Калугин Алексей

Сережик

Алексей Калугин

СЕРЕЖИК

Деревня называлась Никитино. В одном только Подмосковье найдется, должно быть, еще с десяток ничем не примечательных деревень с таким же названием. Неширокий грунтовый проселок с тремя десятками одноэтажных рубленых домов по обеим сторонам. Пятью километрами дальше – другая деревня, побольше, с клубом и библиотекой. Впервые меня привез сюда три года назад мой приятель Георгий.

Тот год был для меня одним из самых неудачных. Если бы представилась такая возможность, я с удовольствием вычеркнул бы его из жизни, отдав в придачу еще пару-тройку других. Личные проблемы, неудачи в работе, сложности с жильем плюс еще целая куча мелких, как комары, и таких же раздражающих, не дающих вечером спокойно уснуть вопросов – все это наслаивалось одно на другое, спрессовывалось в плотный ком, превращаясь в неподъемной тяжести монолит, к которому страшно было даже подступаться.

Вот именно тогда, вдосталь насмотревшись на мое пришибленное, полуобморочное состояние, которое у нормального человека не могло вызвать иного чувства, кроме отвращения, Георгий, не обращая внимания на мои вялые протесты, покидал в рюкзак первые попавшиеся ему под руку вещи из моего стенного шкафа и почти силой усадил меня в машину.

– Ты так совсем свихнешься, – увещевал меня Георгий, пока я бестолково глазел через открытое окно на проносящуюся мимо неистовую зелень и безоблачное голубое небо, вгоняющее меня в еще большую депрессию. – Или запьешь. Не берусь судить, что лучше, но, поверь моему слову, так оно и будет… Тебе нужно отдохнуть, расслабиться.

– Куда ты меня везешь? – вяло, без особого интереса осведомился я.

– Далеко, – не стал вдаваться в подробности Георгий. – Один, без машины, не выберешься. Это как раз то, что тебе нужно, – пасторальные пейзажи и патриархальный уклад жизни.

Вот именно этого-то я и терпеть не мог. Единственной приемлемой средой обитания для меня всегда была городская квартира со всеми удобствами, и поэтому я с самого начала не ожидал от этой поездки ничего хорошего.

Георгий же был уверен, что все, понравившееся ему, должно приводить в восторг и всех окружающих. Всю дорогу с неослабевающим энтузиазмом он живописал ожидающие меня красоты природы.

Наконец мы прибыли на место. Георгий остановился у третьего от начала деревни дома, посигналил и вышел из машины.

Через минуту на крыльце показался невысокий пожилой мужчина.

– День добрый, Петрович! – радостно отсалютовал ему Георгий.

– Здравствуйте, здравствуйте.

Мужчина неспешно спустился с крыльца.

– Примешь постояльца, Петрович? – кивнул в мою сторону Георгий.

Петрович насупил брови и поскреб пятерней затылок.

– Надолго? – с мрачным видом поинтересовался он.

– Да как придется, – заискивающе улыбнулся Георгий. – На недельку-другую…

Петрович обреченно вздохнул.

– Извини, Георгий, никак не могу. Гости у меня. Племянник с семьей приехал из Ангарска. Вот если попозже, в конце лета…

– Да нет, нам бы прямо сейчас.

– Так что ж, дворов-то много.

– Может, кого посоветуешь?

– Да хоть к бабе Кате. Дом у нее большой, а живут они вдвоем: она да Сережик. Машину-то здесь оставьте, огородами пройдите, так ближе будет.

Георгий вытащил меня из машины и водрузил мне на спину мой же рюкзак. Втроем мы, двигаясь задними дворами, миновали два дома и вышли к третьему, давно не крашенному, покосившемуся, вросшему в землю почти по самые окна, но еще крепкому и вполне пригодному для жилья дому. Проходя мимо распахнутого окна, Петрович постучал по стеклу и крикнул:

– Катерина, принимай гостей!

Обогнув дом, мы вышли к крыльцу из трех ступенек, возле которого нас уже ждала маленькая, сухонькая старушка с веселыми глазками невероятной голубизны. Глядя в эти глаза, можно было решить, что обладательнице их ни разу за всю ее долгую жизнь не доводилось плакать. Одета она была в темное, далеко не новое, но чистое и тщательно выглаженное платье с таким же темным передником, голову покрывал простенький беленький платочек.

– Что за гости такие у меня? – приветливо улыбалась нам баба Катя.

– Пусти жильца, Катерина, недельки на две.

– Да хоть на все лето, терраска все одно пустая стоит.

Так я попал в деревню Никитино, в дом бабы Кати, где, вопреки всем ожиданиям и к искреннему удивлению, нашел покой и забвение от всех своих забот.

Наверное, это было похоже на глубокий, целительный сон после продолжительной болезни, после долгих ночей, наполненных кошмарами бессонницы, сон, в котором существуешь, подчиняясь только тем правилам, которые сам же и придумал, забыв ненадолго о том, что есть другая, реальная жизнь.

Баба Катя поселила меня в маленькой комнатке-пристройке, которую она называла терраской. В комнате стоял узкий диван с двумя откидывающимися валиками и высокой спинкой, столик, сколоченный из двух досок, покрытый клеенкой, и этажерка со старыми журналами «Огонек» и брошюрами по кролиководству.

– Сколько? – спросил я, бросив рюкзак на диван.

– Что «сколько»? – не поняла баба Катя.

– Сколько платить?

– Да сколько ни заплатите, – беззаботно махнула ладошкой баба Катя. – Все одно терраска пустая стоит все лето. Мы здесь только варенья да соленья на зиму ставим. Холодно потому что здесь зимой.

Баба Катя сама предложила мне есть вместе с ними то, что она готовит себе и Сережику. Я согласился и с тех пор только ходил в сельмаг, закупая то, что она велела.

Первые три дня я медленно, но верно выходил из скрутившего меня ступора. Я ничего не делал, с утра до вечера сидел на крыльце и молча кивал головой местным жителям, ни один из которых, проходя мимо, не забывал со мной поздороваться. На четвертый день я пошел в сельмаг, купил две тонкие ученические тетрадки и авторучку. Вернувшись, я сел на свою любимую ступеньку и начал писать.

Писалось на удивление легко и свободно, чего давно уже со мной не случалось. К вечеру я исписал обе тетрадки, заложив хорошее начало для повести, над которой я больше месяца безуспешно бился в Москве.

Живший вместе с бабой Катей Сережик приходился ей внучатым племянником. Мать его, племянница бабы Кати, уехала с мужем на заработки, временно, как тогда полагала. Сережика же, которому тогда было только два с небольшим года, оставила своей бездетной тетке. Уехали да так и не вернулись. А Сережик рос при бабе Кате. Сейчас ему было уже двадцать четыре года. Это был высокий, крепко сложенный русоволосый парень с такими же, как у бабы Кати, пронзительно голубыми глазами. Но вследствие какой-то болезни, на которую в детстве не обратили внимания, уровень умственного развития Сережика едва дотягивал до двенадцатилетнего школьника. Он вовсе не был идиотом; очень здраво рассуждал о предметах, которые вызывали у него интерес, всегда аккуратно и добросовестно выполнял поручаемую работу. Вот только многие из тех вещей, которые, казалось бы, должны были интересовать молодого человека его возраста, для Сережика просто не существовали. Он как будто жил внутри раковины, где находился его собственный, потаенный мир, о котором он никому не рассказывал, и выглядывал наружу только в случае крайней необходимости.

Какой-либо постоянной работы Сережик не имел, перебиваясь поденщиной. Он помогал соседям вскапывать огороды, копать картошку, обирать с ботвы колорадских жуков, иногда убирал навоз на ферме или пас деревенский скот.

Петрович, имевший собственную небольшую пасеку, пытался пристроить Сережика к ульям, обещая регулярно выплачивать зарплату не деньгами, так медом, но, походив пару дней за пчелами, Сережик потерял к этому делу всякий интерес и, честно предупредив Петровича о том, что бросает работу, на пасеке больше не появлялся.

Насколько я мог заметить, газет и журналов Сережик в руки не брал, зато книги читал запоем. Каждую неделю в среду, даже если лил нескончаемый дождь и дорога, полускрытая водой, превращалась в жидкую хлябь, Сережик садился на велосипед и ехал в библиотеку менять книги.

Заинтересовавшись этим Сережиковым пристрастием, я как-то раз сам дошел до соседней деревни и, зайдя в библиотеку, попросил работавшую там девушку показать мне список книг, которые берет читать Сережик. Молоденькая библиотекарша густо покраснела. Глаза ее быстро забегали по моей майке, надпись на которой вопрошала: «Рок-н-ролл мертв?»

– Ой, вы знаете, я даже не записываю за ним, – едва слышно залепетала она. – Он очень аккуратный и всегда возвращает книги в срок.

Должно быть, по причине того, что прежде к ней никто с такими вопросами не обращался, она приняла меня за ревизора или за какое иное высокое начальство.

Я поспешил успокоить ее, заверив, что не вынашиваю никаких коварных замыслов, а просто хочу узнать, что любит читать Сережик, чтобы приобрести ему в подарок соответствующую книгу.

Девушка немного приободрилась.

– Ой, да вы знаете, он перечитал все, что у нас есть! Наверное, уже по третьему кругу пошел!

В деревне Сережика никто не обижал и не дразнил, даже ребятишки, которые, бывает, творят зло походя, с детской непосредственностью, даже не задумываясь о последствиях содеянного. Как мне показалось, его даже немного побаивались. Я относил это на счет исторической памяти народа, верящего в некие мистические способности убогих и юродивых.

Вскоре это мое предположение получило подтверждение.

Сельмаг в деревне работал по довольно-таки своеобразному графику, и покупателям, тем, которые приходили, доверившись вывеске с указанием часов работы, порой приходилось изрядно потомиться перед закрытой дверью, дожидаясь прихода продавщицы по имени Алевтина, женщины дородной, а потому основательной и неторопливой.

На пятый или шестой день своего пребывания в Никитино я пришел в сельмаг со списком продуктов, составленным для меня бабой Катей. Подергав для верности запертую дверь, я обошел магазин сбоку, чтобы попытаться укрыться от палящего полуденного солнца в узкой полоске тени, отбрасываемой скатом крыши. Там уже сидела, обмахиваясь платком, женщина, у которой баба Катя брала для меня молоко. Я поздоровался и сел рядом. Мы обменялись парой обычной в таких случаях фраз, посетовали на нестерпимую жару да на вечно опаздывающую Алевтину. И вдруг моя собеседница сняла с колен свою клетчатую сумку, повернулась всем корпусом в мою сторону и без всякой связи с предыдущим очень серьезно произнесла:

– Вы Сережика-то не обижайте.

– Да ну, что вы!..

