Брайан Майкл СТЭБЛФОРД

ГОРОД СОЛНЦА

Глава 1

Натан барабанил пальцами по крышке стола, просто чтобы дать выход своему нетерпению. Это раздражало всех нас, но если бы он перестал, барабанить бы начал кто-нибудь другой. Это был один из тех случаев, когда состояние некоторой раздражённости было предпочтительней мёртвой тишине. Я положил перед собой стопку бумаг и притворялся, будто внимательно их изучаю, но никого это не обмануло. По крайней мере, я разыгрывал лучшее представление, чем Линда Бек, которая неотрывно пялилась на совершенно воображаемый объект где-то над головой Конрада. Конрад полу-прикрыл веки, что должно было выражать одновременно усталость и застенчивость.

Мариэль в это время наблюдала за всеми нами, впитывая нашу озабоченность, наше нетерпение и напряжённость мысли, но вовсе ни на йоту не облегчая нашего бремени. Вданный момент её талант не давал ей никакого заметного преимущества. Мы все могли читать мысли друг друга, и знали, что там происходит. До сих пор мы пребывали в гармонии друг с другом.

В дверях появилась Карен.

— Мы снова находимся над дневной стороной, — возвестила она. ИК-сканирование ночного полушария не обнаружило ничего примечательного. Только несколько разогретых скал.

— Как низко мы находимся? — Спросил Натан.

— Достаточно низко и продолжаем снижаться, — ответила она. — Всё, где могло бы жить более сотни человек, должно проявиться при фотосканировании на этом облёте. Мы не можем охватить всю поверхность, но на этом витке мы обследуем при дневном освещении все умеренные зоны северного полушария. На следующем — проделаем то же с южным, и если там было что-нибудь, мы это засечём. Если вообще они строили что-либо, теперь мы это найдём.

Она снова исчезла в недрах корабля.

Пальцы Натана, которые приостановились, пока она говорила, снова принялись барабанить.

— Ты мог бы скрестить их, — предложил я. — Быть может это и не помогло, но не производило бы столько шума. — В качестве начала разговора это представляло массу возможностей для ответа.

Он прекратил барабанить. Выражение его лица не изменилось и он ничего не ответил.

Продолжало царить мёртвое молчание.

Я начал было и сам постукивать пальцами, но почувствовал, что это могло бы выглядеть недипломатично.

Никто не сказал: "Что, если?.."

Это был четвёртый облёт, а мы ещё не обнаружили погибавшей колонии. Но Килнер, возглавлявший «Дедал» в первой экспедиции, обнаружил. Конрад был с ним. Мы все знали, что если… и эта перспектива заставляла сжиматься наши внутренности. Никакого ответа на наш сигнал. Никаких разогретых точек на ночной стороне. Если на дневной ничего не изменится… значит колония погибла. Наша миссия изменится. Мы больше не будем крысоловами. Нам прийдётся стать санитарами морга. Подбирая обломки, пытаясь извлечь что-нибудь существенное из анализа неудачи. Это была не та работа, о которой кто-либо мог бы мечтать.

Если…

Нам прийдётся приземлиться в точке «один» и начать поиски. Мы будем искать хоть год, если потребуется. Если они сильно промахнулись с местом посадки, мы не найдём ничего. Они могли уйти в тропики или углубиться в ледяные поля… куда-то, где у них просто не осталось шанса на выживание. Если сканирование не обнаружит обломки, мы никогда не узнаем. Если они где-нибудь в окрестностях точки «один» практически где угодно в умеренных зонах — тогда мы найдём что-нибудь. Мы в состоянии засечь изменения в растительности, оставленные любым человеческим вмешательством.

Даже разбитый корабль.

Где-то у меня в мозгу ехидный голос вёл счёт. Мёртвый мир здесь — это всего лишь вторая неудача, бубнил он. Вместе с Дендрой. Счёт всё ещё равный. Голос был идиотским. Мы не в игры играли. И счёт следовало вести по критериямм куда более сложным, чем плюс или минус. Мы имели дело с критическими ситуациями — и самым критическим являлось то, что должно было определить решатся ли ОН, Объединенные Нации, на возобновление программы колонизации любой ценой. На фоне тихого голоса другой тихий голос приговаривал: Лучше всего было бы не найти вообще ничего. Если корабли никогда не добрались сюда, это была их ошибка. Механическая ошибка. Которая не является аргументом против программы. Если не процветающую колонию, то лучше всего не найти вообще ничего.

Второй голос не был таким идиотом. Но он был настоящим ублюдком. Я не хотел прислушиваться к нему.

По интеркому раздался голос Карен. — Теперь прогоняем через компьютер. Там имеются микрофильмы записанные автоматически. Если компьютер отметит что-нибудь, мы можем взглянуть на это со стороны, если нет — что ж, мы можем проверить визуально, при случае.

При случае. Слова эхом отдались у меня в мозгу.

— Шесть минут до точки «один», — сказала Карен. — Сорок минут до нашего возвращения в темноту.

— Сорок минут, — пробормотал Натан.

Это казалось долгим. Это и был длинный промежуток времени. Но мы находились низко и двигались достаточно медленно, чтобы выдержали тепловые экраны. Как только мы окажемся в тени, нам предстоит долгое ожидание, зная, что ИК-радар ничего не обнаружит. Затем ещё один долгий пролёт над дневной поверхностью, обследуя южные районы. А после — никаких шансов.

Я пристально посмотрел на Конрада. Под его маской скрывалась неподдельная усталость — усталость долгого и постоянного напряжения. Он становился старше… но он старел быстрее, чем имел право. Напряжение брало с него свою дань. Наша работа была не такой вещью, к которой можно было привыкнуть. Каждый год снова среди звёзд. Другой мир, новая ситуация, новая череда проблем. Modus operandi[1] мог быть тем же самым — масса нудной работы, такой же механической, как рытьё канав на дороге биохимические анализы, синтез нуклеиновых кислот, модификация живых клеток… всё это было чудесами, но чудесами привычными, со всей работой, быстро выполняемой компьютером; и только медленный, очень медленный процесс мышления оставался человеческому разуму. Но всё же, при всём при этом, каждая работа отличалась от других. Каждый мир обладал чем-то уникальным, чем-то отличным, что он подсовывал нам. И ни один мир не сворачивал со своего пути, чтобы облегчить нам нашу задачу. Это никогда не бывало легко.

Конрад заметил, что я наблюдаю за ним. Он слегка приподнял руку в знак того, что понял. Я отвёл взгляд.

Минуты тянулись. Время замедлилось. Перья самописцев вычерчивали кривые, и в своём движении… замедлились. Замерли. Снова двинулись… но медленно, мучительно…

Голос Карен, искажённый слабым жужжанием интеркома, произнёс: — У нас кое-что есть. На компьютере. Я перематываю ленту на отдельную катушку. Выдам на экран через пол минуты.

Пальцы Натана отстучали короткую, энергичную дробь. Раз, два, три, четыре, пять… раз удалось живым застать.

Мне пришлось изогнуться в кресле, чтобы следить за экраном. Натан наклонился вперёд, и я ощущал его дыхание на своей шее.

Появилась фотография.

— Левее центра, — произнесла Карен.

Там были тонкая серая полоска. Характерный излом, означающий холмы, справа вверху и слева внизу. Пятна белого вдоль берега моря белый песок и известняковые откосы — занимавшие небольшой участок в нижнем правом углу. К центру поля извивалось русло реки, и сразу левее центра начинался чётко очерченный участок обработанной земли. Не запущенный, а довольно чистый.

А в центре участка виднелся крошечный кружочек.

— Сейчас будет увеличение, — сказала Карен.

Картинка мигнула, и центральный участок увеличился. Резкость несколько ухудшилась — земля вокруг круга стала размытой — но сам круг остался достаточно отчётливым и предстал в виде ряда окружностей, одна внутри другой. Концентрических окружностей, словно на мишени лучника. Я попытался пересчитать их, но только внешние три или четыре были ясно различимы. Внутренние были размыты, и картинка смазывалась наличием белых пятен, неравномерно разбросанных между окружностями. Колец было больше пяти, но меньше десяти.

Похоже на поперечный разрез ветки дерева, подумал я. Годовые кольца. Город с годовыми кольцами.

— Круговой город, — произнёс Натан тихо. — Как город Солнца.

— Что? — Переспросила Линда.

— Одна из классических утопий, — дополнил Конрад.

— Город с семью концентрическими стенами, — сказал Натан. Неприступный город, со всеми знаниями мира, начертанными на его стенах. Совершенное знание и полное согласие. Семнадцатое столетие, по-моему. Описан Томмасо Кампанелла, когда он был в застенках испанской инквизиции.

— Разве их семь? — Спросила Линда, проявляя несколько неоправданную педантичность.

— Он впечатляет, — сказал Натан, игнорируя праздный вопрос. — В конце концов, они прибыли сюда в поисках Утопии. Прибыли с решимостью построить одну из них. Почему бы им не воспользоваться одной из классических архитектурных схем? Полагаю, это своего рода жест. Они не могли, конечно, принять социальную систему… несколько устаревшую, как мне кажется.

Карен снова появилась в дверях, чтобы бросить взгляд на увеличенный кадр. Её вопрос также носил чисто приземлённый характер.

— Населённый или мёртвый?

— Населённый, — сказал Натан, несколько более утвердительно, чем имел для этого основания. — Этот город не был построен за один день. Колония же находится здесь всего лишь сотню лет, а для всего этого, на мой взгляд, работы как раз на сотню лет и хватило бы.

— Какой у него диаметр? — Спросил я.

Карен шагнула к изображению на экране и пальцами измерила окружность. Затем задумалась для быстрого подсчёта.

— Восемь миль, — сказала она. — Чуть больше или меньше, учитывая нерезкость. Нельзя было получить лучшее изображение — слишком много водяных паров в нижних слоях атмосферы. Если бы облачный покров был более густым, нам пришлось бы основываться только на косвенной информации, с которой только компьютер смог бы справиться. Вам повезло, что мы получили хотя бы это.

— Спасибо, — сухо сказал Натан. — Уверен, что все мы довольны вашей технической экспертизой.

— А я — нет, — пробормотала она.

— Если там имеется семь стен, — заметил я, — то между ними более полу-мили. И это толстые стены, раз они так хорошо различимы в таких трудных условиях. Я сделал паузу, чтобы взглянуть на Карен, которая просто подняла взгляд к потолку. — В любом случае, — продолжил я, — это — не метрополия.

— Восемь миль в поперечнике — довольно внушительный размер, возразил Натан. — И не обязательно, чтобы стены были сплошными. Можно набить полно людей на такой небольшой территории. Без использования небоскрёбов.

Теперь всё напряжение испарилось. Мы молились о таком исходе. Все домыслы были напрасны, учитывая мы приземлимся для установления контакта ещё до того, как закончится день. Теперь мы знали, где приземляться. Мы нашли свою иголку в стогу сена. И, хотя они и не ответили на наш сигнал, вероятно были живы, и всё у них было в порядке.

Существовала масса возможных трагедий, с которыми мы могли ещё здесь встретиться, но худшая из всех не произошла, и мы все ощущали подъём.

Одна из старых Утопий, подумал я. Символ.

Мне это нравилось. Это было свидетельством определённой рисовки части колонистов. В конце концов, Утопия была именно тем, ради чего затевалось всё дело. Новая жизнь среди звёзд. Лучший мир, который предстояло отстроить из обломков, избегая всех тех ошибок, которые история допустила на Земле.

Во всяком случае всех тех, которых можно было избежать.

Если вообще существовали ошибки, которых можно избежать.

Они назвали этот мир Аркадией. У них был небольшой список прекрасных названий для прекрасных миров, и когда разведывательные отряды возвращались назад, это вынуждало комитет сесть и выбрать то, которое могло — только могло — подойти немного больше, чем следующее. В основном, это был вопрос социальной стратегии. Эмигрировать на Аркадию звучит несравненно лучше, чем эмигрировать в Мир Финглтона. Финглтон был капитаном разведывательного корабля, который выполнил предварительные атмосферные наблюдения. Его имя было не хуже любого другого (ладно, и не лучше) но оно не обладало шармом «Аркадии». Во всяком случае, казалось, что человеческая раса была обречена проводить нескончаемую экспансию во вселенной, полной пригодными для обитания мирами с примитивными, банальными названиями. В противном случае, конечно, какая-нибудь отчаянная душа взяла бы на себя ответственность изменить название своей планеты на что-нибудь вроде Вайлдблад.[2]

В качестве иллюстрации, вероятно, кое-что можно было сказать и об Аркадии.

Я встал из-за стола, чувствуя, что теперь могу перед приземлением на некоторое время расслабиться на своей койке.

Аркадия и Город Солнца, произнёс я про себя. Мы прибыли сюда.

Глава 2

Мы опустились на плоскую вершину небольшого холма, увенчанного зарослями бледной растительности. Внешние камеры не показали ничего, кроме огромного ковра зелени испещрённой пятнами жёлтых цветов. Для неискушённого взгляда растительность казалась смесью дрока и орляка,[3] но несколько более мягкой. Растительная жизнь в этом районе Аркадии — и практически во всех умеренных зонах — была мясистой и упругой. Здесь росло очень мало растений, которые были бы грубыми, обладали шипами или колючками, и довольно мало таких — если верить поисковому отряду — которые были бы ядовитыми или несъедобными. Образ планеты, укоренившийся благодаря поисковому отряду, был ласковым и мягким. Также, как и первому высадившемуся на ней, рисовавшему её в пастельных тонах.

Планета, как ей положено, обернулась вокруг своей оси, и мы приземлились в темноте, с ожидающей нас большей частью ночи. По корабельному времени было раннее утро — три или четыре часа утра и до общего подъёма было ещё долго. Мы решили поспать пока темно и начать с местным рассветом. Было бы, возможно, и приятно выйти наружу, даже в темноте, вдохнуть местный воздух и посмотреть на то, что можно было увидеть с помощью фонарей, но то было бы глупо.

Пит Ролвин должен был оставаться на дежурстве в любом случае, поэтому он продолжил попытки связаться с городом по радио, но если у них всё ещё был функционирующий приёмник, они, явно были настроены игнорировать вызовы.

Сомневаюсь, что кто-нибудь крепко спал — предвкушение неизвестного и сон не слишком хорошо сочетаются друг с другом. Воображение всегда вмешивается, чтобы родить идеи, основываясь на самых неподходящих фактах, и очень немногие из нас обладают силой воли, необходимой для того, чтобы угомонить буйство своего воображения, поскольку реальность достаточно скоро сделает все домыслы излишними. Всякого рода мысли пробегали у меня в мозгу, вертясь вокруг города с круговыми стенами… подстёгиваемые темнотой, бездействием и тем фактом, что я находился в полудрёме. Моя память продолжала мне подсовывать образы, связанные с Флорой, Дендрой и Вайлдбладом, всех тех миров, где нам пришлось туго, по крайней мере, вначале. Но Аркадия, вне сомнения, была исследована достаточно хорошо, чтобы быть безопасной. Она обладала только одним перекосом в своей жизненной системе — упорным и успешным в плане эволюции колонии псевдоорганизмов наравне с организмами с обычным метаболизмом. Это, говорил я себе, едва ли имело значение. Но когда сознание погружается на грань сна, воображение может следовать своим путём. Когда здравый смысл спит, приходят ночные кошмары…

И я не смог избавиться от тяжёлого предчувствия, которое донимало меня в течение всей долгой ночи.

Мы поднялись на рассвете, быстро поели и приготовились к контакту. Это было делом Натана, и он отправился, но вызвался пойти вместе с ним. Представлялось более безопасным сперва только двоим из нас выйти из-под защиты корабля, и поэтому остальные остались дожидаться наших первых впечатлений.

Мы шагнули из люка в холодное, сырое утро. Стоял лёгкий туман, но я решил, что он скоро рассеится. Солнце казалось очень большим и бледным, вися над горизонтом на востоке.

Город был скрыт от нашего взгляда довольно протяжённым, но не высоким холмом. Надо было долго спускаться в узкую долину и подняться вверх по пологому, но протяжённому склону прежде, чем мы добрались бы до вершины холма и смогли глянуть на долину, в которой располагался город и его возделываемые земли, и на реку.

Вокруг корабля в радиусе около тридцати метров растительность была высотой по колено, но затем покрытые жёлтыми цветами растения стали менее густыми, и мы смогли обходить наиболее неудобные участки. Все стебли были влажными, но они не цеплялись к нашим ногам, когда мы проходили среди них или их переступали. Наши башмаки выдавливали сок из побегов и листьев, и везде, где мы ступали, оставались следы ног, которые должны были быть заметными в течение некоторого времени.

Те деревья, которые нам попались, были маленькими, тонкими, с коротким стволом, но с множеством тонких ветвей, чьи листья ещё полностью не распустились. Была ранняя весна. Многие из видов были пока в состоянии роста, ещё не зацветя — преобладание такого ландшафта, который оживлялся лишь бледно-жёлтыми цветами, не должно было продлиться слишком долго.

Похоже, вокруг было очень мало насекомых, но и это я списал на время года. Мы не слышали никаких шорохов в зарослях, которые могли бы выдать присутствие маленьких млекопитающих, но податливость стеблей вероятно позволяла подобным созданиям передвигаться в полной тишине. Несколько маленьких птиц, похожих на жаворонков, вились высоко в небе над холмами, издавая раз за разом звонкое чириканье, но мы не видели ни одной вблизи.

Дул лёгкий влажный ветерок, который делал утро несколько промозглым.

— Замечательно, — прокоментировал я.

— Они все выглядят отлично, — ответил Натан, не проявляя особого энтузиазма, — но у них у всех, похоже, что-то припрятано за улыбками.

Похоже, что и он тоже был слегка потревожен, будучи на грани сна.

— Можно то же самое сказать и о Земле, — заметил я.

— Это вдвойне касается Земли, — сказал он. — Или даже более того. Если эти миры не лучше Земли…

Как только след приветливости исчез, я уверился, что он собирается к своей старой скользкой теме. — Они назвали её Аркадией только из-за этой области, — подумал я вслух. — Этот мир обладает достаточно суровыми пустынями в районе экватора, и целыми континентами тундры. Я бы не назвал его вершиной удачной эволюции, даже по земным стандартам. Не полностью полу-приветливый, но, с другой стороны, и не совсем гостеприимный. Только море действительно богато жизнью океаны, похожие на океаны Флоры, мелкие и полные водорослей, кишащие рыбой. Большие травоядные, также — млекопитающие преимущественно вернулись в море. Речной скот. Если бы я был на их месте, я бы остался на земле. Некоторые из самых мерзких хищников находятся в море.

— Я не собираюсь много плавать, — заверил он меня.

— Конечно, — прибавил я, — в холмах водятся стаи волков. Никому не дано жить свободной и лёгкой жизнью, даже здесь.

Мы карабкались по широкому склону холма, который стоял между кораблём и городом. Он был очень пологим, но на этот раз мы были на борту корабля в течение трёх недель — достаточно долго, чтобы растерять свою ловкость. На корабельном пайке не растолстеешь, но достаточно легко мышцы могут облениться. Я ощутил последствия пешей прогулки и ногами, и лёгкими. Так же, как и Натан. Вершина холма казалось непрерывно отдалялась по мере того, как мы подходили к ней.

— Где прославленные колониальные водоросли? — Спросил Натан, жестом руки показывая, что ни одной из них не видно по-близости.

— В море, в основном, — сказал я ему. — Те, которые выбрались на сушу достаточно далеко ушли от более примитивных форм и больше не могут быть причислены к водорослям. Даже те, что в море, называются водорослями только потому, что колониальная форма организации присуща водорослям на Земле.

Колониальные водоросли, на Земле, являются своего рода эволюционным возвратом в воду. Тупиковый конец. Зачем множеству независимо жизнеспособных клеток жить в сообществе с едва отошедшими от начала функционального разделения труда организмами, если можно иметь много-клеточный организм, в котором может быть достигнута полная специализация функций? Колониальные формы, сохранившиеся здесь на Аркадии, достигли определённой степени многогранности — особенно важной среди паразитических форм — но всё же недостаточной, чтобы их можно было поставить в пример с точки зрения сложности или эффективности. Они являются всего лишь причудой природы, которую естественный отбор почему-то пощадил. Не то, чтобы Аркадия являлась молодым миром, по сравнению с Землёй — на самом деле она несколько старше — но, как буквально во всех колонизированных мирах, темпы эволюции отличались от земных из-за отсутствия заметных приливов. В действительности, это Земля являлась причудой, будучи частью двойной системы.

— В действительности, — сказал я Натану, — можно видеть несколько колониальных протоводорослей. Они просто не слишком заметны. Это пучёчки, которые выглядят маленькими иголочками на траве там и сям.

Я обратил его внимание на сомнительные растения — они были не больше ногтя, хотя каждое состояло из миллионов особей.

— Вижу, — сказал он безо всякого энтузиазма.

— А штуки, похожие на коричневую паутину вокруг венчиков цветов, вон там? — Сказал я, на этот раз указывая на более близкую кучку жёлтых цветов.

— Я думал, что это и была паутина, — сказал он, на этот раз глядя несколько более внимательно. — А в этой в углу сидит паук.

— О, — произнёс я. — Эта как раз является паутиной. Но не эта, видишь? Замечательная копия, но другая структура и светлее цвет. Муха, попавшая сюда, съедается паутиной, а не пауком.

— Как исключительно экономично, — сказал Натан. — Я всегда думал, что пауки могли бы оказаться излишеством, если бы только природа ещё немного постаралась.

С Натаном подобного рода вещи всегда сводились к шутке.

— Если бы всё на Аркадии исчезло, за исключением колоний протоводорослей, — вещал я, — ты видел бы всё в призрачном ореоле. На Земле то же, предположительно, было бы верным в отношении нематодных червей, хотя никто в действительности не пытался ставить такой эксперимент. Здесь паразитирующие протоводоросли играют значительно большую роль благодаря преимуществам колониальной организации. Как ты думаешь, не скрывается ли за этим какая-то мораль?

— Возможно, — ответил он. — Если нам когда-нибудь прийдётся сражаться с нематодными червями за владение галактикой.

— Колонии протоводорослей обладают огромной приспособляемостью. Они не слишком продвинулись в плане специализации. Они всего лишь обрушиваются и заражают практически всё что угодно. Они не слишком беспокоятся по поводу получения рапортов от поисковых отрядов, международных финансов или политических приоритетов.

— Я тебе верю, — сказал он.

Между тем, мы наконец поднялись на вершину холма и глянули на человеческий мир Аркадии.

Следуя очертаниям склонов холмов, аккуратно раскинулись поля. На них было очень мало ограждений, но несколько изгородей было поставлено в качестве защиты от ветра. Большая часть обработанных участков зеленела молодыми всходами, которым было ещё далеко до зрелости. На повёрнутом к югу склоне одного из холмов виднелись ряды крон фруктовых деревьев. Было видно очень мало животных — никаких пасущихся стад, только случайная пара созданий, которые издали выглядели помесью яка с северным оленем. Трудно было причислить их к какому-то конкретному виду, но поскольку они несомненно использовались как для езды, так и для пахоты, логично было назвать их быками. Во всяком случае это название подходило им значительно лучше, чем название «лошади».

В полях были видны также и люди — некоторые участки были засажены, а другие боронились перед посевом. Все люди находились достаточно далеко, и большинство из них были одеты в простые туники белого или жёлтого цвета.

Но мой взгляд задержался на всём этом всего на несколько секунд. Я оглядел пространство от горизонта, но детали запечатлелись лишь мимолётно, поскольку мой взор был прикован к самому впечатляющему зрелищу — самому городу.

Он был выстроен на одном холме, но тот, как и на который мы только что взобрались, был очень большим, правильной круглой формы, не очень высоким. Он был, подумалось мне, слишком круглым. Ни один естественный холм не мог образоваться с такой геометрической точностью. Они создали ландшафт, переместив грунт, чтобы добиться симметрии. Жалкая показуха. Очевидно, они всерьёз принимали свой пышный архитектурный символизм. Внешняя стена казалась довольно протяжённой, огибая с обеих сторон и скрываясь за основной вздымающейся громадой города. Она была белой и известковая скала казалась совсем недавно начищенной до чистоты. Она была высотой около сорока футов и достаточно толстой, чтобы нести дорогу на своём верхнем крае. Нам были видны пешеходы и даже всадники, двигавшиеся по огромному периметру.

Нам почти ничего не было видно из того, что происходило за стенами, но мы могли разглядеть каждый из кругов, поднимавшихся один внутри другого, словно телескопические буры, собранные вместе.

Автоматически я пересчитал.

Их было семь.

Самый внутренний и самый высокий из кругов возможно вовсе и не был стеной, но даже со своей позиции на вершине холма мы не могли разглядеть имел ил он крышу. Он был слишком высоким — нам приходилось смотреть на него снизу вверх. Должно быть, это была самая высокая точка на много миль в округе. Проникая откуда-то снизу — или возможно, построенная на вершине — вверх поднимался тонкий шпиль. Я решил, что это должен быть громоотвод.

— Он не такой большой, как уверяла Карен, — прокоментировал Натан.

— Верно, — согласился я. — Она всегда была склонна преувеличивать размеры своих ногтей.

— Миль пять в поперечнике, — предположил он.

— Может немного меньше, — сказал я. — Но в нём можно собрать множество народа, если задаться такой целью. Он построен с довольно таки удивительным подъёмом.

Как я упоминал, люди, которых отметил мой взгляд, по-одиночке работали в полях. Они были слишком далеко, чтобы можно было с уверенностью сказать, заметили ли они нас. Большинство из них продолжали заниматься своей работой, не глядя в нашу сторону.

Но были замечены из города, наконец. Из сводчатых ворот, обращённых к нам, выехала группа всадников верхом на «быках», которые, похоже, использовались для всех рабочих целей в колонии. Они казались слегка абсурдными — почти комичными — но во всех отношениях они были бы достойными соперниками лошадям, оставив позади верблюдов. Животные преодолевали расстояние с впечатляющей скоростью. Ноги у них были похожи на оленьи, а большая часть спины напоминала мохнатых яков. Самцы обладали рогами, которые могли бы быть позаимствованы у коз или овец — закрученными с поперечными кольцами.

Мы продолжали спускаться с холма не смотря на тот факт, что комитет по встрече уже был в пути. Мы достигли края обработанной земли и пробирались среди полей. К этому времени приближающиеся всадники оказались значительно ближе, и мы смогли рассмотреть их более детально. То, что я увидел, не преисполнило меня энтузиазмом. Их предводитель был темнокожим и одет в тунику, которая поблескивала на солнце — очевидно, она была изготовлена из другого материала, чем туники на других людях в полях. Его спутники показались мне обнажёнными, хотя на верхних половинах их тел были заметны странные полосы, напомнившие мне о боевой раскраске. Эта ассоциация в определённой степени подкреплялась тем фактом, что все они — кроме предводителя — имели при себе луки и колчаны со стрелами, висящие у них за спинами.

— Похоже на принца и дворцовую стражу, — пробормотал я. Я замедлил шаг, пока разглядывал всё это, и Натану пришлось обернуться, чтобы заметить это. Не сговариваясь, мы остановились, ожидая.

Странные скакуны продолжали приближаться, и чёрные полосы, украшавшие обнажённых лучников, начали проступать ещё отчётливей в виде затейливого переплетения, ветвящегося от шеи и верхней части туловища. Некоторые из ответвлений тянулись вдоль рук и ног. Это выглядело так, словно кто-то нарисовал схему кровеносной системы на коже каждого из людей. Когда они оказались ещё ближе, я понял, предводитель был разукрашен точно так же, хотя большая часть раскраски, естественно, была скрыта его серебристой туникой. Его кожа была очень тёмной, но её явная темнота усиливалась присутствием сети на черепе. До меня дошло, что все мужчины были лысыми и что чёрные шапки, которыми они все щеголяли, являлись ветвящимися рисунками на голове.

Я бегло снова оглядел поля и даже пешеходов на стенах города. Они были слишком далеко, чтобы я мог в этом убедиться, но я ощутил уверенность, что и они, также, были обладателями таких же тёмных голов.

— Не думаю, что это раскраска, — сказал Натан.

Так же, как и я.

Что-то росло на их коже — что-то сложное и упорядоченное. Рисунки были переплетающимися, линии очень чёткими. Когда они подъехали ещё ближе, я смог разглядеть чёрный пушок — там где он был гуще поднимающийся на коже короткими гребнями.

Всего было семеро всадников — шесть лучников и предводитель. Шестеро скакали футах в пятидесяти в стороне, слегка столпившись на узкой тропе. Проход был достаточен для проезда только двоих, и они не могли разъехаться, чтобы не вытоптать зелёные посевы в полях по обе стороны. Предводитель ехал в одиночестве, белки его глаз казались странно выделяющимися на коричневом, с чёрной шапкой, лице. Два ответвления спускались от чёрной шапки на черепе между глаз, огибали выступающий нос, пробегали по щекам к подбородку, где делились на тонкие пряди. Более толстые линии шли вдоль надбровных дуг, заменяя собой брови. Похоже, у него на теле вообще не было волос. Когда я глянул на обнажённых лучников, чтобы увериться в этом впечатлении, то не увидел ни малейших следов обычных волос. Но расстояние всё ещё было значительным, и я не смог прийти ни к какому немедленному заключению.

Взгляд тёмнокожего человека казался явно враждебным. Я вытащил руки из-за спины и держал ладони открытыми, чтобы показать, что они пусты. Натан поступил так же, даже ещё более нарочито.

Натянув поводья своего скакуна, тёмнокожий мужчина спросил:

— Вы понимаете меня? — Его английский был с лёгким акцентом, но в остальном — достаточно правильным. Однако, что меня удивило — это тембр его голоса. Он был очень высоким. На мгновение я даже подумал, не слишком ли поторопился с заключением, что это был мужчина. Не было никаких явных признаков, поэтому я присмотрелся по-внимательней, чтобы определить пол.

— Я понимаю вас, — сказал Натан в ответ на его/её вопрос.

— Вы с Земли. — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Да. — Сказал Натан, слегка удивлённый.

— Яркий метеор пролетел по небу вчера, — сообщил высокий голос. Его было видно даже при дневном свете. Это был ваш межзвёздный корабль.

— Да.

Мужчина/женщина удерживал инициативу в разговоре с совершеннейшей лёгкостью — Натану никак не представлялся шанс пуститься в свои сложные, отточенные большой практикой, рассуждения скороговоркой. — Вы не должны приходить в город сегодня, — сказал он/она. — Сам должен быть поставлен в известность о вашем прибытии. Вы должны ждать. Как далеко находится ваш корабль?

— В нескольких милях, — сказал Натан, — но…

Но никакие «но» не допускались. Высокий голос быстро отрезал: Вы должны вернуться. Если же нет, то вы будете убиты.

Как по мне, то сказано было совершенно ясно. Было не слишком много возможностей для переговоров в данной ситуации.

— Мы должны сказать вам почему мы прибыли, — быстро проговорил Натан. Он с лёгкостью скопировал манеру речи своего собеседника. Когда в Риме…

Похоже, аркадианцы не были настроены пререкаться по пустякам.

— Говорите, — скомандовал мужчина/женщина на животном.

— Мы прибыли, чтобы помочь вам, — сказал Натан, несколько ужимая заготовленную речь. — Мы посланы с Земли три года назад, чтобы посетить ряд колоний, чтобы узнать о их проблемах и их развитии. Ваша — четвёртая из тех, что мы посетили. Наш опыт и ресурсы нашего корабля находятся в вашем распоряжении, и любая помощь, которую мы можем предложить в преодолении любых трудностей, с которыми вы столкнулись, будет вам охотно предоставлена. Меня зовут Натан Паррик, а это — Алекс Александер, наш главный биолог. Он является специалистом в экологических проблемах. Вам понятно всё это?

Наш визави слегка наклонился вперёд, когда его/её скакун опустил тяжёлую голову. Когда человек слегка похлопал по шее животного, я заметил следы чёрного под красновато-коричневой шерстью. Другие чёрные пряди… совсем такие, какие носил наш собеседник. Если слово «носил» подходило в данном случае.

Дипломатические ухищрения Натана внезапно поразили меня, словно были несколько глупыми. Приятная, вежливая болтовня полная счастливых заверений и формальных приветствий. Единственный вопрос, который ему действительно нетерпелось задать, он решительно отодвинул на задний план во имя протокола.

Прошу прощения, сэр или мадам, но откуда у вас этот замечательный чёрный мех, растущий по всему телу?

На что очевидным ответом должен был быть: Странно, почему вы спрашиваете… Я отчаянно удивляюсь, почему у вас его нет.

Тем временем он или она выразил полное понимание того, что говорил Натан.

Натан продолжал: — Мы прибыли сюда также для изучения колонии и её образа жизни. Мы весьма заинтересованны в изучении перспектив колоний в чужих мирах. В этой информации Земля отчаянно нуждается, чтобы риск, которому подвергнутся будущие колонисты, мог быть сведен к минимуму. Мы должны узнать как можно больше о возможных неожиданностях и опасностях…

Мелодичный голос прервал его снова: — Достаточно. Вы вернётесь на свой корабль немедленно. Служитель прийдёт за вами, если вам будет дозволено войти в город. Если Эго позволит, тогда вы сможете изложить своё дело ему.

