Еще всех ужасно раздражали голова Чеширского кота с неуместной, какой-то глумливой улыбкой и Ежик со своим туманом, на которого натыкались в самых неожиданных местах. Ежик был колючим, кричал «псих» и прятал можжевеловые веточки на груди.

С Туттой случилась цыплячья истерика, когда вместо одного знакомого лисенка она увидела двух, причем второй постоянно канючил, что теперь она за него в ответе. Малыш оплакивал потерю Карлсона – тот быстро сообразил, что вареньем здесь не пахнет, и улетел обниматься к бабушке. Буратино тыкал носом в корму, как дятел, пока ему не пригрозили, что сделают из него спасательный плотик. И где-то в кильватере плыли Золотая рыбка и Медвежонок, думавший, что он старенький подслеповатый кит.

Даня очень устал. Пассажиры шумели, ссорились и хотели есть.

– Пчел надо найти, – убеждал всех Вини-Пух, – пчелы – они такие…

– Типа бабочек? – заинтересованно уточнил Хемуль, уже засунувший в банку фею Динь-Динь и какого-то кузнечика с вывихнутым плечом.

– Псих! – сказал Ежик.

– А вот луковицу можно погрызть, – предложил хозяйственный Матроскин, выволакивая из угла уже слегка проросшего Чипполино. – Если у вас коровы тут нет.

На ковчеге явно готовился бунт, а никакой горы Арарат, ни даже просто кусочка земли видно не было. Голубя, кстати, тоже не было, и Даня пожалел, что им не читали сказку про принцев-лебедей. Или хотя бы про гадкого утенка.

Пеппи положила лошадь на палубу и шагнула к Дане.

– По бим-бом-брамселям, – сказала она мрачно, – мой папа тоже капитан, отзынь от штурвала.

– Сама отзынь, – не растерялся Даня. – Это мой ковчег.

– А вот и нет, – встрял Чебурашка, – теперь он общий!

– И называться будет «Иван Федорович Крузенштерн», – добавил Матроскин. – Я, между прочим, тоже в полосочку не просто так.

– А мой дедушка… – начал Пятачок, но его быстро замолчали, потому что он все-таки был Очень Маленьким Существом.

– Можно посадить вот этого, – Муми-папа показал на тоскующего Даню, – на крокодила. И пусть найдут землю.

– Псих, – сказал Ежик.

– Я так не играю, – возмутился крокодил Гена, – пусть сам плывет. Он это устроил, вот пусть и плывет.

И все как-то сразу согласились и стали теснить Даню к корме – он обреченно пятился, но вдруг споткнулся о Винни-Пуха.

– Шшшш, – прошептал Винни-Пух. – Я слышу жжж, и это жжж неспроста.

Все задрали головы, даже голова Чеширского кота. Высоко в небе виднелась крошечная точка, и точка эта действительно жужжала и приближалась.

– Пчелы, – нежно сказал Винни-Пух.

– Псих, – сказал Ежик.

– Комета, – сказал Муми-тролль.

– Пионеры, – сказал Чебурашка.

– Карлсон! – сказал Малыш. – Он вернулся!

И он действительно вернулся. Пыхтя и заваливаясь на бок, Карлсон опустился на палубу, неодобрительно огляделся и выплюнул изжеванный масличный лист.

– Поведешься с вами – научишься есть всякую гадость, – пробурчал он. – А теперь – может, у вас найдется самая большая банка варенья?

Даня стоял на мостике и смотрел в горизонт. Где-то впереди, за синими ковролиновыми волнами, была земля. Нянечка Рита вполне сойдет за Арарат, быстро придумал Даня. И нянечка вполне сошла.

Вечером, умытый и упижамленный, Даня лежал под боком у папы и слушал про мифы и легенды Древней Греции. У Дани зрел новый план, и главное было – не уснуть и успеть обсудить его с клетчатой собакой Тяпой.

Н. Крайнер

Город-маятник

У нас в городе есть башенные часы. Большие, старые, хотя им не больше года. Просто колдуны сказали, что в каждом уважающем себя заколдованном городе должны быть башенные часы. Ведут они себя, кстати говоря, как хотят: то показывают правильное время, то врут безбожно, то стоят на месте, то вообще отворачиваются от всех, демонстрируя колесики и пружинки. Но самое главное в наших часах это даже не циферблат – это маятник. Огромный, массивный и совершенно неподвижный. По крайней мере, я не видела, чтобы он хоть раз сдвинулся с места. Кто-то говорит, что один раз маятник все-таки качнулся, но мало ли что говорят.

А вчера из квартала молчунов к нам пришел один. С деловым таким видом. Подошел к часам, осмотрел их внимательно, только что не обнюхал, и уселся рядом. Достал из рюкзака бутылку с водой, ворох каких-то бумажек, закурил трубку и сидит себе. Разумеется, весь город сбежался на него смотреть, молчуны к нам вообще нечасто приходят, а уж чтобы так себя вести – никогда такого не было.

И вот, в общем, стоим мы все, ну то есть не все, а самые смелые, молчунов побаиваются все-таки, и смотрим на него. А он на нас не смотрит, курит трубку, роется в этих своих бумажках, думает о чем-то. В общем, всем надоело смотреть, и кто-то из толпы, может быть, старый Джон, а может быть, одна из тетушек-кошек, спросил, а чего он тут сидит.

Молчун посмотрел на нас, как будто только что заметил, хотел промолчать, кажется, но потом передумал и сказал: жду, когда качнется маятник. И снова ушел в какие-то свои дела. А уж зачем он этого ждет, никто рискнуть не спросил. У молчунов такие голоса, что лучше их вообще никогда в жизни не слышать. Как будто тебе кирпичом заехали по уху, и там теперь что-то болит, саднит и вообще, неприятно очень.

Все постояли еще немного, подождали, может, с маятником что случится, и разошлись по своим делам. Ну подумаешь, будет теперь молчун около наших часов ошиваться, ерунда, по сути дела. Город общий, и часы на всех одни. Пусть себе сидит. Я так вообще ушла за мост, попить кофе с Несбывшимся. У меня это традиция, мне хотя бы пару раз в неделю надо ему в глаза посмотреть.

Прихожу, а Несбывшееся что-то пригорюнилось, сидит на пороге своей кофейни с чашкой, смотрит на реку.

– Что такое? – спрашиваю.

– Маятник, – отвечает мне Несбывшееся.

– А что маятник? Ну болтается себе и болтается.

– В том-то все и дело, что не болтается. Пока что. А как только маятник качнется, все изменится, тут же.

– Как изменится? Почему изменится? Я не хочу, чтобы изменялось.

А я и правда не хочу. У меня на подоконнике только позавчера расцвел маленький цветочек спокойствия, ну, расцвел – громко сказано, бутон только приоткрылся. Но если расцветет, это же какая будет радость. А тут все вдруг собралось меняться.

Несбывшееся между тем сходило внутрь, вынесло мне чашку с кофе и снова мрачно уставилось на воду.

– Понимаешь, – говорит, – если маятник покачнется, то все сбудется, и тогда, как можно догадаться, меня не станет.

– Сбудется? – спрашиваю, а сама уже начинаю в голове прикидывать, сколько ж всего у меня в жизни может сбыться разного.

– Вот. – Несбывшееся улыбнулось. – И ты туда же. Небось начала думать, как все будет хорошо, когда меня не станет, да?

– Ну я…

– Да не оправдывайся, это понятно. Меня мало кто любит. Тоскуют по мне, это да, бывает. Но на самом деле никто не любит. Слишком больно.

– Ну вот, ты и само все понимаешь.

– Понимаю. Вот сейчас пройдет слух, все похватают всякого, что еще может сбыться, и побегут к маятнику, ждать. И что самое обидное, недолго ждать осталось.

– Недолго?

– Недолго. Это все, конечно, раз в вечность случается, а то и реже, но тут повезло. Маятник такой. Не знаю, как колдунам это удалось. Думаю, они и сами не знают.

– Слушай, – говорю, – а у колдунов, получается, тоже все сбудется?

– У колдунов, – говорит Несбывшееся, – все сбылось уже очень давно. Поэтому я живу на этом берегу реки. Меня у них просто нет.

Мы посидели, поболтали еще немного, потом я домой пошла. Иду и вижу, рядом с часами и впрямь какое-то оживление наблюдается. Все ходят, присматриваются, ждут. Некоторые даже раскладные кресла притащили и сидят, маятник гипнотизируют.

Я на них посмотрела, подумала да и домой пошла. Ведь город у нас все-таки хороший, а если все сбудется, мало ли каким он станет. Мало ли чего нам всем хочется такого, что не получилось когда-то. Хотя конечно же хочется, еще как хочется, бывает, так, что проснешься ночью и смотришь до утра в окно, потому что спать не можешь, а все думаешь, как оно было бы, если бы сбылось. И картинки рисуешь, одна радужнее другой. Хотя правды не узнаешь никогда. Нет, теперь уже узнаешь. Мы все узнаем, кажется.

На следующее утро воздух был прозрачный-прозрачный. И такое чувство, что вот-вот что-то произойдет. Такое бывает. Когда чуть-чуть снега на тротуарах, но только совсем чуть-чуть и не холодно еще, прохладно. А ты знаешь, что вот-вот что-нибудь случится. Неизвестно, хорошее или плохое, но ощущение это – оно точно хорошее, даже если потом снежная буря начнется или ураган или ногу сломаешь случайно. В общем, в такую погоду только гулять и ждать, когда же. И наслаждаться еще, конечно. Даже бутончик мой что-то почуял, распустился еще немного и повернулся к окну, посмотреть.

Вышла я из дома, а площадь, где часы стоят, уже на цыганский табор похожа. Все притащили каких-то стульев, кресел, ковров, уселись. А вокруг них всякие фотографии, письма, какие-то безделушки еще. Небось, как все сбудется, тут такой бардак начнется, ну его на фиг.

Я пошла погуляла – по кварталу молчунов, потом вдоль реки, потом просто по улицам. На улицах совсем пусто. Даже у старого Джона почти нет клиентов. Один старый Джон сидит, попивает пиво. Увидел меня, подмигнул. Я ему помахала и дальше пошла. Надо же запомнить, каким все это было. Потому что таким уже не будет, наверное.

А потом, ближе к вечеру, когда уже начало темнеть, я пошла через мост, к Несбывшемуся. Ведь должен кто-то быть рядом с ним, когда его не станет. И ему не так грустно, и мне… а что мне, раз уж все собирается случиться, лучше в этот момент быть там, где оно начнет случаться.

И вот мы сидим сейчас с Несбывшимся вдвоем, чуть ли не в обнимку, пьем горячий шоколад и ждем, пока качнется маятник. Мы не знаем, что будет, мы даже не знаем, качнулся он уже или нет. Просто сидим и ждем.

Евгений Коган

Голод

Они говорят – голод будет, Алевтина Андреевна утерла платком под носом. Говорят, сначала придут холода, а потом – голод. Семен Матвеевич повел плечами: скажешь тоже, какие нынче холода, солнце за окном такое яркое. Будет голод, снова повторила Алевтина Андреевна, уставившись в одну точку. Семен Матвеевич вздохнул.

Про то, что будет голод, слухи ходили давно. Еще весной крестьянин Игнат, который два раза в неделю привозил на скрипучей телеге молоко, сплевывая ядовито пахнущий табак в дорожную пыль, как бы между делом делился с прислугой. Дескать, в деревне говорят, что божьи коровки пропали, говорил Игнат и со значением щурился. Дескать, божьи твари просто так не пропадают с глаз долой, недоброе это, нехорошее. Прислуга потом шушукалась по углам, стараясь, чтобы хозяева не услышали. Но не прошло и полугода, как хозяева услышали, – Алевтина Андреевна всегда отличалась чутким слухом, к старости же стала слышать даже то, чего не было. А уж то, что было, казалось, угадывала еще до того, как оно было произнесено. От этого Алевтина Андреевна плохо спала, вздрагивала от каждого шороха и просила плотно закрывать окна и тщательно смазывать дверные петли – чтобы не скрипели, но все равно не находила себе покоя.

Алевтина Андреевна услышала что-то, когда проходила мимо кухни. Кухарки гремели посудой, и горячий сладкий воздух доносился вместе со вздохами прислуги, которая как раз обсуждала, что будет, если внезапно наступит голод. Алевтина Андреевна даже замерла около приоткрытой двери и прислушалась. А потом засеменила к мужу.

Семен Матвеевич сидел в глубоком кресле и делал вид, будто читает газету. Все знали, что газет Семен Матвеевич давно не читает, и сам Семен Матвеевич знал об этом лучше всех. Что не мешало ему ежедневно усаживаться в глубокое кресло и, положив ногу на ногу и покачивая на носке мягким тапком, картинно углубляться в утреннюю прессу. Когда в комнату вошла Алевтина Андреевна, он даже не пошевелился.

Они говорят – голод будет, сказала Алевтина Андреевна, и тогда Семен Матвеевич все-таки пошевелился – пожал плечами. Он не любил пустых разговоров, которые, он точно знал, ни к чему не приводили и ничего не могли изменить. Но должен был как-то отреагировать: Семен Матвеевич побаивался Алевтину Андреевну, с первого дня их долгой совместной жизни он старался не перечить супруге, предпочитая поддерживать ее во всех начинаниях, пусть только словом, но – поддерживать. Сначала придут холода, продолжила между тем Алевтина Андреевна, а потом – голод. Скажешь тоже, только и произнес Семен Матвеевич и снова уткнулся в газету.

В газете его неожиданно привлекла статья на третьей странице, в самом низу. В небольшого размера тексте речь шла о вдруг сошедшем с ума продавце из кондитерской, находившейся на углу улицы в трех кварталах от дома Семена Матвеевича и Алевтины Андреевны. Говорилось, что продавец, который до поры скрывал свои зверские наклонности, два дня назад, с утра, заломив на затылок шапку не по погоде и не доходя до места службы, вернулся домой, поднял по пути неизвестно откуда взявшийся на обочине обрезок какой-то металлической трубы и этим самым обрезком забил до смерти свою жену, которая, насколько можно было понять из газетного текста, так ничего и не поняла: к приходу мужа она еще находилась в постели и даже, кажется, спала. Потом убийца, сжимая в руках окровавленную трубу, снова вышел на улицу и начал распевать там песни скабрезного содержания. После того как его задержала конная полиция, он стал плакать и молить о прощении – вроде бы он утром, у самых дверей кондитерской, услышал голос, который приказал ему сначала расправиться со спящей женой, а потом петь. Причем, по словам преступника, голос в буквальном смысле диктовал ему текст песни, которую он прилюдно и исполнил. В газете говорилось, что допрос продавца из кондитерской продолжается до сих пор, и чем дело закончится, пока неизвестно.

Смотри, сказал Семен Матвеевич, что творится, кондитер жену зарубил. Семен Матвеевич сам понимал, что несколько искажает газетную действительность, но важно было донести до жены хотя бы факт произошедшего. Да что ты говоришь, всплеснула руками Алевтина Андреевна. Семен Матвеевич с готовностью протянул ей газету и снова откинулся в кресле, покачивая висящим на носке тапком. Алевтина Андреевна углубилась в газету, и даже показалось, что прислуга за стеной смолкла. Тема голода, таким образом, была исчерпана.

Кошка, которая не видела в темноте

Жила-была кошка, которая не видела в темноте. А в остальном – кошка как кошка. Глаза зеленые, усы длинные, хвост, только в темноте не видит. Днем – как все, бегает за бантиком, сидит на подоконнике, злится на птиц вдалеке, а ночью – ничего.

Ночью кошка, которая не видела в темноте, забивалась в угол под кровать. Ей с самого раннего детства было обидно, потому что другие кошки, которые жили недалеко и иногда приходили к ней в гости по водосточной трубе, рассказывали, что ночью разное можно увидеть, если уметь. Но кошка не умела, и потому по ночам, забившись в самый дальний угол под кроватью, тихонько вздыхала и, укрывшись хвостом, прятала нос под передними лапами. И боялась пошевелиться, потому что кто его знает, что там, рядом, в этой непроглядной темноте.

Днем кошка забывала о своих ночных страданиях и весело носилась, карабкалась и улыбалась от уха до уха. Потом немного спала где-то, а к вечеру, сладко потягиваясь, вылезала из укрытия, чтобы посмотреть в окно. Но каждый день наступала ночь, и приходилось снова прятаться под кровать.

А однажды кошка решила пересилить страх и, зажмурившись, дрожа всеми четырьмя лапами и кончиком хвоста, медленно вылезла из-под кровати. И только потом открыла глаза. Вокруг была ночь, в темноте за окном иногда светились какие-то безжизненные огни, звенел припозднившийся трамвай. А вокруг никого не было: все спали и видели сны. Кошка вздохнула и, уже не зажмуриваясь, снова ушла под кровать, где крепко заснула до утра, укрывшись хвостом. Потому что смотреть ночью было решительно не на что.

Стена

Ванна пропала неожиданно. Не то чтобы испарилась в воздухе, исчезая по частям, словно в дымке. Она пропала вся, целиком, вместе с краном, занавеской, мылом, шампунем, полотенцем, а также унитазом, батареей, туалетной бумагой и самим туалетом, совмещенным санузлом, маленьким, искусственно встроенным в комнатенку бывшего заводского общежития, превращенного в многоквартирный дом на окраине, в паре километров от завода. Она просто пропала, как будто и не было. Ночью, после липкого тяжелого сна, в который проваливаешься, словно в яму-ловушку, который обволакивает прогорклым темно-желтым маслом и не дает пошевелиться, и не отпускает еще долго, вот после такого сна я, босыми ногами нашарив под кроватью тапки, не зажигая света, побрел в туалет, но его не было. Не было даже двери – на ее месте была такая же стена, как и во всем остальном коридоре. Я подошел к этой стене совсем вплотную и оперся об нее рукой, пытаясь понять, куда делась дверь, еще вчера вечером, до сна, бывшая на своем месте. Дверь, я точно помнил, чуть слышно поскрипывала и не закрывалась плотно, поэтому приходилось предупреждать редких гостей – вот, мол, дверь в туалет плотно не закрывается, извините за неудобства, но чего уж тут. Теперь этой двери не было, и я коснулся стены щекой. Стена была прохладной и даже уже успела запылиться.

Я еще немного постоял, прислонившись щекой к прохладной стене, которая была на том самом месте, где раньше располагалась дверь. Мои глаза стали слипаться, и я, уже почти забыв о липком сне, побрел обратно в комнату. Я сел на кровать и еще немного посидел так, потому что пропавшая ванная комната, совмещенная с туалетом, не давала мне покоя: она же не могла пропасть просто так, сама по себе, без предупреждения. Потом я лег и, перевернув подушку прохладной стороной вверх, почти сразу заснул.

Мне приснилась прозрачная прохладная стена, за которой ничего не было видно.

Утром ванной комнаты все еще не было. Но вместе с ней, я это заметил только утром, пропал журнальный столик, который еще вчера вечером стоял радом с моей кроватью. На столике всегда лежали какие-то журналы, в основном уже прочитанные, очки, телефон, стояла маленькая лампочка, при свете которой я иногда читал, и лежала как раз недочитанная книжка, толстая, со светлой гладкой обложкой. Ничего этого не было, только рядом с кроватью аккуратно лежали очки. Я еще обрадовался, что случайно не раздавил их, когда вставал. Потому что я же не знал, что на полу, прямо около левого тапка, аккуратно лежали очки, мог бы и раздавить.

Я начал одеваться, но мысли мои были заняты странными исчезновениями. Я снова сел на кровать и огляделся, но остальное вроде бы было на месте. С улицы доносились привычные утренние гудки автомобилей, звенел трамвай, только было очень душно: вчера вечером я забыл открыть окно, и, наверное, именно из-за духоты мне и приснился тот липкий сон, который опять начал всплывать у меня где-то из самых глубоких ночных воспоминаний.

Ночь уходила, и я пошел на кухню, чтобы вскипятить чайник и уже окончательно решить, что делать. И вот тут как раз и заметил, что кухни тоже не было. Она исчезла, как и ванная комната, с дверью, и теперь на месте двери, застекленной, с криво привинченной ручкой, которую мне все лень было перевесить, вместо этой двери теперь тоже была стена.

Я стоял перед этой стеной и совершенно не понимал, что мне делать. Что мне было делать?

Я решил уйти, чтобы потом, вечером, вернуться. Вдруг, когда я вернусь, все будет так, как вчера вечером? В моей маленькой квартирке, которая теперь стала еще меньше, чем была вчера, все еще было очень душно. И уже перед самым уходом я раздернул занавески, из-за которых доносились привычные утренние автомобильные гудки и звенел трамвай. Но вместо окна тоже была стена – гладкая и совершенно ровная. Только обои за занавеской были чуть светлее, чем вокруг. Занавеска, как я понял, защищала их от повседневной пыли, и они еще не успели износиться. Я стоял перед этой светлой стеной на том самом месте, где еще недавно, я точно помнил, было окно, и, кажется, у меня чуть быстрее забилось сердце. В животе стало тяжело, а в комнате как-то неуютно. Только откуда-то пробивался легкий, едва заметный сквозняк.

Тогда я вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Немного постоял на лестничной площадке у закрытой двери своей квартиры, а потом медленно стал спускаться вниз, на первый этаж, – туда, откуда доносились гудки и звенел трамвай. Липкий ночной сон я уже совсем не помнил. Помнил только, что мне приснилась прозрачная стена, за которой ничего не было видно. А потом вышел на улицу и растерялся.

Пыль

Он когда домой приходил, он не сразу начинал вытирать пыль. Не было у него никакого такого психического состояния специального, при котором все время хочется вертеться и тереть тряпочкой какой-нибудь стол или, например, подоконник. Или плиту мыть все время, именно тогда, когда на кухне за столом кто-то сидит, кто-то посторонний, и даже, вероятно, говорит что-то важное или, положим, интересное, а даже если и неинтересное, так правила хорошего тона еще никто не отменял, и гостеприимство опять же. И вот сидит на кухне человек, уверенный в положенном по случаю гостеприимстве, а он (здесь он не гость, а хозяин квартиры и, соответственно, кухни), так вот, он хватает вдруг тряпочку, лежащую на батарее справа от балконной двери и словно бы ожидающую того момента, когда ее схватят, и начинает судорожно, почти истерично тереть какое-то маленькое, едва заметное, совсем даже незаметное пятнышко, царапая эмаль и вообще со временем забывая о том, что на кухне кто-то сидит и что-то там говорит, вполне возможно, интересное. Не было, короче говоря, у него такого состояния, просто, когда он приходил и видел пыль, он проводил по ней пальцем, оставляя на поверхности ровный или, скажем, не очень ровный след. Или если было время или, наоборот, если задумывался о чем-то, он тогда вырисовывал на пыльной поверхности узор или просто волнистую линию, которая, по большому счету, никаким узором не была, а была просто продолжением мысли, неожиданно пришедшей в голову или, так бывает, пришедшей в голову как по приказу, когда надо и совершенно естественным образом.

Он заходил в квартиру и тщательно закрывал за собой дверь, даже проверял несколько раз, дергая за ручку и налегая на дверь плечом, но она всегда оказывалась закрытой, и только вставленный в замочную скважину ключ начинал медленно раскачиваться из стороны в сторону и позвякивать еле слышно, пока снова не успокаивался. И он, проверив дверь, тоже успокаивался, понимая, что находится хоть и в относительной, но все-таки безопасности, окруженный четырьмя стенами с одним окном, в которое иногда, когда на улице было особенно дождливо или темно, стучались голуби. Он оглядывал эту свою безопасность, и снова замечал пыль, которая ровным тонким слоем покрывала все горизонтальные и не очень горизонтальные поверхности, и останавливался там, где стоял, ну или почти там, сделав один или два маленьких шага, и рисовал пальцем полоску на пыльной поверхности, и тогда вдруг начинал думать о чем-то своем, а прямая линия на пыльной поверхности превращалась в кривую линию или, например, в узор. Или, задумавшись, он проводил рукой по своим волосам, по затылку, иногда касаясь открытой ладонью уха или виска или пальцами за ухом, и тоже ощущал тонкий слой мягкой невесомой пыли.

Раз в неделю, по выходным, скажем в субботу, он просыпался рано – не специально и не по будильнику, а просто потому, что не спалось, почему-то не спалось, и вот он просыпался, как по будильнику, а на самом деле по одному ему известному сигналу, возникающему где-то внутри, и еще какое-то незначительное время лежал так, с закрытыми, а потом и с открытыми глазами, подоткнув под себя одеяло, и потом смотрел в окно, а потом вставал, нажимал кнопку электрического чайника, делал себе бутерброд или, например, два бутерброда и потом начинал убирать пыль, убирать целенаправленно, специальной мокрой тряпочкой протирая все поверхности, одну за другой, одну за другой, не оставляя на этих поверхностях ни пылинки, оставляя пылинки только в воздухе, они становились особенно видными в лучах солнца и начинали свой бесконечный танец, откликаясь на каждое движение, на каждое движение друг друга.

А потом, когда наступал другой день или, например, вечер и он приходил домой и закрывал дверь, несколько раз убедившись в собственной мнимой безопасности, он останавливался и проводил пальцем по какой-нибудь покрытой пылью поверхности, оставляя на ней след.

Клякса

И потом он ко мне подошел и говорит. Говорит: дай сигарету. Я говорю: зачем тебе сигарета, ты же не куришь. А он говорит: дай сигарету. И руки у него трясутся.

Потом мы сидели на скамейке. Я курил, а у него тряслись руки. Я сказал: что случилось? Он сказал: подожди, давай я потом тебе все расскажу. Может быть.

По небу плыли облака. Одно облако было похоже на барана, у него рога были свернуты в спираль. А второе облако было похоже на собаку, которая бежала. Получалось, что собака летела по небу, следом за бараном, который тоже летел. А остальные облака были похожи на кляксу. Много бело-голубых облаков были похожи на одну кляксу, расплывшуюся по небу.

А потом к нам подошла девочка и сказала: гы. И толкнула к нам маленькую детскую коляску, в которой лежала кукла. У куклы была голова с белыми пластмассовыми волосами, руки с пластмассовыми ногтями и ноги в пластмассовых босоножках от словосочетания босые ноги. Еще было платье, красное платье с полосками, и длинные ресницы. И если кукла из вертикального положения перемещалась в горизонтальное, глаза закрывались, как будто кукла спит или умерла. А потом, если кукла снова перемещалась из горизонтального положения в вертикальное, глаза открывались, как будто кукла проснулась. Если она спала, а не умерла. А девочка толкнула коляску к нам, недобро посмотрела и сказала: гы. И остановилась рядом, ожидая, что мы скажем в ответ. Но мы ничего не сказали. Я ничего не сказал, потому что не знал, что говорить. А он ничего не сказал, потому что у него тряслись руки, а когда у тебя трясутся руки, сложно что-то говорить, особенно ребенку, который толкнул к тебе коляску. А девочка топнула ногой и снова посмотрела. И тогда он сказал: бу.

Потом мы еще сидели. Он сказал, что боится, потому что дальше не знает как. А я сказал, что ничего, что все будет хорошо, что не надо так, что зачем и что все образуется. А он сказал, что знает, только вот руки трясутся. И, сказал, комок в горле. А я сказал, что комок тоже пройдет, в горле.

А потом подул ветер, и стало не так жарко. И кляксы на небе размазались по всему небу. И уже стала совсем одна большая клякса, неровная и с оторванными кусками. Рваная клякса. Рваная неровная клякса размазалась на небе прямо над нашими головами. И мы смотрели вперед и вверх и видели эту кляксу, а она все размазывалась по небу, пока почти совсем не исчезла. Она впиталась в небо, и небо стало голубым, а кляксы не осталось, только иногда клочки. И снова стало жарко, потому что ветер, размазав кляксу по небу, кончился.

Потом он сказал, что, наверное, надо идти уже. А я сказал, что куда он пойдет. А он сказал, что неважно, но не сидеть же тут еще час. А я сказал, что пусть посидит еще немного. И он тогда сказал: хорошо. И я понял, что комок у него в горле еще не прошел. Даже в горле комок остался еще.

А потом я закурил и посмотрел на него. Но его не было.

Марк Кац

Город

Они попросили разрешения построить на моей спине город – всего на одну ночь. Я уже почти заснул, плохо соображал и, чтобы отвязаться, разрешил.

Тут же на спине закопошились, зашушукались, защекотали. Тело налилось тяжестью, веки тоже. Неужели они и там что-то строят? – успел подумать я и уснул.

Проснулся от писка. Понял, что во сне перевернулся. Видно, раздавил город. Как вы там? – спросил я. Ничего, сказали они, начинаем строить город заново. Мне было очень неловко, но они сказали, что никто не пострадал, да и все равно им надо как-то ночь провести.

Я сосредоточенно не переворачивался, пытался кожей ощутить хотя бы планировку и изнывал от любопытства. Они, видимо, поняли это и позвали меня пройтись по их городу. С радостью согласился.

Город мне очень понравился. А то, что земля под ногами равномерно поднималась и опускалась, было даже занятно. И вообще, я хотел бы тут поселиться! А почему нет? – сказали они. Оставайся. Можно, да? Ура! А потом стало тревожно – что, это только на одну ночь? Не беспокойся, сказали они. Теперь он долго не проснется.

Диптих

Пассажиры автобусов невероятно беспечны. Пока они находятся внутри автобуса, они с интересом следят за плавающими вокруг акулами. Любуются яркими лампочками на их ошейниках, показывают акулам язык или стучат через стекло по их глупым мордам, прижавшимся с другой стороны. Подбадривают криками убегающих от акул прохожих, а иногда и преследующих прохожих акул.

Пассажиры автобусов совершенно забывают, что, выйдя из автобуса, они сами становятся прохожими. И, к сожалению, гораздо менее проворными, чем те, кто не привык ездить в автобусах.

* * *

Руководство автобусной компании пыталось повысить бдительность пассажиров. В автобусах вывешивались объявления. Рядом с «Осторожно, дверь открывается автоматически» писали: «Берегись акул». Водители зачитывали обращения к пассажирам во время остановок, предупреждения печатались на каждом талончике. Не помогало.

Компания несла убытки: видя кровь на остановках, люди боялись пользоваться автобусами. Но решение было найдено: на выходе из автобусов продают картошку фри с кетчупом, томатный сок, а также раздают фирменные красные футболки.

Побороть страх

Он рассудил, что добьется большего, не нападая открыто. Поэтому вначале он просто ходил за Ивановым по пятам, прячась за угол или за дерево, если тот оборачивался. Уже тогда Иванов начал испытывать смутное беспокойство. Потом нервничал все больше и больше, а он, осмелев, уже держался прямо за жертвой, чуть не наступая Иванову на пятки. Наконец он переселился на плечи Иванова. Краем глаза несчастный порой замечал сидящего на его плече и испуганно озирался. Он же в это время перепрыгивал на другое плечо.

Иногда проскакивая быстро, иногда на мгновение застывая, он вертел Ивановым как хотел. Но однажды замешкался на целую секунду и позволил себя рассмотреть. Иванов разгадал его тактику и нашел способ справиться с ним. Теперь Иванов смотрит в зеркало на свои плечи. Непрерывно, боясь даже на секунду выпустить зеркало из рук.

Дом

Когда он вырос, родители решили, что ему нужен собственный дом. Так как они не хотели отпускать его далеко, дом построили внутри своего собственного, посреди зала. Но мамины кошки взбунтовались, они привыкли ходить через зал напрямик. Да и снующие по дому почтальоны не давали сосредоточиться. Дом разобрали.

Мама нашла решение в журнале: там был напечатан план-развертка дома. Три комнаты, садик. Мама аккуратно вырезала дом, положила в кабинете на стол, и он там поселился. Все было хорошо, пока отец, который любил пить кофе в кабинете, не посадил на дом несколько пятен. Пришлось выбросить.

Было еще нескольких неудачных идей. Жить в ящике стола оказалось неудобно, потому что в нем постоянно шарили в поисках каких-то бумажек; карточный домик разваливался от любого сквозняка; пряничный домик, не удержавшись, он съел сам. В конце концов он нашел выход: решил построить дом из слов.

Фундамент получился практически сразу. Стены он сначала наговаривал по одному кирпичу, но потом наловчился и создавал их очень быстро, гладкие и ровные. Перекрытия несколько раз рушились из-за неправильно построенных фраз, но уроки риторики решили эту проблему.

Дом был уже почти готов. Оттачивая стиль, он довел отделку до совершенства. Но все никак не мог выдумать крышу, которая бы его устроила. И по сей день он не нашел достойного завершения и регулярно простужается во время дождей.

День шестой

Он построил у себя дома мирок и решил заселить его. Взял всяких блестящих железячек, сделал из них человечков. Но не успели те размножиться, как их растащили галки. Сделал человечков из пуха, но чихнул, и они разлетелись по всей комнате – не собрать. Человечки из сахара, как назло, любили купаться. Человечки из пыли были настолько ленивы, что не стали оживать. Человечки из камешков так шумели, что он разобрал их сам.

Неизвестно, сколько бы он еще издевался над вещами, если бы не оказалось, что спичечные человечки боятся темноты.

Наставление

Никогда не иди по краю дороги, а если идешь, то смотри прямо перед собой, или под ноги, или на дорогу. Только ни за что не смотри в сторону.

Пространство по сторонам от дороги бывает нестабильно.

Взглянешь на него не под тем углом, или просто будешь спросонья, или задумаешься. Пространство может не выдержать. Скалы раскрошатся, усыпав тебя известкой, облака плюхнутся лужами к твоим ногам, деревья уйдут под землю, нить горизонта порвется с легким треском.

И под конец на дорогу начнет падать небо. Придется подпереть его своими плечами. И ты так и будешь стоять, держа небо на спине, пока тебе не придут на помощь, а они могут и вовсе не прийти.

Елена Касьян

Зимняя сказка

– Ой, какой малюсенький! – воскликнула девочка и присела на корточки.

Девочку звали Фафа. Вообще-то, ее звали Феофания Игоревна Костик. Костик – это фамилия. А имя Феофания – подарок покойной бабушки.

– Ой, какой хорошенький! – Девочка сняла варежку и осторожно потыкала пальчиком во что-то копошащееся в снегу.

– Ай! – пискнуло «что-то».

– Ай! – отдернула руку девочка.

– Помяла мне все! – возмутилось «что-то». – Зачем сразу руками лезть? Лезут сразу…

– Извините! – Девочка от неожиданности села в снег. – Вы говорящий попугайчик?

– Хи-хи, попугайчик! – захихикало «что-то». – Ты это… думай что говоришь! Сама вон канарейка!

– Я не канарейка. Я – Фафа! – надула губки девочка.

– А я не попугайчик! Я – Тридцать Шестой! – сказало «что-то». – Ты считать-то умеешь?

– Умею! До ста! И читать! Я в группе лучше всех читаю! – сказала гордо Фафа.

– Ладно. Допустим, – сказало «что-то». – Живешь-то далеко?

– Нет! Рядом тут! Вон, прямо за сквером… и второй подъезд… вон, где лавочка синяя! – затараторила Фафа.

– Тогда пошли, – сказал Тридцать Шестой. – Только это… тихонечко меня бери, аккуратно! И не тыкать пальцами!

– Хорошо-хорошо! – закивала девочка и осторожно опустила Тридцать Шестого в карман…

– А зачем нас вызвали? – волновался один. – Раньше же не вызывали. Зачем нас, а?

– Это тебя еще не вызывали. А меня очень даже, – спокойно отвечал другой. – Вон, видал?

Он повернулся спиной и задрал рубаху.

– Ого! Не больно? А что, прямо с первого раза?

– А ты как думал! Да ладно, не дрейфь! Он только с виду суровый. А вообще, нормальный мужик.

Распахнулась тяжелая дубовая дверь, и из глубины зала донесся сперва кашель, а потом раскатистый мужской голос:

– Та-ак! Вы с какого участка?

– С тридцатого!

– Гм, хорошо. Значит, ты, – голос обратился к Тридцать Первому, – отправляешься к своему подопечному Леше Гудкову. У него там неприятности: какая-то шпана велосипед умыкнула. Конфликт назревает. Глянь там… чтоб по-мирному всё. Ну, ты знаешь, не в первый раз. И чтоб инкогнито!

Из глубины комнаты вдруг подуло теплым воздухом. Тридцать Первый закрыл глаза, несколько раз свел и развел лопатки, за спиной что-то захлопало, потом он поднял руки и растворился в воздухе.

– Теперь ты, – голос обратился к Тридцать Шестому. – Первый раз на задание?

– Первый. – Тридцать Шестой смутился и даже немножко покраснел.

– Ладно, не волнуйся. Значит, так… Игорь и Тамара Костики. Развод у них назревает… Но это не в твоей компетенции… У тебя девочка. Пять лет. Переживает сильно, – голос снова откашлялся. – Погляди там издалека, что к чему, и назад с докладом. На первый раз будет достаточно. Сильно не высовывайся. И главное – никакого самоуправства! Ну, давай!

Прямо в лицо Тридцать Шестому подуло теплым ветром, он зажмурился, в лопатках сильно защекотало… его толкнуло в грудь, потом в затылок, потом обдало холодом, словно окунули в ледяную воду.

– Дурак! Да куда ж тебя несет? – донесся тот же голос откуда-то сверху. – Глаза хоть открой! Глаза!.. Ох эти мне новобранцы…

И в следующий момент что-то нависло над Тридцать Шестым, и он услышал удивленное:

– Ой, какой малюсенький!..

…В кармане было сухо и тепло. Тридцать Шестой выгреб кучку крошек и мятый фантик от конфеты.

– Это в мусор, – сказал он, высунувшись из кармана. – А ты тут гуляешь, что ли?

– Ага, – сказала Фафа, перекладывая крошки и фантик в другой карман. – Там дома ругаются все. Наверное, опять из-за меня.

Фафа зашмыгала носом и стала утираться варежкой. Из-под шапки выбился светло-русый локон, и никак не получалось заправить его обратно.

– Ну ничего-ничего, разберемся, – сказал Тридцать Шестой, устраиваясь поудобнее.

– А можно я буду звать тебя Тришкой? – спросила Фафа.

– Ладно, зови, чего уж, – донеслось сонно из кармана.

– А ты мальчик или девочка? – опять спросила Фафа шепотом.

В ответ доносилось только ровное тихое сопение.

Феофания Игоревна Костик бежала через сквер, придерживая карман рукой и стараясь сильно не подпрыгивать.

Тридцать Шестой сладко спал, подложив ладошку под щеку, и снились ему большие белые крылья и девочка Фафа. Как он парит над ней, высоко-высоко, и мягкая ажурная тень покрывает ее белобрысую ветреную головку.

Килька в томате

Я полагаю, никому не надо объяснять, что такое воображаемые друзья.

Ее звали Элиза. Как в «Диких гусях» у Андерсена.

Она не любила спать в темноте, запах котлет, дождь и сидеть на унитазе, пока я рядом купаюсь в ванной.

От котлет я отказалась из солидарности, купалась быстро, пока Элиза ждала за дверью, и уговорила бабушку оставлять ночник у кровати.

Элиза боялась пауков, незнакомых мужчин и кильку в томате, у которой глазки.

Она волновалась, что может промочить ноги, что помидорная кожица может прилипнуть к нёбу и что мы пропустим мультики.

Я переносила ее через лужи, выковыривала у кильки глазки и чистила помидоры. Я осматривала углы на предмет паутины и знала наизусть программу телепередач.

Мне было семь лет, и я ее боготворила.

Не каждой девочке повезло иметь воображаемую подругу. И если в три года ты можешь говорить об этом открыто и все будут умиляться и снисходительно гладить тебя по голове, то в семь лет ты совершенно не готова к такому положению вещей.

Элиза была моей большой тайной и большой проблемой.

В семь лет у девочек уже есть свои дела и даже обязанности. В конце концов, девочки ходят в школу.

Элиза устраивала жуткие скандалы и горько плакала по утрам.

Пришлось запирать ее в шкафу, предварительно наобещав кучу вечерних игр и развлечений.

Элиза любила меня преданно и самозабвенно, но мстила жестоко и регулярно.

Она вырывала страницы из моих тетрадей, теряла зонтики и роняла на пол блюдца. Она вытаптывала астры под окном, отрывала пуговицы на моей куртке и выливала суп в унитаз. Она прятала колпачки от фломастеров, пачкала мои платья и съедала спрятанный в серванте шоколад. Мне попадало.

Я все ей прощала: она спасла мне жизнь.

Впервые я увидела Элизу в больнице. Я лежала в барокамере, утыканная капельницами и проводками. Элиза сидела рядом на стуле и пыталась отковырять пластырь у меня на запястье. Я не могла разговаривать и только удивленно поднимала брови.

– Сейчас все быстро поснимаем и пойдем домой! – сказала Элиза.

У нее плохо получалось. А потом пришли врачи и опять увезли меня в реанимацию. Но Элиза везде следовала за мной и говорила:

– Ну давай уже тут разбирайся быстрее и пойдем! Ну надоело уже!

И все как-то действительно стало происходить очень быстро и хорошо. А когда Элиза научила меня плести рыбок и чертиков из капельниц, я полюбила ее на всю жизнь.

Еще какое-то время я была на постельном режиме. Бабушка готовила мне диетические бульоны, мама часто приезжала меня навестить, я пила таблетки по каким-то схемам и спала днем.

Но Элиза сказала: «Хватит!» – и стала прятать таблетки под матрас, а потом тихонько выносить и топить в унитазе…

Дружили мы долго и крепко. Наверное, поэтому у меня как-то не складывалось дружить с кем-то еще. Только Элиза и книги, которые мы читали вместе.

На школьный новогодний утренник в третьем классе мне купили костюм Красной Шапочки. Но Элиза устроила истерику и сказала, что я никуда не пойду, а буду сидеть с ней дома и рисовать принцесс в альбоме. Пришлось взять ее с собой.

Это было большой ошибкой. Во-первых, потому, что она все время дергала меня за рукав, пока я читала стихи, и я забыла два куплета. Во-вторых, она толкнула меня на лестнице, и я разбила коленку и порвала колготки. А в-третьих, там был Витя Карский!

Витя Карский, красавчик из третьего «Г», стоял рядом со мной в спортзале, где по центру красовалась шестиметровая елка и рядом с ней приплясывал Дед Мороз со Снегуркой.

И когда заиграла музыка и все стали идти хороводом вокруг елки, Витя Карский взял меня за руку.

И тут Элиза больно ущипнула меня, я споткнулась и ударила Карского локтем в бок.

Он сказал: «Ты что, вообще?»

Я покраснела, а Элиза ущипнула меня еще раз. И я сказала: «Сам вообще!»

А он сказал: «Ну и подумаешь!» – и перешел в другое место круга и встал между Андрюхой и Светкой.

И тогда я потащила Элизу в коридор и сказала:

– Все, уходи домой! Ты мне испортила весь праздник!

Конечно, по возвращении я не застала никого, кроме бабушки.

Я половину ночи просидела на кровати, глядя в открытый шкаф. Я нарочито долго собиралась утром. Я попросила у бабушки котлет на ужин. Я целую неделю рисовала одних только принцесс. И целый месяц выращивала паутину в углу.

Когда сошел снег, я уже почти отвыкла зубрить программу телепередач и забыла, как делают чертиков из капельниц. Только долго еще останавливалась прежде, чем переступить лужу.

И до сих пор не люблю, когда помидорная кожица пристает к нёбу.

Все на свете кильки в томате смотрят на меня с укором.

И иногда мне очень хочется, чтобы пришла Элиза и сказала:

– Ну давай уже тут разбирайся быстрее! Ну надоело уже! Хватит!

Вот как сейчас.

Тринадцатый

В первый день Сашка просто просидел до обеда на скамейке в раздевалке.

Сначала он цеплялся за маму и плакал, и даже кричал и пинался. Потом пытался снова и снова надеть шапку и ботинки, словно от этого что-то зависело.

Захлебываясь слезами, он повторял: «Мамочка, мамочка, не хочу в детский сад! Не хочу, не хочу!»

Когда мама уже шла через двор, он просто смотрел в окно и плакал, и когда Анна Леонидовна взяла его за руку, вдруг весь обмяк и присел прямо на пол рядом с ней.

– Ну что ты, Сашенька? Пойдем, я познакомлю тебя с детками. У нас там много игрушек разных. И аквариум с рыбками.

– Можно я здесь посижу? – спросил жалобно.

– Ну ладно, посиди немножко, вот тут, на лавочке, – сказала Анна Леонидовна. – Только не долго. Мы сейчас завтракать будем.

В средней группе было 29 человек. Манную кашу не ели 12. Двенадцать – это очень много. Даже вермишель с молоком не ели только шестеро.

Непринципиальных нянечке удавалось покормить с ложки. Еремин уже стоял в углу, пытаясь рукавом стереть со штанов пролитую кашу. Люся тайком выплевывала пенку в чашку из-под киселя.

Анна Леонидовна уже дважды выходила в раздевалку, но новый мальчик наотрез отказывался заходить в группу.

– Ну пойдем, поешь манной кашки и вернешься сюда, если захочешь, – уговаривала Сашку воспитательница.

– Не хочу. Я не ем манную кашу. Я люблю пюре и омлет, – отвечал Сашка, глядя в пол.

«Тринадцатый», – подумала с досадой Анна Леонидовна.

Сперва Сашка чувствовал себя ужасно несчастным и хотел умереть прямо тут, на полу возле шкафчика, чтобы… чтобы все еще пожалели потом!.. чтобы знали!

Потом ему стало скучно плакать, и он затих, прислушиваясь к голосам за дверью. А потом уже было как-то стыдно заходить – столько упирался. К тому же все слышали, как он тут ревел и капризничал. Поэтому Сашка продолжал сидеть на лавочке, ковыряя пальцем петельку от пуговицы на рубашке.

Два раза выглядывал лопоухий мальчик и показывал Сашке язык. Один раз выходила девочка с двумя жидкими косичками. Она долго искала что-то в своем шкафчике, тихонько разглядывая Сашку из-за дверцы.

Потом все стали собираться гулять. Дети шумели, смеялись, толкались у лавочек. Сашка краснел и втягивал голову в плечи.

– А новый мальчик не идет с нами гулять? – спросила у Анны Леонидовны полная девочка Катя с большим бантом в хвосте. – Или он не будет в нашу группу ходить?

«С этой толстой дружить не буду!» – сразу же подумал Сашка.

– Да он язык проглотил! – воскликнул лопоухий мальчик и тут же продемонстрировал свой. Еще двое мальчишек показали языки, и несколько девочек захихикали.

«С этим ушастым тоже не буду дружить!» – подумал Сашка.

– Внимание! – Анна Леонидовна три раза хлопнула в ладоши, и все посмотрели на нее. – У нас в группе новый мальчик. Его зовут Саша Юрченко. Я хочу, чтобы вы его не обижали и всё тут ему показали. На прогулку он встанет в пару с Рябининой.

И обращаясь к Сашке:

– А почему ты не одеваешься? Ты не хочешь гулять?

Сашка очень хотел погулять. Ему надоело сидеть в раздевалке. Но он почему-то промолчал и снова опустил голову.

– Ну ничего. Побудешь сегодня в группе с нянечкой, освоишься, – сказала воспитательница и потрепала Сашку по голове. – А захочешь, приходи к нам на площадку.

Когда все ушли, он снова заплакал.

Детское горе такое страшное и сладкое одновременно… Когда уже плакать нечем и незачем, все еще хочется тихонько мычать и раскачивать его внутри себя, как качают языком молочный зуб, который вот-вот оторвется от десны.

– Меня зовут Лена Рябинина. – Девочка сняла шапку и села рядом с Сашкой на лавочку.

Сашка молчал.

– Ты хочешь домой, да? – участливо спросила девочка Лена.

Сашка опустил голову и прикусил губу, чтобы снова не разреветься.

– Я сперва тоже хотела. Я даже хотела заболеть и простыть, чтобы меня в сад не вели! Я для этого в сонный час ходила в туалет и пила там много воды холодной из крана.

– Надо было из холодильника, – подсказал Сашка, не поднимая головы.

– Ага, из холодильника! Кухня на первом этаже! Не проберешься.

– Не проберешься, – согласился Сашка.

– А еще я дышала в открытую форточку. Смотри, вот так! – Лена широко открыла рот, высунула язык и задышала быстро-быстро, резко втягивая воздух.

Сашка непроизвольно задышал вместе с ней. И закашлялся.

– Надо было босиком постоять на кафеле в коридоре. Я пробовал. Сразу насморк появляется!

– А ты в трусах стоял или в колготках? – поинтересовалась Лена.

– Конечно в трусах! В колготках ничего не получится.

Они немножко помолчали, и Сашка сказал:

– Но лучше, конечно, что-то серьезное. Ногу сломать или руку. Дольше заживает.

– Ой, а у нас Еремин ногу вывихнул однажды сильно! – оживилась Лена. – Целую неделю дома сидел. Это он так с беседки прыгал. Хочешь, покажу где?

Сашка уже собрался было надевать ботинки, но тут группа вернулась с прогулки, и воспитательница скомандовала всем быстро переодеваться и мыть руки перед обедом.

– Я тебе потом покажу, – успокоила его девочка Лена, – не волнуйся. Пошли обедать.

И Сашка послушно пошел за ней.

А после обеда все отправились на сонный час.

– Еремин! – позвала Лена из своей кровати. – А ты когда ногу вывихнул, долго сперва прыгал?

– А тебе зачем? – спросил Еремин. – Наябедничать хочешь?

– Дурак! – сказала Лена. – Для Саши вот надо, для новенького.

Еремин сел в кровати. И еще несколько мальчиков сели тоже.

– Если специально, может и не получиться. Лучше сразу с козырька тогда прыгать.

– А там высоко? – спросил Сашка.

– А ты что, сдрейфил? – спросил Еремин.

– Ему чтобы в сад не ходить, – вмешалась Лена. – Можно просто горло простудить.

– Тогда надо много мороженого! – со знанием дела сказала полная девочка Катя.

– Или холодной газировки, – добавил лопоухий мальчик с соседней кровати. – Я летом на море холодной газировки попил, потом два дня охрипший ходил.

– Два дня мало, – заметил кто-то из мальчиков. – Тогда уж лучше подраться.

– Ага, тогда всех накажут, – сказала Лена.

– Значит, надо прыгать! – подвел итог Еремин.

В спальню вошла воспитательница, и все быстро юркнули под одеяла и закрыли глаза.

– Не притворяйтесь. Я знаю, что вы не спите, – сказала она. – Кто куда собрался прыгать?

Сашка посмотрел в окно. От порыва ветра с клена сорвалось несколько листьев.

– Я собрался! – сказал Сашка.

Все затаили дыхание. Анна Леонидовна присела рядом с ним на постель.

– Откуда это ты собрался прыгать? – спросила она озабоченно.

– С вертолета! – сказал Сашка. – Когда вырасту, научусь прыгать с вертолета. Я парашютистом буду!

– Это здорово, молодец! Только нужно много учиться и тренироваться. И хорошо кушать!

Сашка сел в кровати и опять посмотрел в окно.

– Листья очень похожи на парашюты, – сказал он тихо. – Им, наверное, очень страшно. Они прыгают в последний раз…

Анна Леонидовна обняла Сашку за голову и притянула к себе. В этот момент он стал ей как-то по-особому дорог.

Не волнуйся

Дядя Вася никогда не снимал тельняшку. Казалось даже, что он был в ней с рождения, выцветшей от бесконечных стирок, с аккуратно заштопанным правым рукавом.

Дядя Вася шел через двор, размахивая авоськой с пустыми кефирными бутылками, и коты у мусорных баков провожали его настороженным взглядом.

Еще год назад он бы нес в этой авоське бутылочку красненького или парочку пивка. Но теперь у дяди Васи осталась только треть желудка – особо не забалуешь.

От этого ему каждый раз было грустно и немного стыдно перед дворником Петровичем.

Петрович уже поправился с утра и теперь деловито прогуливался по двору, отпуская шуточки в адрес молодой соседки Шурочки, вешающей белье.

Его жена, тетя Клава, терла форточку газетой, высунувшись из окна, и дух тушеной капусты густо стелился по колодцу двора.

– Здорово, Василий! – кричал дворник дяде Васе. – Дезертируешь, значит, в сторону молочной продукции?

Дядя Вася виновато улыбался и разводил руками.

Двоечник Митька чинил у подъезда старый велосипед, а двое ребятишек поменьше восторженно наблюдали за его действиями. Время от времени они задавали Митьке вопросы, и тот, обтерев руки о штаны, со знанием дела объяснял им тонкости велосипедной сборки.

Тетя Рива делала дыхательную гимнастику на балконе.

– Мама, идите уже в дом, вы устали! – говорил ей сын Йося. – Мама, вам нельзя так напрягаться!

Тетя Рива загораживала ему обзор, и он не мог любоваться на молодую соседку Шурочку.

– Йося, не учи, что маме делать! – отвечала тетя Рива, пыхтя и потея. – Мама знает, когда ей можно напрягаться, а когда нельзя!

Девочка Тося тихонько выскользнула из подъезда, пряча под кофтой большой бутерброд с колбасой. Черная беременная дворняга, дремлющая под лавкой, завидев девочку, завиляла хвостом и подалась вперед.

Тося осторожно достала бутерброд, осыпая крошками старенькие сандалии, присела рядом с лавочкой и стала кормить собаку прямо из рук.

– Не волнуйся, – приговаривала она шепотом. – Когда приедет мой папа, мы тебя обязательно возьмем, вот увидишь.

Дядя Вася возвращался с двумя бутылками кефира в авоське. Он остановился возле Митькиного велосипеда, поцокал языком, потрогал спицы. Митька деловито ковырял в носу.

Тетя Клава домыла форточку и задернула занавеску. Петрович огляделся и немедленно ущипнул соседку Шурочку за попу. Шурочка тонко взвизгнула, и тут же на балконе возник Йося.

Девочка гладила собаку по теплому животу и говорила:

– Я еще не знаю, когда папа приедет. Но ты не волнуйся. Я думаю, он разведчик. Или летчик. Или даже космонавт!

Собака тыкалась Тосе в коленки и, похоже, совсем не волновалась. Ее живот согревали шесть будущих жизней и большой бутерброд с колбасой.

Паула

– Тебя это ни капельки не волнует? В самом деле?

– Ты что сейчас имеешь в виду?

– То, что обо мне стали говорить в прошедшем времени. – Паула внимательно на меня посмотрела.

О, я прекрасно знал этот взгляд!

Я на секунду смешался, но мне показалось, она этого не заметила.

– А что ты хотела? Ты бы подольше просидела тут в своей мансарде, о тебе бы вообще забыли!

На самом деле, мансарда была прекрасной. Паула именно о такой и мечтала, когда мы еще жили в большом городе.

Сюда чудесно вписались все эти кружевные занавесочки, бархатные подушечки, эти ее салфетки с вышивкой. Даже этот ненавистный абажур, который она таскает повсюду за собой, оказался тут на своем месте.

Я доставал из пакета сырные рогалики, баночку абрикосового джема, плитку молочного шоколада и украдкой поглядывал на Паулу. Она стояла у открытого окна, придерживая рукой занавеску, и смотрела, как внизу хозяин мотеля чистил небольшой декоративный фонтан. Его жена что-то говорила ему из кухни, а по двору стелился запах свежесваренного кофе.

Я смотрел на Паулу и пытался угадать, о чем она думает. Ветер чуть шевелил ее волосы. Господи, какая она красивая!

Да, я предвзят, но это ничего не меняет.

Она скрестила руки на груди и спросила, продолжая смотреть в окно:

– Стефан… может, я умерла?