– Сережик – он парень хороший, добрый, – продолжала она, как будто даже и не заметив моего возмущенного восклицания. – Но знает он слова заветные, а поскольку умишка у него маловато, то и пользуется ими бестолково. У нас, почитай, каждая баба в округе как забеременеет, так к Сережику бежит. Сережик точно скажет и когда родить ей, и кто родится – мальчик или девочка. Но вот если обидится Сережик на кого, то может беды наделать. Не со зла, а по неразумению.

Женщина так увлеклась рассказом, что даже обмахиваться перестала.

– И каких же бед может понаделать Сережик? – спросил я.

– За других говорить не стану, но могу рассказать, что со мной приключилось. – Женщина сделала артистичную паузу, чтобы убедиться в том, что слушаю я ее с предельным вниманием. – Два года назад это было, в конце осени, как раз после октябрьских праздников. Сижу я в хлеву, дою Ленку – корову мою так звать. Вдруг заходит Сережик и говорит: «Тетка Наталья, дай молочка парного попить». Любит он парное молочко, а я ему никогда и не отказываю. И в этот раз хотела налить, потянулась за кружкой, да весь подойник на землю и опрокинула. Обидно мне стало, жалко молока. «Все из-за тебя, бестолочь проклятая! – кричу на Сережика. – Лезешь под руку! Уходи, не будет тебе никакого молока!» Не знаю уж, на что он сильнее обиделся – на то, что я его бестолочью назвала, или что молока дать отказалась, – только сильно обиделся. «Ладно, – говорит, – я уйду, да только и тебе молока больше не будет». Спокойно так сказал, без злобы. А после развернулся и вышел. И что вы думаете, на следующий день занемогла моя Ленка! С виду-то она вроде как здоровая – ест хорошо, не плачет, ни на что не жалуется, а только как сяду я ее доить, так из вымени течет не молоко, а дрянь какая-то вонючая, вроде как простокваша с гноем. Три недели так прошли. Ветеринар с фермы приходил Ленку посмотреть. Головой покачал, какие-то мази назначил, да только все без толку оказалось. Тогда пошла я в магазин, купила кило шоколадных конфет и – к Сережику. «Прости, – говорю, – Сережик, если я невзначай тебя чем обидела. А как Ленка выздоровеет, приходи молочко пить, никогда отказа тебе не будет». Сережик из всего пакета только одну конфетку-то и взял. «Спасибо, – говорит, – тетка Наталья. Прости и ты меня: если я тебя и обидел, так не со зла. И желаю твоей коровке поскорее поправляться». И, скажи на милость, на следующий же день у Ленки из вымени чистое молоко пошло, как и прежде!

Закончив рассказ, женщина умолкла. При этом она смотрела на меня, не отводя глаз в сторону и даже не моргая.

Выслушать подобную историю от живого свидетеля мне довелось впервые, поэтому я не знал, какой реакции ждет от меня рассказчица. Чувствуя, что пауза затягивается, я не нашел ничего лучшего, как только с наисерьезнейшим видом спросить:

– А где же научился Сережик таким фокусам?

– Это история давняя… – начала было моя собеседница, но в этот момент забряцали ключи и раздался зычный голос Алевтины:

– Ну что, нет никого, что ли? Зря я, что ли, пришла?

Тетка Наталья проворно вскочила на ноги, схватила свою сумку и заговорщицки шепнула мне:

– В другой раз доскажу. – Кинулась на зов. – Алевтина, сахар-то будешь продавать?!

Да, когда напоминает о себе суровая правда жизни, места для тайн и чудес не остается…

Вернувшись домой, я пересказал только что услышанную историю бабе Кате.

Та в ответ только рассмеялась и замахала на меня ладошками, словно отгоняя надоедливую мошкару.

– Слышала, слышала я эти сказки. Чего только народ не напридумывает! А все от того, – баба Катя назидательно подняла тоненький указательный пальчик, – что так уж повелось: в каждой деревне должен быть свой колдун или какой другой ведьмак. – Баба Катя снова немного посмеялась. – Был у нас прежде Филипп Матвеевич. Жил он на самом краю, у леса. Вот он действительно удивительным человеком был. Все травы в лесу знал да приметы разные. Погоду предсказывал лучше радио. Зубную боль заговаривал, от головной боли отвар давал, гнойники-чирии-бородавки разные сводил… У Петрова Леньки, помнится, как-то раз так живот прихватило, что несчастный скрючился весь, разогнуться не мог. Пришел Филипп Матвеевич, живот Леньке пальцами помял, пошептал на ухо что-то, и – как рукой все сняло! Бывало, что и бабам рожать помогал. Ну, само собой, его иначе как Филиппом-колдуном никто и не называл… Когда он не слышал, конечно… Уважали его, но и дивились на чудачества его разные. В ясную лунную ночь мог выйти Филипп Матвеевич к речке да песню затянуть. Громко поет, звонко, а звуки ночью по воде далеко разносятся. И песни пел все какие-то странные, не наши. Если прислушаться, то и не поймешь: то ли слова какие чужие, то ли и не слова это вовсе, а вздохи да стоны из души рвутся… А зимой, бывало, выйдет на улицу босой, раздетый, в одних подштанниках, и начнет вместе с ребятней с горки ледяной кататься… Жил Филипп Матвеевич один, без семьи, поэтому, должно быть, и привязался к Сережику, когда тот повадился к нему ходить. Последние полгода Филипп Матвеевич Сережика от себя и вовсе не отпускал, везде вместе ходили: вместе в лес, вместе на реку, вместе по дворам к хворым, вместе песни свои чудные пели… А после пропал Филипп Матвеевич.

– Как так пропал? – удивился я.

– Да вот так и пропал, – развела руками баба Катя. – Был человек – и не стало. Поначалу-то никто не забеспокоился – Филипп Матвеевич, бывало, по нескольку дней в лесу ночевал, – только через неделю хватились да искать начали. Да так ничего и не нашли, хотя и милиция с собакой из райцентра приезжала. А Сережик сказал, что Филипп Матвеевич ушел. Ушел надолго. А куда ушел, про то велел никому не говорить. Вот после этого бабы наши и начали болтать о том, что, прежде чем уйти, наш деревенский колдун всю силу свою Сережику оставил. Вот и вся недолга.

– Так, значит, не было никакой истории с коровой? – немного разочарованно спросил я.

– Почему же не было? – лукаво улыбнулась баба Катя. – Была. Заболела у Натальи корова, поболела да и выздоровела потом. Вот и вся история.

– А при чем здесь Сережик? – не понял я.

– А мне почем знать? – пожала плечами баба Катя. – Болтают что кому не лень…

– А про то, что, говорят, он пол будущих детей угадывать может? Тоже пустая болтовня?

– Как же, предсказывает! – Баба Катя едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться над простодушным горожанином. – Прибежит баба, которой рожать приспело, к нашему крыльцу, за живот держится и кричит: «Сережик! Кого мне родить предстоит?» А Сережик и отвечает ей первое, что в голову взбредет: «Мальца родишь» или: «Девчонка у тебя будет». Баба довольная домой убегает, а ежели после родов окажется, что Сережиково «предсказание» сбылось, то раструбит об этом на всю округу. Ну а ежели не сбылось, так смолчит. Или соврет, что именно так Сережик и говорил.

Честно признаться, я был несколько удивлен столь рациональным мышлением деревенской старушки.

Кстати, в доме у бабы Кати отсутствовали иконы. Хотя в других деревенских домах, куда мне доводилось заходить, они красовались в красных углах, а также в сервантах среди рюмок и чайной посуды, где были уже не предметами религиозного культа, а ставшей привычной частью интерьера и в какой-то мере, наверное, просто данью традициям.

Не было в доме у бабы Кати и фотографий родственников на стенах. Единственным украшением являлись большие деревянные часы-ходики с кукушкой и гирьками-шишечками.

– Баба Катя, а вы в бога верите? – спросил я.

– Раньше верила, да вся изверилась.

– А что так?

– Слишком много в мире зла да несправедливости, – задумчиво произнесла баба Катя. – Если и в самом деле какой-то там бог этот мир сотворил, так, значит, совсем не тот, к которому нас в церквах призывают.

Баба Катя встала и поправила на голове платок.

– Ты только Сережику бабские сказки не пересказывай, – предупредила она меня.

– А что, он так-таки ничему у вашего колдуна и не научился? – спросил я с затаенной надеждой, не желая терять веру в возможное чудо.

– Может, чему и научился бы, если бы умишка побольше было. А так… – Баба Катя только рукой махнула. – Уж я-то своего Сережика лучше других знаю.

После обеда я, как обычно, пристроился на крыльце, разложив на коленке тетрадь.

Из дома вышел Сережик.

Обойдя меня, он остановился невдалеке, с деликатным молчанием ожидая, когда я сам обращу на него внимание.

– Как дела, Сережик? – приветливо улыбнулся я.

– Извини, я не хотел тебе мешать. – Сережик смущенно ковырнул носком землю.

Он со всеми в деревне был на «ты».

– Да ничего страшного. – Я отложил тетрадь в сторону.

– Ты всегда пишешь на коленке? – спросил Сережик.

– Нет, обычно печатаю на машинке. Просто в этот раз я ее дома оставил. Она у меня старая, большая, почти неподъемная.

Сережик с пониманием кивнул.

– Ты давно уже пишешь? – задал он новый вопрос.

– Ну, можно сказать, почти всю жизнь, – ответил я. – Хотя и другими делами приходилось заниматься.

– Хорошо платят? – Подражая взрослым мужчинам, Сережик серьезно сдвинул брови.

– Да не так чтобы очень, – усмехнулся я. – В других местах можно и больше заработать. Но мне это занятие нравится.

– А что именно тебе в нем нравится?

Этот вопрос заставил меня задуматься.

– Это похоже на игру. Я придумываю мир, который живет по моим правилам. В нем я повелитель и могу делать все, что сочту нужным.

– А как же люди?

– Какие люди? – не понял я.

– Люди, которые живут в твоем мире, – объяснил мне Сережик. – Тебе нравится управлять ими?

– С людьми сложнее, – покачал я головой. – Они подчиняются не мне, а тем правилам игры, которые я придумываю. Да и то не всегда. Зачастую история кончается совсем не так, как я планировал. И виноваты в этом персонажи, которые, забыв о том, что это я их создал, начинают жить своей собственной жизнью.

– Это хорошо, – сказал Сережик.

Движением руки я дал понять, что согласен с ним, хотя, признаться, не совсем понял, что он имел в виду.

Разговор показался мне законченным, и я снова взял в руки тетрадь.

– Хочешь, я покажу тебе свою деревню? – неожиданно предложил Сережик.

Я посмотрел по сторонам.

– Да я вроде бы все здесь уже видел.

– Нет, не это, – мотнул головой Сережик. – Мою деревню, – повторил он со значением.

– Давай, – недолго думая, согласился я, решив, что, пожалуй, любопытно будет взглянуть на деревню глазами Сережика.

К моему удивлению, Сережик направился не к дороге, а на задний двор. Не задавая никаких вопросов, я последовал за ним.