С этими словами всадник дёрнул поводья, и животное начало поворачивать.

— Подождите! — cказал Натан быстро. С таким же успехом он мог бы быть королём Канутом, обращающимся к приливу. Мужчина/женщина в серебристой тунике поскакал обратно к лучникам, которые расступились, чтобы пропустить своего предводителя, а затем повернули и своих животных. Ни один из них не оглянулся. Они явно были уверены в нашем послушании.

Натан глядел им вслед наверное целых пол минуты, затем повернулся ко мне.

— Что…? — начал он.

Поскольку никто больше не прерывал его, я подумал, что вполне мог бы взять эту роль на себя.

— Я не знаю, — произнёс я торопливо. — Но лучше нам поступить так, как он сказал. И по-быстрее. И никто больше не выйдет наружу без защитной одежды. Мы пройдём через шлюз, чтобы не рисковать внести что-либо внутрь. Изоляция. Я не хочу, чтобы мох рос на мне, и если я уже подхватил какие-либо споры, то не хочу заразить кого-либо ещё на борту «Дедала». Это может быть серьёзным.

Я двинулся ещё продолжая говорить. Я не был особенно обеспокоен в своё время я заражался паразитами всех форм, размеров и цветов. Я даже, случалось, подхватывал инопланетных паразитов в течение последних трёх лет — эктопаразиты не так разборчивы по части того, в какой плоти они прогрызают себе путь. Инопланетные черви и грибки в точности такие же, как и их земные собратья-паразиты. Однако, у меня в мозгу сидела некоторая смутная настороженность. Это был настоящий притон паразитов, если только можно было доверять внешнему впечатлению. И они не имели никакого права заражать человеческих существ так легко и так густо, как это было здесь. Разведывательный отряд не обещал мир, избавленный от насекомых — всегда имелось несколько местных зараз, которые достаточно приспосабливались к высадившимся людям — но, с другой стороны, разведывательный отряд ни разу не обмолвился ни о чём, похожем на это.

Натану пришлось идти довольно быстро, чтобы поравнятся со мной.

— Думаешь, мы могли уже подхватить это? — Сказал он. — Из воздуха?

— Я бы предпочёл не рисковать, — ответил я ему. — Чёрный — это не мой любимый цвет. Но как только мы пройдём дезактивацию и переоденемся, мы будем в безопасности, на сколько это только возможно. Давай сперва покончим с этим, а тогда уж сможем побеспокоиться обо всём остальном.

Я перехватил его взгляд, когда мы снова шагали вверх по склону, и по лицу понял, о чём он думал — как и я сам — что будет ещё многое, о чём нам предстояло побеспокоиться.

Глава 3

Натан рассказал остальным, что произошло. Он сделал это ясно и лаконично — правда и рассказывать было особенно не о чем. Когда он спросил меня, не хочу ли я что-нибудь добавить, всё, что я мог сказать это: — Это был не лучший образец контакта в истории.

— Ты был там, — заметил он. — И я не заметил твоего вклада в беседу.

Я приветливо улыбнулся.

— Эти паразиты… — начал Конрад.

— О, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Всё под контролем.

Было не самое подходящее время для легкомысленных заявлений, но я ощутил потребность слегка похорохориться, чтобы поднять себе настроение. Пока я видел не слишком много на Аркадии, но то немногое, что я видел, мне не нравилось.

— Очевидно, это не ослабляет организм, — сказал Конрад. Мужчина, говоривший с вами, похоже полон сил и энергии.

— Ладно, — сказал я — на этот раз я отбросил легкомысленный тон, — если это был мужчина, я бы поостерёгся делать окончательные выводы по поводу некоторых аспектов его здоровья. Но если это была женщина, то с ней, вероятно, всё в порядке. Плоская грудь — это ещё не признак ущербности.

— Ты действительно не знаешь, был ли это мужчина или женщина? — cпросила Карен.

Я покачал головой, заключённой в пластик.

— Я не был бы даже готов сделать заключение по поводу лучников. А ведь они были обнажёнными. Они были слишком далеко и сидели верхом без сёдел на довольно таки мохнатых животных.

— Зачем им быть голыми? — Поинтересовалась Линда. Вы говорите, что люди в полях были одеты?

Этот конкретный вопрос относился к компетенции Натана. И я предоставил отвечать ему. — Только в качестве предположения, — сказал он. — Одежда здесь служит не столько в качестве защиты от непогоды, сколько для указания на общественное положение. Тот, кто говорил с нами, имел облачение из весьма впечатляющей материи. Очевидно, он обладал определённой властью.

— Но не слишком большой, — заметил я. — Он должен был доложить Эго и Самому… быть может, это одна и та же персона или организация, а может — две отдельных.

— Странные имена, — заметил Конрад.

— Величественные, — поправил его Натан.

Я понимал, что он имел в виду. Можно было пожать плечами в ответ на «короля», «господина», «парламент» или почти на всё, что угодно, такое же знакомое. Даже «метафизик» не обескуражил бы нас, поскольку мы видели "Город Солнца" и знали, что в романе так назывался человек, занимавший верховное положение. Но «Сам» и «Эго» — это были не те слова, которые обычно ассоциируются с правительством, и мне показалось, что тёмнокожий мужчина — или женщина — выражался в столь точной манере, что было небезопасно предполагать, будто эти термины не несли какого-то особого значения.

— Это может быть всего лишь примером утопической претенциозности, — сказала Карен. — Эти люди, похоже, склонны к ней, если судить из вашего описания города.

— Он какой-то жуткий, — произнёс я задумчиво, изучая свои ногти под пластиковыми перчатками. — Думаю, он может оказаться более жутким, чем мы могли бы себе представить.

— Предположим, они вернуться и скажут нам, что они решили противиться нашему вмешательству, — сказала Линда. — Что тогда?

— Что ж, — парировал я. — В этом не будет ничего нового. Не похоже, чтобы нас встречали с распростёртыми объятьями, куда бы мы ни прибыли. До сих пор колонии вовсе не расстилали перед нами ковровые дорожки… хотя на Флоре нас накормили вкусным обедом прежде, чем начать палить.

— Мы должны выяснить, что здесь происходит, — сказал Натан. Нравится им или нет наше присутствие здесь.

— Этот пластиковый костюм не остановит стрел, — заметил я без выражения.

— Не стоит забивать себе этим голову, — сказал Конрад. — Нет смысла тратить время на пустые предположения в то время, как есть конкретная работа, которую следует выполнить. Прежде всего мы должны попытаться идентифицировать этих паразитов. Разведывательный отряд вероятно отметил их наличие, как паразитов на водорослях или на каких-то других местных видах. Если уж мы должны строить предположения, давайте подумаем, почему они не были инфицированы.

— Они находились здесь всего лишь в течение четырнадцати месяцев, — напомнил я ему. — И, кроме того, не точно здесь — мы находимся в нескольких сотнях миль от точки один… более тысячи, как мне кажется. Может быть какое угодно число самых разных паразитов среди сообществ протоводорослей… Этот конкретный вид, вероятно, был значительно более редким, чем здесь, в том месте, где разведывательный отряд проводил большую часть времени. Но ты прав в отношении их идентификации… Линда — ты можешь ввести имеющиеся у нас данные и сверить на компьютере с класификационными таблицами? Отсортируй данные, которые хоть в чём-либо совпадают с базовым описанием.

Линда кивнула и отправилась в лабораторию, чтобы начать работать над этой задачей. Как только мы получим карточки с закодированными докладами поискового отряда по различным вопросам, мы сможем скорее разобраться, с чем имеем дело.

Компьютеру потребовалось не много времени, чтобы произвести сортировку, и наконец он выдал четыре карточки с сокращёнными терминами. Линда протянула их мне, и бегло проглядел их.

— Этого я и боялся, — пробормотал я.

— Чего? — Спросил Натан.

— Мы имеем четыре паразита, которые образуют чёрную поросль на коже своих хозяев. Но все четыре хозяина являются мелкими млекопитающими, не представляющими собой ни экономического значения, ни экологического интереса. Кролики и полевые мыши, чёрт бы их побрал.

— Да?

— Они не обнаружили ни какой связи их с быками, — сказал я терпеливо. — Если бы обнаружили, то проявили бы к ним гораздо больший интерес. Быки являются полезными, ценными животными. Их болезни имели определённое значение, с точки зрения потенциальной возможности основания здесь колонии — их присутствие обеспечивало возможный источник мяса, транспорт и рабочий скот для ферм. Но кто бы стал интересоваться кроликами и полевыми мышами? Разведывательный отряд ограничился всего лишь обычным биосканированием этой мелюзги; вот если бы они обнаружили их среди быков — от которых люди здесь, скорее всего, это и подхватили — то присмотрелись бы гораздо более тщательно.

— Разве они не понимали, что это могло заразить и людей? — cпросила Мариел.

Я покачал головой, продолжая изучать карточки более внимательно, одну за другой. — Они отметили, что паразиты, вероятно, были способны заражать целый круг подходящих животных-хоэяев. Но они не поняли, на сколько широк этот круг. Но, даже, если они это и поняли, то, должно быть, не придали значения. Не забывайте — большинство людей не станет спокойно сидеть и ждать, пока на них прорастает какая-то гадость. Они постараются как-то с эти сладить.

Это, конечно, было одним из самых тревожных симптомов. Если все люди в городе были поражены этой штукой, то они, очевидно, не слишком усердно с ней боролись. Одним из первых дел, которые должны были сделать колонисты, это приготовить какую-нибудь биологическую защиту против своего нового окружения. Простая медицинская техника является одним из первейших приоритетов всякой колонии.

Карточки поведали мне, что побеги распространяются как снаружи, так и внутри тканей, но только до определённых пределов. Основная биомасса сосредоточена на поверхности, распространяясь тонким слоем связанными цепочками потенциально независимых друг от друга клеток присасываясь к кровеносной и нервном системам своего хозяина. Паразиты старались не причинять особого вреда своему хозяину слишком сильным разрушением его тканей. Они не питались веществом тканей — только высасывали необходимое из кровеносной системы. Весьма умеренные вампиры, если можно было верить внешнему впечатлению. Разведчики докладывали, что инфицированные животные были, по крайней мере, такими же здоровыми, как и не инфицированные.

Затем на одной из карточек я увидел нечто такое, что заставило меня отложить остальные в сторону.

— Если кто-нибудь согласен заключить пари, — сказал я, — ставлю шесть против четырёх на эту.

Вызова никто не принял, но все захотели узнать почему.

— Эта стоит особняком, — объяснил я. — В ней имеется примечание, которому разведывательный отряд не придал особого значения. В нём говорится, что этот конкретный вид прибегает к индуктивной клеточной мимикрии. Особенно, в отношении нервных тканей.

— Что означает?… — Начал Натан.

— Эти объединённые протобактерии являются изменчивыми, — сказал я. — В этом заключается ключ к разгадке их успеха. Некоторые виды протоводорослей на Земле являются изменчивыми в достаточной степени, чтобы выбирать, быть ли им животными, или растениями — они могут накапливать хлорофил и избавляться от него, если диктуют внешние условия. Основной сутью объединения в колонии является то, что оно начало разделения труда — часть клеток специализируются на воспроизводстве, другие — в накоплении энергии, третьи — на защите. Такое случается и в колониях водорослей, и в колониях полипов. Однако, для объединения в колонию важным является то, что клетки сохраняют потенциальную независимость — и свою потенциальную свободу выбора. Организмы — многоклеточные организмы — пошли значительно дальше в в своей специализации. Как только клетка полностью сформирована для выполнения своей функции, она остаётся специализированной. Если с самого начала клетка печени — то клетка печени до самого конца изменчивость каждой отдельной клетки утрачивается на ранней стадии эмбрионального развития, когда клетка фиксируется в своей постоянной функции. Этот процесс специализации сопровождается механизмом, называемым индукцией, который приводит к тому, что различные ткани формируются в нужных местах в соответствии со стимулами, вызываемыми другими тканями, развивающимися в ближайшем окружении.

— Эти паразиты, будучи общественными псевдоорганизмами, в основном сохраняют изменчивость каждой отдельной клетки. Большинство видов не извлекают особенно много выгоды из подобной изменчивости паразитизм является относительно примитивным образом жизни, который не требует слишком большого разделения функций. Но эти являются чрезвычайно высоко развитыми паразитами… супер-паразитами. Вам могут прийти на ум другие похожие на растения штуки, которые внедряют свои корни в плоть своих хозяев, чтобы высасывать соки и минеральные вещества. По существу — это довольно грубая работа, вроде бурения нефтяных скважин. Паразиты же являются поразительно осмотрительными они используют очень узкие каналы, вмещающие только цепочки клеток толщиной всего лишь в две-три — но, тем не менее, это то же бурение или проходка.

— Но те, что вводят в заблуждение человека, гораздо умнее. Его клетки извлекают пользу из своей изменчивости, мимикрируя по образу клеток своего хозяина. Таким образом, когда корни проникают сквозь ткани кожи к стенкам кровеносных сосудов, цепочка клеток перенимает многие из характеристик кожных клеток, и клетки-паразиты, по существу, совершают кражу, присваивая себе многие характерные особенности клеток стенок кровеносных сосудов. Следовательно, этот паразит обладает гораздо более высокой степенью интеграции со своим хозяином. Хозяин больше не распознаёт в нём захватчика, и, таким образом, паразит начинает обладать иммунитетом к естественной тенденции тела к отторжению чужеродной материи. Дополнительные функции, выполняемые этими клетками — паразитические функции — маскируются видимой схожестью клеток с их непосредственным окружением.

— Из этого доклада я не могу заключить, как далеко простирается мимикрия. Но если эти паразиты действительно обладают разумом — а у нас есть основания подозревать, что это так — тогда мимикрирующие клетки могут действительно выполнять функции тканей, под которые они маскируются, на столько хорошо, что корневые клетки являются нераспознаваемыми клетками тканей хозяина, выполняющими защитные функции; они действительно выполняют ту работу, которую должны были бы выполнять, если бы они были клетками тканей хозяина. Таким способом данный конкретный паразит может образовать гораздо более обширную внутреннюю сеть, чем его сородичи. Ему не пришлось бы ограничивать себя несколькими осторожными цепочками клеток — он мог бы проникнуть гораздо более решительно внутрь своего хозяина. А это означало бы, что он мог бы поддерживать гораздо большую биомассу, чем говорилось нечто похожее на образования, которые мы могли видеть на этих людях, вместо тонкой сеточки, похожей на паутину, на спине у кролика.

— Также, конечно, это могло бы объяснить, почему колонисты могли быть не в состоянии применить никакой медицинской защиты против этого паразита. Если его внутренние разветвления могут маскироваться под клетки хозяина достаточно хорошо, чтобы ввести в заблуждение само тело хозяина, то никакой внешний антибиотик не смог бы поступиться к нему… по крайней мере без того, чтобы не нанести вреда и тканям хозяина. Внешнюю растительность — чёрные клетки — вероятно достаточно просто удалить… но если колонисты удаляют их, они по-просту прорастают внутрь. Корни не могут быть уязвлены никакими обычными методами.

— Коротко говоря, я подозреваю, что это является наиболее эффективным паразитом, с каким мне когда-либо доводилось сталкиваться. Быть может, он является столь эффективным, что больше не заслуживает названия паразита — возможно, всего лишь коменсала.[4] Он действительно сотрудничает с телом хозяина, беря необходимые ему питательные вещества при абсолютно минимально-необходимом биологическом вандализме. Возможно, единственное, что мы можем поставить ему в упрёк, это то, что он не слишком привлекателен. Возможно… думаю, я подожду с выводами до тех пор, пока не смогу приглядеться к нему гораздо по-ближе, гораздо по-пристальнее.

Последовала многозначительная пауза.

— Можете аплодировать, — закончил я.

Аплодисментов не последовало. Не то, чтобы это имело значение. Я не планировал пожинать лавры.

— Если ты прав, — сказал Натан, — то напрашивается очевидный вопрос… можем ли мы найти способ справиться с таким паразитом?

— О, да, — заверил я его. — Генная инженерия представляет нам гораздо более изощрённые способы борьбы с ним, чем любой антибиотик. Мы можем поразить эту штуку непосредственно в её генах — атаковать каждый ген, который обеспечивает её изменчивость и её способность к мимикрии под специализированные клетки. Клетки паразита могут только маскировать свою действительную природу… и у нас есть способы проникнуть за эту маску. Вероятно, это не создаст нам особой проблемы, если только…

— Если только мы сможем убедить их, что проблема существует, — закончил за меня Натан. Я почти возненавидел его за то, что он таким образом украл у меня эффектное заключение.

Я пожал плечами.

— Люди привыкли к такому положению вещей, — сказал я. — Они, быть может, видят всё совсем не в том свете, что мы. Возможно им нравятся чёрные полосы, растущие по всему их телу.

— Что ж, — заметила Линда с похвальным прагматизмом, — если паразит действительно не причиняет им никакого вреда, они имеют право питать к нему привязанность, не так ли? А мы имеем право оставить их в покое.

— Думаю, — сказал я, — что предпочёл бы воздержаться от окончательного вывода и по этому поводу. До тех пор, пока не присмотрюсь ко всему по-лучше. У меня имеется сильное подозрение, что за всем этим кроется гораздо больше, чем нам пока кажется.

— Разве всегда не так? — заметила Карен.

Глава 4

Последовал долгий день внутри корабля, в ожидании того, что что-либо произойдёт. Моему терпению, и без того не слишком большому, отнюдь не способствовал тот факт, что необходимость находиться даже внутри корабля в защитном костюме лишало малейшей возможности чувствовать себя комфортабельно. Я не был убеждён, что костюм был совершенно необходим — мне казалось маловероятным, что паразит размножался посредством воздушных спор, поскольку для общественных протобактерий было характерно размножение путём фрагментации колонии и деления отдельных клеток. Однако, с вещами, подобными этой, я не был готов рисковать. Мы должны были предпринять все возможные меры предосторожности, чтобы уберечь остальных членов команды даже от малейшего риска.

Мы не особенно надеялись на быстрое решение, но к тому времени, когда Пит объявил о приближении путников, уже сгущались сумерки, и мы почувствовали, что они несколько переборщили.

Я бросил быстрый взгляд на экран, чтобы узнать, что происходит это был тот же тёмнокожий человек с теми же, как казалось шестью сопровождавшими его лучниками. Один из лучников вёл на поводу двоих лишних животных. Я услыхал, как позади меня голос Натана произнёс: Одевайся, Мариель.

— А это разумно? — Спросил я.

— Мариэль — наш лучший способ быстро получить максимум информации, — ответил он. — Я хочу по-скорее во всём разобраться хотя бы в их намерениях по отношению к нам, узнать об этом паразите и в общих чертах о жизни здесь.

— Они привели только двух лишних животных. Возможно, они ограничат нас двумя визитёрами.

— В таком случае ты остаёшься. — Сказал он.

Мариэль задержалась, услышав начало спора, но теперь вышла, чтобы достать костюм.

— Ну, нет, — сказал я. — Это такое же моё дело, как и твоё. Эти паразиты являются моей заботой… и я хочу разобраться в этом не меньше твоего. Я иду с вами.

Он кивнул в знак согласия. — Они, возможно, привели двоих животных потому, что ожидали только двоих, — сказал он. Ты можешь ехать вместе с Мариэль… ты ведь единственный из нас, кто имел практику езды на любой манер на инопланетных тварях. Ты поможешь ей, а я уж как-нибудь справлюсь сам.

Он отвернулся, едва закончив фразу, не оставив мне возможности что-либо возразить. Я выругался про себя и последовал за ним, размышляя: По крайней мере, я посмотрю, как ты объяснишь, почему теперь мы все одеты в эти пластиковые мешки.

Но я ошибся. Он ничего не стал объяснять. Он просто шагнул из люка и направился навстречу нашему приятелю в серебистом облачении, словно не могло быть ничего более естественого, чем носить пластиковый мешок. Я заметил, что глаза тёмного мужчины/женщины слегка сузились от удивления, но он/она не сделал никакого замечания по этому поводу. Вежливость — просто замечательная штука.

— Вы можете прибыть в город, — сказал он/она. — Эго расспросит вас. Затем Сам решит, остаётесь ли вы.

Затем он/она ивидел Мариэль, выходящую из люка позади нас.

Его/её единственным коментарием по этому поводу стало:

— Двое из вас должны ехать вместе.

Лучники ожидали всместе с двумя дополнительными животными на таком же почтительном расстоянии, что и во время утренней встречи. Но теперь мы могли приблизиться. Я направился к ним нетерпеливым шагом, глянув на темнокожего мужчину/женщину, когда проходил мимо его/её спокойно стоящего скакуна. Он/она смотрел назад, его/её лицо было довольно спокойно, а тело — достаточно расслаблено.

Натан отстал на несколько шагов и зашагал рядом с Мариэль.

Я услыхал, как она говорит:

— Ничего… Я ничего не могу прочесть.

— Потерпи, — сказал он. — Расслабься и дожидайся своего времени.

Их голоса звучали немного хрипло, проходя через звуковые аппараты костюмов, что делало шёпот несколько затруднительным.

Моё внимание, однако, было приковано к тому, что находилось впереди. Подойдя ближе к обнажённым лучникам, я хорошо рассмотрел, как паразит распространился по их телам. Я, также, убедился в том, в чём не был до конца уверен раньше — в отсуствии волос на половых органах. Волосы отсуствовали, это точно… но это было не всё, чего не доставало.

Лучники все были абсолютно одинакового роста — пяти с половиной футов. У них не было ни бород, ни усов, и было не просто определить их возраст, но ни один из них не был ребёнком. Но те, которых я видел, хотя и определёно были мужчинами, но имели половые органы либо недоразвитыми, либо они являлись остатками. Короче, у них не было яичек.

Я через плечо глянул на человека в серебристой тунике. Это был мужчина, решил я. Серебристый голос, раздававшийся из-под материи, просто никогда не ломался.

Это было нечто, что я мог бы предвидеть, хотя бы, как одну из возможностей, но пчему-то, такая мысль просто не пришла мне в голову. Она появилась только теперь, словно удар.

Я подошёл к ожидающим животным, и лучник протянул мне поводья. Я сказал «спасибо», но он, похоже, не обратил на это никакого внимания. Теперь, когда я был рядом, меня поразило, какой долгий путь предстоял от земли до вехушки косматой спины. Не было никаких стремян, чтобы облегчить мне задачу. В своё время я ездил на множестве животных, включая нескольких исключительно высоких верблюдов, но никогда на таких могучих, как эти создания. К тому же верблюды склоняются, если их хорошенько попросить.

Я протянул один из поводов Натану и отступил в сторону, с радостью уступая ему честь первым потерпеть фиаско, взбираясь наверх. Он делал множество вещей за свою долгую и колоритную жизнь — возможно, включая езду на верблюдах — но если вы занимаетесь почти всем, то не приобретаете достаточной сноровки в чём-нибудь конкретном. Мне было любопытно посмотреть, как он подступится к этому.

Я должен был бы догадаться.

— Подержишь мне ногу? — сказал он.

Я вздохнул и позволил ему поставить колено мне на ладонь, затем подсадил его. То же я проделал для Мариэль. Она ухватилась за шерсть и протянула мне вторую руку. С этой помощью я кое-как взобрался на спину животного и умостился позади неё. Нам никогда не удалось бы это, если бы не абсолютное спокойствие самих животных.

Я наблюдал за тем, как Мариэль раздвинула шерсть пальцами, обтянутыми перчаткой, чтобы открыть следы чёрных линий на коже. Это были очень тонкие линии, нигде не собиравшиеся в заметную массу. Но на спинах лучников, как я видел, от основания шеи, напоминая очертаниями птицу с широко раскинутыми крыльями, располагались огромные участки паразитирующих тканей… своего рода мохнатые горбы.

Меня удивило, хотя и не на долго, как такое существо средних размеров, как человек, может содержать так много паразитов, в то время, как крупное животное, вроде быка, по всей видимости, могло содержать их так мало.

Предводитель подъехал на своём скакуне обратно к группе, проехал между моим животным и Натана, а затем направился по коридору, образованному для него сопровождающими. Мы последовали за ним, а лучники отстали, чтобы замкнуть шествие.

— Есть что-то очень странное в этом человеке, — пробормотала Мариэль; её голос звучал слегка приглушено из-за костюма.

— Ты имеешь в виду — кроме того, что он является евнухом?

Она слегка повернулась и глянула на меня через плечо. Этого она не заметила.

— Его разум напоминает кирпичную ситену, — сказала она. — Я вообще не могу прочесть его мысли.

— Он не обладает тем, что можно было бы назвать выразительным лицом, — согласился я. — Но дай время.

— Нет, здесь что-то большее, — настаивала она. — Конечно, существуют некоторые люди, чьи мысли трудно читать. Я должна иметь возможность присмотреться в течение некоторого времени или прикоснуться к ним. Мой талант не похож на радиоприём человеческих мыслительных волн. Мне доводилось встречаться с отсуствием контакта раньше… но в данном случае это своего рода позитивная пустота. Нет… не верно… только, ради Бога, не воображай мысленных заслонов и тому подобного. Это вообще не из той оперы… Понимаешь, большинство из того, что я улавливаю, является так сказать побочными проявлениями. Это отголоски того, что люди говорят — то, что они бормочут про себя, коментарии их собственных действий, их невысказанные реакции на видимое и слышимое ими. Но в его образе, похоже, нет ничего подобного. Словно его разум был… бездействующим… полностью выключенным… контролируемым.

— Я видел, как сузились его глаза, — сказал я ей. — Когда он впервые тебя увидел. Ты не думаешь, что он мог почувствовать твой талант? Может он…

— Не знаю, — ответила она. — Не думаю. Мне кажется, что это просто не совпадало с его расчётами — трое людей и двое животных. Это как раз то, что я пытаюсь сказать о нём. Он рассчитывает всё. Каждое движение, каждую мысль. Да, точно. Это не оставляет мне возможности для проникновения за границы словесного общения.

— Он действует механически, — предположил я.

— Если хочешь.

— Словно робот.

Животное продвигалось вперёд точно отмеренными шагами. Я просто держал повод ослабленным. Оно точно знало, куда идёт. Оно знало, что оно делает. Оно двигалось словно машина. Робот.

Она не могла видеть моего лица, и между нами находилось два слоя пластика, но она знала меня достаточно хорошо. Ей вовсе не требовалось использовать свой талант в отношении меня.

— Что-то тебя напугало, — сказала она.

— Ты чертовски права. Я наполовину готов отказаться от этого предприятия прямо сейчас. У меня весьма паршивое предчувствие.

Я скрывал мысль, которая пришла мне в голову, одну из самых скверных, которые я когда либо утаивал. Я думал о том, что если паразитические клетки способны маскироваться под любые клетки организма хозяина, это, вероятно, относится и к клеткам мозга. И я мог только догадываться, каким сложным мог быть паразит, который мог сам замаскироваться под мыслящий человеческий мозг.

Мне не нужно было объяснять Мариэль. Она воспринимала всё это по мысленным излучениям.

— Марионетки…? — Сказала она. Каким-то образом, не смотря на костюм, она умудрилась прошептать.

— Не знаю, — сказал я. — Но если…

Мои страхи взметнулись вверх, словно пригоршня мелких монет. Всего только несколько минут назад я был готов отмести возможность того, что Натан или я подхватили несколько клеток паразита, разносящегося вокруг утренним ветерком, и тогда меня не очень-то обеспокоило бы, если бы я обнаружил, что это всё же случилось. Но теперь я беспокоился.

Опускалась темнота, и это, конечно, не способствовало моему настроению. Страхи всегда кажутся более пугающими в темноте. На небе стало проявляться достаточно много звёзд, и отсвет солнца затухал медленно, но я не мог разглядеть земли, по которой мы двигались. Быки продолжали продвигаться вперёд, абсолютно уверенные в себе.

— Не принимай близко к сердцу, — сказал я Мариэль. — Сейчас самое время для ночных кошмаров. Все эти идеи — всего лишь призраки, рождаемые наступлением темноты в моём воображении.

— Я знаю, — заверила она.

— Так что давай сохранять спокойствие и посмотрим на ситуацию, как она есть. Двай нее будем позволять нашим страхам делать преждевременные выводы.

Я говорил это столько же для себя, сколько и для неё, и она знала это. Поэтому она не обиделась.

Потребовалось много времени, чтобы спуститься с холма, на котором стоял «Дедал», и подняться по длинному склону к вершине следующего, как это было и утром. Лично я скорее бы дошёл пешком, чем верхом на довольно тряских животных, которые служили нам транспортом. Но при установлении контактов выбирать особенно не приходится, и я с готовностью терпел неудобства ради такого случая.

Я разглядывал узоры, которые звёзды образовывали на небе, высматривая более яркие огоньки, которые были ближайшими к Аркадии планетами. Аркадия не имела лун, но эта солнечная система была довольно тесно заполнена. Была одна красивая вечерняя звезда, и я заметил ещё одну по соседству, в плоскости эклиптики в другом конце неба, но это было всё.

Когда достигли гребня холма, однако, появилось на что смотреть кроме этого. Даже в темноте Город Солнца привлекал внимание, сияя обширным участком крошечных огоньков, которые прочерчивали его диск, теряясь вдали.

Огни были на краю стен, на улицах, светились тысячи окон. Большинство ламп были мясляными светильниками, но огни на стенах были керосиновыми лампами, горя более белым светом и более ярко. Они высвечивали белизну стен, так что весь город казался пылающим.

— Впечатляет, не правда ли? — Обратился я к Мариэль.

— Он такой большой, — пробормотала она. Неужели несколько тысяч человек действительно смогли построить это за каких-то несколько десятилетий? Без тяжёлых машин… дажэе без какого-либо источника энергии, кроме своих мускулов, быков, и чем там ещё они могли располагать.

— Можно сделать очень многое за сотню лет, — сказал я. — Если только хорошенько подумать. Они располагали всеми ресурсами, которые могла им предоставить Земля. У них не было будьдозеров, но зато была масса решений, как это сделать без них.

Но даже при этом она была права. Это было что-то для нескольких тысяч человек, соорудить всё это, начиная с земляных работ. Для этого должна была потребоваться большая часть жизни множества людей. И вся их целеустремлённость и единомыслие. Колония действительно жила единой мыслью по претворению в жизнь своеих утопических фантазий. Да ещё и с паразитами, высасывающими все излишки энергии…

Всё может быть не слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумал я, но это действительно слишком хорошо, чтобы всё было так просто.

Виднелось несколько фонарей, раскачивающихся в полях подобно кучке светлячков, но было слишком темно, чтобы разглядеть, что могли бы делать люди, несшие их. Большинство из них могли закончить дневные дела и возвращаться домой. Зачем? Чтобы отдыхать и развлекаться… или чтобы работать дальше?

— Думаю, они продолжают его строить, — сказал я. — Полагаю, они будут строить его ещё долго. Колоссальная работа завершена, но внутри… ещё предстоит длинный путь… так много ещё нужно сделать.

— Особенно, — подхватила Мариэль, — если они пишут всю мудрость веков на семи огромных стенах.

— Они могут копировать Город Солнца, — сказал я, — но не представляю, чтобы они принимали свою модель так всерьёз.

Но, как показало дальнейшее, я ошибался.

Глава 5

Стены казались плывущими и покрытыми волнами в изменчивом свете керосиновых ламп и в желтоватом отблеске множества маслянных фонарей. Внешняя поверхность наружной стены была гладкой, чего нельзя было сказать о второй стене. Когда мы въехали в город через ворота, которые открылись, чтобы пропустить нас, а затем закрылись за нами, мы смогли глянуть вперёд, вдоль широкого проезда, который вёл вверх по склону ко второй стене и ещё одним воротам. По обе стороны от ворот, уходя за здания, перекрываающие наше поле зрения, стена была выложена пластинами черепицы. Их цвет был чисто белым и с вершины отдалённого холма в рассеянном свете утреннего солнца они были достаточно незаметны. Но теперь их ряды очерчивались тенями, и стена была вся покрыта их «росписью».

Сперва я решил, что они могли бы быть абстрактным оформлением, просто для красоты, но по мере того, как мы взбирались на холм верхом на наших бредущих «лошадях» становилось очевидно, что такое заключение было неверным. Каждая плитка была около двух футов в диаметре — они были сложены по двадцать штук по вертикали, и самый грубый подсчёт показывал, что каждый ряд вероятно содержит что-то около джвадцати тысяч плиток, если считать, что они идут по всей стене. Это составляло четыреста тысяч черепиц только на одной этой стене. А ведь было ещё пять — хотя и становившихся всё меньше и меньше, по мере приближения к центру. На это потребовалось ещё множество черепицы. Если бы была тысяча каменщиков, каждый из которых работал бы каждый день…

Мой мозг произвёл подсчёт в угоду лукавому любопытству. Но я знал, что никто не изготовит несколько миллионов черепиц для стен города просто для того, чтобы они не так резали взгляд. Если это было искусство для искусства, то эти люди относились к эстетике очень серьёзно.

