Алексей Калугин

Произведение искусства

Фирменная красно-желтая упаковка почтовой службы «Галактический Экспресс» сползла, точно кожа змеи, обнаружив под собой плотный пластиковый конверт с видеодиском. И никакой дополнительной информации – ни цветного вкладыша, ни записки хотя бы в полстроки, ни пометки маркером. Вместо адреса отправителя – «Почтовый офис пересадочной станции Боллард». Сколько тысяч представителей всепланетных народов и рас проходит ежедневно через пересадочную станцию, расположенную неподалеку от центра звездного скопления? Не много – очень много! Архенбах озадаченно хмыкнул и почесал когтем шишкообразный вырост на затылке – это всегда помогало ему собраться с мыслями. А, собственно, что тут думать? Архенбах запустил видеодиск в дисковод компа, щелчком когтей подозвал к себе кресло, изготовленное с учетом анатомических особенностей обитателя Грона, удобно устроился в нем, подложив под локоть маленькую мягкую подушечку с вышитыми заботливой рукой жены алыми гирмацитами, и только после этого скомандовал:

– Воспроизведение!

Сначала он увидел треугольный стол, похожий на школьную парту для мормозеков, позади которого красовался плакат с надписью, которую Архенбах уже имел возможность лицезреть на конверте: «Почтовый офис пересадочной станции Боллард». Затем за кадром громыхнуло, как будто кто-то с размаха захлопнул дверь, выставив на улицу не в меру навязчивого посетителя, – и в кадре появился человек.

– Привет, Архенбах, – махнул он рукой, усаживаясь за стол. – Вот наконец нашел возможность дать о себе знать. К сожалению, не могу лицезреть твой милый крокодилий оскал, что на Гроне зовется улыбкой, но зато себя могу продемонстрировать во всей красе. Как по-твоему, я здорово изменился?

Взмахнув когтистой лапой, – как будто человек на экране мог его видеть, – Архенбах оскалил двухсантиметровые, острые как шило конические зубы. Нет, перемены могли происходить с кем угодно, только не с Чейтом А! Это был человек, которого ни что не могло изменить – ни годы, ни странствия, ни проблемы, которые он с завидным постоянством сам же себе и создавал.

– Надеюсь, наш бизнес на Варкале, как и прежде, процветает? – продолжал между тем Чейт А. – Я прочитал несколько твоих сообщений, в которых ты весьма настойчиво предлагаешь мне получить причитающиеся дивиденды. За предложение, конечно, спасибо, но в данный момент я не испытываю денежных затруднений. Но, – Чейт поднял указательный палец, – если что, буду знать, к кому обратиться.

Поскольку общение у нас происходит в одностороннем режиме, наверное, стоит рассказать о том, что произошло со мной за тот год, что мы не виделись. Естественно, обо всем поведать я не смогу – не хватит места на диске. Поэтому позволь без былинного зачина перейти непосредственно к тем событиям, которые действительно стоят того, чтобы на них остановиться.

Да будет тебе известно, Архенбах, что с некоторых пор я числюсь в списке выдающихся деятелей искусства современности. Правда, считают меня таковым лишь на одной, отдельно взятой планете, но и то, согласись, приятно.

А началось все с работы. С самой обычной работы, с которой никто не мог справиться, и потому взяться за нее пришлось мне.

Примерно с полгода тому назад вступить в Галактическую Лигу изъявила желание раса эмерслейкеров. Так их именуют те, кто обладает способностью обмениваться информацией на вербальном уровне. Как называют себя сами эмерслейкеры, никто, кроме них, не знает, потому что общение с ними возможно лишь посредством особых имплантированных ретрансляторов, да и то перевод получается скорее смысловой, нежели дословный. Смысл же нередко сводится к двум-трем основополагающим символам, значение которых можно трактовать весьма многогранно. Собственно, эмерслейкеры уже лет десять как стремились попасть в Галактическую Лигу, загвоздка же состояла в том, что их не могли понять. Но вот наконец взаимопонимание было найдено, и дальше все должно было пойти по обычной схеме – мирный договор, договор о взаимном сотрудничестве и открытие дипломатических представительств. На последнем пункте представители Галактической Лиги как раз и споткнулись.

Для того чтобы стало понятно, в чем крылась причина возникшего вдруг непонимания, нужно немного рассказать о том, что представляют собой эмерслейкеры. За годы странствий по Вселенной я каких только удивительных существ не повидал. Но таких чудных, как эмерслейкеры… – Чейт усмехнулся и покачал головой. – Честное слово, до встречи с ними я был уверен, что природа не способна создать ничего подобного. Эмерслейкеры похожи на слизней, взрослая особь которых достигает в длину двух метров. Спина у них желто-коричневая, брюшко – молочно-белое, и все они, от головы до хвоста, блестят от слоя покрывающей их слизи. Впрочем, слова «голова» и «хвост» к эмерслейкерам не применимы. Пообщавшись с ними, я понял, что для эмерслейкеров не существует понятий «перед» и «зад» – любой эмерслейкер, ползущий вроде как вперед, легко может поменять направление движения на прямо противоположное. Наверное, это удобно, когда приходится ползать по узким норам, что ведут в жилища эмерслейкеров, но общаться с ними по той же самой причине весьма затруднительно – никогда не знаешь, «лицом» к тебе стоит собеседник или же ты настолько ему надоел, что он давно уже повернулся к тебе «задом». У эмерслейкеров отсутствуют внешние органы чувств, аналогичные нашим, но при этом они каким-то образом умудряются видеть и слышать все, что происходит вокруг. Вот только с обонянием, насколько я понял, у них проблема. По счастью, эмерслейкеры очень строги в соблюдении правил личной гигиены.

Но самое поразительное то, что, помимо чисто внешнего сходства, эмерслейкеры не имеют ничего общего с настоящими слизнями и прочими беспозвоночными. На самом деле это теплокровные, живородящие существа, у которых при сканировании можно обнаружить не только позвоночник, но и три пары рудиментарных конечностей. А так же сферическое костное образование, расположенное в центре тела и являющееся вместилищем для мозга. По всей видимости, в процессе эволюции эмерслейкеры проделали обратный путь, отказавшись от конечностей, подобно земным китам, – когда большую часть жизни проводишь под землей, передвигаясь по узким туннелям, ноги и руки вроде как ни к чему.

При этом эмерслейкеров никак нельзя назвать примитивными существами. Они смогли создать свою собственную материальную культуру, используя удивительный орган, дарованный им природой. Орган этот представляет собой нечто вроде кожистого мешка, прячущегося в брюшных складках. Электронный переводчик, с помощью которого я общался с эмерслейкерами, называл этот мешок странным словом «туртель». Ежели эмерслейкер набирает в туртель песок, то спустя пару часов песок под воздействием ряда ферментов, выделяемых внутренними стенками туртеля, и постоянного интенсивного перемешивания, превращается в пластичную стекловидную массу. После чего эмерслейкер придает ей требуемую форму и оставляет на какое-то время, чтобы внешняя оболочка предмета зафиксировалась.

Впрочем, все это я узнал об эмерслейкерах несколько позже, уже побывав на их родной планете и сведя знакомство с некоторыми выдающимися представителя этого славного рода ярких негуманоидов. В тот же момент, когда портье, постучавшись в дверь номера недорогой, но уютной гостиницы, в которой я отдыхал от трудов праведных, сообщил, что со мной желает встретиться представитель административного отдела Сената Галактической Лиги, – все реалии, вкупе с регалиями визитера были перечислены очень мелким шрифтом на электронной визитной карточке, что вручил мне посланник, – я не знал о эмерслейкерах ровным счетом ничего. Даже само название этой расы было мне незнакомо.