Мы пролезли через дыру в ограде и пошли по меже картофельного поля.

Сережик шел впереди, указывая дорогу.

– Я никому еще не показывал свою деревню, – сообщил он доверительным тоном, обернувшись на ходу.

Выражая свою признательность, я наклонил голову.

Миновав поле, мы спустились по крутому глинистому склону и вышли к речке.

Знаком велев мне следовать за собой, Сережик нырнул в густые заросли ивняка. Там, среди кустов, скрытая от посторонних взглядов, стояла маленькая сараюшка, грубо, но, судя по всему, надежно сколоченная из гладко оструганных досок и листов фанеры.

– Это я сам построил, – с гордостью сообщил Сережик, после чего, не прибегая к помощи ключа, снял с двери маленький черный замочек.

Пройдя внутрь, он убрал картонку, закрывавшую оконный проем. В сараюшке стало светлее, но все равно после яркого солнечного света глазам требовалось время, чтобы привыкнуть к тусклому освещению.

Остановившись на пороге, я осмотрелся по сторонам.

Слева, у стены без окна, находилось что-то, похожее на низкое ложе, прикрытое старым клетчатым покрывалом. Рядом с ним на дощатом полу стояла самодельная полка, заполненная обернутыми в газеты книгами. Вдоль другой стены был выстроен ряд разнокалиберных жестяных банок, бесцветное однообразие которых нарушал апельсиново-рыжий таз.

По полу, от одной стены к другой, тянулась неширокая полоса, очерченная двумя линиями белой краски. Полоса делила все помещение на две почти равные половины. По обеим сторонам от нее той же краской были нарисованы одинаковые ровные прямоугольники. Их было столько же, сколько и домов в деревне. В каждом прямоугольнике, обозначающем дом, находилось по нескольку вылепленных из глины фигурок, каждая размером примерно с ладонь. В некоторых «домах» «обитали» не только люди, но и кое-какая домашняя живность: коровы, свиньи, собаки и кошки. Вылеплены фигурки были очень тщательно, с большим вниманием к деталям. Несмотря на то, что на лицах размером с ноготь трудно было воспроизвести портретное сходство, по каким-то почти незаметным для глаза признакам, по неуловимым черточкам я узнавал в глиняных фигурках жителей деревни.

На мой неискушенный взгляд, это были работы если и не гения, то уж, без всяких сомнений, крепкого профессионала.

Я поднял взгляд на Сережика.

На его губах сияла счастливая улыбка – по моему выражению лица он понял, какое впечатление произвела на меня «его деревня».

– Ты сам все это сделал? – спросил я.

Хотя даже представить было трудно, что кому-то другому могла прийти в голову идея столь странного проекта. С одной стороны, в этом присутствовал элемент игры, детской и не особенно изощренной. Кому из мальчишек в детстве не приходилось лепить себе армию солдат из пластилина, чтобы потом разыгрывать с их участием баталии на полу комнаты, получая после умопомрачительной виктории подзатыльник за невыводимые жирные пятна на ковре и обоях? Но в то же время то, что я видел, напоминало мне о древнем, почти забытом языческом культе. Игра, заменившая жизнь, становится реальнее самой жизни. Что это я вдруг вспомнил?.. Откуда?..

– Так ты сам все это сделал? – повторил я свой вопрос.

– Конечно. – Сережик присел на корточки рядом со мной и широким жестом руки обвел сверху все фигурки, до которых смог дотянуться. – Здесь вся моя деревня.

– А почему нет овец и кур? – спросил я.

– Потому что они глупые, – не задумываясь, ответил Сережик. – И имен у них нет.

– Логично, – согласился я и, указав на ближайшую глиняную фигурку, спросил: – Можно взять в руки?

– Конечно, – с готовностью согласился Сережик и, чуть улыбнувшись, словно извиняясь, добавил: – Только, пожалуйста, будь с ними осторожен.

Фигурка, что я взял в руки, изображала молодого парня, которого звали, кажется, Юрием. Он частенько разъезжал по деревне на тракторе, горланя веселые песни, слова которых было невозможно разобрать не только из-за рева мотора, но и потому, что сам исполнитель знал их менее чем на треть. Но мелодию, а главное, настроение песни ему всегда удавалось передать безукоризненно.

Пальцами я ощутил плотную упругость, как будто фигурка была сделана не из глины, а отлита из высококачественного каучука. К тому же, как мне показалось, она была чуть теплой, успев, должно быть, нагреться на солнечном свете, который, проскальзывая сквозь открытое Сережиком окно, падал на край нарисованной на полу деревни.

– У тебя отлично получается, – сказал я, ставя глиняного человечка на место. – Кто тебя научил?

– Никто меня не учил. Да я раньше и сам не знал, что умею, пока глину особую не нашел. – Сережик подтянул к себе оранжевый пластиковый таз и, подцепив ладонью, показал мне неровный темно-коричневый шар размером с небольшой арбуз. – А как нашел ее, так все само собой получаться стало.

– И что же необычного в этой глине? – поинтересовался я.

– Этот кусок глины у меня уже третий год в тазу лежит. А не сохнет, не твердеет. И еще, она все время теплая, даже зимой в мороз. Такой глины больше нигде нет. Да ты сам попробуй!

Тремя пальцами я отщипнул небольшой кусочек глины и помял его в ладони. Глина была мягкой и одновременно упругой. Она совершенно не липла к пальцам. Деформировалась она легко и пластично, от малейшего сжатия, но делала это не сразу, а с небольшой затяжкой, как будто предоставляя мне возможность передумать и сохранить прежнюю форму. И в самом деле, несмотря на влажный блеск, она была теплой, как и та фигурка, которую я перед этим держал в руке.

– Попробуй, может быть, у тебя тоже получится, – полушепотом произнес Сережик.

На мгновение я и сам поверил в то, что достаточно только пожелать, уверовать, и я смогу вылепить из зажатого в кулаке куска глины все, что только пожелаю. Но – нет. Я тряхнул головой, и наваждение рассеялось. Даже в детстве у меня получались из пластилина не солдатики, а кривоногие уродцы с торчащими в стороны руками. Я еще решительнее покачал головой и замазал свой кусочек глины в общий ком.

– Лучше покажи мне, как ты это делаешь, – предложил я Сережику.

Сережик уверенно оторвал кусок глины и несколько раз крепко сдавил ее между ладонями. Что произошло потом, я до сих пор не могу ни понять, ни объяснить, хотя после этого мне еще не раз случалось наблюдать за тем, как делает свои фигурки Сережик. Комок глины, казалось, завис между разведенными в стороны ладонями мастера – настолько быстро бегали по нему, придавая нужную форму, пальцы Сережика. При этом он не контролировал работу рук глазами, взгляд его был устремлен куда-то в потолок. Он как будто пребывал в состоянии медитационного транса. Глядя на него, я подумал, что он не прервет своего занятия, даже если запылают стены сараюшки.

Продолжалось это минуты две-три, не больше. Совершенно неожиданно стремительный бег пальцев остановился, Сережик раскрыл ладони и сам, как мне показалось, с удивлением посмотрел на то, что у него получилось. На ладонях сидел петух. Растопырив крылья, взъерошив хвост и запрокинув голову с роскошным, чуть завалившимся на левую сторону гребнем, он, казалось, готов был взбаламутить застоявшуюся тишину пронзительным криком.

– Вот так, – просто сказал Сережик и, сжав кулак, снова превратил петуха в бесформенный комок глины.

– Зачем ты это сделал?! – с досадой воскликнул я.

Мне было искренне жаль пропавшего красавца.

– Он мне не нужен, – ответил Сережик.

– Разве ты не сохраняешь то, что делаешь? – удивился я.

– Я леплю только жителей своей деревни. Остальное – это так, баловство.

– Но для деревни ты уже сделал всех, кто в ней живет.

– Людей то и дело приходится переделывать. Они все время меняются, становятся другими, не такими, как вчера. Вот, например, посмотри на себя.

Я нашел взглядом прямоугольник, обозначающий дом бабы Кати.

– Что ж, очень даже похож, – хмыкнул я.

Трудно было не узнать себя в сидящем, поджав ноги, человечке. Тем более что на одну его коленку был прилеплен крошечный кусочек бумаги, а в правой руке была тоненькая щепочка, изображающая авторучку.

– Таким я увидел тебя в тот день, когда ты только у нас появился, – сказал Сережик.

– А потом ты добавил бумагу и ручку, – догадался я.

– Нет, – отрицательно покачал головой Сережик. – Бумагу и ручку я дал тебе в тот же день, вечером. Мне было очень жаль тебя – ты сидел на крыльце такой одинокий и грустный. И я решил, что тебя нужно чем-то занять. Слепив тебя, я долго думал, чем может заниматься человек, просто сидящий на крыльце? И совершенно случайно мне попались на глаза клочок бумаги и щепка. А через пару дней ты действительно пошел в магазин и купил себе тетрадь и ручку. Здорово получилось, правда?

– Так ты считаешь, что это произошло по твоей воле? – чуть сдвинув брови, поинтересовался я.

– Нет! – едва ли не с испугом округлил глаза Сережик. – Я просто угадал, чем ты любишь заниматься.

Он взял в руки мою миниатюрную копию, поднял ее на уровень глаз и, медленно поворачивая, придирчиво осмотрел ее со всех сторон.

– Сегодня ты уже немного другой, – сообщил он мне.

– Разве? – вполне искренне удивился я.

– В тебе уже не осталось той страшной тоски, которая была вначале. Значит, тебя нужно сделать заново.

Он смял фигурку, замазал ее в общий комок глины и тут же оторвал от него новый кусок.

Повторилось то, что я уже видел: закатившиеся к потолку глаза Сережика, фантастически быстрый, причудливый танец пальцев над зависшим в воздухе кусочком глины и готовая фигурка в раскрывшихся, словно бутон цветка, ладонях.

Фигурка в точности повторяла ту, что изображала меня до нее, и в то же время она чем-то неуловимо отличалась от своей предшественницы. Может быть, Сережик был прав – состоянием души? Но какие оттенки настроения можно различить на крошечном личике?

– Вот так, – с удовлетворением произнес Сережик. – Теперь ты гораздо больше похож на себя. – И он поставил глиняную фигурку на положенное ей место.

– Как часто тебе приходится переделывать людей? – поинтересовался я.

– По-разному, – пожал плечами Сережик. – Все от человека зависит.

– А что происходит с фигуркой, если человек умирает?

– Я смешиваю ее с глиной.

– Ага, – понимающе кивнул я. – Прах к праху.

Мы немного помолчали.

Я думал о том, что Сережик, сам того не сознавая, открыл для себя удивительный способ психологической защиты от действительности, которая порою бывает жестока к умственно неполноценному пареньку. Вытесненный на обочину жизни, он создал для себя ее суррогат, свою собственную миниатюрную вселенную.

– Ты можешь приходить сюда, когда захочешь, – сказал Сережик.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Ты говорил, что никому прежде не показывал свою деревню. Почему же для меня ты решил сделать исключение?