Вблизи я увидел, что они являлись пиктограммами… в высшей степени стилизованными изображениями. Сперва это поразило меня, как несусветная глупость, но затем я перестал быть в этом так уверен. Если бы я был одержим задачей записать всю мудрость мира на стенах, с чего бы я начал? Во всяком случае не верхнего левого угла и не переписывания Интернациональной Энциклопедии, начиная с известной реки Гермнии Аа и кончая язвенными заболеваниями. Скорее всего, я отставил бы в сторону культурный шовинизм и оставил бы фонетическое письмо. Я мог бы воспользоваться чем-нибудь более похожим на китайскую систему письма. В конце концов, они не были только пиктографами… они также преуспели в постройке огромных стен.

Пиктограммы не являлись мудростью веков, решил я… но они должны были символизировать собой мудрость веков. Каждая картинка являлась идеей… и все идеи, которые они считали важными, были собраны вместе, классифицированны и выстроены в строгом порядке. Значит, не только в качестве украшения. Во имя своего рода высшей цели. Это выглядело более впечатляющим, чем банк данных на микроплёнках и перфолентах. Действительно — произведение искусства.

Но зачем? — задумался я.

Я не мог разобрать пиктограммы. Это было нечто, что нужно было изучить — возможно, каждому ребёнку, рождённому в городе… если было в человеческих силах для ребёнка изучить секреты нескольких миллионов пиктограмм за несколько коротких лет. Или даже за всю жизнь.

Никто не смог бы, — пробормотал я сам себе.

— Никто бы не смог что? — Спросила Мариэль.

— Изучить значение всех этих пиктограмм, — ответил я. — Это невозможно. Какая польза в том, чтобы иметь всю мудрость мира, написанной буквами двухфутовой высоты, если ни одна отдельная личность не смогла бы даже выучить достаточно, чтобы понять смысл всего этого?

— Быть может, они не намеревались изучать это всё, — сказала она. — Возможно, это приведенно здесь двух-футовыми буквами, чтобы напоминать, что ни один человек не смог бы выучить всё это — чтобы напоминать всем им о том, как они зависимы от остальных.

— И почему я сам не подумал об этом? — Сказал я без какого-либо сарказма.

— Думаешь, это действительно так? — Задала она вопрос.

— Я не знаю, так ли это, — ответил я, — но это — изящная теория.

Мы проехали под вторыми воротами и вступили во второй круг. Впереди виднелась третья стена, и нас уже не удивило, что она покрыта черепицей, как и вторая. Я посмотрел назад, чтобы проверить так же ли оформлена и внутренняя поверхность стены, но её не было — строения города выростали прямо из стены, кубические блоки громоздились друг на друга в точно вывереной ассиметрии, высотой в три-четыре этажа, с переходами, соединяющими отдельные секции верхних этажей и с лестницами между этажами. Было невозможно сказать, где «кончалось» одно строение и «начиналось» другое — были только отдельные части, соединённые в причудливые узоры. Это мне весьма напомнило полностью "искусственную гору", которую я видел однажды в зоопарке, построенную для обезьян.

— Подумай только овремени и усилиях, потребовавшихся для строительства и оформления этих стен, — сказала Мариэль. — На это потребовались бы не человеко-дни… целые человеческие жизни. Люди, чей вклад в колонию определялся только несколькими тысячами плит, высеченными из мягкого белого камня.

— Не обязательно, — возразил я. — Это может быть одна из марксистских утопий, где никто не является скульптором, но все ваяют. Может быть каждый в колонии сделал свой вклад в виде своей плиты или группы плит. Быть может, они одновременно не только идеи, но и памятники. Надгробия. Может быть, они и являются надгробиями, и каждый, кто когда-либо жил в городе, захоронен в его стенах. Мы всё это выясним, со временем.

Хорошо известна иллюзия, когда кажется, что края длинной прямой дороги вдали сходятся друг с другом. Главная же дорога Города Солнца, однако, действительно становилась уже по мере того, как мы продвигались по ней. Её обочины действительно должны были сойтись, и не в воображаемой точке, не на неопределённом расстоянии, а в точке, которая была определена с геометрической точностью — точно в центре города. По мере того, как мы продвигались вверх по склону холма, строения с обеих сторон придвигались всё ближе. Через незастеклённые окна верхних этажей мы могли видеть отсветы фонарей на кровле, но это было практически единственное, что мы смогли увидеть из домашней жизни горожан. Блоки нижних этажей имели меньшее число окон, и они были либо тёмными, либо закрыты шторами. Не было открытых дверей. Никто не подошёл к окну, чтобы взглянуть на странных визитёров, одетых в пластиковые мешки. Даже люди, мимо которых мы проезжали по улице, одаривали нас равнодушными и нелюбопытными взглядами. Не то, чтобы нас полностью игнорировали — просто никто, похоже, не проявлял к нам особого интереса.

— Можешь ты прочесть их мысли? — Спросил я Мариэль.

— Кое-что я получила, — ответила она, — но это такое неопределённое, такое странное. У меня такое ощущение, что они все знают о нас, что мы им знакомы. Я знаю, что слухи распространяются быстро, и новость о нашем приземленнии облетела весь город… но ни один из них, похоже, не хочет знать больше. Они видят нас, они узнают нас, и этого достаточно. Они кажутся крайне заторможенными — не просто по отношению к нам, но даже по отношению к своему собственному окружению. Посмотри, как они передвигаются, и как они, похоже, едва общаются друг с другом. Если бы они были похожи на зомби, это было бы более понятно, но я не думаю, что они являются зомби. Они в полном сознании и воспринимают окружающее, я уверенна в этом, но их сознание столь направленное, столь целеустремлённое… Ты понимаешь, к чему я веду?

— Если бы они действительно были роботами, — сказал я, — то они не могли бы думать сами. Они были бы автоматами. Но их автоматизм не обязательный. Они могут думать и реагировать, если хотят, но они не хотят. У них нет никакого любопытства.

— Вот именно, — подытожила она. — Это я и имею в виду. Именно это я вынесла из наблюдения за ними и из попыток прочесть их мысли.

Полностью направленные разумы, — подумал я. — Полная уверенность и в себе, и в окружающем. Как если бы…

Как если бы они действительно знали всё.

Не просто всю мудрость, известную человеку, но всю возможную мудрость. Такая полная уверенность могла быть только иллюзией. Только ли?

— Что бы празит не делал, — обратился я к Мариэль, — но это не только сидение на их спинах, составляя им компанию. Если он не захватил их полностью — а тут вокруг, по мне, слишком много всего чисто человеческого, чтобы поверить в это — тогда он действительно предоставляет им гораздо большую власть над их собственным мозгом, чем та, которой обладаем мы.

Одной вещью, которая поразила меня особенно, была чистота дороги вдоль которой трусили наши животные. В углах тротуаров и в самой поверхности дороги имелись водостоки, ограждённые каменными бортиками. Отверстия были достаточно маленькими, но им, похоже, не приходилось собирать буквально никаких стоков. Они не пахли ничем особенно зловонным. Мы в конце рабочего дня находились, предположительно, на самой оживлённой улице города, используемой людьми, быками, тележками и экипажами, но на ней не было никакого мусора.

Упорядоченные мозги, — подумалось мне, — упорядоченные тела, упорядоченные жилища. Даже яки обучены пользоваться туалетом.

Я представил себе газетный загогловок: "Решение проблемы отбросов в Классических Утопических Штатах." Однако, на сколько я знал ОН, они никогда не позволили бы мне опубликовать это. Они посчитали бы это секретным.

Мы въехали в пятый круг и увидели, что предпоследняя стена была такой же законченной, как и остальные.

— Это не так поразительно, если задуматься, — сказал я. — Каждая стена в Нью-Йорке покрыта побелкой в шесть слоёв толщиной. А ведь Нью-Йорк много больше этого места.

— В Нью-Йорке, — возразила Мариэль, — пользуются пульверизаторами, а не резцами.

— Может больше не будем больше говорить об этом до возвращения домой, — предложил я. — Мы могли бы предоставить им почву для размышления.

На дороге не было практически никакого движения. Мы проехали несколько запряжённых быками телег, которые спускались с холма, но не увидели больше никого верхом и ни одного экипажа. Любой, куда бы он не шёл, шёл пешком, и даже тротуары не были заполнены людьми. Нелюбопытные пешеходы все обладали чёрными шапками, и все они казались хрупкого телосложения. Их рост варьировал, но среди них не было ни одного слишком высокого. Основное большинство туник было белого цвета, но я заметил также и несколько жёлтых, которые казались наиболее распространёнными в полях. Некоторые были одеты в бледно голубое, некоторые — в бледно коричневое различных оттенков. В одежде не было никаких отличий, которые позолилил бы мне различать представителей различных полов… по сути, похоже, почти не было способа различать их. Туники были присобраны у шеи и талии, но между — имели тенденцию развеваться свободными складками. Было не легко разглядеть очертания груди. Должно было бы гораздо легче разглядеть признаки беременности, но я не увидел ни одной. Конечно, было темно, а освещение улицы было не слишком эффекитивным. Хуже было то, что группы людей были безмолвны. Не велось никаких разговоров. Словно владельцы сезонных билетов в любом городе Америки, Китая, Африки или Австралии все они проходили мимо без наименьшего намёка на приветствие или участие. У меня не было никакой возможности прикинуть, какой процент общего населения являлся обладателем серебристого голоса.

Было достаточно трудно извлечь полезную информацию из того, что мы видели.

Тем временем мы достигли последнего круга — арены внутри последней стены. Здесь ворота были заперты, и двум людям, одетым в бледно-зелёное пришлось выйти из маленькой двери внутри них, чтобы отодвинуть два деревянных барьера. Я почти был готов обнаружить внутренний круг в виде величественного футбольного стадиона с гигантской чашей для зрительских мест и маленькой центральной ареной, на которой при случае визитёров скармливали львам. Вместо этого там оказались сады, засаженные деревьями и экзотическими растениями, заложеные с тщательной и искусстной ассиметрией.

Тут же имелась квадратная площадка тротуара, где мы все спешились. С внутренней поверхности последней стены выступала такая же беспорядочная масса квадратных клеток с лестницами, балконами и переходами, но ввместо того, чтобы простираться к центру, она образовывала только внутреннее кольцо — своего рода украшение на огромной белой поверхности. Несколько человек из тех, что я смог увидеть идущими по переходам, были одеты в зелёное — остальные были лучниками.

Животные были уведены, вероятно в стойло — длинное, неправильной формы строение, зримо отличающееся от человеческих жилищ. Человек в серебрянной тунике повёл нас в сад по дорожке, выложенной мозаичной плиткой. Лучники за нами не последовали. Мжду деревьев порхали птицы, но они не подавали голоса. Не было ни малейшего ветерка, чтобы раскачивать ветки, и поэтому лёгкий, шелестящий звук перелетающих птиц был единственным, нарушавшим тишину. Но теперь подо мной и рядом не раздавалось цоканье бычьих ног, и я смог расслышать слабые звуки, доносящиеся из отдалённых частей города — или может быть из помещений под ним. Слабые, непонятные, аритмичные звуки.

В центре сада — очевидно в геометрическом центре всего города находилось каменное строение, по форме похожее на четырёхугольную пирамиду, но с балконами и слуховыми окнами.

Наш проводник открыл главную дверь и жестом пригласил внутрь, затем последовал за нами. Цокольный этаж тянулся через всё здание, без каких-либо внутренних стен, хотя им елось три ряда толстых каменных колонн, поддерживающих остальную часть строения и две широкие спиральные лестницы. Не было никаких ковров и никаких стульев, но в дальнем конце огромного помещения виднелось нечто, похожее на ряды паралельных изогнутых лавок. Нам не предоставилась возможность взглянуть на них по-ближе, поскольку нас повели к одной из лестниц. Всё так же, не открывая рта, тёмнокожий человек показал, что мы должны подниматься.

На первом этаже имелись коридоры и обычные комнаты. Мы поднялись на второй, который был заметно меньше, в соответствии с наклоном сторон пирамиды. Здесь, похоже, имелся единственный коридор, идущий в обоих направлениях, с рядом комнат по вненшней стороне и только одной за внутренней стеной. Нам было указано войти в неё, и здесь наш проводник наконец нас оставил, закрыв дверь сразу после того, как мы вошли.

Комната была не велика. Она была треугольной, с низким потолком. Все три угла треугольника были завешаны. В центре располагалось шесть лавок, расставленных приблизительно по кругу. Другой мебели не было, если не считать низкого стола, на котором стояла разнообразная посуда. Тут были четыре чашки — или, возможно, суповые миски — с ручками как у кастрюль. Имелись также чайник и ваза, наполненная чем-то вроде засушенных фруктов. Не было ни молочника, ни сахарницы. Из носика чайника поднималась тонкая струйка пара.

Из-за драпировок, закрывавших дальний угол комнаты, выступил человек. Они сомкнулись за ним. Он выглядел пожилым, но хорошо сохранившимся. Он был высоким и тонким. У него была длинная шея и впалые щёки, что всё вместе создавало впечатление, будто верхняя часть его тела была неестественно вытянутой. Чёрный паразит покрывал его череп почти до бровей и собирался по обе стороны шеи почти до кадыка. Его туника также была чёрной, и при тусклом освещении — комната освещалась тремя маслянными светильниками, установленными в нишах на каждой из трёх стен — было трудно определить, где кончается одежда, и где начинается растительность. Его руки выше кистей были обнажены, и сетка чёрных линий, казалось, охватывала их, словно продолжение рукавов. Только его сандалии, которые были коричневыми, контрастировали с паразитами. Человек имел коричневую кожу, но его глаза содержали намёк на восточное происхождение. Глаза были маленькими и чёрными.

Он двигался вперёд плавно, как казалось полностью расслаблено. На его губах застыл намёк на приветливую улыбку.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал он. Он сделал жест рукой, но не пожал руку Натана. Натан шагнул было вперёд, но быстро изменил направление и доволно осторожно опустился на одну из лавок. Я сел слева от него, Мариэль — справа. Наш хозяин занял место так, что слева и справа от него осталось по лодной свободной лавке. Я заподозрил, что шесть лавок было установлено как раз по этой причине. Я уже заметил, что было четыре чашки вместо трёх. Известие опередило наше действительное прибытие.

— Вы являетесь первыми посетителями откуда-либо, которых встречал наш город когда-либо, — сказал человек в чёрном, беря чайник и начиная разливать его содержимое, перегнувшись над столом. — У нас нет обычаев на такой случай. Мне приходится импровизировать, и я надеюсь, что не оскорблю вас.

Его голос был тонким и шелестящим. Я не смог сразу решить, был ли он так же недоразвит, как и лучники, или нет.

Натан уверил его, что мы достаточно невзыскательны и представился сам, затем представил Мариэль и, наконец, меня.

— Меня зовут Эго, — сказал наш собеседник. — У меня нет своего имени — это я получил, заняв своё положение. Было решено, что я должен расспросить вас. Мы должны узнать цель вашего визита.

— А сможем мы в свою очередь расспросить Вас? — Спросил Натан.

— Сможете, — любезно сказал Эго, — но есть ряд вопросов, на которые я хотел бы получить ответы до того. Надеюсь, это не оскорбит вас.

Натан дипломатично заверил его, что это был его город, и что мы будем подчиняться его решениям.

Я попоробовал свой чай. Он не силшком напоминал по вкусу любой чай, который мне доводилось пробовать до этого. Но, в конце концов, я пил его через многослойный фильтр и стерилизатор. Я снова поднял взгляд и увидел, что Эго наблюдает за мной. Возможно он ожидал, что я сниму свой костюм. Возможно в этом и состояла истиная цель предложения нам питья.

Натан и Мариэль тоже пили. Маленькие капельки жидкости начали стекать по внешней поверхности их костюмов под вводами. Питьё через фильтр является искусством, котрым трудно овладеть — несколько проще, если можно использовать специально приготовленные тюбики, которые продавливают жидкость внутрь без потерь.

Мы оставили без внимания сухие фрукты, не имея возможности есть твёрдые продукты. Челдовек в чёрном, очевидно из вежливости, тоже не прикоснулся к ним.

Пока мы на свой сложный манер отпивали несколько милилитров странного напитка, мы все внимательно присматривались к своему хозяину. Он, в свою очередь, очень внимательно присматривался к нам. Здесь не было и намёка на равнодушие людей, с которыми мы встречались на улице. Я никогда так ясно не осознавал, что меня изучают и оценивают. Словно он бросал все взгляды, которые не бросили на нас его люди — делает это за них. И всё же… это не было настоящее любопытство. В его взгляде не было никакого удивления, никакой поспешности. Его намерения были чисто аналитическими.

— Какова цель вашего прибытия сюда? — Спросил он, когда пауза, по моему, несколько затянулась.

— Мы посещаем колонии, основанные Землёй более ста лет назад, сказал Натан. — Наша задача — выяснить, как они устроились. Мы также предлагаем определённую помощь тем колониям, которым она требуется. У нас есть на борту «Дедала» лабораторя генной иженерии — это может помочь в приспособлении посевов, которые в противном случае оказываются неудачными, в борьбе с вредителями, в урегулировании любых проблем со здоровьем, которые возникают. Когда люди попадают в чужое окружение, всегда имеются какие-либо проблемы — обычно незначительные. Игногда колонисты не понимают, что проблема существует, или что она может быть решена. То есть, мы предлагаем помощь, взамен на возможность узнать, как вы помагали себе сами. Вскоре должны быть основаны новые колонии, и вы сделали бы доброе дело, если бы смогли научыить нас тому, что может иметь значение для них.

Это была полностью исчерпывающая речь, с некоторыми содержащимися в ней деликатными намёками. Эго выслушал её всю, не меняя выражения лица.

— Какая нация послала ваш корабль? — Спросил он.

— Объединённые Нации, — сказал Натан. — Состояние дел не слишком изменилось с тех пор, как вы покинули Землю — точнее, с тех пор, как ваши предки покинули её. Ни одна нация не обладает космической программой. ОН объединяют средства и усилия всех наций.

— Здесь есть только одна Нация, — сказал Эго. По тому, как он произнёс определяющее слово, я мог заключить, что оно содержало заглавную букву — и очевидно обладало особым значением.

— Так и должно быть, — мягко сказал Натан. — Колония должна оставаться единой, если она хочет процветать.

Эго не обратил внимания на его слова. Я бы тоже поступил так же. Философская пустопорожняя болтовня… дешёвая пошлость.

— Генная инженерия включает в себя вмешательство в естественные процессы, не так ли? — Сказал человек в чёрном, сделав очередной глоток из чашки. Я отставил свою, чувствуя, чо это выглядит жестом. Напиток нравился мне не на столько, чтобы пить его ради него самого.

— Генная инжденерия может улучшить посевы и уничтожить сорняки, сказал я. — Это является вмешательством, конечно. Но агрокультура сама по себе является вмешательством. Все семена, которые ваши отцы привезли с Земли, были продуктами геной инженерии — манипуляций ради жизнестойкости и высокой урожайности.

— Теперь у нас новый образ жизни, — возразил он невозмутимо.

— Я хотел было указать, что их стиль включает в себя сельское хозяйство, — но Натан знаком заставил меня промолчать.

— Мы хотели бы изучить ваш образ жизни, — сказал он.

— Почему вы носите эту странную одежду? — Прямо спросил Эго.

Странно, хотя его голос был совершенно ровным и неагрессивным, тем не менее, у меня почему-то возникло впечатление, что он был настроен враждебно, что его вопрос о геной инженерии являлся явным осуждением. Я чувствовал себя настороженно, но не мог понять почему. Возможно Мариэль сможет позже больше рассказать нам о его намерениях.

— Костюмы служат для защиты, — спокойно сказал Натан. Поскольку нас уже видели без них, он не мог утверждать, что это являлось обычным, и следовательно он вынужден был сказать больше, чем нам бы хотелось. — Мы знали, что этот мир обладает большим количеством паразитических организмов, — продолжил он, — и, когда увидели образования на коже людей, пришедших встретить нас, то заподозрили, что это мог быть один из таких организмов. Мы посчитали лучше перестраховаться до тех пор, пока не переговорим с вами и не получим от вас объяснений.

Наконец правда вышла наружу. Теперь Эго была предоставлена возможность дать нам какое-либо объяснение.

Человек в чёрном не стал колебаться.

— Слово «паразит» является неверным, — сказал он. — Вы не понимаете. Сейчас я не могу объяснить. Сколько человек на борту вашего корабля?

— Всего семеро, — ответил Натан.

— И что, по-точнее, вы собираетесь делать здесь?

— Мы хотели бы остаться на несколько месяцев, — сказал Натан. Может на год. Мы хотели бы детально изучить колонию, чтобы подготовить исчерпывающий доклад. Мы хотели бы изучить её историю и её географию, её социологию и экологию. Мы хотели бы обследовать людей и землю. И, как я уже сказал, мы хотели бы помочь вам с любыми трудностями, с которыми вы столкнулись.

Он не стал отрицать, что есть какие-либо трудности. Это было странно. Везде, куда мы прилетали, люди отрицали, что у них есть проблемы — или заявляли, что они не желают нашей помощи в их преодолении. Никто никогда не был рад нас видеть, а ситуация подсказывала, что этот человек был доволен даже меньше, чем другие. Он встречал нас с предельной настороженностью. Но он не сказал прямо, что Аркадия не нуждается ни в какой помощи, и что теперь мы вполне могли бы отправляться восвояси. Он был слишком осторожен даже для этого.

— Это может быть и к лучшему, если вы узнаете о нас, — сказал он. — Но это решать Самому. Что вы думаете о нашем городе?

Натан с лёгкостью принял смену темы беседы. Внезапные смены направления никогда не беспокоили его.

— Он прекрасен, — сказал он. — Почему вы взяли в качестве своей модели описанный Кампанеллой Город Солнца?

— Его архитектура была нам подходящей.

— В таком случае, не являетесь ли Вы метафизиком — высшим жрецом автократии? — Это был откровенный вопрос. Натан, очевидно, решил, что то, что подходит для собеседника, сгодится и для него.

— Наша Нация не нуждается ни в какой автократии, — сказал человек в чёрном, — а Бог не нуждается ни в каких жрецах. — Вторая сентенция, по крайней мере, прозвучала многозначительно.

— Значит только стены города являются отзвуком Кампанеллы, сделал заключение Натан. — Но не ваша социальная философия. Но зачем их украшение? Безусловно, это несколько… пышный… символ?

Эго терпеливо отпил свой чай.

— Стены являются средством передачи информации, — сказал он. — Они содержат знание Нации. Они представляют Нацию.

— Высеченные камни не являются знанием. Они могут не более, чем символизировать его.

— Этого достаточно.

У меня было ощущение, что мы не выигрываем спора. У меня имелась тысяча вопросов, но я знал, как трудно их задать. Даже, если бы барьер изысканной вежливости исчез, не было никакой возможности в разговоре выяснить то, что я хотел знать о чёрном паразите.

— Какая у вас форма правления? — Спросил Натан. — Кто это Сам, который принимает ваши решения?

— Это наша коллективная воля, — последовал ответ.

— Но как вы определяете коллективную волю? Голосованием? Как реально принимаются решения?

— Если вам будет позволено остаться в этом мире, — ответил Эго, с полнейшим спокойствием, — вы прийдёте к пониманию. А Сам, в свою очередь, поймёт вас. Не думаю, что взаимопонимание возможно в данный момент. Вы напуганы тем, что увидели в городе?

Это был очень деликатно поставленный вопрос. Не: Вы напуганы чёрными отметинами на наших телах? но: Вы напуганны тем, что увидели в городе?

— Мы испытываем некоторую настороженность, — осторожно ответил Натан. — Мы ещё не всё понимаем, и поэтому беспокоимся. Но мы не напуганны.

— Люди кажутся вам странными?

— Естенствено. Но не всё, что является странным, обязательно оказывается страшным. Мы посетили несколько чужих миров. Мы видели много такого, что при первой встрече казалось странным.

После этого Энго быстро встал на ноги. Он, очевидно, овладел искусством подниматься с низких сидений. Мы не могли похвастаться тем же, поэтому нам пришлось прибегнуть к помощи рук, чтобы несколько неуклюже подняться.

— Теперь вы должны подождать в другой комнате, — сказал он. — Мы предоставим вам кровати. Вы можете поспать, пока Сам решит, будет ли вам позволено остаться здесь. Утром вы услышите решение.

— Благодарим вас, — произнёс Натан, с лёгким поклоном. Эго направился к двери, передвигаясь легко и бесшумно. Мы последовали за ним. Тот же человек, который привёл нас сюда, ожидал снаружи в коридоре; он провёл нас к другой двери, расположенной в нескольких шагах дальше, и пригласил в одну из комнат с внешней стороны здания. Затем она закрыл за нами дверь. Я почти ожидал услыхать звук поворачиваемого ключа или задвигаемого засова, но дверь не была оборудована запором.

Мы услыхали его удаляющиеся шаги, а затем мы остались одни.

— Так, — произнёс Натан, — что, чёрт побери, вы из всего этого поняли?

Глава 6

Эта комната, как и внутреннее помещение, было меблировано только кушетками и одним низким столом, но три кушетки — расположенные у стен — были достаточно большими, чтобы их можно было считать кроватями. Углы комнаты были завешенны, и за одной из занавесок я обнаружил котёл с тёплой водой и унитаз. Отверстие, казалось не имело дна, но не ощущалось никакого неприятного запаха.

В комнате было окно и дверь, ведущая на балкон, но она была затянута куском плотной материи, чтобы предотврартить сквозняк. Но не смотря на это комната была очень холодной — если бы не одежда, мы чувствовали бы себя более чем неуютно. Я подёргал дверь, ведущую на балкон. Она не была заперта.

Мариэль уселась на одну из «кроватей» перед тем, как начать отвечать на вопрос Натана. Мы с Натаном последовали её примеру.

— В обычных обстоятельствах, — сказала она, — мысли людей легче всего читать, когда они задают вопросы и когда они пытаются их избежать. В первом случае, ответы, которых они ожидают проявляются в их мысленных образах, во втором — ответы, которых они пытаются избежать. Этот человек только и делал, что задлавал вопросы и избегал ответов, ноя не смогла ничего уловить. Он похож на остальных действовал механически. Словно он был актёром, читающим по бумажке. Машинально. Он не воспринимал ответов, или же умудрялся оставлять те ответы, которые скрывал, формироваться невысказанными у него в мозгу. Так, словно он вообще не был личностью, а всего лишь рукой или ногой, действующей по привычке и подчиняясь рефлексам. Где-то имеется активное сознание, но только тень его присутствовало в выражении лица, во всём, что я действительно смогла почувствовать.

— Другими словами, — сказал Натан, — он находится под контролем.

— Ты уверенна в этом? — спросил я её.

— Нет, — ответила она. — Конечно же, я не уверенна. Я говорю вам о своём впечатлении. Даже попытка изложить всё словами искажает картину — и, возможно, я воспользовалась не теми словами. Возможно, контроль — не самое удачное слово. Но мне кажется, что он находится под каким-то влиянием, да… чего-то, что радикально снижает степень его независимости. Его мысли на столько упорядочены… что он становится похожим на машину.

Что я мог возразить? Она казалась убеждённой и изложила всё по полочкам достаточно ясно. Похоже, можно было сделать только один возможный вывод из тех фактов, которыми мы располагали.

— Выглядит это паршиво, — согласился я. — Какой наш следующий ход?

— Это вовсе не наш ход, — хмуро сказал Натан. — Это их ход. В настоящий момент все хода — их.

— Думаешь, они скажут нам убираться из их мира и никогда больше не приближаться к их порогу? — Спросила Мариэль.

— У меня такое ощущение, — сказал он, — что могут быть возможности и похуже.

— Здесь мы в гостинной, — сказал я едко, — как нервничая сказала муха пауку. Но они продолжают так думать. Они могли схватить нас в любой момент.

— Они проверяют нас, — сказал Натан. — Они знали, сколько нас прибывало… значит они должны были знать и о наших костюмахэ. Но они приготовили чай и сухие фрукты, чтобы посмотреть, не заставят ли нас правила вежливости раскрыться. Это были вовсе не расспросы, то, через что мы прошли… он мог бы задать тысячу подробных вопросов, если бы действитель но хотел этого. Тот факт, что он этого не сделал, может означать только одно.

— Он не рассчитывал получить правдивые ответы, — предположил я.

— Они нас боятся, — сказал Натан. — Они боятся впечатления, которое могли произвести. Они не хотят, чтобы мы убрались потому, что не уверенны, могут ли они допустить, чтобы мы убрались. С другой стороны, если они рискнут позволить нам остаться… если наше оставание означает, что у нас появится шанс изучить эту штуку и, быть может, найти способ её уничтожить. Чего они действительно хотят это захватить наш корабль… чтобы быть уверенными в том, что они никогда не улетит. Но они очень хорошо знают, что это было бы не легко. Целью этой беседы для так называемого Эго — или что там дёргало его за ниточки — было всего лишь выяснить, на сколько мы настороженны. Один тот факт, что мы осались в костюмах должен был сказать ему более, чем достаточно. Наши головы находятся прямо в пасти аллигатора.

Метафора была эмоциональной, но я вынужден был признать, что и сам чувтвовал то же самое. Вместе с тем, однако, мне подумалось что ещё оставалось место для размышлений.

— Всё это всего лишь домыслы, — сказал я. — Есть одна вещь, которую мы не понимаем. Если люди здесь — всего лишь беспомощные интрументы в руках паразита, то зачем город? Зачем стены? И не забывайте, что достаточно многое в отношении этого паразита является нашим домыслом. Сто лет назад это был просто вид паразитирующий на различных других видах. Теперь, убеждены мы, он приспособился к человеку, его клетки не только научились маскироваться под нервные ткани человека, но и собрали эти ткани в мыслящие мозги, и эти мыслящие мозги одержали верх над мыслящими мозгами их хозяев. Это сплошные домыслы… И это граничит с невероятным.

— Как домысел, — возразил Натан, — это невероятно. Но это не домысел. Это то, что мы видим. Даже без свидетельства Мариэль у нас достаточно материала для такого вывода. Эго выказал крайнюю враждебность по отношению к идее генной инженерии — безусловно, это может быть своего рода экологической моралью, но мне это показалось проявлением прорвавшейся обеспокоенности. Эго сам не принимает никаких решений — они должны быть согласованны с чем-то, называющимся «Сам». Даже наименования являются показательными — эго — всего лишь часть психики, сам — это всё. Как если бы его разум существовал паралельно с другим.

— Паралельно, — прервал я, — не обязательно означает под контролем. Возможно выросший паразит развил свой собственный мозг, своё собственное сознание… Но даже это не означает, что один должен доминировать над другим. Это может быть своего рода сотрудничество симбиоз. Этот паразит является осмотрительным, не забывайте этого… Он старается избегать снижения эффективности организма своих хозяев.

— Но есть ещё одна вещь, которую он сказал, — продолжал Натан. Быть может самая показательная. Он сказал: "Наша Нация не уждается в автократии, а Бог не нуждается ни в каких жрецах". А теперь подумайте, почему Нация не нуждается в автократии или Бог — ни в каких жрецах? Может быть, потому, что Нация управляется снаружи, и её Бог сидит на плечах каждого отдельного мужчины, женщины или ребёнка. И я заметил, что забота паразита о своих хозяевах принимает довольно таки станные формы — вроде лишение пола касты воинов и гражданских служащих, например.

— Он сказал и другое, — напомнил я Натану. — Он сказал, что Сам является коллективной волей… быть может, коллективной волей человеческого разума и разума пасажира.

— Поставил бы ты на кон свою жизнь в таком споре? Или свой разум?

— Они уже на столе, — заметил я. — Таковы ставки, нравится нам это или нет.

Аргумент не был жестоким — мы пытались прояснить положение вещей, а не разорвать друг другу глотки. Но комната каким-то образом создавала напряжённую обстановку. Мы все были почти на пределе. И все напуганны, не смотря на то, что Натан сказал нашему любезному хозяину.

Я открыл дверь на балкон и вышел наружу. Я надеялся, что мне удасться посмотреть вниз и увидеть весь город, раскинувшийся подо мной, расходящийся во все стороны. Но внутренняя стена была слишком высокой. Всё, что я смог увидеть, это затенённые сады и несколько смутных огоньков в строениях внутри последней стены. Слабые звуки города по-прежнему ничего мне не говорили.

Здесь мы, подумалось мне, торчим, словно на вершине муравейника. Посторонние в чужом гнезде. Пленники воинской касты. Другие касты должны быть различными категориями рабочих. Различающихся цветом своей одежды. Но каких рабочих? Рабов? Автоматов? Сколько из них относятся к среднему роду? В конце концов, в этом есть смысл… так же, как есть смысл в муравейнике. Несколько трутней могут обеспечить необходимое количество спермы для поодержания роста общества. Конечно, нельзя иметь человеческую матку, которая откладывает за раз тысячу яиц, поэтому должен существовать определённый источник воспроизводства или особая каста женщин, или же все женщины определённой возрастной группы. Просто, эффективно… Одним словом — Утопия.

Внизу открылась дверь, и с пол дюжины человек вышло на дорожку и направилось к воротам. Они делали это молча, словно один человек. В свете, который просочился через дверь, покак она была открыта, я увидел, что они были одеты, как и темнокожий человек, бывший нашим сопровождающим, странную серебристую одежду. Другие представители его ранга — вероятно, он был с ними. Слуги, как он охарактеризовал их.