Встреча с представителем административного отдела Сената Галактической Лиги состоялась в холле гостиницы. Мы проговорили полтора часа, после чего, благо близилось время ленча, перебрались в ресторан. По окончании несколько затянувшейся трапезы мы скрепили наш договор рукопожатием. Поскольку только с моей стороны оно было достаточно крепким и на все сто процентов мужским, не были забыты и бумажные формальности.

Работа, на которую я подписался, на первый взгляд казалась до безобразия простой – от меня всего-то и требовалось, что в двухнедельный срок построить на Эмерслейке корпус под дипломатическое представительство Галактической Лиги. Место под строительство было выделено самими эмерслейкерами, так что с этой стороны никаких проблем не возникало. Архитектурный проект будущего здания был оставлен на мое усмотрение – я был обязан всего лишь обеспечить требуемую заказчиком внутреннюю площадь помещений, которая не превышала существующих норм для зданий подобного типа. Но подвох все ж таки был – иначе, казалось бы, почему административному отделу Сената самому не построить требуемое здание? А потому, друг мой Архенбах, что по существующим законам проект посольского корпуса должен быть утвержден представителями администрации принимающей стороны – то есть, в данном случае, эмерслейкерами. Но эти странные существа не согласились ни с одним из предложенных им вариантов! Что бы ни демонстрировали им подрядчики из администрации Сената Галактической Лиги, эмерслейкеры всякий раз мягко, но настойчиво говорили «нет». А проблемы с детальной расшифровкой сигналов ретрансляторов, используемых для общения с эмерслейкерами, не позволяли понять, что именно им не по душе.

Подобная задачка была как раз для меня. Никогда прежде я не занимался строительством, но если клиент предлагает сумму втрое превышающую существующие расценки, то просто глупо отказываться от такой работы.

Мне оказалось достаточно провести три дня среди эмерслейкеров, чтобы понять суть проблемы и найти способ изящно обойти ее на вираже. Уверен, что никому из представителей сенатской администрации даже в голову не пришло забраться хотя бы в один из подземных домов эмерслейкеров. А поступи они так, и мои услуги уже не понадобились бы. Дома эмерслейкеров представляли собой глубокие норы под песчаными дюнами, в которые вели узкие, почти отвесные лазы. Попасть в такой дом не составляло труда, а вот для того, чтобы выбраться на поверхность, мне неизменно требовалась помощь хозяина. Особенно в том случае, если угощение было обильным. Эмерслейкеры, скажу я тебе, Архенбах, на редкость хлебосольные хозяева, и, хотя их традиционная кухня и цветовая гамма фирменных блюд любому человеку покажется более чем своеобразной, отказываться от дегустации предлагаемых напитков и блюд было бы в высшей степени неучтиво. Обычный дом эмерслейкера состоит из нескольких больших полостей – в некоторых из них я мог стоять, не пригибая головы, – овальной формы, соединенных между собой короткими узкими проходами. В тех домах, где мне довелось побывать, количество таких полостей-комнат колебалось от двух до двенадцати – в зависимости от того, насколько велика проживающая в доме семья. Во время своих визитов в дома влиятельных эмерслейкеров я не задавал хозяевам вопросов относительно разногласий, возникших у них с подрядчиками, которых пытались привлечь к работе администраторы Сената Галактической Лиги. Хозяев этот вопрос также, казалось, нисколько не тревожил, хотя они были в курсе, чего ради я прибыл на Эмерслейк. Мы просто мило общались, а я тем временем внимательно смотрел по сторонам.

Как известно, важно не просто видеть, а обращать внимание на детали. В подземных домах эмерслейкеров деталей было так много, что их просто невозможно было не заметить. Можно сказать, они сами с упертой настойчивостью лезли в глаза. А потому на четвертый день своего пребывания на Эмерслейке я, не испытывая более никаких сомнений, предложил местным старшинам – так я называл эмерслейкеров, наделенных правом принимать ответственные решения, хотя, честно признаться, так и не смог понять систему общественной иерархии этих необычных и в высшей степени удивительных существ, – свой проект посольского здания. Нужно ли говорить о том, что, ко всеобщей радости, проект был немедленно утвержден? Корень зла, вернее, того, что представлялось злом администраторам Сената Галактической Лиги и работающим на них подрядчикам, не то что не был глубоко зарыт, а попросту лежал на поверхности, и нужно было быть либо закоренелым ксенофобом, либо распоследним ослом, чтобы не обратить на него внимания. В силу особенностей своей анатомии эмерслейкеры могли создавать лишь предметы с округлыми формами. Овоидную форму имели их подземные дома. Мебель, что я видел в домах эмерслейкеров, кухонная утварь, детские игрушки, украшения – все, каждый предмет, что фиксировал мой взгляд, имел обтекаемые формы. Мои сомнения окончательно рассеялись после того, как я побывал в мастерской местного скульптора. Все его работы, некоторым из которых нельзя был отказать в оригинальности, представляли собой те или иные комбинации из шаров, вытянутых яйцеподобных форм, торов и прочих вариаций на ту же тему. Судя по всему, эмерслейкеры просто не представляли себе, что на свете могут существовать предметы с острыми углами и прямыми гранями. Поэтому-то они и приходили в недоумение, когда подрядчики демонстрировали им типовые проекты зданий, каждый из которых был всего лишь вариантом стандартной прямоугольной коробки, разбитой внутри на секции. По сути, эмерслейкеры ничего не имели против строений подобного типа, они просто были уверены, что такое здание невозможно построить. Невозможно – по определению. Я бы даже рискнул предположить, что многочисленные проекты, что пришлось им рассмотреть до того, как за дело взялся Чейт А, эмерслейкеры принимали за не очень умелые и совсем уж не оригинальные попытки подрядчиков проявить свое остроумие. Ну, представь свое отношение к человеку, который на полном серьезе принялся бы доказывать тебе, что планета, на которой ты живешь, на самом деле плоская, как блин. Я же предложил эмерслейкерам несколько видоизмененный проект стандартной жилой секции межпланетной космической станции серии «Гарант». Шарообразную секцию спутника я урезал ровно на половину, превратив в полукруглый, прочно стоящий на незыблемом фундаменте корпус. Размеры ставших окнами иллюминаторов я увеличил, но оставил их круглыми. Раздвигающиеся двери парадного подъезда укрывались под арочным сводом, к дверям вела не лестница, а широкий пандус с очень маленьким углом наклона.

Мой проект был не просто одобрен высокой комиссией эмерслейкеров, а принят на «ура» – хотя «ура» это и имело несколько неопределенную мыслеформу. А местный скульптор, о котором я уже упоминал, назвал мою работу блестящим архитектурным воплощением классических форм и пропорций. Во всяком случае, именно так истолковал полученный от эмерслейкера набор сенсорных сигналов мой электронный переводчик. Не буду скрывать, подобная оценка, данная моей работе специалистом, была для меня весьма лестна.