– Ну вот что ты говоришь! – Я подошел и обнял ее сзади. – Что за дурацкая привычка все драматизировать? Ну давай спустимся вниз и спросим у кого угодно.

– Я не хочу.

– Нет, давай-давай! Раз и навсегда покончим с этим глупым вопросом. Два лестничных пролета – и никаких вопросов. Давай, ну!

Я уже знал, что в этот раз не уговорю ее, поэтому раззадоривался все сильнее. Я подошел к двери, распахнул ее, жестом приглашая Паулу выйти из комнаты.

Она метнулась от окна к кровати и вцепилась двумя руками в резное изголовье, словно боялась, что ее выведут силой.

– Ну, ладно-ладно. – Я прикрыл дверь и почувствовал даже какую-то вину за то, что напугал ее. – Ты же видишь, что все дело только в твоем нежелании что-то менять?

Паула присела на краешек кровати, кивнула и зачем-то погладила рукой маленькую бархатную подушку.

* * *

– Мой фонтан уже создан! Осталось только кому-нибудь увидеть его во сне! – Глаза Паулы сияли, и вся она светилась радостью и гордостью.

– Умница какая! – Я притянул ее к себе и собрался поцеловать в щеку, но автобус дернуло на ухабе, и мы стукнулись лбами.

Паула рассмеялась и поправила шарф у меня на шее. Длинный темно-зеленый шарф. Она только сегодня его довязала и все волновалась, угадала ли с цветом. А я смотрел на нее и думал, разве может быть что-то прекрасней, чем ехать вот так, неизвестно куда, и знать, что все самое дорогое у тебя с собой.

– А кстати! – Паула повернулась ко мне, скрестила руки на груди и сделала значительное выражение лица.

Она всегда скрещивала руки, когда собиралась говорить о чем-то секретном или важном. Она знала, что я это знаю, и ждала, когда я начну заинтересованно расспрашивать.

– И что же, кстати? – спросил я заинтересованно.

– Помнишь ту карусель, которую мы с тобой придумали еще в конце февраля?

– Ту, которая двухэтажная и с медными колокольчиками?

– Ту самую! Я ее видела позавчера, в сквере между кинотеатром и рыночной площадью, когда ходила покупать миндаль в дорогу!

– Ты уверена?

– Да точно тебе говорю! Я специально подошла и рассмотрела сиденья. Они именно с такой вышивкой по краю, как я хотела.

– Интересно, кому такое могло присниться?.. – Я действительно был удивлен. – Никогда не знаешь, что из всего вдруг обернется реальностью.

– А вот и приснилось! Вот и обернулось! – Она радовалась как ребенок. – Приснилась же кому-то та черная болонка, которую ты придумал прошлым летом.

– Ну, не факт, что это была именно та болонка… К тому же нафантазировала ее скорее ты.

Я не любил об этом говорить. Мы оба знали, что у меня плохо получается придумывать. А воплощать – и того хуже. Но Паула так старалась вселить в меня уверенность и поощрить мои попытки, что спорить с ней было бесполезно.

– Ничего подобного! Я только надела ей этот дурацкий бархатный бантик. А то как бы мы ее узнали?

Мы немного помолчали, глядя в окно.

– Если бы фонтан приснился кому-то прямо сегодня, мы бы застали его сразу по приезде, – мечтательно сказала Паула, поправляя мне шарф на шее.

– Ну, я могу попробовать, если ты мне подробно его опишешь…

Когда мы миновали очередной населенный пункт, я уже крепко спал.

Никогда себе этого не прощу, никогда.

* * *

– Нет, присниться должно кому-то другому. Не тому, кто придумал! – в который раз объяснял я хозяину, активно жестикулируя.

Мы сидели на террасе, за плетеным столиком. Ужин давно был съеден, хозяйка унесла всю посуду и гремела кастрюлями на кухне. Луна была почти полной, поэтому включать фонари на террасе не было смысла.

То ли я плохо объяснял, то ли хозяин опять ничего не понял. Честно говоря, я и сам уже плохо соображал: я не спал двое суток. Не спал абсолютно умышленно. Так была большая вероятность, что сон получится таким, как надо.

– Тебе уже хватит, – сказал хозяин, отодвигая от меня бутылку.

– Вам бы поспать, – добавила хозяйка, выходя из кухни.

– Поспать, да, – согласился я, поднимаясь с кресла.

За прошедших два месяца Паула снилась мне только однажды. И я ужасно злился на себя за это. И на нее немного тоже. В том сне все было как-то не так, как-то сумбурно, коротко, путано…

«Ну получилось же у кого-то там с моей черной болонкой! – думал я. – Я понимаю, конечно, Паула не болонка, но ведь и я не кто-то там…»

Я пожелал хозяевам доброй ночи и отправился к себе в мансарду.

– Мне кажется, у этого Стефана не все в порядке с головой, – сказал хозяин жене.

– Я бы на тебя посмотрела, если б ты вдруг овдовел.

– Типун тебе на язык!

– Испугался? – Хозяйка прильнула к мужу и погладила его по щеке.

– Ты слышала, он говорит, что эта его Паула придумала наш фонтан!

– Насочинял себе ерунды… А про карусель? Я же говорю, с головой плохо.

– И никакой он не вдовец. Обыкновенный сумасшедший.

– Точно! Я тоже так сразу подумала.

* * *

Паула проснулась поздно. Она встала с постели и первым делом выглянула в окно. Во дворе хозяин мотеля чистил декоративный фонтан.

«Это хорошо, это правильно, – успокоила себя Паула. – Сейчас я немножко подожду, а потом спущусь на террасу».

Она заправила постель, аккуратно разложила бархатные подушечки, причесала волосы и взяла с тумбочки вязанье. Из окна было слышно, как хозяйка что-то поет на кухне, как лают соседские псы. Паула довязала несколько недостающих рядов, посмотрела на довольно объемный еще клубок зеленой шерсти и пожала плечами.

«Можно будет еще кисточки сделать на концах, – подумала она. – Хотя нет, кисточки – это как-то очень по-женски».

Она спустилась вниз по узким ступеням и сразу зажмурилась от яркого полуденного солнца.

– Добрый день, Паула! – помахал ей хозяин.

– Добрый день!

– Поздно вы сегодня, – выглянула из кухни хозяйка.

Паула еще не успела сесть за столик, как хозяйка вынесла ей чашку кофе и сырный рогалик на подносе. Когда только она успевает их печь? Удивительные люди живут в этих местах. Весь день у них есть какие-то занятия и совершенно нет времени просто посидеть, помечтать, побездельничать. А по ночам они спят так крепко, что снов либо не видят, либо не помнят.

– Скажите, – Паула коснулась рукава хозяйки, – что вам сегодня снилось?

– Ой, я и не помню, ерунда какая-то.

– А молодой мужчина? Красивый такой мужчина в зеленом шарфе?

– Нет, молодой мужчина точно не снился! – Хозяйка кокетливо повела плечами. – Я женщина замужняя.

Паула тяжело вздохнула и стала помешивать ложечкой сахар, безразлично глядя, как кофе выплескивается из чашки.

– Если это так важно, я могу потом еще у мужа спросить, – сказала хозяйка, тронув ее за плечо. – Не думаю… но мало ли что, правда?

– Да-да, спросите, – заулыбалась Паула, – мало ли что… Это важно. Это очень-очень важно.

Утопленник

Если тетя Вера себе втемяшит чего в голову – всё! Ужас до чего упрямая.

Ну подумаешь, курили с Дзюбой под лестницей. Дзюба вообще с третьего класса курит.

Но тете Вере мои оправдания – до одного места. Она так и говорит:

– Мне, Костик, твои оправдания – до одного места! И к Дзюбам ты больше не пойдешь! Там вся семейка еще та!

А мне только скажи чего поперек, я сразу на своего конька подсаживаюсь. Упрусь рогом и буду спорить до посинения. Это от матери у меня.

– Я все равно пойду! – говорю. – Ты мне не мама, чтобы командовать!

– Ага! – Тетя Вера упирает руки в бока. – Как денег в кино, так тетя Вера хорошая! И как стекла бить, так «только маме не говори»! Ах сучонок ты неблагодарный!

Только я собрался выдать ответную тираду, как хлопнула входная дверь и мать начала кричать еще из коридора:

– Верунь, слышь? Утопленник там у нас! Айда скорее! Костя, слышь? Настоящий утопленник! Под мостом нашли.

– Под каким? Где? – забеспокоилась тетя Вера, торопливо снимая фартук.

Надо сказать, что у нас в городке только один мост через речку. Козий. Его и мостом-то не назовешь. Да и речка – так, ручеек. Непонятно, как там утопнуть можно.

Мы бежали вниз по улице мимо рынка. Я жалел, что не заскочил по пути к Дзюбе, ему бы тоже понравилось.

– Дите, что ли, прости господи? – спрашивала тетя Вера, запыхавшись.

– Почем я знаю! – отвечала мать, заправляя под косынку выбившиеся волосы. – Мне Степановна сказала. Выспрашивать-то некогда было. Увезут – и не увидим.

– Давайте быстрее! – заволновался я и припустил шагу.

– Мы и так быстрее себя уж! – Тетя Вера споткнулась и выругалась.

– Хорошо тем, у кого есть Эйфелева башня! – размышлял я вслух. – Или Ниагарский водопад! Там самоубийц можно чуть ли не каждый день смотреть.

– Вот я и говорю – учись, сынок! Кто умный больно, тот может в большой город уехать и жизнь свою устроить по-человечески! А тут что? Скукота дремучая…

Толпу было видно еще издали. Баб было больше. Несколько мужиков стояли чуть в сторонке и курили.

– Увезли уже? – спросила тетя Вера, пробегая мимо них.

– Как раз забирают.

Мы с мамой, активно толкаясь локтями, пробрались поближе к центру. Там двое санитаров укладывали утопленника на носилки. Из-под простыни торчали только ноги в белых кроссовках. Участковый изображал активную деятельность, махал руками и кричал, чтобы никто слишком близко не подходил.

Рядом стоял красный «жигуль», и два милиционера из райцентра что-то писали в бумагах прямо на капоте.

– А что? Простынь-то скинут? – спросила мама.

– Дождешься у них! – со знанием дела ответила стоящая рядом женщина.

– Хорошо, что вообще успели! – подхватила тетя Вера. – А кто там? Мужик вроде?

– Мужик, – подтвердила женщина.

– Бедная-бедная жена! – вдруг захлюпала носом мать и стала ныть нараспев. – Небось и не знает жена-то! Ждет небось ненаглядного своего домой! А он тут… Неживой уж!

– Ждет, ага! – сказал кто-то сзади. – Она ему, говорят, рога наставила и в столицу с хахалем подалась. Вот мужик и не стерпел…

– Ах, сучка! – немедленно возмутилась мать. – Да патлы бы ей все повыдергать! И хахалю ейному! Да я бы их…

– Обоих в мешок – и в речку! – строго сказала тетя Вера. – Утопленник-то молодой был? Красивый, а?

– Кому что нравится, – ответила женщина рядом. – Я почти первая пришла, видела. Морда опухшая, страшная… Мертвяк, он и есть мертвяк.

Расходились все нехотя. Многие остались обсудить версии случившегося.

Кто-то говорил, что мужик по пьяни свалился в канаву, кто-то предполагал убийство, кто-то роковую случайность.

Бабы настаивали на версии про несчастную любовь.

К пивному ларьку выстроилась очередь. У мужиков был повод.

– Верунь, а ты б хотела, чтобы твой вот так… из-за любви к тебе? – спросила мать.

– Кабы Петька, то пущай, – сказала мечтательно тетя Вера. – А если Василий, то нет. По Василию я бы сильно убивалась.

– И я бы не хотела. Как представлю себе утопленника в гробу! Синий весь, раздутый, стылый… брр! Как же ж его целовать-то?..

– Ой, я тебя умоляю! Василий иной раз со смены придет, рожу водкой зальет, аж глаз не видно! И синий, ага, еле языком ворочает. А то ты не видела! – Тетя Вера толкает маму в бок и смеется. – А целую же ж! Ой как целую!

– Потому что любовь! – соглашается мама. – Кстати, а Костик-то мой где, Верунь? Остался, что ль?

Мы с Дзюбой сидим во дворе под лестницей и курим на двоих папиросу, украденную у старшего Дзюбы.

– Эх, жалко, что не я нашел! Я ж сегодня утром там с батей проходил, как раз под мостом! Эх…

– А то можно подумать, ты б не испугался?

– Я?! – Дзюба неподдельно возмущается, и у него краснеют уши и шея. – Да я, если хочешь знать, с батей вместе свинью колол!

– Сравнил! То свинья, а то человечий мертвяк!

Мы по очереди затянулись папиросой.

– Я бы в следователи работать пошел, – сказал Дзюба. – Они на все криминальные дела выезжают.

– Ну и дурак! – сказал я. – Лучше уехать во Францию и жить возле Эйфелевой башни.

– Ну, это по-любому лучше, – согласился Дзюба.

Из-за угла показалась кудрявая голова Дзюбиной младшей сестры Люськи.

Я быстро спрятал папиросу за спину, но было поздно.

– Ага! – сказала Люська. – Кому-то сейчас будет!

Дзюба подался вперед и погрозил ей кулаком.

– Люська, мороженого хочешь? – спросил я. – Мы тебе мороженое, а ты никому не скажешь.

– Пять! – сказала Люська. – Пять морожен!

Мы с Дзюбой вывернули карманы и стали подсчитывать мелочь.

Мимо пронесся красный «жигуль» с милиционерами из райцентра. Мы смотрели ему вслед, пока не улеглась пыль на дороге.

– И трубочку с кремом! – подумав, добавила Люська.

Сказы и были

Он здоровенный такой был! Одной ногой на площади стоял, а другой – почти у самого леса, за станцией. Когда не шевелился, никто даже внимания не обращал. Кому охота ходить с задранной головой? А он деликатный такой, по ночам только передвигался, чтобы не пугать никого, хотя при его-то росте…

Имя у него еще такое было… тяжелое. Ну, неподъемное такое – тонн пять, пожалуй, если не больше. Никто не осмеливался. А он еще скромный очень, не навязывался особо, да и вообще старался не шуметь. Наверху тишина такая, красота, прямо летать охота, что при его размерах…

Шнурок, бывало, на ботинке развяжется, а он стоит, ждет. А ну как кого испугает ненароком, если ручищами своими шевелить начнет? А внизу уже собралось всех полно – снуют туда-сюда, дорогу освобождают, в свистки свистят. А ему неудобно прямо, готов сквозь землю провалиться. Пробовал даже босиком, но как-то оно…

Питался облаками. Очень удобно. Главное, пища не тяжелая, а наоборот. Если день солнечный, на небе ни облачка, значит, очень голодный был. А если все тучами затянуто, значит, хандрит, аппетита нет, значит, дождь. Тогда под ним все собираются, сухо потому что, и все расстояние от площади до станции…

Бывало, как затоскует, как надумает всякого – сядет на корточки и плачет. Только это очень редко. В последний раз целое небольшое море наплакал. Теперь там курорт и пляжи. Оно, конечно, веселее, но глаза сильно устают. А отвлечься как? Они же там, внизу, через одного плавать не умеют. А раз сам все заварил, значит…

Он поначалу думал, если много-много облаков съесть, внутри должна такая легкость и летучесть образоваться, что вопрос с перемещениями можно будет как-то иначе решить. Он даже спал с открытым ртом. Но самолеты все время язык царапали, поэтому приходилось пригибаться каждый раз, когда…

* * *

Родилась Аксинья под осиной на опушке.

Мать положила ее в авоську, подвесила на сук да и сгинула.

Кричала Аксинья так громко, что онемела. Кормили Аксинью белки да куницы, поили птицы да дожди.

Подросла Аксинья, обломился сук, порвалась авоська.

Встала Аксинья, отряхнулась и пошла домой.

Шла Аксинья по Руси, заглядывала в окна, стучала в двери.

«Кто там?» – спрашивают.

Молчит Аксинья.

Постоит и дальше идет. А за ней молва тянется. Ходит, мол, Аксинья, детей пугает, стариков тревожит, дом себе ищет. Запирайте ставни, закрывайте двери, не пускайте в хату.

Кореньями питалась Аксинья, воровала яйца из гнезд, языком ягоды давила. Летом в ручьях купалась, зимой спала в медвежьих берлогах.

Поспит, выйдет на солнышко, отряхнется, да и снова домой идет.

Весь мир обошла Аксинья. Все, что можно, повидала. Вернулась к своей опушке.

Нет нигде у Аксиньи дома.

Нашла свою авоську да и повесилась на суку. А чего жить-то?

* * *

Лаптем копал Захар лунку.

Так ему Ильинична велела. Старуха хоть и выжила из ума вовсе, а деревенские каждому слову ее верили. Авторитет, не хухры-мухры!

Яблочные косточки Захар во рту держал, под языком. Пока от старухиного дома шел, держал, пока копал – тоже.

– Семя должно сродниться с тобой. Все о тебе узнать должно, – говорила Ильинична морщинистым беззубым ртом. – А как яблоко есть станешь, отвори свои мысли и сердце.

– Да как же я отворю, не умею я! – сокрушался Захар.

– Тогда молись, – отвечала старуха.

Захар съел яблоко, молясь. Вместе с кочерыжкой съел, как велено. А косточки – под язык. Прямо чувствовал, как они набухают там и оживают.

А потом выплюнул в лунку да босыми ногами притоптал.

И помолился еще, на всякий случай.

И землю перекрестил – для закрепления эффекта.

– На третий год деревце пересадишь, – учила Ильинична, – на пятый начнет плодоносить.

– Выходит, целых пять лет ждать? – возмущался Захар.

– Эка, скорый какой! – Ильинична сложила на коленках морщинистые руки. – Только на седьмой год яблоки родятся те самые – молодильные! Вот тогда и начнется новая твоя жизнь…

Захар сходил к колодцу, принес воды в ковше, полил не скупясь.

Шел домой светлый весь, радостный. Думал о том, что надо бы плетень завтра починить, а на будущей неделе ставни подкрасить.

А в голове уж картинка проявлялась, как цветет его яблонька, как обещает Захару новую, молодую жизнь, праведную да благую.

Пришел Захар домой, выпил чаю, лег в постель да и помер.

* * *

Свен Ланге жил отшельником на той окраине хутора, которая под самым лесом.

Его первая жена утонула в пруду спустя две недели после венчания.

А вторая жена бежала с молодым цыганом, оставив Свену малолетнюю дочь Зою, больного пса Хорве, неспокойную совесть и одинокую старость.

Свен Ланге изготовлял огородные пугала. И не было второго такого мастера на всю округу.

Зою забрали на воспитание дальние родственники.

Пес Хорве издох от тоски и старости.

Свен Ланге набивал головы пугал сеном, рисовал им лица и одевал в платья своих жен.

Его считали помешанным, но пугала исправно покупали и увозили в соседние селения.

Пугала Свена Ланге приносили счастье и удачу. Где во дворе стояло такое пугало, там урожай был богаче, дети здоровее, мужчины сильнее, а женщины радостней.

И только самому Свену от них не было никакого проку.

Свен Ланге отдал богу душу зимой, в самые лютые февральские холода.

В тот год выпало столько снега, что Зоя не смогла приехать проститься с отцом.

Но в каждом дворе стояло по одной скорбящей женщине. Их платья были присыпаны снегом, лица обращены к небу, а из глаз текли слезы. Текли и тут же замерзали. Поэтому никто этих слез не видел.

Да и не поверил бы.

* * *

Дьякон Пантелеймон был хромой с тех самых пор, как упал с лестницы.

Тогда он еще дьяконом не был. И звали его Йолаф.

А дело было так.

Нравилась Йолафу соседская дочка Кристя. И заманил он ее однажды на задний двор. Прижал к сараю и давай целовать да лапать. А Кристя, девка юркая, недолго думая взобралась по лестнице на крышу и знай себе смеется. Йолаф за ней. А перекладина возьми да и обломись.

Там и падать невысоко. Но видать, такое у Йолафа было счастье – напоролся он на железный дрын, и тот вошел ему в правое бедро, а вышел между ребер.

Случилось это в августе, как раз на праздник Пантелеймона-великомученика.

Мать Йолафа так потом и сказала, мол, Пантелеймон тебя спас, в иной день бы и не выжил.

Когда принял Йолаф крещение, так его и нарекли. А позже местный пресвитер рекомендовал его на службу епископу.

Пантелеймон был хорошим дьяконом. Следил, чтобы в церкви все было благообразно и по чину, много общался с прихожанами. По указанию епископа распоряжался церковными имуществами: раздавал милостыню, заботился о содержании вдов и сирот, распределял церковные пособия.

Любил ли он Кристю? Все время любил. Так любил, что когда через четыре года вышла она замуж за молодого кузнеца, подстерег ее вечером у каплицы да и зарубил лопатой.

Тогда подумали на немого Игната. Тот и раньше соседских собак вешал да детей пугал. Добиться от него признания не удалось, но и оправдаться у Игната не вышло.

А на вторую зиму Пантелеймон слег с туберкулезом да так и не оправился уже.

Новый дьякон, принимая хозяйство, нашел запрятанную в ризнице ту самую лопату, аккуратно завернутую в старый подрясник.

И. Зандман

Из жизнеописания талантливой поэтессы

1

Талантливая Поэтесса стирала чулок. Простой эластичный чулок так называемого телесного цвета. Хотя представить себе телеса подобной расцветки ей (Талантливой Поэтессе) казалось делом почти невозможным, но, впрочем, завлекательным.

Вообразив даму немыслимого колера, Талантливая Поэтесса намылила невыразимый чулок. Дама задвигала ручками, ножками, сдобно и несъедобно выпиравшими из полосатого борцовского трико, и громово запела:

Советский цирк циркее в мире всех цирков.

Трам-та-ра-рам.

Советский слон слонее в мире всех слонов.

Трам-та-ра-ра…

Талантливая Поэтесса вздрогнула, скомкала чулок, сжала руку и смотрела, как серые, еле пенящиеся струи заскользили по белому фаянсу. Толстые женщины наводили на нее ужас. Она с обидой вспомнила, как дома ей упорно втолковывали, что она худой, худой, ну прямо тощий мальчик, и как этой осенью, вернувшись с дачи, услышала от кого-то из теток: как мальчик похудел! Значит, раньше она была толстой! ТОЛСТОЙ.

Талантливая Поэтесса до боли стиснула руку, с чулка капнула последняя серая капля.

Талантливая Поэтесса расправила чулок и подставила его под кран. Ей хотелось, чтобы чулок наполнился водой, как наполнялись водой полиэтиленовые мешки, превращавшиеся в мягкие пузатые аквариумы для прозрачных рыб, когда их мыли. Аквариумы покорно меняли форму, подчиняясь нажатию пальцев, но, не стерпев щекотки, прыскали и пускали до неприличия смешной и тонкий фонтанчик. Однако в чулке струя не задерживалась, только, падая, теряла свою форму, форму струи, и вытекала из чулка неопределенным потоком вроде тех, что в ливень среди струй внезапно обрушиваются на головы растяпам.

Непременно все они растяпы, сердито подумала Талантливая Поэтесса. Недотепы, раззявы. Это она, она была раззява. И еще: «Как ты похож на своего отца!» – тоже была она.

Опавший чулок не желал обретать форму, несвойственную ему форму; водяная ножка, ножка русалки, впрочем, у них хвосты.

Чулок должен быть чулком!

Невнятным мокрым существом, не задерживающим потоки, но сменяющим свой невыразимый цвет на иной – невыразимый.

Лозунги для чулок. Чулки для чулок!

Вереницы чулок ползут по асфальту, оставляя за собой извивающиеся влажные следы. Или они тянутся ввысь, подпрыгивая на носках? Это им вряд ли удастся.

Талантливая Поэтесса стирала чулок. Так она начнет свои мемуары. Это будут немножко мемуары, а немножко так… Но, в общем, неприкрашенная правда, страшная в своей наготе. Она вывернет душу и кинет ее миру. И мир ужаснется.

Талантливая Поэтесса стирала чулок. Жесткая фраза. Талантливая Поэтесса – конечно, в кавычках. Но ставить кавычек не нужно, они останутся в интонации.

Талантливая Поэтесса уже знала, как она закончит. Свою жизнь и свои мемуары: «Талантливая Поэтесса распахнула окно, встала на подоконник. Талантливая Поэтесса мягко спружинила на мохнатых лапках, распушила хвост и нырнула в подвальное оконце».

Талантливая Поэтесса не любила кошек. В возрасте шести лет она обманывала кошек мяуканьем. В возрасте семи лет она презирала ангорскую кошку Эльси, поедавшую куриные котлетки и воробьев. Перед дачным окном, где грезила Эльси, она раскачивалась на носках, едва не валясь в хозяйские ноготки, и строила рожи. Все богатство гримас и оскорбительных звуков бывало исчерпано прежде, чем ангорская тварь соизволяла сморгнуть. И Талатливая Поэтесса удалялась с гордым видом побежденного.

Талантливая Поэтесса не любила кошек. Себя она тоже не любила.

Только ужасно жалела. Она знала, что некрасива.

Талантливая Поэтесса скомкала чулок и, снова намылив его, поглядела на себя в зеркало. Раньше, когда она еще приставала с вопросами к маме, мама, немного помедлив, отвечала: «У тебя красивые волосы» или «Ты симпатичный». И Талантливая Поэтесса понимала: это утешение. Что ж, она некрасивая. Зато она умная. С этим никто не может поспорить. У нее тьма идей. И она может сочинить еще тьму. Тьма и тьма – сколько это будет? Задачка для смелых. Тьма и тьма смежили веки, став тьмой, но оставив местечко для света.

Когда закрываешь глаза или щуришь ресницы, видишь красные линии, пятна, круги, оранжевые обручи, голубые расплывающиеся кольца.

Кажется, что кто-то поет, подпрыгивая на одной ножке и тряся седой бородой: «О Патти, Патти, Патти, божественная Патти!», и изо рта его выплывает ряд ноток, круглых, да не совсем. Все как одна с изъяном – приплюснуты то сверху, то снизу, и не поймешь, где у них верх, где низ, – как мыльные пузыри.

И еще кажется, что все это глупости.

Господи, почему ей всегда всякая дрянь лезет в голову?

Она только знает, что Божественное пишется с Большой Буквы Б.

Бедная Брюхатая Буква Б, с испугом подумала Талантливая Поэтесса и выжала из намыленного чулка теперь уже рыжеватую пену. Она не станет писать мемуары. «Талантливая Поэтесса стирала чулок». Глупо писать мемуары, противно писать про себя.

Струя пронзила чулок и выпала бесформенным потоком. Это был левый чулок. Во всяком случае, чулок с левой ноги. Она всегда забрызгивает левую ногу. В этом даже есть какой-то смысл.

Талантливая Поэтесса отжала чулок и повесила его на змеевик. Это было все, что осталось от восьмой драконовой жены. От восемь тысяч восемьсот восемьдесят восьмой драконовой жены. От восемь миллиардов восемьсот миллионов восемьсот восемьдесят восемь тысяч восемьсот восемьдесят восьмой.

2

Талантливая Поэтесса чистила картошку. «Спи, глазок, спи, другой, – бормотала она себе под нос, – спи, глазок, спи, другой». Она даже напевала: «Спи, глазок, спи, другой», выковыривая глазок за глазком из проросших, слегка скукожившихся клубней. Мелодии как таковой не было да и быть не могло. Слухом ее сам Бог обделил. Это определенно роднило ее с мамой. Когда мама напевала, даже Талантливая Поэтесса безошибочно догадывалась: мама фальшивит. Когда мама не напевала, она не фальшивила никогда. Если кто-нибудь пытался сказать маме что-нибудь приятное, она смущалась и недовольно морщилась. Всякая похвала казалась ей комплиментом, а комплименты она не любила за неискренность. Талантливая Поэтесса комплименты обожала. Слово обожала она не любила, памятуя о первой заповеди Господней, но лучшего ей было все равно не выдумать. Словотворчество не стало ее стихией. Неологизмы казались ей ложными измышлениями, они царапали ей ухо не меньше маминых попыток изобразить «Спи, моя рыбка, усни». Само понятие неологизм царапало ей ухо, впрочем, так же как и новояз. Иностранные слова казались ненужными, неуклюжими, иностранные же вещи – изящными и притягательными. Одна такая вещь у нее уже была: японский носовой платок ей подарила Наташа. На платке яркими иностранными красками был напечатан маленький смешной оркестр с красным хряком-тамбурмажором во главе. «Надежды маленький оркестрик под управлением любви», – сдавленно пискнуло в голове Талантливой Поэтессы. «Петь не буду», – упрямо вздернула она плечи и выковыряла еще один картофельный глазок. Одноглазка, двухглазка, трехглазка и цветик-семицветик. Почему она всегда считала, что Крошечку-Хаврошечку звали так оттого, что она была очень хорошей? А на самом деле ее звали так оттого, что была Хавроньей. Удивительная штука это вот самое дело. Непременно таится в нем какая-то гадость. На самом деле есть на свете люди хорошие, есть похуже, есть и такие, которые Бога не боятся, своего брата не стыдятся. На самом деле Хаврошечка своего брата, сестру то есть, стыдилась, а вот Бога не боялась, первой заповедью пренебрегала.

«Спи, глазок, спи, другой!» – а о третьем забыла. Два глаза заснули, а третий глядит и все видит. Так сестрица ее о третьем глазе и раскусила. На самом деле японский носовой платок – дешевка. На самом деле Наташа никогда ее не любила, а возилась с ней только из вежливости. Так ей объяснила мама. На самом деле она вовсе не была Талантливой Поэтессой. «Мальчик не без способностей», – говорили о ней некоторые знакомые, которым мама показывала ее опыты стихосложения. Сама она никогда не показала бы им ничего, даже кукиш с маслом, даже фигу в кармане, даже слово из трех букв на стенке. Последнее, что она пыталась кому-то показать, был роман о сиротке Джейн, попавшей, соответственно, в сиротский приют в городе Лондоне. Роман получался длинным, занял восемь страниц тонкой двухкопеечной тетради, и до конца его сиротке Джейн оставалось претерпеть еще немало страданий. Талантливая Поэтесса показала роман Наташе. К сожалению, спустя десять лет ей уже не вспомнить, что именно сказала Наташа по прочтении романа, однако притворная бодрость, с какой Наташа предложила ей порисовать принцесс, забвению не поддается. Незадолго перед тем она показала папе свое переложение Младшей Эдды, вернее, той ее части, где речь идет о Сигни. Эту историю Талантливая Поэтесса узнала из книжки «Сказания и легенды о скандинавских богах и героях» и решила изложить стихом, как и пристало излагать всякий пристойный эпос.

«Чего дурью-то маяться, – сказал папа, – ты английские слова выучил?»

«Shit, shit, shit», – повторила Талантливая Поэтесса, разрезая на кубики картошку, и содрогнулась. Грубости она не любила. Она никогда не произносила слово «воняет», только «плохо пахнет».

3

Талантливая Поэтесса содрогнулась. С ней случалось. Вот вспомнит о чем-нибудь этаком и передернет плечиками. Например, в третьем классе она была влюблена в Алешу Кривобрюхова. Сейчас-то ее от одной фамилии передергивает, а тогда, в третьем классе, ей очень хотелось положить ему голову на плечо. Вот она и положила, когда они на переменке оказались рядом на одной скамейке. Перед тем они, наверное, дрались, а потом присели на лавку отдышаться. Странно, что было перед тем, она уже неточно помнит, что было после того, не помнит совсем, а вот это, то есть то, вероятно, и на смертном одре не забудет, будет просыпаться в холодном поту, вспоминая, как положила Алехе Кривобрюхову голову на плечо, а он возьми и отодвинься, дурак! Потом они, конечно, снова подрались, странно, как ей могло показаться, будто она не помнит, что было потом. Что могло быть потом, кроме хорошенькой драки. И влюбленность, ясное дело, сразу прошла. Хотя и обидно было, некем оказалось в тот год его заменить. Целый год ходить в школу без всякой влюбленности – скучища невыносимая. Обычно Талантливая Поэтесса уже первого сентября решала – в кого, и уже до конца учебного года старалась ничего не менять. Летом же, по приезде на дачу, к ней возвращалась ее старая любовь к Андрею Рассуждаеву, если, конечно, его с сестрой не увозили куда-нибудь на юг. Тогда приходилось присматривать себе кого-нибудь новенького, ничего не поделаешь.

Тут можно было сильно ошибиться. Влюбишься в какого-нибудь Вадика, а у него свинка начнется, карантин, а то еще в Москву увезут, страдай от тоски все лето или месяц, по крайней мере. Казалось бы, что тут такого, любовь и есть страдание, с этим Талантливая Поэтесса не стала бы спорить. Но страдание страданию рознь. Приемлемое любовное страдание представлялось Талантливой Поэтессе сопоставимым с раздробленной между двумя столовыми ложками и смешанной с сахарным песком таблеткой аспирина. Гадость невообразимая, не без сласти, однако. О пользе и спора нет, жаропонижающее. Так и в любви. Возлюбленный… Тут Талантливая Поэтесса вспомнила, как шести лет от роду объясняла кому-то во дворе разницу между словами «возлюбленный» и «любовник», и ее снова передернуло. Потом еще раз передернуло. Она вспомнила про Людку Вяткину. Людка Вяткина жила в их подъезде на втором этаже и училась с Талантливой Поэтессой в одном «Б»-классе. Училась Людка Вяткина на двойки, отца ее задавил трамвай, а сама она жила с мамой и бабушкой и была неповоротливой и тупой. Почему Талантливая Поэтесса иногда ходила к Людке в гости, она и сама не знала. В гостях у Людки было скучно и неинтересно. Должно быть, Талантливой Поэтессе сказала что-нибудь мама. Что-нибудь про сироту, про доброту, про чувство долга. В общем-то, это недолго продолжалось. Кончилось это, когда, будто бы балуясь и шаля на протертом ковре, Людка улеглась на Талантливую Поэтессу всей тяжестью своего полуцентнера. Талантливая Поэтесса сразу поняла, что баловство и шалости тут ни при чем; как она это поняла, она и сама не знает, но слова Людкиной бабушки только подтвердили ее подозрения. «А что ж, – сказала Людкина бабушка, – я вот знала пару, в одном классе учились, дрались-дрались, а потом поженились». Она потом несколько раз повторяла эту фразу, встречая Талантливую Поэтессу у лифта. «Что ж ты к Людочке не заходишь поиграть? Я вот знала пару, в одном классе учились, дрались-дрались, а потом поженились».

Талантливая Поэтесса не собиралась жениться на Людке и в гости к ней больше не заходила. «В гости!» – воскликнула в душе Талантливая Поэтесса и снова передернула плечиками. В гостях случались и другие истории, от которых становилось гадко и не по себе. Вот хоть в тот раз у Ирки Спирек, когда они так весело проводили время. Сперва они играли в удивительное лото, которое Иркина мама привезла из-за границы. Шутовские яркие фигурки были поделены ровно пополам – по талии. Нужно было правильно подобрать половинки. «Всегда нужно подбирать правильные половинки, – подумала Талантливая Поэтесса. – И в лото, и в любви, но самое-то интересное – это приставлять друг к другу половинки неправильные».

– У нас в классе, – неожиданно сказала Ирка, уже ходившая в школу и немало этим гордившаяся, – восемь Ир.

– А у нас, – сказала Талантливая Поэтесса, – три Тетииры. Две Тетииры Коган и одна Тетяира Каневская. Только она не любит, чтобы ее так называли, по-настоящему ее зовут Тетяира Смирнова.

– А если в каждом классе восемь Ир и еще директор Ирафедоровна…

– А если в каждой стране в каждом городе в каждом классе восемь Ир…

– И еще директор…

– А если у каждой девочки три Тетииры…

– Так никогда не сосчитаешь, вдруг какая-нибудь Тетяира окажется директором.

– Интересно, как же их родители различают?

– Кого?

– Ну вас, Ир.

– Наверное, по родинкам.

– А вдруг какая-нибудь Ира не Ира вовсе, а Изабелла… Ее подкинули, вот родители и не знали, что она Изабелла, и назвали в честь бабушки. А бабушку тоже подкинули, она была Клитемнестра.

– Такого имени нет, только в древности.

– Так она же бабушка.

– Меня тоже хотели в честь бабушки Лизы назвать. Только папа не захотел, чтоб я была Бедная Лиза. А бабушка Лиза была не бедная, ее в честь королевы Елизаветы назвали.

– В Англии еще Виктория была.

– Да, в нашем классе учится.

– Вообще-то, «виктория» – это клубника такая, длинная, как сосиски.

– Жалко, что сосиски не клубника.

– Или не королева.

– Тогда надо было бы говорить: «Ваше Сосисечное Величество».

– Не сосисечное, а сосисочное. Так неприлично.

– Но ведь сосиськи, значит, сосисечное.

– Нет, сосиски!

– Нет, сосиськи!

– Сосиски!

– Сосиськи!

– Мосиськи!

– Киськи!

– Сиськи!

– Письки!

И тут в комнату вошел Иркин папа.

4

Талантливая Поэтесса стояла перед зеркалом и хлестала себя по щекам. Это не были голливудские пощечины, это было истязание плоти. Нет, она не испытывала к себе чувства ненависти. По крайней мере, в данный момент она его не испытывала. Хотя, конечно, случалось. Нередко. По крайней мере, так ей хотелось думать. «Нередко чувство саморазрушительной ненависти захлестывало ее с головой», – любила она подумать о себе. Но не сейчас. Сейчас ее отношение к себе можно было бы определить как довольство собой. Самодовольство. В некотором роде самоудовлетворенность. Да, она занималась самоудовлетворением, отвешивая себе полноценные пощечины. Ей хотелось заняться самобичеванием и вериг так же точно, как ей хотелось варенья, а после – с еще липкой от варенья ложкой – чего-то иного. Слово аутоэротизм было ей неизвестно, слово мазохизм пугало не меньше, чем слово садизм. Однако ей нравилось прижиматься к раскаленному змеевику ванной, а потом проводить по обожженному телу кубиком льда или вытащенной только что из морозилки рыбьей головой, которую мама предназначала соседской кошке. Контрастный душ ей нравился тоже. Вообще, ей многое нравилось в жизни, не нравившееся же ей в жизни было неисчислимо. Мысль о том, что она онанирует, доставляла ей массу неприятных переживаний. Она не желала увязываться с ее представлениями о собственном предназначении. Ее предназначение состояло в творчестве и великой любви. Онанизм же был смертным грехом и неприличием. Его нужно было скрывать любой ценой от людей. От Бога его было не скрыть. Бог, решила Талантливая Поэтесса, простит. Она слышала это выражение от школьной нянечки тети Нины, когда та поливала Талантливую Поэтессу грязной водой своего красноречия, помавая шваброй и призывая в свидетели Поэтессиных следов на линолеуме всякого проходящего. «Проститепожалста-большетакнебу», – монотонно бубнила Талантливая Поэтесса, тщетно надеясь еще успеть в столовую за булочкой с глазурью, на которую она регулярно тратила получаемые дома шестнадцать копеек на обед, всяк проходящий проходил, прибавляя свои следы к Поэтессиным, а тетя Нина все продолжала разоряться. «Чужой труд не уважаешь, парень! Не уважаешь ты, парень, чужой труд! Труд чужой, парень, ты не уважаешь!» Наконец, исчерпав возможности своей импровизированной секвенции, она обратила внимание на стершиеся от повторения многократно пройденного следы Поэтессиного прегрешения и, пообещав непременно пожаловаться классной руководительнице, величественно отпустила грешницу с неутешительным напутствием «Бог простит!», доказав тем самым, что не вовсе глуха была к однозвучному подголоску «Проститепожалста-большетакнебу».

Талантливая Поэтесса размахнулась и лихо съездила себе сперва по правой щеке правой ладонью, а потом и по левой – левой. Она уже почти не промахивалась и даже не морщилась. Ей нравилось хлестать себя по щекам, само звучание фразы: «Талантливая Поэтесса хлестала себя по щекам» – доставляло ей ни с чем не сравнимое наслаждение. «Верба-хлёст! Бьет до слез!» – вспомнилось ей вычитанное из какой-то книжки и то, как на даче она сражалась с Алешей Размышляевым на пучках тимофеевки. В Алешу она была влюблена лета три подряд по меньшей мере. В пылу сражения они на два голоса распевали: «Верба-хлёст! Бьет до слез!», пока у Алеши не брызнуло внезапно из глаз. «Ты что, спятил?» – спросил он с обидой у зашедшейся в воинственном экстазе и оттого ничего не понимавшей Талантливой Поэтессы, еще несколько раз повторившей свое вербное заклинание, и пошел домой. «Курочка или петушок?» – спросила свой поредевший веник тимофеевки Талантливая Поэтесса и, получив невразумительный ответ, побрела восвояси. Восвоясях ее встречало ожиданное разочарование. Хозяин дачи, дядя Костя, затопил печку и нагрел воду. Талантливая Поэтесса знала об этом с самого утра, однако с утра ей еще ничто не мешало надеяться на отмену приговора. Теперь же надеяться было не на что. Дедушка уже собрал чистое белье, мыльницу, мочалку, два махровых полотенца и поджидал на короткой тропинке к душевой. Они прошли мимо грядок с морковкой и огурцами, обогнули душевую, зашли в нее и начали раздеваться. Дедушка аккуратно сложил свои чесучовые светлые брюки на лавке в предбаннике, повесил на торчавший из стены крюк рубашку и сменную сеточку, заменявшую ему майку, и остался в трусах. «Тело должно дышать», – услышала Талантливая Поэтесса и испугалась живости слуховых своих галлюцинаций. Впрочем, она столько раз слышала эту фразу, стоило ли удивляться, что фраза обрела свое второе, независимое от тела, ее произносившего, существование. Фраза эта повторялась, как правило, в защиту сеточек от сторонников маек. Талантливая Поэтесса начала медленно стягивать трусы. Отсутствие симметрии в их с дедушкой облачениях всегда вызывало в ней чувство неловкости и неприязни. Она стягивала трусы и пристально смотрела при этом в латунную печную заслонку. В латунной заслонке что-то медленно переливалось, однако ничего путного видно не было. «Жаль, – подумала Талантливая Поэтесса, – отражающая поверхность непременно должна отражать, иначе что же за отражающая поверхность?» Может, она отражает натиск отражений? Недаром ведь латунь. Латы. Латынь. Veni, vidi, vici. Sic transit gloria mundi. Ave cesar, – как там дальше, – идущие на смерть приветствуют тебя. Вьется в тесной печурке огонь. Бьется в честной дочурке дюгонь. Если бы она могла разглядеть что-нибудь там, в этой латунной заслонке, если бы хоть одна саламандра выскочила из своего золотого печного горшка и отразилась в сияющей счастьем раскаленной поверхности, что бы случилось тогда? О чем бы она попросила у отраженной, о чем – у отразившей? Чтобы ничего этого не было? Этой дачи, этой дочки, этой душевой, этого дедушки? Или все же не стоит размениваться на пустяки, забиться в угол, забыться, забыть, забить, а если уж просить, так о главном. Простить. Петь и быть. О творчестве и великой любви.

5

Талантливая Поэтесса чистила зубы.

6

Талантливая Поэтесса мыла пол.

Татьяна Замировская

Антресоль

У одной женщины было трое сыновей, и все – девочки. Разумеется, ей приходилось нелегко: готовить-обстирывать, всем тугие косички каждое утро, бантики-ленточки туда-сюда, позже склеивать липкими материнскими слезами фарфоровые девичьи сердечки, платьица шить поярче, пошумнее, переживать ближе к полуночи, когда за окном только ночной совий вой да ветер-шатун вместо маслянистого постукивания каблучков об асфальт. К тому же сыновья часто дрались между собой. Не могли ничего поделить, как правило, вечно к завтраку все в синяках выходят, а иной раз даже не выходят – скажем, двое сыновей третьего несут, потому как поколотили его накануне совершенно жестоким образом и ходить он уже не может. Это, конечно, не очень красиво, когда девочка вся избита. Но там какая-то наследственность была плохая, эта женщина потом рассказывала моей матери, что ее прадед прабабушку однажды так отлупил, что она от боли и обиды немедленно родила ему какой-то кожаный песенник с нотами, и кто по этим нотам ни играл, всё похоронные мотивы какие-то выходили, и потом в доме всегда умирал кто-нибудь, поэтому песенник впоследствии вообще закопали в каком-то лесу. Но не в этом дело.

Когда настало время сыновьям жениться, женщина сказала им: видите антресоль? там лежат лук и стрелы уже давно, возьмите их, выйдите во двор и стреляйте по очереди, только не передеритесь снова, перед соседями стыдно. Стреляйте, мол, по старшинству. А там и невесты вам отыщутся. Сыновья вышли во двор, сверили свидетельства о рождении – выпало старшему сыну стрелять. Стрела его в забор вонзилась. Выстрелил средний сын – попала стрела в соседскую дочь, через печень прошла и еще немножко левое легкое задела, можно было и не вызывать «скорую» уже, но вызвали все равно, формальность. Младший сын выстрелил – стрела назад вернулась и младшему сыну аккурат в темя попала. Он плакал, переживал, но мать сказала: надо жениться, пришлось послушаться.

Все свадьбы в один день играли. Женщина смотрела на сыновей и радовалась. Старший под венец с забором шел, забор выглядел богато: дощатый, цветущий даже какой-то, ребятишки окрестные его гуашью разрисовали. Средний горделиво вел под руку труп соседской дочери. Труп улыбался, испуганно пожимал руки знакомым и незнакомым гостям и с какой-то экзистенциальной завистью косился на забор ликующего старшего сына. Один только младший сын был невесел: он женился на собственном темени. Как потом выяснилось, ему повезло больше всего: старший очень скоро развелся с забором, у них постоянно какие-то ссоры и драки были, это же у них семейное; средний тоже не очень счастливо жил: труп соседской дочери вскоре запил по-черному, это все можно понять, конечно, но жить с пьющим человеком невозможно; а вот у младшего все сложилось прекрасно: вскоре его темя разбухло, налилось соками и родило ему двойню или даже тройню, было сложно разобрать, но жили они более чем счастливо. В общем-то, хоть одной ихней девчоночке да повезло, говорила моя мать, смахивая мизинцем тихую вечернюю слезу, а так семья, конечно, совсем пропащая, это с самого начала было понятно.

Добрая рождественская сказка

Как-то под Рождество девочки собрались погадать. Загадали желания, поставили в комнате зеркало, напротив установили зеркало побольше (пришлось двигать сервант, вазу какую-то расколотили, паркет поцарапали, что родителям сказать – непонятно!), зажгли свечи и благовония, усыпали исцарапанный паркет конфетами «Мишка на Севере» (какая-то девочка уверяла, что это необходимо), включили радиоприемник, настроившись на «белый шум», и стали ждать. Одна девочка, самая маленькая и неприметная, загадала, чтобы ей явился суженый. У нее не складывалось с одноклассниками: хмурый Вова недавно залепил ей волосы жевательной резинкой, смешливый Дима подложил ей в пальто чучело крапивника из биологического кабинета, и ей потом пришлось долго оправдываться перед биологицей (нет, не крала, нет, крапивники меня не интересуют, нет, не скажу кто), красивый жестокий Петр поймал ее за школой и заставил проглотить камень в знак мести за то, что она отказывалась произносить своим разбитым ртом его тихое, жесткое имя. Одноклассницы девочку тоже не любили: их никто не заставлял глотать камни, им в пальто клали дурацкие записки, их волосы уныло спускались, нетронутые, вниз по плечам, под землю и на ту сторону Реальности. «Суженый-суженый!» – грустно думала девочка, вытягивая тоненькую шею в сторону угрожающей масляной мякоти зеркала, заслоняемой от нее широкими спинами одноклассниц. «Только чтобы с автомобилем и квартирой», – грузно думали одноклассницы. «Шшшш», – шипел радиоприемник, нагнетая обстановку. Девочка, мечтавшая увидеть суженого, зажмурилась, заткнула уши, чтобы не слышать шума, и задержала дыхание.

Неожиданным образом из радиоприемника полилась тихая, умиротворяющая песня на немецком. Ее пели какие-то женщины – то ли живые, то ли мертвые, непонятно. Зеркало подернулось туманом. Из него деловито выкарабкался гномик и начал с невнятным скрежетом подбирать рассыпанные по полу «Мишки на Севере». Девочки вытаращили глаза. Стало заметно, что гномик страшно матерится и бормочет что-то в духе: «…надоели… инсулиновая зависимость… дуры малолетние». Собрав конфеты в кучку, гномик стал их пожирать, дрожа и морщась от омерзения. «Девочки-девочки! – прокашлявшись, сказало радио. – В детстве вы вызывали гномика и все время мечтали увидеть его! Наконец-то у нас появилась возможность исполнить вашу мечту, ибо аккумуляция вашей ментальной энергии достигла необходимого апогея только в пору экстремума вашего полового созревания! С Рождеством вас!» Гномика начало безудержно рвать. Радио щелкнуло и затихло. Гномик исчез, оставив после себя тугую шоколадную лужицу. Маленькая девочка, мечтавшая увидеть суженого, открыла глаза, отняла ладошки от ушей и удивленно выдохнула, заметив лужицу и то, как на нее пялятся ее подружки.

Радио прокашлялось и сообщило девочке, что поскольку она не видела и не слышала гномика, ее детская мечта так и не исполнилась, пусть и в результате некоторой накладки, но все будет честно, не волнуйся, раз не повезло с гномиком, вот тебе суженый, держи. В дверь позвонили. Это были родители девочки Настасьи, которая устроила у себя дома эту более чем неудачную вечеринку. Настасья открыла, родители вошли, в коридор выбежали испуганные подружки ее и следом маленькая, хрупкая девочка, мечтавшая о суженом. Отец Настасьи ее как увидел, так всё, пропал: семья потом к чертям разрушилась, девочка из-за беременности в школе не доучилась, аборты какие-то пошли, кислотой травилась, вены резала, Настасья тоже в клинике лежала, и мама ее в клинике лежала, об этом даже в «Комсомольской правде» писали, но переврали дико, на самом деле по-другому все было.

Янтарные масла

Вова вынес Славу из огня, положил его на снег. Слава не дышал. Вова вылепил из снега небольшой комочек и положил его Славе на лицо. Комочек не растаял. Тогда Вова вылепил из снега еще два комочка, чтобы положить их Славе на глаза и тем самым закрыть для себя эпоху Славы на веки вечные: все, что их связывало, сгорело, как бумага, рухнуло, как этот дом за спиной прямо сейчас, да и какой смысл вспоминать, было ли что-то вообще, – вот оно, все лежит перед Вовой на снегу, какое-то совершенно бесчеловечное.

Вова вздохнул. Попытался усадить Славу, прислонив его к деревцу. Слава был какой-то вялый. Вова достал из Славиного кармана мобильный телефон, набрал номер.

– Сегодня дом тоже сгорел, – выцветшим голосом сказал он, рисуя ногой узоры на снегу. – Но все не так страшно, как вчера: я успел его вынести. Нет, не получилось, все равно он не дышит. Снег? Под снегом оставить? Хорошо. Завтра, может быть, успею. Не знаю. Мне казалось, я все рассчитал.

Вова залепил сидящего под деревом Славу снегом – получилась тугая ладная ледяная горка. Вова представил себя маленьким-маленьким, размером с гномика, будто бы он катается на миниатюрных серебряных саночках с этой горки, хохоча и плюясь хлебом и кетчупом (в детстве мама давала ему с собой бутерброд из хлеба и кетчупа, он вместо школы шел на Сафроновы Дачи кататься с горки вместе с дворовыми детьми, иногда они отнимали у него бутерброд, иногда – нет, бутерброд отнимала сама зима, ударяя мягким шлепком в солнечное сплетение на особо опасном трамплине).

Воспоминания детства не должны иметь ничего общего с этой работой, подумал Вова. Воспоминания детства, подумал Вова, не должны иметь ничего общего ни с чем вообще. Он закашлялся; пошла носом кровь. Поднялся, пошел из лесу прочь, загребая кроссовками снег. Такая работа.

Вова работал спасателем: он спасал Славу. Раньше он нырял за Славой в ледяную прорубь (работа подразумевала в том числе и подобного рода действия в холодное время года, его предупредили еще на собеседовании, но Вова пожал плечами и молча подписал контракт, тогда он вообще ни о чем не думал, только бы как можно дальше, только бы попасть как можно дальше), но сейчас немножко поменяли условия, и теперь Вова спасал Славу из огня. Как правило, в любом случае Славу он видел уже в состоянии беспамятства – то в виде мягкого, по-тюленьи ловко соскальзывающего в ледяную дыру тела, то под десятком горящих одеял в самой дальней комнате дома. Иногда Слава угрюмо дымился под кроватью (зачем он? – думал Вова. – Прямо как та девочка в рассказе Толстого из букваря), пару раз он оказывался в эпицентре взрыва (газовая плита?), и тогда Вова надевал специальный костюм, по-клоунски ловко впрыгивал в тугую от огня комнату, полную жара, черноты и опадающего хлопьями Славы, хватал оставшийся витой каркас и мчался с ним по лестнице – иногда вверх, иногда вниз. Вверху он выносил Славу на крышу, доставал из его кармана (карман не сгорал) мобильный телефон (телефон не сгорал) и звонил: снова развеять? Нет, тяжелый. Отнести назад? Нес распадающегося Славу назад, укладывал его в уже уютной, знакомой огненной кухне, терпеливо ждал полчаса-час, потом уносил Славу уже в виде довольно дряблой книги без переплета, страницы которой еще несколько часов тщательно развеивал с крыши. Страницы его жизни кружат над городом, думал Вова. Улетай, улетай, глупая Славина жизнь, навсегда от меня. Эпоха Славы заканчивалась, холодный ветер вырывал пропитанные копотью страницы из прорезиненных рук. Вова не мог плакать внутрь своего пожарного костюма, но ощущение непоправимой конечности хрупких, околосмертных отношений его со Славой разрушало его изнутри – и каждый день боль была в принципе нестерпимой.

– Да, все нормально, работаю, вынес! – бодро рапортовал он в очередной прохладный мобильник, растирая снегом оранжевые волдыри на Славиных висках. – Да нет, как обычно, мертвый! Как дитя малое! Не успел, разумеется! Я уверен, завтра получится!

Но завтра не получалось. Вова даже всерьез подумывал бросить работу, уехать в какой-нибудь лес и строчить там вечерами роман под названием «Завтра никогда не получится» (ему нравилось название), но зарплата была очень хорошей, тяжело было отказаться. К тому же, как он потом понял, ничего и не должно было получиться: работа состояла исключительно в спасании, но не в спасении, по сути ведь никто и никого не может спасти.

Зима заканчивалась, работа становилась все более и более скучной: горящий дом, пожар в библиотеке (интересно было только в первые два раза, потом Вова уже откровенно халтурил, даже проводил эксперименты: сколько, например, энциклопедических статей на букву «М» он успеет прочитать до момента полного, идеального прогорания Славы насквозь), шаровая молния в загородном домике, воспламенение поезда «Франкфурт-на-Одере – Варшава-Всходня» (что Слава делал в том поезде, Вова так и не понял; он вообще ни разу не видел Славу живым, ничего не зная ни о его образе жизни, ни о его занятиях или увлечениях), дачный камин, дачный камин, дачный камин.