Меня заинтересовало, куда они направлялись. В город, чтобы провести плебисцит, вероятно. Натан вышел, чтобы присоединиться ко мне, и увидел их, скрывающихся среди деревьев.

— Нежели, всё уже решено? — Спросил он. — Я думал, что это расписанно так, чтобы занять всю ночь.

— Возможно, всё ещё только начинается, — сказал я.

— Никакой возможности положить эому конец, — проворчал он.

— А если бы мы и могли? — Возразил я. — Если бы мы смогли добраться обратно до корабля? Что тогда? Убираться на Землю и просить их прислать военную силу?

— Мы не пожем воевать с этой штукой сами, — сказал он. — Разве не так?

— Не знаю, — ответил я. — Слишком многого я не знаю. Мне не нравится мысль удирать от этой ситуации, не узнав ничего больше.

— Узнавание ещё немногого может стоить Земле всего, что мы уже знаем, — напомнил он мне. — Мы и так уже совершили преступную глупость — мы должны были захватить с собой радио, чтобы иметь возможность передавать всё Конраду.

— Если бы мы только подумали, — произнёс я с иронией, — мы могли бы оставить ему запечатанный приказ, который должен был быть открыт только в том случае, если бы мы не вернулись. Так всегда поступают в мелодрамах.

Он грустно посмотрел на меня. — Если бы это была мелодрама, проговорил он, — тогда стратегия паразита состояла бы в том, чтобы захватить тебя, меня и Мариэль, заставить нас принести его на корабль, затем захватить всех остальных. Затем он направил бы корабль обратно к Земле и начал бы завоёвывать всю человеческую расу. Если бы это была мелодрама.

— А это…? — Спросил я его.

Он повернулся и вошёл обратно внутрь. Я последовал за ним, закрывая за собой дверь. Мариэль по прежнему сидела на кровати, привалившись спиной к стене, пристально следя за нами. Она слыхала каждое слово.

— В мелодрамах, — сказала она, — враждебные чудовища не проводят всю ночь, принимая решение. Они всегда знают, что делать.

Она была права. Сам решал. Это означало, что имелась некоторая неопределённость в ситуации.

Я улёгся на дну из гигантских кушеток и вытянулся на спине. Она была не слишком удобной — конечно же, не было никаких внутренних пружин. Натан последовал моему примеру, и мы все в течение нескольких минут делали вид, что собираемся заснуть. Нам не нужно было пользоваться туалетом — костюмы имели обрудование на подобный случай и никому из нас не пришла в голову фантазия умыться.

— Если не появятся никакие новые обстоятельства, — голос Натана звучал не слишком бодро, — это может может сделать нашу миссию сомнительной, без всякой надежды на исправление положения. Если, только, нам как-нибудь не удасться совершить чудо.

Он имел в виду, что наш доклад об этом мире — если мы когда-либо сможем его сделать — должен был затронуть массу людей. Мы обнаружили колонии на Флории и Вфйлдбладе, которые, по крайней мере, добились частичного успеха, и до сих пор мы могли в общем сделать заключение о целесообразности возобновления космической программы. Но если мы раскажем историю о чёрных празитах, захватывающих человеческие существа, лишающие человека его человеческой индивидуальности и преврашщающей целую колонию в колосальный муравейник… перспективы не стали бы казаться такими радужными. По сути, у нас, вероятно, не было бы ни малейшего шанса убедить ОН убеждать отдельные нации в том, что стоило бы вкладывать средства в подобный проект.

— Даже в случае катастрофы, — сказал Натан, бормоча ради поддержания разговора, — можно было бы придумать достаточно приемлемую историю. Можно было бы рассказать сказочку о героизме и борьбе с огомными трудностями, и можно было бы привести массу душещипательных примеров завоевания звёздных миров даже перед лицом огромных трудностей. Но с чем-то вроде этого ничего нельзя поделать. Оно диктует свои собственные законы. Сплошной роман ужасов. Отпугивающая сенсация. Даже без адвоката дьявола среди нас это вызовет массу голосов против.

— Что ещё за адвокат дьявола? — Спросил я.

— Я не знаю, кто это, конечно, — сказал Натан. — но такой должен быть. Конечно же, ты должен это понимать? Наша миссия не претендует на то, чтобы быть непредвзятой собирательницей фактов. Лично я здесь для того, чтобы собрать аргументы в войне идей — попытаться снабдить Питерсанта фактами, которые ему требуются для возобновления колониальной программы. Это не значит, что оппозиция не послала бы мужчину — или женщину — чтобы подготовить противоположные материалы.

— Но как бы они устроили это, минуя Питерсанта? — Спросил я. Эта мысль действительно была нова для меня. Я просто не задумывался над этим раньше.

— Им и не надо было, — ответил Натан. — Питерсант вынуждерн был бы согласиться. Ты знаешь, как работают комитеты, Алекс. Лавирование и компромиссы… Никогда не принимать одно или другое решение, если можно поддержать оба. Он знает, что на борту есть представитель оппозиции, но для него это привычное явление.

— Кто это? — Спросил я.

— Не знаю. И не думаю, что Мариэль скажет.

Нельзя скрыть секреты от телепата. Можно только убедить его держать их при себе. И, конечно, она так и поступит. Ни один чтец мыслей не мог бы преуспеть в жизни, не обладая крайней осмотрительностью. «Дедал» был благополучным кораблём до настоящего момента — мы все привыкли к присутствию Мариэль на борту. Но это благополучие зависело от осмотрительности Мариэль. Если бы мы только заподозрили, что хоть что-нибудь из того, что она походя узнёт о каждом из нас, могло бы стать общим достоянием…

Я не стал ставить её в неловкое положение вопросом, кто был адвокатом дьявола. Теперь, когда я взглянул на ситуацию хладнокровно, то понял, что в действительности это не имело значения. Это вообще не составляло никакой разницы.

Где-то в глубине души я ощутил страх, который охватил меня страх перед паразитом остался — но он слегка ослабел, когда появился новый. Даже, если мы уберёмся прочь… миссия провалилась. То, что мы уже сделали, было достаточно существенным, но высшая цель… то, что действительно имело значение, по крайней мере для меня, не была достигнута.

Если исключить возможность чуда.

Я непроизвольно прикрыл веки, пытаясь убедить даже самого себя, что можно было заснуть. Но я знал, что даже если бы мне и удалось заснуть, меня ждали отнюдь не приятные сновидения.

Глава 7

Мы не видели и не слышали, как слуги вернулись в пирамиду, но когда мы снова спустились по лестнице, восьмеро из них ожидало в огромноми зале. Эго тоже был там. Настало время официальной речи.

Ожидая, пока он начнёт говорить, я ощущал комок в горле.

Это ощущение быстро рассеялось, и я ощутил облегчение, неожиданное, если учитывать степень предыдущей напряжённости, ещё до того, как он добрался до середины. Однако, оно вернулось до того, как он закончил.

— Было решено, — сказал он, — что вы можете остаться здесь. Мы считаем, что это хорошо, что вы изучите нас и попытаетесь понять наш образ жизни. Мы сомневаемся, что вы можете предложить нам какую-либо помощь, но если мы обнаружим какую-либо почву для сотрудничества, тогда мы с удовольствием примем вашу помощь.

— Имеются однако определённые условия, которыми мы должны дополнить данное решение. Мы чувствуем, что и для Нации, и для вас жизненно важно, чтобы ваше понимание того, что происходило и происходит на Аркадии, было бы полным и точным. Мы предлагаем вам двадцать дней для предварительного ознакомления, но за это время вы не должны причинять какой-либо вред любому животному, которое сопровождается чёрным компаньоном, которого вы ошибочно называете паразитом. Вы также не должны проводить никаких экспериментов на каких-либо клетках этого компаньона.

— По истечению двадцати дней один из вас должен сам — или сама добровольно принять компаньона. Только на личном опыте возможно истинное понимание. Объединение с ним должно быть только временным, если таково будет ваше желание. Таково решение Самого. Вы согласны?

Я почувствовал, что слегка задыхаюсь, но Натан даже не стал колебаться. — Мы также являемся частью коллективной воли, — сказал он. — Мы трое не можем решить здесь и сейчас. Мы должны вернуться на корабль, чтобы обсудить всё с остальными.

— Слуга проводит вас, — сказал Эго с полным спокойствием. — Когда мы можем ожидать вашего решения.

— Сегодня вечером, — уверенно ответил Натан.

Когда мы двинулись, я немного отстал, но садясь верхом — на этот раз каждый на своё животное — в том же месте, где спешились прошлой ночью, я начал переосмыслевать ситуацию. Нам была предоставлена возможность бежать, если бы мы захотели. Мы могли привести своё поспешное заключение на Землю. Но нам также предоставлялась возможность остаться, имея двадцать свободных дней перед тем, как нас схарчат. Если они готовились предложить нам верёвку по-длинее, могли ли они быть чудовищами, которых забавляли наши страхи? Или они просто пытались предоставить нам возможность повесится самим?

Мы спусткались с холма при раннем утреннем движении. Людей было едва ли больше, чем предыдущим вечером, но теперь было дневное освещение, и белые и жёлтые туники казались очень яркими. Впереди и позади нас было больше запряжённых быками повозок, некоторые были пусты, но некоторые везли группы рабочих с сельскохозяйственными инструментами. Инструменты по большей части были деревянными — только некоторые имели металлические лезвия и зубья.

То ли потому, что мы спускались с холма, то ли потому, что животные непроизвольно шагали бытрее, но у нас не заняло много времени выбраться из города. Я извлёк не слишком много нового, разглядывая удивительные стены, поскольку оглядывался через плечо, чтобы рассмотреть пиктограммы, проезжая через каждые ворота накануне.

Сразу за городом быки были переведены на шаг, который должно быть был их вариантом рыси, и мы стали покрывать расстояние значительно быстрее, чем до этого. Но даже теперь я не сомневался, чтоживотные могли бы бежать значительнобыстрее, если бы их подогнали. На меня произвело впечатление их сила и готовность к послушанию, но несколько беспокоило то, каким образом это было достигнуто. До какой степени паразит изменил их поведение? И до какой степени «компаньон», едущий на шее моего скакуна взаимодействовал — и возможно управлялся — с другими компаньонами других хозяев? Похоже, что это трудно будет выяснить, если и паразит и его хозяева являлись табу.

Тёмный человек терпеливо сопровождал нас. Он не произносил ни слова, а Натан не пытался задавать ему какие-либо вопросы. Возможно потому, что все его мысли были сосредоточенны на возвращении на корабль и ни начём другом, или потому, что он не мог вести своего скакуна достаточно близко к животному темнокожего человека, чтобы легко было поддерживать беседу.

Когда мы добрались домой, Карен, Конрад и Линда все спали, у них не было наших проблем, если не считать того, что они могли бы быть так любезны, чтобы лишиться сна от беспокойства за нашу судьбу. Мы не стали сразу будить их немедленно, а сперва достали несколько тюбиков с жидкой пищей, чтобы выдавить их сквозь фильтры. Мариэль повезло после внешнего обеззараживания она смогла снять свой костюм и поесть немного настоящей пищи.

Я предоставил Натану всё рассказать остальным. Он изложил всё по пунктам, не слишком утруждая себя коментариями и отступлениями.

Закончил он словами: — Очевидно они не опасаются нас. Они дают нам возможность улететь, не смотря на то, чтодолжны хорошо себе представлять, как эта ситуация видится нам. Они просят возможности объяснить… И я не совсем уверен, относится ли «они» к людям или к штукам, сидящим на их спинах. В любом случае, мы, возможно, предоставим им этот шанс. Нам нужно узнать больше. Мы должны остаться… по крайней мере, на двадцать дней.

— А затем? — Спросил Конрад.

Я огляделся, чтобы посмотреть не станет ли кто-нибудь спорить. Никто не стал.

— Это зависит от того, что мы выясним за это время, — сказал я.

— Ты серьёзно рассматриваешь возможность подвергнуть одного из нас заражению этой штуки? — Спросила Линда.

— А почему нет? — Ответил я. — Мы можем справиться с инфекцией, если потребуется. И их верховный прав. Единственным способом, каким мы, скорее всего, сможем понять, полностью и точно, что здесь произошло, это испытать это.

— Надеюсь, ты вызываешься добровольцем? — Сказал Линда.

— Возможно, — сказал я, не давая себя сбить. — Если ситуация покажется подходящей, возможно я и соглашусь.

— Ты слишком торопишься, Алекс, — вмешался Натан. — Давайте не будем начинать карабкаться по короткой соломинке, пока не предоставится возможность. Нам нужно решить ещё кое-что кроме этого.

— Но мы безусловно остаёмся, — сказал я. — Это уже решено.

— Не то, — возразил он. — Что нам нужно обсудить, так это — как мы можем подступиться к выяснению того, что нас интересует. Говоря прямо, вопрос состоит в следующем: имеем ли мы дело с чужим разумом, манипулирующим человеческими телами, или с человеческим разумом, который был пасивно изменён, или с человеческими разумами, котрые находятся в содружестве с чужим разумом, или что там ещё? Я спрашиваю не то, с кем мы имеем дело… Я спрашиваю, как мы можем выяснить это.

Последовало томительное молчание. Это был, конечно, определяющий вопрос. Как можно отличить марионетку от свободного агента? Как можно отличить пассивную модификацию от активного управления?

— Нам не разрешается анализировать никакой материал паразита? Сказала Линда, задавая вопрос для уточнения.

— Никакого вреда ни одному из хозяев, — добавил я.

— В таком случае, — сказал Конрад, — всё, что мы имеем, это косвенные измерения и задаваемые вопросы. Можем мы использовать что-то вроде энцефалографа, чтобы обнаружить электрическую активность внешней массы паразита?

Я пожал плечами. — Предположим, что это является псевдо-нервной тканью… и обладает электрической активностью. Это не скажет нам, является ли оно независимым.

— В такоми случае, — сказал Конрад, в свою очередь пожимая плечами, — нам остаётся только предполагать… если только мы не приготовимся поверить в то, что они нам скажут.

— Должен быть какой-нибудь способ, — сказал Натан.

Мне думалось с трудом. Не было никакой начальной зацепки.

— Не имея возможности вести прямые эксперименты… — начал я колеблясь, — … думаю в этом случае Конрад прав. Мы должны прибегнуть к вопросам-ответам. И наш детектор лжи, на данный момент, похоже так же беспомощен, как и мы сами.

— Быть может, их уступки не так уж и существенны, — сказал Конрад. — Они дают время нам… но они дают время и себе. Они знают, что мы останемся на двадцать дней — и это могло бы дать им двадцать дней на разработку метода проникновения на корабль, если в этом заключается их цель.

Натан нахмурился, пытаясь сосредоточиться на хитросплетениях ситуации. — Могло быть, — сказал он, — что предоставление возможности нам троим вернуться сюда, было всего лишь отвлекающим маневром. Если бы они задержали нас, Пит поднял бы корабль — вполне вероятный ход событий — и они не добились бы никакой реальной цели. Таким же образом они дают себе возможность придумать что-нибудь гораздо более подходящее.

Мне не нравилось направление, которое принял разговор. У Натана на уме были одни подозрения. Но в данных обстоятельствах, что ещё оставалось? До тех пор, пока мы не знали, что есть что, и не могли этого выяснить, мы должны были быть настороже от любых неожиданностей. Мы должны были предположить, что худшее было, по крайней мере, возможным, и разрабатывать свою стратегию в соответствии с этим.

— Сколько информации по этому предмету содержится в докладах разведывательного отряда, Алекс? — Спросил Натан. — Предполагая, что ты правильно выбрал возможного кандидата.

— Я уже сказал. Стандартные данные.

— Вот что я имею в виду: достаточно ли там данных, чтобы начали работу по подготовке чего-либо, чтобы атаковать его. Не обязательно вирус… может специфический яд.

Я покачал головой. — Я могу рассказать вам о ядах, котрые разрушат почти любой вид живых тканей, — сказал я. — Но выявить что-нибудь, что атакует только это, не затрагивая живого организма, не возможно. Не забывайте, оно должно обладать генетической специфичностью… Эта растительность может достаточно успешно маскироваться под клетки своих хозяев, чтобы избежать воздействия любых обычных антибиотиков. И раз уж мы обсуждаем этот предмет, то нужно учитывать и ещё одно.

— Что именно?

— Не полагайтесь на нашу способность уничтожить всю эту штуку, даже если она полностью станет на нашем пути. Имея живые образцы для работы и ресурсы нашей лаборатории, я могу найти способ защитить нас. Но для людей из города уже слишком поздно. Даже оставив в стороне психологическую зависимость — хотя в большей или меньшей степени она должна иметь место — является фактом, что паразит, вероятно, в значительной степени проникает внутрь тела. Если мы найдём что-нибудь, что избирательно убивает клетки празита, то однажды эти люди проснулись бы утром и обнаружили, что они переполнены миллионами мёртвых клеток, разносящихся по их организму. Их физиологические ресурсы окажутся недостаточны для выведению их наружу. Продукты распада были бы токсичны — оказались бы ядом для системы хозяина. Единственный способ, каким эти люди могут избавиться от паразита — это если бы паразита можно было бы убедить постепенно убраться самому. Но я не вижу, как бы мы могли это устроить.

— Есть один способ, каким мы можем подступиться к проблеме, быстро произнёс Конрад. — Если мы найдём средство и возможность.

— Какой? — Спросил Натан.

— Мы должны найти агента — новый ген — который не уничтожал бы паразита активно, но создавал иммунитет против начального заражения. Если бы мы смогли связать его с вирусом носителем и распространить среди населения, он бы защитил новорождённых детей от возможности заражекния паразитом.

— Вы сможете сделать это? — спросил Натан, ища у меня подтверждения.

— Мы могли бы оказаться в состоянии, — согласился я. — Если бы у нас было время — неизмеримо больше двадцати дней. И если бы у нас были живые клетки для работы с ними. И если бы нам немного сопутствовала удача. Но прежде, чем встанет какой либо вопрос о нашей возможности осуществить подобный проект, остаётся проблема, как заставить людей сотрудничать, сознательно или безсознательно. Пока они цепляются за свои условия жизни, у нас нет ни одного шанса… и есть, конечно ещё один неизвестный фактор — а именно, ресурсы празита. Мы можем быть генными инженерами, но организмы обладают собственными способами борьбы с трудностями. Если бы каждая из этих чёрных штуковин являлась организмом, тогда другое дело, но это не так. Каждый является колонией миллионов организмов, с временем воспроизводства, которое, вероятно, исчисляется часами. Это довольно внушительный резерв потенциала для изменений… для исключительной приспособляемости. Мы уже знаем, что каждая клетка обладает исключительной изменчивостью. Большинство проблем, котрые мы пытаемся решить средствами нашей лаборатории, являются простыми. В данном случае наш противник может нанести ответный удар. И может победить. Он может оказаться в состоянии развить свой собственный иммунитет к нашему иммунизирующему агенту почти так же быстро, как мы сможем создать его в лаборатории. Может быть даже быстрее.

Я оглянулся на Конрада, ища у него поддержки.

Он кивнул. — Всё это правда, — сказал он. — Природа снабдила эту штуку всеми ресурсами, какие технология дала нам. Она может вести свои эволюционные эксперименты не особенно заботясь о планировании, но она имеет возможность в любом случае преуспеть в этом — возможность делать столько попыток, что ошибки не имеют значения.

— Если эта штука такая измечивая и вдвое умнее обычных клеток, сказала Карен, — то как мы можем быть такими уверенными, что сможем защитить себя от неё?

— Её ресурсы являются совершенно пассивными, — сказал я. — Мы должны ставить перед ней проблему раньше, чем она сможет решить её. Она не может перейти в наступление. По крайней мере, до тех пор… — Я позволил фразе повиснуть, понимая ужасающую возможность.

— Если только она не имеет ощущений, — закончил за меня Конрад.

— Но это как раз то, чего мы не знаем, — сказал Натан.

— Верно, — согласился я. — Но джвадцать дней — это всего лишь двадцать дней… Всемогущий Господь должен был бы постараться, чтобы за это время создать что-нибудь, чтобы пробить брешь в корабле и в костюмах.

— Нет, если только слухи о его титанической работе в течение недели являются правдой, — с сарказмом сказала Карен. — Кроме того, возможно, что этот бог — хотя, быть может, и не всемогущий — как раз то, с чем мы столкнулись. Натан вскользь упомянул кое-что, сказанное их главным, что позволяет предположить, будто колонисты могут считать эту штуку богом.

— Это, по крайней мере, мы можем узнать, — сказал я. — Нам позволено задавать вопросы о их верованиях, религии и тому подобном. В действительности, может быть, что вопросы о их верованиях являются единственными, которые смогут проявить что-либо стоящее. Если они верят в активную божественную силу, это могло бы явиться свидетельством существования независимого сознания в празитических объединениях.

— А с другой стороны, — ворчливо сказал Натан, — это могло бы быть и не так. Множество людей придерживаются подобных верований, не будучи подчинены никаким паразитам. А с другой стороны, если они и не верят ни в какие независимые активные силы, это вовсе не явилось бы доказательством, что такой силы нет.

Я пожал плечами. — Это всего лишь идея, — сказал я. — В конце концов, эта одна из областей, где мы наименее вероятно наткнёмся на откровенную ложь.

Он покачал гловой, не будучи убеждён. Сейчас он находился в положении, когда приготовился сомневаться в любых фактах, вместе и по-отдельности. Мы могли встретиться с ситуацией, когда любые свидетельства были сомнительными, хотя возможно, они и были бы достаточно верными. Но попав однажды в такие оковы сомнений, как из них выбраться? Каким образом?

— Может мы пресмотрим своё решение? — Осторожно сказал Пит. Если мы не только не знаем, где находимся, но и не занем никакого способа выбраться вообще куда-либо, то какой смысл оставаться? Может мы должны избежать риска и вернуться домой… оставив ломать голову ОН.

— И что же они сделают? — Поинтересовался я.

— Одно из двух, — сказакл Натан. — Забудут обо всём. Или пришлют бомбу, чтобы уничтожить проблему. И в любом случае…

— Наша миссия будет провалена. Адвокат дьявола одерживает лёгкую победу.

— Наверное.

Я оглядел сидящих за столом. — Я говорю, мы остаёмся, — сказал я. — Я говорю, мы должны приготовиться самим встретиться с этой штукой. Это может оказаться невозможным, но может быть и наоборот. В любом случае мы должны попытаться. Даже, если существует риск.

— Я с Алексом, — сказал Натан. — Кто-нибудь ещё?

— У нас нет пока никаких оснований убегать, кроме смутных возражений, — сказал Конрад.

— Мы должны попытаться, — сказала Мариэль.

Это было большинство. Если любой из оставшихся серьёзно рассматривал свою возможность противоречить такому ходу событий, он теперь изменил свои планы. Карен и Линда только кивнули, а Пит сказал: — Что ж, лады.

— Тогда давайте приступать к работе, — сказал Натан. — Давайте сделаем, что сможем до первого решающего срока. Но будьте осторожны.

Настроение, которое преобладало во время работы, отнюдь нельзя было назвать всеподавляющей самоуверенностью.

Глава 8

Имея такой короткий запас времени перед тем, как должен был быть взят (или обогнут) столь высокий барьер, мы вынуждены были приступить к работе со всей решимостью и даже некоторым отчаянием. Конрад и Линда начали с полей, выясняя сельскохозяйственное положение колонии, но, как только собрали основные данные и достаточное число образцов для дальнейшего изучения, они переместились в город, где начали исследовать диету, гигиену и состояние здооровья его жителей. Они нашли горожан готовыми к сотрудничеству, нео не слишком разжговорчивыми. Им было позволено брать образцы крови, но рядом всегда оказывался кто-нибудь из Слуг, чтобы убедиться, что к клеткам паразита не прикасаются. Этим данным был отдан приоритет при анализе.

Остальные также обнаружили, что почти везде за ними тенью следует услужливый но подозрительный Слуга, Мы столкнулись почти точно с такой же проблемой в первые дни на Вайлдбладе и были привычны к этому — но от этого положение не становилось менее унизительным. Натан и Мариэль направились прямо в город со всевозможной записывающей аппаратурой для кино- и магнито-записи. Им потребовалось всего несколько дней, чтобы сделать основные записи в цвете, и Мариэль осталась сортировать плёнки в поисках чего-нибудь полезного, а Натан продолжил исследовательскую работу, котрую он уже начал. Наиболее незавидной частью работы Мариэль была сортировка, классификация и пополнение пиктограмм, но и это было отставлено на второе место, как требующее слишком много времени. Натан, конечно, поппросил помощи в переводе или, вероятно, слово интерпретация было бы более подходящим пиктограмм, и такая попмощь ему была с готовностью предоставлена. Оказалось, однако, что любой, кого он останавливал на улице, мог растолковать ему значение любой пиктограммы. Он потратил весь день, пытаясь выснить пределы их знаний, и, в конце концов, вынужден был прийти к заключению, достаточно невероятному, что любой человек в городе действительно знал значение каждой из пиктограмм. Большинство плиток представляли собой отдельные слова, но некоторые были целыми предложениями.

— Это просто невозможно, — говорил он мне. — Множество картинок является более-менее распознаваемыми образами. Многие из тех, что составляют предложения, состоят из более простых — и хотя я видел всего лишь крошечную часть, должен сделать вывод, что в основном всё это верно. Но это создаёт для каждого мужчины, женщины и ребёнка в городе — вне зависимости от отго, к какой касте они принадлежат словарь из более чем миллиона понятий. Я не знаю сколько времени требуется маленькому ребёнку, чтобы выучить его, но я не смог даже десятилетнего заставить признать, что он чего-нибудь не знает. Возможно, кое-кто из них лжёт, но каждый раз, как я искал подтверждения, я его получал. Это просто не возможно.

Я должен был с ним согласиться.

У меня был свой кусок рутинной работы, естествено — несколько часов в день необходимо было потратить на сбор образцов и измерения. Мы решили, что если нам прийдётся вернуться домой через двадцать дней, то мы должны были собрать в городе все доступные данные, какие только лежали, что называется, на поверхности, чтобы, по крайней мере, не упустить шанс сделать наиболее верное заключение о том, что лежит под этой поверхностью. Но я также принял участие в игре в вопросы-ответы.

Я обнаружил — как и остальные — что в отношении информации люди откликались с достаточной готовностью. И они проявили совершенно поразительный диапазон знаний. Даже дети могли мгновенно назвать имя любого растения или животного или географическое понятие. Единственным ограничением, которое я смог обнаружить даже в познаниях детей, было то, что они были несколько смешанными — огромное число объектов могли быть отнесены к одной основной категории. По мере взросления они учились разделять категории всё более подробно.

Наряду с этим поразителдьным диапазоном знаний, содержавшимся в каждой голове, нельзя было не отметить определёные странные аномалии. Каждый в городе мог прочесть пиктограммы, но это было всё, что можно было прочесть. Ничего другого не существовало. Банк данных, привезенный с Земли, был намеренно уничтожен. Не занимались люди города и живописью. То ли что-то было высечено в камне, окружавшем город, то ли в умах людей не существовало необходимой независимости. Единственными видами искусства, которые были у них, если не считать искусства каменьщиков, были исполнительские виды — драма, музыка, танец. Ничего даже не было написано. Но они интересовались растущими растениями. Многие из домов, котрые я посетил — маленькие квадратные помещения, у которых только ширмы раздляли различные «комнаты» — имели растения в горшочках.

Всё это, однако, имело второстепенное значение по отношению к нашей главной заботе. И когда выходили за пределы простых материй, обнаруживали себя на гораздо более зыбкой почве, задавая свои вопросы. Вопросы, касающиеся паразита и верований, достаточно ловко избегались или же мы получали заученные ответы. Вопросы о процессе принятия решений сталкивались с ничего не значащим ответом: "Сам решает". "Что представляет собой Сам?" рождал заведомый ответ: "Сам — это коллективная воля Нации." Более подробные расспросы ("Как принимает решения Сам?" "Что в действительности происходит, когда принимается решение?" вызывали пустые взгляды или заявления типа: "Вы не понимаете." И это было правдой. Мы не понимали. Настаивание вызывало обещание, что однажды мы поймём… когда вопрос будет задан на двадцать первый день.

Вопросы, относящиеся к религии, наталкивались на такую же защитную стену, без какого-либо намёка на брешь. Каждый в городе верил в Бога — по всей очевидности это была непоколебимая монотеистическая вера. Но у них не было никаких священников, никаких церквей, никаких святых писаний. Имелась пиктограмма, представлявшая концепцию Бога, и Натан умудрился идентифицировать ещё несколько, которые относились к материям божественной природы. Не было сомнений, что имелись и другие — и не было сомнений, что располагая временем, мы смогли бы извлечь из мудрости, высеченной на стенах, всё, что люди города считали нужным сказать о Боге. Но у нас не было времени, чтобы изучить значения миллионов плиток. Всё, что мы смогли выяснить, это то, что все они знают, что Бог существует, и этого было для них достаточно.

— Если наши вопросы наталкиваются на сознательную стену молчания, — сказал я Натану после нескольких дней хождения вокруг да около, значит это лучшая организация, какую я когда-либо видел. Куда бы мы не обратились, мы наталкиваемся на один и тот же барьер, на ту же формулу. Если они намеренно скрывают от нас всю правду, значит каждая отдельная личность в городе участвует в заговоре, включая детей. Это самое полное единодушие, с каким я когда-либо встречался. Они все точно знают сколько можно сказать, до отдельной буквы. Либо это действительно предел их знакомства с предметом, либо что-то очень странное здесь происходит.

— Они могли быть запрограммированны, — сказал он. — Каждый из них может управляться кукловодом.

— Или они могли бы быть телепатами, — возразил я. — Имеющими доступ к одному и тому же источнику информации и к одному и тому же стратегическом настрою.

— Или и то, и другое вместе, — добавил он.

— Но только не похоже, что они общаются друг с другом телепатически, — сказал я. — Они пользуются языком, как и ты или я. И если они запрограммированны — то это сверх-сложная и сверх-тщательно выполненная работа. Они всё равно кажутся мне очень человечными, не смотря на то, что говорит Мариэль.

— Впечатления, — провозгласил он, — могут быть обманчивы.

И эта точка зрения, конечно же, представляла самую дальнюю границу знаний. За ней простирался только безграничный океан неопределённости.

Такова жизнь.

Мы смогли установить, что их кастовая система не была иерархической, не смотря на то, что имелись Слуги и Эго, в качестве «верховного». Но даже это вызывало сомнения. У них были особые функции, в этом можно было быть уверенными — функции, которые не требовали, чтобы они пачкали свои руки — но я ни разу не видел Слугу, отдающего приказы или надзирающим за работой. Если они и располагали властью, то не пользовались ею открыто. Никто, на сколько мы могли судить, не обладал никакими особыми привилегиями, связанными с его статусом или работой. Город Солнца, похоже, весьма серьёзно относился к Утопическому равенству. Каждый принимал ту роль, которую определял ему Сам… но все наши попытки выяснить, как происходит это определение, не приводили ни к чему, терялись в массе уклончивых ответов, которые сопровождали все наши усилия в этой области.

Мы выяснили также, что колонию очень мало интересовало техническое развитие. Они обтёсывали камни, но не добывали металл. Газ, горевший в лампах, освещающих стены, генерировался городскими отходами и одним из видов морских водорослей, собиравшихся вдоль побережья. Масло, которым они пользовались, также добывалось из водорослей, растущих на мелководье, протянувшемся на несколько миль от речного устья. Весь металл, которым они пользовались — для своих инструментов, для своих зубил, газовыхэ емкостей и для сотни других, более мелких нужд — первоначально попал сюда из кораблей, которые привезли колонистов в самом начале. Мы выразили некоторое удивление, спрашивая, не собирается ли город со временем развить своё собственное снабжение металлом, но не получили ответа. Их, похоже, нен слишком интересовало будущее… Им нечего было сказать по поводу каких-либо долговременных планов. Аналогично, они не слишком интересовались и прошлым. Мы пытались задавать наводящие вопросы о том, как и когда возникло теперешнее положение вещей, но они не дали никакого ответа. Если у них и сохранились какие-либо воспоминания о временах, предшествовавших паразиту, они держали их в секрете. Единственное, что они нам сказали — это то, что корабли действительно спустились сюда.

Это, в отсуствие каких-либо записей о событиях в колонии или каких-либо устных упоминаний о ранних временах, показалось мне значительным фактом. Все корабли должны были приземлиться на расстоянии нескольких миль друг от друга, но всё же на некотором значительном участке суши. Что бы не не осталось от ближайшего корабля, оно находилось к северо-западу на расстоянии полного дня пути, вверх по речной долине. Я предложил Натану, чтобы по меньшей мере один из нас направился туда для разведки. Останки могли нам и не сказать ничего… но точно так же там могло обнаружиться что-нибудь важное. Натан не хотел терять два дня — один день туда, и один обратно — в настоящих обстоятельствах, когда время было так ограниченно, но я настаивал, что при столь прочной информационной блокаде всё, что мы могли бы выяснить благодаря объективным свидетельствам стоило того, чтобы за этим отправиться. В конце концов он согласился, чтобы я отправился. Я проявил готовность к компромиссу, согласившись идти в одиночку.