Как ты знаешь, я не имею привычки принимать солнечные ванны, купаясь в лучах славы, а потому, получив одобрение старшин, я сразу принялся за работу. Первым делом я смотался на пересадочную станцию Бирс, где держит свою контору Жека Псел, известный едва ли не всей Галактике жучара, готовый покупать, продавать, перепродавать и сдавать в аренду все что душе угодно, от собственных одноразовых носков – не в том смысл, что он каждый день новую пару надевает, а в том, что, надев одну, так и носит ее до тех пор, пока от носков только одни дыры и остаются, – до стен Московского Кремля – это на Земле, но картинку-то ты, наверное, видел. Зачем, думаю, связываться с подрядчиками из администрации Сената, если я у Псела достану все, что мне надо, за полцены?

И Жека не подвел. Мало того, что я на десять дней позаимствовал у него четырех почти новых строительных роботов вместе со всеми полагающимися причиндалами да еще за две трети той стоимости, что поначалу заломил Псел, так он еще и адресок мне дал электронный, по которому я заказал все необходимые строительные материалы по цене на пятнадцать процентов ниже рыночной. Расставаясь, мы улыбались друг другу и дружески жали руки – оба остались довольны сделкой. А Псел так наверняка еще и комиссионные срубил со стоимости той партии стройматериалов, что я по его наводке заказал. Но улыбки – улыбками, а нужно помнить, кто такой Жека Псел, – ежели с ним в срок не рассчитаешься, то лучше сразу забронируй себе место в колумбарии, а справочку регистрационную в карман положи. Жека потому не терпит необязательных людей, что сам в делах щепетилен сверх всякой меры, и если регистрационную справочку увидит, так непременно отправит прах по месту назначения. Во всяком случае, так мне знающие люди рассказывали. А потому я сразу же заплатил Жеке всю причитающуюся ему сумму за аренду роботов и сборных строительных лесов, переведя деньги с карточки, которой снабдил меня сенатский администратор, после чего мне оставалось только ровно через десять дней вернуть Пселу его имущество, с чем, как я полагал, проблем у меня не возникнет.

С грузом, состоящим из четверки строительных роботов и шести контейнеров со сборными лесами, прибыл я на таможенную станцию звездного скопления, откуда до Эмерслейка было рукой подать. Еще в полете меня порадовало сообщение о том, что заказанные строительные материалы уже доставлены на место. Несколько огорчила меня сумма таможенной пошлины, которую пришлось заплатить за срочный груз. Только теперь я понял, почему, выдавая мне кредитку, сенатский администратор с улыбкой сообщил, что деньги, которые останутся на карточке по окончании работ, я могу считать своими премиальными. В тот момент сумма премиальных показалась мне просто сказочной. Теперь же я понял, в чем был подвох. Планета Эмерслейк пока еще официально не присоединилась к Галактической Лиге, а потому в отношении ее все еще действовали таможенные правила для отделенных миров. С учетом этого сумма моих премиальных падала едва ли не до нулевой отметки – и это при том, какую удачную сделку провернул я с Жекой Пселом. Видимо, все же стоило обратиться к подрядчикам, работающим с сенатской администрацией, которые, скорее всего, имели таможенные льготы. Но идти на попятный было поздно, и я уверенно направил корабль в док таможенной станции.

Я никогда не нарушал законов, предпочитая в случае необходимости найти способ аккуратно обойти их по касательной, а потому я лицом представил таможенникам имевшийся на корабле груз. И честно сообщил, что данные материалы будут использованы для создания произведения искусства. На вопрос, почему материалов так много, я ответил, что произведение будет монументальным. Не знаю, известно ли тебе, Архенбах, что произведения искусства и материалы для их создания таможенной пошлиной не облагаются вообще. Если, конечно, перевозка их осуществляется официально, с согласия всех заинтересованных сторон. Документы на груз у меня были в полном порядке, и все же вид строительных роботов и лесов не убедил таможенников, которые на этот раз, совсем не на радость мне, оказались людьми, в том, что я говорю истинную правду. Тогда я потребовал вызвать экспертов. Оба доставленных на станцию эмерслейкера, одним из коих оказался знакомый мне старшина, а другим – мой добрый приятель-скульптор, с готовностью подтвердили, что я намерен возвести на Эмерслейке грандиозное строение, которое станет подлинным произведением искусства. Скульптор еще пытался втолковать служивым, что моя работа будет в чем-то похожа на их станцию, но, по счастью, таможенники его не поняли.

Никаких препон более на моем пути не стояло. Впереди была неделя напряженного труда, а после – заслуженные триумф и вознаграждение.

Догадываюсь, ты хочешь спросить, каким образом я собирался вывезти свой груз с Эмерслейка по окончании работ? Элементарно, друг мой! Я намеревался задекларировать его как мусор, оставшийся после возведения монументального произведения искусства, и был уверен, что эксперты с Эмерслейка вновь подтвердят мои слова.

Работа закипела!

Собственно, моя работа заключалась лишь в том, чтобы ввести в оперативную память роботов план строительства, что заняло чуть более получаса. Ну, а после мне оставалось лишь наблюдать за тем, как, точно тесто на дрожжах, поднимаются вверх стены первого на Эмерслейке здания, построенного на поверхности, но при этом целиком и полностью соответствующего традициям местного зодчества.

Вместе со мной за работой строительных роботов наблюдали местные жители. Необычное зрелище явно пришлось эмерслейкерам по душе, потому что с каждым днем зевак становилось все больше. Аборигены бурно реагировали на происходящее – если, конечно, ты в состоянии вообразить, как проявляют свои эмоции лишенные голосового аппарата слизнеподобные существа. Имплантированный ретранслятор имелся далеко не у каждого эмерслейкера, поэтому, прогуливаясь меж праздно ползающих зрителей и раскланиваясь со знакомыми, я мог уловить лишь обрывки фраз, которыми они между собой обменивались. Но все слова, что я слышал, выражали только восхищение и восторг, причем многие из них имели превосходную форму. Я, конечно, понимал, что мой скромный труд вовсе не заслуживает столь лестной оценки, но, как ни крути и сколько ни строй из себя скромника, рано или поздно приходится признать, что каждый из нас хочет получить свои законные пятнадцать минут славы. И желательно – при жизни.

Ровно день ушел у моих славных роботов на подготовку фундамента будущего здания. К утру следующего дня, еще до подзарядки, они успели собрать первый ряд строительных лесов. Вначале все это смотрится со стороны не очень эффектно – ну, шебуршат себе что-то четыре металлические кастрюли среди груд строительного мусора, – но когда леса поднимаются для начала метра на два над землей, зрелище приобретает совершенно иной характер. Любо-дорого посмотреть на то, как лихо, поблескивая на солнце стальными боками, скользят по направляющим штангам роботы, точно акробаты, подхватывая в нужный момент ту или иную деталь конструкции и ловко, одним движение гибкого манипулятора, прилаживая ее на нужное место. Так и скачут, так и снуют по сторонам, все равно что твои блошки с подковками! И чем выше поднимаются строительные леса, тем все более виртуозной и рискованной начинает казаться стороннему наблюдателю работа строительных роботов. Не помню, кто в свое время верно заметил, что люди приходят в цирк не за тем, чтобы посмотреть на то, как человек пройдет по канату, а чтобы увидеть, как он однажды сорвется вниз. То же самое и со строительными роботами. Когда они работают на высоте, создается впечатление, что каждое их следующее движение может стать последним. И это несмотря на то, что тебе прекрасно известно – робот не допускает ошибок, неточностей и неловкостей и каждый его шаг, каждое движение манипулятора просчитаны с точностью до миллиметра. Даже мне, не однажды видевшему, как возводятся стандартные строительные конструкции, и то было интересно наблюдать за тем, что вытворяли на высоте мои роботы. Что уж говорить о эмерслейкерах! Порой мне казалось, что толпа собравшихся вокруг стройки зрителей в восхищении замирает, – хотя на самом деле временная неподвижность аборигенов могла означать все что угодно, – и тогда я радовался в душе тому, что не только с честью выполнил порученную мне работу, но еще и доставил ни с чем не сравнимое удовольствие огромному числу местных жителей, к которым я за время нашего недолгого знакомства, честное слово, проникся самой искренней симпатией.