– Просто прежде я не встречал людей, которые так же, как и я, умели бы придумывать жизнь.

Удивительно, но похоже было, что Сережик думал обо мне то же самое, что и я о нем.

Пользуясь приглашением Сережика, я еще несколько раз побывал в его сараюшке. Но ходил я туда только в компании с хозяином.

Мне было удивительно и странно смотреть на то, как Сережик подолгу, замерев, сидит на корточках, разглядывая свою игрушечную деревню. Я пытался угадать, кого из ее глиняных обитателей он выберет для переделки на этот раз, но почти всегда ошибался. Наверно, я еще плохо знал местных жителей. Сережик же, выбрав кого-то по одному ему заметным признакам, сминал фигурку, сжимая порою кулак с такой силой, что глина выступала сквозь пальцы, смешивал получившийся бесформенный комок с глиной в тазу и вновь за считанные минуты воссоздавал разрушенный образ. Со стороны казалось, что Сережик священнодействует, выполняя некий таинственный, до конца не понятный даже ему самому религиозный обряд.

И еще – тишина. Странная тишина, заполняющая пространство между дощатыми стенами в те минуты, когда широкие, с большими плоскими ногтями пальцы Сережика совершали свой безумный танец, извлекая форму из куска теплой глины. Воздух превращался в теплое желатиновое желе, в котором вязли все звуки летнего дня: шуршание веток о крышу сарая, стрекот насекомых в траве, всплески ударяющей в прибрежные камни воды, глухое, надсадное жужжание одуревшей от жары жирной мухи. Порой мне становилось от этого не по себе. Тогда я тихо вставал и уходил, оставляя Сережика наедине с его созданиями. Снаружи все было как и всегда, и я мог сам над собой посмеяться, отыгрываясь за только что испытанный глупый, беспричинный страх.

Я прогостил у бабы Кати неполные три недели. Перед отъездом я попросил Сережика подарить мне пару-тройку своих работ, которые я хотел показать своим знакомым. Сережик отказал мне наотрез. Он сказал, что хотел бы это сделать, но не может. Никак не может. Это от него не зависит. Все фигурки должны рано или поздно снова вернуться в глиняный ком, иначе будет плохо. Кому от этого станет плохо, он, похоже, и сам не знал. При этом он с полнейшей беспомощностью разводил руками и так старательно отводил глаза в сторону, что я не решился и дальше вторгаться в запретную даже для меня зону и прекратил расспросы.

* * *

Следующим летом, во второй половине июля, я снова приехал в Никитино, теперь уже сам, без чьей-либо помощи. И вели меня сюда уже не тоска и безнадега, а желание хотя бы ненадолго снова стать самим собой, забыв о навязываемых бесконечно меняющимися обстоятельствами ролях.

В деревне я был встречен как старый знакомый. А поскольку я, как и прошлым летом, снова поселился на терраске у бабы Кати, то мне временно как бы присвоили статус ее дальнего родственника. За глаза меня теперь называли не иначе как «Катеринин москвич». Впрочем, говорилось это без всякого злорадства и не таило в себе ничего обидного.

Сережику я привез в подарок толстый том «Властелина Колец» Толкиена (еще в прошлом году я обратил внимание на то, что каталог сельской библиотеки не пополнялся новыми изданиями уже лет десять) и большой, тяжелый куб какого-то особого пластилина, купленного по совету специалиста в художественном салоне.

Книгу Сережик буквально проглотил за два дня, и, после того как я в двадцать первый раз заверил его в том, что он может оставить ее себе, она, аккуратно обернутая в газетку, заняла почетное место на полке в сараюшке, стоящей на берегу речки.

Досконально изучив книгу, Сережик взялся за пластилин. Но вот с ним у Сережика дело не пошло. Смочив по моему совету ладони водой, он старательно мял пластилин руками, стараясь придать ему хоть какую-нибудь узнаваемую форму, но вместо этого из-под пальцев вылезали только жуткие уродцы, отдаленно напоминающие раздавленных прессом каракатиц.

– Ничего у меня с ним не получится. Холодный он.

В голосе Сережика не было ни обиды, ни раздражения. Он просто смял очередную каракатицу в серый комок и отбросил его в сторону. Больше он к пластилину не притрагивался, хотя я и уговаривал его попробовать еще раз – мне очень хотелось показать что-нибудь из сделанного Сережиком своим знакомым, и я надеялся, что уж пластилиновые-то фигурки он разрешит мне забрать. Но вскоре куб пластилина и вовсе куда-то пропал. Должно быть, Сережик, устав от моей назойливости, просто выбросил его в реку.

Как и прошлым летом, я часто наведывался в сараюшку к Сережику и наблюдал за его игрой с глиняными обитателями нарисованной на полу деревни.

За истекший год правила игры претерпели некоторые изменения. Теперь Сережик редко ломал сделанные фигурки, чтобы заменить их новыми. Он подолгу сидел на полу, скрестив ноги, и неотрывно глядел на выстроенных перед ним глиняных человечков. Казалось, что силой своего взгляда он пытался заставить их двигаться. Если он и брал какую-нибудь из фигурок в руки, то не сминал ее, как прежде, а лишь вносил какие-то почти незаметные, важные лишь для него одного изменения. Действовал он при этом преимущественно ногтем мизинца либо концом тонкой щепочки.

Однажды он сказал:

– Иногда мне бывает страшно.

– Почему? – машинально спросил я, еще не понимая, о чем идет речь.

– Мне кажется, что я могу сделать что-то не так и тем самым причинить им вред.

Только после того, как Сережик указал рукой на глиняных человечков, я понял, о ком он говорит.

– А ведь это я их сделал, – продолжал Сережик. – Поэтому я отвечаю за них. И я хочу, чтобы им всем было хорошо.

Что можно ответить ребенку, который, заигравшись, начинает воспринимать кукольные проблемы на полном серьезе? Конечно, можно было притвориться, что я тоже обеспокоен проблемами игрушечной деревни и судьбами ее глиняных обитателей, но меня смущало то, что сидевший передо мной ребенок выглядел как взрослый мужчина, и сюсюканье с ним выглядело бы со стороны верхом идиотизма. Я не нашел ничего лучшего, как только произнести известную фразу:

– Мы все в ответе за тех, кого приручили.

Сережик приоткрыл рот и чуть не охнул от изумления и восторга.

Мне даже стало неудобно, похоже, Сережик решил, что я сам это придумал.

– Ты тоже это чувствуешь? – полушепотом, таинственным голосом, так, будто мы разговаривали о вещах, понятных в этом мире только нам двоим, спросил он.

– Не всегда, – честно признался я. – Но стараюсь не забывать об этом.

Сережик провел по воздуху рукой, как будто создавая над своей деревней невидимый купол, который должен был защитить ее жителей от грозящих им неведомых бед.

– Мы все в ответе за тех, кого приручили, – произнес он как заклинание.

– Вообще-то это сказал Экзюпери, – смущенно пробормотал я.

Но Сережик не слышал меня, поглощенный собственными переживаниями.

Прошел месяц. Я сполна насладился спокойствием и размеренной неторопливостью деревенской жизни, передозировка которой бывает только вредна. Мне снова был нужен город, который станет рвать мне нервы, выхолащивать мозг, выворачивать желудок. Город был необходим мне, как очередной укол наркоману. Ненавидя город, я не мог долго жить вдали от его склеротических улиц.

* * *

Год выдался для меня на редкость неудачным. Два романа, на которые я возлагал большие надежды, мне вернули из издательства на доработку. В первом было посоветовано упростить слишком запутанный сюжет и убрать некоторые второстепенные линии. В другом же, по мнению редактора, не хватало динамики и неожиданных поворотов событий. То, каким тоном были сделаны эти замечания, не оставляло ни малейших сомнений в том, что издательство совершенно не заинтересовано в моих романах.

Но это было всего лишь мнение представителя издательства. Я же считал обе работы удачными. Мне они нравились, и я не собирался менять в них ни строчки.

Миновал бессмысленный в своем ночном бдении новогодний праздник.

Весна в очередной раз превратила Москву в безобразную пародию на Венецию.

Наступило лето, и над городом повисло нестерпимое знойное марево. А по ночам безраздельными хозяевами воздушного пространства душных комнат становились несметные полчища комаров. Крошечные звенящие кровососы, которые в деревне воспринимаются как неотъемлемая часть окружающей действительности, в городе превращаются в подлинный кошмар летних ночей. Открыв, что с более крупными и прожорливыми вампирами можно бороться с помощью чеснока и осинового кола, человечество так и не смогло придумать эффективного средства против комаров. Лето приговаривало горожан к бессонным ночам, заполненным обреченными на поражение битвами с бессмертным войском.

Я капитулировал после третьей ночи. Оставив поле боя за победителями, я покидал в рюкзак самые необходимые вещи и уехал в Никитино.

Бабу Катю я нашел на огороде. Склонившись над грядкой, она занималась прополкой.

– Баба Катя, путника приютите? – крикнул я из-за забора.

Баба Катя выпрямилась, потерла согнутой рукой затекшую спину и, узнав меня, улыбнулась.

– Как солнышко припекло, так москвичей в деревню потянуло.

Сделав удивленное лицо, я покрутил головой по сторонам.

– А разве я здесь не один?

– Здесь-то один, – ответила мне баба Катя. – А вот у Антонины Деевой целое семейство обосновалось. На собственной машине приехали.

– Родственники? – Чужие. Сняли полдома на все лето. Хотят вообще его у Антонины сторговать.

– А ей-то самой куда деваться?

Вместо ответа баба Катя пожала плечами.

– Так терраска-то моя свободная? – спросил я.

– Свободная, свободная, – махнула на меня рукой баба Катя. – Занимай.

С новыми обитателями Никитино я встретился два дня спустя у дверей в магазин.

Глава семейства выглядел лет на сорок или около того. Но по моим личным наблюдениям, мужчины такого типа – самодовольные, с достатком несколько выше среднего, рано растолстевшие и начавшие терять волосы, – как правило, выглядят старше своего возраста. На нем были новые, стоящие колом джинсы и кожаный пиджак. Одно из двух: либо у него под пиджаком, в том месте, где выпирал живот, на самом деле был спрятан кондиционер, либо он родился и вырос где-то неподалеку от экватора.

Под стать ему была и супруга. Несмотря на изнуряющий зной, ее лицо было спрятано под таким толстым слоем грима, что определить хотя бы примерно возраст женщины, а также сказать хоть что-либо определенное о ее внешности не представлялось возможным. Она держала за руку коротконогого карапуза лет трех-четырех, похожего на Винни-Пуха, с глазами, подернутыми мутной поволокой не то клинической тупости, не то смертельной тоски.

Последним членом семейства был бультерьер, ковыляющий у ног хозяина на своих уродливо вывернутых лапах.