Я отнюдь не был удивлён тем, что когда я пояснил темнокожему человеку, что хочу воспользоваться одним из быков для поездки в незаселённый район, он с готовностью вызвался отправиться со мной. Частично, подумалось мне, это объяснялось его желанием не спускать с меня глаз… но я дуумаю, что он также хотел присмотреть и за быком. Если я собирался уехать на животном, несущем на себе паразита, без кого-либо, кто мог бы видеть, что я делал…

Они, похоже были весьма озабочены тем, чтобы быть уверенными в том, что условия на которые мы согласились, соблюдаются неукоснительно. Особенно их волновало, чтобы ни одна чёрная клетка не подверглась изучению.

Я был несколько более удивлён, когда Слуга вернулся с четырьмя лучниками. Мы видели не очень много лучников с момента нашего первого путешествия от корабля к городу — они постоянно были заключены внутри своих бараков вовнутренем круге. Когда я спросил Слугу, какая в них нужда, он просто ответил: — Это опасно.

— Какого рода опасность? — Спросил я.

— Хищники, — ответил он.

Долина реки кормила большие стада яко-оленей, и различных меньших травоядных разхмером от мыши до овцы. Было несколько хищников, питавшихся ими, но единственными, которые могли представлять угрозу для всадника, были похожие на собак животные, которых не долго думая назвали «волками», охотящиеся стаями.

— Они нападают на людей? — Спросил я.

— Да, — прозвучал ответ. — Иногда всё ещё приходится проводить повозки, чтобы отодрать металл от остатков кораблей, когда мы становимся лагерем на ночь, приходят хищники. И если есть раненные запах крови, разносящийся ветром, привлекает их.

— Для этого у вас лучники? Чтобы защищать караваны от хищников?

— И чтобы защищать животных в полях, — дополнил он.

— Животных? Или их компаньонов?

Его чёрные глаза не дрогнув встретились с моими. — Животные и компаньон составляют единое целое, — сказал он.

Паразит заражл только травоядные виды. Ни один хищник не мог иметь компаньона. Люди города были вегетарианцами, хотя и ели рыбу и пили молоко. Им и в гоову не могло прийти есть какое-либо животное, имевшее празита — или потенциально имевшее такую возможность — и они выражали недвусмысленное отвращение к перспективе поедания мяса хищников, словно они должны были бы во вторую очередь питаться плотью создания-хозяина.

Наша не слишком разнообразная компания отправилась ранним утром незадолго до рассвета — и последовала вдоль реки на север. Впервые яко-олени продемонстрировали мне, на что они способны по части скорости. Я был приятно удивлён, не так самим алюром, как тем фактом, что даже предвингаясь резвой рысью, они сохраняли достаточную плавность. Я предполагал исключительно неудобную езду, и собирался расплатиться ссадинами за дву-дневную вылазку в дикую природу, но всё оказалось не так скверно.

Слуга ехал впереди, в тов ремя как лучники сгрудились вокруг меня, словно почётный караул. Я не счёл такое построение слишком удачным и попытался поравняться с темнокожим человеком, чтобы можно было вести беседу. Мой скакун достаточно охотно отозвался на понукания, но Слуга — не слишком явно проявляя это — старался держаться на некотором расстоянии. Я настаивал до тех пор, пока ему не пришлось бы проявить со всей очевидностью, что он умышленно старается избегать моего общества, и он сдался.

— Это хорошая земля, — сказал я. — Большинство колоний расширились бы, чтобы занять её — люди улетают с Земли, жаждая простора, места для экспансии. Почему вы остаётесь скученно в городе, обрабатывая лишь столько земли, чтобы она могла прокормить вас?

— Мы все — одна Нация, — ответил он. — Мы живём вместе.

— Оставаясь в одном месте, вы становитесь уязвимы для несчастья, — настаивал я. — Одна суровая зима — один неурожай — любое несчастье причинит вам серьёзные неприятности.

— У нас есть достаточно для наших нужд, — сказал он. — В море всегда пищи в избытке.

— А что происходит, когда ваше население увеличивается? — Спросил я. — Вы продолжаете сроить новые стены города и расширять кольцо обрабатываемых земель вокруг него? Вы не миожете делать это вечно.

— Сам решит, что делать, — заверил он меня.

У меня не было сомнений на этот счёт. Он решит ограничить население, тем или иным способом. Или он решит, что должен быть построен ещё один город, и ещё, и ещё…

Но его это не интересовало. Он знал только, что если возникнет вопрос, на него найдётся ответ. Я не мог понять такое отсуствие интереса к возможному будущему. Что могло им двигать, если не предвидение того или иного рода? Но его жизнь не обещала ему никаких наград, которые были бы мне понятны, у него была своя роль, и он скурпулёзно исполнял её. Меня подмывало спросить его, каковы его желания, каковы цели его жизни, но мне был известен ответ, который я бы получил. Невозмутимый взгляд, оскорбительный в своей демонстрации отсуствия взаимопонимания.

Один из нас — сумасшедший, подумал я, и мне хотелось быть уверенным, что это — не я.

Самое старое возражение против утопических проектов заключается в том, что они никому не предоставляют побудительных мотивов к работе. Никто не зависит от своих собственных усилий, а только от усилий всей коммуны в целом. Никто ничего не делает для себя, а только для всей коммуны. Циники говорят, что Утопия не может работать. Я был согласен с ними. Муравьи и пчёлы могут осуществлять это, но их коммуны обладают единым разумом — коллективным самосознанием роя.

Многое из того, что мы видели здесь на Аркадии, наводило на мысль, чтолюди достигли аналогичной степени коллективного самосознания — их город и их жизнь очень походили на жизнь роя. Но было трудно понять, как объединение с паразитом повлияло на них — или для них таким образом. Даже, если содружество было наибольшим благом в мире… даже, если паразитические клетки, маскируясь под клетки мозга, снабдили мозг хозяина новыми потенциальными возможностями и новыми силами… это было трудно понять. Если только они не были наделены чрезвычайными телепатическими способностями. Я задержался на этой возможности. Они не могли читать наши мысли — это точно. И Мариэль не могла читать их. Я не верил и в то, что они могли читать мысли друг друга. И всё же, они обладали этим исключительно сильным ощущением социального единства, необычно сильного слияния не каждого с каждым, но каждого со всеми.

И все они знали, что Бог существует. Они знали это, без каких-либо вопросов. Не могло ли это знание, задумался я, иметь своим источником то же чувство взаимного слияния?

— Что происходит, — спросил я его, — с людьми, которые умирают?

Его лицо несколько раслабилось, пока длилось молчание. Теперь же я увидел как его мышцы неожиданно напряглись. Его лицо окаменело. Я понял, что приблизился к области, которую Сам определил, как запретную — знание, которое от нас должно было скрываться до тех пор, пока мы не согласимся на надлежащий способ понимания.

— Их тела уничтожаются, — сказал он.

— В газовых печах? — Спросил я. — Вместе с навозом и морскими водорослями?

— Да, — ответил он.

Это не казалось дающим слишком много. Это было логичным… быть может, несмного слишком логичным. Но это не было ключевым вопросом. Что я действительно хотел знать, так это…

— А что происходит с компаньоном?

Его лицо уже приобрело каменное выражение, и теперь на нём не дрогнул ни одни мускул.

— Компаньон не умирает, — сказал он. Это было достаточно верно. Коммуны никогда не умирают. Отдельные клетки умирают, но их смерть не пробивает бреши, как это случается при удалении клеток из сложно устроенных организмов.

— Так что же происходит с ним? Он вытаскивает свои корни и ждёт, пока его пересадят новому хозяину?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — ответил он. По крайней мере, это было откровенное заявление. Здесь начинался барьер. Здесь находились секреты, которые скрывались от нас в течение двадцати-дневной ознакомительной игры.

— А как насчёт души мёртвого человека? — Продолжил я. — Она попадает на небеса посредством генерации газа? Она отлетает от покойника, чтобы встретитья с его создателем?

Сарказм, конечно, пропал даром — так же, как и некоторый вызов.

— Душа, — ответил он, — не меняется со смертью. Она такова, какой была всегда, в Самом и исходит от Самого.

Здесь, снова, был явный менталитет роя. Индивидуальность — это всего лишь часть целого. На жизнь и разум целого не оказывает никакого влияния смерть индивидуума. Индивидуум был частью целого, но умерев, он становится ничем, а целое остаётся тем же самым. Зачем им относится с почтением к своим мёртвым? что я делаю с клочками состриженных волос или кусочками ногтей? Какое мне дело доклеток кожи, которые отмирают каждый день? Они были частью меня, но больше ими не являются. Я же не изменился. Но эти клетки никогда не обладали каким-либо собственным существованием. Если бы я был образованием основанным на базе общественных псевдо-организмов, думал бы ли я так же? И если бы я был частью человеческого общества, которое каким-то образом обладало ментальностью общественных псевдо-организмов, мог бы я тогда думать о собственой жизни в тех же понятиях, что я думаю о жизни этих кусочках ногтей или клетках кожи?

Возможно.

Но я всё ещё не мог до конца осознать, что могло происходить здесь… какого рода отношения существовали между аркадийцами и их паразитами. Этомогло быть замечательное содружество, когда чёрные клетки дают всевозможные преимущества в обмен на жизненные соки, которые они получают от своих хозяев — лучший контроль над телом и разумом, возможно, защиту от болезней, если защитные ресурсы паразита прибавляются ресурсам тела хозяина.

С другой стороны, это мог быть полный контроль хищника над жертвой — все те же преимущества, но действующие исключительно в интересах побегов и их совершенно гипотетических независимых личностей, родившихся в присвоенных мозговых клетках.

Такие личности, если они существовали, имели бы некоторые существенные преимущества перед их первоначальным вариантом. Изменчивость. И свободу от морали. И единственным ограничением их потенциальных возможностей и разума было бы то, на сколько большими они смогли бы вырасти. Сколько вещесва чёрного паразита мог содержать каждый человек? Какого рода дополнительную биомассу мог прокормить человеческий апетит в дополнение к своей собственной. Я снова подумал о Земле. Я видел некоторых с очень большим апетитом — и видел людей таскавших на себе просто поразительные излишки биомассы — даже с угрозой для своего собственного здоровья.

Даже, если всё это так, подумал я, то могло быть и хуже. Предположим, что нечто подобное развилось на Флоре, где всё вырастает до гигантских размеров…

Холмы на западном берегу реки, по мере нашего продвижения, отступали к горизонту, и вскоре слева от нас раскинулась огромная плоская равнина. На дальнем берегу мы по-прежнему могли видеть вересковые пустоши вдоль долины реки, но небо было серым и затянутым тучами, и вершины холмов размывались клубящимися облаками.

Растительность была странно пятнистой, тёмные и светлые оттенки зелёного контрастировали друг с другом, образуя своего рода мозаику. Там где имелись деревья, они по большей части имели тенденцию расти небольшими группками — были одна или две небольшие рощи, но ни одного леса. Мы пересекли несколько маленьких ручейков и потоков, несших воду от дальних притоков речного бассейна. Сама же река в этом месте была широкой и медленно текла своим руслом.

Пока мы оставались вблизи речного берега, мы видели в избытке проявлений дикой природы. Я видел несколько стад крупных травоядных некоторые принадлежали к тому же виду, что и наши животные. Мы проехали мимо одного из стад, пришедших к реке на водопой. Они не выказали никаких признаков страха. Я с интересом отметил, что только около половины животных имели заметную поросль под косматой шерстью. Было возможно, что некоторые животные были инфицированны та, что это было не заметно, но я проехал достаточно близко от двух из них, чтобы удостовериться, что никакие чёрные линии не скрываются под их шерстью.

Степь была обильно изрыта норами, приндлежавшими мелким млекопитающим, и мы часто видели группы этих животных, питающихся в зарослях высоких растений, встав на задние ноги и балансируя хвостами, чтобы дотянуться до растущих побегов. Эти животные были так распространены, что они должны были быть основной силой, поддерживающей экологическое равновесие в долине реки, не давая слишком разрастаться кустарникам и деревьям, чтобы те смогли образовывать леса.

Дважды я видел хищников, напавших на группы в то время как те питались, оба раза успешно — но эти хищники были такими же маленькими, как и их жертвы: длинные, вытянутые зверьки, похожие на ласок. Не было никого, похожего на волка — или даже на лису.

Не было никаких очевидных признаков того, что люди когда-либо проходили этой дорогой. Я решил, что экспедиции за металлом и пластиком с кораблей должны были быть редки, а ничто другое не могло привлечь людей города сюда. Камень, который они использовали в городе, добывался в карьерах и откосов обрывов вджоль морского побережья, а также в холмах к северо-востоку от города в дальнем конце речной долины. Затем камень доставлялся вдоль побережья и вверх по реке баржами.

Когда в наше поле зрения попало ещё одно стадо яко-оленей, я снова подъехал к Слуге и сказал: — Если бы сейчас появились волки и напали на стадо, что бы вы стали делать?

— Лучники убили бы волков, — ответил он.

— А если бы стая начала убегать — стали бы вы преследовать их?

— Нет.

— Почему? Ведь они просто вернулись бы, как только бы вы уехали, или напали бы на другое стадо. Вы не можете навсегда лишить их добычи.

— Мы неможем предотвратить каждый акт убийства, происходящий в природе, — невозмутимо сказал он. — Если мы находимся рядом, тогда правильно, если мы вмешаемся. Но мы не можем систематически уничтожать хищные виды.

— Пока, — сказал я.

На этот раз он ничего не ответил.

Я продолжил за него.

— Может настать время, когда у вас появятся и возможности и время… может не для того, чтобы освободить весь мир от хищников, но, по крайней мере, развести массу стадов на этих землях. Разве это не причина, чтобы вам расшириться в эту сторону?

— Это, — заявил он, — решать Самому.

— Но это не противоречило бы принципам Самого — устроить подобный погром, не так ли? Если бы это было возможно — ограничить численность хищников, привести их виды к полному вымиранию — вы бы сделали это, ведь так?

— Они хищники, — прозвучал ответ.

Он не обладал духом истинного консерватора. Его представление о морали — морали Самого — не распространялось на хищников. Мне подумалось, знал ли он, что когда представлялась возможность, я и сам бывал отчасти хищником. Я заподозрил, что знал — эти люди не забыли то, что их предки знали на Земле, а просто упрятали в глубь своего мозга, а кое-что отбросили, считая это мусором. Но я, по крайней мере, являлся исправимым хищником. Если бы пришлось, я мог существовать на растительной диете плюс рыбе, совсем как они.

— Некоторые из этих животных не имеют компаньонов, — заметилд я. — Они что — обладают иммунитетом? Или существует своего рода ограничение на распространение паразита в природе?

Я не слишком многого ждал от ответа на этот вопрос. Я понимал, что он не собирался мне говорить ничего, что мог знать об иммунитете. Но то, что он сказал, было очень странным.

— Ничто здесь не устроенно Самим.

Мне пришлось осмыслить сказанное в течение нескольких секунд, и он попытался увеличить дистанцию между нами, понуждая своё жэивотное свернуть левее. Я повернул своё в ту же сторону.

— Вы говорите, что даже зараженные паразитом животные здесь чем-то отличаются от этих одомашненных? — Спросил я. — Вы хотитие сказать, что вы причисляете и животных к своей Нации Самого?

— Мы являемся одной Нацией, — ответил он. Это было не совсем однозначное да, но это не было и однозначным нет. И конечно, если я ошибся, подошло бы однозначное нет.

Право голоса у быков, — подумал я. — А почему бы, чёрт побери, и нет? Они ведь таскают плуги и телеги.

Но быки были тупыми. Если бык плюс компаньон и прибавляли что-то полу-разумное, дополнительный вклад мог исходить только от чёрной поросли. Но каким образом? Если дикие быки, которых мы видели здесь, с паразитами или без, были исключены из этого сообщества, то чем отличались домашние?

Люди-хозяева умирают, — подумал я. — А поросль — нет.

Я глянул вниз на шею своего рысака, подумав, что сетка чёрных линий могла когда-то быть дядюшкой Гарри Слуги. Или, если уж быть совершенно точным, компаньоном дядюшки Гарри. Если это было так, то он потерял поразительно много в весе… если только внутренняя часть поросли на быках не была значительно более обширной, чем аналогичная часть человеческих паразитов…

Это были домыслы чистейшей воды. Здесь вообще было так много домыслов. Если бы только крохотная их часть угодила в точку, возможно мы смогли бы отделить правду от закрывающей её пелены иллюзий, и тогда концы сошлись бы с концами. Всего лишь один дополнительный фактор… один из тех, что люди Города Солнца были так решительно настроены скрывать от нас до того дня, когда они смогли бы предложить нам понимание… До того дня, когда понимание могло бы прийти слишком поздно, если наши страхи были хотя бы на половину оправданы.

Слуга снова отъехал в сторону.

Заморосил мягкий дождик. Он не огорчил меня — я был одет подходящим образом. Но он, похоже, также не огорчал ни Слугу, ни нашу охрану. Обнажённые лучники, похоже, были достаточно привычны к ветру и воде. Было ли это так благодаря тому, что паразит улучшил их терморегуляцию, или же они просто были выносливыми, нелзя было определить с уверенностью. Капли дождя, падающие на стекло костюма, ухудшали обзор, и я смахивал их рукой. Немного воды попало на фильтр, и я попытался попить. Мне пришлось сделать достаточно много сосательных движений, чтобы получить весьма скромное вознаграждение за свои хлопоты.

Что, казалось, символизировало наше настоящее положение, если смотреть с точки зрения взаимопонимания с колонией Аркадии.

Глава 9

По мере того, как день истекал, местность, казалось, становилась всё более дикой. Дождь так и не превратился в настоящий ливень, но он не прекращался; тучи, с которых он проливался, казалось спускались к земле по мере того, как невидимое солнце садилось к западной кромке горизонта. Моя почётная охрана скакала рядом столь стойко и не жалуясь, что я чувствовал себя виноватым перед ними за то, что вытащил их в дорогу в такой день. Но мне нечего было сказать им, и я коротал часы, вглядываясь вперёд, в надежде, что ободранный корпус корабля мог всё же обеспечить какое-то укрытие.

Мы джобрались до цели своего путешествия за несколько часов до темноты. Осталось не слишком много от того, что когда-то было гигантской машиной — могучим космическим судном. Оно было построено на луне, а затем запущено на орбиту Земли (гравитация не играла существенной роли для его двигателей, чего нельзя было сказать про сопротивление воздуха — оно было построено, чтобы только однажды пройти сквозь атмосферу — при посадке). Его внешняя обшивка и большая часть головной части были разодраны и использованы — всё это были полезный материал. Всё, что можно, было оторванно или отрезанно. То, что осталось — было металлом, котрый невозможно было снять — основной шпангоут корабля и большая часть двигателя, плюс множество обломков, оставшихся после предыдущих рейдов. Земля была усыпана осколками силикона и обрывками пластика, слишком маленькими, чтобы их можно было как-то использовать.

Мы укрылись под двигателем, там где имелся навес из какого-то структурного материала — больше похожий на выступ, чем на крышу, но всё же достаточный, чтобы спрятаться от дождя. Двое лучников вышли наружу в серую мглу — набрать дров, как торжественно информировал меня Слуга.

— Они будут слишком сырыми, чтобы гореть, — сказал я ему.

Он не снизошёл до ответа. Он принялся рыться во внутренностях закрывавшего нас от дождя двигателя, а остальные лучники стали обследовать другие углы и закоулки укрытия и натаскали внушительную кучу сухих листьев, веточек, коры и тому подобного, не достаточно сухого, но и не совсем мокрого. Один из лучников запустил руку в свой колчан, где держал стрелы, и извлёк какое-то воско-подобное вещество. Он сжал его пальцами и выдавил немного на ворох дров, положив остаток блока обратно в колчан. Затем при помощи огнива он поджёг воск. Тот вспыхнул, поджёг кучку хвороста, и вскоре тот горел достаточно ярко для сырого дерева, так что можно было подкладывать дрова, не рискуя задавить пламя, костёр требовал постоянного внимания, но он был закрыт от дождя.

— Я не думал, что ваши люди так сильно беспокоятся о тепле, сказал я.

— Ночь будет холодной, — любезно сказал темнокожий человек. Костёр поможет нам остаться сухими. И он отпугнёт хищников. У тебя остаётся ещё час до наступления темноты. Это то, что ты хотел увидеть. Осматривай.

Я понял намёк. Я в любом случае оставался сухим. И я пришёл сюда, чтобы посмотреть то, что стоило внимания. Почему-то, во время дождя это не казалось хорошей идеей. Что могли мне сказать развороченные останки старого космического корабля?

В переплетении железных конструкций виднелись птичьи гнёзда. Земля была испещрена множеством следов, что наводило на мысль о том, что наше прибытие потревожило достаточное число мелких млекопитающих. Я принялся всё внимательно осматривать, в поисках чего-либо, что могло бы дать дать какое-нибудь представление о годах, в течение которых корабль был ободран — кусок неповреждённого пластика с какими-нибудь записями… хотя бы метку на опорах. По мере того, как я осматривал всё и ничего не находил, на всё больше начинал чувствовать себя одураченным. Но я должен был продолжать искать хотя бы косвенное свидетельство, которое могло бы прояснить то, что я пытался установить: действительно ли люди в городе были единственными людьми, живущими на Аркадии. Если здесь были и другие люди — люди без компаньонов в виде чёрной паутины — они также должны были приезжать сюда, чтобы взять с корабля то, что могли.

Я предпочитал думать, что они могли существовать. Как только я утпром увидел стада, в которых зараженные животные соседствовали с незараженными, во мне — напрасно ли, нет ли — проснулась надежда. Но я нуждался в чем-нибудь ещё, что могло превратить эту надежду в реальную возможность. Мне нужен был какой-нибудь знак. Я не знал точно, какого рода знак искал, но бы проклял себя, если бы проворонил его из-за халатного осмотра.

Но спустилась ночь, а у меня по-прежнему ничего не было.

Я вернулся под навес к костру, роняя со своей пластиковой оболочки целые ручейки дождевой воды.

— Ты ничего не нашёл, — сказал Слуга.

— Да, ничего, — признал я.

— Мы отправимся обратно утром.

Я одарил его хмурым взглядом, но он не оценил этого. Ему были безразличны все внешние проявления.

— Утром посмотрим, — ответил я.

Он не спросил меня, что я ищу. Возможно, он считал, что знает. А может, он думал, что я сам не знаю.

Они привезли с собой еду, в сумках, переброшенных через крупы быков. Я захватил свой собственный паёк, надлежащим образом простерилизованный и разжиженный — в сосудах, похожих на большие тюбики зубной пасты. Они приготовили свой чай, используя дождевую воду, и предложили мне кружку. Я принял её, только для того, чтобы не обосабливаться. У них не было спальных мешков, и когда пришло время они удовлетворились тем, что растянулись на земле в том виде, в каком были — лучники нагими, а Слуга — в своей серебристой тунике. Я же завернулся в свой спальный мешок.

Сперва я не мог заснуть и прислушивался к ночным звукам. Слышны были крики какой-то птицы — приятные, трепещущие ноты и периодический ухающий вскрик, который тут же напомнил мне сову. Я слышал также и отдалённый лающий звук, повторявшийся снова и снова несколкими голосами, который мог принадлежать охотящимся волкам, а может и нет.

В течение ночи дождь временами переставал. Я с удовлетворением одумал о том, что местные сутки были на целых сорок минут короче стандартных, и что ночь, следовательно, также будет несколько короче. Это было впервые, когда я добром помянул местное время, которое, казалось, было в заговоре против нас. Двадцать раз по сорок минут это составляло более тринадцати часов… на тринадцать часов меньше времени, чтобы успеть что-то сделать до того, как мы окажемся перед необходимостью принять окончательное решение и приступить ко второй фазе операции.

Лёжа в темноте, в некотором отдалении от красноватого отблеска костра, я не мог отогнать от себя мысль, что Слуге и его людям представлялась замечательная возможность сыграть свою игру. Я был один, и некоторое время меня никто не будет ждать обратно. Было легко справиться со мной, открыть костюм, ввести туда инфицирующий материал…

Но что затем? Увезти меня займёт время. Они никогда не смогли бы использовать меня для того, чтобы доставить эту штуку на корабль… не превратив меня в автомат полностью послушный воле чёрной поросли — или их замечательного Самого. А чтобы проделать это, им пришлось бы потрудиться, пока мох пророс бы на всём моём теле.

Это были глупые мысли — своего рода полуосмысленные идеи, которые всегда проявляются на грани бодрствования и сна. Им не хватало здравого смысла, но я никак не мог избавиться от них.

Постепенно, однако, они покинули меня, и я заснул.

Я проснулся с первыми яркими лучами солнца.

Кочстёр уже не горел, но кучка золы продолжала дымиться. Один из лучников сидел перед ним на корточках, вглядываясь вдаль сквозь дым. Остальные спали — или, во всяком случае, оставались неподвижны.

Теперь небо было ясным, только с несколькими белыми облачками, гонимыми лёгким ветерком.

Когда я подошёл, лучник поднял взгляд, без какого-либо явного интереса.

— Ночью ничего не произошло? — Спросил я.

— Приходил волк, — сказал он лаконично. — Разведчик стаи. Он ушёл.

— Ты не стрелял в него?

— Я его не видел. Только чувствовал запах.

— Он вернётся?

— Не знаю.

Я оглядел равнину. Вокруг виднелся огромный участок травянистой местности со множеством кустов и выступающими из них группками искривлённых деревьев. Равнина выглядела пустынной, если не считать маленьких птичек в ветвях и высоко в небе.

Дежурный уже поднимался.

Я достал ещё один тюбик бесвкусной, но питательной массы и начал выдавливать его сквозь фильтр. Одновременно я неторопливо шагал вдоль корабля, в основном видя то же, что и на кануне вечером, но имея возможность лучше всё это рассмотреть. Я зажмурился и постарался сосредоточиться на своих ощущениях. Когда я вернулся к костру, все уже встали, и Слуга раздувал костёр, чтобы вскипятить ещё чаю. Я прошёл мимо, настроившись на дальнейшее исследование. Там и сям я останавливался, чтобы разобраться в обломках, разбросаных по земле бесполезных останках разгромленных механизмов. В обломках не было недостатка, но большая их часть представила бы интерес только при археологических раскопках через тысячу лет. Тогда можно было бы с успехом прибегнуть к старому доброму исследованию каждого нарисованого кружочка с помощью микроскопа. Мне же требовались факты несколько более свежие. Наконечники стрел, которые были бы не из города… инструменты сделанные из больших костей, которые могли попасть сюда только от животных вроде быков…

Но я зря тратил время. Я совершил путешествие в пустую.

— Ладно, — в конце концов сказал я Слуге. — Отправляемся домой.

Мы сели верхом и отправились в долгий обратный путь. Мои ноги были стёрты и мы не успели отъехать далеко, как я ощутил ноющую боль. Слуга, как и днём раньше, подогнал своё животное, чтобы держаться впереди, а когда я попытался поравняться с ним, он отъехал в сторону. Мысленно проклиная его, я погнал своё животное следом, пытаясь подъехать ближе.

Животное, как всегда, послушно отозвалось на давление моих рук и ног, но внезапно остановилось на полу-шаге.

Меня выбросило вперёд. Не имея ни седла, ни стремян, моё положение и без внезапной остановки было достаточно неустойчивым. Головой вперёд я совершил ввпечатляющий кувырок через голову быка. Кончик одного из закрученых рогов зацепил мою ногу ниже колена, и я почвствоавл, как и пластик костюма, и материя моих брюк распоролись. В полёте я слегка изогнулся и приземлился на левое плечо, прекувыркнувшись, чтобы не сломать шею или спину. Падение сильно оглушило меня. Бык тоже рухнул на землю всей своей массой, но он перевернулся в другую сторону и потому не навалился на меня — если бы это случилось, или если бы он ударил меня одним из копыт, я мог бы быть серьёзно ранен. А так — я отделался синяками и длинным порезом на ноге, который немного кровоточил, но был не достаточно глубоким, чтобы причинить какие-либо серьёзные неприятности. Со мной всё было в порядке… чего нельзя было сказать о быке.

Я сел, чувствуя себя оглушённым, и увидел, что животное пытается подняться. Его правая передняя нога была сломана — кость должно быть была перебита полностью. Нога довольно болезненно болталась на связках. Несчастное создание попало ногой в одну из множества нор, покрывавших степь, когда я пытался подогнать его, чтобы оно приблизилось к скакуну Слуги.

Я потряс гловой, пытаясь её прояснить. Затем поднял взгляд. Слуга уже спешился и быстро приблизился к упавшему животному. Бык расслабился и престал делать попытки подняться. Он снова лёг, пока Слуга осматривал сломанную ногу. Лучники, по-прежнему верхом, образовали вокруг нас кольцо.

Темнокожий человек повернулся, чтобы бросить на меня тяжёлый взгляд, и на этот раз на его лице было выражение… выражение немой ярости. Я всё ещё был оглушён и растерян. Но очень скоро пришёл в себя, когда увидел, что один из лучников накладывал стрелу на свой лук… и целился точно мне между глаз.

— Погоди минутку, — сказал я быстро. — Это была не моя вина! Это был несчастный случай!

Лучник замер. Но не потому, что я что-то говорил. Он колебался… ожидая решения. Я не видел, как он собирался получить его. Сам находился на растоянии целого дня пути.

Наконец-то, — подумал я, — я стал свидетелем чего-то спонтанного. Решения принимаемого по собственной воле.

Мне оставалось только желать, чтобы я не стал жертвой этого решения.

Слуга посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом — на моё лицо, на разорванный пластик, закрывавший ногу, на кровь, стекающую по штанине. Затем он посмотрел на животное. Ему потребовалось много, много времени, чтобы прийти к решению. Затем он просто гляднул на лучника и покачал головой.

Я осознал, что затаиваю дыхание, и с облегчением вздохнул.

— Это был несчастный случай, — сказал я снова. — Это могло случиться с любым из нас.

Слуга пронзил меня взглядом, который был почти прожигающим. Наконец-то я добился от него реакции, хотя это и была реакция, которую я не мог понять прямо сейчас. Бык должен был погибнуть, конечно сломанная нога делала это неизбежным. Но почему несчастье с животным вызвало такую бурю гнева в такой невозмутимой личности?

— Я сожалею, — сказал я. Я чувствовал себя обязанным сказать что-нибудь.

Слуга гладил шею раненного животного, котрое теперь было довольно спокойным. Его реакция на шок и боль была приглушенна… вероятно паразитом.

Я вспомнил, что Слуга утверждал, что они рассматривают животных, как часть Нации вместе с людьми. Не была ли эта вспышка гнева… как если бы я послужил причиной смерти его брата?

Внезапно до меня дошло, что нужно присмотреться к тому, что должно было произойти дальше. Я следил за тем, как рука Слуги замедла своё ласковое движение над шкурой, там, где находилась чёрная сетка. Лучники спешились и устроили своих животных, будто нас ожидал дительный отдых. Слуга опустился на колени, устраиваясь так, чтобы ему было удобно, и положил и вторую руку на шею животного.

Затем я увидел, что чёрные линии на его руке пришли в движение.

Они словно удлинялись или вытягивались. Кончики ворсинок, которые были такими же длинными, как сами пальцы, приподнялись над кожей и начали извиваться, словно черви, очень медленно… пока не проложили себе путь среди шерсти животного, куда они погрузились, словно ища что-то.

Затем я понял, каким глупцом я был — какими глупцами были мы все — не догадавшись о том, что должно было быть очевидным, не поняв до конца ситуации, существовавшей в Городе Солнца. Я понял, что Сам решил постараться скрыть от нас до тех пор, пока один из нас не смог бы решиться испытать это на себе. И понял, почему едва не был застрелен… не из-за смерти животного, а потому, что должен был стать свидетелем чего-то такого, что помогло бы мне понять людей города гораздо больше, чем до этого… и что пропорционально увеличило бы мои страхи.

Глава 10

Мы были введенны в заблуждение простой иллюзией. Мы видели, что каждый человек носил на себе чёрную поросль, и автоматически решили, что у каждого человека имелся один паразит. Мы автоматически думали о каждой поросли, как о своего рода индивидуальности… не смотря на тот факт, что мы всё время знали, что он не был организмом, как таковым, а объединением клеток. Разделёный надвое, он не получил бы никакого повреждения… он, даже, не стал бы «двумя» объединениями, а всего лишь остался одной разделённой коммуной. И этот процесс можно было бы продолжать сколь угодно долго. Можно было разделить коммуну на тысячу частей, но она продолжала бы оставаться одной и той же коммуной… она бы продолжала обладать возможностью воссоединиться снова.

Пока я наблюдал, как чёрный компаньон Слуги соприкоснулся с частью самого себя, паразитировавшей на быке, чтобы забрать компаньона быка и оставить всего лишь раненное животное, а вовсе не часть Самого, я понял, что Город Солнца был поражён всего лишь одним объединением паразита. Вся биомасса всех чёрных порослей функционировала, как единое гигантское целое — не столько псевдо-организм, сколько супер-организм.