А какие слова говорил мне мой приятель-скульптор! «То, что ты создаешь, есть наивысший взлет творческого гения, к которому стремится каждый истинный художник!» Само собой, это не дословный перевод, но смысл я передаю верно.

Когда же купол посольского здания был покрыт последним слоем самого что ни на есть современного влагоизоляционного материала с вкраплением соляроидных термопар и на корпусах всех четырех роботов загорелись красные огни – знак того, что работа успешно завершена, – эмерслейкеры устроили нечто невообразимое. В этот день их собралось столько, что все близлежащие дюны были покрыты плотным слоем желто-коричневых тел, из-за чего создавалось впечатление, будто бесконечная очередь желающих виртуальным образом пожать мне руку ускользает за горизонт и, опоясав планету, возвращается к своему началу. Четверо эмерслейкеров с имплантированными ретрансляторами заняли позиции вокруг меня и хором, в четыре голоса переводили то, что говорили их соотечественники, лишенные возможности обратиться ко мне лично. Естественно, я не понимал и десятой доли того, что хотели сказать мне аборигены, но было ясно одно – моя работа всем понравилась. Позже – не знаю, все ли желающие успели высказать свои комплименты или же кто-то из старшин волевым усилием перекрыл доступ к моему телу, – меня едва ли не на руках – снова образное выражение, естественно, никаких рук не было, только скользкие, коричневые спины, – потащили в одну из нор. Оказавшись внутри и осмотревшись, я понял, что это жилище местного скульптора. Дом, включающий в себя еще и художественную студию, был просторный, но даже он не мог вместить всех желающих поприсутствовать на торжественной церемонии. По чести сказать, чему была посвящена сия церемония, я толком не понял, – то ли меня причислили к лику святых, то ли присвоили звание почетного гражданина, то ли сделали главным распорядителем фонда поддержки юных дарований, – но все было очень торжественно, очень проникновенно и весьма обстоятельно. После троекратного мысленного «ура» в мою честь началось застолье, которое носило довольно-таки необычный характер. Пирующие периодически всем кагалом выкатывались из норы, служившей им пристанищем, чтобы после краткой прогулки по свежему воздуху влиться в новую нору, где пиршество продолжалось так, будто и не прерывалось. У меня создалось впечатление, что всякий раз за время прогулок под ночным небом состав участников банкета менялся примерно на треть. Неизменным персонажем всей этой тихой гулянки – ночную тишину нарушал только шорох песка – оставался один лишь я.

Стоит ли говорить, что после бурно проведенной ночи на объекте я появился только к полудню. Зрителям, которых не стало меньше, я улыбался уже несколько устало и натянуто. Ну, в самом деле, сколько можно восхвалять мои человеческие – или, с точки зрения эмерслейкеров, как раз нечеловеческие достоинства?

Подойдя поближе, я еще раз придирчивым взглядом окинул объект. Все было на месте: куполообразный дом, упакованный в ровный куб строительных лесов, застывшие на самом верху роботы с включенными красными огнями, аккуратно сложенные внизу упаковки неизрасходованных материалов и пара голубых контейнеров со строительным мусором – как же без него? Как ни старайся, все равно контейнер-другой наберется.

Улыбнувшись вполне счастливо, я достал из кармана дистанционный пульт управления и передал роботам команду начинать разборку строительных лесов. В уме я уже прикидывал, что если роботы справятся с работой за пять-шесть часов, то вечером я смогу взлететь – погрузка займет не больше часа. Таким образом, я верну Жеке Пселу его оборудование почти на сутки раньше оговоренного срока. Вот так!

Так думал я. Но эмерслейкеры, как оказалось, полагали иначе.

Я не сразу обратил внимание на то, что среди собравшихся вокруг стройки зевак началось какое-то странное волнение. Что-то не в порядке, подумал я лишь после того, как один из аборигенов наступил мне на ногу. Эмерслейкеры никогда не допускали таких оплошностей, следовательно, сделано это было умышленно. Но почему? Мне было ясно, что происходит что-то необычное, но я даже представить себе не мог подлинную причину охватившего эмерслейкеров беспокойства. Хотя «беспокойство» – это не совсем то слово, которое может точно описать состояние окружавших меня гигантских слизней, – все тот же пресловутый языковый барьер! Короче говоря, у меня создалось впечатление, что эмерслейкеры собираются с духом, чтобы всем скопом наброситься на меня, при этом убивать они меня не станут, но что-нибудь весьма неприятное, о чем я потом буду вспоминать до конца своих дней, наверняка сотворят. И, как на зло, рядом не было ни одного аборигена с имплантированным ретранслятором, который хотя бы в самых общих чертах мог объяснить мне, что происходит с его собратьями.

Честно признаюсь, я немного струхнул. Я был единственным гуманоидом на планете, населенной гигантскими разумными слизнями, которая – заметь! – все еще официально не вступила в Галактическую Лигу. То есть юридические нормы Лиги на Эмерслейке не действовали, и ежели выяснится, что я по незнанию или по недомыслию совершил какую-то фатальную ошибку, то и судить меня будут по местным законам. В этот момент я почему-то вспомнил третью планету системы Дас, власти которой столь рьяно следили за чистотой, что за плевок на улице провинившемуся под корень отрезали язык. Который, впрочем, через пару дней благополучно отрастал, и злостный нарушитель закона мог продолжать заниматься своим грязным делом. И, не стану лгать, вздохнул я почти с облегчением, когда узнал в целеустремленно пробирающемся ко мне сквозь плотную толпу эмерслейкере местного художника-примитивиста.

Но вместо того, чтобы объяснить мне, что происходит, мой старый приятель – мы были знакомы без малого две недели! – набросился на меня с упреками. Я бы даже сказал – заорал, но, по счастью, мой электронный переводчик не реагировал на степень накала эмоций аборигена, весьма образную речь которого ему приходилось транслировать на упрощенный галактос.

– Вандал!.. Варвар!.. Безумец!.. Грязь марсианская!.. Нехристь!.. Лишенец!.. Олигофрен!.. Сын бешеной обезьяны!.. Да будет проклят род твой до седьмого колена!..

Переводчику пришлось перебрать все имевшиеся в его памяти непристойные слова и оскорбительные выражения для того, чтобы донести смысл того, что хотел сказать эмерслейкер.

Я все это внимательно слушал, пытаясь отыскать в потоке проклятий какое-нибудь ключевое слово, которое дало бы мне возможность понять, что происходит, в конце-то концов! Но тщетно!

Как ты понимаешь, эмерслейкеру не нужно было делать вдох для того, чтобы перейти к очередному блоку проклятий, поэтому я опасался, что так и не дождусь паузы, чтобы вставить в нее свое слово. Но словарный запас моего собеседника истощился минут через десять – до общегалактического рекорда ему было далеко, а в закрытом первенстве Земли его бы не допустили к участию даже в конкурсе для домохозяек-любительниц.