Никогда не мог понять людей, заводящих подобных собак. Что может быть привлекательного в уродливой миниатюрной помеси бегемота с крокодилом, таращищейся на мир глупыми до омерзения поросячьими глазками? Весь внешний облик этой твари, которую я не решаюсь назвать собакой, говорит о том, что мозг у нее не больше лесного ореха, а вот тупой, бессмысленной злобы – хоть отбавляй.

Не знаю, что это семейство делало в магазине, – ни у одного из них в руках не было покупок. Ленивый взгляд мужчины скользнул, не останавливаясь, по копошащимся в пыли курам, о чем-то спорящим в кустах деревенским мальчишкам, царапнул примостившегося на заборе, как на насесте, Сережика и остановился на мне.

Не люблю я такие взгляды, словно бы проверяющие содержимое моего бумажника. Тем более что и бумажника у меня никакого нет.

– Вы, должно быть, и есть тот самый писатель, про которого мне рассказывали местные аборигены? – Кожаный пиджак сделал шаг в мою сторону.

– Наверное, – ответил я.

Он подошел ко мне ближе. Его тонкие, плотно сжатые губы расползлись в стороны, изображая дежурную невыразительную улыбку.

– Я ваших книг не читал, но все равно приятно встретить в этом захолустье интеллигентного человека.

Он протянул мне руку, которую я вынужден был пожать.

– Меня зовут Анатолий, фамилия – Тронин. А это мое семейство: Галя, Артур и Наутилус.

Я с недоумением посмотрел на тупо уткнувшегося носом в пыль пса.

– А почему Наутилус? – Я просто-таки не смог удержаться от вопроса.

– Разве он не похож на подводную лодку? – с гордым видом задал вопрос Тронин.

– Да, пожалуй, – согласился я. – Только тогда, наверное, лучше звучало бы Комсомолец.

Тронин глянул на меня с подозрением. Название было ему знакомым, но он никак не мог вспомнить, где и в связи с чем он его слышал.

– День сегодня жаркий, – сказал я, оттянув пальцем воротник майки.

Проведя рукой сверху вниз, Тронин проверил, все ли пуговицы на его пиджаке застегнуты.

– Вы здесь уже не первый год отдыхаете? – спросил он у меня.

– Третий, – ответил я.

– Да, места здесь хорошие. Речка, лес, от города опять же недалеко. Вот только в магазине ни черта нет, все с собой возить приходится. Дом покупать не собираетесь?

– Да он мне вроде ни к чему, – пожал плечами я. – Меня отсюда никто не гонит.

– Ну, это до поры до времени, – пророчески пообещал Тронин. – А недвижимость – она всегда в цене. Я у своей старухи полдома купил, теперь уламываю, чтобы по завещанию отписала мне вторую половину. Ей-то на этом свете валандаться недолго осталось, родни никакой в деревне нет – все разъехались. Бабка пока еще держится, но ничего, я с ней справлюсь. Я из ее хибары дворец сделаю. Уже и с рабочими договорился. Вчера шифер привезли и тес новый. К концу недели кирпич подвезут – вот тогда дело и пойдет. Хочу еще веранду сделать застекленную и бильярд в ней поставить. Вы в бильярд не играете?.. Тебе чего надо?

Последний вопрос был адресован Сережику, который, спрыгнув с забора, присел на корточки и с интересом рассматривал Наутилуса, над носом у которого жужжали две жирные зеленые мухи.

– Это что за зверь такой? – подняв голову, спросил у Тронина Сережик.

– Бегемот, – недовольно буркнул в ответ Тронин.

– Правда? – удивленно посмотрел на него Сережик.

– Вот дурак! – радостно воскликнул Тронин и загоготал во весь рот, выставив напоказ мелкие, с черными щелями зубы.

Сережик непонимающе посмотрел на меня.

– Собака это, Сережик, – сказал я. – Просто порода такая.

– Собака? – удивленно поднял брови Сережик.

– Точно, собака, – все еще продолжая смеяться, кивнул Тронин.

И Сережик, которого не трогали самые злые деревенские псы, безбоязненно протянул руку, чтобы погладить тупого бультерьера. Не издав ни единого предупреждающего звука, пес молниеносно вцепился в запястье протянутой к нему руки. Только челюсти клацнули. Сережик, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, которую он, наверное, еще даже не успел почувствовать, упал на спину и попытался вырвать руку. Пес, уперевшись всеми четырьмя широко расставленными лапами в землю, остервенело дергал головой из стороны в сторону. Казалось, что он, как удав, собирался проглотить всю свою добычу целиком.

– Вот дурак! – злобно воскликнул Тронин и схватил собаку за ошейник.

Он дергал за него с такой силой, что пес, оторвавшись от земли, зависал в воздухе. Но даже в таком положении он не разжимал своих страшных челюстей.

Привлеченные шумом, поднялись со скамейки курившие в теньке мужики.

– Ты что, гад, людей собаками травишь? – мрачно спросил один из них у Тронина.

Другой в это время деловито вытаскивал из изгороди кол.

– Что – я? Что – я? – оправдывался Тронин, не переставая дергать пса за ошейник. – Он сам к собаке полез!

– А почему она у тебя без намордника? – с серьезным видом спросил мужик.

– Что-то не видел я у вас здесь собак с намордниками! – огрызнулся Тронин.

– Так наши собаки на людей не бросаются.

– Так он же сам!

– Ща я ему покажу! – Второй мужик выдрал наконец-то кол. – Уберешь своего кобеля или нет?!

– Да как я его оттащу?! – в отчаянии закричал Тронин.

– Ну ща я его успокою!

Мужик вскинул кол над головой.

Пронзительно взвизгнула раскрашенная жена Тронина.

– Погоди-ка, – остановил мужика с колом его приятель.

Он сломал с куста длинный гибкий прут, протянув через кулак, очистил его от листьев и, примерившись, хлестнул Наутилуса по глазам. Пес, завизжав, разжал челюсти и откатился в сторону от лежавшего на земле Сережика.

Тронин, выдернув из кармана поводок, защелкнул карабин на ошейнике бультерьера, схватил за руку жену и, обведя всех собравшихся быстрым злобным взглядом, зашагал прочь, увлекая за собой все семейство.

Возле Сережика уже, причитая, суетилась выбежавшая из магазина Алевтина, обматывала раненую руку платком.

– Как ты, Сережик? – спросил я.

– Нормально, – ответил он.

Голос и лицо Сережика были абсолютно спокойными.

Повернув голову, он посмотрел вслед уходящему семейству Трониных.

– Плохая собака, – сказал он.

– Точно, Сережик, – поддержал его мужик, вставляя кол на прежнее место в изгородь.

Сережик поднялся на ноги, аккуратно, как ребенок, прижал к груди перевязанную руку и, сунув за щеку протянутую Алевтиной карамель, пошел к дому.

Чуть позже я нашел Сережика в сараюшке на берегу реки. Он неподвижно сидел на полу, спиной к двери.

– Как рука, Сережик? – поинтересовался я.

– Нормально, – не оборачиваясь, ответил он.

– Болит?

– Нет.

– Давай я посмотрю, – предложил я. И для убедительности добавил: – Я в армии фельдшером был.

– Да не на что там смотреть. – Сережик наконец-то обернулся на меня. – Плохая собака, – сказал он тем же ровным, бесцветным голосом, что и возле магазина. – Не нужна она в деревне.

– Ну, я думаю, теперь-то ее уже не выпустят из дома, – постарался успокоить его я.

Сережик, оттолкнувшись рукой от пола, пододвинулся поближе к деревне глиняных человечков. Рука его медленно потянулась к тому ее краю, где на полу был нарисован дом, в котором поселилось семейство Трониных. Он взял в руку фигурку, изображающую Наутилуса, поставил на ладонь и показал ее мне.

Я не знал, что сказать.

– Плохая собака, – снова произнес Сережик.

Я только молча кивнул.

Быстрым кистевым движением Сережик разорвал фигурку собаки надвое.

Впервые я увидел, что он не вмазал ненужные куски глины в общий ком, а просто отбросил их в сторону.

* * *

Новость сообщила на следующий день за обедом баба Катя:

– Слыхали, собака-то, которая Сережика покусала, под косилку попала. Прямо пополам ее перерезало.

– Что она на поле-то делала? – глупо спросил я, ошеломленный столь неожиданным сообщением.

– Да кто ж ее знает, – пожала плечами баба Катя. – Только хозяин злится, говорит, что наши мужики собаку нарочно убили.

– Да кому нужна его собака! – возмущенно воскликнул я.

– Сам виноват, – спокойно произнес Сережик. – Его же предупреждали, чтобы держал собаку на привязи.

Прекратив есть, он пристально посмотрел сначала на бабу Катю, потом перевел взгляд на меня.

– Ведь правда же, он сам виноват?

Я неопределенно пожал плечами и уткнулся в тарелку со щами.

После обеда я устроился на своем излюбленном месте на ступеньке крыльца и положил на колено раскрытую тетрадь.

Жара стояла невыносимая, и, может быть, именно поэтому перегретый мозг отказывался выдавать какие-либо осмысленные, связные фразы. Прищурив глаза, я посмотрел на раскаленное небо и, на мгновение ослепленный его голубизной, вспомнил глаза Сережика в тот момент, когда он произнес: «Он же сам виноват?» Только сейчас я понял, что он имел в виду, что хотел услышать в ответ. Вчера я был свидетелем того, как Сережик уничтожил глиняную фигурку Наутилуса, а сегодня несчастный уродец погиб. И Сережик, считающий игрушечную деревню такой же абсолютной реальностью, как и настоящую, чувствовал в этом свою вину.

Я отправился к реке, надеясь застать Сережика в сараюшке, но его там не было. Взглядом я нашел на полу квадрат, обозначавший дом, в котором жили Тронины. Все фигурки, за исключением уничтоженной вчера, были на месте. Я почувствовал странное облегчение, как будто пришел сюда не затем, чтобы найти Сережика, а чтобы убедиться в том, что ни с кем из обитателей глиняной деревни больше ничего не случилось.

Раскаленный до белого цвета диск солнца, миновав зенит, начал уже медленно клониться к верхушкам деревьев, но жара и не думала спадать, как будто все, чего коснулись лучи безжалостного светила, начинало само излучать в пространство одуряющий зной.

Я понял, что сегодня не смогу выдавить из себя ни строчки. Это стало абсолютно ясно, стоило мне только, покинув сараюшку, окунуться в зеленый кисель распаренной листвы. Я решил не возвращаться домой, а пройтись вдоль реки, забравшись поглубже в тень ивняка, где присутствовала хоть какая-то иллюзия прохлады. По дороге я пару раз, не раздеваясь, забирался в воду, но и это не принесло облегчения, поскольку вода напоминала парное молоко, а намокшая одежда мгновенно высыхала, едва соприкоснувшись с сухим, прожаренным воздухом.

Река пересекала проселок в километре от деревни. К тому времени, когда я вышел на него, обезумевшее солнце уже агонизировало, падая за частокол леса.