Не понадобилось долгих размышлений, теперь, когда основной концептуальный прорыв был совершён, чтобы понять, как Сам принимал свои решения. Всё, что нужно было сделать людям — это подержаться за руки небольшими группами. Клетки празита соединились бы — и их мозги, буквально и физически, стали бы связанны между собой множеством цепочек мимикрирующих нервных тканей. Вроде телефонной связи. Мозги, объединённые, образовали бы групповой мозг, который воспринял бы всю информацию, все навыки различных отдельных разумов и распределил бы результат такого синтеза по всей группе, так что каждый отдельный разум стал бы отражением всех остальных. Когда нужно было принимать решение, люди собирались вместе небольшими группами, и каждая группа оценивала ситуацию. Затем каждый член данной группы должен был пойти и присоединиться к другой группе, и синтез продолжался бы до тех пор, пока группа за группой не приходила к единому мнению по данному вопросу и не происходило бы распространение общего восприятия и намерений. Не было необходимости, чтобы все люди города сошлись вместе одновременно, совершенно так же, как не было необходимости, чтобы все клетки мозга находились в активном состоянии одновременно. До тех пор, пока люди касались бы друг друга и расходились, касались и расходились, до тех пор происходил бы свободный обмен информацией и намерениями среди всего населения. По существу, каждый отдельный разум имел в своём распоряжении резервуар знаний и восприятия всей коммуны.

Не удивительно, что каждый отдельный мужчина или женщина могли понять каждую отдельную пиктограмму, нанесенную на стены города. Не удивительно, что им необходимо было только одно физическое представление всего, что они знали и понимали… да и то только в качестве постоянной поддержки и унификации единства. Естественно, они не нуждались ни в каких книгах, ни в каких банках данных. Не удивительно что их уклонение от вопросов было столь абсолютно непреклонным и одинаковым во всём городе.

Меня всё удивляли приметы жизни людей, которые были характерны для разума роя. Но исключив в качестве гипотезы телепатию, я отбросил эту догадку, как более чем метафору. Ни на мгновение не мелькнула у меня мысль, что это могла быть физическая связь между разумами, и что ткань паразита, с её способностями к мимикрии и приспособительной изменчивости, могла обеспечивать такую связь.

Теперь же я увидел и понял.

Они старались скрыть от нас то, на сколько они от нас отличались в действительности. Они предоставили нам думать, что они являлись индивидуальностями — неестественно похожими друг на друга, живущими неестественно упорядоченно, но всё же индивидуальностями. Они не хотели, чтобы мы поняли на сколько реальным было их презентация самих себя в качестве фрагментов единого Самого. Они надеялись показаться безопасными… странными, но безопасными. Они надеялись убедить нас, что мы очень мало потеряли бы, подвергшись инфекции позволив паразитупроникнуть в наши тела. Они надеялись воспользоваться нашей уверенностью в своих медицинских возможностях, в своих навыках в генной инженерии.

Но как только один из нас был бы инфицирован… успешно инфицирован, чтобы сделать возможной установление связи между мозгами… тогда бы мы были подведены полному пониманию, как нам было обещано. Мы бы стали частью Самого.

Полностью и необратимо.

Наши разумы были бы всосаны в групповой, групповой разум затопил бы наши. Это, возможно, заняло бы не более нескольких мгновений, как только поразит был бы помещён внутрь нас.

А затем наши добровольцы, кто бы ими не был, вернулись бы на корабль полные заверений того, что нет никакой опасности, что вообще не очем беспокоиться. Не как рабы или автоматы, как мы боялись в своём примитивном понимании, но просто в качестве частичек Самого, занимающиеся обычным делом в его интересах.

Я оторвал свой взгляд от наблюдения за тем, как Слуга удалял компаньона с умирающего быка, и уставился на прореху по всей длине брючины в своём зацитном костюме. Внезапно я ощутил сильную слабость… и это ощущение не имело ничего общего с видом собственной крови, сочившейся из раны вдоль колена.

Я заметил, что лучники пристально вглядываются на запад, уставившись на дикую степь. Ветер дул в ту сторону… разнося запах крови. Крови животного и моей. Я вспомнил лаконичное сообщение лучника о том, что предыдущей ночью вокруг лагеря бродил волк.

Я медленно поднялся на ноги и прошёл мимо раненного быка. Слуга пребывал в настоящем трансе и был неподвижен, словно статуя.

— Волки по-прежнему где-то рядом? — Спросил я лучника, который стоял на часахэ перед рассветом.

— Они бы не ушли далеко, — ответил он.

— Они нападут?

— Возможно.

Я проследил взглядом в том же направлении, но там, похоже, не было никакого движения.

— Может нам развести огонь? — Спросил я.

— Нет времени, — последовал ответ. — И огонь не так их пугает днём.

В его голосе не звучало ни малейшего страха. Я снова сел и тщательно обследовал свою ногу. Не должно было быть никаких осложнений, но мне нужно было посидеть спокойно некоторое время, чтобы кровь успела свернуться. Время шло, и неподвижность, казалось, наполнялась угрозой. Скульптура из человека и животного, казалась теперь замороженной — теперь, когда они были соединены, не было никакого движения чёрных отростков. Клетки перемещались, вероятно внутри внешних границ, но не было никакого заметного движения всего образования. Не было никакого способа определить, сколько времени займёт удаление, поскольку нельзя было определить на сколько паразит распространился внутри огромного тела хозяина.

Я начал ощущать жажду.

Затем я услыхал лай стаи и понял, что они приближались.

Я был охвачен ощущением беспомощности. У меня не было никакого оружия — ни малейшего средства самообороны. Я не мог сделать никакого вклада в предстоящую схватку, если она должна была состояться. У меня было желание вскочить на своего скакуна и ускакать прочь, но животное, которое было моим, было на пути к милосердной смерти.

Хищники приближались быстро, скрытно. Они были уже рядом раньше, чем я заметил одного, пребирающегося от одного кустика к другому. Он был похож больше на гиену, чем на волка, со шкурой, покрытой пятнами жёлтого и грязно-серого, с круглой головой, квадратными ноздрями и круглыми ушами. Я никак не мог сосчитать их — их могло быть и четыре, и сорок.

Они не напали сразу. Они рассыпались, чтобы окружить нас, и стали кружить, держась на расстоянии от пятидесяти до шестидесяти ярдов от нас, перебираясь от укрытия к укрытия, приподнимая головы каждые несколько секунд.

Лучники наложили стрелы на тетивы, но терпеливо ждали, будучи достаточно расслабленными. Расстояние было слишком велико, и у них не ещё было никакой возможности тщательно прицелится во врага. Поскольку твари кружили вокруг нас, лучники также рассредоточились, образовав углы квадрата со мной, Слугой и раненным животным в центре. Остальные быки тоже рассыпались и начали бродить взад-вперёд вдоль сторон воображаемого квадрата. Я был поражён осмысленностью их движений. Они не были ни напуганы, ни беспокойны. Они находились под контролем.

Какой эффект оказывал контакт с супер-разумом на животное? Я задумался над этим. Оно не становилось разумным — его мозг не обладал требуемой ёмкостью. Но контакт с Самим мог позволить ему наиболее эффективно использовать то, чем оно располагало… наиболее эффективно, возможно, с точки зрения приоритетов Самого.

Их рога не были приспособлены, чтобы колоть, но скорее, чтобы наносить удары и цеплять. Я не возражал бы, чтобы они были лучше вооружены, но у меня было ощущение, что в тяжёлой схватки они, вне всякого сомнения, будут союзниками.

Хищники начали показываться более часто, подобравшись ближе, и смог гораздо точнее оценить их силы. У меня сложилось впечатление, что их было от пятнадцати до двадцати пяти особей.

Если я был прав, то их было более чем достаточно, чтобы нанести нам огромный вред — если бы они продолжали следовать своей теперешней осторожной тактике до тех пор, пока не подобрались бы достаточно близко для стремительного броска, а затем напали бы все одновременно.

Но не это было у них на уме.

Одна из собак, более смелая, чем остальные, в конце концов покинула укрытие слишком на долго и попыталась по диагонали перебежать к кучке растений всего лишь в двадцати футах от нас. Один из лучников выстрелил, и стрела угодила твари прямо под лопатку. Та перекувыркнулась через голову и издала ужасающий вой. Она лежала на спине и дёргалась. Выстрел не убил её наповал, но он определил её судьбу.

Между тем остальные продолжали кружить вокруг. Но пример того, что случилось с их менее везучим сородичем не отпугнул их. Это, казалось, возбудило их ещё больше. В воздухе ещё сильнее запахло кровью, а кровь своего собственного вида была, по всей очевидности, для них таким же стимулом, как и кровь естественной добычи.

Другой лучник пустил стрелу, попав волку в лапу — снова рана не была смертельной, но снова она остановила хищника, который повернулся, чтобы заскакать прочь, на бегу цеплясь стрелой за траву.

Затем появились остальные, группами по два-три, никак не согласуя свои действия. Трое были сбиты стрелами, затем четвёртый… затем все оставшиеся оказались у периметра оборонительного квадрата… и яко-олени вступили в дело, опустив головы и роя копытами землю.

Неожиданно всё смешалось, лучники оказались не в состоянии точно посылать своий стрелы. Они отступили в нутрь, держа стрелы наложенными на луки, чтобы выстрелить при первой же представившейся возможности, когда волки приблизятся для завершающего прыжка. И волки прыгали, оскалив пасти на свою естественую добычу — на быков. Их стратегия нападение маленькими группками — была расчитана на то, чтобы валить травоядных, отрезанных от стада. Они могли стоять, бодаясь и ударяя копытами, и пока один хищник занимал вооружёную рогами голову, остальные впивались в ноги или прыгали на шею. Но голова была не единственным оружием, которым располагали быки, и их передние ноги расшвыривали нападавших.

Стрелы одна за другой впивались в плоть. Лучники теперь не промахивались. Не смотря на замешательство, они находили свои цели волков отброшенных в сторону и катящихся по земле, показывая свои бледные подбрюшья, на мгновение оказываясь беспомощными.

Затем боковым зрением я заметил, как один из волков совершил совершенно невероятный прыжок на плечи одного из быков, его челюсти впились в мохнатый загривок. Когда длинные клыки вонзились в шерсть, бык крутнулся и ударил рогами. Один рог угодил волку в бок и превратил мощный прыжок в беспомощный акробатический полёт. Отброшенный в сторону, волк свалился в центре нашего оборонительного кольца… прямо на меня.

Я поднял руки, чтобы прикрыть лицо, но был сбит на землю весом падающего тела. Волк был так же ошарашен, как и я, к тому же он падал на бок, поэтому его челюсти — всё ещё сжимавшие длинную коричневую шерсть — попусту щёлкнули в воздухе. Я отчаянно попытался отбросить его прочь, едва оправившись от его присутствия, но всё, чего я достиг, сваливая с себя тело — это перевернул его так, что он снова оказался на ногах и восстановил равновесие. Я до сих пор лежал на спине, а это была наихудшее положение для самообороны. Всё, что я мог сделать — это захватить шкуру на его шее и толкать вверх, пытаясь удержать эти кошмарные клыки подальше от себя. У меня не было особых навыков в борьбе такого рода, но я как-то умудрился задрать ему голову. Животное принялось дёргаться и вырывать голову, чтобы освободиться, но оно потеряло ориентацию и никак не могло её восстановить. Слюна забрызгала пластик моего больше ни от чего не защищающего костюма, и огромные желтоватые клыки снова распахнулись, словно капкан.

Больше я ничего не мог сделать.

А затем стрела, пущенная с поразительной силой, глубоко вонзилась в его правый глаз и проникла в мозг. Его голова вскинулась, словно кто-то сломал ему хребет, как соломинку, и одна единственная конвульсия сопроводила его уход из жизни. Затем он стал мёртвым и свалился поперёк моей груди, словно огромный мешок с мокрым песком. Это напрочь забило мне дыхание, и мне пришлось лихорадочно вдыхать воздух, проклиная предохранительные фильтры, которые, казалось, душили меня так, что на глазах выступили слёзы, а лёгкие на мгновение ощутили удушье. Затем дыхание вернулось ко мне, и я с жадностью вдохнул воздух. Я чувствовал себя так, словно меня только что избили, но я также испытывал и пьянящее ощущение — облегчение от того, что остался в живых.

Мне удалось свалить в сторону тело волка и сесть.

Схватка закончилась. Противник полностью бежал. Я насчитал шесть тел, включая одно рядом с собой, и первого, который всё ещё был там, где упал, вертясь во все стороны в беспомощных попытках извлечь стрелу из своего плеча.

Я не знал, кто из лучников послал стрелу, спасшую мне жизнь. Я громко произнёс «Спасибо», обращаясь ко всем из них. Я не смог совладать с некоторой умеренностью своей благодарности из-за мысли, не была ли стрела пущена чисто рефлекторно. Быть может, если бы у них было время подумать, они бы посчитали более безопасным позволить твари прикончить меня. Это была паршивая мысль, но я и чувствовал себя всё ещё весьма паршиво.

Слуга, казалось, не шевельнул и мускулом. Он мог быть полностью осведомлён обо всём. Быки, также, были теперь совершенно спокойны. Они выполнили свою работу, тщательно и эффективно.

Я чувствовал себя помятым, но не больше, чем до того, как волк свалился на меня. Не было сомнения, что я ушибся во время падения. Но в остальном, со мной всё было в порядке. Мне предстояла не слишком удобная езда верхом домой — если предполагать, что мне не прийдётся идти пешком — но это я мог выдержать.

Слуга вышел из своего транса, и я увидел, что чёрная сетка больше не просматривалась на шее быка под мохнатой шерстью. Всё перешло в чёрную паутину под серебристую тунику. Слуга не казался увеличившимся, но когда поднимался на ноги, то выглядел крайне уставшим. Вероятно, он находился на грани физического истощения. Вся энергия, необходимая для всасывания компаньона с раненного животного, обеспечивалась его системой. Паразит не обладал собственными резервами.

Я посмотрел на быка.

Он был абсолютно неподвижен. Мёртв.

Эвтаназия без пули — последний подарок милосердия уходящего компаньона.

Я посмотрел в осунувшееся лицо Слуги и сказал ещё раз:

— Сожалею.

Больше, похоже, сказать было нечего.

Глава 11

Они предоставили мне одно из оставшихся верховых животных в товремя как двое из лучников сели вдвоём. На этот раз я не делал никаких попыток подъехать к Слуге. Мне не нужно было этого делать. На этот раз он сам хотел поговорить со мной, и это он сам отстал для этого.

— Было нежелательно, чтобы ты видел то, что увидал сегодня, сказал он. Теперь была его очередь делать провокационные заявления. Он просто хотел узнать, какие именно выводы я сделал из знания, что коммуны паразитов могут соединяться.

— И я едва не был убит за это, — упрекнул я.

— Стрела не была пущена, — подчеркнул он. — А другая стрела спасла тебе жизнь несколькими мгновениями позже.

— Вы собираетесь позволить мне вернуться на корабль? — Спросил я хмуро.

— Ты свободен, — проинформировал меня Слуга. — Я должен действовать так, как верю решит Сам. Если я ошибаюсь… тогда я буду наказан. Но я не могу заставлять тебя прийти в город на то время, пока принимается решение.

— Что представляет собой наказание? — Поинтересовался я.

— Это не важно, — ответил он. Я не был с этим согласен. Если принятие ошибочного решения влекло за собой наказание, это означало некоторую степень независимости личности от Самого. Суть наказания могла сказать мне кое-что о степени проступка. Но если он не был расположен говорить об этом, не было никакого смысла настаивать.

— Почему вы старались держать в секрете тот факт, что все поросли являются частью одной и той же супер-личности? — Спросил я вместо этого.

Он понял, что я имею в виду, не смотря на то, что термин был первым, какой пришёл мне в голову.

— Потому, что мы знали, что такая мысль испугает вас даже больше, чем всё то, что вы видели до сих пор, — сказал он. — Мы знали, что кажемся вам чужими, что наши компаньоны кажутся вам отвратительными паразитами, питающимися нашим веществом, проникающими в наши тела и в наш разум. Мы понимали, что даже если ваш корабль и не располагает возможностями уничтожить Самого, то у Земли они есть. Было — и есть — жизнено необходимо, чтобы мы убедили вас в том, что случившееся с нами в этом мире не является злом — что это, в действительности, приблизило нас к Богу. Пока вы рассматривали компаньонов, как отдельные личности, имелся занчительный шанс того, что вы могли усмотреть в них симбиотов и что вы могли найти в себе смелость рискнуть одному или двум из вас проверить на собственом опыте. Мы опасались, что если бы вы узнали всю правду… что существует только один компаньон, который является компаньоном всем нам… вы смотрели бы на ситуацию иначе и посчитали бы компаньона гораздо более опасным. На личностном уровне вы видели в поросли нечто такое, с чем можно справиться. Но теперь, когда вы видите одно огромное создание, пугающее своими размерами, вы можете больше не увидеть в нём нечто такое, с чем могли бы справиться, если бы потребовалось. Ваш страх возрастёт… и шансы на то, что вы согласитесь на условия, сопутствовавшие нашему разрешению, станут гораздо меньше. Ведь это правда, разве нет?

— Да, — признал я. — Это правда. Я мог бы морально подготовиться к тому, чтобыпозволить паразиту расти на себе… но я не подвергну себя давлению тысяч посторонних разумов, физически подключённых к моему. Я не хочу терять всё, что составляет моё я. Не вижу никакой возможности, чтобы я собрался включить свою личность в цепочку, вроде этой.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Ты никак не можешь понять. Без того, чтобы ощутить это на себе, невозможно узнать… не просто правду о нас… но правду о гораздо более важном.

— Вы когда-нибудь задумывались о том, что ваш Бог может быть чем-то чёрным, тянущимся миллионом щупалец к вашим разумам, манипулирующим вами ради своей выгоды… обманывающим вас? — Это был грубый вопрос, но мне представилось, что время было подходящим, чтобы его задать.

— Ты не понимаешь, — повторил он.

Он был прав. Не просто в том смысле, что его заявление было правдой, но в ощущении, что всё в нём пребывало в согласии с его верой. Он был абсолютно уверен в своей собственной правоте, и любая атака на неё, любые вопросы, просто отскакивали прочь. Вне всякого сомнения она была непоколебима. Его взгляд на мир являлся замкнутой, самодостаточной системой. Большинство религиозных систем являются таковыми. Они делают себя неузвимыми перед зравым смыслом, не принимая его во внимание даже в образе мыслей. Вера — вот что необходимо… здравый смысл — это всего лишь способ обманывать себя. Даже если факты противоречат всем ощущениям, даже в этом случае всегда есть выход.

Неисповедимы пути Господни.

Все боги так поступают. Есть только один способ, каким они могут действовать.

Их религиозность, вероятно, была жизненно важной. Вера в Бога является элементарной формой обезличивания — осознания ответственности перед гипотетическим Другим. В данном случае процесс происходил несколько иначе… Если потеря личностного и ответственность перед реальным Другим стала фактором жизни, значит это и есть Бог. Больше нет необходимости его выдумывать. Он существует.

— Ты говоришь, что вы прибыли сюда, чтобы узнать о нас, — сказал темнокожий человек. — Всё, о чём мы просим, это — чтобы вы сделали это — единственным возможным способом. Вы должны открыться для познания Самого, вы должны присоединиться к Самому. Тогда вы узнаете. Тогда вы поймёте. Ваши мысли отягощены теперь ночными кошмарами. Если вы не можете справиться с этими кошмарами, тогда все мы идём к катастрофе. Вы не можете продвинуться вперёд, думая в рамках своих узких предубеждений. Вы должны узнать, чтобы понять.

Все эти обычные рассуждения просто влетали в одно ухо и вылетали в другое. Я слыхал это всё и раньше. Это был расхожая байка, кочующая по истории человечества. Верь, как мы, и ты будешь спасён. Ооставайся таким, каким ты есть сейчас, и ты обречён на вечное проклятие. Присоединяйся к нам… иначе неменуемы схватка, война, катастрофа. Это был призыв, который никогда не менялся, воззвание верующего к сомневающемуся.

Единственной проблемой было то, что почти всегда были борьба, война, катастрофа. И уже сейчас я мог предвидеть, что ситуация здечь на Аркадии идёт к радикальной А-катастрофе. «Дедал» против Города Солнца. Генная инженерия против всемогущего паразита.

Последний раз, когда я слыхал байку, подобную той, что предложил мне Слуга, это был призыв от имени возрождавшихся неохристиан, высказанный мальчишкой, которого звали Питер, и который был моим сыном. Как только прозвучал призыв, мы потеряли друг друга. За ним последовал спор, так же легко и естественно, как ночь следует за днём. Теперь мы с ним были совершенно чужими друг другу. Это произхошло почти за одну ночь. Единственным путём избежать даже такого сравнительно крошечного несчастья, как это, была бы полная капитуляция с моей стороны. Я оказался неспособным на это. Я был не способен отказаться от своего мира и принять веру в качестве замены здравого смысла. Гораздо меньше я был способен капитулировать перед тем, о чём просил меня Слуга в своём миссионерском запале во имя Самого. Не было никакого спосособа, никакого вообще, чтобы я согласился подвергнуть свой разум риску, позволив ему раствориться в некой объединённой массе.

А если так, то каков был шанс избежать катастрофы?

Они, очевидно, продолжали сохранять надежду. Стрела не была пущена. Другая спасла мне жизнь. Я был волен вернуться на корабль, неся с собой и плохие новости и настоятельный призыв. Но это у верующих надежда всегда умирает последней. Поскольку они считают себя правыми, и в глубине души они верят, что и все остальные должны видеть их правоту. Упорный отказ разделить их веру, в конце концов, начинает казаться им обычным упрямством, которое они готовы наказать… из самых чистых побуждений.

Я отчаянно пытался найти надежду, которая была бы под стать надежде Слуги.

Но я, несчастный сомневающийся, не мог найти её.

Просто казалось, что её нет.

Я вернулся на «Дедал» поздно вечером, сразу с наступлением темноты. Я стянул в шлюзе свой порванный костюм и с готовностью подвергся полной — и довольно неприятной — процедуре обеззараживания. Затем одел новый костюм. Я был уверен, что он не был необходим, но ради того, чтобы не пренебречь даже малейшим шансом, а также для спокойствия остальных это казалось наиболее правильным.

Меня ждал не совсем комитет по встрече. В главном отсеке находились только трое — Натан и Мариэль, которые сидели перед стопками бумаг, и Пит Ролвин, который потягивал кофе. Однако, они прекратили свои дела, когда я вошёл внутрь.

— Привет, Алекс, — сказал Натан. — Путешествие прошло нормально?

— Нет, — сказал я.

— Нашёл что-нибудь на корабле?

— Ничего. — Я сел.

— Что случилось с твоей ногой? — Спросила Мариэль.

— Я свалился со своей лошадки… прямо на рог. Но это ерунда. Тошлько пощипало немного во время обеззараживания.

Её глаза заглянули в мои, пронизывая насквозь. Она отодвинула свои бумаги в сторону.

— Я позову остальных, — сказала она.

Её тон сказал Натану, что сейчас было не время слушать в пол-уха. Он положил свою ручку и начал собирать бумаги в стопку.

— Дашь мне немного кофе, Пит? — Сказал я. — В тюбике. Мне нравится слишком сёрбать… Уж лучше я продавлю его сквозь фильтр.

Он протянул мне тюбик. Мариэль привела из лаборатории Конрада и Линду. Они выглядели так, словно долго и напряжённо работали. Карен появилась со стороны отсека управления.

Я вкратце изложил им всю историю, не беспокоя особенными живописными подробностями. Главное внимание я уделил тому, что имело первостатейное значение. Выводы они могли с таким же успехом сделать сами. Это должны были быть те же выводы, которые пришли мне в голову утром. Я больше не был так уверен, что это были правильные выводы, но они были достаточно очевидными.

— Они были глупцами, полагая, что смогут скрыть это от нас, сказал Натан, когда я закончил.

— Почему же, — ответил я. — Если бы не случайность…

— Мы бы и сами догадались, — сказал он уверенно. — Это было совершенно очевидно, всё указывало на это. Если бы не естественная предубеждённость в наших рассуждениях, мы бы всё увидели в правильном свете. Этот барьер не мог продержаться двадцать дней.

— Я не вижу, чтобы это слишком меняло положение вещей, — сказала Мариэль. — Конечно, центральная проблема остаётся. Обладает ли паразит независимым сознанием? Активен ли он в групповом сознании или пассивен? Являются ли люди контрнолируемыми… управляемыми… манипулируемыми… или нет?

— Это может быть и остаётся центральным вопросом, — задумчиво сказал Конрад. — Но всё может оказаться теперь более трудным. Я имею в виду не более трудно нам ответить, поскольку в любом случае у нас теперь несколько больше шансов найти ответ, но более трудно задать вопрос. Он может в значительной мере утратить свой смысл. Пока мы думали об отдельных человеческих разумах, похожих на наш собственый, было достаточно просто представить себе состояние свободы и состояние подчинённости внешней силе или управляющему сознанию. Мы воспринимали ситуацию применительно к себе — используя свой образ существования в качестве отправной точки.

— Теперь эта отправная точка больше не подходит. Мы говорим теперь о едином колективном сознании… о Самом с большой буквы, со всем, что за этим следует. Если мы говорим теперь: "является ли человеческий элемент коллектива доминирующим или подчинённым?" мы пытаемся сделать выбор из двух состояний, которые являются, на сколько мы можем судить, почти немыслимыми. Вопрос переносится полностью на почву домыслов. Как мы можем осмысленно обсуждать это?

— Да ладно вам, — сказала Карен. — Всё это высокие слова. Не стоит заниматься философским пустословием. Вопрос был и остаётся достаточно простым для того, чтобы его можно было задать, даже, если на него не так-то просто ответить. Находятся люди под контролем или нет?

— Нет, Карен, — сказал я терпеливо. — Конрад прав. — Было достаточно просто сказать "находятся ли люди под контролем?", когда мы думали, что знаем, кого имеем в виду, говоря «люди»… что это совокупность индивидуальностей, множественное число «личности». Но теперь мы больше этого не знаем. «Люди» теперь не множественое число, а единственное. Сам это не просто надуманная метафора… это нечто реальное. Теперь мы знаем, что личности в городе подчинены — что над ними доминирует сознание, которое не является их индивидуальным сознанием. Но мы не знаем и не можем знать какого рода это сознание или на сколько полон его контроль. Мы не знаем, есть ли какая-либо разница между своего рода разумом роя, которым они обладают, и отношениями типа рабы-господин, которые мы предполагаем. Является ли одно тем же, что и другое? Действительно ли одно является таким же злом, или таким же благом и преимуществом, как второе? То, на что Конрад пытается обратить наше внимание, это что наше суждение о ситуации больше не является трезвым, поскольку мы больше не обладаем точкой отсчёта для него. О личном рабстве или свободе мы можем осмысленно сказать "это плохо" или "это хорошо", поскольку мы обладаем своим собсвенным состоянием и опытом в качестве стандарта для сравнения. Здесь же мы лишены этого.

— То что вы говорите, по существу, заключается в том, — сказала Карен, — что больше не важно, управляет ли паразит. Даже, если и нет, эти люди всё равно остаются рабами… марионетками, пляшущими на своих тоненьких чёрных ниточках.

— Это метафора, диктуемая эмоциями, — сказал я. — Но верно, то, что мы говорим, означает примерно это.

— Тогда наша ситуация без сомнения проясняется, — сказала она. Нам больше не нужно беспокоиться о том, обладает ли паразит собственным сознанием. Это не важно. Мы в любом случае собираемся его уничтожить.

— Нет, — сказал я. — Как раз наоборот. Мы больше не способны вынести суждение об этой ситуации. Мы не можем решить уничтожить эту штуку… даже, если бы могли.

— Погодите, — сказал Натан. — Не затевайте диспута вокруг пока ещё спорного вопроса. Давайте попытаемся продумать немного дальше. Как мне это представляется, Алекс, люди в городе пытались обвести нас вокруг пальца. Их целью было убедить нас, что было бы совершенно безопасно одному или более из нас подвергнуться заражением паразитом, поскольку процесс был бы обратимым. Затем они намеревались подключить добровольца к Самому, после чего он или она стали бы обладающим значительными возможностями агентом города. Конечной целью было бы захватить корабль и захватить всех нас в сеть Самого.

— Да, — неохотно согласился я. — Думаю, именно в этом состоял их план.

— И мы должны помнить, что эта штука не пустила здесь корни во всех одновременно. Она разрасталась. Как можно себе представить, что в колонии, полной личностей преисполненных духом первороходцев, каждый решает, что он предпочитает стать частью коллективного разума и безропотно подвергается заражению паразитом? Как ты себе представляешь, что Сам подчиняет себе целую колонию, Алекс? У них не было пластиковых костюмов или прочной стальной оболочки… Это было бы просто. Но остаётся важный вопрос, возвал ли Сам к добровольцам, или же он подчинил себе всех, независимо от их личного выбора. Как ты думаешь?

— Думаю, что был coup d'etat,[5] — сказал я. — Сам руководствуется своими собственными интересами. Он не поощряет раскольников.

— Мне это видится также, — сказал он. — А теперь вывод из всего этого — как ты, конечно, должен понимать — Сам, очевидно, не чувствует сомнений, когда ему приходиться выносить приговор. Его не заботит нравственно ли это, логично ли принимать решения без учёта личного состояния сознания — он просто пожирает несогласных. Ты говоришь, что мы не можем вынести суждение по этому вопросу, поскольку не понимаем, что здесь произошло. Но я заверяю тебя, что мы должны быть готовы принять решение, потому что не принять никакого решения — это значит просто подчиниться тому решению, которое примет Сам.

— Может, это не имеет значения здесь сейчас. Мы можем отправиться домой и оставить всё, как есть. Но не всегда это будет один город… и, быть может, даже, один мир. Через несколько сотен лет Сам сможет построить свои собственные космические корабли. Он сможет основывать свои собственные колонии. Он сможет послать "Миссию Дедала" на Землю, чтобы предлложить помощь нам. И ты знаешь, Алекс, что это будет за помощь. Вовлечение в Самого.

— Больше это не нейтральная почва, Алекс. Ты должен видеть это. В свете того, что ты рассказал нам, мы должны действовать. У нас очень простой выбор… или мы пытаемся уничтожить эту штуку здесь и сейчас, или мы докладываем и предоставляем действовать Питерсанту. В конечном счёте это приведёт к тому же результату. Ты знаешь, так же хорошо, как и я, что ОН не рискуют. Они не ограничатся уничтожением паразита в городе. Они уничтожат весь этот мир. Они стерилизуют его полностью. По сути, они, вероятно, сделают это в любом случаеесли только мы не сможем привести весские доказательства, что опасность отвращена.

Несколько секунд я просто не мог говорить. Во рту ощущался противный вкус.

— Думаю, ты ошибаешься, — между тем сказал Конрад. — Они не прикажут уничтожить целый мир. Располагая подобными фактами. Поднимется вопль. В ОН имеются люди, которые окажутся не готовыми признать, что это представляло какую-либо угрозу. Нашлись бы люди, которые посчитали бы идею Самого весьма привлекательной. Земля теперь является истощившимся миром… Поиски новых возможностей достигли отчаянного накала. Они не смогли бы удержать это в секрете… это просочилось бы наружу. Комитеты ОН слишком велики и слишком разнородны, чтобы поддерживать секретность. Бомбардировка этой населённой системы, вплоть до полного уничтожения, никогда не была бы приемлемой для мира в целом.

— Это будет зависеть, — спокойно сказал Натан, — от того, как ситуация будет подана людям. Если угроза будет обрисована нужными средствами… Всё зависит от службы по связям с общественностью.

— Ты безумец! — сказал я. — Ты хочешь, чтобы это произошло.

— Нет, — ответил я. — Нет, не хочу. Я всего лишь указываю на то, что это — одна из альтернатив. Возможно, как говорит Конрад, это и не обязательно. Но это возможная альтернатива, правдоподобная, и, как мне кажется, весьма вероятная.

— Альтернатива чему? — Спросила Карен.

— Альтернатива принятию нашего собственного решения, конечно. Именно об этом я и говорю. Я говорю, что мы должны решить потому, что если не мы, то решит кто-нибудь другой. А мы находимся в положении, когда от нас многое зависит. Именно мы можем вынести наиболее точное суждение. Мы находимся здесь, имеем дело с реальностью. ОН находятся дома, имея дело с вероятностями. Что я предлагаю: мы должны вынести суждение и привезти домой с тем, чтобы отстоять его. Если мы предложим ОН обоснованное решение, к которому пришли, мы сможем добиться, чтобы это решение было претворено в жизнь. Я хочу уничтожить паразита, если это возможно, не уничтожая всех лидей или целый мир. Конрад уже указал, как это может быть сделано — найти группу генов, которая остановит заражение паразитом новых хозяев. Защитить от инфекции новое поколение. Тогда Сам медленно умрёт вместе с нынешним поколением.