– Прошу прощения, друг мой, – произнес я, как можно спокойнее, дружелюбнее и ласковее, надеясь, что эмерслейкер и без электронного переводчика сумеет считать мой эмоциональный профиль. – Но я не могу понять, с чем связана царящая вокруг суета? Да и вы сами, как мне кажется, несколько возбуждены.

– Возбужден? – Будь скульптор человеком, он бы непременно с надрывным визгом выкрикнул свой короткий вопрос. – Да я вне себя от негодования! И только врожденная порядочность удерживает меня от желания метнуть вам в лицо комок слизи из туртеля!

Однако! Если учесть то, что выделения туртеля способны расплавить песок, можно представить, во что превратил бы он мой профиль, который и без того далек от классического. И ведь каков администратор Сената Галактической Лиги – ни слова не сказал об агрессивных наклонностях эмерслейкеров!

– Друг мой! – не теряя оптимизма и жизнелюбия, вновь обратился я к разгневанному скульптору. – Что же повергло вас в сей гнев праведный?

На этот раз, как мне показалось, прежде чем ответить на вопрос, эмерслейкер попытался собраться с мыслями и совладать с хлещущими через край эмоциями.

– Я слышал, что на Земле есть художники, которые уничтожают свои работы сразу после их завершения. Это так?

– Ну, да, – кивнул я немного растерянно, подозревая, что мой электронный дружок снова напортачил с переводом. – Обычно такие фокусы проделывают ремесленники, не блещущие особым талантом и мастерством.

– Но вы же гений! – вскричал мысленно мой собеседник.

– Ну да, – вынужден был снова согласиться я. – Так я же… Ничего такого…

На всякий случай я щелкнул ногтем по лежавшей в кармане коробочке электронного переводчика, а то он что-то совсем уж заврался. – Почему? Ответьте мне, почему вы уничтожаете величайшее из своих творений?!

В растерянности прикусив верхнюю губу, я посмотрел на стройку. Все как будто было в полном порядке. Купол посольского здания стоит на своем месте – новенький, поблескивающий серебристым покрытием, любо-дорого посмотреть. Роботы бойко бегают по лесам, развинчивая сочленения балок и аккуратно опуская детали конструкции на землю, – уже до второго этажа добрались, молодцы.

– О, ужас! – простонал (так это можно было себе представить) распластавшийся рядом со мной на песке скульптор-эмерслейкер.

И тут я все понял! Эмерслейкеров не интересовал возведенный мною купол, – он был похож на одну из их нор, которую вытащили из-под земли. В восторг их привели окружавшие купол строительные леса, имевшие форму правильного куба! С острыми углами и прямыми гранями! На их глазах я совершил невозможное, создал то, в реальность чего они прежде не верили. Теперь же я на их глазах разрушал то, что эмерслейкеры приняли за величайшее произведение искусства всех времен и народов. Бедняги, как же жестоко они заблуждались!

Хотя, если подумать, для греков Парфенон был всего лишь храмом, одним из многих. При сменивших их турках храм и вовсе превратился в склад для боеприпасов. А вот когда от него почти ничего не осталось, тогда-то Парфенон и стал классическим образцом дорической архитектуры. И, как ни странно, подобные случаи совсем не редки. По крайней мере, на моей исторической родине. Если в рукописи утеряна глава – значит, это были лучшие страницы книги; если картина осталась незаконченной – вне всяких сомнений, она должна была стать величайшим полотном художника; у статуи нет рук – мы бы просто ума лишились, увидев, что она ими вытворяла!

Кроме шуток, мне было искренне жаль разочаровывать общественность, успевшую причислить сборные строительные леса, возведенные четверкой исполнительных роботов, к художественным шедеврам. И, будь на то моя воля, я бы с превеликой радостью подарил эмерслейкерам весь набор – и балки с кронштейнами, и зажимы с крепежами, и листовые настилы, и даже роботов, способных собрать из такого конструктора не только куб, но практически все, что душа возжелает, – однако сие имущество принадлежало не мне, а Жеке Пселу. И этим было сказано все. Для того чтобы в срок вернуть Жеке его собственность, я бы разрушил не только строительные леса, но даже сады Семирамиды.

Эмерслейкеры были возмущены тем, что я вытворял, но при этом никаких насильственных действий в отношении меня предпринято не было. Обещание местного скульптора забрызгать меня едкими выделениями туртеля, как оказалось, было не более чем пустой угрозой. Видимо, любые формы насилия противоречили самой природе эмерслейкеров. Самое большее, на что они оказались способны, – это выказывать свое презрение, то и дело наступая мне на ноги. Но с этим я мог смириться.

Думаешь, на этом история заканчивается?

Какое там!

С отдавленными ногами, но в остальном целый и невредимый, прибыл я следующим днем на таможенную станцию, имея на борту два контейнера со строительным мусором, шесть контейнеров с разобранными строительными лесами и четырех роботов-строителей. Таможенник – не тот, что неделю назад пропускал меня на Эмерслейк; хотя, по мне, так все таможенники похожи друг на друга, как пара кузнечиков на лугу в знойный полдень, – внимательно изучил таможенную декларацию, пожевал таможенные губы, потыкал пальцем в клавиши таможенного компа, почесал гладкий таможенный затылок… Он двигался медленнее мухи, завязшей в меде. Глядя на него, можно было подумать, что Вселенная расширилась до границы красного смещения и время вот-вот остановится.

– Поня-ятненько, – произнес он наконец – медленно, почти нараспев.

Я представления не имел, что ему там стало понятно, но все равно был до соплей рад тому, что дело все ж таки сдвинулось с мертвой точки. И я не смог сдержать счастливой улыбки.

Таможенник посмотрел на меня неодобрительно.

– Напрасно лыбитесь, гуманоид, – произнес он вполне индифферентным тоном. Хотя, если прислушаться, в голосе его можно было услышать и скрытое злорадство, и затаенную угрозу, и еще кое-что малоприятное.

Ясное дело, таможенник не был землянином. К тому же землян он почему-то не любил. Ну, ксенофоб и ксенофоб – мне-то, спрашивается, что за дело до этого? У одних ксенофобия врожденная, другие старательно и бережно культивируют в душе ее ранние всходы, – и те и другие со стороны похожи на коллекционера оружия, который сам спускового крючка ни разу в жизни пальцем не касался.

– В чем проблема, уважаемый? – вежливо поинтересовался я у таможенника-ксенофоба.

– Проблема в вашем грузе, уважаемый, – он как будто передразнивал меня. – Неделю назад вы провезли на Эмерслейк некое произведение искусства, состоящее, – таможенник нажал клавишу комп-терминала, и на стол перед ним упал тоненький, полупрозрачный листок распечатки, – состоящее «из стандартных сборных конструкций для возведения строительных лесов и четырех строительных роботов», – зачитал он и скосил на меня ехидный взгляд.

– Я скульптор-монументалист, – ответил я, не моргнув глазом. – Мой талант невозможно втиснуть в узкие рамки художественной студии, поэтому я творю на открытом воздухе, возводя мегалитические арт-флексы.

– С талантом вашим пущай искусствоведы разбираются, – гнусно так усмехнулся таможенник, и я понял, что сейчас он выдаст какую-нибудь гадость. – Проблема в том, что таперича вы везете с собой тот же самый груз, задекларировав его как строительный мусор.