На одиннадцатом дачном камине, впрочем, что-то сдвинулось с мертвой точки – точнее, с нее сдвинулся сам Слава. Именно в этот день, очевидно, в силу привычки (сюжет «дачный камин» становился чересчур однообразным – приехать на дачу на тихой, первой утренней электричке, застать празднично догорающий дом, вбежать по рассыпающейся под ногами лестнице на чердак, обнаружить там Славу, спящего на диване в обнимку с гитарой, вынести его по другой, витой металлической, лестнице, оставляющей ожоги на подошвах, положить на снег, сделать контрольный звонок, аккуратно залепить запекшиеся глаза снежками, иногда сделать снежную куклу и, например, помочиться на нее – но это не всегда обязательно) Вова явился на работу (здесь: дачный домик, ибо местом работы, согласно контракту, было расположение любого рода катастрофы, подразумевающей Славу в своем эпицентре) на сорок минут раньше – слишком быстрый шаг, сократил путь через лес, не пользовался картой.

Вова вынес Славу из огня, положил его на снег. Слава не дышал, но немножко хрипел грудью и животом. Вова положил на Славину грудь ладонь и нажал несколько раз. Зазвонил телефон. Вова зажмурился, разжал Славины челюсти, вдохнул в Славу что-то из своих личных опасений – до предела, чтобы ощутить эластичное сопротивление черноватых Славиных легких. Слава закашлялся, сел на снег, зачерпнул его рукой, начал жевать. Потом его стошнило снегом на снег. Телефон не прекращал звонить. У Славы было бледное, тонкое лицо с нарочитой, старательной щетиной, мокрые волосы прилипли к вискам, шея его то раздувалась, как капюшон, то исчезала вовсе – и между головой и плечами можно было разглядеть утреннюю полоску туманного, почти мартовского леса.

– Какого черта? – спросил Вова. Телефон звонил уже какой-то другой мелодией – кажется, вначале это был Вивальди, теперь это был Стравинский, «Весна священная».

Слава посмотрел на него с благодарностью, его снова вырвало – теперь уже не снегом, а чем-то коричневатым.

Телефон взялся за классику двадцатого века: Шнитке, Шёнберг, Шостакович. Видимо, звонил кто-то на букву «Ш».

Вова брезгливо опрокинул Славу на снег, вынул из его кармана мобильник:

– Шеф? Тут непредвиденная ситуация какая-то. Похоже, я его спас. Что мне делать дальше? Ну да, плоховато. Кашляет, угу. Тошнит, разумеется, а как же еще? Нет, не желтое пока что. В смысле? Это как – уволен, то есть уже совсем? Ну да, то есть да. Контракт – что?

Оказалось, что раз Слава наконец-то оказался спасен, в Вовиной работе больше нет смысла: она выполнена полностью. Вове выразили благодарность, пообещали начислить премию, еще попросили немножко прибрать в лесу, забросать снегом там, где Слава напакостил.

Он довел спотыкающегося и полубеспамятного Славу до дома, бросил его на пороге и ушел на станцию.

Первое время не мог поверить – каждое утро приезжал туда, но нет – дом не горел, Слава мирно спал, иногда не один: приводил друзей, подруг, устраивал вечеринки какие-то. Пару раз даже входил в тихий сонный дом, расталкивал его, приподнимал за костлявые плечи, говорил сбивчиво: проснись, ведь это я тебя спас, когда дом твой горел, а ты совсем один, всеми брошенный, спал на чердаке, помнишь? Слава просыпался, бубнил: нет, не помню, дом никогда не горел, ты что, все в порядке, что за ерунда, а на чердаке я никогда в жизни не спал, не имею такой привычки, а ты кто вообще такой?

– Никто, теперь никто, – грустно бубнил Вова, отпускал Славины плечи (тот с возмущенным лепетом падал затылком в подушку), поправлял сбившееся одеяло, иногда гладил его смешные, чуть мокроватые волосы.

Вова был уверен, что когда-нибудь найдет в себе достаточно сил для того, чтобы перестать туда ездить, как-то распрощаться с этим всем навсегда с такой же парадоксальной болью и легкостью, с которой раньше делал это каждый день. В конце концов, иногда говорил он себе, ведь именно на этой работе я получил достаточно денег, чтобы до конца жизни жить в свое удовольствие и заниматься какой-нибудь ерундой.

Увы, теперь он отчетливо понимал, какой именно ерундой он будет заниматься.

Самое доброе сердце

Решили братья Песчаные узнать, какие живые сердца самые добрые, самые человечные. Купили в помощь эксперименту на мясном рынке говяжье сердце, свиное сердце, баранье сердце и дюжину мелких куриных сердечек – коллективное куриное сердце. Разложили сердца на стеклянном столике, кинули медную монетку, расписали порядок: вначале говяжье и свиное сердце должны пойти войной на баранье и куриное коллективное сердце. И что же получается? Говяжье и свиное сердце всех победили и взяли в плен, потом говяжье сердце предало свиное сердце и взяло в плен его также, – крупное, жилистое оказалось говяжье сердце, кого хочешь поборет. Другой расклад: куриное коллективное сердце идет войной на свиное сердце, свиное сердце разбивает куриное в две несложные батальные сцены, забирает себе в награду два порта, несколько старинных городов и туристических мекк, наследники коллективного куриного сердца чистят грубые свиные сапоги свиного сердца год, два, сто, тысячу лет, это сценарий ига, на него больно смотреть. Братья Песчаные морщатся от этой боли, но продолжают записывать наблюдения. Кинули еще один расклад: говяжье сердце воюет с бараньим сердцем, кто на чьей стороне? Коллективное куриное сердце ночью исподтишка нападает на баранье сердце и просто расстреливает всю его семью, а народ отпускает – идите, мол, все ваши правители мертвы, вы свободны, ура. Говяжье сердце же этому не радуется (да и народ, честно говоря, в легком недоумении), а неожиданным образом начинает мстить за семью безвинного бараньего сердца, и вот уже семь из двенадцати куриных сердечек перемалываются упругими желудочками сердца говяжьего – сожрало и не поморщилось! А что же свиное сердце? А оно написало обо всей этой кровище роман и прославилось – но, господи, сколько же там вранья, в этом романе! Оставшиеся пятеро куриных сердечек подают в суд, но здесь заканчивается блокнот у братьев Песчаных, и они решают прекратить эксперимент по причине того, что он становится каким-то негуманным.

Самым добрым и самым человечным в итоге оказалось именно человеческое сердце – жаркий, пульсирующий упругим стальным метрономом сердечный стержень братьев Песчаных, обнаруживших в себе неиссякаемый кладезь доброты, чуткости и жалости, позволивший наконец-то завершить этот кровавый эксперимент, эту бессмысленную, чудовищную резню.

Неудачный выигрыш

Выиграл Семен в лотерею билет на поезд «Москва – Кишинев», вначале приехал в Москву на автобусе, а потом сел в поезд и приехал в Кишинев. Кишинев Семену понравился: черешни на улицах растут, апельсины цветут на широких проспектах, горькое молодое вино тугим фонтаном бьет в небеса на центральной площади. Семен гулял по Кишиневу, ел хрустящее сливовое мороженое, пил пьяную газировку из жестяного автомата, ходил с девицами какими-то к пруду кормить рыбок апельсиновым цветом, знакомился со старичками и расспрашивал их о погоде (он не знал, о чем еще можно расспрашивать старичков, – наверняка, понимал он, о чем-то недолговечном, иначе они будут расстраиваться). Спал Семен на скамейке в парке, подложив под голову газету «Вечерний Кишинев». Как-то он проснулся лицом прямо на газете (ночью было прохладно, и Семен ворочался), видит – там его фотография и написано: «Разыскивается человек». Семен пошел в почтовое отделение, заказал международные переговоры, позвонил по указанному в газете телефону и кричит: «Это я разыскиваюсь! Я никуда не пропал! Я жив, конечно же! Я просто выиграл в лотерею билет на поезд „Москва – Кишинев“ и поехал в Кишинев! Пожалуйста, не надо волноваться, я скоро вернусь назад». И положил трубку. А потом подумал – какая чудовищная ложь, как же он вернется назад, ведь билета на поезд «Кишинев – Москва» он не выигрывал.

Слепой телефон

В дом Петра пришла свинья чинить телефон. Петр увидел свинью и отрекся от нее: это не телефонный мастер, а свинья, вот уши же свиные торчат! Через сутки без телефона снова пришла свинья чинить телефон. Петр и второй раз отрекся от свиньи: не может, сказал, свинья починить телефон, у нее же копыта, как она будет со всеми этими проводами копытами управляться? Еще через сутки свинья пришла к Петру в третий раз чинить телефон – Петр и в третий раз от свиньи отрекся. Я сейчас милицию вызову, сказал он, у меня дома говорящая свинья с плоскогубцами, хочет починить телефон, они мигом сюда приедут!

– Приедут-приедут, – мрачно кивала свинья, отчасти сочувственно глядя на Петра: каким таким образом он будет вызывать милицию, если у него сломан телефон? Вероятно, телефон ему и не нужен? С другой стороны, вот свинья починит телефон, а Петр вызовет по нему милицию, чтобы свинью забрали? Это несправедливо. Свинья вздохнула, развернулась и ушла. Больше она не приходила к Петру чинить телефон, но жизнь Петра от этого даже отчасти улучшилась, потому что он наконец-то перестал ежедневно отрекаться. Есть в каждодневном отречении что-то гораздо более жуткое, чем в существовании за пределами всех доступных средств связи.

Плохой перевод

Один человек, испугавшись ночного экскаваторного ковша, просто так плавающего в пустоте между деревьев, неожиданно обучился собачьему языку. Облаяв зыбкий, даже не вполне чугунный, а какой-то кисломолочный, будто из детских чашечных пенок связанный, ковш, человек почувствовал себя намного легче: новый язык облегчил набухшую невыразимыми суждениями чашу его мозга. До дому он добрался почти без проблем, не считая кратковременной встречи с желтым автомобилем, до краев набитым испорченным желе, – это был автомобиль-утопленник, такие иногда в душную, мгновенную ночь солнцестояния бродят городскими улицами в поисках новых, вертикальных маршрутов. «Ты думаешь, я ничего не вижу? Ты думаешь, я ничего не понимаю?» – закричал человек в его зеленоватые, похожие на огурцовые аквариумы, фары, но вышло лишь: гав-гав, гав, гав-гав-гав-гав-гав! И страх – если в этом душевном мельтешении было что-то от страха – тотчас же превратился в бранный, дурно пахнущий пар, отскакивающий от зубов с каменным лепетом – будто специальной машинкой стоматолог бурит желтый ротовой известняк. Буду ли я лаять, когда вернусь домой, вот вопрос, подумал человек. Дома некого бояться, вспомнил он: жена, как утренняя пресса, мягкой трубочкой течет сквозь сумеречный стрекот типографий, хвостатый ребенок Лилия Викторовна спит внутри жены бумажным осиным гнездом, родственная кому-то мама Валаама видит во сне звезду Полынь, в медленной мертвой петле почтового ящика корчится письмо-революционер (был приказ всех повесить), в холодильнике дремлют чьи-то будущие внуки, отбывающие финальные аккорды наказания перерождением тушеными овощами. А если я даже рядом с близкими буду лаять, вместо того чтобы произносить нормальные слова, подумал человек, что же это будет? С другой стороны, подумал он, уже входя в подъезд, это не катастрофа, зато собака умеет любить как никто.

Но что-то никакой любви ни к кому он не чувствовал. Поднимаясь по лестнице, он подумал о том, что положение вещей как-то можно было бы поправить, если бы все люди разом вдруг решили сменить свои имена на что-нибудь более подходящее – например, на Виктор. Но как можно уговорить сразу всех сменить имена? Продолжительным лаем? И прямо на пороге человек зашелся продолжительным лаем. Это был единственный раз в его жизни, когда он наконец-то высказал все, что думает о мироустройстве. Потом ему открыла жена и сказала: ты чё, а он ответил: да ничё, это просто плохой перевод.

Аше Гарридо

Кукла

Сколько себя помнил, он мастерил кукол – из любого добра, что ни попадет под руку. Не постоянно, но рывками, запоями. Они не задерживались дома, расходясь по друзьям. Изредка он делал куклу в подарок специально – с такими легче было расставаться. Те же, кто оставался в доме, какое-то время, нежно любимые, висели на стене, приколотые к обоям швейными булавками, потом оказывались заброшенными в небрежении в дальнем шкафу, нижнем ящике стола, застревали между папками и старыми журналами в секретере.

Ему советовали делать кукол на продажу – он соглашался, но так и не смог. Ему казалось, что они слишком наспех сделаны. Не так, как делают кукол на продажу, а как рисуют набросок, торопясь уловить ускользающую жизнь, которую легче передать малым количеством точных штрихов, чем подробным выписыванием деталей.

Но ему говорили, что его куклы прекрасны. Что они – не просто так.

Он и верил и не верил, зная, как небрежно приметаны с изнанки все детали, зная, что если отвести шерстяные нити, изображающие волосы, от лица «манюни» – станут видны узелки и стежки, да еще черными нитками, потому что белая катушка в момент вдохновения оказалась черт-те где, видимо, в другой комнате или, может быть, на кухне, – кто б ее искал?

Ни выкроек, ни прикидок заранее – никогда. Он ловил жизнь непосредственно из лоскутов, протягивая их между пальцами, укладывая так и эдак, резал криво, стегал широко, наскоро пряча неровные края и подтягивая стежками то, что торчало не на месте. Глаза он делал из круглых черных блесток. Этого добра у него было много: когда-то ими была обшита повязка на голову, ее еще мать мастера носила в молодости. В детстве ему досталось за распотрошенную просто так повязку. Под плотной чешуей зеркально-черных блесток оказалась капроновая сеточка. Это было давно. Потом блестки пригодились ему – он покупал другие, но с новыми, купленными в магазине, ничего не вышло. Манюни получались только с теми, старенькими, покрытыми уже по затускневшей поверхности тоненькими трещинками.

Мастер пришивал глаз черной ниткой, несколькими стежками-лучиками, и они вдруг оказывались распахнутыми ресницами вокруг блестящего зрачка. Рот мастер делал по-разному. Иногда даже просто подрисовывал фломастером улыбку, а то пришивал одну под другой две красные бисеринки – получались прелестные губки бантиком. Брови мог нарисовать, мог и вышить. Волосы нарезал из шерстяной пряжи и прядь за прядью пришивал к затылку. Мог оставить свободно болтаться по сторонам манюниного лица, мог с помощью ниток закрепить в умопомрачительной прическе. Пряжу выискивал в секондах – разрозненные моточки самых неожиданных цветов, и стоят совсем дешево. По секондам же – в ящиках с откровенным тряпьем – собирал лоскуты. Для того чтобы наряжать своих манюнь, выманивал и выклянчивал вышедшую из моды бижутерию у всех подруг и подружек. Как-то так из ничего собиралась красавица-манюня. Отдавая в хорошие руки, он целовал ее и наказывал вести себя хорошо и принести удачу в новый дом.

Еще он делал арлекинов и пьеро, ангелов, принцев в кольчуге, связанной на спицах из тонкой медной проволоки.

И однажды он сделал Каспера.

Каспер был набит обрезками ажурных колготок тогдашней подруги мастера, и от этого натура его была нежной, ранимой и художественной. Это сразу было заметно по взгляду его широко расставленных глаз, которые мастер наметил двумя перекрещенными стежками черного шелка. Алым шелком он вышил Касперу застенчивую улыбку. Руки и ноги у Каспера были длинные и тонкие, очень гибкие – из Каспера, будь он человеком, вышел бы непревзойденный танцор или гимнаст. Мастер одел его в пестрое трико, как у арлекина, а красные туфли с длинными носками украсил большими желтыми бусинами, будто бубенцами.

Мастер раздумывал, не подарить ли Каспера подруге на Новый год или день рождения, но как-то неохотно раздумывал. Это всегда так бывало: расстаться с только что законченной куклой было выше его сил. Вот если бы Каспер сразу был задуман как подарок, тогда другое дело… А Каспер был задуман просто как Каспер, он скорее даже сам придумался, мастер просто выпустил его наружу при помощи лоскутов и ниток.

Тем более подруге Каспер не понравился: какой-то нылый, сказала она. Мастеру стало обидно за Каспера, но он ничего не сказал. С этой подругой спорить себе дороже было.

Так Каспер висел на стене, а подруга приходила почти каждый вечер, фыркала и советовала мастеру убрать подальше это убожество и не позориться. Мастер не спорил, но Каспера не убирал.

Может быть, лучше убрал бы. Может быть, ничего бы и не случилось.

А так Касперу было очень обидно. Мастер часто приписывал куклам свои чувства, и, по его разумению, Касперу было очень обидно, а мастеру было очень неловко перед ним. И постепенно, совсем по другим поводам, он стал часто спорить с подругой, все чаще и чаще, даже – и особенно – когда и повода-то никакого не было. А подруга стала появляться все реже и реже, наконец совсем редко, а потом они очень громко поругались. Они и раньше ругались, и тогда подруга не приходила пару дней, а потом мастер сам ее приводил. А теперь он не привел ее.

Вот так, брат Каспер, сказал он. Вот так-так.

А Каспер молчал: что тут скажешь? Он чувствовал себя очень неловко, ведь это из-за него мастер поссорился с подругой. Ему даже стыдно было радоваться, что она больше не придет и не станет высмеивать его длинные конечности, рот до ушей (а как раз ушей-то у него и не было) и нелепые крестики вместо глаз (и прекрасно все видно!).

У мастера начался очередной период одиночества, а он их переносил с трудом, на грани депрессии. Вот, брат, говорил он Касперу, совсем не умею жить один. Плохо мне.

И от нечего делать стал разговаривать с Каспером. Так, между делом, обсуждал с ним, что приготовить поесть, если не из чего, – но вдвоем они непременно что-нибудь придумывали, ведь Каспер понимал, что мастеру есть необходимо.

Устраиваясь в кресле или на диване почитать хорошую книгу, мастер брал Каспера к себе: на колени или прислонял спиной к животу, чтобы ему было видно. Вместе они слушали музыку и смотрели телевизор.

Надо же, говорил мастер, с тобой всё гораздо терпимее.

Но рано или поздно такие периоды заканчивались, потому что мастер на самом деле не мог жить один, и тот, кто присматривает за такими, как он, обязательно посылал ему человека, чтобы пережить еще часть жизни.

На этот раз их было двое. Мастер пришел домой с двумя очень милыми девушками. Одна была блондиночка с застенчивой улыбкой, как у Каспера, и близорукими глазами, стеснявшаяся очков и почему-то не носившая линзы. Вторая была, представьте себе, дальнозоркой и носила очки в элегантной оправе, и вся была эдакая… Волосы она красила в темные тона с какими-то особенно шикарными отливами и пользовалась яркой помадой, и все это ей шло чрезвычайно. Каспер для себя назвал их милочкой и красавицей, и мастер тоже – как-то они уже совпадали в мыслях…

Милочка очень смущалась, но смотрела на мастера очарованным взглядом. И Каспер ей сразу понравился, такой славный, открытый весь и очень нежный. Беззащитный такой.

Мастеру тоже больше нравилась милочка, а красавица просто была ее подругой, поэтому некоторое время приходила в гости вместе с милочкой, а потом перестала приходить.

Ну что ты, глупыш, утешал мастер. Не придет она – зачем мы ей? Такая она вся, вся такая! Смотри, какая милочка у нас добрая, какая ласковая, заботливая, готовит как – не то что мы с тобой! По-настоящему. И котлетки умеет, и борщ, и блины. А чего не хватает – с собой приносит. И что ей туда-сюда с пакетами таскаться? Пусть уже у нас живет?

Пусть, соглашался Каспер, но шелковые крестики подмокали – совсем чуть-чуть, незаметно.

Что же делать, что же делать, терзался мастер, ведь я – вот, живой, сам себе человек, а он только через меня и может жить. И надо же! – я сам ее сюда привел.

Ничего, говорил Каспер. Ничего. Я же… я же не настоящий.

Маленький ты мой, да ты в сто раз настоящей ее, она же кукла самоходная, ну что ты…

Ничего.

Потом у милочки был день рождения, и она отмечала его у мастера. И пригласила свою единственную, с раннего детства, подругу. Ту самую. Красавицу.

Каспер встретил ее огромной улыбкой и букетом фиалок, которые мастер устроил ему в сложенные руки. И красавица подошла и взяла у него из рук фиалки и поцеловала в середину лица, потому что носа у Каспера не было.

Ничего так посидели: попили красного вина и чаю, поели пирога и печенья, испеченных милочкой. Мастер рассказывал очень смешные анекдоты. Все смеялись. Красавица подарила милочке тушь для ресниц. Милочка смущалась, как всегда, а потом побежала с зеркальцем на кухню – пробовать.

Они остались втроем. Пойду помогу ей, сказала красавица.

Подождите.

Да?

Хотите, я…

Иди сюда, у меня не получается! – позвала из кухни милочка.

Извините, сказала красавица.

Ну вот…

Потом они пришли обе – красивые-красивые. У милочки глаза стали в пять раз больше, и губы она накрасила. Да ты у меня красавица, сказал мастер. Но для Каспера было не так.

Давайте танцевать, сказала красавица, даром я, что ли, кассеты принесла? Давайте мамба-намба!

И они стали танцевать, а Каспер смотрел на них из кресла. Ему тоже хотелось танцевать, чтобы красавица увидела, какие у него необыкновенно гибкие руки и ноги и как чутко он ловит ритм. А еще бы медленный…

И мастер посмотрел на него и пригласил красавицу на медленный танец, и поставил любимую Касперову стрейнджерз ин зэ найт. Еще, просил его Каспер, еще! И мастер танцевал и танцевал с красавицей, не выпускал ее из рук и еще долго не отпускал из гостей, так что автобусы уже не ходили и пришлось ловить мотор. Когда он пошел ее провожать, он оглянулся на Каспера и сказал: хотите, подарю его вам.

Ну что вы! Он очень милый, но куда же я его?

На стену. Или на подушку. Он очень мягкий.

Я уже не маленькая, важно ответила красавица. А на стене у меня он смотреться не будет. И не в стиле совсем. Спасибо, не надо.

Видишь, я сделал все что мог.

Спасибо.

Когда мастер вернулся, милочка плакала, заливалась слезами. Мастер попытался ей все объяснить. Она не поверила. Ты совсем свихнулся со своими лоскутнями. Устроился бы лучше на работу. Так я и поверила. Конечно. На нее все мужики западают. А ты со мной только потому, что она на тебя и внимания не обращает.

Да нет же! Ты самая милая!

Вот-вот. Милая. Всего-то.

Да я же люблю тебя.

Что ж ты раньше не говорил? Только сейчас. Все, нечего мне мозги пудрить. Не маленькая.

Ну все, хватит, взорвался мастер. Это он на Каспера закричал. Хватит. У тебя внутри – старые рваные колготки, я сам тебя сшил, и не очень хорошо к тому же. Все наружу. Иди-ка сюда. И мастер булавками приколол его на место, на стену.

А милочка… ну, она ведь тоже любила мастера и дала себя утешить, и Каспер со стены смотрел на то, как сползало, сползало и наконец сползло на пол одеяло, смотрел и смотрел, потому что, приколотый булавками к стене, не мог ни отвернуться, ни закрыть глаза.

Но боль боли рознь, и боль от булавок, когда их, вонзенные в затылок, и руки, и ноги, приходится выдирать из обоев, все же легче перенести, чем ту, которая терзала колготочное нутро. Под утро милочка спросила, что это, как бубенчики звенят? Ой, это здесь, что это, мама! Мастер приподнялся – только тень метнулась в темном коридоре, лязгнул замок.

Вот паршивец! Мастер прыгал на одной ноге, не попадая в джинсы, и бормотал: свихнулся, да? я же говорил!

Лифт еще не работал, и мастеру пришлось бегом по лестнице с девятого этажа – спросонок чуть ноги не переломал. Каспера он нашел перед подъездом, в луже. Он лежал вниз лицом, и вокруг его головы покачивались синеватые бензиновые круги – колеблющимся нимбом. Видимо, он выбросился с балкона: на некоторых этажах двери на общий балкон давно и окончательно были сломаны.

Тоже мне Анна Каренина, почему-то сказал мастер и вынул Каспера из лужи. Он был мокрый насквозь, грязная вода текла с него ручьями. Живой? Каспер кивнул и всхлипнул. То-то же. Ну и что мне теперь с тобой делать? Может быть, я еще уговорил бы ее взять тебя – лежал бы где-нибудь на шкафу в чемодане. Хотя, конечно, какие у нее чемоданы на шкафу… А теперь? Мастер ощупал голову Каспера – вода потоками излилась из покривившихся крестиков-глаз. Маленький мой… И – что было делать? – мастер прижал его к голой груди, потому что когда человек страдает, нужно прежде утешить, а потом мыть и сушить. Хотя… Мастер подумал, что мытье и сушение сами по себе – процедуры приятные и утешительные, и потому решительно направился домой – вверх по лестницам девяти этажей.

Ты же человек, говорил ему мастер, выставив из ванной всхлипывающую милочку. А раз человек – обязан терпеть, даже когда терпеть невмоготу. Нечего унижаться. Глаза не щиплет? Терпи. Да кто она такая, чтобы ты из-за нее – в грязную лужу?

Я хотел умереть.

Не выйдет.

За что? Разве ты не можешь меня распороть?

Что? Урод несчастный. Ни за что на свете. Подожди. Я тебе скажу страшную вещь. Это только еще первая любовь – мы все через это проходим. Тебе еще любить и любить… Как кого? Откуда я знаю? Я мог бы сделать для тебя манюню, но, во-первых, тебя это не устроит, правда? Во-вторых, не знаю, выйдет ли еще такое чудо. И самое главное: нельзя же создавать человека, не оставляя ему выбора. Да и ты ведь не кукла, и не куклу хочешь любить.

Так, а теперь придется повисеть вот здесь, пока вода стечет, а потом положим тебя на батарею…

Что значит, зачем ты меня сделал? Что значит, ненавижу? Я тоже так умею говорить, когда совсем плохо…

Эй, что это в тебе ворошится? Так… так-так… милый, да никак у тебя завелось сердечко… Живи.

* * *

– Каси, знаешь, я должна тебе сказать… Может быть, ты даже разговаривать, даже видеть меня после не захочешь, но я не могу… Я хочу, чтобы все было честно. Между нами такое… Я не думала, что любовь – это так. Вот так. Понимаешь?

– Не говори ничего, не надо. Если ты так боишься, не говори. Зачем? Что угодно, все-все, что угодно скажи – и ничего не изменится. Это не я тебя люблю, это не ты меня любишь, это сама любовь в нас.

– В тебе – да. А во мне что… Я тебе скажу.

– Ты дрожишь вся.

– Я скажу! Я должна тебе признаться. У меня сердца нет. У меня внутри…

– Рваные колготки? – обрадовался Каспер.

– Нет, – растерялась она и беспомощно захлопала ресницами. – Синтепон от старой куртки.

Марина Воробьева

Сказка про жизнь

Жизнь споткнулась, покачалась на месте и остановилась. Опять! – пробурчал Гры и стал думать, как ее пнуть. То слева пнет, то справа, то с разбега – все никак, жизнь стоит на месте, даже не покачивается. Тогда Гры позвал Кра. Кра сказал: надо с чего-то начать. Кра сказал: надо начать с утренней зарядки, все начинается с утренней зарядки. Кра уцепился за Гры, они покувыркались немножко вместе, сделали велосипед и отжались.

Потом Гры и Кра вместе пнули жизнь. Пнули слева, пнули справа, пнули с разбега. Жизнь не шевельнулась. Тогда они позвали Дру. Дру ничего не сказал и молча уцепился за Кра. Попинали-попинали они жизнь, а жизнь ни с места. Попеняли они жизни: мол, чего стоишь, дай ответ! Нет ответа.

Стали они спорить, как бы с жизнью справиться. Дру предложил ремень, Гры был за антропософское воспитание и хотел сказать жизни: что-то ты перепутала и забыла, а Кра кричал, что если зарядка не помогает, тут поможет только психоаналитик, сама жизнь ничего не вспомнит, хоть ты ее режь.

Спорили они, кричали, а жизнь тем временем укатилась по дорожке в другую сказку и там успела уйти от медведя, волка и зайца.

Елена Боровицкая

Однажды в выходной день

Звонок мобильника раздался, когда Аня ехала на эскалаторе на третий этаж торгового центра.

– Алло, милая?

– А зачем ты звонишь?

– Я звоню сказать тебе, что очень-очень по тебе соскучился. Давно не видел. Где ты?

– Я еду на эскалаторе в молле.

– Анька, ты математик. В этом молле десяток эскалаторов.

– Угадай! Слышишь плеск воды?

– Ага, значит, это эскалатор около фонтана? Сейчас буду.

Аня зашла в один магазин, потом в другой. Опять раздался звонок.

– Ну и где ты? Я стою у фонтана.

– А там есть лошадки, свисающие с потолка на ленточках?

– Нет, тут лебеди с розовыми клювами. С которых капает.

– Ага. Тогда у тебя проблемы – это другой фонтан, а я в противоположном конце молла. А Катя и Сережа с тобой?

– Нет, я оторвался от них!

– Где?

– Не волнуйся, им там нравится! Мы можем провести это время вдвоем.

– А они не обидятся и не разболтают сам-знаешь-кому?

– Анька, ну мы же взрослые люди! Я иду к тебе. Где ты?

– Я тебе расскажу, если ты правильно ответишь на мой вопрос.

– Давай! Я весь внутренне напрягся!

– Как долго ты собираешься меня любить? Да смотри не ошибись!

– Вечно!!!! Угадал?

– И несвойственная ему робость прозвучала в его голосе. Опять врешь?

– Я никогда тебе не вру. Ты же знаешь!

– Если ты соврал, то я сейчас брошусь прямо в фонтан. С третьего этажа.

– Ага, значит, ты на третьем этаже.

– Уже нет. И даже не около фонтана. Но могу успеть добежать, чтобы утопиться.

– Анька, кончай валять дурака, у нас не так много времени. Я хочу сводить тебя в одно место.

– В какое? В «Freddy of Hollywood», как прошлый раз? Выбирать ажурные чулки?

– Не угадала. В салон подвенечных платьев. Я около него стою. Тут в витрине такое платье на девке… Но она хуже тебя.

– Опять врешь?

– Да, вру! Она не просто хуже, она гораздо хуже тебя.

– Дурашка, это не девка, это манекен. – Анькин голос раздался помимо телефона, прямо за Сашиной спиной. – Тоже мне знаток женщин, живую девку от куклы отличить не может! Ну и зачем я тебе тут понадобилась?

– Хочу примерить на тебя подвенечное платье.

– Ладно, только чур – я буду смущаться и краснеть, а ты покровительственно обнимать меня за плечи!

– Идет!

В лавке, уставленной манекенами, упакованными в белый атлас и бархат, звучала романтическая музыка. Саше предложили присесть в кресло, а на Аньку принялись прикидывать всевозможные кринолины.

– А что они так замшело выглядят?

– Сашка, это не замшелость, это цветочные гирлянды. Слушай, тебе не кажется, что я во всех них выгляжу одинаково – как муха в сметане?

– Да, надеюсь, ты не обидишься, Аньк, но я передумал на тебе жениться.

– Ну слава тебе господи! Могу я это снять? Объясни пока приказчицам, что мы передумали жениться.

– Ладно, сейчас скажу.

– Но я хочу отступного!

– Все, что ты хочешь, моя радость.

– Я в аптеке видела розового плюшевого мишку!

– Все понял, ты давно его хотела.

– Так вот, я его больше не хочу!

– А чего ты хочешь?

– Пока не знаю. Буду тебя мучить, ладно? Но ты должен страдать!

– Хорошо, – покорно сказал Саша, – буду страдать.

Провожаемые любопытными взглядами приказчиц, они вышли из лавки подвенечных платьев.

– Сашк, наверное, пора воссоединиться с Катей и Сережей? Нехорошо уже…

– Ладно, милая, пойдем.

– А где они?

– Да там же, где я их оставил.

Они вошли в двери «Build-Your-Bear Workshop». Катя с Сережей, взявшись за руки, завороженно следили за работой прозрачных шлангов машины, набивающей плюшевых зверей. Катька прижимала к груди белую, развратного вида кошку в оборчатой юбке. Из-под кошкиной юбки торчали розовые в цветочек трусы.

Катя оглянулась, заметила Аню и Сашу и завопила на весь магазин как резаная:

– Бабушка! Посмотри, какую мне кошку сделали! Я назвала ее Мими!

Вблизи кошка имела еще более блудливый вид. Саша расплачивался с девушкой, присматривающей за детьми.

– У вас замечательные дети, – привычно улыбнулась девчонка.

Анька и Саша шли по моллу, взявшись за руки. Впереди бежали Катька и Сережа. Катька не расставалась с новоприобретенной кошкой.

– Если дочь узнает, как я провожу время, якобы гуляя с внуками по моллу, она лишит меня бабушковых прав. – Аня улыбнулась такой идее.

– Но она же не узнает. Наши союзники не проболтаются. – Саша кивнул в сторону детей.

Взыскательный Ванюша

Поэт Ванюша обнимал в своем саду морщинистый ствол яблони. Одной рукой, в другой руке имея рюмочку дюбонне. Ванюшин американский дом разлегся позади поэта бесформенным чудищем.

«Тщета, все тщета, – думал Ванюша, устремляя думы свои к звездам. – Творчество, только творчество. Все бросить, все отринуть, уйти бос и наг…»

Ванюша осторожно вынул одну ножку из уютного тепла домашних шлепанцев и потрогал пяткой землю. Земля была прохладна и кололась. Что за чушь, право, зачем такие крайности, дошло до Ванюши, и он вдел озябшую ступню обратно.

«Так вот, бос и наг, – не стоило-таки пренебрегать богатым образом, – в пустыню и творить, творить, творить! Зачем мне все это?»

Ванюша показательно пнул садовую скульптуру – купидона. И с горечью подумал, что даже этот глупый купидон исполняет предназначенное: служит поилкой для птиц.

– Ты думаешь, я не смогу, – неведомо к кому обращаясь, продолжил Ванюша свои пени. – Смогу, я неприхотлив! Мне ничего не надо!

На последних словах Ванюша инстинктивно уменьшил громкость подачи жалоб к небесам: неровен час, жена услышит. Земное ему сейчас было ни к чему. Впрочем, подкралась предательская мыслишка: уйти-то я смогу, но вот хорошо бы гарантий…

– Ты мне только знак дай, что я избран! Один лишь знак, Господи! Хоть листочком прошурши, хоть птичкой пропой! А я уж распознаю, брошу все – и с этого самого момента – только творить! Слово! Как много в этом слове!

Ванюша привычно загрустил. Понимал, что нечего взывать к небесам, оставят его тут, горемычного. Никому-то он не нужен.

Тем временем с самого угла созвездия Ориона, слегка качнувшись взад-вперед в сомнениях, сорвалась звезда Бетельгейзе. Увлекши лучами своими часть хрустальной тверди, она с грохотом прокатилась через весь небосвод и упала, хлопушечно шипя, на крышу соседского дома. Улица наполнилась людьми, а уже через несколько секунд – воем пожарных сирен. Ванюша недовольно поморщился на шум. Ну что за люди!

– Не дает знака, – вздохнул он. И пошел ужинать.

Были

Виталий Авдеев

Магия примитивных племен

Джордж вытащил голову из-под подушки и прислушался. Барабаны действительно замолкли, или это у него уже так замылился слух? Через секунду, словно в ответ на его вопрос, грохот раздался в два раза сильнее. Джордж застонал, уткнулся лицом в подушку, потом отбросил ее в сторону и с кряхтением пополз на четвереньках из постели к выходу. Когда он высунул голову из палатки, его немедленно атаковали комолютики, но утомленный Джордж не обратил на них внимания и жадно уставился вниз, на деревню. Там, вокруг гигантского костра, все так же металась в танце сухопарая фигура шамана. Остальное племя, все, включая вождя, сидели вокруг и дружно лупили в барабаны. Джордж хрипло выругался. Исполнению ритуала вызова дождя пошли третьи сутки.

– Нет, – сказал Джордж. – Нет, и думать забудь.

Шаман укоризненно уставился на космогеолога. По крайней мере, именно так интерпретировал запах, который он испустил, и положение его усиков полевой переводчик. Джордж сжал зубы и отрицательно помотал головой. Шаман повращал глазами.

– Слушай, юный Джордж, – сказал он, – я понимаю, что тебе грозят неприятности, но подумай…

– Неприятности?! – перебил Джордж. – Неприятности?! Да когда меня поймают на несанкционированном терраформинге, с меня сначала спустят шкуру, потом вернут на Землю, отберут право на полеты дальше Луны и спустят шкуру еще раз. А затем, когда до меня доберется Стивенс и его банда космоэтнографов, мне придется еще хуже. Ведь это будет не просто вмешательство в ход вашего естественного развития, это будет…

– Джордж, – вздохнул шаман. – Если в ближайшую неделю не пойдет дождь, Р’хлла не придут с юга и никакого естественного развития у нашего племени не будет вовсе. Мы просто передохнем.

– Ничего подобного, – вскинул руки Джордж. – В этом случае я немедленно дам ситуации «красный» статус, и сюда прилетят космоэтнографы, и спасатели, и терраформеры, и комитет защиты примитивных племен, и…

– Лучше, – мягко сказал шаман, – мы все-таки передохнем.

– Но как-то же вы раньше справлялись? – растерянно спросил Джордж. – До меня? Не в первый же раз у вас засуха?

– Справлялись, – кивнул шаман. – Но мне бы не хотелось прибегать к этим мерам. Ведь стоит тебе перестать упрямиться и просто нажать пару кнопок, как все будет в порядке.

– Нет, – виновато сказал Джордж. – Я не могу.

Шаман вздохнул, покачал головой, повернулся и направился к деревне.

– Ты, Джо, правильно ему отказал, – гудел вождь. – А то он совсем обленился. Вот, помню, пару квор’ров тому назад нужно было нам устроить засуху. А то проклятые красносердечники примерились снять урожай вдвое больше нашего. Так шаман десять дней исполнял ритуал, с лица спал, буквально одни кости от него остались, а с делом справился. И сразу было видно, за что мы его кормим. А теперь? Чуть что, идет к тебе, и – хлоп! – все готово. Словно это не магия, а наука какая, без малейших усилий. Нет, я считаю, ты молодец, нечего его баловать. Я вообще надеюсь, что он в этот раз и вовсе загнется: он все-таки уже не мальчик.

Джорджа, который и так мрачнел, слушая гудение вождя, от этих слов перекосило вовсе, и он обреченно посмотрел вниз, на деревню. Там, на огромной площадке перед домом вождя, племя собирало ветки для гигантского костра. Похоже, ритуал предстоял долгий. Джордж поднял универсальный пульт и обреченно глянул на картинку со спутника. Нет, загнать сюда фронт с соседнего континента до того, как его поймают за руку и остановят, он все так же никак не успевал, нечего было и пробовать. Все-таки придется ждать, пока станет можно объявлять «красный» код. Конечно, за это в управлении его тоже по головке не погладят, геологи враз потеряют здесь лицензию, да и Джорджа, ясное дело, Стивенсон отсюда выставит первым рейсом, но зато племя будет спасено. Пусть так, но спасено. Да и к тому же все будет согласно инструкции, будь она неладна.

– А раньше, при моем деде, – все так же разливался вождь, – вообще держали до четырех шаманов в племени зараз. Они ведь помирали каждый ритуал, один никак довести до конца не мог, двое требовались, а то и трое. Вот ведь были добрые времена: надежные, крепкие, порядок был…

Джордж тяжело вздохнул и отвернулся. На душе у него скребли кошки.

После рассказов шамана о третьей ноге Джордж ожидал, что ритуал вызова дождя будет напоминать практики йогов или танцы суфиев, что племя усядется вокруг огня и в торжественном молчании, ну, может, под мелодичные заклинания шамана примется сосредоточенно взывать к духам предков к’рра’ков или кому там еще. Вместо этого все вооружились барабанами и принялись отбивать громкий, но неравномерный ритм, под который шаман принялся скакать вокруг костра, размахивая всеми четырьмя руками и высоко вскидывая ноги. Джордж понаблюдал за происходящим некоторое время, но, похоже, ничего другого ритуал не предусматривал, так, что он даже слегка разочаровался. Он загнал на соседнюю горку бота, велев ему безотрывно записывать ход событий, чтобы было что кинуть космоэтнографам в случае необходимости, а сам уединился в палатке и принялся играть с пультом, пытаясь высчитать ситуацию, где бы его воздействие на погоду выглядело не столь заметным. К сожалению, вариантов не было, так что, безрезультатно провозившись до вечера, он отправился спать.

Только со сном у Джоржда ничего не вышло: неритмичный, неровный грохот барабанов будил его каждый раз, когда он проваливался в дремоту, и он так и не смог сомкнуть глаз до утра. На следующий день все повторилось. Племя, похоже, било в барабаны посменно, и у отдыхающих, в отличие от Джорджа, проблем со сном не было, так что единственные, кому приходилось бодрствовать все время, были он и шаман. Джордж уважал выносливость старика, но на третий день понял, что лично он так дальше не может. Даже несмотря на то что он безумно устал, проклятые барабаны не давали ему уснуть, а никакого снотворного ему, отважному космогеологу, не полагалось по штату. Так что к концу третьего дня Джордж сдался и принялся сворачивать лагерь. Он скатывал палатку и тупо думал о том, как сейчас поднимется на орбиту, отключит радио и завалится спать, когда сзади него раздалось деликатное покашливание. Джордж осторожно обернулся и обнаружил преданно глядящего на него из кустов Джи.

– Здравствуйте, Джо, – ободряюще сказал он. – Не сдавайтесь, я с вами! Не слушайте шамана, мы, прогрессивные члены племени, понимаем, что если для блага науки мы все должны умереть, то так ему и следует быть. Наука превыше всего!

Это было уже слишком. Джордж со стоном уронил полусобранную палатку, схватил универсальный пульт и принялся быстро вводить команды.

– Вот видишь… – Шаман высоко поднял стакан с аммиаком и со вкусом отнюхнул. – Ритуал вызова дождя помог. Он, конечно, утомительный, но зато эффективный. Вон как льет.

– Ну конечно, – пробурчал Джордж и хлебнул кофе. Он с минуты на минуту ждал вызова из центра. – Ритуал помог. А я со своим спутником вроде как и ни при чем.

– Юный Джордж, – наставительно сказал шаман, – ты никак не поймешь, что меня, как жреца, вовсе не интересует, как работает божественная часть магии. Все, что меня волнует, это как работает моя часть.

– И как же она работает? – устало спросил Джордж. – Твоя часть?

– Очень просто, – пожал верхними плечами шаман. – Я провожу ритуал…

– То есть просишь духов о помощи?

– Фии… Просить – это проявлять слабость, толку от этого, понятно, быть никак не может.

– Ну ладно, тогда заставляешь духов.

– Духов нельзя заставить, они все-таки сильнее. Нет, Джордж, я достаю духов.

– Ты – что?! – Джордж отставил пустую чашку в сторону и уставился на шамана.

– Ну, достаю, – невозмутимо ответил тот. – Дергаю. Спать им не даю, подсылаю вождя с разговорами о старых временах или Джи с причитаниями о науке. В общем, довожу до такого состояния, когда они сами, добровольно, по собственному желанию делают то, что мне нужно.

Джордж поднял руку, открыл рот, но тут заверещало радио. Он проглотил слова, готовые вырваться у него изо рта, и взял микрофон.

– Геобаза «Третье Скорпиона», – сказал он. – Джордж на связи.

– Слушай, Джордж, – протрещало радио, – Комаров говорит. Что у вас там, черт возьми, случилось с погодой? У нас тут было пропадание сигнала, какие-то помехи на связи, техники голову сломали, а теперь картинка вернулась, и я смотрю, над вами откуда ни возьмись грозовой фронт на три дня. Что это было?

Джордж прикрыл микрофон рукой и вопросительно посмотрел на шамана.

– Примитивный трюк, – прошептал тот пренебрежительно. – Ерунда. Вот ритуал вызова дождя…

Джордж вернулся к микрофону.

– Это была магия, – строго сказал он. – Магия примитивных племен. У меня есть пленка. Стивенсу понравится.

Шаман весело прищелкнул жвалами и высоко поднял стакан.

Охота на единорога

Бруно, сказал мне господин бургомистр, у нас беда, Бруно. Заболел господин Шехтель, а господин Шехтель, как ты знаешь, самый богатый человек в городе. Это нехорошо, Бруно, когда болеет самый богатый человек в городе, это скверно для репутации. Доктор Клейн сказал, что единственное, что теперь может нам помочь, это рог единорога. Так что напрягись, Бруно, напрягись и достань. Ты же можешь. Так сказал мне господин бургомистр и дружески похлопал по плечу. А я что? Я могу.

Его звали Отто Ягер, и он был охотник на единорогов. Самый лучший, как мне его отрекомендовали. Я подсел к нему в тот момент, когда он как раз прикончил третью за вечер бутылку киршвассера и примерялся к четвертой. Я подумал, что момент подходящий: бутылкой раньше – и он был бы не столь сговорчив, бутылкой позже – и он, пожалуй, будет вовсе не в состоянии разговаривать. Однако Ягер оказался крепким орешком. Двести золотых, сказал он мне твердым, почти трезвым голосом, сто вперед и сто по окончании дела. И все расходы за счет города. Что ж, похоже, я ошибся на пару бутылок. Пустяки. Он мне понравился. Мне вообще нравятся люди, которые знают чего хотят. После которых из города не пропадают, к примеру, все дети. Или, еще хуже, все крысы. Но не будем о неприятном, как я и сказал, Отто Ягер показался мне человеком надежным и рассудительным.

Нам нужна приманка, сказал Ягер утром. Щетина на его щеках стала гуще, мешки под глазами больше, а сами глаза злее, но больше никаких признаков похмелья он не проявлял, и поскольку официально он считался нанятым с сегодняшнего дня, я еще раз поздравил себя с отличным выбором. Драконов ловят на гномов, продолжил Ягер, гномов на золото, золото на лозу, а единороги идут на девственниц. Кто у вас тут в городе самая знатная девственница? На это у меня был ответ. Катрин Шехтель. Девица видная, хотя и не без странностей: то устроит клуб любительниц матэ, то, закутавшись в клетчатый плед, целыми днями сидит у окна с книгой на коленях, а то возьмется в дождь с хохотом прыгать по лужам на главной городской площади. Люди солидные ее не одобряли, но молодые мужчины сходили по ней с ума, некоторые и буквально: молодой доктор Фауст, к примеру, приехавший в наш город в поисках какого-то елексира, забросил все свои изыскания и взялся целыми днями строчить романтические куплеты. Другие ему в сумасбродствах тоже не уступали, и потому, по-моему мнению, невинности Катрин в ближайшее время ровным счетом ничего не угрожало. Отлично, сказал Ягер, когда я ему все это рассказал, давай-ка, Бруно, займемся делом. Давай-ка проследим за этой самой Катрин.

Я страшно нервничал, когда затаив дыхание смотрел на них сквозь кусты, а Ягер, небрежно опершись плечом о дерево, спокойно стоял рядом и с задумчивым видом жевал травинку. Вот что значит настоящий профессионал. Шагах в сорока от нас Катрин Шехтель миловалась с единорогом. Правда, меня смущала одна вещь: львиный хвост, козлиная борода, олений круп – все это было на месте, но вот собственно сам рог отсутствовал напрочь. Что, спросил я у Ягера, не повезло, наткнулись на самку? Кажется, он меня не понял. А может, не расслышал. Он внимательно изучал Катрин, и мне не понравилось выражение его лица. Наконец он очнулся. Бруно, сказал он, а представь-ка меня с Катрин Шехтель сегодня вечером. Можешь? И это понравилось мне еще меньше.

Через три дня господин бургомистр стал проявлять признаки нетерпения, и я отправился поговорить с Отто Ягером. Он остановился в верхних номерах гостиницы старого Шульца, а я знаю там все входы и выходы. Дверь была не заперта, так что, когда я постучал, она открылась сама собой, и я вошел. Ягер был в номере. В кровати. С Катрин Шехтель. Они возмущенно уставились на меня в две пары глаз, так что я пробормотал невнятные извинения, выскочил вон и торопливо захлопнул за собой дверь. Похоже, нашей охоте на единорога пришел конец. Похоже, я все-таки ошибся в выборе специалиста.

Бруно, сказал Ягер вечером, пойдешь со мной, сегодня я вручу тебе твой рог единорога. Не забудь прихватить сто золотых. Отто, возразил я, извини, если я влезаю не в свое дело, но мне кажется, охота сорвана. Ягер удивленно посмотрел на меня и поинтересовался, почему я так думаю. Единорог не подпустит к себе Катрин, объяснил я, единороги идут только на девиц. Именно, ответил Ягер, именно так, поэтому и стрелять нужно сегодня или никогда. Это очень просто, Бруно, ты просто спроси себя, как единороги догадываются, что девушка не девственница, и тебе все станет ясно. Когда мы уже шли по лесу, я все еще продолжал задавать себе этот вопрос, но яснее мне ничего не становилось.

Как я и думал, единорог шарахнулся от Катрин прочь, но меня занимало не это: в лунном свете я отчетливо увидел львиный хвост, козлиную бороду, олений круп и прекрасный, длинный, белый, витой рог. Я открыл было рот, чтобы спросить Ягера, но он уже мостил на развилину подставки мушкет. Давай подождем, Бруно, пробормотал он, нужно дать девушке уйти. Я всегда даю девушке уйти, это, если хочешь, вопрос профессиональной гордости. На поляне единорог тряс головой и то подходил к Катрин, то отступал прочь. Она что-то торопливо и сбивчиво говорила ему, но животное, похоже, ее слова только сердили. Ревнивый, черт, буркнул Ягер, и я наконец понял, что к чему. Ну что ж, похоже, мне не соврали, похоже, я и в самом деле нашел самого лучшего охотника на единорогов.

Бруно, сказал мне господин бургомистр, у нас беда, Бруно. Не успел выздороветь господин Шехтель, спасибо тебе, как заболела его дочь, Катрин. Доктор Клейн утверждает, что это разбитое сердце и единственное, что нам теперь может помочь, это яд мантикоры. Так что напрягись, Бруно, напрягись и достань. Ты же можешь.

Тетраграмматон

От двери до генеральского стола было семь шагов, и хозяин кабинета не поднял головы до тех пор, пока лаборант не прошел их все. Когда тот оказался рядом, генерал со вздохом сожаления оторвался от последней страницы «Красной звезды» и, неприязненно скользнув взглядом по джинсам вошедшего, уставился на него в упор. Лаборант протянул генералу неровно оторванный по краю лист бумаги.

– Вот, – сказал он, – вывели. Есть еще отдельные недочеты, но в основном все.

Генерал принял записку, надел очки и принялся читать. Брови его поползли вверх.

– Ху… В смысле, кем вы там себя вообразили?

Он отшвырнул листок, сорвал очки и откинулся в кресле.

– Это еще что такое?!

Лаборант пожал плечами.

– Тетраграмматон, – сказал он. – Наш. Исконный. Российский. Как заказывали.

Генерал потемнел лицом.

– Это ты что же, боец, – угрожающе начал он, – позабавиться решил? Да ты знаешь, что я тебе…

Лаборант взял листок со стола и прочел вслух. Свет в кабинете померк, пространство ухнуло и съежилось, поползли из углов тени, заскрипели полы, и ударили неурочно за окном куранты. Генерал выпрямился и напрягся. Повеяло холодом, стал ниже потолок, поползли по столу уставы строевой и караульной службы, но тут выглянуло из-за облаков солнце, кабинет наполнился светом, и морок рассеялся. Генерал выдохнул, оценивающе глянул на лаборанта, зачем-то открыл ящик стола, внимательно посмотрел в него и закрыл обратно.

– Ну хорошо, – на полтона ниже сказал он. – Верю. Но почему всего три буквы?!

Лаборант виновато вздохнул.

– Так я же говорю: наш, исконный, российский, – повторил он. – Одну букву мы того… проебали.

Устал

– И ведь что обидно, я же не запускаю это дело. До блеска каждый раз чищу, драю, так что все горит просто, как мыть берусь – так что твой потоп. Но вот только закончу, только отдохнуть прилягу, на секунду буквально, встаю – бац! Снова какая-то дрянь завелась, и уже расползлась по всем углам, и уже все кругом загадила. А я, значит, опять рукава засучивай и все по новой. И откуда оно только берется, спрашивается? Вот в этот раз «люди» какие-то завелись, от сырости, что ли. Настырные – жуть, насилу от них избавился. Теперь вот спать уже пора ложиться, а я, смешно сказать, боюсь. Устал я, вот что.

Ктулху вздохнул и сокрушенно потряс кудлатой головой. Миктлантекутли перестал скалиться и участливо похлопал его по плечу.

Секретарь дьявола

– Эй, приятель!

Патер, минуту назад показавшийся из задней калитки райской приемной, растерянно заозирался. Наконец он заметил вдалеке, в тени забора, тучного мужчину в строгом коричневом костюме, с дорогой тростью и отчего-то в легкомысленном канотье. Обнаружив, что его заметили, тот приветливо замахал рукой.

– Эй, приятель! – снова закричал он. – Давайте сюда!

Патер смутился, но затем, решив, что такая компания все же лучше никакой, торопливо засеменил к толстяку.

– Добрый день, – сказал он, приблизившись. – Приятная погода, не правда ли?

– Что, – добродушно пропыхтел толстяк, – тоже не взяли?

Патер открыл рот, очевидно собираясь возразить, но затем что-то в лице его дрогнуло, и он лишь тяжело сглотнул и кивнул.

– Не расстраивайтесь, – все так же добродушно утешил его шляпоносец. – Не вы первый, не вы последний. На чем срезались?

Патер заколебался.

– Меня спросили, – наконец выдавил он, – умею ли я сворачивать язык трубочкой.

– Ну и как? – с живым любопытством поинтересовался толстяк. – Умеете?

Патер покачал головой.

– Четыре года университета, – прошептал он, – пять семинарии. Двадцать лет прилежного служения в крохотном приходе на границе с Мексикой. Двадцать лет нести свет невежественным дикарям. Двадцать лет изучать слово Божие. У меня семьдесят статей в «Гласе Троицы»! Мою полемику о природе чуда святой Бригитты благосклонно воспринял сам кардинал Полетто! И они спрашивают меня, умею ли я сворачивать язык трубочкой.

– Не расстраивайтесь, – повторил толстяк. – Откуда же вам было знать, чему на самом деле нужно учиться.

– Но почему?! – вскричал патер. – Почему этому?!

– Да потому. У меня поинтересовались, умею ли я прыгать через скакалку. Посмотрите на меня. Похоже, что я могу перепрыгнуть через какую-то дурацкую веревку, а?

– Вес наш земной, – автоматически начал пастер, – не имеет значения на небесах, ибо только…

– Да чушь собачья, – отмахнулся толстяк. – Я столько лет носил эти килограммы там, что уж конечно прихватил их с собой и сюда. Вы ведь не перестали быть священником только оттого, что умерли?

– В некотором смысле…

– Ну а я не перестал быть жирным адвокатишкой. Я никогда не рассчитывал войти в Царство Божие, о нас знаете одних анекдотов сколько ходит, но срезаться на том, что я не могу перепрыгнуть через веревку…

– Вот именно, – вскинул подбородок патер. – Вот именно. Все, чему нас учили, все, чему мы верили, простая логика, в конце концов. Да, намерения Его неисповедимы…

– Намерения его здесь ни при чем, – авторитетно перебил толстяк. – Поверьте опытному адвокату. Много я повидал контрактов на своем веку и уж отличу мошенническую фитюльку от настоящей бумаги. Никто не дописывал листы этого договора задним числом, не мостил слова в оставленные промежутки. Здесь все по-честному, все так и было обговорено заранее. А что мы знать не знали, что действительно важно на этом свете, так это наша проблема. Незнание закона, отец мой, не освобождает и так далее. И уж к Закону Божьему, будьте уверены, это тоже относится.