Ещё пока он говорил, я понял, что это безнадёжно. Это просто не сработает. Конечно, мы могли создать искуственный хромосомный сегмент, который буджет переносить вирус, чтобы распространить его среди населения города. Конечно, это обеспечит новорожденных иммунитетом к инфекции. Но как долго? Сообщество паразита обладало несчётными биллионами отдельных клеток, каждая из которых была по-своему самостоятельной, со временем регенерации, измеряемым часами. Какая скорость мутации потребовалась бы ему, чтобы найти путь в обход иммунитета? Натан не имел ни малейшего представления о скорости, с которой паразит мог бы эволюционировать, встретившись с нападением на него. Для этого не потребовалось бы сознание… только время.

Но я не собирался говорить ему это. Ни в коем случае. Я только надеялся, что Конрад и Линда будут держать свои рты закрытыми.

— Ты говоришь, что мы должны вынести суждение, — сказал я. — Ты говоришь, что если напряжём свои мозги, то можем привезти домой полностью готовое решение и сможем отстоять его вплоть до претворения в жизнь. Всё, что нам нужно сделать, это зарядить наши пушки, верно?

— Если принять решение здесь и настаивать на нём, — согласился он, — у нас есть все шансы отстоять его дома. Это со всех точек зрения лучше, чем если оставить проблему им. Это лучше, учитывая настоящую ситуацию… и это также даёт нам слабый шанс выполнить задачу своей миссии. Мы должны показать, что способны справиться со всеми проблемами, с которым люди скорее всего могут встретиться среди звёздных миров. До тех пор, пока мы поддерживаем это впечатление полной компетентности, до тех пор у нас отаётся шанс на возобновление проекта колонизации… а это именно то, зачем нас полылали.

— Тогда давай не будем отбрасывать и третью возможность, — сказал я, игнорируя вторую часть его заявления, которая искуссно адресовалась моим симпатиям. — Предположим, что мы приняли решение здесь, и решили, что город должен быть оставлен в покое, и что людям нужно позволить продолжать их маленький эксперимент. Предположим, мы привезли это решение домой и зубами и ногтями сражаемся, чтобы его защитить. Смогли бы мы претворить это? Ты сам сказал, что в основном зависит от службы по связям с общественностью… что это всего лишь вопрос выбора правильных слов, вызывающих нужный эмоциональный отклик. Предположим, что ты съел собаку в деле убеждения… смог бы великий Натан Патрик продать эту идею суетным, растерянным комитетам ОН?

Он несколько секунд постукивал пальцами по крышке стола. Никто другой не прыгунул в ловушку. Мы находились на ринге, и все понимали, что дело не дошло до борьбы без правил. Пока не дошло.

— Возможно, и смог бы, — сказал он наконец, — если бы у меня были какие-нибудь средства для использования. Но сперва тебе пришлось бы убедить меня. Я думаю, что эта штука несёт в себе угрозу. И хочу видеть, что она остановлена. Я предпочёл бы сделать это своим способом, чем с помощью большой бомбы. Но в настоящее время я предпочитаю большую бомбу тому риску, на который ты хочешь пойти, располагая основаниями, имеющимися у тебя. У тебя преобладают чувства, Алекс. Ты относишься к тем людям, которые дважды подумают о том, стоит ли убивать тигра, нападающего на тебя, когда ты не можешь примирить решение со своим представлением о морали, твоя немедленная реакция оставить всё как есть… устраниться. Это — своего рода трусость, Алекс. Ты говоришь, что поскольку мы полностью не понимаем эту штуку, то должны позволить ей существовать. Что это не нам решать. Тогад кому же? Не ОН… Ты не хочешь предоставить решение им, поскольку они, скорее всего, окажутся упрямее меня. Кому же тогда? Богу? Но мы знаем на чьей стороне Бог, Алекс, и это не наша сторона.

— Сейчас не время становиться на колени и твердить, что у нас нет права выносить решение. У нас есть все права — и мы должны. Потому, что мы находимся здесь. И насколько я могу видеть, это может быть только одно решение. Ты знаешь, как это смотреть в глаза смерти, Алекс. Только сегодня ты был в пасти волка. Что ты ощущал перед тем, как стрела убила эту тварь? И что ты чувствовал сразу после этого? Вспомни, волк делал только то, чего требовала от него природа, слепо следовал своим инстинктам. Кто ты такой, чтобы решать, у кого нет говорящих в них интинктов, и кто руководствуется здавым смыслом чёрным здравым смыслом, захватившим разум, словно паразит? Кто ты такой, чтобы судить, если ты не можешь понять? Здесь перед нами волк, Алекс, и я хочу убить его. Я намерен его убить.

— Думаю, что ты ошибаешься, — сказал я. — Нет никакого волка. Твоя аналогия — это совершеннейшая чепуха. То, с чем мы столкнулись здесь — человек. Может, он не похож на тебя или меня, но это человек, по крайней мере, частично. Он обладает своей собственной моралью. Нам не нужно его уничтожать… мы можем попытаться прийти с ним к согласию. Быть может, это будет и не просто. Возможно, это будет очень и очень трудным. Это может оказаться невозможным. Но мы должны попытаться. Мой отказ принимать решение это не трусость, Натан. Это смелость, которая позволяет нам трезво взглянуть на наше невежество и отсуствие понимания, поэтому нам не стоит мыслить категориями чёрного и белого, или грубыми и глупыми аналогиями. Вот что действительно является трусостью — это отказ мыслить о вселенной её собственными категориями и подменять их фантазиями нашего ограниченного разума. Я не позволю тебе уничтожить эту штуку, Натан. А без моей помощи вы не сможете этого сделать.

Натан не стал сразу ничего говорить. Он не стал также и барабанить пальцами по столу. Он молча замер. Он был зол, но только напряжение его мышц выдавало этот факт.

— У нас есть тебе подарок, Алекс, — сказал он очень мягко. — Линда?

Линда поднялась и вышла в лабораторию. Я проводил её взглядом. Взгляд Натана остался прикован к моему лицу.

Она вернулась с запаянной колбой. Внутри колбы находилась чёрная масса. Не было никакой необходимости спрашивать, что это было.

— Где вы достали это, — прошептал я.

— У кролика, — сказал Натан. — Пока тебя не было… мы подумали, что лучше начинать работать над основной проблемой. Конрад и Линда затимались анализами большую часть тех двух дней, что ты был в отъезде. Думаю, ты обнаружишь, что они очень многое сделали.

— Как только я уехал, — сказал я, слегка хриплым голосом, — вы сговорились об этом… все вы?

— Я была против этого, — мягко сказала Мариэль. — Но голосование…

— Вы сперва принимаете решения, а затем пытаетесь оправдать их… даже не зная ещё всей правды. Вы всегда были настроены уничтожить эту штуку. Потому, что она странная.

— Потому, что она нечеловеческая, Алекс, — сказал Натан твёрдо. Мы хотим спасти людей колонии. У нас мало времени… только двадцать дней. Мы подумали, что нам нужно узнать всё, что возможно.

— Я поймала кролика, — сказала Линда. — Никто не видел меня. Они не знают, что у нас есть образец. Это нужный вид.

Я посмотрел на Конрада.

— Даже ты? — Сказал я.

Он пожал плечами. — Мы нуждаемся во всей информации, какую только можем раздобыть, — сказал он. — Что бы мы не решили делать. Я вовсе не обязательно настаиваю на уничтожении… но думаю, мы должны обладать знаиями и возможностями для этого в любом случае.

— Но вы сделали это за моей спиной… пока меня не было.

— Никто не отсылал тебя, — сказал Натан. — Это была твоя идея. Ты не мог ожидать всё здесь замрёт, пока мы будем дожидаться твоего возвращения. Мы ограничены во времени и потому приняли решение. Мы начали работать… и мы нуждаемся в твоей помиощи. Я не хотел, чтобы это превратилось в настоящую конфронтацию, и сожалею, что это происходит. Но у тебя есть работа, которую ты долже сделать. У нас есть образец… и это твоя задача извлечь из него всё, что возможно. Включая и то, как с ним бороться. Дело сделано, Алекс. И ты не можешь теперь делать вид, будто у нас его нет.

— Нет, — сказал я. — Нет, не могу.

Я встал.

— Куда ты идёшь? — Спросила Мариэль.

— Наружу, — ответил я. — Я должен выбраться из этого проклятого костюма. Я должен одевать его внутри для вашей защиты. Но проведя большую часть дня с прорехой размером с пасть акулы, которая соединяла меня с наружным миром, не думаю, что я нуждаюсь в нём снаружи. Хочу вдохнуть немного воздуха.

И говоря это, я вышел. Уже через пять минут это начало казаться совершенно глупой и довольно недостойной выходкой, но я ощущал потребность в этом. После всего того, что навалилось на меня в течение нескольких неприятых минут, мне отчаянно хотелось избавиться от напряжения.

И так, я оставил свой костюм в шлюзе и вышел, чтобы ощутить на лице холодный ночной воздух Аркадии.

Глава 12

Я не пошёл далеко… просто достаточно, чтобы ощутить себя отдельно от корабля, предоставленным самому себе. Ночь была ясной, и небо было усыпанно звёздами. Млечный Путь простирался на юго-восток по беспредельному чёрному полю. Я уселся на сиденье из мягкой сочной травы и осторожно потрогал стебельки кончиками пальцев.

Было очень спокойно.

Я начал мысленно слагать истории. Сценарии, как называют их поклонники науки погнозирования.

Сценарий первый выглядел следующим образом:

На планете Аркадии, в замечательном месте с умеренным климатом, колонисты с Земли обнаруживают поразительное растение, которое делает их здоровыми телом и предоставляет им возможность соединять вместе свои разумы в мистическом единстве, достигая сверхестественой гармонии в едином супер-мозге. Они достигают полной демократии, когда коллективная воля народа ответственна хза все принимаемые решения, что является мудрым и моральным. Люди строят величественный город, где они живут в условиях Утопии. Благодаря природе своего личного опыта по прямому мысленному контакту друг с другом они осознают, что изолированность и одиночество индивидуального сознания от окружающей вселенной является противоестественым, и что существует единство всего сущего, интеграция, которая связывает все частицы вселеной в одну огромную систему и в огромную единую цепь. Они начинают осознавать непосредственно ощущать — существавание единого плана, и они представляют себе единую волю, которая является коллективным разумом всего мироздания. Таким образом, они познют Бога. Они живут так, как Бог всегда хотел, чтобы жил человек — как должно жить любоен разумное существо — в гармонии, в отсуствие агрессивности, поднимая руку только на хищников, питающихся плотью других животных. Они счастливы.

Затем прибывают люди с Земли. Разрываемые на части завистью и неуверенностью, присущими отдельным личностям, со своими эмоциональными реакциями и неподдающейся контролю предвзятостью, они потрясены тем, что обнаруживают на Аркадии. Их целью является уничтожить город Нации — либо раздавить коллективный гипер-разум, либовернуть народ Аркадии в их первобытное состояние индивидуального существования, либо стереть всю жизнь с поверхности этого мира. Эти люди являются самыми злобными хищниками, самыми жестокими убийцами.

После уничтожения Аркадии, они встретятся с единым планом где-нибудь ещё.

Сценарий второй выглядел примерно так:

На планете Аркадии, в змечательном месте с умеренным климатом, колонисты с Земли подвергаются нападению самого коварного врага паразита, который пробирается до самого мозга. Клеточные образования паразита могут соединяться в псевдо-организм любой величины — в совокупность клеток превышающую по размерам человеческий мозг во много тысяч раз. Более того, клетки обладают свойством мимикрии. Однажды вступив в контакт с органом такой сложности и таких возможностей, как человеческий мозг, паразит с лёгкостью может повторить его и обучается развитию аналогичных функций. Он приобретает свойства сознательного мышления, разума, самосознания, и формирует свой собственый разум, который затопляет мозги его жертв, подавляя их личность вплоть до беспомощного подчинения единственному Самому, который является паразитом, хотя и создаёт впечатление о человеческом индивидуальном самосознании. По существу, паразит становится огромным мозгом с несколкими тысячами тел. Эти тела организованны своим единым разумомо в общество, напоминающее рой, с различными кастами, которые отличаются друг от друга в соответствии с разделением труда. Супер-разум обладает таким контролем над своими телами, что может уберечь их от болезней и может, также, управлять развитием различных органов — так многие касты состоят полностью из мужчин, чья сексуальность является недоразвитой. Они специализированны для выполнения своей работы, как рабочие муравьи. Паразит Начинает долговремённую программу по управляемому саморазвитию и эволюционной подготовке к распространению своего доминирования на все другие миры, где существуют человеческие колонии — и, возможно, со временем на все обитаемые миры вселенной.

Затем прилетают люди с Земли. Хотя они и являются относительно наивными, тем не менее, они представляют угрозу. Во-первых, они прибывают тогда, когда супер-разум остаётся ещё относительно не развитым, обладающим ещё только частью своих потенциальных возможностей. Во-вторых, они обладают неуязвимой базой, с которой могут действовать, а в ней — лабораторией геной инженерии, потенциально способной произвести биологическое оружие, которое может уничтожить супер-разум. Поэтому супер-разум пытается скрыть от визитёров свою истинную природу, и пытается склонить их к принятию паразита, притворяясь безвредным. Как только он завладевает одним из них, тем или иным способом, у него появляется ощутимый шанс пробраться в корабль, после чего он выигрывает сражение. Люди с Земли, хотя и понимают истинное положение дел, колеблятся в выборе подходящего образа действий, давая супер-разуму время для разработки своей стратегии. Люди с Земли поглощаются супер-разумом и привозят паразита на ничего не подозревающую Землю, которую они завоёвывает без особых проблем.

Захватив Землю, супер-разум приступает к захвату всей вселенной и, по существу, превращается в Бога.

Быть может, — подумал я, — это уже произошло однажды, невообразимое число веков тому назад, и жизнь во вселенной, такая, как она есть, является обломками последнего супер-мозга, который каким-то образом уничтожил сам себя.

Были и другие сценарии, приходящие мне на ум, но ни один из них мне не нужно было придумывать. Все они были вполне реальными.

В 16 и 17 веках на Доброй Старой Земле христианская церковь стала утверждать, что существует обширный дьявольский заговор, чтобы отвратить человеческую расу от Бога, и что Дьявол являлся своим подданным на великих Шабашах, на которые ведьмы должны были слетаться со всех уголков мира, чтобы праздновать своё падение. Верили, что тайные общества колдунов практиковали канибализм и совершали всевозможные зловещие обряды посредством силы, дарованной им.

Тысячи людей подверглись пыткам и были сожжены.

Из-за одной только фантазии — воображаемой угрозы, порождённой страхом и политическими интересами.

В 20 столетии на Старой Доброй Земле нацисты Германии стали утверждать, что существовал обширный тайный заговор евреев с целью прибрать к рукам мировые финансовые и политические дела, и что евреи были низшей расой, мешающей истинным хозяевам мира в ступить во владение своим наследством.

Миллионы людей подверглись пыткам и были убиты.

Из-за одной только фантазии — воображаемой угрозы, рождённой злобой и политическими интересами.

Я понимал, что кое-что из сказанного Натаном было правдой. Это надо было решать нам. Всем и каждому из нас. Мы не могли вынести приговор Городу Солнца потому, что у нас просто не было информации, необходимой для того, чтобы прийти к обоснованному решению. Но мы могли судить наши собственные действия и свои собственные эмоции. Мы могли и должны были…

Мы должны были явиться посредниками между двумя коллективными волями — объединением человеческих разумов, называемым ОН и достаточно отличным образованием разумов, называемым Сам. Мы являлись прокладкой между ними. Мы могли отступить и позволить им противостоять друг другу непосредственно. Или же мы могли остаться там, где находились в данный момент, и попытаться спасти их друг от друга.

Мы могли попытаться спасти Самого от безбожного страха ОН, и мы могли попытаться спасти ОН от самых благих намерений Бога Нации.

Кто-то тронул меня за плечо.

Это была Мариэль, безопасности ради одетая в пластиковый костюм.

— Они наблюдают за тобой с помощью камеры, — сказала она. — Им не нравится, что ты находишься здесь без костюма. Всё может случиться. Я знаю, почему ты делаешь это, но это не такой уж значительный жест. Пойдём обратно внутрь и поговорим обо всём. Натан настроен не совсем так абсолютно решительно, как ты думаешь. Всё дело в том, как он представляет вещи — он всегда выступает за одну из сторон, никогда посредине. Ноего всё же можно убедить. Если ты сможешь показать, что бояться нечего, ты можешь одержать над ним верх. Но единственный способ, которым ты можешь сделать это — работать над образцом, который принесла Линда… и разработать способ победить эту штуку. До тех пор, пока у нас не будет какой-либо защиты от этой штуки, ты никого не убедишь, чтобы её оставили в покое.

— А как только мы будем иметь защиту? — Сказал я резко. — Что удержит нас от того, чтобы использовать её для нападения?

— Ты, — сказала она. — Если сможешь уменьшить страхи. Именно с этим ты и сражаешься — не с Натаном или политиками, но с ночными кошмарами, которые впрыгивают в разум, когда мы сталкиваемся с определёнными идеями и получаем определённые сигналы. Ты знаешь, что я имею в виду. Ты и сам прошёл через это.

Я посмотрел на неё, но смог различить только смутный силует.

— Ты голосовала против поимки заражённого паразитом животного, — сказал я.

— Я не думала, что это тебе подходило. Натан подсознательно удерживался от поднятия этого вопроса до тех пор, пока ты не уехал. Он опасался, что ты будешь против.

— Спасибо, — сказал я.

— Это не означает, что я полностью на твоей стороне. У меня тоже есть свои ночные кошмары… может, даже больше, чем у остальных. Ты с таким же успехом можешь представить свои кошмары, как и мои. Если тебе не удастся рассеять кошмары, тебе не спасти этот мир.

Она была чертовски права, во всём. Я знал это. Единственным способом убедить кого-либо в том, что этот мир должен быть оставлен в покое, было дказать им, что он не представлял собой никакой опасности… или же угрозу, с которой можно было справиться. Ночные кошмары должны были быть рассеяны.

Даже мои собственные.

Оставалось делать только одно. Я вошёл обратно внутрь, оделся в шюзовой камере и направился прямо в лабораторию, чтобы выяснить какого прогресса достигли Линда и Конрад в своём изучении клеток паразита.

Они работали круглые сутки, работая вместе двенадцать часов и по очереди уделяя по шесть часов для сна, пока другой продолжал работать в одиночку. За тридцать часов они провернули огромный кусок работы.

Клетки паразита, с которыми они работали, конечно же, были независимы от псевдо-организма, обосновавшегося на людях города и на их домашних животных, и мы не могли быть абсолютно уверенны, что он относился к тому же виду, или, даже, если это и так, что клетки будут обладать совершенно теми же свойствами. Это был, однако, тот вид, который я выделил в докладе, как наиболее подозрительный. Животое, похожее на кролика, предоставило не слишком много материала — как только чёрная паутина была срезанна с эпидермы, было трудно сказать, какие из внутренних клеток являлись тканью паразита, а какие — тканью хозяина. Конрад уже приготовил несколько сот срезов с различных участков тела хозяина, но не нашёл никакого верного способа оличить мимикрирующие клетки от родных. Некоторые явно были чужеродными, но другие выглядели пограничными, являя собой полный спектр мимикрирущих свойств.

Имеется, однако, одно преимущество, когда имеешь дело с объединёнными псевдо-организмами, а не с метарастительными, и оно состоит в том, что можно рассекать их, как угодно. Крошечная паутина была разделена на более чем тысячу фрагментов, и Конрад начал полную серию экспериментов, чтобы выяснить на каких тканях вещество будет расти, и как быстро. Он использовал как тканевые культуры для опытов in vivo,[6] так и искусственные культуры для тестов in vitro.[7] Линда, тем временем, проводила биохимические анализы.

Единственное, что они уже выяснили — хотя это в действительности только подтвердило очевидное — что клетки паразита обладали гораздо большим числом хромосом, чем любые обычные протоводоросли — или даже чем наиболее из примитивных метаводорослей. В каждый конкретный момент времени большая часть генной системы бездействовала, но способность к изменчивости была развита на столько, что она была очень большой и сложной. Имелось тридцать две хромосомных пары — вполне достаточно, чтобы нести в себе самую сложную программу. Это открытие вселяло надежду. Сложные генные системы всегда являются тщательно сбалансированными, уязвимыми к внешнему вмешательству. Единственной проблемой было то, что такое вмешательство потребовало бы обширной аналитической работы. Три человека, в распоряжении которых имелась всего одна лаборатория, возможно не смогли бы выполнить её. Мы достаточно легко могли вмешиваться в работу генной системы человека только благодаря тому, что была в течение двух столетий уже была проделана напряжённая работа по модификации системы человеческого генотипа, и это давало нам начальный толчок. Чтобы добиться чего либо похожего в изменении систем паразита, могло потребоваться тоже около двух столетий.

Я провёл несколько часов, помагая Конраду проверить результаты его экспериментов, сопоставляя рост и разрушение клеток в различных культурах. Это была единственная работа, которую две пары рук могли выполнять вместе — аппаратура, котрую использовала Линда, была приспособлена для одного оператора.

Заняло не много времени, чтобы укрепить наше подозрение, что паразит являлся необычно приспособляемым. На большинстве культур тканей клетки не только начинали делиться, но и очень скоро начинали отличаться от исходных, по мере того, как вызывалась реакция мимикрии. Паразит принимался за культуры на человеческих тканях — большая их часть была представлена Конрадом — с несколько меньшим энтузиазмом, но, тем не менее, клетки росли. И, что было отнюдь не противоестествено, клетки чувствовали себя гораздо менее комфортно на обычных натриевых культурах. Довольно много стандартных смесей, которые достаточно надёжно поддерживали буквально всех земных эктопразитов, не поощряли рост ни одной клетки. Только несколько из наиболее насыщенных, обогащённых протеином синтетических сред давали возможность делиться клеткам паразита. Мы отобрали часть из них и начали делить в качестве экспериментальной среды для испытаний различных ядов. Мы также отделили несколько образцов с культурами на человеческих тканях, чтобы можно было проверить пределы воздействия различных форм подавляющих веществ. Что толку найти, как отравить паразита, если при этом отравлению подвергнется и хозяин.

Всё это было рутинной работой, но вряд ли она была важной для дальнейшего. Она могла помочь наткнуться на что-то полезное, но такая возможность казалась мне маловероятной. Скорее всего был только один безопасный и верный способ отделить паразита от заражённых им людей, и он зависел от результатов биохимических анализов. Как только мы установим характер метаболизма организма, мы будем в состоянии идентифицировать любые из от нескольких десятков до нескольких тысяч простых протеинов и жиров, которые достаточно отличались от аналогичных веществ, участвующих в метаболизме человека, чтобы их можно было использовать в качестве безопасных мишеней для атаки. Идентифицировав это, стандартной процедурой являлось присоединить короткую генную цепочку, обычно не более десяти генов, которая должна была запрограмировать сильную реакцию организма против данных веществ. Это должно было быть связанно с вирусом, котрый мог вызвать эндэмию среди населения, и вирус, затем, защитил бы своего хозяина от инфицирования льбыми паразитическими клетками, чьи внутренние химические процессы включали в себя молекулы, служащие мишенями.

Это была схема, оправдавшая себя в других колониях, применявшаяся либо нами, либо отрядом Килнера. Это был не совсем надёжный способ клеточные процессы обычно очень хорошо защищены и молекулярный обмен как внутрь, так и наружу — чаще всего на столько медленен, что обычно проходит "медовый период" прежде, чем защитные вирусы и вторгающиеся клетки действительно вступают в войну друг с другом. Это означало, что в некоторых случаях при использовании этой техники против чужеродных протоорганизмов скорость уничтожения клеток захватчика была недостаточна, чтобы поспевать за скоростью проникновения и повторным инфицированием. Однако, при использовании её против объединённого паразита, когда клетки захватчика держаться вместе для нибольшей эффективности, это должно было сработать достаточно надёжно.

У меня оставалось, однако, одно большое сомнение относительноданного конкретного случая, касающееся изменчивости клеток паразита. Мы никак не могли выяснить пределов, в каких изменчивость была приложима к реальному процессу обмена веществ паразита. Теория говорила, что мимикрия всегда являлась поверхностным явлением, никогда не распространявшимся до уровня молекулярных процессов… но меня одолевал страх, что это могло оказаться тем самым исключением, которое подтверждает правило.

Только время могло дать ответ. Быть может более долгое, чем мы располагали. Линда могла получить список молекул, которые могут послужить мишенью, в течение нескольких дней, но нельзя за несколько дней создать вирус. Нам потребовалось бы несколько недель, даже, если бы мы работали по восемьнадцать часов ежедневно, чтобы создать несколько атакующих вирусов. А затем мы ещё должны были бы проверить их на культурах тканей. На это ушло бы только несколько дней, но результаты нельзя было бы считать окончательными до тех пор, пока мы не провели бы проверку в течение гораздо более длительного периода времени — и в идеале до тех пор, пока не проверили бы в реальных условиях, чтобы убедиться, что живая личность может быть стопроцентно защищена от инфицирования.

Даже после этого скорость мутации празита продолжалда в значительной мере маячить в качестве угрозы долговременному успеху. Потребовалось бы не слишком много времени, чтобы появиться новому поколению паразита, которое смогло бы противостоять нашему вирусу. А затем должна была быть пущена в дело новая серия атакующих вирусов. А затем новое поколение… а затем новая серия… и так до бесконечности. Так происходило с различными классами вирусов на Земле, и вот почему — даже в 23 веке — мы до сих пор не имели лекарства от обычной простуды.

Я мог видеть все маячившие перед нами трудности, но не было смысла сдаться и позволить им сокрушить меня. Когда тебя просят сделать невозможное, единственно разумным было начать с начала и продолжать в надежде, что где-то по пути невозможное превратится в возможное. Нельзя допускать, чтобы твои усилия парализовались мыслью о тупике. Если это и была чья-то работа — продлевать тупики, то это была работа Натана — он был дипломатом.

Я заставил себя заняться лабораторной работой и постарался отбросить ужас всей ситуации. В настоящее время я ничего не мог поделать с этим.

И, наверное, и никто другой.

Глава 13

Теперь, когда нас было трое в лаборатории, мы установили поочерёдные перерывы для сна длительностью по восемь часов, так что всегда работало двое. Ранним утром следующего дня я второй раз лёг поспать на восемь часов. Когда я проснулся, то задержался, чтобы выпить тюбик кофе и чего-нибудь поесть.

Натан и Мариэль снова были в центральной кабине, продолжая трудиться над своими стопками бумаг, изредка сверяясь с экраном и компьютером. Они работали над пиктограммами, разбирая содержавшуюся в них информацию. Это казалось долгим делом — и не таким, которое могло принести немедленные плоды.

— Я сожалею о прошлой ночи, — сказал Натан.

— Взаимно, — пробормотал я не слишком любезно.

— Это просто потому… кажется, что ты провёл всю свою жизнь во сне. Словно ничего из этого не является реальным для тебя, а просто служит абстрактными рассуждениями, имеющими чисто интеллектуальное значение. Иногда мне кажется, что мне нужно было бы прибегнуть к экстраодинарным мерам, чтобы затавить тебя увидеть, что вё это реально и важно.

— И что реальные проблемы должны решаться практичными методами, сказал я. — А мы все знаем, что означает практичное решение. Я знаю, как всё происходит в мире, Натан. И я знаю, что всё это реально.

— Как идут дела в лаборатории?

— А как они идут всегда? Медленно. Может тебе не ходить вокруг да около и прямо поговорить с местным об их раскрытом секрете и попытке обмана?

— Не сейчас, — ответил он. — Нас на время отавили в покое. Подождём.

— Чего?

— Думаю, теперь их очередь делать ход. Теперь мы знаем, что они пытались скрыть от нас. У нас теперь есть повод не доверять им. Они боялись того, что мы подумали бы, если бы узнали правду, и того, что мы могли бы сделать. Сейчас… им самое время удержать нас от этого. Путём убеждения. Они должны сделать какие-нибудь предложения. Если бы мы вышли наружу… тогда, возможно, они подумали бы, что вовсе не обязательно делать предложения. Быть может, они решили бы, что можно было бы применить несколько иной способ убеждения. Пока мы остаёмся внутри, они испытывают беспокойство.

— Очень хитроумно, — прокоментировал я. — А предположим, что ни не явятся сюда со шлляпой в руке и не заявят, что сожалеют?

— Тогда мы подождём. И будем продолжать ждать. В лаборатории у вас есть всё, что требуется. Со временем вы наткнётесь на что-либо, чем мы сможем воспользоваться. О, я знаю, что на это потребуются недели, месяцы и один только Бог знает, сколько ещё времени… и, конечно, вы не можете и не станете давать гарантию своих результатов. Но мы располагаем неограниченным временем. Нам даже не нужно снова выходить наружу до тех пор, пока у нас не будет на руках всех нужных карт. И даже, если они возобновят переговоры… мы не станем рисковать, Алекс. Вообще.

— Мне может понадобиться выйти наружу, — сказал я хмуро.

— Зачем?

— По любой из дюжины причин. Чтобы достать ещё один образец. Поймать несколько мышей для экспериментов на целом организме. Чтобы собрать немного растений в качестве сырого материала для выделения местных протеинов. Мы не можем просто делать магические пассы, ты ведь понимаешь. Нам нужно иметь материал для работы. Не так-то просто выполнить все намеченые операции с едва ли двумя граммами образца… да и тот факт, что он содержится всё время изолированно от воздуха лаборатории, тоже не слишком помогает. Мы всё время работаем сквозь пластиковые мембраны.

— Ладно, — сказал он успокаивающе. — Мы достанем то, что тебе нужно. Если необходимо. Я всего лишь говорю, что мы должны быть осторожны. Мы не знаем, что может произойти, выйди мы из шлюза. Договорённость приказала долго жить.

— Если бы они хотели сыграть злую шутку, — сказал я, — у них была масса возможностей. Они спасли мне жизнь… Они позволили мне вернуться сюда и рассказать вам, что я видел. Нежели тебе это кажется началом войны? Они проджолжают думать, что могут поговорить — убедить нас признать их точку зрения.

— В таком случае, — сказал Натан, — им предоставляется возможность возобновить переговоры, в любое удобное для них время.

Я покачал головой и вернулся к работе. Это было наиболее безопасной и благоразумной линией поведения.

На данном этапе не приходилось ничего делать нового и ничего не нужно было изобретать. Требовалось только снова и снова… проверять, фиксировать в таблицы, просматривать результаты. Если паразит рос на культуре, которая давала ему такую возможность, мы испытывали доступные нам средства убить его. Прикончить его было не просто… Мы не обнаружили ничего, что бы надёжно уничтожало его на человеческих тканях, не нарушая одновременно и связей между человеческими клетками. Но этого можно было только ожидать.

Линда начала создавать список простейших молекул, характерных для метаболизма паразита. К несчастью, даже на этом уровне отмечались различия между образцами выращенными на различных тканях. Клетки были изменчивы метаболически. Ещё оставалась масса молекул, которые присутствовали в каждом случае, но чем дальше бы мы продвигались в сторону усложнения молекул, этот список должен был укорачиваться самым драматичным образом. К тому времени, как мы подошли бы к молекулам такой сложности и уязвимости, что они могли бы быть легко выделены для нападения на них, могло остаться очень мало таких, которые непременно участвовали в процессе обмена веществ этого создания, не зависимо от того, в каких условиях оно росло. Часы летели с поразительной скоростью. Линда отправилась со смены, а Конрад вернулся. Я предоставил ему продолжать начатые им эксперименты, а сам подхватил работу Линды. Ели мы не отрываясь от работы.

Мы не разговаривали. Мы не мешали друг другу. Мы достигли чего-то похожего на идеальные рабочие взаимоотношения — внутри лаборатории, по крайней мере. Снаружи мы рассуждали, спорили, сравнивали идеи. Внутри — мы работали. Если мы и заговаривали друг с другом, то только, чтобы обменяться информацией с максимальной эффективностью и минимумом разглагольствований. Мы почти не замечали, как вращаются стрелки часов. Я устал, но не особенно обращал на это внимание. Как только удаётся вогнать тело и разум в определённый ритм, всё что нужно — это, чтобы и мозг и руки были заняты. Можно продолжать так почти вечно, впадая в своего рода транс.

Когда Линда снова появилась в дверях лаборатории, я просто решил, что время истекло и что настала моя очередь идти спать. Я уже почти прошёл в дверь, когда заметил, что она не была одета для работы и что она звала также и Конрада.

— В чём дело? — Спросил я. Я глянул на часы и увидел, что ещё не было полуночи по корабельному времени. Смена должна была длиться ещё три часа.

— Карен вытащила меня из постели. Снаружи корабля кто-то есть. И он не из города.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы вдуматься в сказаное. Мне нужно было, фигурально выражаясь, переключить скорость, а автоматическая коробка передач не работала.

— Не из города, — повторил я, пытаясь заставить слова самим раскрыть своё значение.

Затем до меня дошло.

Все остальные были в главном отсеке, если не считать Пита, который находился в отсеке управления. На экране было изображение, передаваемое внешней камерой с повышенной чувствительностью. Она показывала человека, который наощупь исследовал пространство, прилегающее к воздушному шлюзу, словно в поисках дверной ручки или щели, в которую он мог бы просунуть кончики пальцев. Его глаза были неподвижны из-за полной темноты.