Откинувшись назад, я положил согнутый локоть на спинку стула, закинул ногу на ногу и воздел подбородок к потолку – одним словом, принял позу гения, не хватало только сигареты в длинном мундштуке, зажатом меж тонкими вялыми пальцами, а еще лучше, загадочно побулькивающего кальяна, чьи дымные кольца способны увести созерцателя в мир раздвоенного сознания и безумного многообразия вариантов ускользающей сути.

– Известно ли вам, уважаемый, как создается произведение искусства? – Я не произнес, а пропел эту фразу с томным придыханием. – В частности, скульптура? – Тут я сделал паузу, все своим видом давая понять, что любой ответ, какой бы ни дал таможенник, окажется неверным. Ксенофоб все правильно понял и благоразумно промолчал. – Для того, чтобы создать скульптуру, я беру здоровенную, – тут я двинул руками в стороны, намечая фантастические размеры, – глыбу мрамора или какого другого материала и отсекаю от него все лишнее, – изящный жест полусогнутой кистью руки: все, мол, очень просто, мог бы и сам догадаться. – Материалы, сваленные в грузовом отсеке моего корабля, есть не что иное, как то, от чего пришлось избавиться в процессе создания произведения искусства. Сама же работа была передана в дар жителям Эмерслейка.

Я сказал таможеннику чистую правду. Но человеку, от искусства далекому, слов моих оказалось недостаточно. Угадай, что он сделал? Верно – запросил подтверждение у эмерслейкеров. А эмерслейкеры, простые ребята, само собой, ответили, что я действительно создал монументальный шедевр мирового значения, но после демонтировал его, загрузил в корабль и увез с планеты.

Сам понимаешь, после такого глаза таможенника, ненавидевшего меня уже только за то, что мои предки были родом с Земли, загорелись инфернальным огнем. По счастью, все те же эмерслейкеры, перед этим едва не отправившие меня в притон для садомазохистских забав, которым заправляет слепая тетка Фемида, согласились считать конфликт исчерпанным, если я вернусь и воссоздам свое творение в первоначальном виде. Поскольку в случае отказа конфискация строительного набора, владельцем которого являлся Жека Псел, была гарантирована, я счел за лучшее согласиться.

Следует отдать должное эмерслейкерам – они не держали на меня зла. Должно быть, считали, что художники все немножко с придурью. Но тем не менее к работе по восстановлению своего концептуального шедевра я должен был приступить немедленно.

Сказано – сделано. Будучи человеком практичным, я не стал заново возводить леса вокруг уже построенного корпуса – четверка роботов получила приказ соорудить из строительных конструкций куб высотой метров, эдак, в пятнадцать в пятистах метрах от посольского здания. Как только роботы принялись за дело, вся масса встречавших меня, как родного, эмерслейкеров, переместилась в требуемом направлении. Я остался в одиночестве, о чем ни капли не жалел. Мне нужно было успокоиться и немного прийти в себя после обмена любезностями с таможенником-ксенофобом, – перед расставанием мы высказали все, что думали друг о друге, – а потом собраться с мыслями и всесторонне проанализировать сложившуюся ситуацию. По завершении аналитической части я понял, что, собственно, и думать-то особенно не о чем, – в настоящий момент проблема сводилась к тому, как урегулировать отношения с Жекой Пселом.

Результаты переговоров с Жекой трудно было назвать обнадеживающими. Для начала я предложил Пселу продлить договор об аренде строительного оборудования еще на десять дней, от чего тот спокойно и вежливо отказался. Тогда я решил увеличить сумму арендной платы, на что тут же последовал не менее решительный отказ. Под конец я выложил свой последний козырь – предложил Жеке выкупить все, уже и до меня неоднократно бывшее в употреблении оборудование, по остаточной цене. В ответ на это Псел почесал задумчиво щеку, улыбнулся и сказал:

– По тому, насколько дико звучит это предложение, я могу предположить, что ты попал в безвыходную ситуацию. Не стану спрашивать, что там у тебя стряслось, – это не мое дело. Все, что я могу для тебя сделать, это увеличить срок действия нашего первоначального договора на сутки. Ровно на двадцать четыре часа. Но по истечении этого срока все оборудование должно быть у меня на складе. Я бы с удовольствием продал тебе все это барахло, не будь у меня заключен на него новый договор. Как ты знаешь, Чейт, слово для меня превыше всего. Я никогда не подводил своих клиентов. Поэтому и в других я прежде всего ценю точность и пунктуальность. Понимаешь? – Намек был прозрачный, как слеза младенца. Я все понимал и был не в обиде на Жеку. – Кстати, раз уж ты все равно предложил выкупить весь инвентарь, можешь просто заказать у производителя точно такой же комплект на мое имя, – я буду не в обиде.

Что ж, предложение было не только благородное, но к тому же еще и более чем разумное. Крошечный, можно сказать, совершенно незначительный нюанс заключался в том, что в результате такой сделки мой гонорар за проделанную на Эмерслейке работу сводился к стоимости кусочка пластика, из которого была сделана карточка, что вручил мне представитель административного отдела Сената Галактической Лиги. Но, с другой стороны, что еще я мог сделать? Я не поспевал к назначенному Жекой сроку даже в том случае, если бы вдруг эмерслейкеры отказались от своего решения установить среди песков грандиозный куб из строительных лесов и с миром отпустили меня на все четыре стороны.

И я сказал себе – действуй! И связался со своим работодателем из администрации Сената. И потребовал у него полный расчет в течение суток. И он согласился. Не сразу, далеко не сразу, но все же согласился. И я, вздохнув с некоторым облегчением, отправился смотреть на то, что вытворяли мои – теперь уже конкретно мои – роботы. А понаблюдав какое-то время за тем, как ловко они бегают по направляющим штангам, я подумал, что со временем, возможно, смогу привыкнуть к жизни среди эмерслейкеров, которые мыслили немного не так, как мы, но зато понимали толк в настоящем искусстве и были снисходительны к причудам гения. А в самом деле, почему бы и нет? – думал я тогда. Осяду в кои-то веки на одном месте, остепенюсь, дом себе отстрою – благо строительные роботы свои у меня были, – может быть, даже семьей обзаведусь. Чем не жизнь?

Как ты понимаешь, Архенбах, надолго моего идиллического настроя не хватило. Через семь часов пришло подтверждение, что деньги на мой счет переведены. Я тут же подозвал к себе одного из роботов и набрал номер, указанный на его заводской бирке. Сделав и оплатив заказ на имя Жеки, я еще раз связался с Пселом, чтобы поставить его в известность о том, что он стал владельцем нового комплекта строительного оборудования. Таким образом, договор с Жекой Пселом был закрыт. И я начал думать о том, как вернуть свои деньги назад.

Для начала я лег и как следует выспался. Потом обстоятельно позавтракал и совершил короткую прогулку среди песчаных дюн. И только после этого сел под колючим кустом с крошечными листиками, обхватил колени руками, уперся в них подбородком и как следует задумался.

Думал я ровно три с половиной часа. До тех пор, пока меня не отыскал мой старый приятель-скульптор. Охвативший его восторг был настолько грандиозен и фееричен, что эмерслейкеру далеко не сразу удалось выразить его словами. Тем более что слов как таковых в языке эмерслейкеров нет. Далеко не сразу, но все же я понял причину квадроэкстатического состояния моего приятеля: эмерслейкер был в диком, неописуемом восторги от того, что соорудили мои – да, теперь уже точно мои – роботы. Скульптор уверял, что мое новое творение по грандиозности замысла, красоте и тонкости воплощения превзошло предыдущее.