– Но мы изучали… – Патер растерялся окончательно. – Мы ведь исследовали. Священые писания, труды отцов церкви…

– Вы прочли то, что хотели прочесть. Обычное дело, с моими клиентами случается сплошь и рядом. А потом один кричит про козу, а другой про Иеремию, а рассудить их кому? Правильно, только мне. Потому что я могу взглянуть на дело непредвзято. А у нас, отец мой, у людей, есть адвокат? Который бы взглянул на наш договор с Ним трезвым взгядом и растолковал доступно, что к чему? А?

– Теологические труды…

– Двадцать три причины, почему коза должна достаться Биллу.

– Священные тексты…

– Невнятные, как и все грамотно составленные договоры, уж я знаю, о чем говорю.

– Апокрифы…

– Ближе, но все не то. Подумайте, отец мой, подумайте. Кто у нас есть не имеющий отношения ни к Нему, ни к нам, но при этом по уши замешанный во всю эту историю? Кто был на сцене с самого начала, не отходил ни на шаг, всюду совал свой нос, так что чуть что, на него начинали сыпаться шишки со всех сторон? Кто предлагал вам, людям, свои услуги еще во время самого первого конфликта интересов, который был описан в Священном Писании?

– Не имеете ли вы в виду… – прошептал священник.

– Вот именно.

Толстяк довольно откинулся назад, на стену забора, сдвинул шляпу на нос и закинул ногу на ногу. Патер замер и беззвучно зашевелил губами. Несколько раз он порывался что-то сказать, но затем обрывал себя. Палило солнце, с басовитым жужжанием пролетел мимо шмель, было душно.

– И что же теперь? – прервал наконец молчание патер. – Что же теперь будет?

Адвокат поднял подбородок и взглянул на него из-под полей канотье.

– Не знаю, как вы, – пробурчал он, – а я отчего-то уверен, что не пропаду. Раз уж меня не взяли туда, мне остается одна дорога, а с ним я как-нибудь договорюсь. Профессиональная солидарность, знаете ли. Уверен, у него найдется для меня работа.

– А я? – растерянно спросил патер. – Как же я?

Толстяк сел, щелчком отправил шляпу на затылок и, одернув брюки, наклонился к священнику.

– Слушайте, отец мой, – негромко проговорил он, – все мои рассуждения, конечно, любопытны, но если я прав, то тот, кто хочет преуспеть в этой адвокатской конторе, должен хорошо разбираться в соответствующих вопросах, назубок знать традиции и прецеденты. Должен признаться, я не слишком силен в богословии, как-то сфера моих интересов находилась в другой области. Вы же, как я понял, человек начитанный и сведущий во всей этой кухне. Так что по всему выходит, мы с вами неплохая пара. Как? Пойдете ко мне в секретари?

– Что? – ужаснулся патер. – Служить дьяволу?!

– Нести свет просвещения, – твердо сказал толстяк. – Как это отличается от того, чем вы занимались до этого?

– Я учил Слову Божьему!

– Шибко это кому помогло. Много народу из вашей паствы может свернуть язык трубочкой?

Патер поник.

– Но это как-то неправильно… – прошептал он.

– Привыкайте к ощущению, – похлопал его по плечу толстяк и поднялся на ноги. – Сначала это чувство досаждает, потом находишь его даже приятным. Главное запомнить, что закон и справедливость разные вещи, а мы слуги закона, но не войны справедливости. Вставайте, вон к нам идет наш эскорт.

Патер поднялся и стал вглядываться в рослую фигуру, лениво косолапящую к ним через поле. За собой фигура тянула огненный меч, ухватив его на манер поводка так, что от травы по ходу ее движения поднимались клубы черного дыма.

– Изгнание из рая, – удовлетворенно кивнул толстяк. – Каждый раз как в первый. Вы готовы? Пойдем.

Патер открыл было рот, намереваясь что-то спросить, но толстяк, уже не слушая его, небрежно опираясь на трость, бодро захромал навстречу Гавриилу.

Еще одна сказка про золушку

– …ровно в полночь обернулась отвратительной ведьмой, вся перепачканная, в каком-то рванье, адски захохотала и вылетела в окно. Нет, пытались остановить, конечно, пытались. Сначала дворцовая стража, потом охрана на выходе, арбалетчики на стенах. Но стрелы, стрелы не берут…

– Вот я бы тех врунов, что распространяют такие отвратительные слухи!..

– Клянусь честью, чистая правда! Более того, когда гости собрались домой, вместо карет – поле сгнивших тыкв… и крысы, крысы!

– Да! Да! Это была я, я! Все я! На балу я, потравы я, урожай… Только снимите, снимите, ради всего святого!

Великий Инквизитор молча подал знак, и палач склонился к винтам «туфельки». С влажным чмоканьем хрустальные шипы вышли из плоти.

– Пятнадцатая, – задумчиво сказал Великий Инквизитор.

– Кто бы мог подумать!

Принц был бледен, его мутило, но покинуть дознание он уже не решался.

– Ведьмы злокозненны и хитры, – со знанием дела ответил Великий Инквизитор и машинально покрутил кольцо на пальце. – Ведьмой может оказаться любая. Да хотя бы вон та замарашка. Эй ты! Ну-ка иди сюда! Как тебя звать?

Петр Бормор

Невеста

– Ой ты гой еси добрый молодец, – раздался за спиной Иванушки насмешливый голос. – Что это ты тут делаешь, на болоте?

Иванушка обернулся. На кочке сидела не замеченная им раньше девица невиданной красоты, с длинными зелеными волосами.

– Да вот, жениться решил, пришел за невестой, – объяснил Иванушка.

– За невестой? – Брови девицы поползли вверх.

– Ага! Вот за ней.

Иванушка вытащил из кармана крупную лягушку. Девица и лягушка уставились друг на друга долгим задумчивым взглядом.

– За ней, значит, – протянула девица. – Ясненько.

– Ага, – Иванушка спрятал лягушку обратно в карман. – А ты сама-то кто будешь такая? Не русалка?

– Да нет, я рангом повыше. – Девица тряхнула волосами. – Я самого Болотного Царя дочь.

– А, коллеги, значит! – обрадовался Иванушка. – Мой батя тоже царь. Понимаешь, нас у него трое сыновей. Ну, батя и велел нам послать стрелы куда придется, где стрела упадет, там и невесту искать. Моя вот упала в болото. Дальше всех! – добавил он с гордостью.

– А у братьев?

– У старшего стрела попала на боярский двор. А у среднего – на купеческий, прямо в курятник, представляешь? – Иванушка загоготал.

– Представляю, – кивнула девица. – Дай догадаюсь, твой брат в результате женился на курице?

– Зачем? На купеческой дочке.

– А ты, значит, на лягушке?

– Ага, на ней. – Иванушка снова достал лягушку и ласково погладил по скользкой спинке. – Хорошая, правда?

У болотной царевны мелко задрожали губы, она соскользнула с кочки и без всплеска ушла под воду.

Юлия Боровинская

Боевая подруга

Скандал при дворе Фуфольда Пятого был в самом разгаре.

– Но отец…

– Я сказал – НЕТ! – рявкнул во весь голос король, втайне рассчитывая, что, как и в прошлый раз, принц испуганно умолкнет и спор прекратится сам собою.

Увы, наследнику трона было уже не девять, а все восемнадцать лет, и так просто его было не смутить.

– Я все равно не женюсь ни на ком, кроме нее. Мы же любим друг друга, отец!

Фуфольд перевел дух и попытался сменить тактику:

– Я все понимаю, сынок. Конечно, любовь очень важна. Но существуют куда более важные вещи.

– Например?

– Например, семейные традиции. Слов нет, принцесса Стерия – очень милая девочка, да и с ее папашей вполне можно найти общий язык. Но традиция есть традиция: у невесты наследного принца должно быть приданое – двадцать лошадей и двадцать комплектов лат.

– Тупой, бессмысленный обычай! – упрямо буркнул принц.

– Не тупой, а подкрепленный многовековой мудростью предков! Вспомни историю. Когда твоему прапрадедушке твоя прапрабабушка доставила в качестве приданого лошадей с доспехами, он вооружил двадцать своих верных друзей и с их помощью отвоевал Лысые холмы, тем самым превратив свое графство в настоящее королевство.

– Нынче с двадцатью рыцарями даже и коровника не отвоюешь!

– Может быть, может быть… Но когда твой прадедушка получил приданое твоей прабабушки, он смог вооружить уже сорок человек и завоевал Гнилые болота и Хренову пустошь. А…

– А дедушка присоединил к королевству Колдобистую степь, Задохлики и Вымороши. А ты подмял под себя Волколачьий лес, пять деревень и вольный город Скотин. Ну и что?!

– А то, что ты, сын мой, смог бы уже посадить на коней целую сотню рыцарей, не считая рядовых копьеносцев, а с таким войском не страшно замахнуться и на войну с соседней Гаденией!

– Но я вовсе не хочу воевать с Гаденией! Я жениться хочу!

– Цыц! – неожиданно гаркнула королева, до того терпеливо слушавшая спор отца с сыном. – Воевать он не хочет! Тряпка! Впрочем, как и все мужчины вашего рода. Интересно, что бы вы делали, если бы не мы, женщины? Наверное, так и сидели бы в своем паршивеньком графстве, пока его у вас не отобрал бы кто-нибудь из соседей посмелее! Вот именно поэтому тебе и нужна жена, которая не тряпки и камушки в приданое притащит, а двадцать боевых коней и двадцать мечей с доспехами, – сильная, смелая, настоящая подруга героя! Значит, так: или твоя Стерия обеспечивает нужный комплект, или я засылаю сватов к принцессе Бомбильде – и не жалуйся, что у нее один бицепс шире твоих плеч. Всё!

Скандал при дворе Коротина Рыжего тоже кипел вовсю.

– Папа!

Придворный маг Полинасест невольно поморщился: пронзительный голос принцессы Стерии, казалось, вонзался ему прямо в мозг, как клюв дятла в трухлявую древесину.

– Папа, мы любим друг друга!

– Знаю, дочка, знаю, – вздохнул король – Но что ж я сделаю-то? Ну нет у нас в королевстве коней, разве что вон – каретная упряжка, да и та не первой молодости. Сама же знаешь: три года назад мор напал. А соседи не продают, говорят – стратегическое вооружение.

– Может, маг…

– Ваше величество, ваше высочество! – с поклоном выступил вперед Полинасест. – Как вам известно, могучая магия стихий, властью над коей я обладаю, способна время от времени доставлять мне предметы из иных миров, но! – Колдун воздел вверх длинный костлявый палец. – Но лишь небольшого размера, те, которые я смог бы удержать в руках. Да простят меня королевские особы, но даже в лучшие свои годы я был не способен поднять лошадь…

– А у баронов? – нетерпеливо перебила его принцесса.

– Ха! – хмыкнул король. – Пойди-ка отбери их у баронов – того и гляди бунт вспыхнет. И без того каждая собака на мой трон косится: братец-то твой еще в пеленках… Вот был бы у меня зять – совсем другое дело! Может, пес с ним, с твоим Фуфольдом? Мало ли принцев неженатых вокруг? И коней им не надо – на золото и алмазы согласны…

– Нет! – Стерия завопила так громко, что магу показалось, будто его голова уже лопнула и только высокий колпак мешает ей распасться на две половинки.

– Нет, нет и нет!!! Ни за кого другого я замуж не выйду – пусть лучше меня дракон сожрет!

И тут в истерзанных мигренью и многочасовыми криками мозгах мага пока еще туманно что-то забрезжило.

– Как ваше высочество изволило сказать? Дракон сожрет?

Дорогу к драконьему логову, и без того негладкую, буквально в десяти шагах от входа преграждал обломок скалы. Рыцарь тяжело вздохнул, кое-как, лязгая латами, спешился, привязал своего боевого коня к ближайшей осине, вытащил огромный двуручный меч и неуклюже зашагал к мрачной расщелине. Остановившись перед черным провалом пещеры, он принял боевую стойку и гулким голосом воззвал из-за забрала:

– Выходи, гнусный дракон, похититель прекрасной принцессы Стерии! Я, Виноченцо, сын и наследник барона Блодовико, вызываю тебя на поединок, и да смилостивится Господь…

Окончить сию пафосную речь ему не удалось. Из расщелины вылетел сгусток пламени, на землю осыпались закопченные доспехи, внутри которых брякнули всего лишь две-три наиболее крупные кости, и в наступившей тишине раздалось звонкое ржание оставшегося без хозяина коня.

Принцесса Стерия осторожно опустила на землю раскалившуюся трубу огнемета.

– Молодец, маг! Хорошую ты все-таки штучку у своих стихий выпросил! Это который уже?

– Четырнадцатый, ваше высочество.

– Ну, еще шесть рыцарей – и всё. Надеюсь, мое свадебное платье к тому времени уже будет готово?

Экстремалы

Дверь открылась, и в кабинет, мягко ступая, вошел Первый зам.

– Вот, – выложил он на стол какой-то документ на вычурно оформленном бланке.

– А? Где? Что? – вздрогнул Начальник, отрываясь от увлекательного процесса поедания яблока и разглядывания заоконного заката. Огрызок, выскользнув из его рук, весело запрыгал по полу.

– Как вы и просили – список требований к лицам, желающим посетить зону Х, – отрапортовал Первый зам.

– А, экстремалы-головоломщики… Вот ведь страсть у людей – лезут куда попало, а мы ночей не спим, думаем, как бы трупов поменьше было… Ну-ну, – благосклонно прогудел Начальник, обтер липкие пальцы первой попавшейся бумагой, взял список и углубился в него.

– Так. Так. Обязательно пройти адаптационную подготовку в тренировочном лагере, сроком не менее… Тренировочный лагерь – вообще хорошая идея, там большой процент можно отсеять!

– Мы-то отсеем, а конкуренты перехватят! – встрял заместитель.

– Вот пусть конкуренты с этой шушарой и возятся – температурку им, условия… Так, что там у нас за требования? Умеренность в пище – это правильно, с провиантом в зоне Х плохо… Отсутствие криминального прошлого… ну, тут мы индивидуально решать будем, если встал человек на путь исправления давно и надежно, так что ж не взять? Хотя, конечно, вор или убийца в группе – дело нежелательное… Угу… Трезвость, неупотребление наркотических средств – тоже верно. Расслабляться в зоне Х опасно. У нас там знаешь какие зверюшки бегают? Ты сам-то там бывал? – Начальник внезапно поднял глаза на заместителя.

Тот испуганно покачал головой и сглотнул.

– Ну так полюбуйся, – подтолкнул к нему шеф большую фотографию, на которой было запечатлено нечто зубастое с множеством крыльев. – Вот, например, серафим.

– А… А почему так назвали? – робко поинтересовался Первый зам, разглядывая монстра.

– Так он, шельмец, горящей серой плюется. И главное – никогда целиком жертву не лопает. Вырвет язык и бросит. Гурман… А чтоб такую тушу прокормить, знаешь сколько языков надо? Или вот еще – херувим… – Начальник переправил через стол другой снимок.

– А этого-то почему… – начал было зам, но, вглядевшись, осекся. – Ого!!!

– Вот именно, – кивнул шеф. – И, между прочим, всякие там гормоны-ферромоны за десять километров чует, гад. А мужчина или женщина – это ему безразлично. Ты запрет-то на сексуальную жизнь вписал?

– Вписал, вписал, – торопливо закивал заместитель и отодвинул страшную фотографию подальше от себя.

– И объясни, чтобы ни-ни, чтобы даже в мыслях не держали! А то…

– Понял-понял! Тут еще парочка дополнений по мелочи…

– А, ну-ну. Так… Женщины после аборта не допускаются – все верно. Брыкнется на полдороге – возись с ней… А это что – несте… нестяжа… тельство.

– Ну, равнодушие, значит, к имущественным благам, – поспешил объяснить Первый зам. – А то один рюкзак наберет больше самого себя, другому дураку золото на отвесной скале почудится, третий на месте ночевки карточку Visa посеет – возвращайся из-за него…

– Ладно, оставляй свое нестяжательство. – Начальник прихлопнул список ладонью и с тоской посмотрел на закатившийся в угол огрызок. – Всё. Можешь запускать в тренировочный лагерь первую группу. Пусть яблочек на дорожку поедят – и вперед!

Заместитель, побрякивая связкой ключей на поясе, неуклюже поднялся, но на полпути к двери остановился и обернулся:

– Да, я вот еще что подумал. Как-то оно несолидно звучит: «зона Х». Конечно, экстремалам этим в общем-то все равно, но хорошо бы название покрасивей придумать. Глядишь, и более солидные клиенты подтянутся…

– Не волнуйся, Петь, все уже продумано! С завтрашнего дня у нас во всех документах название «зона Х» меняется на «Рай». Красиво? – И довольный собой Начальник огладил длинную седую бороду и добавил сияния в нимб.

Разнообразие

– Безобразие! – Зевс в раздражении так грохнул кулаком по столу, что громокипящий кубок подскочил, опрокинулся и пролился.

– Ну вот, а ведь опять на меня всё свалят… – тихо, себе под нос, буркнула Геба и боязливо оглянулась.

Но отцу богов было не до того, чтобы прислушиваться.

– Дети, сколько раз я вам говорил: займитесь наконец флорой. – И Громовержец обвел толпу олимпийцев тяжелым взглядом.

– Флорой? – оживился Эрот, хватаясь за колчан.

– Тьфу! Возбудился! Да не той Флорой! Растениями! Сами видите: животный мир у нас разнообразный…

– Даже слишком разнообразный… – протянул Геракл, невольно вспомнив немедийского льва, лернейскую гидру и прочих представителей фауны, с которыми ему пришлось иметь дело.

– …а растительность убогая. Ну, трава, ну, деревья – все одинаковые. Взгляду не на чем остановиться! Давал я каждому из вас задание вырастить что-нибудь оригинальное?

– Ну, давал… – раздался нестройный хор голосов.

– А вы? Вот, к примеру, ты, Арес. Ну что ты, спрашивается, создал?!

– А чего? Росянку! Хорошее растение, боевое. Заманило, захватило и – хлоп! – Бог войны так вдарил ладонью о ладонь, что доспехи на нем громыхнули, как пять тонн металлолома под прессом.

– Боевое… Смотреть тошно, и воняет бог весть чем! А ты, Артемида? Как… как эта дрянь вообще называется?!

– Кактус, – гордо вскинула голову последняя девственница Олимпа. – Отлично защищен, обходится минимумом воды. Даже цветет, между прочим!

– Цветет он у тебя раз в десять лет. А все остальное время как выглядит? Про вас, братцы, я уже вообще молчу, – махнул Зевс в сторону Аида и Посейдона. – Ладно, веревки эти зеленые и бурые, которые ты у себя под водой развесил, – твое личное дело, все равно их никто, кроме тебя, не видит. Но ты-то, брат Аид, ты-то? Что вот это за ботва и чем она от обычной травы отличается?

– Ботва, может, и ничем, – надменно насупился Аид, – а ты на корень посмотри! – и резким движением выдернул редиску из-под земли.

– И что теперь? Каждый раз его выкапывать, любоваться и опять сажать? Ладно, селекционеры из вас ни к черту. Но ведь даже о готовом позаботиться не умеете. Я же лично дал разрешение изъять у Гесперид золотые яблоки, чтобы по земле рассадить. Ну и почему вместо золота на деревьях какая-то красная дрянь висит?

– Выродились! – пискнул неуверенный голос из задних рядов.

– Это боги у нас выродились, а не яблоки! – рявкнул Громовержец, вздохнул и смягчился. – Так и быть, вот вам новая идея. Раз уж на пустом месте вы ничего толкового сотворить не можете, станем переводить излишки фауны в флору.

Боги озадаченно смолкли, и над Олимпом повисла небывалая тишина.

– Знаешь, пап, даже я при всей своей мудрости ничего не поняла, – робко высказалась Афина.

– Не поняла? А жаль! Я ведь как раз тебя собирался в пример ставить. Дети, ну-ка все посмотрели на Афину!

Несколько десятков пар глаз с любопытством уставились на богиню мудрости.

– Вот смотрите: была в городе Колофоне ткачиха. Что у нас, ткачих, что ли, не хватает? Вообще людей этих расплодилось в последние годы немерено… А Афина ее – раз! – и в паука! Хорошее животное, полезное, мух уничтожает…

– Ну да, а брата ее – в фалангу, – скривился Гермес. – Гадость мохнатая, еще и кусается…

– При чем здесь «кусается»?! – вспылил Зевс. – В растения будете людей превращать, в рас-те-ни-я! Обеспечивать биоразнообразие. Поняли?!

Когда через несколько лет боги вновь собрались на Олимпе, Громовержец был настроен куда более благодушно.

– Ну что ж, ребятки, – снисходительно кивнул он, – неплохо поработали. Гиацинт, нарцисс, лавр, эта… как ее?.. Ниобея бывшая…

– Плакучая ива, – подсказал Аполлон.

– Вот-вот. Ну и еще там по мелочи… Глаз радует, цветет, пахнет… Я вот только одного не пойму: зачем вы так много дубов-то понавыращивали? Это ведь уже не рощи, а дубравы целые!

– Понимаешь, пап, – вздохнула Афина, – из большинства людей, к сожалению, только дубы и получаются.

Небольшое уточнение

Всю дорогу от дворца до пещеры Принцесса громко визжала на си-бемоль, лишь временами переходя на ля, и потеряла сознание уже при посадке, так и не охрипнув (все-таки при дворе был очень хороший учитель пения). Дракон аккуратно уложил ее на пыльный тюк с парчой в углу и вздохнул. Он очень надеялся, что во дворце отреагируют быстро и выслушивать второй акт художественных воплей ему не придется.

По счастью, Принцесса все еще пребывала в глубоком обмороке, когда по каменистой дороге тяжело простучали копыта и зычный голос возвестил:

– Выходи, проклятая гадина, на смертный бой!

Дракон неторопливо высунулся на свет, вальяжно помахивая хвостом.

– Смертный? Это можно! Только для начала поговорим. Не возражаешь?

Рыцарь озадаченно молчал, переваривая новую для себя идею о том, что драконы владеют человеческой речью.

– Лично мне всегда было интересно, – продолжал хозяин пещеры, – на что вы, людишки, в поединке со мной рассчитываете? Ты посмотри на меня повнимательней. Чешуя такая, что не только твоим мечом, а и из баллисты не пробьешь. Всюду. На веках, кстати, тоже, на случай, если ты в глаза задумаешь целиться. Далее. Когти, – Дракон приподнял одну лапу и пошевелил пальцами, давая полюбоваться блестящими изогнутыми остриями, – гранит и базальт режут. Зубы, – звероящер оскалился для наглядности, – металлические балки прокусывают, не то что твои жалкие доспехи. И со всем этим тебе предстоит познакомиться, только если я решу играть честно и не стану дышать огнем. А зачем бы мне играть честно? Ну и на что ты надеешься?

Конь, имевший несколько более интеллигентное выражение глаз, нежели его хозяин, попятился.

– Но ведь, – кое-как выдавил из себя доблестный защитник Принцессы, – во всех сказках и всех легендах говорится, что Рыцарь всегда побеждает Дракона!

– Не совсем так, – начал было его соперник и внезапно неудержимо чихнул. Вылетевшая из его левой ноздри тонкая полоска огня скользнула по закованной в железо шее Рыцаря, аккуратно отделив его голову от тела.

– Вот ведь проклятый насморк! – проворчал Дракон, наблюдая за тем, как вначале отлетело в сторону железное забрало шлема, а после и весь он рассыпался на куски, не в силах вместить в себя огромную оскаленную морду, в которую прямо на глазах трансформировалась усекновенная голова.

– Не совсем так, – повторил он. – На самом деле, кто проиграл – тот и Дракон!

А после откинул со лба прядь золотистых волос, моргнул, фокусируя зрение, небесно-голубыми очами, повернулся в сторону пещеры и позвал:

– О прекраснейшая из принцесс! Вы целы? Этот зверь ничего не успел с вами сделать?

Разбор полетов

Ангелы А и Б сидели на трубе, на острие иглы, на облачке, или где там еще полагается сидеть настоящим ангелам с голубыми глазами, золотистыми кудрями и белоснежными крылами, и изучали своих подопечных людей. Здесь было бы очень удобно написать, что А и Б рассматривали их в бинокль, телескоп или просматривали данные на экране компьютера, да-да, на дисплее – это особенно наглядно: цифры, схемы, графики, модели… Но на самом-то деле ангелам ничего подобного не нужно. Они и так всё прекрасно видят. Не знаю как. Я-то ведь не.

– Ну и что там у тебя? – спросил ангел Б, ненадолго оторвавшись от своего объекта.

– Ничего особенного, – отозвался А, – типичный физический износ. В почках сбои, обмен веществ глючит, сосуды обросли, в сердце – трещинка…

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Б. – Ага, трещинка. Уже заросла, но вполне может раскрыться и поползти дальше. К механику нужно.

– К доктору, – терпеливо поправил А. – У них это называется «доктор». Или «врач».

– А-а, какая разница? Бонусов-то хватает?

– По деньгам – вполне, по времени – не очень, но я сейчас активирую беспокойство. Ничего, выкроим. А с твоим что?

– Плохо с моим, – пожал плечами Б. – Износ души. По-моему, критический.

– Да брось, не может быть! Сколько там он у тебя? Лет тридцать пять – сорок всего?

– Да ты сам посмотри. Вот здесь большая дыра – видишь? Ну, на месте любимой работы…

– Так ты же ее залатал!

– Верно, залатал. Приличная работа, хоть и не призвание. Сам понимаешь, призвание уже того… времена изменились, не выпускают сейчас таких запчастей.

– Кому не выпускают, а кому и выпускают. Модель попроще надо было заводить!

– Да ладно… Смотри дальше. Чтобы заплата держалась, ее за соседние участки нужно зацепить, верно?

– Ну.

– А они сами все никудышные. Вот область дружбы…

– Что тут у него за мелкие дырочки?

– Приятели. Осыпались естественным путем, как только начались другие неприятности. Видишь, как их много?

– Штук двести?

– Может, и больше, не считал. В свое время у этого человека был очень легкий и веселый характер. Он мог кого угодно рассмешить, придумать интересное занятие, поддержать любой разговор, посочувствовать, отвлечь. Ну и по мелочи там: петь, танцевать, в буриме играть. Вот они и липли, пускали помаленьку корешки. А когда ему стало по-настоящему плохо…

– Паршивые, значит, были приятели.

– Вот и нет! Ты просто представь: сидит рядом с тобой человек, страдает. Улыбается с трудом, треплется без энтузиазма, поет все больше баллады тоскливые, а то и вовсе молчит, сочувствует вяло и все, собака, о своем думает. Или даже рассказать пытается. А оно тебе надо? Ты ж ему честно сказал в первые три минуты: «Все фигня, пошли на карусель!» А он, паршивец, не идет. Или идет, но катается с подозрительно кислой физиономией. Вот ты и думаешь: наверное, ему страдать нравится. И чего ж я тут? Без меня-то ему страдать удобнее!

– И осыпались?

– Ну да. Корешки у них, конечно, тонкие были, но дырочек все равно понаделали. Сюда уже фиг что зацепишь – поползет прореха.

– Ясно. А это что за дырень?

– Тут жена была. Умерла. Что ты так на меня смотришь? Я, что ли, ей занимался? Сам знаешь, какие они хилые: чуть запустил тело – и всё.

– Здесь ты латать и не пытался.

– А чем залатаешь? Ну, нитки подтянул, края подлечил постепенно – несколько лет ушло. А дыра, конечно, осталась. Благо, дублирующие участки есть.

– Как-то не очень у тебя с дублирующими участками… Ты ему какого черта так рано снова влюбиться позволил? Прошло бы лет десять, обезболивание подействовало, прежний характер вернулся, приятельских корешков бы новых понавтыкалось, работа худо-бедно прижилась… А так, ясное дело, возлюбленная от него тоже как от чумы шарахнулась!

– Две.

– Чего?

– Две возлюбленные.

– Ну, ты совсем уже…

– А что я с ним сделаю? Он живой, он жить хочет! Он, понимаешь, не восстанавливаться помаленьку, а счастливым хочет быть! Что мне его – на необитаемый остров?!

– Ладно… Ну а тут-то что за дыры?

– Это, понимаешь, друзья.

– Что, и они перемен в характере не вынесли?

– Да нет, худо-бедно смирились. Тоже, конечно, решили, что человеку страдать нравится, но он ради них и старался побольше, чем для приятелей, лицо повеселее делал…

– А дальше?

– Ну вот этот так поверил в то, что его друг исключительно дурью мается, лишь бы мучеником выглядеть, что в тот момент, когда его поддержка требовалась, так об этом и сказал – третьему лицу. Этот привык, что все всегда с ним соглашаются.

– А твой, значит, не согласился?

– Ага. И был торжественно предан анафеме. А этот…

– Ладно, ладно, ясно все с этими друзьями. Плохо твой подопечный старался: и грустил, и мнение собственное в глаза тыкал, да небось еще и на парочку любимых мозолей наступить умудрился – страдальцы, они ж все слепошарые! Друзья его только терпели, а подсознательно сами повод искали, чтобы уйти уже наконец. Ты что, не мог на какое-то время устроить, чтобы он с ними эдак издали дружил, без тесных контактов?

– Ну так времена-то какие! Понастряпали средств мгновенной связи: телефон, интернет… Это раньше хорошо было: отправил человека куда-нибудь километров за двести к себе в поместье – и предавайся там в одиночестве воспоминаниям о сладкой дружбе!

– Угу. В общем, не душа, а решето. На чем только держится! А на чем, кстати? Что тут за паутинки?

– Вот эти вот голубые – восхищение бесконечными чудесами изменчивого мира.

– Да ну?! Где брал?

– Обижаешь! Сам вырастил!

– Надо же! Эх, черт, и на таком неудачном экземпляре! А вот эти лиловые нити?

– Творчество. Но это так себе крепленьице. У него часть корней в любовь уходило. Сохнет теперь понемногу.

– Да, обидно.

– А может…

– Брось, не корячься со своими заплатами – окончательно все расползется! У тебя ж уцепиться не за что – прореха на прорехе!

– И что делать?

Ангел А уже открыл было рот, но громкий женский голос решительно вмешался в беседу:

– Мальчики! Где вы? А ну марш домой – обедать пора!

Ангел А весело соскочил с острия иглы, облачка, или где там обычно сидят ангелы с золотыми кудрями, и резко взмыл вверх, закладывая петли и виражи по дороге домой. Ангел Б устремился вслед за ним, судорожно хлопая неокрепшими крыльями и выкрикивая:

– Мам! Ну мам же! Ма-а-а-а-ам! Ты купишь мне нового человека?

Happy end

Мальчишка из соседней деревни, прячась в кустах, с замиранием сердца наблюдал, как рыцарь в последний раз взмахнул мечом и плавным широким жестом обтер запятнанное лезвие о траву, как в агонии щелкнула челюстями голова дракона, после чего ее золотые зрачки навеки закатились вверх, а из обрубка шеи таким высоким фонтаном взметнулась черная кровь, что, казалось, пробила небо насквозь. В ту же секунду ветер тревожно загудел в ветвях, со склона горы посыпались камни, а крошечное облачко над пещерой обратилось в тучу, с немыслимой быстротой затянувшую весь небосвод. Заголосили вороны, сбившись в огромную стаю, сделали круг над местом битвы и канули куда-то на север. Из всех щелей и подвалов вылезли крысы и живым водопадом хлынули с обрыва прямо в бушующее море. Собаки и волки взвыли общим тоскливым хором. И когда – еще вдалеке – полыхнула первая молния, мальчишка не выдержал. Истошно вопя: «Дракон убит! Дракон убит!», он вихрем промчался по дороге и влетел в селение, но, даже не задержавшись у родного порога, ринулся дальше, чтобы скорей донести весть до столицы.

Вдовы зарыдали, мужчины побледнели, а их жены судорожно схватились за то, что оказалось под рукой, и, сжимая, кто чугунную сковороду, кто нож, кто ухват, встали на пороге своих домов. Могучий кузнец тоненько взвизгнул, бросил молот и, сшибая на пути горшки со сметаной и солеными рыжиками, бросился в погреб. Охотник, забыв о ружье, распластался под кроватью, прикрывшись шкурой матерого медведя. Священник упал на колени перед алтарем и бился лбом о пол в такт ударам колокола, раскачиваемого обезумевшим от страха звонарем.

Но рыцарь, только что вышедший победителем из тяжелой и, казалось, безнадежной схватки, не замечал ни сгустившегося мрака, ни зловещих предзнаменований. Откинув забрало, он сбросил кованую рукавицу, утер со лба пот и, кривясь от боли в поврежденной ноге, учтиво склонился перед входом в пещеру:

– Чудище повержено, ваше высочество. Вы свободны – отныне и навеки.

Принцесса шагнула к нему навстречу, не обратив внимания на то, что ее обветшавшее за годы заточения платье зацепилось за выступ скалы, разорвалось и упало, обнажив прекрасное молодое тело, матово светящееся в подступающих сумерках. Ее пышные черные кудри рассыпались по плечам, а в глазах полыхало торжество и еще нечто, странно напоминающее давний, жгучий голод.

– Подойдите же ко мне, мой спаситель, – произнесла принцесса низким бархатным голосом. – Дайте мне вас поблагодарить!

И непроизвольно облизнулась.

А мальчишка все бежал и кричал:

– Дракон убит! Спасайтесь! Принцесса на свободе!

Бабушкины мечты

Может быть, кто-то, сломав шейку бедра в восемьдесят шесть лет, после этого еще встает на ноги. Может, он даже и на самолете, как Маресьев летает, очень может быть. Только Вера Константиновна к таким подвигам была абсолютно не приспособлена – вот и лежала уже почти пять лет, изредка пересаживаясь на кресло-каталку, чтобы, напрягая тонкие, белые до прозрачности руки, доехать до кухни или совмещенного санузла, откуда внук давно уже убрал стиральную машину и раковину, чтобы колеса проходили. И каждый раз, раздвигая шуршащую бамбуковую занавеску, заменившую дверь, Вера Константиновна думала, что нет, хорошо, что она отказалась от сиделки: и мальчику (так она про себя называла давно отпраздновавшего тридцатилетие внука) легче без лишних расходов, да и ей самой проще. А то поселилась бы в доме чужая бабища, громко включала бы телевизор, таскала еду из холодильника… может, и грубила бы даже – старикам многие грубят, а пожалуешься – спишут на маразм, как нянечки в больнице. Нет уж, лучше так, а судно она и сама сполоснуть может, и чаю себе заварит такого, как любит, – крепкого, красного, почти несладкого, с одной только ложечкой сахара на чайник.

Правда, лежать дома одной было скучно. Мальчик целыми днями пропадал на работе, а сын тоже был вечно занят, заходил редко – и всегда с этой кислой шваброй, второй женой. И что только в ней нашел? Наташенька куда лучше была…

Всю свою жизнь Вера Константиновна проработала провизором в аптеке, но было это так давно, четверть века назад, что жизнь эта представлялась уже дальней и почти нереальной, расплываясь в памяти мутным серым пятном. Только пальцы, казалось, помнили всё: хрупкие капризные весы с чашечками, фарфоровую ступку и гладкий пестик, плотно притертые пробки на стеклянных банках, тонкие резинки, которые она цепляла на пузырьки с готовым лекарством, подсовывая под них мятые листики с неразборчивыми рецептами…

Продавщиц в аптеке было две – в отделе готовой продукции и в рецептурном, – и они постоянно болтали между собой. Вера Константиновна слегка морщилась от их звонких молодых голосов, долетавших до нее, но не осекала: ей и самой было интересно послушать о том, от кого родила неизвестная ей Люда, как Ирка управляется с пьяным мужем и куда ездили отдыхать Лариса и Андрей. Эти рассказы при ее тихой работе вполне заменяли ей радио, и когда одна из продавщиц увольнялась, провизорша грустила, как нынешние домохозяйки, когда кончается любимый сериал. Пока-то еще придет новенькая, пока-то подружится с оставшейся…

Выйдя на пенсию, Вера Константиновна принялась пестовать мальчика. Сын как раз надумал разводиться, у бывшей его Наташеньки не ладилось с работой, и она подумывала поехать по контракту на Север – вот бабушка властной рукой и прибрала десятилетнего внучка к себе, благо, пеленки менять ему уже было не нужно. Парнишка оказался толковый, вежливый, но очень уж тихий, друзей во дворе у него не было, да и дразнили там его «воскресным сынком» (по воскресеньям с ним обычно гулял отец или – пока не уехала – Наташенька). Пару раз он из-за этого даже подрался, молча и самостоятельно замазал йодом ссадины и засел дома – читать серию ЖЗЛ. Учился внук на четверки, в горный институт поступил сразу же после школы и сейчас был устроен неплохо: работал в совместном предприятии, рассчитывая какие-то абсолютно непонятные для Веры Константиновны нефтяные горизонты.

Семьей обзаводиться мальчик (которого на работе уже звали Владиславом Сергеевичем) не спешил. Не то чтобы Вера Константиновна сильно переживала по этому поводу – лишняя женщина в доме ей была в общем-то ни к чему, даже сейчас, когда управляться с готовкой становилось все труднее, – но все же чувствовала некоторую неловкость. Пора бы уже. Хотя, конечно, мужчине жениться никогда не поздно…

Все их вечера были похожи один на другой: Слава приходил с работы, ел заботливо приготовленный ужин, исполнял мелкие домашние дела – иногда пылесосил, иногда менял простыни, мыл посуду, задергивал шторы, выносил помойное ведро – и заходил в бабушкину комнату, усаживаясь в старое рыжее кресло.

После обычного: «Как дела?» – «Нормально. А ты как? Поясница не болела сегодня? Лекарства еще остались?» – Вера Константиновна просила:

– Расскажи мне что-нибудь.

Внук обреченно вздыхал:

– Ну что у меня может быть интересного? Ты бы, баб, лучше телевизор посмотрела! Столько сериалов каждый день идет: и детективные, и про любовь, и комедийные…

– Там все выдуманное. А мне интересно про живых людей.

Про живых людей Славе рассказать было нечего. Приходя на работу, он тут же утыкался в свой компьютер, даже чай пил, не отрываясь от монитора, а в общей курилке он, некурящий, не бывал. Ну да, работали рядом какие-то люди, но как-то не складывались с ними приятельские отношения, не умел он этого, да и не стремился. Он несколько раз пробовал объяснить это бабушке, но та только обижалась: «Не может быть! Столько народу, а тебе и рассказать о них нечего?» Приходилось выдумывать.

– Ну-у… У Алены, помнишь, она референт, вчера суд был. С мужем развелась. Только вот непонятно, как с квартирой теперь будет, наверное снова через суд, она же считается как совместно нажитое имущество.

– А большая квартира?

Слава вонзал ногти в ладонь – сочинять на ходу было для него мучительно.

– Какой там! Однокомнатная, и район не слишком хороший… Она переживает, говорит: «Я бы ему все отдала, так самой жить негде…» Даже плакала в коридоре, я случайно увидел. Жалко ее…

Вера Константиновна задумалась, изучая полноватое и простоватое лицо внука.

– А она ведь славная, эта Алена, да?

– Ну, ничего… Симпатичная… Волосы длинные… Тихая…

– А ты не думал за ней поухаживать? Ну подумаешь, не повезло девочке с первым мужем – сейчас это часто бывает. А она, мне кажется, тебе симпатизирует. Жили бы здесь, все вместе…

– Ой, ну брось, баб! – совсем скис Слава.

– Ладно, ладно, я же на тебя не давлю… Но пойми, мне ведь тоже неприятно, когда эта твоя… мачеха начинает: «Что-то Славик при вас слишком засиделся!» И так посмотрит еще, словно я в этом виновата.

– Ба-аб…

– Ну хорошо. А как там твой приятель – Володя? Что-то ты давно мне ничего о нем не рассказывал.

Володю Слава выдумал едва ли не в первый день после устройства на работу. Точнее, даже не выдумал, а просто вспомнил, как учился у них на курс старше бывший футболист с раздробленной на тренировке коленной чашечкой – симпатичный, немного неуклюжий, шумный, но добрый парень, честно получавший свои тройки, принципиально не пользуясь услугами влюбленных девочек, которые не то что курсовик – и диплом за него написали бы, пожелай он. И хотя в институте они едва были знакомы, в Славиных рассказах Володя превратился в закадычного приятеля, вместе с которым они ходили вместе то выпить пива после работы, то на футбол. Так Слава оправдывал свои редкие вечерние отлучки: он давно уже зарегистрировался на сайте знакомств, но пока что все его свидания заканчивались ничем. Посидев с ним часок в кофейне, девушки обычно тепло прощались – и исчезали с горизонта. Ну да, не принц, да еще и с лежачей бабушкой…

– Ну так что Володя? Вы, часом, не поссорились? Ты смотри, лучший друг, обидно будет, если из-за какого-нибудь пустяка разругаетесь.

– Да нет, нормально все. Просто он в командировке сейчас…

На самом же деле с Володей история получилась просто невероятная. Дела в компании шли настолько хорошо, что решено было расширить штат. Три дня назад на работу приняли нового системщика, даму-юриста и… того самого Володю. А уж когда он подошел, хлопнул Славу по плечу и заявил: «О, привет! Ты ведь у нас учился? То-то я смотрю – лицо знакомое! Ну что, после работы дадим по пиву?» – тот и вовсе растерялся.

Собственно, он и мямлил-то сейчас потому, что о живых, непридуманных людях говорить не умел, словно барьер какой-то стоял у него внутри, хотя чего уж проще было бы рассказать бабушке о том, что вот Володька ремонт затеял, а нормальную бригаду найти никак не может, кого ему ни посоветуют или заняты, или сивухой за версту воняют. Тем более что про этот ремонт Славе приходилось слушать вот уже третий обеденный перерыв подряд.

– Он скоро приедет. В субботу на футбол пойдем.

И это, как ни странно, было правдой: футбол Слава не слишком любил, но и отказаться от приглашения бывшего однокашника не смог.

– Вот и славно. Знаешь, ты ведь ни в школе ни с кем не дружил, ни в институте… Я так радовалась, когда Володя появился. Вот еще бы жениться тебе…

– Ну, ба-аб…

– А ты не «бабкай»! Может же старуха помечтать! Я вот уже старая, и ноги не ходят, почти ничего не могу – только лежать и мечтать о том, что все у тебя будет хорошо. Просто хорошо. Как у всех. Я ведь не жду, что ты станешь миллионером или получишь Нобелевскую премию, – в такие мечты и поверить-то трудно, не то что душу вложить. А говорят, что если в мечту душу вложишь, то она непременно сбудется.

На следующее утро дверь в отделе, где работал Слава, отворилась, и на пороге возник начальник.

– Вот, позвольте вам представить: наш новый секретарь-референт Елена Александровна…

– Можно просто Алена, – улыбнулась из-за его плеча милая длинноволосая девушка лет двадцати пяти, нервно теребя золотой ободок кольца на правой руке.

Некод Зингер

Иерусалимская секвенция

Путешествие Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена из Константинополя в Венецию, Иерусалим и обратно

Как всякому ныне известно из записей, сделанных по следам моих устных рассказов Генрихом Теодором Людвигом Шнорром, отправляясь из Константинополя с миссией от турецкого султана к королю Марокко и пролетая на своем страусе в окрестностях Туниса, я выронил в Средиземное море портфель со всеми своими документами, деньгами и подарками для короля, когда сия талантливая птица перевернулась в полете вверх ногами. Добравшись по доскам потерпевшего крушение корабля до Венеции, я был встречен с почестями и колоколами, которые пристали великому святому, прибывшему на крыльях гиппогрифа.

Немало поездив по свету и пережив незабываемые приключения в столицах и провинциях различных империй, я взял себе за правило в каждый город брать с собою нового Вергилия. Не сомневаюсь, что сей в высшей степени полезный и разумный обычай утвердится среди путешественников и в будущие века всякий странствующий иностранец и в Санкт-Петербурге, и в Вене, и в Оттоманской Порте будет вооружен, кроме походной трости и верного пистолета, новеньким, только что из типографии, изданием великого латинянина в оригинале или же в переводе на один из современных языков.

Прогуливаясь по набережной Рио-дела-Сенса в Каннареджио, я не выпускал из рук только что разрезанный томик. Меня не покидало ощущение волнующей близости скорого приключения. Тут взгляд мой упал на каменную фигуру восточного мужчины в огромном тюрбане, подобно мне державшего в правой руке раскрытую книгу. Каменный истукан тут же обратился ко мне на чистейшем древнееврейском языке, коего я, как всякому известно, являюсь редким знатоком: «Сударь мой, вы, как я погляжу, человек в здешних краях новый, оттого и стоите разиня рот перед домом, в котором преставился старик Тинторетто. Будьте осторожны! Как бы не залетела вам в рот неуемная душа его в образе мухи, осы или москита. Ежели такое случится, то сударь мой воспылает непреодолимой страстью к малеванию и не успокоится, пока не пририсует усы и испанские бородки всем святым угодницам от Сан-Марко до Сан-Джорджио-Маджоре».

Я полюбопытствовал, с кем имею честь разговаривать, и истукан, назвавшийся Шабтаем, поведал мне, что он один из четырех окаменевших евреев, которых невежественная венецианская публика прозвала братьями Мастелли с острова Джудекка и до сего дня считает греческими торговцами шелком, в двенадцатом веке за мошенничество обращенными в камень святой Марией Магдалиной. Но все, что рассказывают местные жители, – сущий бред и пустые небылицы.

Он сам вынужден проводить века в полном одиночестве, в то время как трое других торчат на фасаде за углом, на Кампо-деи-Мори. Особенно много поношений достается от горожан старшему, которого прозвали Синьор Антонио Риоба Безносый.

– Настоящее же имя моего товарища по несчастью – Гамлиель, – сообщил мне каменный Шабтай. – Что за нос был у него, пока эти бездельники и хулиганы его не отбили! Всем носам нос. Этим носом он подпирал балкон дома на противоположной стороне кампо, причем местные хозяюшки развешивали на нем белье для просушки. Выслушайте же, сударь, нашу подлинную трагическую историю. Нас, четверых, избрал Господь и призвал с четырех сторон света принести воду в Святой Город Иерусалим, изнемогающий от засухи и жажды. Я нес воду из голубого Дуная, Гамлиель – из золотого Рейна, Хуздизад – из красного Ганга, и Эвьятар – из белого Нила. Но, пребывая во мраке Средневековья, усугубленном бедственным положением многострадального народа нашего, не обученного пользованию географическими картами и путеводителями, мы, все четверо, забрели сюда и поспешно вылили все запасы бывшей при нас воды в Рио-дела-Сенса, воображая, что это Гай-бин-Хином. Ох, сударь, гнев господень был страшен: Творец тут же обратил нас в камень, а перепуганные горожане, видя, что вода все прибывает, заперли всех наших единоверцев в Гетто, где безжалостно держат их до сего дня. И вот, воды в Венеции делается с каждым днем все больше, и она скоро совсем утонет вроде русского Кидеша или балтийской Венеты, а Иерусалим все высыхает и высыхает, того и гляди рассыпется, как горсть пепла. Единственное, что может спасти положение, – немедленно прорыть в Святой Земле колодец из Иерусалима в Венецию и вычерпать ведрами всю лишнюю воду, оказавшуюся здесь по нашей роковой ошибке. Только такому бывалому человеку, как вы, барон, это под силу. Умоляю вас немедленно и без колебаний взяться за это святое дело!

После этих слов каменный еврей больше уже не издавал ни звука, словно воды в рот набрал. Известный скульптор Горгони, которого я спрашивал об истории четырех каменных истуканов, не смог сообщить мне ничего вразумительного. Видя мое расстройство, он был так добр, что преподнес мне в дар точные копии собственного изготовления трех из этих фигур, которые по моей просьбе послал по почте в Боденвердер, причем почтовый сбор составил 301 рейхсталер, 24 гроша и 4 пфеннига. Каждый может увидеть их при входе в мой боскет, и кое-кто так удивлялся, что замирал, окаменев на четверть часа. На четвертую статую, а именно на фигуру Гамлиэля, не хватило камня во всей Венеции. Посему добрый скульптор выточил из дерева его уменьшенную копию в форме марионетки, хоть и уступавшей оригиналу в размере, зато располагавшую первозданным носом весьма неординарной длины. Отправляясь в Святую Землю, я прихватил ее с собой, но, к сожалению, вынужден был бросить на постоялом дворе у Яффских ворот.

Всему миру известно, что, решившись на что-нибудь, я не откладываю дела в долгий ящик. Поэтому, запрягши своего страуса и вооружившись заступом и коловоротом, я немедленно вылетел в Иерусалим, каковой нашел воистину в плачевном состоянии. Проведя необходимые измерения, я обнаружил, что колодец лучше всего рыть у самой городской стены, выстроенной некогда Сулейманом Великолепным, и немедленно принялся за дело. В первый же день я так глубоко проник в недра Святой Земли, что венецианская вода забила фонтаном и, стекая в долину Геенны Огненной, стала заполнять овраг, впоследствии названный Султанским прудом. Но тут, к несчастью, в дело вмешались дикие бедуины, испугавшиеся того, что мой колодец, превратив все вокруг в цветущий сад, а то и в море, навсегда лишит их пустыни – единственной природной субстанции, в которой они способны существовать со своими верблюдами и шатрами. Собравшиеся со всех концов своего дикого царства, от Аравии до Сахары, они тучами бросились на меня, безоружного, с громкими воплями потрясая кривыми саблями и копьями. Роя колодец, я складывал вынутые из недр камни в форме аккуратной башни, которая успела уже подняться высоко в небо. Теперь, ради спасения своей жизни, я взбежал на самую вершину этой башни, с ужасом и возмущением наблюдая оттуда, как эти вечно голодные дикари моментально разорвали на части и съели сырьем моего бедного страуса, а затем стали один за другим прыгать головами вниз в колодец, чтобы прекратить бьющий с другой стороны Средиземного моря фонтан. Когда половина их войска оказалась внутри, эта чудовищная пробка перекрыла доступ живительной влаги, а оставшиеся в живых тысячи начали карабкаться на башню, чтобы разделаться со мною.

Как справедливо записано Готфридом Августом Бюргером, я веду свой род от графини Вирсавии, жены несчастного Урии-хеттианина, и унаследовал от сей достойнейшей дамы, председательницы общества по изучению истории и близкой подруги израильского царя Давида, знаменитую пращу, посредством которой был сражен Голиаф. Постоянно имея сию пращу под рукой, я редко пускал ее в дело. Но тут, столкнувшись с проблемой, требовавшей незамедлительного решения, я, ни на минуту не задумываясь, продел ее себе через голову и обернул ремень вокруг пояса, зарядив самого себя так, словно был обычным полевым камнем, а затем раскрутил метательное орудие своею мощной десницей и что есть силы метнул себя в направлении северо-северо-запада. К счастью, расчет мой оказался совершенно верен. Пролетев над Акрой, Алеппо и Смирной, я уже через несколько часов приземлился на берегу Золотого Рога в Константинополе, в виду Галатской башни, да так ловко, что бесценная праща осталась в моей правой руке. Раскланявшись перед собравшимися зеваками франкского, мусульманского и иудейского сословия, я отправился засвидетельствовать свое почтение моему другу султану.

Насколько мне известно, Венеция и поныне продолжает тонуть, а Иерусалим продолжает сохнуть. Султанский пруд наполняется только в краткий период скупых зимних дождей. Наблюдавшие мой вылет иерусалимские евреи с тех пор называют мою башню именем царя Давида, вспоминая пращу своего глубоко почитаемого древнего пращура.

Потомок прославленного путешественника, барон Бёриес фон Мюнхгаузен, которого Теодор Герцль назвал «Байроном сионизма», в 1901 году передал эту рукопись доктору Мартину Буберу для опубликования в «Ост унд Вест». Разрыв с сионистами произошел внезапно, причем виной тому послужил тот же «ориенталист» Эфраим Мозес Лилиен, который вдохновил барона на первые его поэтические опыты в древнееврейском духе и иллюстрировал их в том же журнале. Фон Мюнхгаузен написал Буберу гневную записку:

Мой господин,

я видел, какого «нового человека» собирается преподнести миру ваше движение и каким «духом древности» и «зовом Востока» оно ведомо! Я ВИДЕЛ новую книжонку Лилиена. О да, это Восток! Клопиный Восток Замшелой Европы! Все то же убогое захолустье и жалкие жиды, снова вылезшие на свет Божий из-за спин гордых библейских всадников! Вот что тащите вы за собою в вашу «новую жизнь»! И это после всех тех прекрасных снов, которые юные доверчивые (sic!) души (зачеркнуто) И это после всего того отважного буйства слов, после всех тех смелых полетов мечты (зачеркнуто) мысли, на которые ушли наши молодые силы и лучшие годы! Ваш ничтожный Иерусалим по-прежнему ютится на окраинах Варшавы.

Глаза мои открылись, дабы видеть. Довольно! Ни о каком дальнейшем сотрудничестве я и слушать не стану. Я оставляю ваше фарисейское движение и требую вернуть мне рукопись моего прапрадеда, о публикации которой в вашем издательстве не может быть и речи.

Прощайте навсегда!

Брон (sic!) Бёриес фон Мюнхгаузен

Бубер, впрочем, не смог не только опубликовать рукопись, но даже вернуть ее возмущенному владельцу, поскольку – о поистине невероятное и постыдное для молодого профессора событие! – потерял ее вместе с несколькими малозначительными бумагами. Вероятнее всего, дерматиновый портфель, в котором находились эти бумаги, был украден уличным воришкой, в то время как он задремал, отдыхая на скамейке в Тиргартене. Так или иначе, ярости Мюнхгаузена не было границ, и его отношение к движению еврейского национального возрождения на Святой Земле, которое при иных обстоятельствах еще могло пережить свое возрождение, сделалось поистине непримиримым. Он так и не забыл этого происшествия и по крайней мере дважды с неизменным негодованием упоминал о нем Эссад-Бею (Льву Нуссимбауму) и группе младороссов, с которыми познакомился в Берлине. В двадцатые годы барон примкнул к движению национал-социалистов. Весной сорок пятого он покончил счеты с жизнью, не в силах пережить падения Гитлера и унижения Германии.

Человек, который слышал эту историю от умиравшего в Позитано на побережье Амальфи Эссад-Бея, втуне ожидавшего от Муссолини заказа на написание его официальной биографии, был потомком римского архитектора Эрметте Пьеротти, работавшего в Иерусалиме в шестидесятые годы девятнадцатого века по приглашению Сурайа-паши. Юный Марио Пьеротти, сын стамбульской еврейки, был близок к дуче в те годы, когда тот еще искренне гордился почетным креслом в попечительном совете Еврейского университета в Иерусалиме, одесную Альберта Эйнштейна и ошую Жака Адамара. Позже их пути естественным образом разошлись. В последний раз он видел диктатора в Венеции, во время визита Гитлера в 1934 году. Тогда Муссолини назвал новоиспеченного фюрера Пульчинеллой. Улизнув в самый последний момент на Мальту, Пьеротти добрался до Иерусалима, где я познакомился с ним шестьдесят лет спустя, когда итальянское кафе-мороженое «Конус» ненадолго вернулось в Иерусалим после долгого отсутствия, вызванного постоянными взрывами, распугивавшими клиентов.