Дом, в котором поселилось семейство Трониных, стоял по левую сторону от дороги, если идти от реки, вторым с конца деревни. Проходя мимо него, я прибавил шагу, не имея ни малейшего желания встречаться с его новыми хозяевами. Однако копавшийся в машине Тронин, заметив меня, призывно замахал руками и даже затрусил мне навстречу, хотя, если судить по тому, как неловко он переваливался с ноги на ногу, можно было сделать вывод, что это было далеко не самым любимым из его занятий. Хотя бы просто из вежливости мне пришлось остановиться.

Жара, похоже, достала даже Тронина, если он решился-таки сменить кожаный пиджак на джинсовую куртку.

– Слыхали?!. Слыхали… что… с моей… собакой… сделали?!

Тронин выталкивал из себя слова, словно большие куски желе, сглатывая окончания. Пробежав всего каких-то тридцать метров, он сбил дыхание. Про себя я даже усмехнулся, бросив взгляд на его живот, господствующий над всеми остальными частями тела. Но, увидев глаза Тронина, – бесцветные, похожие на обсосанные прибоем голыши, – я не то чтобы понял, а каким-то неведомым, но в то же время хорошо знакомым каждому шестым чувством ощутил, что его душит вовсе не избыток жира под кожей, а безотчетная, не находящая выхода злоба, ставшая уже почти привычной, как не желающая сходить бородавка под коленкой.

– Убили собаку… Сволочи… Пополам разрубили… А потом на поле подбросили, вроде как сама под косилку попала…

Я попытался убедить его в том, что скорее всего просто произошел несчастный случай, но Тронин, похоже, даже не расслышал моих слов.

– Ничего… Закончу дом, забор поставлю, такого зверя на цепь посажу, что и мимо проходить будут бояться!

Мерно и нудно, как диктор, читающий сводку погоды, Тронин выдавал проклятие за проклятием в адрес безымянных злодеев и завистников, строил планы мести, один ужаснее другого, другой коварнее третьего…

Оказавшись невольно катализатором, вызвавшим этот нескончаемый поток, я вовсе не собирался становиться еще и сточной канавой для него. После изнурительно жаркого дня у меня не было ни сил, ни желания возводить плотину из собственных слов. Я рассматривал двор за спиной Тронина и никак не мог прийти к окончательному решению: развернуться и уйти молча или же все-таки высказать перед этим Тронину свое мнение о нем?

Должно быть, Тронин заметил мой взгляд. Внезапно умолкнув, он посмотрел через плечо.

Двор перед домом был превращен в подобие строительной площадки. Забор вдоль дороги повален, палисадник, в котором прежде росли цветы с желтыми соцветиями-шарами на тонких, высотой почти в человеческий рост стеблях, был раздавлен поддонами с кирпичом, кособокими стопками шиферных листов и огромным, неровно сложенным штабелем отесанных бревен, подпертым для устойчивости парой кольев. По всему двору были разбросаны полураскрученные рулоны рубероида, клочья стекловаты и какая-то железная арматура.

– Процесс пошел, – прокомментировал весь этот хаос Тронин. – Материал уже завезли. На днях мужички-строители подъедут.

Из дома вышел младший Тронин и сразу же начал карабкаться на бревна.

– А ну уйди оттуда! – прикрикнул на него отец. – А тебе чего здесь надо?

Вопрос относился к Сережику, чья голова показалась над соседским забором.

Не удостоив Тронина ответом, Сережик забрался на забор и уселся, как на насесте, на верхней его перекладине.

– Вот же гад! Даже внимания не обращает! – выплюнул вместе со слюной Тронин. – Все время крутится возле моего дома, придурок!

– Зачем вы так…

Слабенькая фраза, произнесенная не для того, чтобы одернуть зарвавшегося хама, а только ради сохранения лица хотя бы в собственных глазах.

А существует ли в природе средство, которым можно пронять рядящегося под порядочного гражданина мерзавца, если, конечно, исключить радикальное, но отнюдь не всеми приемлемое – непосредственное физическое воздействие?

– Артур! – взмахом руки подозвал сына Тронин. – Угости-ка гостя конфеткой, которую мы для него приготовили.

Заговорщицки подмигнув, он протянул сыну конфету в блестящей импортной обертке. Дебиловато гыкнув, Артур схватил конфету, подбежал к тому месту, где сидел на заборе Сережик, и молча протянул ему угощение, зажатое, как пинцетом, двумя пальцами.

Сережик, сбитый с толку таким поворотом, удивленно посмотрел на Тронина, затем на меня и снова на мальчишку, стоящего перед ним с протянутой рукой.

– Бери! Ешь! – нетерпеливо дернув головой, потребовал Артур.

Сережик неуверенно потянулся к конфете, опасаясь, что в последний момент рука, протягивающая ее, отдернется в сторону. Но Артур ткнул конфету ему в ладонь и со всех ног побежал к отцу.

На мгновение все словно бы замерло. Сережик с удивлением и некоторой долей опаски рассматривал лежавшую у него на ладони незнакомую конфету. Тронин и уцепившийся за его штанину Артур выжидающе смотрели на Сережика. Я стоял, стараясь собрать вместе разбегающиеся в сторону мысли.

Зачем Сережик пришел сюда?.. Тронин, кажется, сказал: «Все время вертится здесь» – или что-то вроде этого… Чего хочет Сережик? Быть может, извиниться за глиняную собаку, которую сломал? Такое вполне могло прийти в голову Сережику, вот только Тронин этого не поймет… А с чего он вдруг решил угостить Сережика?.. Называет гадом, а после дает конфету… «Угости конфеткой, которую мы для него приготовили»… И достал из кармана конфету… Приготовили ДЛЯ НЕГО!

Сережик достал зеленый, круглый, блестящий, как стеклянная бусина, леденец и кинул его в рот.

И в этот момент я заметил злорадный блеск в уголках глаз Тронина.

– Нет, Сережик! Не делай этого!

Мне показалось, что я услышал, как со скрипом и треском дробится стекло у Сережика на зубах.

Тронин восторженно хлопнул себя ладонью по бедру, при этом едва не заехав по уху сыну, и захохотал как ненормальный. Вторя ему, захихикал и Артур.

Сережик, склонив голову к коленям, отплевывался кровавой слюной. Выпрямившись, он широко раскрыл рот и стал пальцами очищать его от осколков, впившихся в десны, в язык и в нёбо. Увидев, что я бегу к нему, Сережик перепрыгнул через забор и скрылся в кустах.

* * *

К Тронину я возвращаться не стал – что я мог сказать ему об этой глупой и жестокой выходке? – а, обогнув штабель бревен, вышел на проселок.

Я чувствовал омерзение, так, словно неожиданно в темноте вляпался обеими руками во что-то мокрое, холодное и скользкое. Никаких мыслей, сознание сковано судорогой. Мне было страшно, хотя я и сам не мог объяснить почему. Было ясно одно – Тронин привез с собой в деревню то, от чего я искал здесь укрытия.

Дома баба Катя с беззлобным ворчанием: «И где только тебя носит? Третий раз грею!» – поставила на стол тарелку с гречневой кашей.

– Такая жара, что можно и холодной есть, – заметил я, берясь за ложку.

– Да уж, – согласилась баба Катя. – Жара такая, что все без огня кипит.

– А Сережик где? – спросил я.

– Да кто ж его знает, – чуть приподняла руки с колен баба Катя. – Забежал, сказал, что зуб болит, есть не будет. Рот еле открывал. Я давно ему говорю, съезди в райцентр, проверь зубы…

Поскольку Сережик ничего не сказал бабе Кате о случившемся, я тоже решил молчать. Поблагодарив хозяйку за ужин, я ушел к себе на терраску.

На улице стемнело. Я лег на диван, включил лампу у изголовья и, вооружившись авторучкой, стал просматривать свои рукописи, нещадно вычеркивая целые абзацы, которые еще вчера казались мне вполне удавшимися. За истекшие сутки подобранные слова, конечно же, не стали хуже, просто мне никак не удавалось сосредоточиться на тексте. Вместо страниц я видел перед собой то обезумевшие от ненависти и жажды мести глаза Тронина, то лицо Артура, для которого слова отца являлись высшим откровением, а поступки – примерами для подражания. Когда Артур подрастет, он либо превратится в точное подобие своего родителя, либо поймет, насколько ошибался, идеализируя образ Тронина-старшего, и тогда сын возненавидит отца.

Я словно воочию видел перед собой лица отца и сына, но никак не мог вспомнить лица Сережика в тот момент, когда он бросился от меня в кусты. Я мучительно напрягал все свое воображение, стараясь если не вспомнить, то хотя бы представить, и – ничего не получалось. Что было в том лице, увидеть которое мне представлялось необыкновенно важным, самым главным сейчас? Что было в нем такого, о чем память моя предпочитала хранить молчание?

Чуть слышно скрипнула приоткрывшаяся дверь, и в образовавшуюся щель осторожно протиснулся Сережик. Прикрыв за собой дверь, он неуверенно потоптался на пороге, затем шагнул вперед и осторожно присел на самый краешек табурета.

– Ты еще не спишь? – спросил он, не зная, с чего начать разговор.

– Как видишь, – ответил я и отложил в сторону рукопись. – Наверное, я ждал тебя.

Сережик опустил голову. Упавшие со лба волосы закрыли от меня его лицо.

– Зачем он это сделал? – тихо, едва слышно произнес Сережик.

Детские вопросы тем и отличаются, что при внешней простоте на них бывает трудно, а порою просто невозможно ответить.

– Послушай меня, Сережик, не ходи больше туда.

– Они плохие люди.

– Наверное, просто не такие, как ты или я. Поэтому мы и не можем понять их.

– Я не сделал ничего плохого, я не виноват в том, что их собака погибла, – быстро, словно желая оправдаться, произнес Сережик. – Хотя мне ее нисколько не жалко – она тоже была плохой.

– Конечно, не виноват, – согласился я.

– Я не хочу, чтобы они оставались в деревне, – вскинув голову, с вызовом произнес Сережик.

– Ну, здесь мы вряд ли что-нибудь можем сделать…

– Нет, можем!

Резким, быстрым движением Сережик выставил на стол глиняную фигурку и, тут же отдернув руку, зажал ее между коленей.

Свет от лампы падал мне на грудь и почти не освещал поверхность стола. В полумраке я скорее угадал, чем рассмотрел, что это было изображение Артура Тронина.

Сережик продолжал следить за порядком и гармонией в своем игрушечном мире. На этот раз возмутителем спокойствия стал младший Тронин, и Сережик решил избавиться от него.

И тут я наконец вспомнил, на что было похоже выражение лица Сережика, когда он убегал с тронинского двора. Так, должно быть, выглядело лицо бога, осмеянного теми, кого он создал: удивление, отказ верить происходящему и праведный гнев, сулящий неминуемое возмездие.