Услыхав такое, я усмехнулся было саркастически – вот находка-то для искусствоведов, ежели такие имелись в наличии на Эмерслейке, – но не успела еще усмешка сломать рисунок губ моих, как в голове у меня точно фейерверк взорвался. Ну, на худой конец, шутиха, что под Новый год подкидывают в воздух сорванцы. Мысль, по силе своей близкая к гениальной, лежала, как оказалось, на самой поверхности, и нужно было только сделать шаг назад, чтобы узреть ее во всей красе. Если эмерслейкеры считали куб, собранный из строительных конструкций, гениальным произведением искусства, так пусть он таковым и станет! В конце концов, чем куб хуже пирамиды!

Остальное было делом техники.

Перво-наперво я переговорил со старшинами. При полной и безоговорочной поддержке скульптора и еще нескольких представителей местной богемы мне без особого труда удалось убедить влиятельных эмерслейкеров в том, что нам жизненно необходим Музей истории, искусства и культуры. Иначе что мы будем показывать туристам, которые хлынут на Эмерслейк после официального установления дипломатических отношений с Галактической Лигой? Интересно, что «мы» получилось у меня легко и просто, само собой, а у эмерслейкеров даже недоумения не вызвало – я вроде как уже стал своим. К тому же мой авторитет как знатока высокого искусства на Эмерслейке был неоспорим.

Получив одобрение старшин, я на оставшиеся деньги закупил самый что ни на есть дешевый строительный материал и приступил к строительству музея.

В открытом конкурсе на проект будущего музея победила концепция, автором которой являлся ваш покорный слуга. Во-первых, потому, что других проектов на конкурс представлено не было, во-вторых, потому, что председателем, секретарем, а так же единственным членом жюри был некто по имени Чейт А, единый в трех лицах. В соответствии с утвержденным комиссией проектом, здание должно было состоять из двух секций. Первая представляла собой уплощенную куполообразную конструкцию – нечто вроде гигантской выпуклой линзы, вдавленной в песок пустыни. Вторая секция располагалась под землей и выглядела как огромная коммунальная квартира, выполненная по эмерслейкерскому образцу, каждая комната в которой была увеличена до размеров выставочного зала. Так получалось не только оригинально, но и значительно дешевле, чем возводить полностью надземное здание. В довершении все-го средств на покупку нового комплекта строительных лесов у меня уже не оставалось, а разбирать вновь возведенный куб было, честно говоря, немного боязно – кто знает, как отреагируют эмерслейкеры на повторный акт вандализма.

Пока четверка роботов трудилась на строительстве Музея, которому суждено было стать красой и гордостью Эмерслейка, я тоже не сидел сложа руки, а готовил рекламный буклет. Речь в нем, как и полагается, шла о древней, насчитывающей не одно тысячелетие истории планеты Эмерслейк, о ее удивительной, не имеющей аналогов во Вселенной культуре, о загадках и тайнах, связанных с отдельными историческими периодами, и об удивительных артефактах, на которые столь богата щедрая пустыня, покрывающая три четверти поверхности планеты – фактически, всю свободную ото льдов сушу. Самым подробным образом был описан в буклете Большой Куб. Не углубляясь в историю создания сего поражающего воображение памятника, я сосредоточился на описании его удивительных свойств.

Рецепт приготовленного мной блюда на удивление прост: по щедрой горсти нумерологии, астрологии, экстрасенсорики, оккультизма и мистики, чуток криптоистории, немножко вуду, щепотка шаманских плясок, три-четыре божественных откровения, чудесных исцелений – по вкусу, но не перебарщивать, побольше псевдонаучной риторики, перемешать, но не взбалтывать – блюдо готово к употреблению в сыром виде. Но главное – нельзя допускать наглого вранья.

Описывая чудесные свойства Большого Куба, я не сказал ни слова лжи. Эмерслейкеры не в состоянии самостоятельно возвести надземное сооружение, подобное Большому Кубу, – чистая правда. Куб создан из материалов явно искусственного происхождения, навыками производства которых аборигены Эмерслейка не владеют, – так оно и есть. Серию математических упражнений, с помощью которых на основе геометрических параметров Большого Куба можно вычислить диаметр планеты Эмерслейк, длину ее экватора, расстояние от Эмерслейка до Земли, скорость света, число «пи» до сорок пятого знака после запятой, массу ядра протона, число захваченных в плен кораблей во время Шенского конфликта, количество пальцев на правой ноге жителя Замбулу в период летнего солнцестояния, число верблюдов, способных разместиться на булавочной головке, а также продолжительность звучания первоначального студийного варианта диска «Red», в состоянии проделать каждый. Насчет экстатического восторга, охватывающего тех, кто находится вблизи Большого Куба, – тут у меня свидетелей было хоть отбавляй. Возможно, что среди них имелись и чудесным образом исцелившиеся от хронических болезней, присущих позвоночным слизням. Но главной изюминкой Большого Куба являлось то, что переплетение его решетчатых конструкций создавало внутри Куба поле эфемерного напряжения – название я сам придумал, – обладающее чудодейственными свойствами: предметы и вещества, оказавшиеся внутри куба, восстанавливали свои первоначальные кондиции, а некоторые из них даже усиливались. Или обращались вспять. Режущие и колющие предметы – не тупились, прокисшее молоко – не кисло дальше, лед таял быстрее, чем при комнатной температуре, сахар становился слаще на вкус, а у облысевших кошек отмечался устойчивый рост новой шерсти. Что произойдет с тем или иным предметом, оказавшимся в поле эфемерного напряжения Большого Куба, заранее предсказать невозможно, и это открывает самые широкие возможности для экспериментов, которые можно проводить даже в домашних условиях, поскольку свойства Большого Куба сохраняют и его модели, воспроизведенные с точным соблюдением пропорций оригинала, что подтверждалось приложенным к изделию сертификатом. Таким образом, каждый владелец сертифицированной копии Большого Куба становится сам себе магом и чародеем, способным обратить воду в вино, банкой консервов накормить всех соседей, заглянуть в далекое прошлое Вселенной или приоткрыть завесу тайны над будущим. Наш девиз: «Нет ничего невозможного! Твори, выдумывай, пробуй!»

Готовые буклеты я разослал музеям, туристическим фирмам, крупным торговцам антиквариатом, владельцам сети сувенирных ларьков на пересадочных станциях и нескольким прославленным оккультистам, чьи имена то и дело мелькали в выпусках новостей в связи с очередным скандалом вокруг попытки оживления знаменитой Московской мумии.

Ответная реакция была похожа на взрыв сверхновой – признаться, я даже и не ожидал такого. Музеи завалили меня просьбами выслать модель Большого Куба вместе с подробным описанием и трехмерными проекциями реального объекта. В обмен предлагались копии любых произведений искусств из каталога музея. Писем от оккультистов, колдунов, экстрасенсов и целителей всех званий и мастей пришло раза в три больше, чем я отправлял, – видно у этих ребят хорошо поставлен обмен информацией. Эти желали обзавестись не просто сертифицированными, но именными моделями Больших Кубов. Подавляющее большинство писем от представителей псевдонаук заканчивалось словами: «Цена роли не играет». И только четверо потребовали предоставить им модели Большого Куба бесплатно, пообещав в противном случае наслать на Эмерслейк мор, чуму и трясичуху, а меня лично отдать на растерзание то ли демонов, то ли налоговых инспекторов, – стиль изложения был настолько витиеват, что я толком и не понял. Антиквары оказались более осторожными – лишь восемь из них ответили на мои письма, да и те объяснили, что модель Большого Куба может заинтересовать их только в том случае, если изделию не меньше полтораста лет. Торговцы сувенирами очень вежливо просили прислать им для ознакомления рекламные образцы нашей продукции.