Собственно, я видел его в городе и раньше, а также был наслышан о нем от своего однофамильца, переводчика Менаше Зингера, симулировавшего внезапную смерть от остановки сердца и скрывшегося в Гондурасе под чужим именем. Летом 1994 года, во время футбольного чемпионата мира, когда «Конус» располагался еще на пятачке возле «Машбира», в том самом помещении, где ныне бухарцы Мати и Моти торгуют русскими продуктами, хозяева – Рути, Эти и папа Карло – вывесили перед входом огромный телевизионный экран, в ночи сражений итальянской сборной сбиравший вокруг себя толпу иерусалимских тиффози. Здесь, иногда за полночь, заходились в едином порыве и братались люди, которых ни в какой иной ситуации нельзя было свести вместе. Пара пейсатых толстяков в полосатых халатах и белых носках после удачно ликвидированного голубой защитой рейда вражьих форвардов с восторженными воплями кидалась в широченные объятия полуголой крашеной блондинки двухметрового роста, а лысый профессоре в пиджачной тройке радостно молотил бутылкой кока-колы по тощей спине прыщавого школьника. Седобородый Марио в неизменном берете и блузе оперного художника тоже был там.

Когда двенадцать лет спустя, еще стоя у входа в «Биньян Клаль» с улицы Царя Агриппы, я увидел за столиком нового «Конуса» Марио Пьеротти, то решил, что надо войти и представиться. Пока сонный эфиопский охранник вяло рылся в моей сумке, я посмотрел в другую сторону. Иерусалим оплывал и таял от жары, воздух над асфальтом дрожал в мареве тяжелого хамсина, и в его неверном белесом мерцании медленно проплывшая мимо черная «тойота» показалась мне гондолой. Пьеротти любезно пригласил меня присесть за его столик, и мы разговорились. Вспомнив Нуссимбаума, Муссолини и своего прадеда Эрметте, он вспомнил и о своей кукольной пьеске, еще во время войны поставленной любителями в помещении бывшей итальянской больницы. Ища тему для антигитлеровского агитационного скетча, он вспомнил его прозвище: Пульчинелла. Это подсказало ему ход в направлении Гоцциевой комедии масок, а хранившаяся в семье старинная деревянная кукла венецианской работы, как ни странно, привезенная прадедом из Иерусалима, навела на мысль представить сценку при помощи марионеток. Старинная кукла представляла Панталоне – хранителя венецианской традиции, остальные были выполнены студентами академии «Бецалель».

При следующей встрече, оказавшейся последней, он передал мне ксерокопию своего фарса.

Куда ни глянь, кругом Иерусалим

Декорация представляет Пьяцетту в Венеции с коллонадой Палаццо Дукале.

ТАРТАЛЬЯ (вытирая лоб платком)

Проклятая жара! Венеция несносна!

БРИГЕЛЛА

И всюду немцы-педерасты…

ТАРТАЛЬЯ

Томас Манн!

Упадок, увядание культуры.

Да, прав, конечно, радикальный Маринетти —

Разрушить, утопить ее в лагуне,

Отдать к чертям хорватам-недотепам.

Мне хочется скорей вернуться в Рим.

Бригелла напоминает Тарталье о том, как накануне Венеция рукоплескала ему, когда он в своем великолепном мундире, со свойственной ему великолепной выправкой, в великолепной шапочке с пером, при виде которой на глаза каждого итальянца накатывают слезы, вышел на балкон. И каким униженным и жалким выглядел рядом с ним этот выскочка-канцлер в коричневом пальто, застегнутом на все пуговицы.

ТАРТАЛЬЯ

О этот Пульчинелла деи Тадески!

Смесь раболепства с наглостью! (Кривляясь.) «Ушитель!

В главе восьмой моей бессмертной книги…»

Майн Карпфен! Рыбьим жиром истекает

В своем пальто. Бессмысленный паяц!

А эти водянистые глазенки!

А усики! А челка! Пульчинелла!

БРИГЕЛЛА

На вилле в Стра вы провели с ним вечер…

ТАРТАЛЬЯ

О, это было сущей пыткой ада!

Он мне цитировал без умолку себя.

А ночью этот гнусный бред немецкий

Тысячекратно был умножен комарами,

И в липком жаре загородной виллы

Они всё ныли и пищали, так что я

Глаз не сомкнул ни на минуту, право.

Уж за полночь ко мне пришел Буонопарте,

Тяжелым задом на кровать уселся

И молвил непреклонно и сурово:

«Нельзя пускать в Европу обормота.

Ты Австрию обязан защитить».

БРИГЕЛЛА

(Сообщает, что иностранный гость вскорости должен закончить осмотр коллекции картин во Дворце Дожей и присоединиться к Наследнику Цезарей у коллонады.)

А вот и он сам!

Появляется ПУЛЬЧИНЕЛЛА с томиком «Камней Венеции» Рескина в фишеровском карманном издании для немецких туристов. БРИГЕЛЛА удаляется, почтительно кланяясь.

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

Майн штарший друг! Ушитель! Вот и ви!

Как много мне искусства в этот горотт!

Вот это книга ошень помогайт.

Похлопывает ладонью по обложке перед носом у Тартальи. Тот, уверенный, что этот томик – нечто иное, как давешний «Майн Кампф», гадливо отшатывается.

ТАРТАЛЬЯ (в сторону)

Маньяк! Каррикатурра! Бурратино!

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

Я осмотреть хотель би коллонаду —

О ней так много аутор написаль…

(Листает книжку.) Вот тутт, вот тутт! Вот тутт в музеумфюрер…

ТАРТАЛЬЯ (в сторону)

Лунатик! Дзанни! Графоман пустой!

Сейчас опять затянет он волынку

О превосходстве тупорылой расы…

(Резко поворачиваясь к Пульчинелле, с вызовом.)

Я львицу вырастил! Италией назвал!

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

(Коверкая слова, рассуждает о том, что подлинно арийскому духу пристало черпать вдохновение не в носатых и бородатых старцах и не в дегенеративных еврейках с вырожденными младенцами, но в мужественных образчиках героической античности.)

Што это здесь? Так много винограда!

Как путто разливается райнвайн!

Заглядывает в книжку. Тарталья исполняет лацци без слов, будто ему в правое ухо влетел комар и теперь он с правой стороны ничего не слышит.

ПУЛЬЧИНЕЛЛА (читает)

Как это всегда характерно для ранней скульптур, фигури знашительно уступают растительним мотивам… так, так… первой половине шестнадцатого века… так, так… не возникает вопроза о том, што голова швятоффо Зимеона… так, так… то ше изобилие штруящихся волоз и бороди, но виполненнихь в мелькихь и крутихь завиткахь, и вени на рукахь и на груди ошершени резше, скульптор бил явно изошренней в изяшнихь линияхь листви и веток, шем в фигуре, ввиду шего, што везьма примешательно для раннего майстера, он потерпел фиазко в попитке своего рассказа, ибо зожалением и изумленьем штоль равно отмечени черти всехь триохь праттьев, што невозможно определить, котори из нихь Хам!!!

Читая, Пульчинелла все более и более навинчивается таким образом, что к концу заключительной фразы он совершенно выходит из себя и последнее слово выкрикивает со страшным надрывом, на пределе громкости. Тарталья, в этот момент повернувшийся к нему левым боком, подпрыгивает на месте и зажимает левое ухо.

ТАРТАЛЬЯ

Ах, я оглох! Зачем так волноваться?

Мой бедный друг, на вас же нет лица!

(В сторону.) Свихнулся… «Хам!» От хама это слышу!

(Пульчинелле.) Теперь, увы, я глух на оба уха

И вам ничем помочь уже не в силах.

Теперь напрасны все ваши старанья —

Я ничего расслышать не смогу.

(В сторону.) Быть может, наконец-то он уймется.

Лацци без слов: Пульчинелла и Тарталья двигаются вдоль коллонады. Пульчинелла беззвучно шевелит губами и яростно жестикулирует, словно продолжает вслух читать по книге таким образом, как если бы ему отключили звук. Заметно, что он все более и более теряет самообладание.

ТАРТАЛЬЯ

Вот так-то лучше. Без еврейского вопроса,

Без расовых теорий, без претензий

Дурацких, будто мы им портим климат,

В то время как безумный Пульчинелла

Мне самолично портит воздух без конца!

(Зажимает нос.)

Доходят до угла Пьяцетты и останавливаются возле крайней колонны.

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

(Словно ему внезапно на полуслове включили звук.) …гури Адама с Эвой по обеим сторонам фигового дерева зковани более, нешели фигури Ноя и его зиновей, но лютше подходят тля звоихь архитьектурнихь целей, и штволь дерева з телом обвившего его змея… Што есть это?! Куда йа попаль?! Это есть Венедиг или што есть это? Это есть Сан-Марко или это есть Гетто?!

Тарталья попеременно зажимает то уши, то ноздри, то глаза, то рот.

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

(Весь трясясь, пытается читать по книге, которая скачет у него в руках.) Ренессансни скульптор, аутор фигур «Золомонова суда»… (Топает ногами.) Скашите мне, где есть я! Што это за горотт!! Это есть Венедиг или… Фига… Архангель… Рафаэль! Михаэль!! Габриэль!!!

ТАРТАЛЬЯ, принимая позы различных скульптур и пристраиваясь к колоннам, постепенно удаляется, под конец показывая Пульчинелле фигу. К набережной причаливает гондола, управляемая стариком ПАНТАЛОНЕ.

ПУЛЬЧИНЕЛЛА (кричит, сложив руки рупором)

Откуда ви, штарикь носатий?

ПАНТАЛОНЕ (делая то же самое)

Я с Джудекки!

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

Как? Как?

ПАНТАЛОНЕ

С Джу-дек-ки! С острова Джу-дек-ки!

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

Што? Што?

ПАНТАЛОНЕ (в сторону)

Вот чудак-то! Джудекки не знает, как будто на другой стороне канала не бывал никогда.

(Кричит.) Джу!

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

Джу?

ПАНТАЛОНЕ

Так точно, сударь, Джу!

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

Довольно! Наважденье! Прекратить!

(Взгляд его падает на колонны Св. Марка и Св. Теодора, расположенные между ним и набережной.) А это што есть? Боаз! Йахин! Колонны золомонового храма! Йерузалем! Меня коварно заманили. Прочь! Прочь! Бежать отзюда! Лодку! Пароход! (Пробегает между колоннами, прыгает в гондолу, вытолкнув оттуда Панталоне и вырвав у него шест, резко отталкивается от берега и валится в оркестровую яму.)

ПАНТАЛОНЕ

Увы несчастному! Он, видно, не из местных,

Что как безумный между двух колонн,

Своею силой мрачною известных

Венецианцам с давних тех времен,

Когда казнили здесь преступников бесчестных,

Поправших человеческий закон,

Промчался, взор свой обратив к каналу

(Точнее скажем, к зрительному залу).

Поверье древнее знакомо нам с пеленок

О двух столпах, стоящих пред дворцом,

И никогда ни взрослый, ни ребенок

Меж ними не пройдет, оборотясь лицом

К воде, ни спьяну, ни спросонок,

Ни чтоб прослыть отважным молодцом.

С вершин их только Лев и Теодор

К Джудекке славной устремили взор.

Из Византии, ослабевшей в вере,

Их привезли тому лет восемьсот,

И инженер Николо Баратьери

(Что мост Риальто строил, да не тот,

Который всем известен в полной мере

И так похож на марципанный торт,

А первый, что огонь давно спалил)

На набережной здесь установил.

За службу добрую Республике и граду

Сей гражданина верный эталон,

Тот Баратьери получил в награду

Права на стол игорный меж колонн

(За коим сотню раз поставив кряду

Кто два дуката, кто – и миллион,

И состояний, и наследств лишались,

А после с горя с жизнию прощались).

Поздней, как сказано, при всем честном народе,

Меж двух столпов чинились казни здесь

(Когда Гольдони с Кьяри были в моде).

Что ж, для приметы, право, повод есть:

Кончает плохо тот, кто тут проходит —

Вчера был молодцом, а завтра вышел весь.

За сим прощайте, дамы, господа!

Что наша жизнь? Вода, вода, вода…

Вместе с копией своего написанного на иврите скетча Пьеротти передал мне оригинал напечатанного на машинке французского письма. Увидев имена автора и адресата, я был потрясен и спросил, не следует ли передать письмо в Еврейский университет, но старик только усмехнулся и пренебрежительно махнул рукой.

Г-ну Итамару Бен-Ави,

Нахалат Шив’а, Иерусалим

10 мая 1923 г.

Дорогой друг,

надеюсь, Вы позволите мне Вас так называть и со свойственным Вам великодушием простите мне несовершенство моего французского языка.

Сегодня, накануне переезда в Анкару, я снова и снова возвращаюсь к нашему последнему разговору весной в гостинице Каменица. Моя оттоманская униформа, квартал Нашашиби, самая безумная и бессмысленная война на свете – как все это далеко! Но наши с Вами беседы, во многом определившие мой путь и судьбу моего народа, по-прежнему свежи в моей памяти.

Теодор Герцль (стерто, но буквы вполне отчетливо впечатались в бумагу).

Когда англичане уйдут, оставив страну вам, сделайте столицей Тель-Авив. Новое надо начинать на новом месте. Иерусалим не примет латинский шрифт первым, как не принял бы его гордящийся своим космополитическим прошлым Константинополь. Ирония истории – больше всего цепляются за инертную традицию города, никогда не бывшие едиными. Я давно уже чувствовал, что Истамбул утонет, словно водами Босфора захлебнувшись своим великим историческим прошлым, если не отдохнет от него хорошенько, проветрившись как следует на свежем европейском сквозняке.

Последнее впечатление, которое я возьму с собой отсюда, весьма забавного свойства. Оно навело меня на мысль, которая, как мне кажется, может показаться Вам любопытной. Есть прогресс, и есть, однако, явления и образы, которые кочуют с места на место и из века в век почти неизменными. Вчера я смотрел представление старого театра Карагеза в Фенере. С живым удовольствием наблюдая за проделками этого носатого человечка, я вдруг понял, что это наш общий предок, появляющийся во всех землях и среди всех народов под именами Карагеоргия, Панча, Пульчинеллы-Полишинеля, Каспара и многих других (я, увы, не большой знаток этнографии, но чутье и логика подсказывают мне, что он распространен повсюду). Это – вечный жид, неунывающий и дразнящий судьбу. В Салонике, когда я был мальчишкой лет пяти, я увидел его однажды поднимающимся со стороны моря по крутому подъему улицы. Мой дедушка, который шел рядом, держа меня за руку, страшно разволновался: на какой-то миг он принял его за самого Спасителя Шабтая Цви, снова явившегося в мир. Старые люди постоянно начеку в ожидании перемен.

Жив ли еще Иегуда Проспер Луриа, бывший консул испанского королевства? Если Вы его встретите, передайте сердечный привет от капрала, ставшего консулом бывшей империи.

Надеюсь, британский цензор пропустит к Вам это письмо.

Прошу Вас, сэр, не чините препятствий беседе двух старых друзей! (Фраза написана по-английски.)

Искренне Ваш Мустафа Кемаль

Нет, это не Рио-де-Жанейро!

«Теодор Нетте», пароход и человек, с тремястами последними сионистами Советской России на борту, миновав Стамбул и Лимасол, достиг берегов подмандатной Британской Палестины и встал на якорь в Яффском порту на восходе солнца 9 августа 1935 года. Изумленные пассажиры спускались на берег на закорках арабских грузчиков под томные завывания муэдзинов, лившиеся из липкого изжелта-серого поднебесья.

«Нет, это не Рио-де-Жанейро!» – сказал Бендер, отирая высокий, полный горестных сомнений лоб тыльной стороной потной ладони и глядя на белые минареты и вялые пальмы, почему-то вызывавшие в его уме воспоминания о премьере оперы «Набукко» в летнем театре города Батума в 1921 году.

На таможне он долго препирался по поводу своего багажа – потертого дерматинового портфеля, вызвавшего особые подозрения хмурого шотландского сержанта тем фактом, что не содержал в себе ничего, кроме толстой пачки рукописей на нескольких непонятных ему языках, вафельного полотенца и зубной щетки. У чиновника, занимавшегося его документами, Остап потребовал изменить значившееся в советском паспорте имя.

«На земле моих гордых предков я намерен вернуть себе исконное имя Йосеф Эсташ Луриа-Бендер. Мой дорогой папа никогда не простит мне, что под влиянием оскорбленной в своих чувствах матушки, графини ингерманландской Берты Марии Бендер, неожиданно узнавшей о троеженстве горячо любимого супруга, бывшего турецко-подданного, я согласился предать забвению его гордое двойное имя Иегуда Проспер и удовольствоваться постыдным отчеством Ибрагимович, напоминавшим о тяжелом феодальном наследии Оттоманской империи. Андерстенд, май френд?»

Выйдя наконец в мир и сердечно простившись со своими спутниками по «Теодору Нетте», велевшими не пропадать и настойчиво звавшими его присоединиться к киббуцному движению, предприимчивый Йосеф Эсташ немедленно отправился по имевшемуся у него адресу. В доме Луриа его ожидала печальная весть о кончине старика, приключившейся несколько недель назад. Используя весь запас древнего языка строителей новой жизни, в котором совершенствовался во время долгого плавания, он побеседовал с яффской вдовой, сообщившей ему адрес проживавшей в Иерусалиме госпожи Луриа-второй с сыном и вызвавшейся сопроводить безутешного сироту, ни словом не упомянутого в завещании, на кладбище, где покоился Иегуда Проспер.

«Благодарю, мадам! – ответил сильно заскучавший Йосеф Эсташ. – В следующий раз – непременно. Сейчас я весьма устал, дэ бато сюр ле баль, как сказал поэт».

Нищий наследник древнего рода пешком добрался до Тель-Авива, немного побродил по его парны́м улицам, поглазел на афиши Александра Вертинского, коими было увешано полукруглое здание кинематографа «Муграби», испил стакан мутной карамельной воды «газоз», полученной им в киоске у печального немецкого профессора с седыми моржовыми усами а-ля Фридрих Ницше, и понял, что больше на Холме Весны ему делать нечего.

«За дело, наследник пророков и повелитель бедуинов! Зря, что ли, я бросил высокооплачиваемую должность управдома в Лассалевском районе Черноморска и проделал долгий путь паломника? Рога трубят и призывают меня в Град Небесный».

Он въехал в Иерусалим на медленно ползшем по горам раскаленном английском автобусе.

«Конечно, чего можно ожидать от британского империализма! – ворчал он. – Белого осла для меня не нашлось. Впрочем, блудный сын должен быть благодарен хотя бы за отсутствие евангельских свинок…»

Апельсиновое солнце опускалось за его спиной в зыбучие пески побережья. Новый репатриант Луриа-Бендер усмехнулся, вспомнив пророческую телеграмму «грузите апельсины бочками». Близость небес навевала прохладу. Позади был тряский четырехчасовой путь по пыльной и усеянной сухими терниями Святой Земле.

Переночевав в Народном доме, в комнате, где вместе с ним на столах для занятий спало четверо делегатов съезда молодых педагогов, он позавтракал любезно предложенными ими помидорами из Галилеи и вышел на нежащуюся в утренних лучах улицу Пророков. Миновав по пути сразу три больницы, он подошел к дому за каменной оградой напротив абиссинского консульства. Выбежавший из ворот длинноносый мальчик со стопкой книг под мышкой подтвердил, что это действительно дом семейства Луриа, добавив, что сын хозяйки, Гавриэль, недавно вернулся из Парижа.

На выходящем во двор балконе, сидя в обитом красным атласом кресле перед металлическим столиком о трех ножках и заглядывая в настольное зеркальце, худой брюнет с маленьким квадратиком усов под длинным благородным носом брил опасной бритвой густо намыленные щеки. При этом он рассеянно мурлыкал бретонскую народную песенку «На лугу я встретил дочь косаря». В этом же кресле когда-то сидел сам «старый турок», Йегуда Проспер Луриа-бек, сверкая в лучах заходящего солнца капельками алмазного пота на лысой голове. Но блудный сын этого не знал.

Остап потянул носом. В воздухе каменного двора витал тот явственный запах бедности, который пронизывал Иерусалим насквозь.

«У старого турецкого вельможи было бессчетное количество сыновей и дочерей, – подумал он. – Куда там лейтенанту Шмидту! Но в историю литературы вошли только двое – Йоси и Габи, бедные скупые рыцари печального образа. Любопытно, тепло теперь в Париже?»

Сделав бойкому мальчугану на прощание ручкой, Луриа-Бендер поспешил по каменной лестнице навстречу судьбе. Гавриэль, не выразивший ни недоумения, на подозрительности при неожиданном появлении фратрум экс махина, понравился Остапу. Но еще больше, чем сам Гавриэль, понравились неудавшемуся графу Монте-Кристо его белая панама, щегольской пиджак с золотыми пуговицами, трость с круглым серебряным набалдашником и особенно – тщательно отутюженные белые брюки, в которые тот облачился, когда новообретенные братья вышли прогуляться по городу.

«Они примиряют меня с несовершенством нашего мира, – думал Бендер, вышагивая рядом с этим щеголем. – Иерусалим, конечно, тоже не Рио-де-Жанейро. Подавляющее большинство граждан не ходит здесь в белых штанах, отдавая предпочтение инфантильным коротким штанишкам или же белым чулкам, торчащим из-под пыльных кафтанов. Но мой ближайший родственник все же освоил эту похвальную моду, невзирая на скудость средств. Не мешало бы и мне последовать по его стопам. Вот улажу кое-какие организационные вопросы с сионистским руководством и закажу себе белоснежные чесучовые брючки в стиле шик-модерн вот хоть у этого портного Антигеноса, который, судя по тому, как безмятежно он прикорнул на пороге своей лавки, не слишком обременен заказами на армейские френчи для Чемберлена».

Миновав итальянскую, четвертую по счету, больницу, коими Господь щедро благословил улицу Пророков, братья вышли к русскому православному подворью, намереваясь спуститься оттуда на оживленную Яффскую дорогу. Тут Остап с живейшим интересом осмотрел недавно раскопанную храмовую колонну, прозванную иерусалимскими мальчишками Пальцем Ога, царя вассанского.

«Очаровательный обломок прежней эпохи, – с удовлетворением заметил Луриа-Бендер. – Утерян клерикально-монархическими властями еще до исторического материализма. В наше прогрессивное время может быть использован в качестве подпорки под надстройку, грозящую обрушиться на базис, или, скажем, перста, указующего в направлении светлого сионистского будущего. Но почему они держат его за колючей проволокой? Боятся, что кто-нибудь прихватит походя?»

Тут произошло уже вовсе непредвиденное событие. Навстречу братьям, широко улыбаясь каким-то благостным мыслям сквозь седую кудлатую бороду и щурясь на солнышко, двигалась облаченная в рясу и клобук коренастая фигура. Орлиный взгляд Остапа впился в знакомое доброе лицо.

– Батюшка! Теодор Иоканаанович! Архиепископ Военногрузинский! – воззвал Луриа-Бендер, кидаясь навстречу быстро мертвеющему священнослужителю.

Тот взвился на месте, как потревоженная горная куропатка, и, подхватив полы рясы и припадая на обе ноги, кинулся под спасительную сень православного храма.

– Удивительное дело, Габи, – заметил братец Йося, не имевший ни малейшего намерения преследовать несчастного страстотерпца, – здесь, кажется, собираются все лучшие представители человечества, независимо от их вероисповедания. Поразительный город! Я начинаю его любить. Интересно, какой йеменской пекарней галицийского уклона владеет бывший советский купец Кислярский и в каком сионистском учреждении трудится подпольный миллионер Корейко? Фамилию Александру Ивановичу пришлось, я думаю, сменить на какой-нибудь Бен Басар, но он и не к такому сумеет приспособиться. А может, он командует бандой бедуинов-головорезов и зовется Абу Кабаб?

На углу улицы Короля Георга Пятого братья расстались, договорившись встретиться позднее в кафе «Гат», где Гавриэль проводил большую часть дня, сидя над своими таинственными тетрадками.

– К обеду я разбогатею и утащу тебя обедать к Каменицу или в Кинг-Дейвид, – заверил его Бендер. – Закажем себе какой-нибудь турен бордоле и венский шницель.

Следуя указанному младшим братом направлению, Остап менее чем за пять минут достиг величественного современного здания Еврейских фондов, полукружьем раскинувшего свои широкие гостеприимные объятия навстречу спешащим к родному гнезду рассеянным и угнетенным, и потребовал у вахтера немедленного свидания с главой Еврейского агентства Моше Чертоком.

– Товарищ Шарет принять тебя не может, – дружелюбно объявил тощий дежурный по-русски, без всякого интереса повертев его паспорт. – У него дела поважнее наших с тобой проблем. Государство в пути, можно сказать. Ты, товарищ Луриа, запишись или к товарищу Яалому-Диаманту, или к товарищу Захави, в зависимости от профиля. У тебя какого характера дело?

– Ну, скажем, культурно-просветительного, – предположил Остап.

– Тогда тебе к товарищу Каспи. – Дежурный начал листать толстую амбарную книгу. – Так… вот оно! Могу записать тебя, товарищ, уже на следующую неделю.

– Имка боска! – возмутился Бендер. – Это что же такое делается! Это какое-то халуцианское головотяпство. Я желаю строить новую жизнь, прокладывать дороги в светлое будущее, к которому мы пройдем победным маршем экклезиастов, читать свитки пророков без согласования, я из последних сил ломаю язык моих отцов Абрама, Исака и Иегуды-Проспера! И что же я получаю в ответ на свои пламенные порывы? Меня записывают на прием к нижестоящему товарищу через неделю! Да известно ли тебе, юноша бледный со взором горящим, что за бумаги ждут в этом портфеле свидания с руководителями сионистского движения? Нет, тебе это не известно, да я и не уполномочен разглашать тайны государственной важности первому попавшемуся привратнику.

– Ну, если очень важное, то тогда лучше все-таки к товарищу Захави, – передумал флегматичный дежурный. – Но это у нас на следующей неделе не получится…

– Ну и черт с ним, с твоим товарищем Захави! – не унимался Остап. – Уйду отсюда прямиком в бедуины и буду грабить караваны!

Тут дверь ближайшего кабинета отворилась, оттуда выглянула совершенно лысая голова в круглых очках и поинтересовалась:

– Что за шум? Опять ревизионисты бузят?

– Товарищ Рубинчик, тут новый репатриант требует срочного внимания.

– Что же вы нервничаете, дорогой еврей? – обратился лысый Рубинчик к Бендеру. – У нас голыми на улицах не ночуют. Я вам немедленно выпишу рабочую путевку на строительство Иерихонского шоссе с трехразовым питанием и настоящей койкой-раскладушкой.

– Это конгениально! – От такой наглости Бендер даже рассмеялся. – Вы чего-то недопоняли, драгоценный вы мой. Вот в этом скромном дерматиновом портфеле, коий я с трепетом держу в почтительных руках, находится клад, бесценный для всего образованного человечества, а особенно для нашего народа, возвращающегося, по слову поэта, «в страну Сион, в Ерушалаим». В его скромных недрах заключены рукописи десятков неопубликованных текстов, написанных на протяжении столетий об этом городе величайшими мастерами слова. Гёте, Шатобриан, Шекспир, Симеон Полоцкий, Даниэль Дефо, графы Толстой и Салиас! Записки очевидцев и фантазии гениев. Неопубликованные, прошу заметить! Полный архив, проливающий новый, хорошо забытый старый, свет на историческую физиономию нашей древней столицы. И я готов передать его руководству нашего непобедимого движения за смешную сумму в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Британский музей лопнет от зависти. Французская академия… Ах, да что там говорить! Если даже Иерусалим будет снова разрушен, его можно запросто воссоздать по этим записям. Я горд тем, что со смертельным риском для жизни вырвал эти сокровища духа из лап большевистского режима. Вот, например, неизвестная запись Марка Твена…

Бендер уже запустил руку в портфель, но ответственный Рубинчик его остановил:

– Это вам, знаете, не к нам. С вашими бумагами обращайтесь в Еврейский университет к Буберу или к Шолему. Только у них, предупреждаю вас заранее, денег нету. Ну и замашки у вас – пятьдесят тысяч! Вы что, с луны свалились? А еще ученый человек. Да я вам за пятьдесят тысяч не то что до Иерихона шоссе проложу, я вам полный план мелиорации в три года… пятьдесят тысяч!

Остап понял, что обедать в Кинг-Дейвиде сегодня не придется.

– А сколько, по-вашему, могут дать за эти рукописи в университете? – осторожно спросил он лысого руководящего работника.

– Если это действительно такое сокровище, как вы говорите, то они обратятся в попечительский совет с просьбой выделить им фунтов сто – сто двадцать… Но они предпочитают получать такие вещи в дар. Тут у нас знаете сколько исторических сокровищ? Где ни ковырни – свиток Мертвого моря.

Бендер явился в кафе Гат каким-то просветленным, едва не испускающим рентгеновские лучи в виде рогов подобно пророку Моисею.

– Ах Габинька! – сказал он, подсаживаясь за столик к возлюбленному своему брату. – Как я был наивен, веря в сказки о мировом еврейском капитале! Моя последняя и самая блестящая комбинация разбилась о спартанский быт одной отдельно взятой британской колонии. Боюсь, что ради спасения моей жизни тебе придется заказать мне кофе и печенье за свой счет. Но это – в последний раз. Я решил начать новую жизнь. Я молодею на глазах, и седина, серебрящая виски, только мелочь в сравнении с золотом моего народного сердца. Возьму, например, заказ в Академии имени товарища Веселиила. А что, воплощу наконец в жизнь свою давнюю идею эпического полотна «Сионисты пишут письмо муфтию Альхусейни». Тем более что смерть Ильи Ефимовича у хладных финских скал снимает проблему авторского права. Или стану тружеником пера и напишу высокохудожественный и пространный биографический свиток во славу товарища Рубинчика. Они меня за это окатят золотым дождем Кумранской долины, где, как известно, осадков выпадает один миллиметр в тысячу лет. А много ли мне потребуется в этой жизни? Финики и маслины – что еще нужно строителю сионизма! Я передумал быть богатым. Благотворный воздух этого святого места уже начинает оказывать на меня свое действие. Удивительный город!

– Все города – не что иное, как эскизы Иерусалима, – серьезно сказал Гавриэль. – Сколько есть на свете городов, столько есть и Иерусалимов.

– Даже Рио-де-Жанейро?

– Все. Зато и в Иерусалиме нет ничего, практически ничего, на что можно положить глаз или указать пальцем. Он – и то, и это, и еще сотня всего. То есть ничто. Сегодня он для меня Париж, а завтра у нас обоих изменится настроение, подует ветер из пустыни, и он станет мне Багдадом. Тот, кто его придумал, нарочно создал его как пустое место, которое мы наполняем тем, чем захотим. Здесь нет и не может быть подделок, ибо все оригиналы мира суть копии этого пустого места.

Гавриэль заказал для старшего брата турецкий кофе и английский кэк. Йосеф Эсташ прикрыл утомленные глаза и вытянул под столиком утомленные ноги будущего прокладчика иерихонской магистрали, уже обутые в библейские сандалии, но еще бледные, не покрытые мессианским загаром. Лучи заходящего солнца красили улицу Пророков цветом свежей мочи и забивались под веки. Остап сделал последний глоток, слегка поперхнувшись гущей, и отверз вещие глазницы. Портфель с липовыми шедеврами мировой литературы, еще минуту назад лежавший на соседнем стуле, бесследно исчез.

Перед вратами райского сада

Мой дорогой друг Шамиссо, твое явление в моем сне, когда ты предстал предо мною мертвым и неподвижным за своим письменным столом между скелетом, листами гербария и томами Гумбольдта и Линнея, произвело на меня столь тревожное впечатление, что я решился немедленно писать к тебе. Господь свидетель тому, как я был рад узнать о том, что ты пребываешь в добром здравии, услышать об успешном завершении твоего кругосветного плавания и о новой должности, как нельзя лучше соответствующей твоим наклонностям и талантам. Я убежден, дорогой Шамиссо, что лучшего директора для Королевского ботанического сада было бы не найти во всем Берлине, да и за его пределами.

Думая о том, что подведение итогов моей жизни не за горами и следует позаботиться о передаче скромных плодов моей деятельности во имя естественной науки, я снова и снова возвращался мыслями к тебе. Мои обширные рукописи и коллекции я давно уже решил завещать Берлинскому королевскому университету, но для тебя, дорогой друг, у меня возникла особая, куда более необычная идея. Обосновавшись со своим верным Фигаро совсем неподалеку от Святой Земли, в пещере на пустынном сирийском побережье, я так привык к дальним путешествиям, что лежащая буквально в нескольких шагах от меня Иудея все эти годы оставалась, совершенно незаслуженно, вне сферы моего внимания. Я также, как тебе известно, старался по мере возможности избегать контакта с людьми, хотя в своем одиночестве и для собственного удовольствия и изучил по книгам несколько языков. В одной из арабских книг, найденной мною на пустом базаре в Алеппо, я прочел историю, неожиданно приковавшую к себе мое внимание и направившую течение всей моей жизни в совершенно новое русло.

«Однажды некий шейх, служивший при мечети Эль-Акса в благословенном граде Эль-Кудс, он же Иерусалим, пришел набрать в расположенном поблизости колодце воды и уронил в него ведро. Год был засушливый, и уровень воды в колодце был очень низким. Поэтому шейх решился спуститься в него за своим ведром. Вдруг, почти у самого дна, перед ним открылся узкий проем в скале, и яркий свет лился из этого проема, подобно целой реке света или жидкого золота. Понял набожный шейх, что перед ним один из входов в Рай, прильнул к отверстию в скале, и глаза его не могли насытиться зрелищем великолепных и сияющих всеми цветами радуги деревьев. Как зачарованный стоял он там, любуясь восхитительными растениями и чувствуя, что еще миг – и не хватит у него сил вернуться к земной жизни. Поспешно просунул он внутрь дрожащую руку, ухитрился сорвать нижнюю ветку с ближайшего дерева и выскочил на поверхность. Все, кому показывал он прекрасную неувядающую ветвь, в один голос соглашались, что только в райском саду могло вырасти такое чудо. Колодец с тех пор называют „Бир Алурка“ – „колодец Ветки“, но никому более не довелось заглянуть из него в Рай».

Не могу сказать, почему эта история, мало чем отличающаяся от десятков и сотен народных легенд, не имеющих особого касательства к действительности, так запала мне в душу, но я не переставал думать о ней в течение нескольких месяцев, словно кто-то неведомый снова и снова нашептывал мне рассказы о том, что Иерусалим выстроен прямо над входом в Рай, найти который, быть может, легче, чем исток Нила. Более того, во снах я стал чуть ли не еженощно переноситься на незнакомую мне наяву площадь, где вместо нарисованной в моей книге Омаровой мечети с надписью «Скала Храма – Щит Эдема. Баб а-Джина – врата Рая» лежал в своих обугленных руинах древний храм евреев, спускаться в подземные конюшни царя Соломона и слушать доносившиеся из-под земли стоны и вздохи. Эти сны сменялись видениями древнего храма, в котором обшивающие его изнутри кедры проросли и плодоносили, так же как отлитые из золота гранаты и виноград. Священники и левиты собирали с мраморного пола шишки и золотые плоды, затмевающие все то, дорогой мой Шамиссо, что могут лицезреть посетители твоего сада.

Наяву же я размышлял: что это за ученый-натуралист, что это за служитель науки, который благоразумно ограничил сферу своих изысканий внешним обитаемым миром, наблюдать который может едва ли не всякий! Если ты подлинный исследователь, то долг твой – спуститься в область неведомого и недоступного простому обывателю. Впрочем, все это так и осталось бы невоплощенной в реальное дело игрой воображения, когда бы сама жизнь не поднесла мне совершенно неожиданную находку, подтолкнувшую меня к осуществлению смелого плана.

Мои запасы бумаги совершенно подошли к концу, ибо в последнее время я, подобно другим суетным душам, чересчур много предавался разнообразным писаниям, и возникла всегда отягощающая мое существование потребность снова войти в соприкосновение с людьми, дабы приобрести еще изрядное количество этой совершенно необходимой субстанции. Из всех мест на земле я предпочитал для этой цели лавку письменных принадлежностей некоего Пьеротти в Венецианском Гетто. Я знал, что, по крайней мере, сам хозяин лавки, непрестанно погруженный в неведомые посторонним размышления и грезы, нимало не расположен обращать внимание на такие необычайно важные для иных любопытных мелочи, как тени своих клиентов.

– Вдобавок к четырем папкам писчей бумаги лучшего бергамского сорта, – заявил мне старый торговец, – могу по случаю предложить вам, синьор Шлумиэли, совершенно уникальную вещь. Именно – золотой ключик, отпирающий не только любую дверь, но и совершенно глухую, как бывшая примадонна Ла Фениче, стенку. До того как Буоннапарте снес те проклятые ворота, что запирали Гетто, члены нашей семьи постоянно пользовались им, дабы беспрепятственно входить и выходить в любое время дня и ночи. Но с тех пор как ограничения для жителей Гетто остались в прошлом, этот ключик мне совершенно ни к чему не потребен, а посему я готов отдать его вам по символической цене, не как магический предмет, а исключительно как антикварную безделку.

Услышав эти слова и увидев маленький ключик размером не более тех, которыми у нас на родине заводят стенные часы, я сразу же понял, что это знак свыше, и поспешил приобрести его, пока хозяин не передумал. Дорогой мой Шамиссо, думал я, потирая руки, подожди еще немного, и ты станешь с моей помощью обладателем уникальных образцов райской флоры!

Сборы мои были скоры, а путь и того короче. Город, стоящий над бездной, предстал передо мною при свете полной луны во всем унылом величии своего запустения. Массивная турецкая стена окружала его со всех сторон, но, как я убедился на следующий день, в паре мест в ней зияли изрядные проломы. Мои семимильные сапоги вынесли меня прямо к двойным замурованным воротам в восточной части этой стены, прямо над магометанским погостом. Я хотел было воспользоваться своим ключиком и войти в них, но что-то остановило меня. Вместо этого, сменив сапоги на тапки, я прошел десятка два шагов направо и с легкостью прошел сквозь массивную каменную кладку.

Очутившись внутри города, я немедленно попал в самую середину собачьей стаи. Какое счастье, что мой Фигаро остался дома! Сам же я пережил несколько неприятных минут, едва удержавшись от того, чтобы немедленно снова не воспользоваться своими чудо-сапогами. Стараясь уйти подальше от этих худых тварей, которые хоть и не трогали меня, но весьма угрожающе ворчали, я вынужден был удалиться от высившихся передо мною мечетей и поспешно спуститься с Храмовой горы в квартал, состоявший из множества узеньких кривых, как турецкие ятаганы, переулков.

Из раскрытой двери одного из домов падал свет, и я невольно отшатнулся, когда навстречу мне вышли какие-то люди, оборванные и тощие ничуть не менее, чем только что отставшие от меня canidae. Длиннополые сюртуки и верхненемецкое наречие немедленно дали мне понять, что передо мною потомки Иакова родом из наших краев. На миг они замерли, выпученными глазами глядя на мою фигуру, застывшую посреди ровного прямоугольника света на земле.

– Чудо! Чудо! – закричали они едва ли не в один голос и один за другим повалились передо мною ниц.

Старший из них, чья седая борода едва уступала по длине моей собственной, не вставая с колен, торжественно протянул ко мне обе руки, провозгласив:

– Благословен твой приход, о Элия-пророк, возвещающий нам пришествие Мессии!

Немалых трудов стоило мне с болью в сердце убедить этих несчастных, уже приготовившихся на руках нести меня в свою молельню, носившую имя Ильи-пророка, и усаживать на хранившийся в ней испокон веков доподлинный его стул, что чудо, которому они так возрадовались, произошло только в их собственном воображении и что я не только не пророк, явившийся с неба, но даже не их единоверец, за какового меня постоянно принимают благодаря моей внешности и фамилии, доставшейся мне от христианского родителя. Их разочарование было столь велико, что они всеми силами пытались убедить меня в своей правоте, ссылаясь в качестве доказательства ни на что иное, как на отсутствие у меня тени.

– Мои ученые друзья, – не без внутреннего содрогания от вынужденной лжи заявил я, – утрата мною тени не имеет ничего общего с пришествием из иного мира. Тому есть вполне естественное и даже прозаическое объяснение. Известный в Тюрингии и Саксонии мастер силуэтов, вырезавший профильные портреты многих знаменитостей и даже самого Гёте, когда я позировал для него, сидя, как полагается, между фонарем и специальной ширмой, повинуясь внезапному безответственному порыву вдохновения, не стал обводить мою тень карандашом, а кинулся прямо на месте вырезать ее своими острыми ножницами вместе с бумагой, на которую она ложилась, и моментально отхватил ее подчистую. С тех пор я пребываю с этим негодяем в длительной и весьма запутанной судебной тяжбе, а также постоянно оказываюсь втянутым во всяческие досадные недоразумения, подобные этому.

Я стремился как можно скорее расстаться с компанией талмудистов, но один тощий молодой человек, назвавшийся именем Гершом-Шулим, никак не отставал от меня.

– Удивительные вещи учили мы сегодня с рабби Менахем-Менделем о Святом городе! – бормотал он, держа меня за рукав моей черной «куртки» (твоего подарка, дорогой Шамиссо!). – Ангелы небесные сделают Ерушалаим широким и просторным настолько, что конь не сможет обежать вокруг его стен от восхода солнца до полудня, покуда солнце не окажется в зените, а тень коня не окажется прямо под ним и не будет клониться ни в одну из сторон, как утром или вечером. Мудрецы ссылаются на пророчество Захарии о конце времен, как сказано: «В тот день будет начертано на колокольчиках коня: „Святыня Господу“». Спрашивали учители наши, что за странные колокольчики, пока рабби Шимен со слов рабби Ешуа бен Лейви не открыл им, что «мцилойс» не о колокольчиках сказано, а о тени коня, который «мацил», то есть покрывает тенью город, предназначенный Господу во святыню. А прозорливейший РАШИ, рабби Шлойме Ицхоки из Вормса, толковавший для нас слово Господа и пророков его, писал об этом стихе Захарии: «„Мцилойс а-сус“ – как расстояние, что пробежит конь до середины дня, а „мацил“ – потому, что тень его под ним, ибо во все дневные часы солнце склоняется в одну из сторон, и тень человека, и тень скотины склоняется в сторону, когда солнце на востоке, тень человека на западе. Однако в середине дня солнце стоит в середине свода небес над головою каждого человека, и тень коня под ним». И еще удивительные вещи открыл нам рабби Менахем-Мендель о том, что Господь дарует нам спасение так же, как прикрывает тенью, ибо спасающий и затеняющий – одно слово: «мацил», и горе нам, если лишимся тени Господней под солнцем! Как сказано в святой книге «Бамидбор» о хананеях в земле сей: «Ушла от них тень их», тень их, «цилом», – читай «защита их»…

Давно уже притупившийся страх снова обуял меня. Я старался как можно скорее расстаться со своим словоохотливым спутником, но тот, как нарочно, не отпускал меня и продолжал возбужденно сыпать над моим ухом фразами, каждая из которых беспощадным острием вонзалась в мое ослабевшее сердце.

– Сказано также: «По образу Божию сотворил человека» – «бэ-цэлэм элоким», но рабби Менахем-Мендель со слов Гаона из Вильно учит: читай «бэ-цел элоким» – «по тени Божьей»…

Кое-как распрощавшись с юношей около одного из домов с погасшими окнами, словно именно туда лежал мой путь, я поспешил снова выйти за городскую стену и сделал это так удачно, что оказался прямо перед вырубленным в скале входом в пещеру. Измученный предыдущими приключениями, я решил отложить ее исследование до утра и стал устраиваться на ночлег.

Вспоминая несчастных студиозусов-книжников из дома учения Ильи-пророка, я не мог не улыбнуться в темноте горькой улыбкою: человека без тени они видели впервые, я же наблюдал во всех них, во главе с самим рабби Менахем-Менделем, тени Божии без человеков. Не мудрено, что, погруженные в свои мистические фантазии и схоластические прения, они поначалу приняли меня за спустившегося с небес Илью-пророка и даже пытались настаивать на своей ошибке, словно лучше меня самого знали, кто я таков на самом деле. Впрочем, не все ли мы равно живем во власти собственных грез и высосанных из пальца представлений о мире? Не заблуждаюсь ли и я в своих планах проникновения в райский сад? А может быть, я уже нахожусь у самых его врат? Как мне не хватало сейчас рядом со мной преданного и здравомыслящего друга, такого как ты или мой дорогой верный Бендель!

Проспав эту ночь без сновидений, чему я был, признаться, несказанно рад, я обнаружил наутро, что спал в гробнице некоего древнего христианина, чей грубо отесанный каменный саркофаг с полустершейся греческой надписью оказался единственным в ней предметом, заслуживавшим внимания. Внизу подо мною расстилалась серая, выжженная солнцем долина, за которой уже в столь ранний час плавилась в знойном мареве почти лишенная растительности гора, по явному недоразумению называемая Масличной, а по всему склону зияли пещеры, подобные моей. Так вот куда я попал! Если существует на земле место, менее всего напоминающее о Рае, то именно оно находилось теперь перед моими глазами – долина Иосафата к востоку и Гееном к югу от городской стены с пересохшим руслом Кидрона, едва различимым сверху. Задайся я целью найти вход в Ад, решение поставленной задачи можно было бы считать найденным.

Я отважился вернуться в город при свете утра, чтобы осмотреть храмовую площадь, воспользовавшись средством, которое довольно успешно применял в двух-трех случаях, – большим плоским зонтиком из козьих шкур, наподобие того, что изготовил себе Робинзон на необитаемом острове. При высоко стоящем субтропическом солнце этому нехитрому сооружению, затеняющему большую часть моей фигуры, удавалось сбить с толку не слишком внимательных наблюдателей.

Мерзость запустения, царившая в городе, всеми почитаемом святым, поразила меня до глубины души. Даже в мусульманских кварталах половина приземистых азиатских домов лежала в руинах, покрытых жухлыми колючками, словно со времен Саладдина никому не приходило в голову заняться их восстановлением. Мостовые, неровные и ущербные, существовали лишь в нескольких местах перед мечетями. Мне, конечно, было известно, что Иерусалим не знал покоя и в наш просвещенный век, и не далее как пару лет назад акрский Абдул-паша обложил город осадой, а затем обрушил на него огонь своей артиллерии. И все же, казалось мне, даже турецкие ядра не могли нанести городу того урона, который наносило ему поразительное, роковое небрежение его жителей. Приверженцы Магомета, Моисея и различных христианских церквей одинаково равнодушны здесь к делам земным, и все помыслы их направлены исключительно ко спасению души, так что улицы убираются исключительно редко, мусор вывозится за городские стены только в самых крайних случаях, починки почти не производятся, и единственным созидательным занятием местных обывателей является собирание камней, коими они при всякой оказии забрасывают гробницу Авессалома – непочтительного сына, дерзнувшего восстать против собственного батюшки.

Весьма благоприятным оказался для меня обычай набожных горожан, не слишком глазея по сторонам, обращать свои взоры к белесым небесам или же потуплять их долу в непритворном смирении.

Единственным исключением являются служки в мечетях, представляющие некую особую породу людей, все устремления которых направлены на уловление простых душ и стертых медяков. Один из этих служек мертвой хваткой впился в меня у южного входа в мечеть Омара. Поняв, что сопротивление только наделает лишнего шума, я почел за благо воспользоваться услугами этого юркого человечка и постараться узнать от него максимум полезных сведений. Сняв свои шлепанцы и омыв ноги, я проследовал за ним в тень мечети.

– Ты вошел, о чужеземец, в святую мечеть благословенной памяти шейха Омара, выстроенную на фундаменте храма Сулеймана ибн Дауда, величайшего из еврейских царей и повелителя духов, мир праху его, – загнусавил служка, на всякий случай держа меня за рукав моей «куртки». – Перед тобою, о почтеннейший Абу Балдахин, прославленный во всем мире Краеугольный камень, на коем Сулейман, мир праху его, начертал полное имя Господа, заклявшее духов и запечатавшее подземную реку Океан до конца дней. Да будет тебе известно, о чужеземец, не расстающийся с балдахином, что над бездной заложил Сулейман фундамент храма, и Краеугольный камень сей, из коего Аллах, да святится имя его, сотворил всю твердь, отнюдь не лежит на поверхности земли, как тебе, может быть, кажется или представляется, а висит между землей и небом. Много веков висящий над землей камень повергал в ужас всякого, кто приближался к этому святому месту, пока султан Сулейман Великолепный, да почиет он в мире, не приказал выстроить под ним подставку из простой каменной кладки, дабы заткнуть рот пустословам евреям, твердившим, что в конце времен Краеугольный камень будто бы упадет на поверхность земли, и это будет сигналом к приходу их Спасителя…

Мой провожатый на секунду перевел дух, и я воспользовался этим, чтобы задать ему все время вертевшийся у меня на языке вопрос о Бир Алурка, но он в ответ только презрительно махнул рукой:

– Весь наш благословенный город стоит над райским садом, и входов в него не счесть, однако для смертного любой из этих входов может оказаться воротами Ада. Что же касается этого колодца, то поверь мне, досточтимый чужеземец, владелец обширного балдахина: все, что про него рассказывают, – пустые небылицы, и в них пристало верить разве что глупым бедуинским старухам, а отнюдь не такому ученому человеку, как ты, особенно когда ты стоишь в трех шагах от самого достоверного входа в Рай, который сам Пророк, благословенно имя его, запечатал золотыми гвоздями…

Я опустил глаза и действительно увидел в полу рядом с Краеугольным камнем квадратную плиту темно-зеленого камня.

– Это, почтеннейший чужеземец, Балаат а-Джина, плита, за которой находится вход в райский сад. В ней, как ты можешь убедиться собственными глазами, девятнадцать отверстий. Пророк, благословенно имя его, перед тем как вознестись на небо с этого самого места, вбил в этот камень девятнадцать золотых гвоздей и велел архангелу Джибраилу сторожить эти гвозди, ибо, когда исчезнет последний из них, весь мир перевернется и рухнет в бездну. Хитрый Шайтан, постоянно стремящийся проникнуть в Рай, из которого был изгнан, стал наведываться в мечеть и изловчился в несколько присестов вытащить под носом у Джибраила шестнадцать священных гвоздей и еще половинку гвоздя…

– Однако весьма странно, – послышался тихий голос у меня из-за спины, – что отверстия от гвоздей образуют форму креста, и это, вероятнее всего, свидетельствует о том, что древность сия обязана своим происхождением крестоносцам.

Я вздрогнул от неожиданности, ибо узнал этот голос и через тридцать лет после встречи, которую почитал, к своему счастью, последней. Резко обернувшись, я увидел перед собою отвратительную фигуру человека в сером сюртуке.

– Ваши ноги, сударь! – невольно вскричал я при виде его голых розовых ступней, торчавших из узких суконных штанин.

– Чем вас так изумляют мои ноги? – спросил мой старый знакомец плаксиво-лебезящим тоном, от которого мне сразу же сделалось дурно. – Я омыл их в согласии с требованиями шариата. Вы полагаете, что я невежа, вовсе не уважающий религиозного чувства, каким бы темным предрассудком оно мне ни казалось? Позволю себе заметить, что я никого не дразню и не раздражаю понапрасну.

– Но, – попытался я вставить слово.

– А если вы имеете в виду известную часть организма, вернее ее отсутствие, то вам, как натуралисту, следовало бы знать, что она, то бишь они характерны более для животных, потребных в пищу правоверным иудеям, нежели для порядочного обывателя.

Прерванный в плавном течении своей лекции и сперва онемевший от такого нахальства служка наконец снова обратился ко мне, решив, вероятно, демонстративно игнорировать невежественного выскочку:

– О почтеннейший чужеземец, не станешь же ты, спаси нас Аллах, благословен он, подвергать сомнению мои слова. Лучше следуй за мною вниз по этим ступеням в недра Краеугольного камня, и я покажу тебе, на каких местах молились там Ибрагим, Муса и сам царь Сулейман ибн Дауд, да будет память каждого из них благословенна.

Но тут враг рода человеческого вынул из сюртучного кармана золотую монету и протянул ее изумленному мусульманскому чичероне со словами:

– Не угодно ли моему просвещенному другу выкурить трубочку-другую за счет этого скромного подношения?

Не говоря более ни слова, служка удалился, приложив по местному обычаю правую руку ко лбу, губам и сердцу и трижды низко поклонившись. Я также собирался развернуться и уйти не попрощавшись, но человек в сером сюртуке не собирался оставить меня в покое.

– Вот мы и снова встретились у самых врат вечности! – развязно залебезил он, не давая мне прохода. – Поскольку сударь мой оказался волею судеб у входа в мою скромную обитель, я имею смелость предположить, что у него есть ко мне важное дело.

Я сухо ответил, что встреча с ним отнюдь не входила в мои планы и что дело, за которым я прибыл, не имеет к нему ни малейшего отношения.

– Покорнейше прошу принять во внимание, – не отставал он, – что мне прекрасно известна цель вашего визита. Ваша беспокойная натура исследователя мне глубоко симпатична. Кстати, вы не встречали на улицах города старика Агасфера? Он сродни вам, сударь, – такой же упрямец, трясущийся над своею бессмертной душой и обреченный за это неразумное упрямство на бессмертие убогого тела.

Поскольку я не собирался отвечать, мой назойливый враг продолжал лепетать, все время стараясь загородить мне путь к выходу:

– Видите ли, проживая, можно сказать, дверь в дверь с обителью ваших устремлений и имея в прошлом исключительно богатый опыт бытования в столь интересующем вас ботаническом учреждении, я, как никто другой, мог бы оказаться вам полезен своими познаниями в качестве проводника. А вы, обладая ключом, доставшимся вам по случаю и без необходимых инструкций, действуя в одиночку на свой страх и риск, можете оказаться в исключительно неприятных обстоятельствах. Как вам, вероятно, известно, весьма немногим удалось при жизни войти в эти ворота, а уж выйти из них неповрежденным не смог никто, что бы там ни рассказывали мистики и каббалисты. Я же предлагаю вам весьма выгодную сделку…

Дорогой мой Шамиссо, в тот момент, несмотря на столь сильное желание сделать поистине дорогой подарок тебе, а вместе с тобою и всему человеческому роду, вдохновленному ныне, как никогда ранее за всю свою долгую историю, благородным духом просвещения, я понял со всей ясностью и очевидностью, что мне следует немедленно бросить свою навязчивую идею, внушенную гордыней. И я тут же, не сходя с места, поклялся предать ее совершенному забвению, ибо своим появлением спустя три десятилетия враг человеческий наглядно продемонстрировал мне всю грешность моих помыслов. Так же, как Рай и Ад тесно соседствуют между собою, а быть может, даже расположены географически в одном и том же месте (что трудно поддается нашему ограниченному пониманию, но представляется мне теперь едва ли не очевидным), Сатана прилипает к нам, подобно заразному недугу, именно на самой границе абсолютного блага, на самом пороге совершенной красоты. Я осознал, что плод с Древа Познания Добра и Зла, прикоснуться к которому я так стремился, уже принес в наш мир бездну боли и страдания и не мне множить их своими рискованными экспериментами. Нам остается довольствоваться нашим ограниченным земным знанием и нашей условной, но оттого не менее необходимой и дорогой нам красотой, не стремясь преждевременно достичь того, что Господь в своей милости уготовил для нас в мире ином. Пусть же посетители Королевского ботанического сада наслаждаются лицезрением прекрасных орхидей, доставленных мною из лесов Амазонии, и редкостными разновидностями олеандров с предгорьев Тибета. А я обязуюсь в ближайшее время добавить к ним интересные образцы содомского яблока (Calotropis procera) и «огурца пророков» (Cucumis prophetarum) с побережья Мертвого моря, присмотренных мною по дороге.