По-видимому, Сережик уже придумал кару для провинившегося, но, свыкнувшись с положением творца, он еще не до конца вошел в роль судьи и вершителя судеб. И ко мне он пришел, как к равному себе богу, ведающему судьбами иного мира, чтобы получить мое одобрение своим действиям и тем самым разделить со мной ответственность. Что ж, сыграть такую роль мне выпало в первый и не исключено, что последний раз в жизни, так почему бы и нет?

– И что же ты собираешься с ним сделать? – спросил я, указав на глиняного человечка.

– Он еще совсем маленький, а уже такой злой, – тяжело вздохнул Сережик.

– Конечно, он поступил нехорошо, но виноват в этом не только он сам, но и его отец. Я думаю, что именно Тронин-старший, а вовсе не Артур придумал злую шутку с бусиной в конфетной обертке.

– Сын знал, что в фантике не конфета, – с уверенностью в своей правоте произнес Сережик. – И он не должен был делать того, что сделал.

– Но наказать ты собираешься только его одного. Я не вижу фигурки отца.

– Если наказать сына, то тем самым будет наказан и отец.

Пораженный услышанным, я даже привстал с дивана. Воистину, божественное суждение! Уж не читал ли Сережик «Библию»? «Да будет проклят твой род до седьмого колена!» Или как там у них?..

Я удивленно смотрел на Сережика. Сережик же поднял руку и замер. Ладонь его нависла над головой глиняной фигурки, неумолимая, как смерть, готовая опуститься и превратить глиняное подобие человека в бесформенный комок.

У меня мелькнула мысль: что, если Сережик не играет, а на самом деле верит в то, что, уничтожив фигурку, он тем самым способен нанести вред и ее прототипу? А если это и игра, то не слишком ли она жестока для Сережикова полудетского восприятия мира?

– Сережик, – тихо позвал я, так, словно боялся, что от звука моего голоса рука его может неожиданно обрушиться вниз.

Не поворачивая головы, Сережик посмотрел на меня краем глаза.

– Может быть, не стоит этого делать?

Рука Сережика по-прежнему висела в воздухе.

– А что тогда? – спросил он.

Я растерянно пожал плечами.

– Я не хочу прощать.

Я лихорадочно пытался вспомнить хотя бы одну весомую, авторитетную цитату о пользе и необходимости всепрощения. Как назло, в голову не шло ничего, кроме ветхозаветного: «Око за око».

– Черт возьми, Сережик, я не знаю, что тебе сказать. Но… – Стараясь собраться с мыслями, я провел ладонью по лицу. – Кто дал тебе право быть судьей?

Карающая длань Сережика превратилась в указующий перст. Это меня немного успокоило. Кажется, он и сам не был до конца уверен в правильности принятого им решения и был готов к диалогу. Но со мной-то что? Почему я так разволновался из-за какой-то там глиняной куклы?

– А кто дал право ему, – палец Сережика коснулся головы фигурки, – творить зло? Разве для этого он был создан? Разве для этого даны ему руки?..

Сережик хотел сказать еще что-то, но вместо этого, резко вывернув кисть, двумя руками оторвал фигурке руку. Сделав это, он, как будто сам испугавшись совершенного, отшатнулся от стола, едва не упав при этом с табурета.

За окном проехала машина. Свет фар метнулся по комнате, и в тот короткий миг, когда он выхватил из темноты стоящего на столе глиняного человечка, мне показалось, что лицо его искажено гримасой боли. Казалось, он готов был закричать, но вместо этого снова исчез в темноте.

– Немедленно сделай все как было! – закричал я.

Сережик, только и ждавший этого приказа, схватил глиняного человечка со стола.

– Все, – с облегчением выдохнул он через минуту, показав мне уже исправленную фигурку.

Я безмолвно кивнул, констатируя тот факт, что работа выполнена безупречно.

Сережик поднялся на ноги.

– Больше с ним ничего не случится. Я уберу его.

Я устало поднял на него свой взгляд.

– Куда?

– В общий ком глины. Клянусь тебе, я так и сделаю!

Я молча пожал плечами. Мне уже было все равно. Эта игра вымотала меня не хуже марафонского забега.

Сережик даже не попрощался – осторожно взял в руку человечка из глины и ушел.

* * *

Спал я этой ночью ужасно, должно быть, из-за повисшей в воздухе нестерпимой духоты. Под утро мне приснилось, что все жители деревни превратились в глиняных человечков. И сам я тоже был вылеплен из глины. Но только я один знал о некой высшей силе, властвующей над нами, которая в один миг могла смять любого из нас, превратить во что-то другое или попросту уничтожить. Я подбегал то к одному, то к другому человеку, хватал их за руки, пытался рассказать о грозящей всем нам опасности, но никто не хотел слушать меня. На меня не обращали внимания, меня отталкивали в сторону, надо мной смеялись, безобразно широко разевая рты и тыча пальцами. И только баба Катя ласково, как всегда, улыбнулась мне и сказала: «Бояться нечего. Сережик хороший, он никому не сделает плохого».

Новый день не принес долгожданного облегчения. Серое, как свинцовый лист над ядерным котлом, небо накрыло деревню, придавив к земле даже звуки. Ветви деревьев безжизненно никли к земле, ни один лист на них не шевелился. Природа замерла, притаилась в ожидании близящейся бури. Все вокруг было настолько неподвижным, что походило на аляповатый, грубо намалеванный театральный задник.

От предложенного бабой Катей завтрака я отказался, только стакан молока выпил.

Всю первую половину дня, раздевшись до пояса и повесив на шею мокрое полотенце, я бесцельно слонялся по дому, ожидая, когда же наконец распухшее до безобразия небо разродится дождем. Думать о чем-то другом я был просто не в состоянии, мысли застревали в мозговых извилинах, причиняя почти физическую боль.

Я даже не сразу обратил внимание на раздавшийся с улицы автомобильный гудок. Ему пришлось провыть раза три, прежде чем я услышал его.

Выйдя на крыльцо, я увидел вишневый тронинский «жигуль», остановившийся на дороге возле самого дома. Сам хозяин стоял рядом, прислонившись спиной к открытой дверце. Лицо его было похоже на полуспущенный мяч, а под глазами лежали черные тени. Похоже было, что он не спал всю ночь.

– Что-то случилось? – спросил я, спускаясь с крыльца.

– Да, – коротко кивнул Тронин. – Мне нужно с кем-то поговорить. А кроме вас… – Тронин безнадежно развел руками. – Поедемте ко мне. У меня в холодильнике стоит бутылка хорошего коньяка.

– Вообще-то коньяк пьют теплым, – заметил я.

Тронин безразлично пожал плечами:

– Первый раз слышу.

Когда мы садились в машину, в лобовое стекло ударили первые крупные капли дождя. Небо еще плотнее прижалось к земле, блеклый серый свет заглушил все цвета, как будто среди дня вдруг наступил вечер. К тому времени, когда мы подъехали к дому Тронина, хотя ушло на это не более пяти минут, из разверзшихся небес падал вниз уже сплошной, кажущийся нескончаемым водный поток. Я даже вообразил себе, что, как только мы откроем двери, вода устремится внутрь машины и мы неминуемо утонем.

Дом был пуст. По крайней мере, на той его половине, которую занимали Тронины, никого не было, а с другой не доносилось никаких звуков.

В комнате было два двустворчатых окна. В раме одного из них недоставало стекла, осколки которого поблескивали на полу в луже воды, стекавшей с подоконника. Но Тронин не обратил на это никакого внимания.

– Садитесь.

Он указал мне на стул, а сам полез в холодильник и стал выбрасывать из него все, что попадалось под руку. Первой на столе появилась бутылка азербайджанского коньяка с шестью звездочками на этикетке. За ней последовали кусок сыра, полбатона салями, начатый пакет апельсинового сока, наполовину пустая банка каких-то рыбных консервов, очищенная от костей заветренная спинка красной рыбы и тарелка вареного картофеля с укропом.

– Может быть, достаточно…

Вздрогнув, Тронин резко обернулся и посмотрел на меня так удивленно, словно даже и не подозревал, что, помимо него, в комнате находится кто-то еще.

– Достаточно, – снова произнес я.

– А, да… – Тронин захлопнул холодильник.

Он закончил сервировку стола, кинув на него вилки и нож и поставив две довольно-таки емкие, грамм по сто пятьдесят, рюмки.

Сорвав с бутылки пробку, Тронин наполнил рюмки ароматной янтарной жидкостью и сразу же, не ставя свою на стол, молча отсалютовал мне и выпил.

Я тоже отпил из своей стопки.

Сунув в рот картофелину, Тронин вновь наполнил стопки.

Я сделал себе бутерброд с колбасой и, откинувшись на спинку стула, неторопливо ел его, ожидая, когда хозяин заговорит. Пока ему нужен был не собеседник, а собутыльник.

После третьей порции коньяка Тронин отставил пустую стопку в сторону. С усталости и недосыпа он уже сильно опьянел.

– Вчера вечером стекло из окна выпало, – взглядом указал он на окно, через которое комнату заливала дождевая вода. – А под ним как раз Артур с игрушками возился. По руке ему попало, разрезало аж до самой кости.

Тронин умолк и снова взялся за бутылку.

Я же, зная, что должен что-то сказать, внезапно онемел, вспомнив вчерашнюю глиняную куклу с оторванной рукой и замеченное мною, а быть может, и просто привидившееся выражение боли на ее лице.

Снова совпадение, как и в случае с собакой?

Чтобы отогнать видение, я допил остававшийся в стопке коньяк.

– Отвез Артура в больницу, – выпив, продолжил свой рассказ Тронин. – Врачи обещали, что все будет в порядке… А если бы машина была не на ходу?.. Жена с Артуром осталась. А я вернулся! – Последнюю фразу он почти выкрикнул и с вызовом стукнул кулаком по столу. – Вернулся и останусь, как бы не хотелось им меня отсюда спровадить!

– Кому им? – спросил я.

– Им, – неопределенно взмахнул рукой в пространстве Тронин. – Всем. Мне никто не указ. Я сам себе хозяин…

Он хотел сказать еще что-то, но сделал паузу для того, чтобы выпить.

– Может быть, вам действительно лучше уехать? – осторожно предположил я.

– А почему? – вперил в меня свой пьяный взгляд Тронин.

– Не пришлись ко двору.

– А-а-а… Так, значит…

Наливая себе, он расплескал коньяк по столу.

– Будешь? – протянул он мне бутылку.

– Нет, – отрицательно качнул головой я. – Да и вам пора заканчивать.

Тронин неодобрительно покачал головой и опрокинул стопку в рот.

– Тебе я тоже не нравлюсь?

– Мое мнение не учитывается, я здесь тоже гость.

– Значит – не нравлюсь, – абсолютно правильно истолковал мой уклончивый ответ Тронин. – А я все равно здесь останусь. Назло тебе. И назло ему.

Сказав это, Тронин ткнул пальцем в сторону окна.