К этому времени строительство Музея было завершено, и я перепрограммировал роботов на производство моделей Большого Куба размером от двух до двадцати пяти сантиметров. В качестве исходного материала был использован строительный мусор.

Серьезная проблема возникла с комплектацией фондов Музея. Почетное место в главном надземном зале заняли модели Большого Куба, на которые с помощью вполне обычных в подобных случаях ухищрений была проставлена печать времени. Рядом были выставлены работы моего друга скульптора, в музейном каталоге они проходили как «языческие тотемы первобытных племен» и «атрибуты магических обрядов». А вот чем заполнять подземные залы, я представления не имел. При той размеренной и спокойной жизни, что из века в век протекала на Эмерслейке, местные жители не испытывали ни малейшего интереса к собственной истории, которой, по сути-то, и не было как таковой. Никто не хранил никаких предметов старины; если кто и помнил старинные предания и песни, то воспроизвести их в режиме восприятия, доступном существу с иной сенсорной системой, было практически невозможно; старые фильмы, книги, газеты – ничего этого на Эмерслейке не было. Пора уже было открывать в гала-сети виртуальный зал нашего Музея, и меня начали посещать первые признаки легкой паники. Ну, прямо хоть сам садись и выпиливай из пластика экспонаты.

Нежданно-негаданно на выручку пришли эмерслейкеры. Им показалось, что они правильно уловили суть того, что я называл Музеем, и аборигены один за другим принялись стаскивать в подземные залы музея весь хлам, что скопился у них дома, все те старые вещи, что уже вряд ли кому понадобятся, а выбросить все равно жалко. Все это они красиво и аккуратно раскладывали и расставляли в залах музея, мне же оставалось только придумывать экспонатам броские названия. Поначалу, занимаясь этим делом, я чувствовал себя несколько неловко – ну, вроде как мелкий шулер, который и мошенничает-то не более других, но все равно постоянно находится в страхе, что его могут схватить за руку. Но потом я подумал: а что представляет собой история любой цивилизации как не набор более или менее удачных подтасовок? Были ведь времена, когда с приходом нового правителя летописи переписывались заново – в соответствии с директивами нового руководства. А что мы знаем о назначении большинства предметов, выставленных в музеях? Только то, что пожелали рассказать нам изучавшие их археологи, которые с уверенностью, присущей всем ученым, интерпретировали любой факт в строгом соответствии с собственными теориями. И если какая-то из находок не желала укладываться в рамки стройной теории, то тем хуже было для находки. Для примера достаточно вспомнить историю с Велесовой книгой или Шарамским камнем.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что история есть не что иное, как один из вариантов виртуальной реальности, созданной на потребу публике. В свое время кто-то с умным видом изрек, что народ, не помнящий своего прошлого, не имеет будущего. Исключительная глупость, скажу я вам. Эмерслейкерам история была не нужна, поэтому они и не заботились о ее сохранении. Теперь, когда возникла такая необходимость, я взялся создать для них один из виртуальных вариантов истории планеты. Работал я на совесть, и история, скажу тебе по чести, Архенбах, получилась что надо. По крайней мере, я остался ею доволен. И эмерслейкеры тоже не жаловались. А если будущим поколениям мой вариант истории не понравится, что ж, у них будет возможность сотворить что-нибудь по собственному вкусу. Я буду не в обиде.

Впрочем, речь сейчас не о превратностях истории, а о сувенирах, созданных на основе Большого Куба. Сказать, что торговля пошла успешно, – все равно что не сказать ничего. От желающих приобрести сертифицированную модель Большого Куба отбоя не было.

Через неделю после того, как была распродана первая партия, посыпались восторженные отзывы. Радостная мамаша написала, что под воздействием поля эфемерного напряжения у ее младенчика зубки прорезались на месяц раньше срока. К сожалению, мамаша не уточнила в письме, к какой расе они с младенчиком принадлежат. Писатель по фамилии Птичкин сообщал, что его комп, на процессорный блок которого он поставил двухсантиметровую модель Большого Куба, сам начал править только что набранный текст. Однако, судя по стилю письма, господин Птичкин по-прежнему безуспешно ведет партизанскую войну с родным языком. Некий богослов с планеты Новый Иерусалим, повесив модель Большого Куба на шею рядом с крестом, обрел божественное откровение и сумел записать на листе бумаги все имена Бога. Правда, испугавшись содеянного, богослов съел составленный список, после чего у него за сутки зарубцевалась язва двенадцатиперстной кишки, которую он не лечил по принципиальным соображениям, считая, что истинно верующий человек непременно должен страдать. От души порадовало меня письмо одного гинеколога, сообщившего, что он наловчился использовать самую большую, двадцатипятисантиметровую, модель Большого Куба для прерывания нежелательной беременности яйцекладущих аборигенов планеты Рух. Вот только как он это делает, врач не уточнил. Может быть, просто колет отложенные яйца?

Сейчас модели Большого Куба продаются повсюду. Появились даже пиратские копии, в связи с чем приходится строго следить за сертифицированием продукции. Впрочем, это уже не моя забота. Получив деньги, причитавшиеся мне за постройку посольского корпуса, я передал все дела, связанные с торговлей сувенирами, эмерслейкерам. Мой старый приятель скульптор, оказавшийся на удивление способным предпринимателем, крепко держит дело в руках, которых у него нет. А я отправляюсь дальше. Есть одно предложение, с виду заманчивое. А что там на деле… Короче, надо посмотреть.

– Все, – Чейт бросил взгляд в сторону, должно быть, на часы. – Мое время истекло. Надеюсь, моя история хотя бы немного тебя позабавила. Успехов во всех начинаниях, Архенбах! И привет жене!

Успев еще взмахнуть на прощание рукой, Чейт А исчез с экрана.

Какое-то время Архенбах сидел в кресле, задумчиво глядя на погасший монитор. Затем он поднялся, подошел к компу, достал видеодиск, надел его на коготь указательного пальца и крутанул. По серебристой поверхности видеодиска побежали радужные огоньки. Архенбах тяжело вздохнул и положил видеодиск на угол стола. Сделав шаг в сторону, он оказался возле полки, заставленной всякой мелочью, – хозяйство жены. Среди всевозможных безделушек почетное место занимала десятисантиметровая модель Большого Куба, не так давно приобретенная благоверной супругой Архенбаха на пересадочной станции Ф-Дик. Наслушавшись о чудодейственных свойствах Большого Куба, она решила, что с помощью поля эфемерного напряжения можно будет вырастить на Варкале гуаб – фруктовое дерево, широко распространенное на Гроне, но отказывающееся расти на других планетах. Каждый день она подходила к полке, поднимала решетчатый кубик, смотрела на спрятанное под ним семечко и с сожалением качала головой – никаких признаков того, что семя собирается ожить.

Усмехнувшись, Архенбах подцепил когтем модель сотворенного Чейтом Большого Куба, приподнял его и посмотрел на семечко. На остром кончике семечка проклюнулся зеленый росток.

Content

Алексей Калугин
Произведение искусства