Не дожидаясь, пока ненавистный мне знакомец закончит свою фразу, я сунул руку в карман, достал из него золотой ключик синьора Пьеротти и, наклонившись к полу, приставил его к яшмовой плите. Словно нож в масло вошел он в толщу камня, и тогда я разжал пальцы и поспешно отдернул руку. С облегчением увидел я, как волшебный ключик скрылся в темной зелени плиты, а распрямившись, рад был обнаружить, что человека в сером сюртуке и след простыл.

Почему, спрашивал я себя, этот отрывок не попал в окончательную редакцию «Петера Шлемиля»? Не потому ли, что Адальберт фон Шамиссо так никогда и не получил этого письма от человека, его написавшего? Ведь не случайно же почерк рукописи, обнаруженной в полуистлевшем бюваре на свалке возле Мусорных ворот, не является почерком самого писателя. Более того, наведя необходимые исторические справки, я убедился, что текст этот не мог быть написан ранее конца 1827 года, поскольку Абдул-паша атаковал Иерусалим в ноябре 1825-го, и это событие упоминается в рукописи как произошедшее двумя годами ранее. «Петер Шлемиль», как известно, был опубликован в 1814 году, за четыре года до упоминаемого в данном отрывке кругосветного путешествия Шамиссо на русском корабле «Рюрик», по возвращении из которого в Берлин он и был назначен директором ботанического сада. Шамиссо дожил до 1838 года, но, судя по всему, никаких попыток продолжить свою повесть о человеке, лишившемся тени, не предпринимал. Скорее всего, всякая связь между ним и его героем была прервана. Что же касается судьбы зеленой каменной плиты со следами гвоздей, то во время Первой мировой войны, перед отступлением турецкой армии из города, командующий иерусалимским гарнизоном Джемал-паша вытащил ее с ее многими ранними очевидцами засвидетельствованного места в полу мечети Омара, и никто не знает, где она теперь находится.

Людские судьбы иногда оказываются не менее загадочными, чем судьбы камней, садов и книг. Когда психиатрический стационар в Тальбие закрылся, несколько папок с делами умерших пациентов бросили прямо во дворе, очевидно не донеся до мусорного ящика. Ни больных, ни медперсонала на территории уже не оставалось, но сторож продолжал подкармливать животных живого уголка. Одну из папок с ивритской наклейкой «Цонтвари Костка Онракеп» я, не удержавшись, подобрал.

– Вот так-то, – сказал сторож, кормивший павлина. – Так-то вот. Снести не снесут, не-е-ет, исторический памятник… Зато они его так реконструируют, по генеральному архитектурному плану, что родная мать не узнает. Говорю тебе не по интуиции, а по твердому знанию. Видал особняк по соседству? Все камушки пронумеровали перед тем, как разобрать, – инструкция такая. А новую коробочку сложили, глядь – номера-то все где попало, а уж что внутри теперь бетонная отливка вместо солидной кладки и два новых этажа по стилю к нему так же подходят, как мэр наш к своему креслу, об этом и говорить нечего. Так что читай историю болезни, это единственное, что остается от этого города!

Я начал читать – и не пожалел.

Пациент без удостоверения личности, безвыходно остававшийся в больнице на протяжении четырех десятилетий с диагнозом хронической паранойи и записанный в больничной карточке как Цонтвари Костка Онракеп (вероятно, на основании находившейся при нем газетной вырезки с плохо сохранившейся репродукцией автопортрета), давно уже ни с кем не разговаривал, но в истории болезни было записано, что он владеет венгерским, сербским и немецким языками.

Ошибку в идентификации я обнаружил при первом же взгляде на полувыцветшую газетную статью. Слово «Oenrakep» означает «автопортрет», и этот автопортрет, как и гласила подпись, действительно принадлежал кисти художника Чонтвари Костки и хранился в Будапештском национальном музее. Несмотря на то что этот оригинальный живописец-визионер действительно посетил Иерусалим в конце девятнадцатого века и написал замечательную серию картин на евангельские сюжеты, помещенные в реальный пейзаж Палестины, хронологически он никак не мог оказаться тем странным пациентом, которому было присвоено его имя.

Дальше нескольких слов, связанных с искусством, мои познания в венгерском языке, увы, не простираются, но я чувствовал, что разгадка тайны непременно кроется в трех листках, исписанных квадратным «печатным» почерком пациента и значившихся в деле «письмом без адреса и адресата». Пробежав глазами непонятный текст, я вычленил из него имя Гезы Чата, немедленно связавшееся с автором поразительных рассказов, незадолго до того появившихся в английских переводах Яши Кесслера и Шарлотты Робертс.

Перевод на иврит, сделанный по моей просьбе одним знакомым, послужил основой нижеследующей русской версии. Заглавие в тексте загадочного пациента отсутствовало, и мне пришлось придумать его самому.

Дворец, сад, вокзал, подъезд…

В нашей с Бреннером комнате западная стена гнилая, вечно мокрая, и зимой, и летом. Вот и сейчас, когда на дворе все пересохло от зноя, эта стена потеет, гноится и пахнет болотом. Специалисты говорят, что так уж построен дом: все западное крыло без фундамента лежит на земле. Как оно еще не обрушилось – ангелы его держат? Давно пора снести эту пристройку. В прошлом году известный городской архитектор навещал здесь своего сына, капельмейстера, осмотрел здание со всех сторон и сказал, что это жемчужина оттоманской архитектуры, вот только нелепая пристройка его портит. Нет, не благородная плесень Токая покрывает западную стену…

Мне здесь совсем не нравится, а Бреннер, кажется, привык, ведь здесь он родился и здесь же умер. Обычно я не понимаю его речей, и если мне удается с кем-нибудь поговорить, так это с павлином и хромой газелью из зверинца на дворе. Я просовываю пальцы сквозь ячейки проволочной сетки и щекочу газель за ухом. Павлин ходит за мною следом и согласно кивает головой, какую бы глупость я ни сказал.

Но сегодня мой сосед делает мне знаки, через спину указывает большим пальцем на западную стену, покрытую волдырями и струпьями побуревшей штукатурки. Словно зовет меня поговорить со стеной, доверить ей свои тайные мысли. Но у меня за душой нет ничего такого, чего бы не знала всякая старая стена, в любом городе.

Бреннер улыбается с видом заговорщика и вытаскивает из-под своей койки ручную дрель со ржавым длинным сверлом, которую он подобрал на дворе уже несколько лет назад. Он начинает сверлить стенку. Сверло истошно визжит, стена начинает осыпаться с таким звуком, словно кто-то чавкает шершавыми неповоротливыми губами, и мне становится боязно: сейчас она обрушится, а вслед за нею обвалится все строение и погребет нас под своими обломками.

Но ничего страшного не происходит. В стене образуется большая неровная пробоина, вроде тех бойниц, в которые я заглядывал всякий раз, когда бабушка водила меня на прогулку в Буду. Из этой бойницы в нашу комнату проникает ясно очерченный широкий луч мягкого золотистого света, в котором роятся мелкие сияющие капли воды.

– Га! – восторженно восклицает Бреннер, но я давно уже ни слова не понимаю по-венгерски и поэтому только одобрительно киваю ему и повторяю, чтобы он не обиделся, по-немецки и на иврите:

– Йа, Йозеф, йа! Кен, Йосеф, кен. Кен.

Бреннер быстро расширяет пролом своими толстыми пальцами. Вот он уже пролезает внутрь, его широкая спина в мокрой от брызг фонтана розовой пижаме скрывается за стеной. Я не задумываясь следую за ним. О, как приятна искрящаяся, прохладная водяная пыль, так долго казавшаяся нам, мрачнеющим по другую сторону стены, мучительной нездоровой сыростью!

Мы оказываемся внутри кажущегося бесконечным пассажа со множеством боковых переходов и галерей, теряющихся в мерцании матовых, местами помутненных темным золотом и винными пятнами неровных зеркал, под куполом просторнейшей оранжереи, уходящей вверх сводами жидкого, густого, многоцветного стекла, постоянно перетекающего и меняющегося, как тягучий мягкий калейдоскоп, как живая клетка чудесной разлагающейся растительной ткани в глазке микроскопа, как растущий на глазах оживающий сонный шар тысячи трубчатых цветков с острова Мурано. Я не знаю, как назвать это место, – дворец, сад, вокзал? Пышная, прохладная и тонко запущенная растительность здесь не рвется буйными побегами из земли, а легко тянется из хрупких каменных ваз, оплетает витые невесомые колонны, свисает над ступенями и растрескавшимся мозаичным полом и стелется облачными островами между верхними ярусами. Я назвал бы это место подъездом из-за царящей здесь тишины, невозможной в зале ожидания. Здесь нет ни птиц, ни служащих, и даже Бреннер наконец уснул как младенец, вытянувшись на широкой мраморной площадке, поэтому единственными звуками, едва слышными в тиши подъезда, остаются плеск фонтана, шорох раскрывающихся бутонов и шелест падения мертвых лепестков.

Как все это оказалось здесь, под землей, кто спрятал этот двор под землю и замазал все входы в него серой рыхлой штукатуркой, сделав его своей тайной, своей объемной осязаемой тайной? Куда ушли все жильцы этого дома? Почему все окна разбиты, зачем брошена на балконах старая мебель и белье не снято с веревок? Я смотрю на спящего соседа по комнате, вижу, как он преобразился во сне, и понимаю, что он мог бы ответить мне, но теперь уже не проснется. С утра санитар дал ему, вероятно, тройную дозу успокоительного, и теперь черты его лица утончились, сделались почти женскими, волосы отросли и покрыли плечи, кожа приобрела чуть голубоватый оттенок и фактуру матового бисквитного фарфора, и даже пижама кажется глыбой розового коралла.

Я не вернусь в свою комнату ни к обеду, ни к вечернему обходу. Останусь здесь, потому что тот, кто зарыл это сокровище в куче мусора, оставил его мне. Иначе как бы я здесь очутился? Да мне теперь и не найти обратного пути: трамваи не ходят, город весь разрыт и изменился до неузнаваемости. Военный врач, выписавший свидетельство о моей смерти от отравления цианистым калием в Шабадке на сербской границе, переслал, согласно завещанию доктора-опииста Гезы Чата, мозг, сердце и печень бежавшего со мною Йожефа для исследования в Будапештскую медицинскую академию, а я перехитрил пограничников и, как был в больничной пижаме, отправился в Иерусалим. Смутные времена способствуют непрочности границ и легкости передвижения, но я чувствую, что устал, что сегодня мне слишком легко и приятно дышится возле тихо плещущего фонтана. И поэтому я больше никуда отсюда не уйду.

По официальной версии, в 1919 году бежавший из сумасшедшего дома Геза Чат (Йожеф Бреннер) покончил с собой в возрасте тридцати одного года при неудачной попытке перехода сербско-венгерской границы. Был ли больной из Тальбие самим писателем, проведшим большую часть жизни в Иерусалиме в полной безвестности, или талантливым его эпигоном, идеально вжившимся в образ, вряд ли удастся установить.

Юлия Зонис

Куорт

Дом Куорта стоял на отшибе. Остальные дома скучились вокруг деревенской площади, как поганки на древесном срубе. Плоские крыши засыпал снег. Снег похрустывал под ногами, под копытами горбатых шмару, дыхание коркой намерзало на их ноздрях. Вершина Горы вся скрылась под снеговой шапкой, и сёла в долине со страхом ожидали лавин. Неуютно жить под вечным козырьком Горы, дико и ветрено – что в домах, что на узких полосках полей. И все же люди тянулись к теплу. Только Куорт жил в своем островерхом доме в самой тени Горы, а дальше шли уже оползни, кустарник, камни, снег и лед – и ничего больше до самой вершины.

У всех дома были каменные, а у Куорта – тростник да пустые стебли бамбука, привезенные из долины. Как завывал в щелях ветер! Как холодно было сидеть зимой у дымящего очага, варить в котелке рис и заправлять его вяленой рыбой. Рыбы, кстати, оставалось немного. Куорт делал нужную всем работу, но люди его не любили. Люди приносили слишком мало рыбы и сладких кореньев, а ведь для работы Куорту нужно было много сил. Поэтому летом приходилось трудиться на крохотном поле, втиснутом между домом и рядом ям. Когда у Куорта был старший сын, еды хватало. Но старший сын ушел в Гору, упав семь лет назад со скалы. Этим летом на поле вышел младший, они проработали с матерью до первых осенних холодов. А когда ударили заморозки и пришла пора собирать урожай, младший сын и жена Куорта съели плохой рыбы. То ли была она недовялена, то ли какой-то злой человек специально подкинул ее, но двое промучились и умерли к закату. Куорт в тот день не ел рыбы, он решил побаловать домашних, ведь рыбы было мало. Старейший пришел к Куорту через три дня и предложил взять новую жену. Принес заодно ячменной водки. Водку Куорт выпил, а от новой жены отказался. Эту, умершую, он привел из долины. Красива была она и молода, а Куорт уже немолод и рыж. Не хотела идти сначала, плакала. Куорт отдал за нее трех шмару. На свадьбе сидела она грустная, не ела, не пила. Еще грустнее стала, когда увидела бамбуковый дом в тени горы. От ям до дома и сотни шагов не будет, так что жена ночью боялась выйти за порог, да и днем не глядела в ту сторону, когда несла воду из колодца. Потом смирилась, конечно. Родила сыновей. Много радовалась. Женой Куорта хорошо быть: ни муж, ни дети не уйдут зимой на Гору, душу свою яхсу отдавать. Никогда не увидишь у порога широких следов, полосок от тупых когтей. Хорошо глядеть на чистый белый снег, с маленькими следами от детских сабо, с большими мужниными следами, с собственными узкими. А тех следов не будет. День не будет, два не будет, до самого конца зимы не будет. Яхсу ходят в деревню, топчутся перед каменными домами. Увидишь четырехпалый след у двери – значит, выбрали тебя яхсу. Ступай на Гору, душу свою неси проголодавшимся духам. Деревенские каждое утро со страхом смотрят на снег под своими окнами, а женщина Куорта может спокойно носить воду из колодца и варить вкусный рис. Дети Куорта могут смеяться и подниматься на два или даже три стага в Гору, а другие дети не посмеют кидать в них камнями – вдруг яхсу обидятся за своих избранных.

Жена долго оставалась красивой. Подкосило ее горе, когда старший сын в Гору ушел, подкосило, но не сломало. Родила другого, пела ему долинные песни, лепила сладкие колобки. Этим летом он вышел с ней в поле, рвал руками колоски, выдергивал упрямую сорную траву. А осенью их не стало – черноволосого сына и черноволосой жены, только Куорт остался. Старейший хотел привести Куорту новую жену, чтобы родила она сына, ведь в деревне всегда нужен Куорт. А тот только головой мотнул. Старейший решил не спорить и подождать до весны.

* * *

Пламя в очаге неяркое. Желтое, лохматое, стелется по полу, хочет лизнуть протянутую ему руку. А рука-то будто из дерева резана – прожилки корней бугрятся под темной кожей. В руке плошка с рисом, риса-то на самом дне, рисинка от рисинки отделилась, можно их посчитать. Куорт выкладывает рисинки на циновку. Девять – ряд, как в ямах за домом. Больше девяти нельзя, иначе десятый обидится и встанет ночью, будет скрестись под окнами, ворчать жалобно. Мало того что душу отняли, так и в яму-то не так положили. Поэтому Куотру надо уметь считать, чтобы ям было девять в ряду, не больше, не меньше. За те тридцать зим, что помнил Куорт, ямы потеснили его поле почти на стаг. Мало кто будет растить ячмень в двадцати шагах от похороненных, но тут уж ничего не поделаешь. Зимой в горах холодно. Чтобы подняться, да найти ушедшего к яхсу, да притащить его вниз, да долбить мерзлую землю – для всего этого надо много сил. Много надо есть: риса, ячменя, жирной рыбы. А оставлять ушедших в горах нельзя. Иначе обидятся яхсу: им-то тело ни к чему, они душу только едят. Обидятся и спустят лавину. И покойники обидятся, придут в деревню, заморозят ее своим холодом. Лягут в землю где попало, и не будет ни травы, ни злаков весной, умрут от голода шмару, а с ними и люди умрут. Вот отчего работа Куорта такая важная. Вот отчего яхсу его не позовут на Гору, душу его не выпьют. Служит он и людям, и яхсу, ходит и по Горе, и по деревне, – видно, есть в нем особая сила.

Только сейчас Куорт этой силы не чувствовал. Совсем мало риса, мало еды, пламя в очаге дымит. Рядом с очагом стоят сабо. Побольше – жены, и поменьше – сына. Куорт дотронулся до маленьких, но дерево было холодным, будто и не знало тепла человеческой ноги. Эти сабо он купил в долине, обменял на вяленое мясо шмару, ведь в горах дерева не было и сабо точить было не из чего. В горах только сухая трава, кустарник колючий и снег. А на Горе и того нет. Одни камни. Понятно, никакая живая тварь не хочет селиться рядом с обителью яхсу. В Гватумбе, самом большом селе долины, не слишком-то верят в яхсу. И называют их ямба, белые. Говорят, что похожи они на зверей, мех у них как у снежного зайца, в пасти три ряда зубов, и кричат они, как ветер в ущелье. Яхсу не спускаются в долину. Жена Куотра тоже не верила поначалу, но потом увидела ямы, да и следы ей показали, давние. В ту зиму, когда Куорт привел жену в дом, яхсу позвали всего троих: сына Вахши, Ласи и Пошигу. Пошигу жаль было, у него молодая жена рожать как раз собралась, хотя куда зимой рожать. Жену Пошиги взял в дом его старший брат, назвал сына своим. Так все устроилось. Этой зимой не то. Снег десять дней как выпал, а яхсу уже пришли. Может, потому, что осень была холодная, духи гор проснулись раньше времени. Они увели Машти. Большого Машти, который одной рукой мог повалить на землю шмару, удержать плечом заваливающуюся стену дома, который каждую весну таскал камни и запружал ручей за деревней, чтобы дети могли купаться.

Вечером он ушел на Гору, а сейчас утро, и надо идти следом, возвращать тело Машти земле.

Куорт с кряхтеньем разогнул ноги, поднялся с циновки. Когда-то мог вскочить, не касаясь руками пола. Теперь приходится опираться. Болят старые кости, ноют плечи, но сменить его некому. Ушел старший сын, ушел младший. Весной надо взять в дом новую жену, так хочет старейший. Надо, иначе деревенские не будут носить ему еду, не будут носить сухую траву для его шмару. Куорт затушил очаг. Проковылял в угол, поднял с полу меховую куртку и варежки. На руки намотал еще полоски ткани, потому что варежки из меха снежного зайца прохудились и пропускали холод. Вытащил из-под вороха тряпок горшочек с жиром, смазал лицо и пошел наружу, где ждал его голодный шмару. Надо было взять с собой заступ, на случай, если тело примерзло, нож и веревки, чтобы навьючить Машти на широкую шмарову спину.

* * *

Солнце слепило глаза. Отражалось от снега, дробилось в слюдяных наплывах скал, белым сиянием окутывало Гору. Куорт поднимался уже четыре часа, тропа карабкалась вверх, а тела все не было. Видно, Машти успел уйти далеко, прежде чем яхсу его нашли. Машти был силен и молод, а Куорт стар, и шмару его стар, оба задыхались, но продолжали свой путь. Так высоко Куорт не забирался еще ни разу. Голова кружилась, холодный воздух резал грудь, иголками впивался в лицо, и даже жир не спасал. Глаза старика слезились, сквозь смерзшиеся ресницы мир казался одним слепящим пятном. Поэтому Куорт не сразу заметил зверя. Сначала увидел темное на белом, то был труп замерзшего Машти. Старик вздохнул с облегчением. Надо было оторвать негнущееся тело от ледяной корки, завернуть в мешок из раги и отвезти вниз – работа тяжелая, но привычная. Куорт смахнул иней с ресниц и поспешил по снегу, волоча за собой упирающегося шмару. Только шагах в двадцати от трупа он заметил движение. Что-то ворочалось рядом с головой Машти, что-то большое и белое. Низко урча, оно теребило капюшон Маштиной куртки. Услышав шаги Куорта, зверь поднял голову. Маленькие глазки скрывались в шерсти. Широкая пасть была окаймлена красным, и красное казалось темным на фоне снежного меха. Мех неопрятно слипся там, где его запятнала кровь. Острые зубы могли расти в три ряда, а могли и в пять – старик не видел оттуда, где он остановился. Зверь напоминал енота-рыбоеда из долины, но был раза в три крупнее. Широкие лапы с тупыми когтями легко удерживали его на снегу. Одна лапа лежала на груди Машти.

Куорт замер. Сзади жалобно замычал шмару, потянул за повод. Белый его напугал. Сам Куорт страха не чувствовал. Он просто стоял и смотрел, как зверь убирает когти с Маштиной груди. Белый неуверенно повел башкой, принюхался. Шмару закричал и отчаянно рванул повод. Услышав крик, зверь повернулся к Куорту. Старик задержал дыхание, замер и напуганный до смерти шмару. Зверь, казалось, вновь потерял их, замотал башкой, и тогда Куорт понял, что белая тварь почти слепа. Старик дернул за повод. Колокольчики, привязанные к кожаной уздечке, тихо звякнули. Белый пригнулся и уверенно поспешил к добыче, заскользил по снегу испятнанным кровью брюхом. Когда зверь был в десяти шагах, старик потянулся к вьюку и нащупал рукоятку заступа. Куорт умел считать и считал шаги зверя, и когда осталось два шага, прыгнул в сторону и поднял заступ над головой.

* * *

Солнце садилось за Гору, когда старик и его шмару показались на тропе, ведущей вниз. Вся деревня собралась у тропы. Никогда еще Куорт не возвращался так поздно, и никогда его груз не был завернут в белую шкуру, похожую на шкуру снежного зайца, но во много раз больше. Гора отбрасывала на тропу длинную тень, а снег на крышах окрасился в розовый.

Куорт провел шмару между двумя рядами молчаливых зрителей. Где-то за широкими спинами мужчин всхлипывала Кунца, жена Машти. Всхлипывала, прижимала к подолу платья черноволосые головки детей. Негоже им видеть мертвого отца. Однако, разглядев шкуру и Кунца, умолкла. Стояла, молчала, а Куорт подвел шмару прямо к ней. Теплое дыхание животного поднималось вверх двумя струйками пара, а на тощих боках застыла темная корка. Младший сын Машти, Аити, потянулся к белому меху. Мать шлепнула его по руке.

Губы Куорта дернулись. Только через секунду женщина поняла, что старик улыбается.

– Не бойся, Аити. Следующей зимой твой отец убьет ямба и принесет тебе такую же.

Мальчик попятился, спрятался за материнской юбкой. Кунца задохнулась, прижала руки к груди.

Старик отвязал сверток, бережно спустил его со спины шмару. Развернул шкуру.

Внутри был Машти. Окровавленный, с лицом, белым от мороза, он все же дышал.

– Возьми своего мужа, женщина. Натри его тело жиром, растирай снегом, только не клади близко к очагу, чтобы мясо не слезло с костей. К весне он будет здоров.

Так сказал Куорт, а потом скатал шкуру ямба, взял шмару за повод и повел к своему дому, и никто не заступил ему дорогу. У порога он свалил шкуру и – стоящие ближе могли поклясться – вытер ноги о белый мех. А заглянувшие в окна видели, как старик развел огонь в очаге, наполнил водой котелок и уселся на циновку. Он снял сабо и поставил рядом с другими – узкими, отполированными до желтизны, и темными, маленькими.

Наталья Иванова

Из-за какой-то десятки

– Папа! Папа! Ну, па-а-апа!

– Лаура, ангел мой…

Лаура, белокурый и плохо расчесанный ангел девяти лет от роду, замолчала и вопросительно посмотрела на отца.

– Поиграй с близнецами, Лаура…

– Нет! Я не хочу! Не хочу! Я не буду! Па-а-апа-а-а!

Бургомистр захлопнул дверь кабинета, отгораживаясь от криков. «Какая-то десятка, – подумал он. – Из-за какой-то десятки…»

* * *

В кабинете сгущались тени, но огня бургомистр не зажигал. Грузно осев в кресле, он смотрел на единственный лежащий перед ним лист бумаги. Текст бургомистр знал наизусть – да что там, он и каждый затейливый завиток подписей мог нарисовать с закрытыми глазами… он мог описать фактуру бумаги, мог точно сказать, на каком расстоянии от края наскоро затертая писцом клякса и сколько букв содержится в каждом слове, и в каждой строчке, и во всем документе целиком. Очень простой документ, совсем недлинный, и начинается со слова «договор». Семь букв.

Из-за какой-то десятки. Слова крутились в голове с назойливостью мухи. Из-за какой-то десятки. Из-за какой-то десятки и одного вора – его, бургомистра, служащего! Которого уже повесили, но что этим теперь исправишь… Тот (бургомистр сморщился, как от кислого) – тот швырнул на стол монеты и договор и уперся длинным пальцем в сумму, выведенную писцом с особой тщательностью, дважды, словами и числами, а после, растягивая слова, предложил пересчитать монеты. Он не принял извинений – принесенных потом извинений. Потом, после совсем недлинного расследования. Ах, поздно, поздно, надо было извиняться сразу и не надо было говорить тех слов, про безродных бродяг, которым неизвестно еще можно ли доверять.

Хотя кто он и есть, как не безродный бродяга, незнамо откуда заявившийся в город со своим предложением, без единого рекомендательного письма, с карманами, набитыми леденцами в табачной крошке; безродный бродяга в пыльных сапогах, прямой как палка и гибкий как ящерица, рыжий и с разноцветными глазами, – и ах, как они все бегали вокруг него! Кудахтали как куры и приглашали к обеду, и кто-то из них – тайком, всё тайком – заглядывал к старухе Файвер, которая пустила его жить в комнату за своей лавкой. А он все крутился в городе, заглядывал в подвалы, щурился, смеялся, слюнил палец и проверял ветер, раскланивался с дамами и оделял детей леденцами. И утром последнего дня назначенного им самим срока, когда совет в ратуше начал уже многозначительно переглядываться, а городской судья молча, но о-очень выразительно листал свод законов в той его части, что касалась неисполнения возложенных на себя обязательств, – этим утром он сделал что обещал. Легко! Насвистывая! В каких-то полчаса! А после пришел за деньгами. А потом…

Он сам дьявол, сказал святой отец. А они ушли. А вора повесили. Но они уже ушли, они шли, как собачки, окружив его плотной толпой, и он шел в центре и насвистывал, а их невозможно было оттащить, они цеплялись друг за друга, они вырывались, они отталкивали протянутые руки и проходили мимо собственных детей. Они заслонили его собой, когда, отчаявшись, в него начали стрелять. Они ушли – все. Жены, матери… экономки, лавочницы и рыночные торговки, прачки, кухарки, цветочницы, гувернантки. Кормилицы. Пряхи. Все. В городе остались девочки шестнадцати лет и младше, да старуха Файвер, да еще несколько старых дев и мадам Анжу. Бургомистр невесело усмехнулся – вот уж про нее никто никогда не думал, что она девица, эта ее лавка, ее наряды, ужимки! Акцент!

А детей надо кормить. Мыть, одевать, расчесывать. Гулять с ними, играть и заниматься. Надо стирать одежду. Чинить ее. Готовить еду. Убирать дома. Беднякам… беднякам – им проще. У них большие семьи, у них девочки сызмальства помогают по дому и присматривают за младшими, они умеют, они приучены. А вот Лаура – нет, а близнецам всего год и три. Мысли бургомистра путались, запинались: год и три. Или год и четыре. Уже. Но, может быть, они вернутся? Может быть? Крысы же… крысы же начали… возвращаться.

Как кошка языком

Миз Рэт была просто вне себя. Еще бы: подобрала девчонку, поселила в своем доме, кормила, одевала, устроила ей хорошую партию… И каков итог? Паршивка исчезает в день свадьбы. Как кошка языком слизнула, сказала миз Рэт, буквально как кошка языком, подумайте только, столько труда, столько сил вложено, а моя репутация в Нижнем городе, сказала миз Рэт, какой ущерб нанесен! Господин Кротус, жених, подозревает невесть что – сговор, да-да, вообразите себе, это прозвучало, сговор, обман! Собственноручно обстучал все стены в ее комнате, пол, потолок, выискивал потайную дверь, куда она могла исчезнуть, эта негодница, упрямая, дрянная девчонка, даром что тихоня, глаз не поднимет лишний раз, за столом клевала как птичка, но куда, скажите, пропало зерно из кладовой? А ковры, а меха? Предположили было, что девчонка погибла в обрушившемся тоннеле, завал разобрали по камешку – ни-че-го. Ни следочка. Только перья какие-то, что за перья, откуда… ну куда, куда она могла деться со всем этим скарбом, глаз ведь с нее не спускала, сказала миз Рэт, как чуяла, и стоило на полчаса отпустить ее от себя! Добавить флердоранжа! И как кошка языком…

Посоветовал поискать морскую пену. Ну, там – не собралась ли в лужицы на полу или еще где, мы, конечно, не на побережье… там недавно исчезла такая же приблудная, без роду без племени девица, невозможной, говорят, красоты, а уж как двигалась! Жаль только – немая. Поэтому танцы танцами, а в жены принцу сосватали совсем другую девицу, с прослеживаемой родословной и хорошо подвешенным языком, но ту бедняжечку никто не гнал, ну что вы, и принц, и его нареченная были с ней сама доброта, и на балы, и на приемы – всюду брали ее с собой, и вот во время морской прогулки эта немая замешкалась в каюте, что-то она там, что ли, поправляла в своем наряде, ее ждали – она должна была танцевать, потом послали слуг, потом принц сам, лично за ней пошел – и ни-че-го. Ничего, кроме морской пены по всей каюте, хотя иллюминатор был закрыт и никаких гигантских волн не наблюдалось на десять морских миль в любую сторону от корабля.

Ах, не морочьте вы мне голову, сказала миз Рэт, какая немая, какая пена, что тут вообще общего! Но отвлечь я ее отвлек, и она засобиралась, чему я был только рад. Работы, знаете ли…

Свадьбу устроили в три дня, сразу, как подобрали девицу к туфельке, – оглашение, и понеслись, тут вам и венчание, и парад, и ужин, и платья для фрейлин, и что делать с тыквой, откатить на каретный двор или вызолотить, обнести оградой и оставить где есть, такой милый сувенир на память о первом посещении дворца будущей королевой. В чем лично я, дворцовый распорядитель, глубоко сомневаюсь – в посещении того бала именно нашей будущей королевой… ведь кто, как не я, опрашивал стражу, и хотя большинство сперва пялилось на чудесные трансформации, а потом на размахивающего туфелькой принца, кое-кто успел заметить, что искомая девица шмыгнула в сторожку и оттуда не появилась. Деться из сторожки совершенно некуда, никаких окон, подземных ходов и прочего в этом роде в ней не предусмотрено, каменная коробка с камином, столом и дверью, стражники, я знаю, пьют там вино в ненастные дни. Девицы тем не менее в сторожке не нашлось. Как кошка языком… тьфу ты, привяжется ведь выраженьице! Исчезла девица. А та, которой туфелька пришлась впору и которая стала женой нашему принцу и станет когда-нибудь королевой, – что ж, она прекрасная девушка, и умна, и красавица, но сдается мне, что цвет глаз у нее малость не тот и с размером ноги ей просто повезло. Но это, прямо скажем, не мое дело – мое дело сейчас решить наконец, что делать с тыквой и что – с мышами, пока эти ливрейного окраса паразиты не расплодились по всем службам. Был тут, говорят, в ближнем селе какой-то специалист с дудкой…

Пыльца

– Эт-то что такое? – Голос хозяйки заставил девочку замереть. Хозяйская рука развернула девочку, палец уперся в пятнышки на лице. – На костер захотела?

– Нет. – Девочка замотала головой. – Что вы, фрау Марта, нет. Это… это краска. Просто краска, я попросила немного, – девочка махнула рукой куда-то за ворота, – там, у мастеров. Чтобы как будто от солнышка…

– Сотри. – Фрау Марта отвернулась к плите. – Не тешь дьявола.

* * *

Что-то происходило в углу, образованном поленницей и стеной сараюшки. Что-то там было, чего раньше не было, яркое, движущееся… Девочка присмотрелась, сделала шаг, другой. Вслед за ней сунулась в угол белая кошка, до того бездельно околачивающаяся у дверей кухни.

В углу, ближе к поленнице, расцвел не виданный девочкой никогда прежде цветок. Рыжий как, как… как лис, подумала девочка. Лепестки цветка прихотливо изгибались. Девочка встала на колени, кошка – на задние лапы. Они одновременно потянулись к цветку: нюхать. Кошка чихнула и посмотрела на девочку. Девочка чихнула и посмотрела на кошку. И у той, и у другой на лицах появилась россыпь ярко-рыжих пятнышек.

– Ты смешная, – сказала девочка. – Что это такое, а? Ты на костер захотела?

Кошка фыркнула. Девочка осторожно потрогала рыжие пятнышки на кошачьей морде. Посмотрела на испачканный в цветочной пыльце палец.

* * *

– Ты как это нож держишь? – Фрау Марта стояла в дверях кухни.

– Никак, – едва слышно пробормотала девочка, – обычно. Как я держу нож, фрау Марта?

Фрау Марта, кажется, смутилась.

– Никак. Показалось. Ты режь, режь давай овощи, хватит бездельничать. Бездельем только…

– Дьявола тешат, – закончила девочка и посмотрела на нож в левой руке. Белая с рыжим кошка вскочила на стол и обнюхала корзину.

* * *

Девочка стояла возле крохотного зеркальца и задумчиво наматывала на палец прядь волос. Показалось или нет? Какой-то… какой-то непривычный блеск. Девочка выдернула палец из закрученной в локон пряди. Локон и не подумал разматываться. Девочка недоверчиво потрогала его пальцем. Поднесла к свету. Рыжая в белых чулочках кошка увлеченно терлась щечками о дверной косяк.

* * *

Смиренный брат Фома, Наставник Города Именем Святой Инквизиции, смотрел на идущую по улице девчонку. В левой руке – тяжелая на вид корзина, рыжие кудри треплет ветер. Россыпь веснушек… Что-то смущало смиренного брата Фому. Отойдя от окна, Фома вытащил из стола толстый том в кожаном переплете, открыл, пролистал. Замер над вызывающе пустой страницей.

– Ах, негодяи… мерзавцы… переписчики. Пергамент, по пять флоринов…

Брат Фома перелистнул страницу, пробежал взглядом по следующей, кивнул. «Ведьма… скрюченная карга; старуха; с седыми космами; в бородавках; спутник и компаньон ведьмы – черный как смоль кот мерзкой повадки; сам вид их отвращает взор человеческий». Ничего общего. Смиренный брат Фома потер пальцем переносицу. Перекрестился, привычно пробормотал: «Козни дьявольские, лживые представления, смущающие сердце и веру. Десять Аве Мария, десять Отче наш».

Отчитав молитвы, Фома отправился бранить переписчиков. Пять флоринов лист, виданное ли дело пропустить целую страницу! Рыжая кошка, деликатно лакающая воду с бортика городского фонтана, подняла голову и проводила смиренного брата Фому безразличным взглядом.

Наталья Котрасева

Гранатовое зернышко

Когда Энн было пять лет, она спасла ворона. Ворон камнем упал на дорогу и не шевелился.

Энн подошла к ворону и села рядом с ним.

Ворон дышал, и крыло у него подергивалось. Он приподнял голову и посмотрел на Энн.

– Тут нельзя лежать, – серьезно объяснила та, – потому что тут тебя может переехать машина. Я тебя отнесу к доктору, это наш сосед, он тебя вылечит.

Она с трудом приподняла птицу – та была очень велика – и потащила ее к дому. Ворон не вырывался, а только настороженно смотрел на нее одним черным круглым глазом. На обочине Энн пришлось положить птицу и немного отдохнуть, потому что она очень устала. Когда она хотела снова поднять ворона, тот вдруг закаркал и посмотрел в сторону большого куста. Энн тоже посмотрела на куст и увидела, как из листвы выходит маленький человечек, не выше ее колена. Человечек был одет в зеленые брючки и рубашку, а за собой с трудом волок что-то большое и круглое, завязанное в белый шелковый платок.

– Прекрасная Энн, – сказал он, – не торопись! Это мой ездовой ворон, и я вылечу его получше какого-то человеческого доктора!

Энн совсем не удивилась тому, что человечек назвал ее по имени. Человечек казался волшебным, так что то, что он все знает, было в порядке вещей.

– Хорошо, – согласилась она, – тогда я пойду домой. Родители не велят мне играть на улице поздно вечером.

– Подожди, подожди, прекрасная Энн, ведь я же тебя еще не отблагодарил! – сказал человечек и подтащил поближе к ней круглый предмет в платке. Затем он его развернул, и Энн увидела, что это большой спелый гранат. Человечек снял с пояса кинжал и, прорезав в коже граната маленькую дырочку, вытащил наружу одно зернышко.

– Прекрасная Энн, – сказал он, протягивая ей дар, – за то, что ты спасла меня, я дарю тебе зерно волшебного граната, который я вез на пир моего короля. Съешь его.

Родители говорили Энн, что у чужих нельзя брать еду, но тут точно был особый случай: как часто вам предлагают съесть волшебное зернышко? – поэтому Энн вежливо поблагодарила человечка и проглотила его подарок. Ничего волшебного не произошло, но Энн надеялась, что просто прошло еще слишком мало времени. Не все волшебные вещи случаются сразу же. Она посмотрела, как человечек мазал крыло ворона волшебной мазью и забинтовывал его волшебным бинтом, а затем помахала ему вслед рукой, когда человечек вскарабкался на спину птицы, и та бочком поскакала прочь по подстриженной траве.

А потом Энн пошла домой.

* * *

Когда Энн было десять лет, ее братика подменили. Братику было две недели, и Энн всегда приходила и здоровалась с ним по утрам. Но в тот день в кроватке лежал не ее брат, а существо с поросячьим рылом, острыми ушами и клыками. Энн закричала и побежала к родителям, но те только отругали ее. Мама подошла с ней к кроватке и указала на ужасное существо:

– Вот видишь, он совершенно такой же, как и всегда, и ни в кого не превращался. Так что оставь свои глупости!

Энн сделала вид, что все в порядке, но ночью, когда все спали, тихонько вошла в комнату родителей и посмотрела на подменыша. Тот громко сопел и похрапывал. Энн немножко подождала, чтобы убедиться, что он крепко спит, а затем подняла его и осторожно понесла прочь из дома.

Прошлой ночью в холме у леса горели огни – Энн была уверена, что это те, кто жили под холмом, подменили ее брата. После того как у холма загорались огни, всегда случалось что-нибудь странное. Энн об этом никому не рассказывала, так как знала – ей все равно не поверят. Никто никогда не верил ее рассказам об эльфах, и брауни, и гоблинах, и троллях, хотя Энн видела их собственными глазами.

В холме была дверь. Взрослые не обращали на нее внимания, так что Энн подозревала, что дверь им тоже не видна. Энн вначале собиралась постучать, но потом передумала и тихонько потянула дверь на себя. Та открылась. В комнате стоял деревянный стол и две скамьи. На столе царил полнейший беспорядок – валялись пустые бутылки и стояли наполовину пустые кружки. А на скамьях храпели существа, очень похожие на подменыша, только гораздо больше. Энн быстро и так тихо, как только могла, прошла через комнату и вышла в длинный коридор. В коридоре было множество дверей, и Энн подходила к каждой и слушала, что за ней. Не услышав шума, Энн открывала дверь и оглядывала комнату. Она искала своего брата, а вместо него собиралась оставить подменыша. Первые пять комнат были пусты, но когда Энн открыла шестую, это оказалась крохотная коморка, почти все пространство в которой занимал сундук. А на сундуке плакала женщина.

– Ой, – воскликнула она, подняв глаза, – откуда ты взялась? Ты же человек! Уходи отсюда и больше не появляйся!

Энн объяснила, что ищет брата, тогда женщина сказала:

– Я знаю, что они украли сегодня нового ребенка: мне приказали уложить его спать в комнате за тронным залом. Но сейчас туда не попасть: в зале пир. Беги быстрее, пока тебя не заметили, а то станешь их служанкой, как я, и будешь веками мыть за эльфами грязную посуду или чего похуже!

Энн упрямо покачала головой: теперь, когда она уже так далеко забралась, уходить она не собиралась. Завернув за угол, Энн увидела, что последняя дверь открыта. Из-за нее раздавались смех, пение и музыка. Пока Энн раздумывала, как поступить, подменыш проснулся и истошно закричал.

– Эй там, лентяи! – тут же раздался голос из-за двери. – Как вы могли не заметить, что к нам пришла смертная и принесла подарок? А ну введите ее!

Тут же показались двое, оба чуть повыше Энн. Один был полностью в красном, а второй в зеленом. У первого волосы были желтые, как одуванчик, а у второго – черные, будто вороново крыло. Они схватили Энн и потащили с собой.

За дверью оказался огромный зал, гораздо больше самого холма, с длинным столом, уставленным едой и напитками. Зал был полон волшебных существ всех видов и размеров. Некоторых из них Энн встречала раньше, а некоторых нет. Посреди зала стоял трон, на котором сидел мужчина с белыми волосами и острыми ушами. Мужчина улыбнулся Энн.

– Зачем ты здесь, смертная? Неужели и тебя пригласили на пир?

Энн покачала головой.

– Нет, – сказала она, – но моего брата сегодня забрали, а вместо него оставили это. – Она повыше подняла подменыша.

– Ах, – сказал мужчина на троне, – а почему ты думаешь, что твой брат у нас?

– Я видела, как вы его забрали, – солгала Энн.

– Зачем нам человеческий малыш? – рассмеялся мужчина. – Впрочем, если хочешь, можешь все здесь осмотреть, но его ты не найдешь. Мы не брали твоего брата.

– Хорошо, – сказала Энн и положила на пол вырывающегося из рук и плачущего подменыша.

Она решительно направилась к трону и уже хотела его обойти, чтобы найти дверь в комнату, где был спрятан ее братик.

– Ах какая умная девочка! – обрадовался мужчина на троне и захлопал в ладоши. – Расскажи мне, кто тебе подсказал, куда идти и где искать?

– Никто, – ответила Энн. – Я сама догадалась.

– А как ты смогла пройти под холм?

– Она съела гранатовое зернышко, – послышался голос с дальнего конца стола.

Энн присмотрелась и увидела ворона, а рядом с ним того самого человечка в зеленом, с которым встречалась пять лет назад.

– Ах вот оно что! Очень, очень хорошая девочка, и симпатичная притом, – обрадовался мужчина на троне еще больше, – гораздо лучше, чем глупый кричащий младенец! Вот что, ты помогла одному из моих подданных, поэтому я помогу тебе. Я верну тебе брата, но на одном условии.

– Что это за условие? – спросила Энн.

– Ты придешь на мою свадьбу!

Энн задумалась. Условие не показалось ей тяжелым. Она уже была на одной свадьбе, и ей там понравилось. Поэтому Энн кивнула.

– Хорошо, я согласна, – сказала она.

* * *

Когда Энн исполнилось пятнадцать лет, она обнаружила на своей кровати зеленое платье и красные туфли. Платье было старинного фасона и туфли тоже. Энн не знала, кто оставил эти вещи, но это был ее день рождения, так что она решила, что это подарок, и надела их.

Вдруг ее ноги сами двинулись в пляс, и Энн, как ни старалась остановиться, не могла этого сделать. Она станцевала у себя в комнате польку, вальсом прошлась по коридору, проскакала в неизвестном ей танце вниз по лестнице, а затем дотанцевала до двери у холма, в котором побывала пять лет назад. Дверь сразу же открылась, и чьи-то руки утащили Энн внутрь, в суматоху и шум. Энн только и успела понять, что пляшет с человечком в зеленом, только тот почему-то теперь ее роста.

– Ах, прекрасная Энн, как я рад, что ты пришла! – прокричал человечек сквозь музыку и гам. – Значит, не зря я сегодня превратил себя в такого великана! Это ужасно неудобно, но танцевать с тобою первым такая честь!

Человечек прокружил Энн по коридору, забитому танцорами, а затем по залу, в котором танцующих было еще больше, – здесь было столько разных существ, что Энн постоянно боялась, что наступит на кого-нибудь и раздавит или что наступят на них: некоторые пары плясали где-то у нее под ногами, а некоторые головами задевали потолок.

Человечек внезапно остановился, но Энн остановиться не могла, поэтому пролетела в объятья следующего танцора. Это оказался мужчина с белыми волосами.

– Ах, Энн, – восторженно сказал он, – как ты выросла и похорошела! Такую невесту не стыдно показать гостям!

Тут они закружились в танце. Энн хотела спросить, что все это значит, но не могла промолвить ни слова. Они танцевали и танцевали. Танцевали в одном зале, затем в другом, потом прокружились мимо стола с яствами, с которого ее партнер ухитрился стащить бокал с вином и куриную ножку и вручить их Энн, сплясали перед человеком в робе, который что-то радостно кричал, но Энн разобрала только: «…нарекаю вас мужем и женой, а куриную ножку свадебным подарком!» – пронеслись мимо всех гостей, раскланявшись с каждым, а под конец проскакали вниз по ступенькам и оказались в огромной спальне.

Там ее партнер невероятно ловко стащил с нее красные туфельки, и Энн изможденно упала на кровать.

– Ну вот, прекрасная Энн, – сказал беловолосый, – мы теперь муж и жена! Надеюсь, ты так же рада, как и я!

Энн так устала, что плохо понимала, что чувствует, но рада она точно не была.

– А теперь, дорогая жена, пришло время исполнить долг, – сказал беловолосый.

На следующее утро Энн проснулась и обнаружила, что уже одета в свое новое платье, а муж надевает ей на ноги красные туфельки. Она хотела вырваться и закричать, но не успела, потому что стоило туфлям оказаться у нее на ногах, как Энн пустилась в пляс и говорить уже не могла.

Беловолосый подхватил ее, и они понеслись в танце, который все не кончался и не кончался, а когда все же кончился, была уже ночь и Энн лежала в кровати, хотя даже не помнила, как там очутилась.

Так продолжалось семь дней, и Энн уже думала, что умрет, но вечером седьмого дня муж сказал:

– Ах как жаль, прекрасная Энн, что торжества подошли к концу и мы скоро расстанемся! Мне очень грустно, дорогая жена!

Энн хотела было спросить, о чем это он, но не смогла вымолвить ни слова.

Эту ночь они снова провели вместе, а наутро Энн очнулась на траве у холма, и никаких дверей в холме не было. Энн встала и пошла домой, только дома ее больше не было, а по дороге рядом с холмом теперь ездили машины таких моделей, которых Энн никогда раньше не видела.

* * *

Когда Энн было двадцать лет, она забеременела. Энн предохранялась, но что-то, видимо, пошло не так. Энн не стала делать аборт, хотя ее парень, Майкл, узнав о ребенке, поспешил с нею расстаться. Ребенок родился ровно в полночь и был очень похож на Майкла – у него были такие же карие глаза и тот же рот.

Следующим вечером Энн с ребенком уже была дома. Она вышла на минуту из детской, а когда вернулась, рядом с колыбелью стоял беловолосый мужчина с острыми ушами и смотрел на младенца.

– Ах прекрасная Энн, – сказал он, – как долго я ждал рождения нашего сына! Я и не знал, что нынче люди так долго носят дитя в животе!

– Это не твой сын! – воскликнула Энн, удивляясь, что наконец может говорить.

– Ну как же, дорогая жена! – возразил беловолосый. – Посмотри на него, он же так похож на меня! И белые волосы, и острые уши, вот только глаза зеленые, как у тебя!

Энн посмотрела. У ребенка были белые волосы, и острые уши, и зеленые глаза.

– Что ты сделал с моим сыном? – спросила она.

– С нашим сыном! – поправил ее беловолосый. – И я не делал с ним ничего, прекрасная Энн, он всегда был такой, только ты отказывалась это видеть. А теперь я должен забрать его, прекрасная Энн, потому что нельзя, чтобы мой сын рос среди людей. Они испортят его! Но, прекрасная Энн, не бойся. Я оставлю тебе взамен ребенка, который гораздо больше похож на твоего любовника!

С этими словами беловолосый исчез, а ребенок в колыбели вдруг оказался страшным уродцем с приплюснутым носом и косыми глазами. Он был очень похож на подменыша, которого Энн нашла в колыбели своего брата десять лет назад.

* * *

Когда Энн было двадцать пять лет, она отвела сына, Шона, в школу. Энн боялась, что над Шоном будут издеваться другие дети: он был очень уродлив и не очень умен. Но Шон не жаловался, и через неделю-другую Энн успокоилась.

Однажды вечером она сидела в парке и читала книгу, а Шон ловил в траве жуков, чтобы оторвать им ножки и съесть, когда на скамейку рядом с нею опустился молодой человек в красном.

– Значит, то, что говорил мне отец, правда, матушка? – спросил он с презрением. – Ты предпочла отдать меня, а себе попросила эту свинью? Какое унижение! Нет, я не могу с этим смириться! Раз ты выбрала свинью, живи со свиньей!

Энн подняла глаза и посмотрела в лицо молодому человеку. Тот был очень красив. Глаза у него были зелеными, волосы белыми как снег, а уши острыми.

– Твой отец тебе наврал, – сказала Энн, – я не хотела тебя отдавать, это твой отец подменил тебя на Шона, а я не могла ничего сделать!

– Ах вот как! – удивился молодой человек. – А я и не знал, что отец врет! Что же, тогда я должен ему отомстить! – Он деловито поднялся со скамьи. – Я пойду и сейчас же вырежу ему сердце! А ты, матушка, извини за свинью, но боюсь, обратно я его превратить уже не смогу!

С этими словами молодой человек исчез, а Энн испуганно повернулась и посмотрела на Шона. Вместо ее сына на траве сидел грязный поросенок.

– Надо купить поводок, – сказала сама себе Энн и заплакала.

Она купила ошейник и надела его на Шона, а затем потащила его на поводке за собой. Шон визжал и упирался, пока Энн не пообещала ему, что если он найдет вход под холм, то сможет наесться жуков до отвала. Тогда поросенок побежал впереди, что-то вынюхивая. Скоро он остановился у бугорка под деревом и ткнул в него пяточком. Энн наклонилась и увидела, что в бугорке есть крошечная дверь и окошко, в котором горит свет. Она постучала. Ей открыл человечек в зеленом и радостно сказал:

– Ну наконец-то мать-королева пожаловала! Проходите быстрее, сын ждет вас и гости тоже!

Энн сама не поняла, как очутилась внутри. Человечек теперь был ей по пояс. Они пошли по длинному коридору. Потолки здесь были низкие, так что Энн приходилось пригибаться.

Затем они вошли в зал с троном посередине, а на троне сидел беловолосый юноша, назвавшийся ее сыном.

– Ах, вот и вы, матушка! – закричал он, подбегая к ней. – А мы ждем только вас, чтобы начать праздновать!

И они начали праздновать. Энн на голову водрузили корону, а в руку дали бокал с напитком, от которого у нее сразу же закружилась голова. Она перестала понимать, что происходит. Затем Энн танцевала, и пила, и танцевала. Она сплясала джигу с вороном, танго с поросенком, у которого теперь тоже была корона на голове, только вся измазанная в грязи, вальс с головой ее мужа, наколотой на палку. Затем ее подхватил сын и увел в хоровод. Вокруг смеялись, и пели, и кричали, и Энн тоже кричала, но не смеялась, а плакала.

– Я хочу, чтобы все это прекратилось! – кричала она. – Я хочу, чтобы этого никогда не было!

– Что вы говорите, матушка! – закричал ей в ухо беловолосый. – Разве вам не по душе праздник в вашу честь? А ведь это только начало! Мы ведь даже еще не устраивали охоты на свинью!

– Я не хочу охоты, я хочу, чтобы все закончилось сейчас же! – плакала Энн.

– Ну что же, матушка, – сказал ее сын, – это черная неблагодарность, но разве можно что-то еще ждать от человека! Глупо было надеяться, что вы оцените, сколько труда и заботы мы вложили в этот праздник! Но будь по-вашему! Разве могу я отказать той, что съела зерно граната?

С этими словами он захлопал в ладоши и закричал:

– Внимание, внимание, дорогие гости! Матушка желает, чтобы все закончилось! Так пусть все закончится!

И все закончилось.

Энн стояла у дороги, на голове у нее была корона, в одной руке палка с головой мужа, в другой – поводок поросенка.

Прямо перед нею были кусты, за которыми кто-то разговаривал. Энн осторожно отогнула ветки и увидела девочку с вороном в руках и маленького человечка в зеленом. Человечек что-то произнес и протянул девочке гранатовое зернышко. Девочка бережно положила ворона на землю, взяла зернышко, подняла глаза и тут заметила Энн. Энн приложила палец к губам, а затем показала на зернышко и покачала головой.

– Не ешь зернышко! – беззвучно прошептала она, надеясь, что девочка ее послушает.

Та послушалась. Она положила зернышко себе в карман и присела перед человечком в вежливом реверансе. Затем она развернулась и побежала домой. Энн последовала за ней так, чтобы человечек ее не заметил.

Возле дома она догнала девочку и попросила:

– Отдай мне зернышко! Тебе оно все равно не принесет добра.

– Кто вы? – спросила девочка удивленно. – И почему на вас корона?

– Я добрая фея, которая спасает людей от ошибок, – объяснила Энн, – и еще я королева всего, что есть вокруг, поэтому на мне корона. На палке – мой прекрасный, щедрый, добрый и горячо любящий меня муж, с которым мы правим вместе, а это, – она показала на поросенка, – мой прекрасный сын, принц, который умен и хорош собою. Если хочешь, можешь выйти за него замуж в обмен на зернышко.

– Нет, не очень хочу, – вежливо сказала девочка, – я отдам вам зернышко и так.

Энн бережно взяла гранатовое зернышко и поблагодарила девочку. Затем она пошла и шла очень долго, пока не нашла подходящее место у реки, на опушке леса. Там она выкопала маленькую ямку и посадила зернышко. Сама Энн поселилась рядом, соорудив шалаш из веток, который сразу же превратился в огромный дворец со слугами и придворными и множеством залов и комнат и парком вокруг. По утрам Энн сама отводила сына в школу, надев на него роскошные одежды, – пусть она и была королевой, но заниматься повседневными делами доставляло ей удовольствие. Затем она шла на рынок и покупала лучшие продукты, а ее подданные вежливо кланялись ей и ласково улыбались. Иногда ее сопровождал муж, и тогда подданные улыбались меньше, так как он был строгим монархом и внушал им трепет и уважение, как и положено. По вечерам она поливала росток и выпалывала сорняки вокруг него. Так продолжалось довольно долго, и Энн была вполне счастлива. Поначалу муж не хотел, чтобы Энн сама ухаживала за гранатом, но она объяснила, что должна что-то делать, иначе сойдет с ума, и он разрешил ей, потому что был влюблен в нее до смерти.