Я подумал, что он имеет в виду окно, стекло из которого искалечило его сына, но, машинально обернувшись, увидел лицо Сережика, искаженное текущей по нему и по стеклу водой.

Тронин выругался и, опрокинув стул, поднялся на ноги. Его качнуло из стороны в сторону, но он устоял, схватившись за край стола.

– Куда собрались? – спросил я.

– Пойду разберусь с этим засранцем, пока не убежал, – заплетающимся языком еле выговорил Тронин и, раскачиваясь, двинулся к двери.

Я попытался остановить его, схватив за руку, но он с поразительной для пьяного ловкостью увернулся и вывалился за порог.

Дождь лил, не ослабевая. Временами небо из конца в конец с сухим треском раздирали яркие изломанные вспышки молний, казавшиеся еще страшнее от того, что вслед за ними не было слышно раскатов грома.

Сережик неподвижно, опустив руки, стоял возле штабеля бревен. Из-за струившихся по его мокрой, облепившей тело одежде потоков воды он казался фигурой, сделанной из расплавленного стекла.

Бормоча какие-то невнятные угрозы, Тронин подошел к Сережику и замахнулся на него кулаком. Сережик не двинулся с места. Он как будто ждал, чтобы Тронин ударил его. Но Тронин, вместо того чтоб ударить Сережика, обеими руками вцепился в кол, вбитый для устойчивости в основание штабеля. Дернув пару раз, он вырвал кол из земли и, широко размахнувшись, ударил Сережика сбоку по плечу. Сережик, даже не попытавшийся уклониться или отразить удар, качнулся из стороны в сторону, но на ногах устоял. Тронин же, выпустив из рук кол, упал спиной на мокрые бревна.

Все произошедшее следом за этим я наблюдал в полной растерянности, стоя чуть в стороне и не зная, кого из противников призывать к благоразумию. Я словно был выключен из той замкнутой между ними цепи событий, которые неминуемо должны были случиться.

– Вот и все, – тихо, но внятно произнес Сережик и, швырнув что-то в лицо Тронину, вышел на дорогу.

Тронин пытался встать, но ноги его разъезжались в грязи, а локти соскальзывали с мокрых бревен. К груди его прилип комок глины величиной с кулак, еще сохранивший вмятины от сдавивших его пальцев Сережика.

– Сережик! – исступленно заорал я и, схватив комок глины, кинулся за ним следом.

Выбежав на дорогу, я огляделся по сторонам. За стеной дождя не было видно даже соседних домов.

Я стоял, не зная, что же предпринять, слизывал стекавшую по губам воду и нервно мял в ладони теплый кусок глины.

Мир исчез, мир пропал, смытый нескончаемыми потоками льющейся с неба воды. Вода, омывая тело, превращалась в холодные струи, от которых деревенели мышцы. Я был один, последний оставшийся, кого еще не поглотили безжалостные хляби небесные. Я забыл обо всем своем материализме, так же как забыл оставшегося возле штабеля бревен Тронина. Я не мог поверить в то, что глиняные человечки как-то связаны с судьбами живых людей, и я знал, что произойдет нечто страшное, если мне не удастся любой ценой заставить Сережика вернуть куску глины, зажатому у меня в кулаке, первоначальную форму.

Мне было известно только одно место, в котором мог укрыться Сережик. Перепрыгнув через чей-то забор, я прямо по грядкам, не разбирая дороги, побежал к реке, чтобы берегом добраться до сараюшки.

Из-за темноты я почти ничего не видел под ногами, только слышал, как чавкает пропитавшаяся влагой земля, да чувствовал, как ботва бьет по голеням и цепляется за щиколотки. Я даже не бежал, а продирался сквозь стену дождя, мокрые растения и расплывающийся грунт, задыхаясь, захлебываясь заливающей рот и ноздри водой.

Внезапно небо лопнуло, пробитое очередной молнией, и вслед за вспышкой выплюнуло первый с начала этой страшной грозы громовой раскат. Звуковой удар был настолько силен, что мне показалось, взорвался сам воздух, окружающий меня. Ударившись о землю, звук не ушел в нее, а, подобно гигантской волне цунами, покатился по поверхности. Я, должно быть, к своему несчастью, оказался в том самом месте, где одновременно сошлись несколько волн громового шквала. Тело мое было смято, раздавлено, брошено на землю. Я лежал, скорчившись, уткнувшись лбом в колени, зажав руками уши. Я готов был зарыться в промокшую землю, только бы не позволить ужасающему грохоту проникнуть в глубь меня, не дать ему разорвать меня изнутри.

Не знаю, как долго продолжался этот кошмар. Когда я снова стал реагировать на происходящее, вокруг было все так же темно и лил нескончаемый дождь. Но, еще не поднявшись на ноги, я почувствовал, что произошло нечто непоправимое.

Потребовалось еще какое-то время для того, чтобы я окончательно пришел в себя. Дождь смыл с меня грязь. Я провел рукой по мокрым волосам и только тогда понял, что потерял комок глины, который был зажат у меня в кулаке.

Я попытался найти его, став на колени и пропуская жидкую грязь сквозь пальцы, но это было все равно что искать иголку в стоге сена. Никакой надежды.

Что было делать теперь?

Я решил вернуться к Тронину и не спускать с него глаз до тех пор, пока он не проспится. А после как угодно, хоть силой, усадить его в машину и заставить уехать.

Только был ли в этом хоть какой-нибудь смысл? Не было никаких оснований думать, что действие проклятия глиняных человечков не распространяется за пределы деревни.

Еще с дороги я заметил, что штабель бревен, возле которого произошла стычка Тронина с Сережиком, стал ниже. Мокрые, неровно сложенные бревна скатились в сторону.

Подгоняемый недобрым предчувствием, я попытался бежать, но ничего путного из этого не вышло, поскольку ноги скользили в жидкой грязи и я едва не упал.

Штабель обвалился именно в том месте, где Тронин вырвал из земли поддерживающий его кол. И здесь же, завалившись на бревна, оставался сам Тронин, когда я кинулся вдогонку за Сережиком.

Он и сейчас был здесь. Подойдя ближе, я увидел руку. Она торчала вверх между двумя плотно прижатыми друг к другу бревнами, похожая на толстый кривой сук. Достаточно было взглянуть на эту руку с пальцами, вывернутыми предсмертной агонией, чтобы убедиться в том, что и ее хозяин мертв.

Странно, но представшее передо мной зрелище вовсе не повергло меня в состояние шока. Должно быть, еще только возвращаясь к дому Тронина, я подсознательно уже ожидал увидеть нечто подобное. Я не кричал, не звал на помощь, не пытался извлечь мертвого из-под завала. Я просто стоял и смотрел на отчаянно цепляющуюся за воздух руку. Мне почему-то казалось, что во всем большом теле Тронина именно она дольше всего оказывала сопротивление смерти и умерла последней. Еще я подумал о том, что придавленное бревнами тело Тронина, должно быть, уже потонуло в мутной жиже, в месиве из земли, стружек, мелкой гальки и еще бог знает чего; если он и не умер, раздавленный бревнами, то захлебнулся этой дрянью.

Меня трясло от крупной дрожи, одежда была мокрой насквозь. Чтобы согреться, я зашел в дом и одну за другой, не закусывая, выпил две полные стопки коньяка. Хотя озноб и не прошел, в голове образовалась приятная легкость.

Покидая дом, я почему-то обратил внимание на то, что лужа из-под разбитого окна растеклась уже почти по всей комнате.

Я шел по раскисшей дороге, обхватив себя руками за плечи, думая только о том, какое блаженное тепло ждет меня дома. Я молился только об одном: не столкнуться на пороге с бабой Катей или с Сережиком. Мне не хотелось ничего объяснять или выяснять – сейчас я ни с кем не мог говорить. Прочь! Как можно быстрее прочь отсюда!

Войдя на терраску, я упал на диван и на мгновение расслабился. Но почти сразу же я снова вскочил на ноги, вытащил из-под дивана рюкзак и принялся торопливо, как попало заталкивать в него свои вещи. Еще через пять минут я снова был под дождем. С рюкзаком на плече, по щиколотку в воде я шлепал по раскисшей дороге в сторону райцентра.

У меня, наверное, начался жар, потому что временами я терял самого себя, а потом, обнаружив, что иду куда-то по дороге, долго удивлялся и напряженно вспоминал, зачем и куда я отправился в такой дождь. Часы на руке, наглотавшись воды, отказывались показывать время. Увидев в третий или четвертый раз, что они с наглым упорством показывают одно и то же, я со злостью зашвырнул их в канаву. Потом я решил, что если часы встали, то, значит, и время остановилось. Теперь не будет ни дня, ни ночи, а только постоянный вечерний сумрак и нескончаемый дождь.

Меня подобрала попутная машина. Старый порожний грузовичок с громыхающими бортами остановился сам – у меня уже не оставалось сил даже на то, чтобы просто поднять руку.

– В райцентр? – спросил, выглянув в приоткрытое окошко, молодой парнишка.

Я молча кивнул.

– Залезай.

Он открыл дверцу и, приняв рюкзак, помог мне забраться в кабину.

– Куда собрался-то в такой дождь?

– Надо… Тороплюсь… – стуча зубами, ответил я и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза.

Из-за промокшей насквозь одежды согреться мне так и не удалось. Кажется, я задремал, но даже во сне меня била дрожь.

Когда мы доехали до райцентра, шофер растолкал меня и высадил на автобусной остановке.

Я почти не помню, как добирался дальше. Автобус, электричка, чьи-то плывущие перед глазами лица…

Уже на вокзале в Москве какая-то сердобольная дама помогла мне поймать машину.

Войдя в свою квартиру, я только скинул ботинки и, не раздеваясь, упал на кровать. И мгновенно провалился в черное бездонное забытье.

* * *

Когда я пришел в себя, за окном светило солнце. Часы на руке, которые, как мне казалось, я выбросил по дороге, снова шли, и, что удивительно, позвонив по телефону, я убедился в том, что и время они показывают правильное.

Тело мое разламывалось от тупой ноющей боли. Голова трещала, как надутый сверх всякой меры и в любую секунду готовый лопнуть воздушный шар.

Скинув с себя грязную и мокрую одежду, я принял душ и снова лег на кровать. Мне необходимо было заснуть, чтобы не думать, не вспоминать о случившемся.

И сон пришел ко мне. И сделал то, что от него требовалось.

Когда я проснулся, все произошедшее казалось мне только сном. И я не стал разубеждать себя в этом.

В Никитино я больше не ездил. Я теперь провожу лето только в городе. Я не хочу вспоминать.

И только один вопрос не дает мне покоя. Где бы я ни находился и что бы ни делал, он постоянно свербит в глубине, в самом дальнем, потаенном уголке моего подсознания. Что стало с моей глиняной фигуркой, оставшейся у Сережика?

Content

Калугин Алексей Сережик

Алексей Калугин СЕРЕЖИК