* * *

Энн давно уже сбилась со счета и не знала, сколько прошло лет, гранат тем временем успел вырасти и дал первые плоды. Их было так много, что даже если бы гранаты ели Энн и ее семья, все придворные и слуги, все равно осталось бы еще.

– Я пойду на рынок и буду их там продавать, это меня развлечет, – сказала Энн мужу, и хотя тот не был очень уж доволен ее решением, возражать не стал.

Плоды на гранате выросли необычные: они светились изнутри, а на вкус были сладкие как мед. Неудивительно, что раскупили их сразу же, и Энн вернулась домой с корзиной, полной золотых монет.

На следующий день она снова пришла на рынок с полной корзиной, и на следующий тоже. Так продолжалось две недели, и почти все гранаты были наконец распроданы, когда к ней подошел незнакомец в богатой одежде красного и зеленого цвета. Уши у него были острыми, волосы белыми, а глаза голубыми как небо. И больше всего мужчина напоминал ее мужа, только муж ее, признаться, не любил мыться и поэтому иногда не очень хорошо пах, а от этого господина исходил аромат яблок, травы и луговых цветов.

– Так вот кто продает волшебные гранаты! – сказал он, увидев Энн. – Скажи мне, безумица, откуда у тебя эти плоды и зачем ты раздаешь их людям в обмен на мусор? Мне это совсем не по нраву! Люди, отведавшие гранатов, могут теперь видеть нас, когда нам этого совсем не хочется! Они бродят по моему королевству, заходят в мои покои и пьют мой сидр, даже не спрашивая разрешения! Раньше мы жили под холмами в спокойствии, и попасть к нам мог не всякий, а только тот, кого мы выбрали сами, чтобы сыграть с ним шутку и поразвлечься. Теперь же жилище наше как проходной двор: человеческие дети приходят к нам искать сбежавших овец, бродяги ищут сокровища лепреконов у нас под кроватями, а девушки караулят у дверей и пытаются затащить в свою постель! Так что расскажи, где ты взяла гранаты, и отдай их мне!

– Гранатовое зернышко подарил мне муж в день свадьбы. Муж мой правит этими землями, и все растения, что растут здесь, принадлежат ему. Даже волшебные гранаты. Я не желаю отвечать на твой вопрос и не отдам тебе плоды, потому что я королева и не обязана это делать!

– Безумная женщина! – засмеялся беловолосый. – Ты королева только в своих мечтах! А так ты сумасшедшая нищенка, которая бродит по дорогам и бормочет безумные вещи. Скажи мне, откуда у тебя гранат, и я отпущу тебя наслаждаться безумием дальше!

– Я ничего тебе не скажу, – ответила Энн. – Но я могу отдать тебе один из гранатов совершенно бесплатно, если ты станцуешь со мной!

Честно говоря, незнакомец очень понравился Энн. Он был похож на ее мужа, но только еще прекраснее и чуть моложе. Поэтому она решила, что один танец ничему не помешает.

– Ну что же, – сказал незнакомец, – я станцую с тобой, Энн, за один гранат. Только, прошу тебя, позволь мне смыть с тебя немного грязи! Так будет гораздо приятнее танцевать!

Беловолосый взмахнул рукой, и Энн, которая уже открыла было рот, чтобы возмутиться и сказать, что каждый день принимает ванну во дворце, так ничего и не произнесла. Она почувствовала, что действительно вдруг стала гораздо чище. Наверное, она все же успела немного испачкаться, пока стояла на рынке.

– А ты совсем не уродлива, – сказал незнакомец, – и не стара, как мне показалось вначале.

Не дав ей времени опомниться, незнакомец подхватил ее, непонятно где заиграли невидимые музыканты, и они закружились в вальсе по рынку, а затем по дороге, по полю, по поляне, усеянной цветами. Энн улыбалась и сжимала руку незнакомца. Она давно уже так не веселилась: во дворце у нее было полно забот, а муж был всегда занят. Незнакомец же развлекал ее приятным разговором и шутками, и Энн смеялась от всей души.

Когда танец закончился, они снова стояли на рынке, у ее корзины с гранатами.

– Что же, – сказала Энн, отдышавшись, – я отдаю тебе один гранат, как и обещала.

– Но мы еще встретимся, – сказал незнакомец, – потому что завтра я приду за вторым гранатом!

С этими словами он ушел, а Энн отправилась обратно во дворец, потому что, пока они танцевали, наступила ночь.

На следующий день, когда Энн появилась на рынке, незнакомец уже ждал ее.

– Ну здравствуй, королева всего вокруг, что ты попросишь за гранат сегодня? – И незнакомец склонился в поклоне. Слова его были не очень-то вежливы, но Энн давно уже разрешила своим подданным обращаться к ней по-простому, без церемоний. Беловолосый, кажется, не был ее подданным, но Энн это не беспокоило. К тому же он все-таки поклонился.

– Мне очень понравился вчерашний танец, – сказала Энн, – но, признаться, он меня утомил. Так что, может быть, ты развлечешь меня песней, или сыграешь на чем-нибудь, или расскажешь сказку?

– Что ж, я могу сыграть тебе на скрипке, – согласился незнакомец, – только, прежде чем я начну, позволь сменить твое платье. Боюсь, твои одежды слишком роскошны для меня, блеск золота меня ослепляет!

Энн кивнула и тут же оказалась в простом зеленом платье вместо своего тяжелого облачения из золотой парчи.

– Я знал, что зеленое будет тебе к лицу! – воскликнул незнакомец. – Этот цвет идет к твоим глазам.

Затем он вытащил из-за спины скрипку, которую Энн до того не замечала, и начал играть. Мелодия была то веселая, то грустная, то сумасшедшая, то спокойная. Энн не могла сдержать смех и слезы, и все вокруг тоже завороженно слушали.

Когда незнакомец перестал играть, был уже поздний вечер, и Энн заторопилась домой.

– Вот твой гранат, – сказала она беловолосому, – но у меня остался еще один. Если хочешь получить его, приходи завтра.

На следующий день незнакомец снова был на рынке к приходу Энн.

– Что ты попросишь на этот раз? – спросил он. – Еще один танец? Еще сыграть на скрипке? Я готов сделать все, что ты попросишь, потому что, признаюсь, ты мне понравилась, безумная продавщица гранатов!

– Я бы хотела послушать историю, – сказала Энн мечтательно, – при нашем дворе нет сказителей, а я очень люблю рассказы об удивительных происшествиях и далеких краях. Если мне понравится твоя история, я отдам тебе последний гранат!

Незнакомец кивнул:

– Все, что захочешь, но только, прошу тебя, можно я расчешу тебе волосы? Твоя прическа прекрасна, спору нет, и думаю, при вашем дворе это модно, но я привык к другому!

Тут он взмахнул рукой, и Энн почувствовала, что волосы у нее теперь распущены и свободно струятся по плечам. Беловолосый посмотрел на нее очень внимательно.

– Ты очень красива, королева безумного царства! Если бы царство твое было не столь безумным, я бы, пожалуй, влюбился в тебя!

Затем он начал рассказывать свою историю об эльфах и забредшей к ним девушке, которую полюбил король. История была такой трогательной, что под конец Энн не могла сдержать слезы.

– Это было прекрасно, – воскликнула она, – и я без сожаления отдаю гранат! Обидно только, что он последний и больше мы не увидимся…

– О нет, – сказал мужчина, – мы обязательно увидимся, ведь я так и не узнал, откуда у тебя эти гранаты. Я приду завтра, и если ты расскажешь мне, обещаю сделать все, что пожелаешь!

– Хорошо, – согласилась Энн. Ей было жаль раскрывать свой секрет, но очень хотелось еще раз увидеть незнакомца. – Приходи завтра с утра к реке. Я буду ждать тебя у ворот дворца.

С утра она надела зеленое платье, причесалась, умылась и пошла к реке.

Незнакомец уже был там.

– Что ты хочешь за свой секрет? – спросил он.

– Один поцелуй, – ответила Энн.

– Я с радостью поцелую тебя, – сказал беловолосый, – признаться, я сделал бы это, даже если бы ты не попросила!

С этими словами он поцеловал ее. Поцелуй был долгим, и когда он закончился, Энн вдруг поняла, где она и кто стоит перед ней. Она оттолкнула беловолосого мужчину и заплакала.

– Я не королева, – сказала она, – меня зовут Энн, и здесь я очутилась потому, что попросила твоего сына все прекратить. Это не ворота, а грязная канава, живу я в шалаше, а не во дворце, с поросенком, которого ты, мой муж, подсунул мне вместо сына, а спать ложусь каждую ночь с твоей головой, насаженной на палку. Гранаты у меня с дерева, которые я вырастила из зернышка, а зернышко дал мне в детстве твой подданный с вороном, в благодарность за услугу. Гранат растет вот там, у леса, и ты можешь делать с ним что хочешь. А теперь уходи, потому что я больше не хочу тебя видеть!

– Я не понимаю тебя, прекрасная Энн, – удивился беловолосый, – как я могу быть твоим мужем, если мы впервые встретились на рынке, где ты раздавала гранаты в обмен на мусор? И почему ты прогоняешь меня, если я только-только полюбил тебя?

– Ты же не человек, – сказала Энн, – ты живешь под холмом и, уверена, владеешь волшебством. Так скажи какие-нибудь волшебные слова, чтобы понять, о чем я говорю!

– Я так и сделаю! – кивнул беловолосый. Затем он что-то произнес, и в голове у Энн на мгновение помутилось. Она чуть было не упала, но беловолосый успел подхватить ее.

– Да, прекрасная Энн, – сказал он, – теперь я вспомнил. Пожалуй, я немного виноват перед тобой.

– Немного виноват?! – воскликнула Энн.

– Да, – ответил беловолосый, – но теперь я тебя полюбил и больше никогда не подменю твоего ребенка на свинью, а тебя не заставлю плясать семь дней подряд! Я умею учиться на своих ошибках! Пойдем скорее, ты ведь моя жена и должна занять место рядом со мною, под холмом!

– О нет, – сказала Энн, – почему ты думаешь, что я прощу тебя? Я скорее снова соглашусь сойти с ума и считать себя королевой всего вокруг, а поросенка – сыном, чем пойду с тобой!

– Ты правда не хочешь больше меня видеть? – опешил мужчина. – Какая жестокость!

– Жестокость или нет, но больше мы не увидимся! – была непреклонна Энн.

Беловолосый посмотрел Энн в глаза.

– Да, – сказал он, – я вижу, что ты говоришь серьезно. Но мне это совершенно не нравится! Совсем, совсем не нравится! И я хочу, чтобы все закончилось!

Он рассерженно топнул ногой, и все и правда закончилось.

* * *

Когда Энн было пять лет, она нашла ворона. Ворон лежал на дороге и не шевелился.

– Я отнесу тебя к доктору! – сказала Энн и с трудом подняла птицу.

Она дотащила ее до соседнего дома и постучалась. Открыл ее сосед, врач.

– Ворон упал на дорогу, – объяснила Энн, – но он еще дышит. Вы можете ему помочь?

– Заходи, Энн, – сказал сосед, – я посмотрю, что можно сделать.

* * *

Когда Энн было десять лет, у нее родился братик. Он был удивительно красивым ребенком и умным к тому же. Энн сразу полюбила его и приходила в детскую каждое утро, чтобы поздороваться с ним.

* * *

Когда Энн исполнилось пятнадцать лет, как-то поздно вечером она пошла гулять с друзьями. Они проходили мимо холма, и Энн показалось, что она видит маленькую полуоткрытую дверь, из-за которой за ней наблюдает человечек в зеленом. Но, подойдя поближе, Энн обнаружила, что это просто причудливая тень от дерева и никакой двери там нет.

* * *

Энн было двадцать, и она сидела в парке и читала книгу, когда на скамейку рядом с ней опустился незнакомец. У незнакомца были длинные, белые как снег волосы и синие-синие глаза.

– Прекрасная Энн, вы любите гранаты? – спросил он.

Вера Кузмицкая

Инфанта И

Близился день рождения инфанты И.

– Чего же хочет моя девочка? – спросил король.

– Хочу, чтобы все мои желания исполнились, – ответила инфанта И.

– Что ж, все будет так, как захочет моя девочка, – молвил король, и со всех концов королевства и сопредельных государств потянулись гонцы с чудесными подарками: волшебными палочками, золотыми рыбами, феникс-птицами, лампами, травами и шкатулками.

Но только ничего не радовало инфанту И., часами она просиживала подле окна, распустив свои золотые косы, изредка наколдовывая себе букет диких цветов, а в солнечные дни она превращала рис в золото и шла раздавать его детишкам и старикам, но даже слезы благодарности не могли заставить инфанту И. улыбнуться – не то, не то, шептала инфанта и выпускала золотых рыб в реку, феникс-птиц – в небо, травы – в луг.

Но как-то вечером у дворцовых ворот появился принц Ноличек, его глаза смеялись, одежда была истрепана, а за его спину садилось солнце. Шесть лет никто не видел принца – однажды он вышел из замка и исчез, ушел в дождь, и всего-то.

– Я принес инфанте подарок, – тихо сказал принц Ноличек, – позвольте мне ее повидать.

И стража впустила принца – солнце за его статной спиной и глаза сияли нестерпимо ярко, как все сокровища короны.

Инфанта И. сидела на крылечке, и не было во всем королевстве девушки прекрасней и девушки печальней.

– Я принес тебе подарок, инфанта И., – сказал принц Ноличек, – но готова ли ты его принять? Ведь тогда все твои желания действительно исполнятся.

– Ты думаешь меня удивить? – насмешливо спросила инфанта. – Сотни мужей уже пытались. Ну что ж, давай сюда свой подарок.

Принц Ноличек протянул ей сверток и сказал:

– Откроешь в первую дождливую ночь луны.

И прежде, чем инфанта успела что-то сказать, исчез.

В первую дождливую ночь луны инфанта И. заперлась у себя в спальне и открыла сверток, из которого выросли две серые тени.

– Ты знаешь, чего хочешь, инфанта? – скрипучим голосом спросила первая.

– Конечно, – уверенно ответила инфанта И.

– Что ж, – прохрипела вторая тень, – приступай.

– Как это – приступай? – удивилась инфанта И. – Это же вы должны исполнять все мои желания, так сказал принц Ноличек.

– Ты уверена, что он сказал именно так? – спросила первая тень и закрыла дверь на ключ.

Шесть лун никто не мог попасть в покои инфанты: дверь ломали, жгли, король ночами просиживал на пороге, прислушиваясь к тому, что происходит внутри: инфанта плакала, коротко вскрикивала, а иногда – ранним утром – инфанта говорила в замочную скважину: «Они бьют меня, папа, больно бьют, они не выпустят меня, пока я не сделаю все, что хотела», – и тогда король поднимался, звал стражу и бился насмерть с дубовой дверью, но мечи и огонь отскакивали от нее, как горох.

А через шесть лун дверь отворилась, инфанта И. вышла на порог, наскоро расцеловала короля и побежала к реке, шел дождь, ее платье намокло, а волосы спутались, но не было во всем королевстве девушки прекрасней и девушки счастливей. У реки сидел принц Ноличек, он играл на флейте, а глаза его смеялись.

– Спасибо тебе, – сказала инфанта, – меня били по лицу мокрой простыней, душили турнюром, привязывали к стулу, не отходили ни на шаг и не давали есть, пока я не начала делать то, что я действительно хочу, уйдем со мной?

– Я не нужен тебе, инфанта И., – сказал принц Ноличек. – Тебе больше никто не нужен, забери этот сверток, отдай его самому слабому из достойных, так ты будешь довольна собой; уходи отсюда куда угодно и никогда не упускай возможности сделать для человека то, что тебе хотелось, чтобы сделали с тобой, так ты будешь счастлива, смотри, кажется, кончился дождь, – сказал принц Ноличек, улыбнулся и, прежде чем инфанта И. успела что-то ответить, исчез.

Она ушла из замка, отрезала свои золотые косы и ушла, раздарила палочки и шкатулки прислуге и ушла, и до сих пор ходит по городам, превращая рис в золотые монетки, а хворост – в цветы; за спиной у нее висит холщовый сверток, глаза – смеются, и лишь изредка инфанта И. становится серьезной – когда смотрит на грустного человека, бредущего не разбирая дороги, – не то, не то, шепчет одними губами, этот может и сам, и качает стриженой головой.

Ольга Лукас

Принцессы и феи

– Скажите, а я могу сразу перепрыгнуть на следующую ступень, или для начала мне все-таки придется походить испытательный срок в принцессах? – поинтересовалась Золушка, внимательно выслушав крестную.

– О какой ступени ты говоришь, деточка? – поправила очки фея. – Королевой станешь в свой черед, когда принц, муж твой, вступит в права наследования.

– Что, мне еще потом и королевой придется быть? – даже испугалась Золушка.

– А кем же ты хочешь стать? Повелительницей Ночных Кошмаров? Владычицей Подземных Сокровищ? Царицей Морских Глубин? Есть вакантные места. И не самые распоследние женихи. Могу все устроить.

– Ох, не пугайте меня, это, по-моему, очень страшные титулы. Я бы хотела стать… Ну, словом, феей. Как вы. Можно такое?

– Деточка! Милая! Как долго я ждала этого вопроса! – расплылась в улыбке крестная.

– Что, я выполнила какую-то недопустимую функцию? – перетрусила Золушка.

– Еще какую недопустимую! – радостно подхватила фея. – Твое пожелание отпускает меня на вольную волю, заклятие переходит на тебя, и ты теперь будешь выполнять желания разных там младших, нелюбимых и неродных дочек. Вместо меня.

– Правда? – почему-то обрадовалась Золушка. – Правда буду? Можно, значит? И не надо выходить замуж за этого дурака принца?

– Во-первых, он никакой не дурак, – строго сказала крестная. – Просто инфантильный слегка. Во-вторых, я пошутила насчет заклятия. Так меня кто-то на волю и отпустил, как же. Так я на нее и ломанулась, ждите. А в-третьих, ты что же, всерьез хочешь стать феей?

– Ну да. А что в этом такого? По-моему, отличная профессия, в самый раз для меня.

– Поразительно! Знаешь, а ведь для того, чтобы стать феей, тебе теперь ничего не нужно – только слушаться меня и прилежно учиться. Ну, это у тебя получится, ты старательная девочка. Впрочем, я не ожидала от тебя такого вольнодумства – променять выгодное замужество на сомнительную участь феи.

– Крестная, ау, проснитесь, ну куда мне это замужество? Вы, что ли, в прошлом веке родились?

– Вообще-то в позапрошлом, – кокетливо улыбнулась фея.

– Да ну? Нет, серьезно? Вам же не больше сорока на вид!

Фея хихикнула и помолодела буквально на глазах.

– А может, и меньше, – тут же исправилась Золушка. – И что же, это все благодаря тому, что вы работаете феей?

– Естественно. А еще я не замужем. И никогда там не была. И тебя ждет то же самое, если ты не одумаешься прямо сейчас. Нас никто не слышал, еще есть время все переиграть. Помнится, когда я пожелала стать феей, а не принцессой, моя крестная ни словом об этом не обмолвилась – так рада была, что у нее теперь будет помощница.

– И вы что же, очень расстроились, когда узнали, что замуж вам теперь не выскочить? – с сомнением спросила Золушка.

– Конечно. Первые сто лет вообще с крестной не разговаривала, а потом поуспокоилась. Ну, ты сама подумай, каково это – устраивать другим семейное счастье, а самой даже представления об этом не иметь! Я так завидовала этим будущим принцессам, что и сказать нельзя!

– Ой, было бы чему завидовать! Выдавать замуж за принцев каких-то никчемных, пустоголовых девиц, которые ни на что больше и не годны, кроме как стать дурацкими домохозяйками, состариться раньше времени и провести лучшие годы в тени своего мужа-самодура.

– Так, конечно, чаще всего и бывало, – вздохнула фея. – Но не всегда! На моей памяти было немало удачных союзов. Однако сколько в тебе мудрости, моя дорогая. Хотела бы я узнать, где ты такого понабралась.

– Какого – такого? – удивилась Золушка. – Так рассуждали все девчонки в моем классе. И еще жалели меня: у тебя, говорили, фея крестная, она тебя точно замуж за принца выдаст, не успеешь пикнуть.

– Да что ж в этом плохого? – растерялась фея. – Что же это творится в головах у современных девчонок? И как же нам с тобой теперь быть?

– В каком смысле – быть?

– Быть – в смысле на жизнь себе зарабатывать. Если выгодное замужество теперь не в моде, то мы, феи, останемся без работы.

– В моде, в моде, – успокоила ее Золушка. – Вон, на сестер моих посмотри. Обе спят и видят, как принц их под венец поведет.

– Но они же не заслужили такого счастья! – схватилась за голову фея. – Они не застилали по утрам постель, не мыли за собой посуду и все свободное время торчали в интернете!

– А я заслужила счастье быть феей? – спросила Золушка. – Я ведь, между прочим, сорок розовых кустов так и не посадила.

– Для того чтобы стать феей, не нужно ничего сажать. Достаточно просто пожелание вслух высказать – и все.

– Я, между прочим, уже сто раз высказывала его вслух, – обиженно сказала Золушка.

– Ну не в зеркало же при этом надо глядеть, а в глаза другой фее. Ты сказала, она услышала – и все, считай, что дело в шляпе. А вот принцессами становятся только самые достойные! Тут одного желания мало.

– Странно, что при таких правилах наш мир еще не заполонили недостойные феи, – задумалась Золушка. – Видимо, не все знают, к кому надо обращаться с просьбой. Но очень скоро они пронюхают, и вот тогда мы точно останемся без работы. Слушайте, а что, если нам сделать наоборот?

– Ты все-таки одумалась и согласна на принца?

– Об этом и речи быть не может! Я имею в виду, что самых достойных как раз надо принимать в феи. А оставшихся делать принцессами, стоит им высказать такое желание. Получится опять-таки естественный отбор.

– Ты представляешь, какие принцессы получатся при таком-то отборе?

– Ну как это – какие? Довольные своей участью. Мне казалось, что это – самое главное в нашем деле. Разве нет?

– Вообще-то да, но…

Фея надолго задумалась, возможно, даже вышла куда-нибудь в астрал, чтобы посоветоваться с другими феями. Потом наконец вспомнила о своей собеседнице и деловито произнесла:

– Говоришь, твои сестры спят и видят, что принц ведет их под венец? Неплохо, неплохо. Одной из них займешься ты, другой – я, и наплевать, что они недостойные, лишь бы не передумали. Выбирай, какая из них тебе менее противна, и можешь приступать к делу прямо сейчас, детали я разъясню по ходу, там все предельно просто.

– Да обе сойдут, если что, не такие уж они и чудовища, как принято считать, – пробормотала Золушка. – А после того как выдадим замуж сестричек, можно и мачехой заняться: что-то в последнее время она недовольна моим папашей, вроде как хочет с ним развестись и подыскать себе муженька помоложе.

– Караул! – схватилась за голову фея. – Ты всерьез собираешься женить какого-нибудь бедолагу принца на этакой страшенной стервозе?

– Ну, это я для примера. Можно и не женить. Главное, что без работы мы не останемся, вы ведь об этом беспокоились?

Лея Любомирская

О принцах и драконах

– Ты меня не любишь! – уверенно заявила принцесса, бесцельно перекладывая расшитые подушки на низенькой козетке. – Я вообще не понимаю, зачем ты на мне женился, женился бы на этой дуре Инеш, я же вижу, как вы друг на друга смотрите, вчера вот за ужином, просто позор, столько народа вокруг, послы иностранные, протокол, а они сидят, перемигиваются, как школьники, а мне ведь говорили, предупреждали ведь…

– А? – спросил принц, открывая глаза и потягиваясь. – Ты что-то сказала?

Принцесса упала лицом в подушки и громко зарыдала.

* * *

– Ну ангел мой, – жалобно бормотал принц, стоя у козетки на коленях и пытаясь поцеловать то залитую слезами щеку, то кусочек шеи. – Ну ты же знаешь, как я… ты же знаешь, что для тебя… Мне эта Инеш – тьфу! Я ее и не узнаю, если увижу! Ну как мне тебя убедить?!

Рыдания стихли. Принц затаил дыхание.

– Убейддакода, – гнусаво послышалось из подушек.

– Что?!

Принцесса приподнялась на локте. Лицо у нее было красное, глаза опухли, а на щеке отпечаталась вышитая на подушке корона. Принц вспомнил перламутровое личико Инеш и тихонько вздохнул.

– Убей. Дракона, – отчеканила принцесса.

– Убить… дракона? – изумленно переспросил принц. – Зачем?! За что?!

– Ты меня не любишь! – взвизгнула принцесса и попыталась лягнуть принца, но не дотянулась.

* * *

Принц спешился и кинул поводья оруженосцу.

– В полночь? – спросил оруженосец.

– На закате, – поправил принц. – В крайнем случае подождешь.

Оруженосец поклонился и попятился. Белая лошадь принца послушно пошла за ним.

Принц снял шлем, подышал на него, протер рукавом и снова надел. Выхватил меч. Сунул обратно в ножны. Одернул короткую кольчугу и подошел к огромной пещере.

– Эй!!! – завопил он. – Скотина!!!

* * *

– Пусть, пусть он теперь тебя убьет, пусть! – шептала принцесса, сидя с ногами в кресле и прижимая к груди портрет в простой деревянной рамке. – Пусть! Негодяй, холодный бесчувственный негодяй! Ненавижу тебя! Думал, избавился, да? Думал, замуж за первого попавшегося идиота сплавил и всё? Вот пусть он теперь тебя и убьет! – Принцесса прицельно, как бумерангом, запустила портретом в красивую белую вазу и довольно улыбнулась, когда осколки вазы разлетелись по полу.

В дверь осторожно заглянула придворная дама.

– Звали, ваше высочество?

Принцесса молча подняла глаза, и дверь немедленно закрылась.

* * *

– А я тебя так! – азартно крикнул принц.

Дракон насмешливо поцокал и выпустил дым из левой ноздри.

– Мат в четыре хода, – ухмыльнулся он, показывая два ряда слегка пожелтевших зубов. – Ничему тебя принцесса не научила.

– Скотинааааааа!!! – закричали у входа два молодых голоса.

– О! – обрадовался принц и поспешно смахнул с доски оставшиеся фигуры. – Подъехали-таки. Я тебе говорил, будет у нас сегодня покер!

Boa Morte

[1]

Нанета подметала пол. Размеренно, как маятником, взмахивала метлой. Пыль, щепки и прочий мелкий мусор летели из-под метлы в разные стороны, но Нанета этого не замечала. Нанета слушала, как на кровати за занавеской рычит и стонет ее хозяин, колдун и прорицатель Дионизиу Боа Морте.

* * *

Девочка любит читать. Девочка все дни проводит в библиотеке. Лицо у девочки бледное, а глаза мечтательные и всегда словно затуманенные.

Дона Виржиния беспокоится. Дона Виржиния запирает библиотеку, кладет ключ в карман и пытается научить девочку вышивать, печь королевский пирог с засахаренными фруктами и играть на рояле. Девочка не спорит. Она послушно берет иголку, но иголка выворачивается из неловких пальцев, и на белоснежном покрывале, которое дона Виржиния собиралась расшить золотом и пожертвовать церкви, появляется пятнышко крови. На кухне девочка роняет яйца в муку и обжигается растопленным маслом, в саду падает на розовый куст, а чуть позже, уже умытая, с перевязанным ожогом и смазанными бальзамом царапинами, захлопывает крышку рояля себе на руку. Дона Виржиния плачет у себя в спальне. Что с девочкой будет дальше? Кто ее возьмет замуж, такую странную? Такую бледную? Такую неумеху?

Оставь ребенка в покое, сердится губернатор. Чего тебе неймется? По мне, пусть хоть вообще замуж не выходит, можно подумать, мы ее не прокормим!

* * *

Когда Дионизиу Боа Морте застонал в первый раз, Нанета перепугалась. Она вскочила со ступеньки, на которой сидела, перебирая кукурузные зерна, и прибежала на помощь. Но Дионизиу Боа Морте не нуждался в помощи. Он и сам хорошо справлялся. Какой стыд! Нанета до сих пор краснеет, как вспомнит.

* * *

Девочка заболела. Девочку рвет всю ночь.

Губернатор не находит себе места. Избавиться от нее хотела, кричит он шепотом. Вот сейчас избавишься! Радуйся! Но дона Виржиния не радуется. Она молча качает головой, и в глазах ее недоверие.

* * *

– Еще телят, что ли, купили? – спросила Нанета, заходя в дом. – Куда вам столько? В могилу с собой унесете?

– Сыну оставлю, – буркнул Дионизиу Боа Морте. Он сидел на кровати, поджав под себя ноги, и что-то рисовал углем на беленой стене. – Ему понадобится.

– У вас нет сына, – сказала Нанета. – Я бы знала, если б был.

– Нет, так будет, – ухмыльнулся Дионизиу Боа Морте, бросил уголь на пол, дотянулся и шлепнул Нанету по внушительному заду. – Нет, так будет.

* * *

От кого это?! Отвечай, от кого? Дона Виржиния пытается заглянуть девочке в глаза, но девочка зажмуривается. Дона Виржиния хватает ее за плечи и трясет. Бесстыдница, блудная девка! Кого ты допустила? Отвечай! Девочка дрожит крупной дрожью, из-под стиснутых век двумя дорожками бегут слезы. Ты что несешь, рявкает губернатор. Ты ума лишилась?! Я лишилась? – переспрашивает дона Виржиния и отталкивает от себя девочку. Девочка делает шаг назад и прижимается спиной к стене. Я лишилась? Твоя дочь беременна! Добаловал!

* * *

Нанета потом подсмотрела, что Дионизиу Боа Морте нарисовал на стене. Круглая голова, две палочки – ноги, две палочки – руки. Длинные прямые волосы и два кружочка грудей. Женщину нарисовал на стене Дионизиу Боа Морте. Другую женщину, не Нанету.

* * *

Девочку заперли в комнате. Девочку никуда не выпускают. Выходить в коридор запрещено, подходить к окну запрещено. По утрам служанка приносит еду. Дона Виржиния хотела посадить девочку на хлеб и воду, пока не признается, но губернатор запретил. Девочка просит дать ей хотя бы одну книгу из библиотеки. Хотя бы одну. Ту, что стоит на стеллаже у окна, на четвертой полке сверху за томом «Лузиад».

* * *

Дионизиу Боа Морте прекратил стонать и рычать по вечерам. Теперь он каждую неделю просил у Нанеты мыльную губку, стирал у нарисованной женщины кружочки грудей и рисовал другие, побольше. И живот тоже.

– Она беременная у вас, что ли? – спросила Нанета.

– А ну-ка! – сказал Дионизиу Боа Морте, прикрывая ладонью женщину на стене. – В хозяйское колдовство вмешиваешься? Хочешь, чтобы я на тебя демонов напустил?

– Да ну вас, – испугалась Нанета. – Спросить уже нельзя?

* * *

Дона Виржиния нашла книгу, которая стояла за томом «Лузиад» на четвертой сверху полке на стеллаже у окна. Щеки ее полыхают, сердце колотится, к горлу подступила тошнота. Какая мерзость! Какая… какая чудовищная грязь! И девочка читала эту гадость? Смотрела пакостные картинки?! Дона Виржиния оглядывается на камин – камин пуст и холоден. Дона Виржиния набирает в грудь воздуха и начинает аккуратно, по страничке рвать мерзкую книгу на мелкие кусочки.

* * *

Дионизиу Боа Морте закричал так страшно, что Нанета уронила яйцо от пестрой курицы, которое только что нашла в кустах, и бросилась в комнату. Хозяин бился в судорогах, изгибаясь в самых невероятных позах, Нанета и не представляла, что человеческое тело на такое способно. На губах у него выступила пена, глаза закатились.

«Демоны, – в ужасе подумала Нанета, чувствуя, как леденеет у нее спина. – Колдовство. Демоны».

Осторожно, стараясь не шуметь, Нанета задом двинулась к двери. Выйдя из дома, она плотно закрыла дверь, перекрестилась и быстро пошла по улице.

* * *

Девочка сидит на кровати, свесив босые ноги. Значит так, чеканит дона Виржиния. Твою мерзкую книжку я порвала. Больше ты книг не читаешь. Никаких. Девочка бросает на губернатора умоляющий взгляд, но губернатор смотрит сквозь нее. С тех пор как девочка начала полнеть, она перестала для него существовать.

* * *

Нанета вернулась к вечеру с фельдшером. Поначалу она пошла было к падре Жайме, но падре на нее рассердился.

– Какие демоны? – сказал он. – Какое колдовство? Хозяин заболел, у него приступ, а ты сбежала? Хороша служанка! Самой-то не стыдно?

Стыдно Нанете не было, но ссориться с падре Жайме не хотелось, поэтому Нанета пошла к фельдшеру и предложила ему курицу.

– Трех давайте, – сказал фельдшер. – У вас их девать некуда.

– Одну и полдюжины яиц, – отрезала Нанета. – Каждому если давать – вообще без кур останешься.

Нанета открыла дверь и впустила фельдшера, а сама уселась на ступеньке. Может, падре Жайме прав, а может, и нет. Нанета верила в демонов и соваться к ним в пасть не хотела.

* * *

Девочка так распухла, что уже не может ни ходить, ни сидеть. Когда же она родит, волнуется дона Виржиния. Она же перехаживает. Оставь меня в покое, говорит губернатор и наливает себе виски. Меня это не касается.

* * *

– Ну что, – сказал фельдшер, выходя во двор. – Умер ваш хозяин, дона Нанета. Давайте курицу.

Нанета кряхтя поднялась со ступеньки и вошла в дом. Дионизиу Боа Морте лежал на кровати, уставившись мертвыми глазами на нарисованную на стене женскую фигуру с абсолютно круглым животом и огромными грудями. Нанета вытянула из-под Дионизиу край простыни, поплевала на него и принялась смывать рисунок со стены.

* * *

Неверной походкой, держась за стену, губернатор заходит в библиотеку. В библиотеке темно, только на столе горит лампа. За столом в кресле сидит кто-то худенький и читает книгу. Губернатору кажется, что что-то не так, но он не может понять что, перед глазами все плывет и переливается. Виржиния, спрашивает губернатор. Это ты? Нет, батюшка, звонко отвечает девочка и улыбается губернатору. Это я.

Карл и Кисочка

– Где ты был?

– Так, гулял.

– А я тебе что сказал?

Мальчишка посмотрел на Карла своими блестящими глазами и ничего не ответил.

– Я тебе что сказал? – угрожающе повторил Карл.

– Чтобы не выходил.

– А ты вышел, – подытожил Карл. – И что я теперь с тобой сделаю? – Карл поискал глазами палку, но не нашел, оперся на подлокотники кресла и привстал. Мальчишка отпрыгнул к двери и взялся за ручку. Мальчишки – они как коты, подумал Карл. Один раз выпустишь – и все, уже не удержишь, даже связывать не поможет. Карл расслабил руки и дал себе упасть в кресло. Ему показалось, что мальчишка у двери ухмыльнулся.

Котенка Карл обнаружил только утром. Маленький тощий зверек непонятного грязного цвета, с торчащими позвонками и тонким, почти крысьим хвостом стоял на полу, растопырив худые лапы и, захлебываясь и кашляя, пил молоко из большой Карловой ложки. Мальчишка сидел рядом с ним на корточках и довольно ворковал.

– Это еще что? – хмуро спросил Карл. Как обычно по утрам, нога болела невыносимо.

– Это кисочка, – ответил мальчишка, почесал котенка за ухом и сам зажмурился от удовольствия, как будто это его почесали. – Будет с нами жить.

– Кто сказал? – Карлу вдруг стало весело. Удивительно, как быстро наглеет мальчишка. Еще месяц назад он только трясся и плакал, а теперь препирается с Карлом, как будто всю жизнь этим занимался.

– Я сказал. – Мальчишка деловито накапал в ложку еще молока, и котенок урча принялся его вылизывать.

В ноябре произошло то, чего Карл боялся больше всего на свете: нога окончательно отказалась ему служить. Он несколько раз пытался встать, но вторая нога, тоже изъеденная болезнью, не выдерживала вес его огромного тела.

– Подай палку, – велел Карл мальчишке, стараясь говорить спокойно.

– Тебе нужны костыли, – сказал мальчишка. Котенок, вечно вертевшийся у него под ногами, пронзительно пискнул. – Вот видишь, – обрадовался мальчишка, – и кисочка говорит.

– Палку! – рявкнул Карл. Мальчишка вжал голову в плечи, встал на колени и полез под кровать. Несколько мгновений из-под свисающего покрывала торчали его худой зад в старых спортивных штанах и грязные босые ноги, потом мальчишка упал на живот и, дергая ногами, забрался под кровать целиком. Котенок остался снаружи и принялся охотиться на бахрому покрывала. Карл с любопытством посмотрел на него. За месяц зверек отъелся и отрастил недурную шерсть, и даже его жалкий крысий хвостик внезапно превратился в роскошное пушистое перо, такое длинное, что Карл только диву давался. Накануне мальчишка вымыл котенка с мылом и повязал ему на шею золотистую ленточку от подарочной упаковки, и теперь вид у него был довольный и нарядный, как на картинке в настенном календаре.

– Где моя палка? – спросил Карл почти мирно. – Вылезай.

Мальчишка повозился под кроватью, но не вылез.

– Вылезай, – повторил Карл. – Мне надо в туалет, а без палки мне не встать. Если я наделаю в штаны, убирать будешь ты.

– Чего это? – спросил мальчишка из-под кровати.

– Ну я же инвалид, – сказал Карл и поразился тому, как легко у него это вышло.

Мгновение спустя из-под кровати появились грязные пятки. Котенок бросил бахрому и припал к полу. Следом за пятками показались старые спортивные штаны, теперь покрытые толстым слоем пыли. Котенок поерзал, поудобнее подбирая под себя лапки. Когда из-под кровати выехал зад, котенок прыгнул.

– Ай! – завопил мальчишка, вскакивая. Котенок болтался у него сзади, вцепившись когтями в спортивные штаны. Карл расхохотался, его кресло заходило ходуном.

– И ты, кисочка, – слезливо пожаловался мальчишка, отрывая котенка от штанов и прижимая его к груди. – И ты меня не любишь!

Котенок уткнулся ему носом в сгиб локтя и замурлыкал.

Весной Карл окончательно перестал вставать. Мальчишка где-то раздобыл ему костыли, но Карл был слишком тяжел и слишком слаб, чтобы ими пользоваться. К этому времени отказала и вторая нога, и Карл проводил все время в своем кресле, укрывшись покрывалом с бахромой. На покрывале лежала Кисочка и грела ему колени.

– А если ты умрешь? – то и дело спрашивал мальчишка, и его глаза блестели больше обычного. Карл подозревал, что он плачет потихоньку, но никогда с ним об этом не говорил.

– Обязательно умру.

– А что мы с Кисочкой будем делать?

– Пойдете в полицию.

– Зачем?

– Они вернут тебя родителям, – ответил как-то Карл, попытался пошевелиться и болезненно сморщился. – Только не забудь им сказать, что я тебя украл.

– Но ты же не украл! – закричал мальчишка.

– Еще как украл, – сказал Карл, закрывая глаза. – Ты просто не помнишь. Иди отсюда, я хочу спать.

* * *

– Боже мой, боже мой! – прорыдала дона Консейсау. – Да откуда же вы взяли этот ужас?! Похитители детей?! У меня дома?!

Полицейскому инспектору Витору Обадии было немного неловко. Надо же так ошибиться.

– Ну-ну, – сказал он и похлопал дону Консейсау по руке. – Ну не расстраивайтесь. Бывает. Дать вам носовой платок?

Дона Консейсау затрясла головой, разбрызгивая слезы. Ее щеки дрожали, как хорошо застывшее желе.

Что-то коснулось ноги инспектора. Он наклонил голову и увидел невероятно пушистую кошку.

– О! – сказал Витор Обадия, присаживаясь на корточки. Он обожал кошек. – Ваша кошка? Как ее зовут?

– Кисочка, – сказала, сморкаясь, дона Консейсау. – Сын с помойки принес, уже давно. Вот такусенькая была. – Дона Консейсау показала пальцами сантиметров десять. – Думали, сдохнет, а она вон какая выросла.

Полицейский инспектор почесал кошку за ухом. Кошка наклонила голову и пронзительно пискнула. На шее у нее была повязана абсолютно неуместная золотистая ленточка от подарочной упаковки.

Лифт

Героиня, допустим, ее зовут Мария дуз Анжуш, и ее спутник договорились пообедать в ресторане «Король-осьминог». Спутник уже вышел на лестничную клетку и вызвал лифт, а Мария дуз Анжуш еще ходит по дому в одной юбке и босая и ищет свою оранжевую сумку, чтобы вынуть из нее кошелек.

– Ты там скоро? – недовольно зовет спутник, размеренно подкидывая и ловя ключи. – Сколько можно возиться?

– Я не вожусь! – кричит Мария дуз Анжуш. – Я ищу сумку!

Ты возишься! – насмешливо звенят ключи. Ты возишься! Возишься! Ты возишься!

Мария дуз Анжуш закрывает глаза и представляет, как она по одному стягивает ключи с блестящего колечка с кожаным язычком и спускает их в унитаз. Ключи испуганно звякают и замолкают.

– Ну ты скоро? – нетерпеливо зовет спутник, зажав ключи в кулаке. Лифт уже пришел, и спутник стоит там одной ногой, чтобы не дать двери закрыться.

– Я уже. – Мария дуз Анжуш выходит на лестничную клетку с кошельком в руке. – Ключи давай, я дверь закрою. И не стой одной ногой в лифте, он как сейчас закроется и разрежет тебя пополам!

Спутник кидает ей ключи. Мария дуз Анжуш пытается их поймать, но промахивается. Ключи бесшумно падают на пол.

– Ого! – удивленно говорит Мария дуз Анжуш, поднимает ключи с пола за кожаный язычок и встряхивает их. Ключи тяжело молчат. Мария дуз Анжуш пожимает плечами и закрывает по очереди верхний и нижний замки.

Когда она поворачивается к спутнику, спутника в лифте нет. Пустой лифт как-то странно вздрагивает, будто икает, и медленно закрывает двери.

Иван Матвеев

Из цикла

Ахиллес и черепаха

Камень преткновения

– Я собираю камни, – сказал Шампольон.

– Краеугольные? – спросила Черепаха.

– Драгоценные, – предположил Ахиллес.

– Волшебные!

– Лежачие?

– За пазухой.

– На сердце.

– В почках!

Шампольон замахал руками:

– Обычные! Только с надписями!

– А, – сказал Ахиллес. – За отсутствием заборов.

– Камни решают все, – сурово сказал Шампольон.

Ахиллес осмотрелся

– А это – Розеттский?

– Хаммурапи, – сказал Шампольон. – Свод законов.

– «Налево пойдешь – женатому быть», – прочитала Черепаха.

– Как-то непоследовательно.

– Дикие нравы.

Шампольон закатил глаза.

– А это, – поспешно сказал он, – знаменитый Вавилонский кирпич.

Наступило непродолжительное молчание.

– Знаменитый? – сказал Ахиллес.

– Вавилонский кирпич? – сказала Черепаха.

– Вавилонская башня, – напомнил Шампольон. – Разрушилась. По лингвистическим причинам.

– И?

– Шумеры писали на камнях.

– И?

– Башня была большая.

– И?

* * *

– Еще один кирпич, – сказал Первый рабочий, – и сто двадцать девятый ярус готов.

– Нам письмо, – сказал Второй рабочий, читая надпись на кирпиче, – с пятьдесят восьмого.

– Читай.

– «Это Кирпич Счастья! – продекламировал Второй рабочий. – Разошли еще двадцать таких же…»

Вечное

– Всего пять букв, – сказал Кай. – Издевательство.

– Какие?

– I, – сказал Кай, – L, O, S, T.

Ахиллес кивнул:

– Точно, издевалась.

– «Вечность» ей сложить…

– Нереально.

– А буквы падают. И тают.

– Ужас.

– Ты это Герде объясни.

– А что она?

* * *

– Я за ним полмира прошла, – возмущенно говорила Герда Черепахе, – а он сидит и в «Тетрис» режется!

Цветок

– Я просила цветочек аленький! – рыдая, сказала младшая дочь. – И вы посмотрите, что он привез!

Ахиллес и Черепаха посмотрели.

– Н-да, – сказал Ахиллес. – Поэтично. Образно.

– И теперь я обещана какому-то чудовищу из леса!

Черепаха на мгновение задумалась.

– А куда отец ездил?

Младшая дочь вытерла слезы.

– Индия, – сказала она. – Район Сиони.

Черепаха кивнула:

– Все будет хорошо. Только выучи волшебные слова.

– Какие?

– «Мы одной крови, – сказала Черепаха, – ты и я».

Принцесса, рыцарь, дракон

– Я так больше не могу, – сказала Принцесса. – Я увольняюсь.

– А в чем дело-то?

Принцесса угрюмо посмотрела на Ахиллеса:

– Тебя когда-нибудь Рыцарь спасал от Дракона?

– Не доводилось.

– А наоборот?

– Эээ… нет.

– А Дракона от тебя хоть раз в жизни спасали?!

Ахиллес почесал в затылке.

– Я, конечно, бываю не подарок, – доверительно сказал он. – Но не настолько.

– А ведь я еще про наши свадьбы молчу.

– Спасибо.

Черепаха понимающе покачала головой:

– Хочешь переехать в другой миф?

– Да!

– В какой?

– В серьезный и романтичный, – сказала Принцесса. – И чтобы никаких свадеб!

– А что ты умеешь?

– Ну, я могла бы преподавать комбинаторику.

– Романтично?

– М-да, – сказала Принцесса. – Действительно.

– Что-нибудь еще?

Принцесса вздохнула:

– Ну а чему могут научить Рыцарь и Дракон?

* * *

– Думаешь, справится? – спросил Ахиллес.

– Она-то? – переспросила Черепаха. – Да она просто коммандос.

– Концовка слишком горячая.

– Ничего, Дракон ее хорошо подготовил.

– А свадеб точно не будет?

– Нет, – сказала Черепаха. – Но все, кто любит ее, пойдут за ней.

Тысяча и одна

– По ночам теперь не уснуть, – сказала Шахразада. – Зато своего добилась.

– А если бы сказок не хватило? – спросил Ахиллес.

– Ха, – сказала Шахразада. – Так я чего не сплю-то. Втянулась.

Она достала толстую пачку листов и протянула Ахиллесу и Черепахе.

– «Оглавление, – прочитала Черепаха. – Рассказ о Волшебных воротах».

– Этот еще писать и писать.

– «Рассказ о хитром слуге, веселом хозяине и его невестах».

– Хорошо получилось, но мало.

– «Рассказ о Будур, убивающей дэвов».

– Будет классикой.

– «Рассказ о сорока восьми островитянах».

– Закончить бы уже.

– «Рассказ о хромом лекаре и волчьей болезни».

– Моя гордость.

Ахиллес полистал книгу.

– Да, – сказал он, – вот уж втянулась так втянулась.

– По-моему, я открыла новый жанр.

– Угу, открыла.

– Не ту девушку назвали Пандорой.

– Хм?

– Да так. Оставь хоть что-нибудь потомкам.

Шахразада насупилась.

– Но про лекаря допиши! – поспешно добавил Ахиллес, закрывая книгу.

На обложке было красиво выведено: «1001 ночь: второй сезон».

Наследственность

– Это ее отец? – спросил Ахиллес, опуская бинокль.

– Ага, – сказал Принц.

– Лесник? – мрачно сказал Ахиллес. – Вот этот мужик с бензопилой?

– Ага, – сказал Принц.

– И твой советник предлагает умыкнуть его дочь?

– Ага, – сказал Принц. – Но я чего-то сомневаюсь.

Ахиллес и Черепаха переглянулись.

– Это было бы очень…

– …неправильно.

– Не по-принцевски.

– И просто опасно.

– Пригласи ее на бал.

– Ну, как-то… – сказал Принц. – Она же застесняется.

– Почему?

– Она вечно чумазая, – сказал Принц. – Вся в золе. У нее и кличка из-за этого…

Он вытащил из кармана фотографию и показал Ахиллесу:

– Вот, сам посмотри.

Ахиллес минуту изучал снимок, потом поднял серьезный взгляд на Принца.

– Парень, – сказал он, – лучше пригласи ее на бал. И это не зола. Это камуфляж.

Секреты героев

– Но Авгия нам не засчитали, – сказал Иолай с сожалением.

– А что так?

– Геракл сжульничал.

– Реку направил, – понимающе сказала Черепаха. – Ну так это военная хитрость.

– Эээ…

– Эээ?

– Он ее не направлял.

– А как убрали?

– Авгий сам убрал.

Ахиллес уставился на Иолая во все глаза.

– Ну, ребята, вы и звери…

– Да он сам захотел!

– Ага, – сказала Черепаха саркастически. – Конечно. Умолял.

– Да чесслово!

– Верим-верим.

– Геракл уговорил!

– Ногами били, – предположил Ахиллес. – Как Немейского льва.

Иолай обиженно надулся:

– Да ну вас.

– Нет, ну правда?

– Не скажу, – мстительно сказал Иолай. – Потомкам передадим. Дальним.

– Думаешь, пригодится?

Иолай фыркнул.

– И это, – важно сказал он, – и то, как дохлым львом сводить бородавки.

Притчи

– Притчи, – сказала Черепаха, – очень двусмысленны.

– Это источник мудрости.

– Если не вдумываться.

– Игры разума.

– Если своего нет.

– Так, – сказал Ахиллес.

Черепаха выжидающе посмотрела на него.

Ахиллес подумал и кратко изложил:

– Притча о лягушках в молоке. Одна взбила масло и спаслась, другая утонула.

– Утонула?

– Утонула.

– Лягушка?

– Ляг… Гм.

Ахиллес почесал в затылке.

– Притча о прутиках, которые по отдельности ломаются, а вместе – нет.

– А кто вчера веник сломал?

– Согласен, плохой пример.

– Еще?

– Притча о мальчике, который кричал «Волки!».

Черепаха вдруг подняла лапу:

– Погоди, я кое-кого позову.

* * *

Ахиллес печально смотрел куда-то в сторону.

Черепаха ехидно улыбалась.

– Ну а потом, – сказал Маугли, – когда им надоело, я позвал стаю, и мы отлично перекусили.

Саша Смилянская

Горгона

Игоря звали Шуриком. По большому счету, нескладного аспиранта кафедры этнографии с соломенными кудрями и в старомодных очках никак иначе звать нельзя, но Игорь все равно обижался.

Как любой уважающий себя юный ученый, Игорь мечтал совершить удивительное открытие, которое перевернет современную этнографию, да и античную перевернет тоже. До окончательного совершения великого открытия недоставало самой малости, а именно личного автомобиля для надежды отечественной науки – ну что там наездишь, на электричках-то? – и вот наконец сегодня все препятствия остались позади.

– Держи, – сказал отец, протягивая ключи и почему-то краснея, – первый взнос мы внесли, а ежемесячный и проценты сам потянешь.

– Если сможешь! – поспешно добавила мама.

Игорь подпрыгнул, расцеловал счастливых родителей, бросился к киоску «Пресса», купил подробную карту родной страны, вернулся и долго расставлял по карте красные флажки на иголочках: «вот сюда я поеду и еще сюда». Я найду самые заброшенные деревни и соберу самые интересные рассказы аборигенов. И песни соберу. «И тосты», – не удержался научный руководитель, но поездку ученика благословил.

* * *

Мотор закипел аккурат посередине между двумя флажками. Карта неумолимо подсказывала, что до ближайшего населенного пункта семьдесят девять километров. Шурик… то есть Игорь. А впрочем, пусть остается Шуриком, он все равно уже привык.

Шурик замысловато обматерил производителей тосола и вылез из машины. Вот, спрашивается, зачем было ехать по лесной дороге, тем более что слово «дорога» в данном случае можно употребить очень условно? «А потому, – ответил себе Шурик, – что если съезжать с трассы в сторону основных деревень, носящих гордое звание „древние“, то ничего путного не откроешь. Их уже давным-давно открыли, а байки позабористее местные жители для журналистов после вечерней дойки всем селом сочиняют».

– За грибами, что ль? – услышал Шурик и резко подскочил.

Мужичок лет сорока пяти или тридцати пяти, не разберешь, стоял с другой стороны машины, беззастенчиво разглядывал Шурика и ухмылялся.

– Ннет, заглох, – развел руками Шурик, пытаясь справиться с дыханием.

– Я тебя напугал, что ль? Ну, прости.

– Да ерунда, – Шурик вяло улыбнулся, – это я от неожиданности.

– Что-то серьезное? – Мужик кивнул на машину.

– Да ерунда, – повторил Шурик, – сейчас остынет – дальше поеду.

– А ты кто? Журналист?

– Ну почему сразу журналист? – обиделся Шурик.

– По этой дороге не ездит никто. Только идиот может. И очки у тебя дурацкие, – совсем уж обидно закончил мужик.

– Я ученый, – гордо поднял подбородок Шурик. Он этот гордый подъем подбородка каждый день по утрам перед зеркалом репетировал.

– Ученый, – недоверчиво протянул мужик. – Ты жрать хочешь, ученый?

– Хочу, – неожиданно честно признался Шурик. Он действительно хотел, что уж.

Мужик с сомнением посмотрел на машину и махнул рукой:

– Ну, пошли, ученый, в деревню. Покормлю.

Шурик растерянно сверился с картой.

– Но здесь нет никакой деревни.

– А ты – есть? – Мужик нахмурился.

– Что? – испугался Шурик.

– Ты есть, – утвердительно кивнул мужик, – хотя я о тебе раньше ничего не слышал. Вот и деревня есть, сечешь?

– Секу.

– Меня, кстати, Иваном звать.

– А меня – Игорем, – сказал Шурик. – А далеко идти-то?

– Да нет. – Иван пожал плечами. – Километров пятнадцать. – И, насладившись ошалелым лицом молодого ученого, расхохотался и добавил: – Да шучу я, не боись. Так идешь, нет?

Шурик тяжело вздохнул и оглянулся на своего верного серого в яблоках «жигуля». Когда еще остынет…

– Да брось здесь, – махнул рукой Иван, – не сопрут. Волкам без надобности, а Дубровский помер давно.

– Кто помер? – не понял Шурик.

– Шучу я опять. Книжка есть такая, про лесных разбойников. Или ты думал, что в деревнях народ по сей день сплошь неграмотный водится?

Шурик именно так и думал, но послушно рассмеялся.

– А как деревня ваша называется?

– Да так и называется, – пожал плечами Иван. – Деревня. Тут других-то и нет.

* * *

На окраине Деревни Иван вдруг запнулся, обернулся к Шурику и приказал:

– Туда гляди и пошли.

Шурик посмотрел в направлении Ивановой руки, но ничего примечательного не заметил. Поле, ромашка аптечная и полдесятка симпатичных коров черно-белой масти, как с пакета молока.

– Хорошие, – вежливо сказал Шурик.

– А? – переспросил Иван.

– Коровы хорошие.

– А. Да, хорошие… Да не поворачивайся ты! – Иван довольно грубо схватил Шурика за трицепс.

Шурик замер.

– Не поворачивайся, – повторил Иван уже спокойнее. – Ты на поле смотри, а влево голову не верти, сечешь?

– Секу, – соврал Шурик.

– Слева, – пояснил Иван, – дом кузнеца. Смотреть туда без надобности.

– А почему?

Иван немного помялся, бесцеремонно схватил Шурика на этот раз за подбородок, приблизил лицо и прошептал:

– У кузнеца дочь – горгона. На кого посмотрит – все. Конец. Он ее обычно на сеновале прячет, но это когда гости. А так она по дому вольно расхаживает, может еще и на двор выйти. Так что не глазей в ту сторону от греха.

Шурик осторожно захихикал.

– Зря смеешься. Вот по весне мельников сын к кузнецу заходил. Посидели они, выпили вроде. Дождь еще шел. Ну вот, значит, сидели они, сидели, а там мельников Володька и домой засобирался. За забор вышел – дождь в грозу перешел. А Володька у кузнеца зонт забыл. Ну и решил вернуться. У нас тут зонт – редкая вещица, ценная. ЦУМов мы не держим. Вернулся в дом, значит, а горгона как раз спустилась. Посмотрела она на него – и все. Нет больше Володьки.

– Помер? – осторожно спросил Шурик.

– Да если б помер, – махнул рукой Иван. – Пропал Володька. Вот на месте и пропал. Был человек – и нет его.

– А милицию вы тоже не держите? – уточнил Шурик.

– К чему она нам? – удивился Иван. – У нас тут все свое. И милиция, и суд. А ты как думаешь?

Шурик поежился, несмотря на плюс тридцать.

– Я, – осторожно начал он, – думаю, что все горгоны остались на страницах переизданий мифов Древней Греции. А кузнец вашего Володю, думаю, по пьянке стукнул неудачно и закопал в огороде.

– Вы, – вздохнул Иван, – городские, в жизни смыслите мало. Вам окно в настоящее телевизор загораживает. Убил-закопал… Ты в жизни много раз видел, как человек человека убил да закопал? То-то же. А всё туда же. Криминальная хроника.

– Я, – Шурик поправил очки, – в жизни и горгон ни разу не видел.

– Вот и не увидишь, дай господь. Если, конечно, глазеть на кузнецовый дом не станешь…

Иван резко остановился и охнул. Навстречу по пыльной деревенской дороге медленно катилась телега, запряженная усталой, видимо, очень пожилой лошадью.

– Вспомнишь черта, – прошептал Иван.

– Кто там? – спросил Шурик. – Ваш кузнец?

Иван осторожно кивнул, не отрывая взгляда от приближающейся телеги.

– А зачем вы туда смотрите? – весело поинтересовался Шурик. – Вдруг горгона там? Посмотрите и пропадете. А?

Иван с сожалением перевел глаза на Шурика:

– Вот ведь ты дурак… Да он же в райцентр едет.

– И что?

– И то. Как он ее с собой возьмет? Полгорода погубит.

Поравнявшись с ними, телега притормозила. Крепкий смуглый пожилой мужчина внимательно осмотрел Шурика, пожевал губами и улыбнулся:

– День добрый.

Иван мрачно качнул головой и молча пошел вперед.

Мужчина весело подмигнул Шурику, стукнул лошадь ивовой веточкой по крупу, и телега двинулась дальше.

– Как-то невежливо вы… – заметил Шурик.

– Вот я и говорю, ученый, что ты дурак, – покачал головой Иван, три раза перекрестился и сплюнул.

* * *

Шурику не спалось. Комната, выделенная ему Иваном, была уютной, кровать мягкой, воздух избы был не затхлым, как это часто случается, а приятно пах сушеными травами, но Шурику все равно не спалось.

«Интересное место, – думал он, – странное, но интересное. Самое место для исследователя. Надо, что ли, сходить и посмотреть, что там за дочь у кузнеца такая».

– Даже не вздумай, – внятно заявил Шурику внутренний голос.

– Заткнись, – привычно оборвал его Шурик и подумал, что машина забарахлила все-таки очень удачно, слава отечественному автопрому.

Ивану тоже не спалось: из соседней комнаты, которую Шурик окрестил «гостиной», доносились осторожные шаги и приглушенные голоса… Да у хозяина гости! Шурик рывком сел на кровати и прислушался. Нет, не разобрать. А вот если подобраться поближе к двери…

Шурику было немного неловко, но он оправдал себя тем, что все-таки приехал по делу, а разговор может оказаться интересным. Так оно и было.

Гости Ивана – этнограф насчитал двоих – обсуждали странное.

– Он уезжает раз в несколько лет. Если не сегодня, то когда?

– Она на сеновале спит. Дай огню только заняться – не выйдет уже.

– Володьке-то уже все равно не поможешь.

– Не скажи. Если горгона умрет, он может вернуться.

– А вдруг нет?

– А если нет, то хотя бы другие не пропадут.

Шурик слушал, хлопал глазами и не верил своим ушам. Они собираются поджечь дом. Они хотят убить горгону. Вот тебе и криминальная хроника.

* * *

Сказать, что Шурику было страшно, – это ничего не сказать. Нет, ну он, конечно, представлял себя Джоном Макклейном, когда смотрел «Die Hard», «Крепкий орешек» в нашем дурацком переводе. И он, конечно, сто раз мысленно жертвовал собой ради всего человечества. Это когда «Армагеддон» смотрел. Ну так то одно. А красться за убийцами по незнакомой Деревне в практически абсолютной темноте (искусственного освещения здесь, разумеется, не было) это совсем другое.

Преступники молча зашли за калитку дома кузнеца и направились на задний двор, Шурик, сжав зубы, чтобы стучали потише, бросился к входной двери. Крыльцо предательски взвизгнуло, Шурик подумал, что всегда мечтал умереть от инфаркта и мгновенно, но ничего не произошло. Видимо, не услышали. Вот и славно. Вот и славно все пока.

Где в порядочных домах сеновалы, живший в девятиэтажке «чешский проект» Шурик не знал, но ему повезло – искомое нашлось довольно быстро над скрипучей деревянной лестницей в сенях. Прямо среди охапок сена стояла железная кровать с пружинной сеткой, на которой что-то лежало. Шурик поспешно отвел глаза: мифы мифами, но осторожность – она никогда не бывает лишней.

– Уходим, – услышал Шурик голос Ивана, и тут же крошечное окошко под крышей блеснуло красным отсветом рождающегося большого огня.

* * *

Очнулся Шурик уже в лесу. Он обнаружил, что сидит на земле, около своей машины, а рядом с ним лежит плотно завернутая в одеяло горгона. Вытащил, значит. Персей спасает Медузу-Горгону, мрамор, XXI век. Что делать дальше – не очень понятно.

Теоретически, надо везти ее в институт. На кафедру надо ее везти. Еще бы только понять – на какую именно кафедру. Еще надо бы понять, как проехать КПП на въезде в город со спеленатым телом на заднем сиденье. И как ответить на вопросы, которые бдительные сотрудники обязательно зададут. «У меня там горгона, не разворачивайте, а то ой». Или сразу ее бдительным сотрудникам сдать? «Как будешь шашлык из этого невеста делать – меня позови», – некстати вспомнилось Шурику. Нет, нельзя сотрудникам. Вдруг в одеяле и вправду что-то ценное, а слава тогда достанется кому? Путь не близкий, а если она в дороге развернется и нападет? Или просто в зеркало заднего вида глянет? Кстати, Персей как раз зеркалом ее и замочил, если я правильно помню. Но как же хочется посмотреть…

«У нее вместо волос – змеи», – напомнил внутренний голос.

«Ты бы хоть родителям позвонил и сказал, что очень их любишь».

«Не тронь горгону, ты этнограф, а не зоолог».

«А вот английский врач Уайт привил себе чуму и умер».

Но руки Шурика не имели рецепторов, улавливающих внутренний голос, и продолжали разворачивать одеяло.

Горгона перевернулась с живота на спину, села, растерянно огляделась, убрала со лба прядь темно-русых вполне себе волос, улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках, и сказала:

– Привет.

А Шурик заглянул в ее огромные синие глаза и понял, что пропал.

Александра Тайц

Крот

Непременно нужно вырвать эти волоски единым разом и тотчас же сжечь, а не то они смогут причинить еще немало всяческого вреда.

Э. Т. А. Гофман

И мир без Вас, мой друг, теряет смысл и форму, пожалуйста, гоните прочь того, кто черной тенью высится за Вашими хрупкими плечами, кто застит золотые Ваши глаза, ангел мой. Я Вам хотела бы в подарок весь мир отдать. И журавлей, и небо над Парижем, и тяжкий запах джунглей, и свежей сдобы аромат, и все закаты и восходы, но у меня есть только я, возьмите, может, пригодится.

Мишель критически осматривает написанное, поправляет перо в ручке. Плохо. Слишком торжественно, слишком много от молитвы, слишком похоже на плохие стихи. А так?

Друг мой, в волосах Ваших запуталась луна, а крылья цвета воронова крыла опущены долу…

Нет, выспренно. А если…

Снизу раздается шум. Нехороший такой шум. Хлопают двери, что-то вскрикивает мадам Фонтенэ, экономка. Снова хлопает дверь, потом голос Филиппа: «Папенька, вы нездоровы?» Невнятное бурчание и снова удар двери о косяк. Тяжелые шаги по лестнице. Этот ретроград и пошляк опять за свое. Мишель откладывает в сторону письмо, но не прячет. Какого черта, думает она. Я современная женщина, а не сексуальная рабыня. Он должен в конце концов уяснить…

– Ты жила у этого козла?! Всю неделю, пока я был в Ливерпуле?! – с порога кричит Макс. – Ты опять жила у этого прыщавого ублюдка?! Совесть у тебя есть?!

Мишель сидит на постели и смотрит снизу вверх. Спокойно смотрит. Оценивающе. Макс не такой уж плохой, думает Мишель. Он талантливый. И добрый. И меня любит. И Филиппа. И прислуга от него без ума. И мама тоже. Но боже мой, боже мой. Вот он стоит, такой здоровенный, толстый, шея – во, морда от ярости пунцовая… И акцент. Когда Макс злится, он говорит с этим жутким русским акцентом. И он ведь совершенно ничего не понимает. Ни-че-го. Я могу ему три часа рассказывать про Антуана. Три дня. Три года. Про то, что я ему необходима. Он пропадет без меня, он слаб и нежен, он редчайший цветок, чудо Господне; когда Антуан дрожит ресницами – это же словно сквозь витражи храма… Как можно не любить чудо? Он просто не понимает… Но я ему сейчас объясню. Он же хороший. И любит меня. Ну – как умеет.

– Максимилиан, – говорит Мишель очень тихо. – Максимилиан, вы ведете себя как дикарь, прислуга слышит. Филипп будет плакать. Пожалуйста…

Макс, осекшись, замолкает и смотрит на нее, тяжело дыша. От него пахнет зверем, рубашка расстегнута, большое крепкое брюхо ходит ходуном.

– Ты просто скажи, – Макс уже не кричит, он говорит хрипло и просительно, – ты просто скажи: ты хочешь к нему уйти? Ты его любишь? Он тебя любит? Ты уходишь?

Мишель улыбается глазами. Какой он все-таки смешной, Макс.

– Нет, Макс. Я люблю тебя. Ты мой муж, я тебя люблю. И Филиппа. Но… Скажи, ты веришь в Бога?

Не дождавшись ответа, Мишель продолжает:

– Вот представь себе, что ты видишь перед собой Бога. Ну, поверженного Бога. Бога в слабости. Умирающего. И только ты его можешь спасти. Словно… как у этого датчанина? Ну, ты еще вчера вечером Филиппу читал?

– Андерсена, – автоматически отвечает Макс.

– Ну да. Помнишь, у него эта крошечная девочка – Дюймовочка – нашла ласточку?

Макс вдруг начинает истерически смеяться. Ну все лучше, чем кричать в голос

– Это ты-то, – сквозь смех бормочет Макс, – это ты-то Дюймовочка?

Мишель оглядывает себя с ног до головы, и ей становится ужасно смешно. Дюймовочка. Шесть футов ровно и щедрое декольте.

– Я тебя люблю, – сквозь смех шепчет она. – Ты самый лучший Макс на свете.

– Подслеповатый только, – смеется Макс, – прям как крот.

– Ага, ага, – подхватывает Мишель, – и шерстяной. Иди-ка сюда.

А потом, думает Макс, она попросила пахитоску. Лежала себе, непристойно раскинувшись. Голая, длинная, вся гладкая, как масло, курила, отставив локоть. Потрясающе красиво. Дым завивался вокруг нее кольцами, как на новомодных картинках какого-нибудь Мухи. И еще она говорила. О том, что они современные люди (Макс благоразумно согласился), о том, что должно быть в жизни каждого человека нечто выше и чище, чем обычные семейные отношения (ну, допустим, ответил он осторожно). И приводила примеры – про американских миллионеров, которые содержат жену и любовницу, и все довольны, про испанских монахинь, которые служат Господу в госпиталях, про художников, про композиторов.

Макс, удивленный таким поворотом событий, спросил, при чем тут композиторы. И по глупости даже напомнил, что он и сам-то…

Ты не понимаешь, отмахнулась Мишель, ты очень талантлив, да, но… Это земной талант, понятный. А когда слышишь «Вальс золотой реки», то словно… словно… Это совсем нездешнее что-то. И он такой, знаешь… словно ребенок, словно наш Филипп. У него, знаешь, если прищуриться, то вокруг головы…

Этого Макс уже вынести не мог и резонно заметил, что кроме ресниц и этого вокруг головы у Антуана морда в прыщах, нет голоса и одна нога короче другой на три дюйма. И чего он, Макс, не понимает, почему все парижское общество пребывает в такой эйфории по поводу «Вальса золотой реки». Там использована простейшая гармония и одна из моцартовских тем, написать нечто в этом роде может и обезьяна. Мда, сокрушался Макс. Про обезьяну, пожалуй, лишнее. Вышло так, словно я завидую.

Антуан де Сент-Обэр был последним увлечением парижского общества. Антуану писали стихи и посвящали музыкальные пьесы. Поэтический образ Антуана витал над Парижем – он так точно ложился на популярные нынче увядающие лилии и лунные дорожки. Юный, хрупкий, гениальный, смертельно больной. «Вальс золотой реки» гремел из каждого окна, даже шарманщики сменили барабанчики с извечным «Сурком» на мелодичное «Тарататам-та-там, та-там…». Винсент д’Эбре выставил в Салоне триптих «Антуан и Ангел Смерти», где Антуан, бледный и поверженный, прятался от Ангела за серебристым меховым пледом – виден был лишь точеный профиль и бессильная рука, свешивающаяся с подлокотника волтеровского кресла. В пику Салону Гийом Поллен устроил целую выставку своих работ, посвященных Антуану, – на одной из них месье де Сент-Обэр был изображен с золотыми крыльями, на которых порхал над земной юдолью, словно бабочка-переросток, на другой представлял собой грозовую тучу, несущуюся на Париж с очевидной целью очистить его от скверны материализма и вернуть в лоно духовности.

Но особенно на Антуане помешались парижские дамы. Пожилые девы и циничные проститутки, стриженые феминистки, почтенные матроны, школьницы, гувернантки, зеленщицы, графини, няньки… Весь город внезапно наполнился вздохами. По утрам у дверей фамильного дома Сент-Обэров на рю де Шантильи копились горы букетов и корзин с лилиями (любимые цветы Антуана), эйнемовские жестянки с шоколадом, вкусно пахнущие сквозь вощеную бумагу, перевязанные ленточками жареные поросята, баночки с вареньем из роз, пакетики кофе, жестянки трубочного табаку, альбомы для записи нот в кожаных, тисненных золотом переплетах, ароматные свечи и конверты, конверты, конверты. В конвертах были стихи, признания в любви и чеки.

Время от времени Антуан выбирал из груды конвертов один и писал ответ. Он прекрасно писал. Ответное письмо было напоено сладчайшим ядом – смесью лести, невысказанных перспектив неземного блаженства, нежности и очаровательной детской невинности. Антуан, судя по этим письмам, был сущим дитятею в любых бытовых вопросах, и от строк веяло той же застенчивой беспомощностью, какой природа столь щедро наделила детенышей зверей и людей. Явное следствие естественного отбора, хмыкнул Макс, сторонник дарвиновской теории. Ни одна самка не обидит детеныша, если у него розовые пяточки и пушистые ресницы. Циничный мужик этот английский доктор. Но какой умный.

С избранной дамой завязывалась нежная переписка. Если дама оказывалась с перспективой (скажем, она была богата, или знатна, или вхожа в известный салон, или у нее в лавке была особенно вкусная сдоба) – переписка становилась все нежнее и нежнее. Таких дам обычно было несколько, и каждая считала себя единственной. Макс, будучи здравомыслящим и очень добрым человеком, читал десятки этих писем: к нему приходили посекретничать юные родственницы и подружки Мишель, плакали, благодарили за носовой платок, вытирали нос, советовались, как быть дальше. Внешность его располагала к откровенности – Мишель не раз, смеясь, замечала, что ему бы очень подошла карьера священника. Только не католического, хихикала она, а вашего, знаешь, такой здоровый, пузатый, весь в золоте, с вот такущим крестом. И рожа красная. А я, она мечтательно заводила глаза, я была бы попадьей! И у нас был бы не один Филипп, а куча детишек… Матушка… как по-русски «Мишель»?

Михалина, бурчал в ответ Макс. Но это малороссийское имя, а в России такого нет. Ну, нет так нет, покладисто отвечала Мишель. Я бы сменила имя, раз так. Была бы матушка Параскева, – по-русски она говорила ужасно смешно, с неправильными ударениями и картавя. Макс от этого таял, так что хоть на хлеб мажь. И выкопала же откуда-то эту Параскеву, ну и имечко.

И вот. Пару месяцев назад Мишель получила письмо от господина Сент-Обэра. Представляешь, говорила она, иронически подняв бровь, он пишет мне: «Милый неведомый друг». Нет, ты представляешь? Смешной какой мальчик, надо написать ему что-нибудь в ответ, нельзя обижать слабых. И потом, он все-таки гений…

А я? – дразнил ее Макс. Я тоже гений. Слабый и ранимый. А Мишель в ответ вдруг вся как-то подобралась и улыбнулась. Тихо так улыбнулась, тайно, словно беременная Мария. И ему бы тогда заметить эту улыбочку, эти полуприкрытые глаза, ему бы увезти ее подальше, к морю, на корабле каком-нибудь, чтобы солнце, и кружевные тени, и устрицы в прибрежном кафе, и променад в Ницце. А он проморгал. Болван. Макс даже зубами скрипнул от злости на себя. Идиот. Решил, что она играет, дурака валяет. И потом, когда находил в спальне обрывки писем, и потом, когда вдруг Анжелина пришла на кофе как-то после обеда, а Мишель, по собственным словам, к Анжелине же в гости уехала прямо с утра, он только посмеивался: эк ей голову вскружил сопляк этот худосочный, прямо как молодая.

А кстати, не такой уж он и худосочный, перебил сам себя Макс. Вполне такой мужчина в теле, только роста маленького очень. И плечики узкие. И чем он, собственно говоря, болен? На вид румяный такой, круглая розовенькая мордашка, хорошенький, действительно ровно херувим. С прыщами, правда. Небось от шоколада. Ну и хромает, да. И голоса почти нет, хрипит только, как клошар на мосту. Поэтому ходит с тяжелой тростью, прыщи на подбородке прячет в шелковый шарф до полу и в основном молчит и смотрит со значением. И еще не разрешает себя фотографировать. Вообще. Никогда. Никаких дагерротипов, говорит, обет такой дал.

Убил бы, неожиданно закончил Макс поток невеселых мыслей. Он доехал до каменного особняка на углу, расплатился с извозчиком и поднялся по ступенькам.

– Месье Джонатан че-то перетирает с клиентом. Вы идите покуда в гостиную, промочите горло, он его быстро выставит.

Джонатан притащил дворецкого с собой. Прямо из Техаса. Хорошо еще, что Билл не сморкается в занавески. А мог бы.

– Спасибо, Билл. Как твои дела?

– Да все то же, мистер Макс. СОС, как у нас говорят.

– Что, совсем скверно?

– Нет, вы не поняли. – Билл заржал как конь. – СОС – это сэйм олд шит.[2] Смешно, правда?

– Очень, – вежливо согласился Макс

Он прошел в гостиную, взял из рук Билла щедрую, почти с горкой, порцию неразбавленного виски, уселся в изумительно удобное джонатановское кресло у камина, залпом выпил стакан и позвонил в колокольчик.

– А нельзя ли повторить?

– Уууу… – понимающе протянул Билл. – Что, совсем ваша хозяйка чудит?

Боже мой, подумал Макс. Не хватало еще, чтобы меня жалела прислуга.

Билл как ни в чем не бывало плеснул вторую порцию и продолжал:

– Они как с ума посходили с этим козлом вонючим. Вот моя Пегги. Вот казалось бы. Ведь в трактире отпахала пять лет, уж считай никаких девичьих грез. А ведь туда же!

Макс подавился виски. «Девичьи грезы» из уст Билла звучали совершенно непристойно.

– А что, он ей тоже пишет?

– Ну а то. Еще как. А она, дурында, ему каждый день шлет жареного поросенка и три бутылки шампанского из магазинной кладовой, да не с верхнего ряда, а с нижнего, где дорогое пойло хранится. И так уж два месяца. Я ей говорю, по миру пойдешь с такими делами, дура ты, таких, как ты, у него пучок на пятачок.

– А она? – Максу и в самом деле было интересно.

– А она, знаете, мистер Макс, – Билл пощелкал пальцами, пытаясь извлечь из своего небогатого запаса нужное слово, – она так… улыбается… растроганно, во. Ровно богоматерь или монашка какая. Тьфу, пропасть! – Билл огорченно рубанул по воздуху сжатой в кулак пятерней. – Простите, мистер Макс, наболело. Пойду я. Спасибо вам, выслушали.

– Ну что, рогоносец хренов, пожаловал к доброму дядюшке Джонатану? – еще с лестницы пробасил Джонатан. Сердиться на Джонатана было невозможно.

Когда он вошел в комнату, досуха обглоданный тропическим солнцем, гибкий, усатый, как кот, с кривой усмешкой, и уставился на Макса смеющимися глазами, Макс понял, что все будет хорошо. Сейчас Джонатан вытащит из рукава какое-нибудь подходящее к случаю чудо, и наваждение рассеется, Мишель придет в себя, и мерзкий карлик Сент-Обэр никогда больше его не потревожит…

– Ты на меня смотришь, словно ждешь, что я кролика из рукава вытащу, – проворчал Джонатан. – Садись. Налей себе, нам есть что отпраздновать.

– Ты нашел?

– Ну а что бы мне не найти? Правда, пришлось пару человек нанять, там внизу, в графе накладных расходов, поглядишь. Но, – Джонатан положил невесомую сухую руку на Максово плечо, – поверь мне, материал того стоит. Вот, для начала… – Он вытащил объемистую папку, открыл на первой станице. – Это summary, краткий отчет. Полюбуйся, кто такой наш голубчик.

Джонатан откинулся в кресле и закурил.

– Не стесняйся, читай сейчас. Я хочу посмотреть на твое выражение лица. Что-то мало вокруг в последнее время счастливых людей. Хочу больше.

Из отчета явствовало, что господин Сент-Обэр на самом деле незаконный сын городского башмачника из Риги по фамилии Тухес (Макс нервно хрюкнул), а звали его Исай. Изя Тухес, господи спаси. Изя прославился на просторах Российской империи как карточный шулер и любитель курсисток, бежал, был пойман, совратил начальника жандармского отделения в Алматы, тот оставил семью, бежал вместе с карликом в странноприимный Амстердам, где совратитель очень быстро избавился от любвеобильного жандарма.

Интересно как, подумал Макс; он надеялся, что алматинский похотливец жив-здоров и вернулся к женушке. Вот она ему накостыляет!..

Избавившись от любовника, Изя пару лет занимался карточной игрой и в конце концов выиграл в карты сент-обэровский титул. Юридически все было оформлено как усыновление. Однако мадам де Сент-Обэр, узнав о случившемся, ушла от мужа и осталась жить вместе с карликом на положении экономки.

Макс оторвал глаза от бумаги. Джонатан ухмылялся во весь рот.

– Прочитай третий снизу абзац, тебе понравится.

Макс, не веря глазам, прочел: «Что же касается „Вальса золотой реки“, благодаря которому Антуан де Сент-Обэр и стал известен в Париже, то мелодически это произведение – точная калька с народной клезмерской танцевальной мелодии „Ой, Шлоймэлэ“, часто исполняемой на еврейских свадьбах в центральной Европе».

А ведь я чувствовал, удивленно подумал Макс, ведь это же очевидно, вот это «Ай, нэ-нэ, ай, нэ-нэ» – ну конечно, это еврейский вальс! Музыкант, называется! Хорош, ничего не скажешь. И ведь никто не догадался… Заворожил он нас, что ли?

– Прочитал? – Джонатан потянулся и положил перед Максом конверт. – А теперь посмотри вот это. Удивишься, зуб даю. Последний.

В конверте были фотографии, не очень резкие, явно сделанные втайне от модели. На них был изображен скособоченный карлик с брюзгливым, капризным личиком. Макс очень долго не мог понять, зачем вообще ему смотреть на этого уродца. А потом понял, что рассматривает фотографии Антуана. Ему вдруг стало очень холодно в жарко натопленной гостиной.

– Меня не спрашивай, я сам не знаю, – сразу предупредил Джонатан. – Всякое бывает.

– Крестная мать, добрая фея, – криво улыбаясь, процедил Макс. – Налей-ка мне.

– В общем, – подвел итог Джонатан, – вот что я думаю. Как это у вас про зайца с яйцами? Ну – утка там, все дела… Еще в Русских сезонах чувак картинки привозил симпатичные такие. Яйцо, иголка…

– Да, я понял, – очень тихо ответил Макс. – Иголка в яйце, яйцо в утке…

– Во-во. Я, друг мой, понятия не имею, что в этих фотографиях. Но не будь я Джонатан Стингрей… Иди в газету, Макс. И все кончится.

Макс достал перо, чековую книжку, выписал чек, спросил:

– Ты уверен, что это именно та сумма?

– Уверен, – отмахнулся Джонатан. – Я устал от того, что ты сам не свой, что Билл мне вместо чая приносит крем для бритья, что женщины перестали со мной кокетничать в опере… Я хочу нормальной жизни. Иди в газету, Макс. Слушай, у меня сейчас клиент. Хочешь, подожди меня тут, а потом пойдем пообедаем? Я заслужил обед, как ты считаешь?

Джонатан засмеялся оперным басом и неуловимым, кошачьим движением вскочил с кресла, прихватил какие-то бумаги, шагнул к двери.

– Я быстро! – донеслось уже из коридора.

Макс придвинул кресло поближе к камину, налил себе еще виски. Все кончится, думал Макс. Все будет по-прежнему. Мишель поймет, что молилась на карлика по фамилии Тухес. Он представил себе лицо Мишели, читающей утреннюю газету.

Успокойся, сказал он себе строго, она никогда не узнает, что это сделал ты. И в конце концов, если его не остановить, он принесет еще много бед.

«Когда у него дрожат ресницы, – вспомнил Макс слова Мишель, – это словно луч солнца сквозь витражи в храме».

И бросил папку в огонь.

Ирина Чуднова

Нож

[3]

«Вот кто починит ножик!» – были первые слова, с которых Шэн Хао осознал себя. Тогда же в жизнь трехлетнего мальчика вошел сказавший их даосский монах со смешным прозвищем Персиковое Дерево. Шэн Хао запомнил его едва ли не раньше нежных глаз мамы, мягкой южной речи бабушки Ван и пропахших горячим железом и машинным маслом рук отца.

Монах приходил в рабочий квартал, полный автомастерских, мелких фирм по производству жалюзи, садовой мебели, решеток и прочего в том же роде, всегда неожиданно, но никогда не оставался незамеченным. Завидев его черный силуэт в дальнем конце улицы, хозяйки несли в подарок свежие овощи и фрукты, хозяева мастерских оставляли работу, чтобы поделиться с даосом последними новостями, ребятишки со всего квартала, как сорвавшиеся из-под стрех воробьи, сбивались вокруг него пестрой, празднично галдящей стайкой. Персиковое Дерево одаривал их разной монастырской мелочью – узелками долголетия, дудочками из тыквы горлянки, амулетами, отгоняющими болезни и злых духов гуй, мо и яо, учил новым играм, смотрел прописи у школьников, рассказывал волшебные сказки самым маленьким и давал советы-притчи тем, кто постарше.

Маленького Шэна шифу часто приветствовал вопросом: «Ну что, починишь ножик?» Мальчик был счастлив: дядя Персиковое Дерево выделял его из гомонящей стайки ребятишек, обещал тайну.

Зады «Автомастерской семьи Шэн» занимала самая настоящая кузница: глава семьи отдавал кузнечному делу все свободное время. С четырехлетнего возраста сын получил разрешение входить туда. Он поначалу сидел неподвижно на высоком стуле, завороженный языками пламени в горне, неверными отблесками красного на кусках лежащего в углу антрацита, шипением воды в чане для закалки, мерными ударами молота в руках отца, которым торжественно, сладко и жутко вторило сердце. Потом, пообвыкнув, Шэн Хао стал ходить по тесному помещению, разглядывая инструменты и любуясь ловкими движениями мастера. Отец в кузне становился другим, рядом с ним совсем не хотелось ни играть, ни шалить, хотелось стать равным ему, научиться претворять огнем, молотом и водой куски бесформенного, отжившего металла, вручать им новую судьбу. В пять лет мальчик неожиданно для себя начал подавать отцу инструменты. Никто его этому не учил и не просил, но благодарный взгляд мастера, впервые обратившего в кузне внимание на сына, наполнил сердце таким восторгом, выше которого, наверное, ничего не бывает. В тот же вечер бабушка Ван рассказала сказку про пастушка Ляо и две дороги – по одной пастушок ведет стадо, и барашки слушаются каждого слова, по другой – стадо ведет пастушка, но к нему присоединяются все новые и новые барашки. Шэн Хао засыпал и думал, какая же из дорог верная, – ведь и послушные барашки хорошо, и преумножение стада тоже. Ночью ему приснился шифу Персиковое Дерево, он понятно растолковал смысл сказки, но наутро сон потускнел, видно, запутался в узорах изголовья старинной резной кровати.

Кузница захватила Шэн Хао. Остальная жизнь стала надоедливой и скучной, как неизбежное ожидание в больничном коридоре, пока подойдет очередь приема. Маленький Шэн делал все, что полагалось, с редким для его возраста усердием, но подлинную радость приносили лишь часы в кузне, бабушкины сказки перед сном и беседы с шифу. Даже школа, куда он пошел, как и положено, в шесть лет, не занимала по-настоящему. Нравились только иероглифы. Выставив скамеечку у дверей кузницы, Шэн Хао писал и переписывал страницу за страницей домашние задания, знакомые и незнакомые значки из газет, сборников кухонных рецептов, которые находил в комнате бабушки, главы из маминых романов с розовыми картинками на обложках. Шифу подарил ему несколько толстых книг с особо сложными и красивыми иероглифами и после часто рассказывал, что они означают и руке какого мастера древности принадлежат. Растирать тушь мо в каменной тушечнице яньхэ, следить, как кисть маоби напитывается черной, блестящей, как воронье крыло, жидкостью, покрывать лист строгими и стремительными линиями хуа, складывающимися в знаки и слова, увлекало мальчика так же, как и работа в кузнице.

На восьмой день рождения отец подарил сыну кожаный фартук и нарукавники, а монах Персиковое Дерево – красивый набор для письма и много рисовой бумаги сюаньчжи. В тот день кузнец впервые доверил маленькому Шэну тяжелые щипцы – вынуть из огня заготовку. Через год мальчик уже сам ковал разную мелочь.

«Как поживает ножик?» – приветствовал Шэн Хао шифу. «Пока цел!» – улыбался даос.

Шли годы, квартал менялся и в то же время оставался прежним: дети росли, молодые люди обзаводились семьями, мастерские богатели и прогорали, меняли то хозяев, то профиль, постоянные клиенты обновляли машины, и целые автопарки, бывало, исчезали совсем. Поблизости сносили кварталы кирпичных малоэтажек, на их месте выстраивали роскошные компаунды, расширяли дороги и пускали новые маршруты автобусов. Только даос Персиковое Дерево был прежним, даже, кажется, не старел, и все так же радовалась ему улица.

Осень началась в тот год, как и обычно в их вечнозеленых краях, незаметно: спала жара, подул ветер, небо явило голубой цвет, побежали по нему белые облака, созрела камфара. Голубые сороки галдели в ее ветвях, переругивались, нагуливали жир, склевывая черные плоды. Потом зарядили дожди. Сороки притихли, стало холодно и сыро. Над Янцзы повис туман, съевший солнце, на углах улочек появились торговцы жареными каштанами. Шэн Хао томился в эту, шестнадцатую от рождения, осень тягучим, словно конфета нюпитан, одиночеством. В память об умершей год назад бабушке Ван ковал затейливых барашков и многократно переписывал в свитки старинные романсы сунцы.

Барашков и готовые свитки забирал и уносил в монастырь Персиковое Дерево.

В тишине помолчу я, неспешно на башню взбираясь,

День от бледной зари беспросветен, как поздняя осень.

Вьется дым над водою, в белесый туман собираясь,

Никого перед ширмой дверной, да и ветер шагов не доносит.

На полет лепестков загляжусь, в легком сне замечтаюсь,

В частых шелковых струях дождя одинок и покинут.

Так в бескрайности вечной и полной молчанием тщусь —

Пусть серебряным, тонким крючком будет занавес этот раздвинут.

Заполняя созвучными сердцу строками Цинь Гуаня[4] тонкий лист, юноша не заметил прихода даоса, рука монаха, опустившаяся на плечо, заставила вздрогнуть.

– Шифу, я мигом принесу готовые свитки и поделки! – сказал Шэн Хао вместо приветствия.

– Я не за тем, – Персиковое Дерево вынул что-то из-за пазухи, – ножик сломался. Починишь, вернешь на рассвете.

– Сделаю раньше, сегодня же вечером! – Шэн Хао заметил щербинку на лезвии, она была незначительна.

– Жду тебя на рассвете, – повторил монах и, не прощаясь, пошел к выходу, мягко, почти танцующе касаясь земли бусе на толстой подошве.

Шэн Хао, поглядел ему вслед, пожалел, что нельзя уже больше, как в детстве, бежать за шифу вприпрыжку до конца улицы, помешкал, изучая раненый нож, и пошел в кузницу.

Гудел горн, переливались красным бока антрацита, накалялся полумесяц ножа. Зажатый щипцами, лег на покатую спину наковальни. Шэн Хао примерился и ударил молотом. Удар откликнулся резкой, с оттяжкой, болью в селезенке, кузнец ударил снова, чуть изменив угол и силу замаха, – жгучая боль пронзила сердце. Новый удар – на пределе возможности терпеть отозвалось правое легкое, за ним левое, желудок, глаза, колени. Он бил и бил и уже не понимал – обрушивает ли молот на лезвие ножа или на свое тело. Стены кузни то сужались, то расширялись, горн пожирал антрацит, меха алкали воздуха, пот заливал глаза, или то были слезы боли – кузнец не прерывал работы. До тех пор, пока не почувствовал, не разумом, всем существом, – довольно. Он взял нож и хотел было опустить его в чан с водой для закалки, но плоть, его собственная плоть, незнакомым, но сильным зовом, какому немыслимо противиться, потянулась к лезвию, и Шэн Хао повиновался – нож вошел в печень, окрасив мир перед глазами алыми маками сладкой и нестерпимой боли, и вышел вон – обновленный, залеченный.

Боль отступила. Сознание и тело заново привыкли друг к другу. Кузнец поднес к глазам поковку – в тусклом свете утра казалось, что это незнакомая вещь с неведомым назначением, музейный экспонат, свидетель былых времен. Полоска неба за окном просветлела, напомнив слова шифу: «Жду тебя на рассвете». Шэн Хао завернул нож в лоскут кожи и сунул за пазуху.

Он шел по улицам просыпающегося города, сперва вдоль Янцзы, вдыхая осеннюю сырость; рыбаки у парапета набережной проверяли ловушки на крабов и тут же продавали улов хозяевам рыбных ресторанчиков. Потом повернул на юг от реки, пошел вдоль широкой Улолу, его обгоняли спешащие на работу люди, брякали звонки велосипедов, водители грузовиков и автобусов переругивались на перекрестках. Прогрохотал по мосту поезд, сбрасывая скорость перед вокзалом, показались каменные львы шицзы у входа в даосскую обитель Долгой Весны Чанчуньгуань. Шэн Хао подышал на озябшие руки и стукнул привратнику в окошечко. Его пустили.

По боковой тропинке вдоль глухой стены кузнец обошел храмы и поднялся на самый верх холма, к монашеским кельям. Шифу нашелся сразу, словно неотлучно ждал, молча провел к себе, усадил на каменный табурет у окна, принял нож.

– Управился за три дня, скоро. И – с днем рождения! – Даос рассматривал нож, то поднося близко к прищуренным глазам, то отдаляя на вытянутую руку. – Совсем большой Мастер стал!

– Шифу, а отчего со мной так было? Зачем это? – Звук собственного голоса окончательно вернул Шэн Хао в привычный мир. Хотелось рассказать пережитое, но не было подходящих слов, он только посмотрел в глаза даосa и сглотнул пересохшим горлом.

– Был ли ты одинок, пока ковал? Стремление справиться с тоской, желание обнажить душу и понять ее двигали тобой. Этот нож старше, чем моя обитель, а может даже, старше, чем город. Нож ломается раз в шестьдесят лет, но не раньше, чем вырастет мастер, способный его починить. Перерождаются оба, и нельзя предугадать, какими покинут кузню. Бывает, металл ведет кузнеца, владеет им, бывает, кузнец держит металл в своей власти, и ясно, кто взял верх, стоит только глянуть на исцеленный нож. Воля неба проходит через сердце мастера, но скольким из них не хватит отпущенных лет, чтобы постичь свое сердце. Бывшие во власти металла потом всю жизнь следуют его желаниям, любой гвоздь выходит из их рук таким, каким сам захочет, случается, что и не гвоздем даже, а женской шпилькой. Те, кто подчинил металл, до конца своих дней искусно укрощают его в каждой вещи, но затейливая эта красота недолговечна, лишь столько прослужит, насколько хватит власти кузнеца. Я немало прожил, в третий раз вижу обновление ножа, но впервые не могу разгадать ваших уз. Придется тебе самому.

– И что же мне следует? – Шэн Хао осторожно, словно впервые касаясь, взял нож из рук шифу.

– Оставайся у меня. Делай что хочешь, может, приглядитесь друг к другу.

Даос пошел вниз к храмам, как всегда, легкой, чуть пританцовывающей походкой.

Юноша присел на пороге. Сквозь листву проглянуло солнце, впервые за несколько недель, заиграло нa тонком лезвии. Шэн Хао невольно залюбовался его совершенством, словно не имел к этому никакого отношения. И вдруг его настиг поток искрящейся радости, словно встретился с закадычным другом тегэмэр, таким, о каком всегда мечтал, но так и не смог обрести за недолгие шестнадцать лет. Нож откликнулся теми же чувствами, но глубже, мудрее. Связь возникла, стала крепнуть. Они взахлеб, на равных делились друг с другом и принимали отданное. Многомудрый нож, истосковавшийся за века по брату, преданному и открытому, впервые готовый не покоряться и не главенствовать, а быть рядом, пел в руках юноши. Он и не заметил, как вошел в комнату и стал резать твердую, гладкую от времени столешницу железного дерева тему, покрывая ее замысловатыми узорами, знакомыми и неизвестными стихами, бабушкиными сказками. О! Шэн Хао понял наконец, по какой дороге должен был пойти пастушок Ляо, – он должен пасти не барашков, а себя: очищать и совершенствовать сердце, волю и дух, обострять и возвышать пять чувств – и тогда все на свете стада стали бы его стадами.

Даос Персиковое Дерево уже час стоял на пороге кельи с миской вареной чумизы в руках – столешница расцветала все новыми и новыми картинами – отголосками разговора двоих, не замечавших его, да и ничего вокруг. Даос улыбался.

Нож больше не принадлежал ему.

Катерина Янковская

Другие герои

– Что ты имеешь в виду? – Кронос раздраженно осмотрел себя в зеркале, задрав майку, пощипал бока. – У меня появился лишний вес? Да?

Устало вздохнув, Рея отвернулась.

– Нет, я что, потолстел? А может, у меня появилась лысина? Или запах изо рта? – Он озабоченно подул в ладонь и требовательно взглянул на жену. – Нет запаха?

– У тебя нет запаха, – в сотый раз терпеливо произнесла Рея.

– А лысина?

– И лысины.

– Тогда что ты имела в виду? Зачем «изменить рацион питания»? У меня сбалансированное питание. Мне нужны витамины. И минералы. Особенно минералы. Давай сюда, что там у тебя сегодня.

Сыто рыгнув, он откинулся на спинку и похлопал ладонью по животу.

– Скажи, – не поднимая глаз, прошептала Рея, – а тебя никогда ничто не мучает? Ни капельки? Твое сердце спокойно?

– Честно? – У Крона внезапно дрогнул голос.

– Честно.

– Вот сейчас мучает. Тяжесть в желудке. Как будто камень проглотил. Но, – торопливо добавил он, – это от сухомятки. Да, от сухомятки.

Рея мрачно возвела очи горе.

– Дорогая, – игриво обхватив жену за талию, Крон явно подлизывался, – любимая, милая моя. Солнышко лесное. Зайка моя. Я твой тазик.

– Отстань.

– Ну кошечка, у нас осталось одно дельце.

– Дельце?!

– Ну да. – Крон обиженно посопел. – Пора подумать о детях.

– Опять?

– Ну да. Ты же сама говорила – думать надо о детях. Вот я о них и думаю. Сейчас. – И, довольный собой, Крон ласково подтолкнул жену в сторону спальни.

* * *

– Ску-у-шна! – Ахиллес зевнул, шлепнул ладонью муху. – Ску-у-у… – Он внезапно осекся. Над ухом что-то зазвенело, закашляло, и заунывный голос с интонацией нищего затянул:

– Грозный, который ахеянам тысячи бе-едствий соде-елал… ммм, наде-елал…

Вздрогнув, герой повернулся, оказавшись нос к носу с богиней.

– Эээ… Ты это… Чего?

– Воспеваю. – Богиня нахмурилась.

– Что воспеваешь?

– Как что? Гнев воспеваю. – Певица недовольно пошарила за поясом, вытащила свиток, сверилась. – Ахиллеса. Пелеева сына. Ты – Ахиллес? Пелеев сын? Все верно.

– Кто ж так воспевает? – Ахиллес почесал ухо.

– А как? Как надо? – Разозлившись, богиня ударила по струнам и взвыла: – Щемись, кто может, он – пиздец как озверел!!

– Стой!!! – Герой заткнул уши. – Стой!! Слушай, а это обязательно воспевать?

– А что мне воспевать? Как ты тут мух бьешь?

– Ну, пошарь по Элладе, подвиги там поищи.

– Где там подвиги… – Богиня откровенно загрустила. – Вся Эллада как треть подмосковного городишки. А людям легенды нужны. Эпосы. Вот и выкручивайся как хочешь. Ребенка плохо помыли – вот тебе легенда об уязвимости. Мордоворот в гостях нашумел, бабу с утра разбудил – вот тебе миф о победе героя над Танатосом. Вас вот сюда пригнали – думали, информационный повод будет. А вы тут сидите, полвойска в тоске, полвойска с запором, и у вождя понос. О чем петь-то? Хорошо, хоть бабу не поделили, хоть какая-то движуха.

– Не надо про бабу. – Герой поморщился.

– Не буду, – удивительно легко согласилась богиня. – Ты мне даешь тему, я не пою про бабу. Идет?

– Тему… – Ахиллес встал, потянулся и задумчиво окинул взором стены Иллиона. – Тему тебе… Будет тебе тема!

– Вот и ладушки, – обрадовалась богиня. – Вы тут пока сообразите, а я на обед схожу. Чтоб к возвращению – трупов пятнадцать—двадцать. Не меньше. Масштаб нужен.

– Ты только… это, – герой помялся, – заскочи к тому, прослабленному. Не в службу, а в дружбу. Пусть бабу вернет. Ему она сейчас все равно без надобности.

* * *

– Не могу поверить… – Гера перешла на трагический шепот. Зевс инстинктивно подобрался: за трагическим шепотом, как правило, следовал ультразвуковой удар.

– Гром и молния! – Он превентивно нахмурился, вдали громыхнуло. – Это не то, что ты думаешь.

– Конечно не то. – Гера улыбнулась, что было еще хуже. – ТО было на прошлой неделе. А до ТОГО еще пару дней назад. Козел!

– Ме-е… Ми-илая, – Зевс быстро вернул себе человеческий, вернее, божественный облик, – не кричи. Мы же одна семья. Драгоценная моя…

– И большая семья. – Гера с досадой сорвала с себя внезапно возникшие на шее аметисты. – Уже каждый мордоворот зовет себя сыном Зевса. Ни больше ни меньше. Кобель похотливый.

Глядя, как из лохматого кобеля вновь продирается Громовержец, Ио мечтала провалиться сквозь землю, стать невидимой или оказаться за сотню лиг от места семейной драмы. К сожалению, ее желание, в отличие от божественного, творить не могло.

– Ты не права. – Зевс яростно почесался. – У меня просто проснулись отеческие чувства к этой маленькой девочке. Ну посадил малышку на колени, погладил по головке, поцеловал… в щечку. Да, в щечку.

– Ой, – сказала Ио, становясь маленькой девочкой.

– Маленькая девочка?! – Гера взвизгнула. – Эта кривоногая шалава?!

– Блядь! – сказала Ио, глядя, как ее стройные ножки разъезжаются, обретая некую дугообразность.

– У тебя паранойя! – Зевс тоже перешел на крик. – Ты мне уже дышать не даешь со своей слежкой! Мне нельзя смотреть на женщин, мне нельзя смотреть на мужчин, мне нельзя ходить с друзьями в баню, – всегда выходят скандалы! Ты, первая красавица ойкумены! К кому ты ревнуешь меня?! К этой корове?!

Ио опять взглянула на свои ноги и в ужасе замычала.

– И что теперь с этим делать? – Успокоившаяся Гера рассматривала белоснежное животное.

– Нууу… Не знаю. – Зевс задумался. – Дорогая, ты умеешь доить?

– А ты мечтал быть мужем доярки? – Гера выставила под нос мужу золотой маникюр. – Фермером, чистящим навоз? И много навоза…

– Бррр… – Зевс содрогнулся и посмотрел на бывшую любовницу, лениво жующую одуванчик. – Думаю, нужно отдать ее в добрые руки.

– Да, за ней теперь – глаз да глаз, – улыбнулась Гера. – Глаз да глаз….

Мир в семье был восстановлен.

* * *

– Тысячу раз тебе говорил, не ройся в моих вещах, – Эпиметей отшвырнул ногой ворох одежды, – или хотя бы клади все на место.

Комната напоминала военный полигон после душевной разборки. Как минимум, богов с титанами. В эпицентре на сваленных в кучу вещах сидела миниатюрная женщина с отчаянно несчастным видом кота, застигнутого на столе возле сметаны. Было трудно поверить, что первобытный хаос в доме – дело столь хрупких ручек.

– Трудно поверить, – покачал головой Эпиметей, – что эти хрупкие ручки, столь хрупкие, что ломаются каждый раз при попытке приготовить мужу обед…

– У нас кончились деньги, – бесцветным голосом сообщила Пандора.

– Еще бы.

– Оставалось тридцать драхм. – Пандора с ненавистью посмотрела на мужа. – Думаешь, я не умею считать?

– Увы. И кто-то потом придумает равенство полов, – Эпиметей горько вздохнул. – А вот такой простой вопрос: зачем? Кому от этого станет легче?

– Тридцать драхм. На еду. На самое необходимое.

– Самым необходимым, очевидно, была вчерашняя туника. Тридцать… какая по счету? Это относилось к еде?

– Я похудела. Мне нужно что-то носить. Хочешь, чтобы я ходила голая?

– Дорогая, – устало произнес муж, – мы в Древней Греции. Хочешь ходить голой – ходи. Никто не осудит. И даже на пятнадцать суток не заберут.

– Тридцать драхм.

– Забудь. Это – на черный день, – отрезал Эпиметей и направился к двери. Семейные битвы он обычно проигрывал всухую, если не ретировался своевременно. Пандора несколько минут сидела неподвижно, скользя глазами по разбросанным предметам.

– Кто дома есть? – Знакомый голос вывел ее из оцепенения.

– Как хорошо, что ты пришла, Эврика! – Пандора бросилась к подруге.

– Дааа… – Эврика оглядела поле боя. – Заначку искала?

Пандора потерянно кивнула.

– За унитазом смотрела?

Пандора вихрем сорвалась с места. Через минуту она появилась с сияющим лицом и невзрачной коробкой в руках.

– Черный день! – торжествующе объявила она подруге. – Будет ему черный день.

* * *

– И как это должно называться? – прозвучало в абсолютной темноте. Если бы вышла луна, стало бы видно, как черный бог раздраженно сложил черные крыла и опустился на черный камень. Но луны здесь не было и в помине, лишь сухой треск крыл знаменовал божественное присутствие. – Я не понимаю, что происходит, – продолжил он, не дождавшись ответа. – Что мы делали все это время? Я, кажется, задал вопрос. Меня кто-нибудь слушает?

Вдали что-то загремело. Если бы сверкнула молния, она озарила бы сгорбленную фигурку маленького человечка, с остреньким лицом и тоской во взоре, сидящего в пыли, слева от божественной ступни. Но молнии сюда никогда не долетали, и лишь сосредоточенное сопение свидетельствовало, что бога таки слушают.

– А если слушают, пусть отчитаются по состоянию на текущий момент. – Танатос хлопнул крыльями. Зашелестело.

– Я так больше не могу, – раздался тихий, дребезжащий тенорок.

– Что значит – не могу? – Треск крыльев. – Нет такого слова в лексиконе менеджера! И быть не может! Руководство пошло тебе навстречу, у тебя отдельная практика. Менеджер проекта – это звучит гордо.

– Мне навязали этот проект. Я с самого начала…

– И что? – перебил Танатос. – И что теперь? Ты взялся, будь любезен, доведи до конца. Согласен, трудный проект. Трудный. Но не безнадежный. Ты безнадежных проектов не видел, вон у Данаид с соседней практики – Роснефть, это ж совсем труба, ни дна ни покрышки, непонятно, что куда утекает, а отчет давать по-любому надо. Вот это – провальный проект. А у тебя?

– Домой хочу, – бесцветным голосом произнес человечек.

– Каждый менеджер проекта хочет домой, – наставительно отметил Танатос. – Поначалу… Потом привыкает. Заметили, что на сороковые сутки тоска слабеет. – Он наклонился к левой ступне, сменил тон: – Послушай, от тебя ж никто не требует невозможного, не можешь дать результат – покажи динамику. Начни, сдвинь с места хотя бы. У тебя ж выигрышные условия.

– Это какие же? – В тенорке прорезалась ехидца.

– Ну… У тебя никогда не будет инфаркта. Уже. Инсульта. Черт возьми, даже простатита! Тебя ничто не должно отвлекать. А ты сидишь сложа руки. На что ты тратишь вечность?!

– К жене хочу. К детям. Старший в школу пошел.

– Не хотел вот тебе говорить, но придется. Тебя и поставили на этот проект, потому что часто домой мотался. Всех подставлял. Меня, например. Так что для тебя теперь это единственный шанс, или – сам понимаешь.

– Или что?

– Или – ничего. Что непонятно – спрашивай.

– Зачем это нужно?

– Что именно?

– Ну, – человечек покрутил рукой, – эти все откаты?

– Сизиф, ты как дитя малое, – покачал головой Танатос. – Это ж закон всемирного тяготения: весь мир тяготеет к откатам. Вся экономика на них держится. По крайней мере, в нашем регионе. Не веришь, спроси вот у Ньютона – он на проекте яблочной закрутки стоит. Накручивают по полной. Еще вопросы?

– Ты не мог бы сойти?

– Что? Ах да. – Расправив крылья, Танатос аккуратно ступил с камня. – Ну давай, не буду тебе мешать. И кстати… – Уже уходя, он обернулся. – Я тут подумал, может, тебе и правду передышку дать?

Сизиф оторвался от работы, с надеждой прислушался.

– Давай мы тебя на эти выходные в команду включим. На тимбилдинг поедешь, а? Хоровые стенания, гонка на байдарке с переходящим веслом? Развеешься. Не хочешь? Зря.

Консультантов подключить тоже не хочешь? Знаю, что бестолково, зато весело. Нет? Напрасно. Ну, работай, работай.

Примечания

1

Хорошая смерть (порт.).

2

Same old shit – все то же старое дерьмо (англ.). То есть дела идут по-старому, как обычно.

3

Слова «нож» и «дао» (путь) в китайском языке близки по звучанию.

4

Цинь Гуань (1049–1100) – известный поэт эпохи Северная Сун. Выше приводится его стихотворение на мелодию Хуань Си Ша в переводе И. Чудновой.

Content

Жили-были. Русские инородные сказки-7

Жили

Нина Хеймец

Башни

Алексей Толкачев

Лирики

Вампирчики

Юлия Сиромолот

Бендигейд Вран

Виктория Райхер

Женьке – шапку

Екатерина Перченкова

Сказка про желтый цвет

Марат Марцион

Корпия

Сергей Малицкий

Палыч

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Юкка Малека

Про голубятника

Про опасность

Про реакцию

Юка Лещенко

Пузырек

Наука тишины

И стал сон

Данин ковчег

Н. Крайнер

Город-маятник

Евгений Коган

Голод

Кошка, которая не видела в темноте

Стена

Пыль

Клякса

Марк Кац

Город

Диптих

Побороть страх

Дом

День шестой

Наставление

Елена Касьян

Зимняя сказка

Килька в томате

Тринадцатый

Не волнуйся

Паула

Утопленник

Сказы и были

И. Зандман

Из жизнеописания талантливой поэтессы

1

2

3

4

5

6

Татьяна Замировская

Антресоль

Добрая рождественская сказка

Янтарные масла

Самое доброе сердце

Неудачный выигрыш

Слепой телефон

Плохой перевод

Аше Гарридо

Кукла

Марина Воробьева

Сказка про жизнь

Елена Боровицкая

Однажды в выходной день

Взыскательный Ванюша

Были

Виталий Авдеев

Магия примитивных племен

Охота на единорога

Тетраграмматон

Устал

Секретарь дьявола

Еще одна сказка про золушку

Петр Бормор

Невеста

Юлия Боровинская

Боевая подруга

Экстремалы

Разнообразие

Небольшое уточнение

Разбор полетов

Happy end

Бабушкины мечты

Некод Зингер

Иерусалимская секвенция

Нет, это не Рио-де-Жанейро!

Перед вратами райского сада

Дворец, сад, вокзал, подъезд…

Юлия Зонис

Куорт

Наталья Иванова

Из-за какой-то десятки

Как кошка языком

Пыльца

Наталья Котрасева

Гранатовое зернышко

Вера Кузмицкая

Инфанта И

Ольга Лукас

Принцессы и феи

Лея Любомирская

О принцах и драконах

Boa Morte

Карл и Кисочка

Лифт

Иван Матвеев

Из цикла Ахиллес и черепаха

Камень преткновения

Вечное

Цветок

Принцесса, рыцарь, дракон

Тысяча и одна

Наследственность

Секреты героев

Притчи

Саша Смилянская

Горгона

Александра Тайц

Крот

Ирина Чуднова

Нож

Катерина Янковская

Другие герои

Примечания