Я обошёл вокруг, давая возможность Конраду и Линде войти в помещение, и обнаружил, что сжимаю локоть Карен.

— Он вызвал сигнал тревоги благодаря теплу своего тела, прошептала она. — Я включила инфракрасный свет и разбудила Пита. А затем и всех остальных, как только получили изображение и увидели…

Ей не нужно было продолжать. Было достаточно понятно, что именно она увидела.

У человека были волосы… масса волос. Он был обнажён до пояса, и единственное, что росло у него на теле, на сколько мы могли видеть, были густые, курчавые волосы. И на груди и на спине. Он не был очень крупным, но был крепким. Его мышцы были толстыми, не имеющими ни грамма лишнего жира. Волосы на голове отросли длинными и были перевязанны сзади потрёпанным клочком материи. Борода была коротко подрезанна.

Он отвернулся от гладкой наружной стенки корабля, словно прислушиваясь к какому-то звуку, раздавшемуся где-то вблизи, и мы увидели всю его спину. На ней не было ни малейшего следа чёрной паутины.

Кончиками пальцев он нащупал край воздушного шлюза и попытался просунуть ногти в щель — глупое, бесполезное движение, но которое в определённой степени выдавало нам его намерения.

— Похоже, — сказал Конрад спокойно, — что паразит, в конечном счёте, добрался не до всех.

— Ты сказал, что не видел никаких следов, — шепнул мне Натан.

— Не видел, — заверил я его. — Но что это доказывает? Нельзя делать вывод из отсутствия доказательств.

Он знал это так же хорошо, как и я. Я посмотрел на него и увидел, что его брови нахмурились. Он был обеспокоен. Это было нечто, чего он не предвидел. Горожане сказали ему, что за пределами города людей не было. Я не обнаружил ничего, что позволяло бы предположить, что они могли существовать. Подозрение, приходящее ему на ум, было достаточно очевидно.

Не было ли это хитростью?

— Эти волосы не могли отрасти за одну ночь, — сказал я. — И мне не верится, что люди города могут запросто снять свою поросль, как если бы она была просто грязной рубахой.

— Впусти его в шлюз, — сказала Карен. — Нам вовсе не нужно пускать его куда-либо дальше. Мы можем разговаривать через интерком. Но впусти его… Он нервничает. Они могут наблюдать за кораблём.

— А лучники они хорошие, — сказал я. — Я бы не стал рассчитывать, что темнота помешает им.

— Вы когда-нибудь слыхали о Троянском Коне? — Возразил Натан.

— Мне он не кажется греком, — сказала Карен.

— Хорошо, — быстро сказал Натан. — Скажите Питу впустить его.

Я легко мог возмутиться его автоматическим взятием командования на себя в данной ситуации, но я не стал этого делать. Он принимал единственно возможное решение.

Мы наблюдали, как на заросшем лице человека отразилось удивление, когда внешний люк скользнул в свою выемку. Он отпрыгнул назад и показалось, что он едва не развернулся и не убежал. Но он справился со своими рефлексами не более чем после секундного размышления и практически впрыгнул в помещение через отверстие.

Карен крикнула Питу, и наружная дверь снова закрылась. Изображение на экране изменилось. Он на секунду померк, затем стал отображать только темноту. Затем Пит включил в шлюзе свет, и мы увидели, как посетитель закрыл руками глаза, чтобы защититься от сияния. Он сжался в своего рода оборонительную позицию. Как только он смог выносить сияние света, он украдкой огляделся сквозь пальцы.

Натан подключил микрофон к панели под экраном и набрал комбинацию на клавиатуре, чтобы соединить его с динамиком, расположенным в стене дезинфекционного помещения.

— Ты меня слышишь? — Спросил он.

Ответ был совершенно очевидно утвердительным. При звуке человек в шлюзе подпрыгнул, словно перепуганный заяц. Он посмотрел вверх, и его глаза почти сразу остановились на динамике. Камера была расположенна прямо над ним, поэтому казалось, что он смотрит с экрана прямо на нас. Его волосы были тёмно каштановыми, почти чёрными. Кожа была загорелой и лоснящейся. Штаны, которые были его единственой одеждой кроме мокасин на ногах, были сделаны из шкуры одного из животных, которых мы называли быками.

Прежде, чем ответить, он бросил ещё один взгляд вокруг — на указательные стрелки, на органы управления дезинфекционной камеры, на шкафчики, где хранились различные части оборудования и костюмы. Но ничего не тронул.

— Я тебя слышу, — сказал он.

— Мы можем тебя видеть при помощи камеры, — сказал Натан. Боюсь, что тебе нас нельзя увидеть. Но возле громкоговорителя есть микрофон. Мы можем отчётливо тебя слышать. Я не могу позволить тебе пройти дальше. Не пытайся действовать органами управления внутренней двери — они зблокированны из комнаты управления. Ты должен оставаться там. Мы не отваживаемся впустить тебя из-за угрозы… инфекции.

— Я не из города, — сказал он. — Я с севера.

Натан глянул на меня. Я пожал плечами.

— Ты пришёл, чтобы найти нас? — Спросил Натан.

— Меня зовут Антолин Сорокин, — ответил тот. — Один из наших два дня тому видел людей из города возле корабля. Он увидел с ними человека в пластиковом костюме. Мы решили, что это должно означать прибытие посторонних… с Земли. И некоторое время назад видели большой метеор.

— Да, — сказал Натан. — Это был наш корабль.

Волосатый не дал ему продолжать.

— Я должен был прийти под покровом темноты, — сказал он. — Лучники могут быть где-то поблизости, хотя вы и не на их землях. И я должен был прийти один. Если бы они узнали, что я был здесь…

Натан осторожно прикрыл микрофон рукой и повернулся к Мариэль.

— Он говорит правду? — Спросил он.

Несколько секунд царило молчание. Мариэль пристально вглядывалась в изображение на экране.

— Да, — сказала она наконец, — думаю, что да.

— Но… — начал Натан.

— Я не знаю, — сказала она. — Есть что-то немного странное. Его реакции не совсем… адекватные. Но это не обязательно не нормально. Я встречалась с подобными проявлениями и раньше, у людей, которые просто не являются социально… хорошо приспособленными, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Но он не лжёт?

— Не думаю, — сказала она. — И он действительно не производит впечатления человека, который любит людей из города.

Натан открыл микрофон.

— Ты говоришь, что лучники убили бы тебя, если бы знали, что ты пытаешься вступить в контакт с нами?

— А ты как думаешь? — Хрипло сказал Сорокин. — Они стреляют, как только завидят нас. Они охотятся за нами и перебили бы всех до одного, если бы только смогли. Но знаем местность лучше их. Они хотя бы сказали вам о нашем существовании?

— Нет, — сказал Натан. — Они отрицали это.

— Они боялись, что вы могли бы нам помочь, — сказал Сорокин.

Я вытянул руку, перегнувшись через стол. Натан, после короткого колебания, протянул мне микрофон.

— Вы обладаете иммунитетом против паразита? — Спросил я.

Он рассмеялся, но без тени юмора.

— Я не знаю, — произнёс он. Мы решили, что должно быть так. Мы избегаем любых возможных контактов с ним, и мы едим мясо, поскольку думаем, что он не любит хищников, но мы не знаем, предохраняет ли нас что-либо из этого от заражения. Возможно, мы обладаем иммунитетом от природы, а может, и нет. Но мы свободны от этой штуки и делаем всё, что в наших силах, чтобы такими и оставаться.

Теперь настала моя очередь прикрыть микрофон. — Если он обладает иммунитетом от природы, — сказал я Натану, — это меняет положение вещей. Меняет весьма существенно.

Он кивнул.

Я вернул ему микрофон.

— Сколько вас здесь? — Спросил он.

— Шесть сотен, или что-то около того, — ответил Сорокин. — Мы не находимся все вместе. Маленькие группы, по большей части. Мы много перемещаемся по округе. Если бы мы осели, то были бы уязвимыми… Эти лучники не промахиваются. Где-то могут быть ещё люди. Всё время несколько человек пускаются в путь, чтобы уйти как можно дальше… за тысячи миль, чтобы найти место, где они могли бы осесть в безопасности.

— Но большинство из вас остаётся здесь. Почему?

— В долине множество преимуществ. Здесь легко жить. Мы знаем эту местность, знаем, как выжить. А за горами… кто знает — что там? Но люди пытаются, как я говорил. Быть может, я и сам попытаюсь однажды. Быть может, все мы. Ну а пока, если дела идут плохо… иногда мы делаем налёты на город. На их поля. Мы всегда стараемся украсть немного, чтобы сделать запасы на зиму.

— Поинмаю, — сказал Натан. — Ну а теперь, когда ты здесь, чего вы хотите от нас?

— Помощи, — ответил он, не задумываясь.

— Какого рода помощи?

— Мы хотим, чтобы вы помогли в войне против города, — сказал Сорокин, словно слегка разозлившись на то, что вынужден произносить это вслух. — Чего же ещё? Вы их видели — вы знаете, что они из себя представляют. Конечно же вы поможете нам, ведь так? В его голосе прозвучала резкая нотка, когда он повысился. На краткое мгновение, это почти напомнило мне тон, который асоциировался у меня с не претерпевшим ломки голосом тёмнокожего Слуги.

— Если мы сможем, — заверил его Натан. — А вы могли бы помочь нам. Мы могли бы выяснить, обладаете ли вы прирождённым иммунитетом… и если да, тогда, раверное, мы могли бы оказать вам всю необходимую помощь.

Обещания, обещания, — подумал я.

— Пойдёмте со мной, — настаивал Сорокин. — Мы могли бы уйти отсюда, пока ещё темно. Я покажу вам, как обстоят дела на севере.

Натан не хотел так быстро трогаться с места.

— Что случилось в колонии, когда впервые появился паразит? — Спросил он. — Можешь ты рассказать нам об этом?

— Я тогда даже ещё не родился, — запротестовал человек в шлюзе. Я родился в пещере среди холмов. Даже мои отец и мать не помнят. Они говорят только, что чёрная штука появилась и распространилась, как пожар. Они не смогли найти никакого способа прикончить её. Спустя некоторое время они привыкли не обращать на неё внимание, поскольку, казалось, что она не причиняет никакого вреда. Они обнаружили, что чёрные организмы способны соединяться, но это не казалось имеющим значение. Только после того, как процентов восемьдесят — девяносто были заражены, она начала проникать в разумы людей и соединять их мозги друг с другом. А потом у людей, которые были больны, не осталось другого выбора кроме, как жить с этой штукой. Они попали в ловушку. Отец моего отца и другие его поколения долгое время оставались с инфицированными людьми, но один за другим тоже заражались… Никто не мог быть уверен в том, что у него имеется иммунитет. Люди начали уходить. Другие терпели притесенения от тех, которые были инфицированы и пробрёли массу новых привычек, вроде вегетарианства, и изобрели полный набор новых грехов. В конце концов они ушли все… все те, кто не был инфицирован. И теперь мы живём, как дикари. Война продолжается, сколько я себя помню, и сколько мой отец помнит себя. Они больше не люди. А мы для них — всего лишь хищники, животные.

Ещё до того, как он закончил говорить, Натан снова прикрыл микрофон и справился у Мариэль.

— Это звучит убедительно, — сказал он. — Всё это может быть правдой. Но так ли это?

— Ты знаешь, что я не могу быть уверенной, — сказала она. — Я не могу выудить его мысли прямо из головы. Я могу лишь интерпретировать то, что вижу. Всё, что я могу сказать — это, что у меня нет причин думать, будто он лжёт. Но, конечно же, нет никаких гарантий.

— Хорошо, — сказал Натан. — Будем действовать исходя из этого предположения. Кто пойдёт с ним?

— Как насчёт тебя? — С сарказмом поинтересовался я.

Он мог привести дюжину убедительных причин, но я уже знал истинную. Он не хотел уходить потому, что это предоставило бы мне командование здесь. Он хотел оставаться вблизи города и держать в своих руках происходящее на борту «Дедала».

— Вы слушаете? — Сказал Сорокин, который был на секуду погружён в тишину.

— Мы всё слышали, — мягко сказал Натан. — Мы просто совещаемся между собой — чтобы решить, кто пойдёт с тобой. — Он снова прикрыл свой микрофон. — Кому-то нужно исследовать этот вопрос с иммунитетом, — сказал он. — И лучше бы это был ты, Алекс. Ты сам сказал потребуется время, чтобы получить результаты в лаборатории. Эта новая возможность, может обеспечить бысрое решение. Но тебе нельзя брать с собой Линду или Конрада — они должны продолжать работу здесь.

— Я пойду, — вызвалась Мариэль.

— Я не согласен, — сказал Натан. — Здесь ещё остаётся масса работы, начатой тобой. Может пойти Карен.

— Временами, — сказала Карен, — меня бесит эта постоянная уверенность, что более гожусь для экспедиций, чем кто-либо другой. Я должна делать всю грязную работу.

— Конечно, — сказал я. — Но ты её сделаешь. Ты ведь не хотел бы, чтобы я в одиночку отправился на встречу всем опасностям дикой жизни, не так ли?

— Полагаю, что кто-то должен за тобой присмотреть, — пробормотала она. — Пусть он выйдет из шюза и проведём дезинфекцию. Я оденусь, имы сможем присоединиться к нему снаружи. Как раз время нам немного встряхнуться.

Натан заговорил в микрофон. — Мы собираемся выключить свет и открыть дверь, — сказал он. — Подожди снаружи. Двое из нас присоединятся к тебе через несколько минут. У вас будет достаточно времени, чтобы уйти до рассвета.

Экран померк, а затем Пит снова переключился на внешнюю камеру. Мы увидели, как Сорокин притаился снаружи, напряжённо прислушиваясь к ночным звукам.

— Внезапно я почувствовал себя очень уставшим, — сказал я.

— Прими пилюлю, — посоветовал Натан.

— Прямо сейчас? — спросил я резко.

Он коснулся кончиком языка фильтров своего собственного костюма. Затем посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Удачи, — сказал он.

— Ты не веришь в удачу, — напомнил я ему. — И я тоже.

— И всё же, я имел в виду именно это, — заверил он.

Я не знал, назвать это дипломатией или показухой.

— Пока меня не будет, — сказал я серьёзно, — ты ведь не станешь прибегать к маленьким трюкам, ведь верно?

— Не стану, — заверил он меня. Он пренебрегал в своей жизни множеством обещаний. Я был почти готов спросить у Мариэль, правду ли он говорил.

Но я боялся ответа.

Глава 14

Как только пустой шлюз подвергся обычной дезинфицирующей процедуре, Карен протянула мне один из двух пакетов, которые она собрала, и мы вышли наружу.

Мы вынырнули в полную темноту. Это был не просто эффект выхода из освещённого помещения — множество тяжёлых облаков заслоняли звёзды, и единственным светом было очень слабое свечение на востоке — отражение на небе от призрачных огней Города Солнца. Мы постояли неподвижно несколько мгновений, стараясь привыкнуть к темноте. Мы не рискнули сразу воспользоваться фонарями, чтобы не привлечь нежелательное внимание.

В конце концов, нам пришлось держаться друг за друга, чтобы не разбрестись. Я положил руку на плечо Сорокина и взял Карен за руку. Он медленно и осторожно двинулся в сторону от корабля, направляясь на север и оставляя сияние города справа от нас. Мы не могли двигаться по прямой из-за зарослей водянистых, с жёлтыми цветами, растений, пересекавших склон холма. Чтобы производить как можно меньше шума, мы выбирали путь наименьшего сопротивления, который было не так-то просто определить, хотя Сорокину это удавалось лучше, чем кому-либо другому.

Вскоре мы шли по гребню холма, и я решил, что мы слишком сильно забираем вправо — с вершины холма мы должны были видеть город и реку. Мы продолжали двигаться в нужном направлении, но я предпочёл бы держаться нашей маленькой долины, оставляя достаточно большой холм между землями города и собой. Я прошептал что-то об этом, но Сорокин не обратил на это внимания. Я решил, что он знает, что мы делаем.

Мы прошли уже около трёх четвертей мили, когда они догнали нас. Они приблизились сразу совсех сторон — мы должно бы угодили прямо в их засаду.

Одной рукой я держался за плечо Сорокина, а другой сжимал руку Карен. И был поэтому отнюдь не в лучшем положении, чтобы оказать существенное сопротивление. Тяжёлое тело обрушилось на меня, и я упал на спину, прижатый к земле. Карен, однако, была в лучшем положении. Одна рука у неё была свободна, и она явно посчитала, что для того, чтобы ею воспользоваться. Я нёс импульсный фонарь, держа его на готове до того момента, когда можно было бы безопасно с его помощью осветить нам дорогу, но её мысль работала в другом направлении. Она держала световой пистолет — пистолет с параболическим отражателем и лампой-вспышкой вместо ствола. Если из него выстрелить, одновременно раздавался сильный звук и происходила вспышка, на столько яркая, что временно ослепляла нападающего — человека или животное. Это было очень полезное средство обороны, хотя и имело один ужасный недостаток — если ваши друзья не ожидали вспышки, то оно производило на них почти такой же эфффект, как и на врагов.

Теперь она выпалила из него без наименьших колебаний. Я попытался заплющить глаза, но мои рефлексы были слишком медлеными. Темнота сменилась болезненным сиянием и странным ощущением онемения в зрительных нервах. Но я, покрайней мере, знал, что произошло. Подобное случалось со мной раньше. Чего нельзя было сказать про человека, прижимающего меня к земле. Он взвыл, словно его поджаривали, и отскочил назад. Я с трудом поднялся на ноги, будучи неуклюжим из-за веса ранца за спиной. Я не знал куда бежать — я даже не мог вспомнить откуда мы пришли. Я почувствовал чью-то руку, схватившую меня за плечо, и ударил по ней кулаком. Я почувствовал, что попал и услыхал болезненное проклятие.

— Это я, кретин! — Прошипела Карен.

Шёпот оказался почти такой же ошибкой, как и удар. Я немедлено был сбит с ног снова, и услыхал удары закрытых рук в обнажённые тела, когда Карен попыталась сопротивляться. Даже ослеплённые лучники были нацелены на выполнение своей задачи. Они оправились от неожиданности.

при дневном свете глаза Карен давали бы большое преимущество, но это только днём одноглазый может справиться с целым королевством слепых. Ночью же травмированные зрительные нервы занчат не так много.

Когоче, не смотря на отчаянное сопротивление, мы всё же проиграли схватку. Кончилось тем, что мы были прижаты к земле снова, а затем последовало длительное ожидание. Я слышал какие-то звуки, ено не имел представления о том, что происходит.

Затем Карен произнесла:

— Ты можешь видеть, Алекс?

— Ты шутишь? — ответил я резко.

— Они могут. Один из них только что зажёг свечу. Они очень быстро пришли в себя.

Я вздохнул. — Зрение ко мне вернётся, — сказал я. — Со временем. Они, наверное, получают помощь для восстановления.

Я почувствовал, что меня подняли на ноги и тащат вверх по склону.

— Карен? — Позвал я.

— Я здесь, рядом, — ответила она.

— А Сорокин?

— Его они тоже схватили. Он не сказал ни слова. Он не слишком сопротивлялся. Но, впрочеми, он тоже ослеп… к тому времени.

я не стал задумываться над этим. Сейчас было не время пытаться разобраться был ли Сорокин тем, за кого себя выдавал, или же отродьем Иуды. В любом случае мы были на пути к городу. К темнице, если у них были темницы.

Я ощутил прикосновение к своей руке, закрытой пластиком — но не с той стороны, откуда раздавался голос Карен. Голос, который раздался вслед за этим был высоким и музыкальным.

— Я сожалею, что это было проделано таким образом, — произнёс он. — Но другого способа не было.

Я был не до конца уверен, но казалось наиболее вероятным, что говорившим человеком был Слуга, который сопровождал меня к останкам корабля.

— Конечно, — сказал я. — Неисповедимы пути Господни, и если немного коварства и насилия кажутся необходимыми для…

— Ты не должен насмехаться над Богом.

— Это угроза?

— Нет, — сказал он. — Это не угроза.

Мы продолжали двигаться дальше.

— Что теперь? — Прошептала Карен заговорщицким тоном. Я решил, что Слуга немного удалился.

— О, — произнёс я наарспев. — Тебя же учили. Одним рывком Джек освободился. Поколотил их всех немного, поднял флаг и провозгласил, что отныне Аркадия должна быть демократической республикой. Никаких проблем. Слепота делает это несколько более сложным, конечно, но ни один уважающий себя герой не допустит, чтобы такой пустяк помешал ему.

— Великолепный план, — согласилась она.

— Точно, — признал я.

Постепенно моё зрение ко мне возвращалось. Я даже начал различать свет их факела. К тому времени, как мы подошли к в наружной стене города, я смог видеть их. Лучников было около десяти человек — но без своего снаряжения — плюс темнокожий слуга. Мне показалось это примером невротической перестраховки. Половины этого количества было достаточно для выполнения их задачи.

Мы не стали подниматься на самую вершину холма, на котором был построен город. Где-то в районе четвёртого круга мы свернули в сторону и через несколько дверей вошли внутрь самого холма. Это во всяком случае не было лабиринтом — просто прямой корридор, ведущий в большую комнату, в которой имелся ряд камер. Тяжёлая решётка заперла каждого из нас в отдельной камере. Они задвинули наружные засовы на дверях.

Камеры были не такие скверные, как некоторые из тех, что мне доводилось видеть. В углу имелся туалет, а в центре стоял стол со свечой и подносом. Имелись стул и кровать с соломенным матрасом. Здесь, так глубоко под землёй, вероятно было очень холодно, но я не мог этого почувствовать благодаря своему облачению. В двери имелось квадратное окошко размером в несколько квадратных футов, закрытое деревянными прутьями. Мне они не казались особенно прочными. Не потребовалась бы сила супермена, чтобы сломать их. Из своего опыта я вынес убеждение, что прочность темницы имела тенденцию прямо зависеть от числа попыток сбежать из неё. Очевидно не слишком многие пытались бежать отсюда. Я вгляделся сквозь прутья в большую комнату, находящуюся снаружи. В ней располагался большой стол и несколько деревянных лавок. Не было ни одного из диванчиков, которые были так свободно расставлены в пиромидальном здании, в котором жил Эго. Меня это не удивило.

Лучники и Слуга ушли.

— Ты в порядке? — окликнул я Карен.

— В меру обстоятельств, — отозвалась она. Я не мог её видеть, так как её камера была с той же стороны, что и моя, но она была сразу за соседней дверью.

— Сорокин! — позвал я.

Ответа не последовало.

— С тобой всё в порядке? — добавил я.

Снова ответа не было. Я знал, что он был здесь, поскольку я видел, как они втолкнули его внутрь и заперли дверь. Но он был не в настроении общаться.

— Что теперь? — спросила Карен.

— Ты великий провидец, да? — ответил я. — Всегда стараешься предусмотреть следующий шаг. Расслабься и довольствуйся настоящим… будущее никогда не соответствует твоим представлениям о нём.

— Спасибо за совет, — ответила она.

— Откуда, чёрт побери, мне знать, что теперь? — сказал я. Спасибо, что у них здесь нет дыбы. Если бы я действительно должен был догадываться, я бы сказал, что нам предстоит быть представленными чему-то маленькому и чёрному, что будет расти на нас. Но я не должен догадываться, поэтому я задумаюсь над этой проблемой, когда она перед нами встанет.

Это было сказано с некоторой натяжкой. Я прекрасно видел проблему… и почти хотел бы закрыть на неё глаза.

Через некоторое время Слуга вернулся. На этот раз с ним не было лучников — только ещё трое Слуг и Эго. Они все подошли к камере Сорокина. Я услыхал, как сдвинулись засовы, и все завёрнутые в чёрное фигуры исчезли из моего поля зрения. Затем я больше ничего не слышал в течение долгого, очень долгого времени.

Я прислушивался в течение десяти минут, затем подошёл к кровати. Лёг на матрас. Он был не слишком удобным, но чистым. Я был уставшим. Непроизвольно я закрыл глаза. Последнее, что я мог сейчас делать, это спать — моим желанием было выбросить из головы весь этот мир со всеми маячившими здесь кошмарами. Но сон, что было достаточно странно, быстро сморил меня. Я усел только подумать: если бы только от кошмаров, приходящих на грани реальности, можно было избавиться во сне… или, по крайней мере, существенно потеснить, или какой там ещё эвфемизм можно применить для полного отступления.

Я вздрогнул, разбуженный тихим звуком, который сопровождался сильным ощущением, что вот-вот что-то произойдёт.

У меня не было не малейшего представления, сколько прошло времени.

Я больше не был в одиночестве — надо мной стоял человек, который называл себя Эго. Когда мои глаза открылись, он сел на стул у изголовья моей кровати. Я сел. Если нам предстоял разговор, то мы должны были, по крайней мере, находиться на одном уровне.

Он положил один локоть на стол, и чёрный материал его туники задрался.

— Я сожалею о способе, каким мы привели вас сюда, — сказал он. Это было нежелательно, но необходимо. Мы бы не прибегли к обману, если бы не ощущали, что ситуация предоставляет нам мало возможностей.

— Обману? — Переспросил я.

— Пойдём со мной, — сказал он, вставая. — я покажу тебе кое-что. Ты должен знать правду.

Мы подошли к двери, затем сделали паузу, пока я последовал за ним. Я сделал это, несколько колеблясь. Он не повёл меня далеко всего лишь пол дюжины шагов ко второй от моей камере. Когда мы проходили мимо двери Карен, я заглянул в неё. Она сидела на кровати, но когда увидела меня, вскочила на ноги и подошла к двери. Я поднял руку, наполовину, чтобы поприветствовать её, а наполовину, чтобы призвать к спокойствию. Я шёл, чтобы посмотреть, что Эго собирался показать мне в камере Сорокина.

Сорокина там больше не было. По сути, он вообще боль ше не существовал.

Они отодвинули кровать от стены, чтобы с обеих сторон от кровати было пространство для двух Слуг, стоявших на коленях. Вместе с человеком, лежавшим на ней, они образовывали своего рода круг, держа друг друга за руки, все пребывая в каком-то трансе. Их паразиты также соединились — и кольцо было замкнуто, так как чёрная субстанция ползла по спине того, кто раньше был Сорокиным, постепенно распространяясь по всей поверхности его тела. Его волосы плностью выпали. Если бы не упоминание Эго об обмане, я мог бы усмотреть в этом обычную процедуру представления — приёма новой овцы в отару. Но я понял, что то, что предстало перед моим взором, было метаморфозой обратной той, что уже имела место раньше.

Они создали Сорокина. Сам выдумал его. Внешние проявления паразита были удалены адсорбцией. Суперстимуляция гормональных и физических процессов отрастила ему волосы. И его разум был буквально сформирован. Он не притворялся… Он действительно стал новой личностью. Он был достаточно хорош, чтобы убедить даже Мариэль.

— Я даже не подозревал, что вы могли сделать что-либо подобное, пробормотал я.

— Мы тоже, — ответил Эго. — До тех пор, пока не возникла необходимость. Мы только начинаем осознавать, что мы можем делать… и кем мы можем быть. Прогресс достигается при исследовании новых проблем. А мы только-только начали.

— Это была очень правдоподобная история, — сказал я. — Даже при том, что мне не удалось найти ни малейших свидетельств, говорящих о существовании других людей… я был готов поверить в неё.

— Мы были уверены, что вы поверите, — сказал Эго. — Когда поняли, что ты искал так упорно на корабле.

— Таким образом вы выманили двоих из нас из корабля. Это вам ничего не даст. Вы не сможете выманить остальных. Как бы вы не были убедительны, там всегда остаются двое. Это одно из нерушимых правил.

— Нам не нужно выманывать больше никого из ваших наружу. Нам нужно только послать одного из вас обратно внутрь.

Я следил за молчаливой церемонией, которая воссоздавала одного из граждан Нации из чего-то совершенно отличного — запрограммированного существа, из почти совершенной имитации того, чем он притворялся.

— Это не сработает, — сказал я ему. — Вы располагаете временем и хорошей историей, в которую ещё верят на борту «Дедала». Но в одном из ранцев, которые вы отобрали у нас, имеется радио, и на корабле ждут нашего доклада. Если мы этого не сделаем, они начнут подозревать неладное. Имея время, вы, быть может, и смогли бы запрограммировать меня, как вы запрограммировали его — включить меня в состав Нации, уничтожить мою индивидуальность, настроить меня, как настроили его, сделать меня наследником Иуды. Но вы не сможете внедрить меня на корабль. Мариэль знает меня слишком хорошо — а она может читать мысли. Вы обманули её с выдуманной личностью, но вам не удасться обмануть её чем-то, притворяющимся мной… или Карен. Вы зря потратили время. Вы ничуть не приблизились к захвату корабля.

— Наша цель состоит вовсе не обязательно в этом, — сказал человек в чёрном. — Действительно, это было бы чрезвычайной мерой, если бы мы предприняли такую попытку.

— Так что же вы намереваетесь делать?

— Мы ещё не знаем. Это зависит очень сильно от того, что мы выясним, обдумывая суть сложившейся ситуации. Что мы должны будем сделать, в очень большой степени зависит от того, что намерены делать ваши люди.

Это известие вовсе не наполнила меня надеждой. Я знал, что намерен был сделать Натан, и ни насекунду не мог предположить, что меры, которые Нация предпримет в ответ, были бы какими-то отличными от чрезвычайных.

— Вы могли задержать меня, когда мы вернулись с севера, — сказал я. — Вы не должны были позволять мне рассказать другим то, что я выяснил. Зачем же вам задерживать меня теперь, когда слишком поздно?

— Вероятно было ошибкой пытаться обмануть вас с самого начала, сказал Эго. — Но мы прибегли к обману из самых невинных побуждений. Мы думали защитить вас от ваших собственных страхов и предубеждений. Нашей целью тогда было успокоить вас до того, как принять в лоно Нации в союзе с Самим. Давая вам время изучить нас, мы тем самым, прдеоставляли и себе возможность изучить вас. То, что мы выяснили, несколько изменило наши намерения. Никогда не было никакого стремления применить к вам силу или причинить вам вред. подобные действия были рассмотрены и отброшены. У Слуги не было другого выбора, кроме как претворять это решение в жизнь во время вашей поездки на природу. Он позволил тебе вернуться на корабль, а сам тем временем вернулся сюда, чтобы информировать Самого о новом положении вещей. В это же время мы также выяснили, что вы получили образец того, что вы называете паразитом, вопреки соглашению. Вы больше не выходили из корабля, и это заставило нас задуматься. Казалось вероятным, что вы можете никогда больше не выйти — что вы можете оставаться внутри, работая над средством уничтожения так называемого паразита. Мы боялись, что вы можете найти такое средство. Поэтому возникла необходимость выманить одного или нескольких из вас, чтобы мы могли узнать, что вы намерены делать и как, и имеется ли у нас возможность, даже на этом этапе, добиться примирения.

При объективном рассмотрении всё это звучало имеющим определённый смысл. Но я был далёк от уверенности, что это было правдой.

— Похоже, — сказал Эго, отворачиваясь от открытой двери камеры, что все мы вели себя немного глупо. Мы проявили в соих действия слешком узкое мышление. Сам проявил узко-мыслие в своём заключении, что ваше включение в Нацию было единственным подходящим выходом. Вы мыслили слишком узко, прийдя к заключению, что Сам является абсолютным злом. Сам, заверяю тебя, стал мудрее благодаря контакту с вами. Вы должны помнить, что вы являетесь первыми разумными индивидуумами, с которыми встретился Сам. Когда на Аркадии ещё оставались индивидуальные разумы, Сам находился на такой стадии своего развития, что едва ли осознавал их. История, которую рассказал вам Сорокин, безусловно была вымыслом… но не таким уж далёким от истины. Иммунитета не было, но мы верим, что прогресс в росте Самого в колонии происходил так, как было описанно. Сперва появился паразит, как вы его называете, заражая всех и каждого. Только когда он стал достаточно хорошо развит, реализовалась возможность установления связи между мозгами, и первый такой случай произошёл, конечно, случайно. Но как только связь была установлена… клетки, которые сделались нашими компаньонами не обладают разумом, но они в высшей степени активны. Они экспериментируют, в слепую, и предоставляют естественному отбору выбирать эффективные результаты. Когда колонисты поняли, что связь между разумами была возможна, они сделали всё, что было в их силах, чтобы поощрить это. Они усмотрели в ней определённое средство индивидуального контроля, новое свойство организма. Сам прошёл в своём развитии ещё одну стадию. Получив возможность, он развивался с поразительной стремительностью, но его истинная сущность была неясна даже для него самого. Как и большинство его потенциальных возможностей. Думаю, вы могли решить, что Сам являяется чем-то стабильным, чем-то раз и на всегда установившимся. Эта иллюзия, вне всякого сомнения, была подкреплена тем, как мы выстроили свой город. Но на самом деле Сам всё ещё находится в процессе эволюции, и эволюции очень быстрой. Город явился продуктом его самой ранней вспышки сознания и продуктивности. Это, как нам представляется теперь, было детской забавой. Мы верим, что скоро перерастём подобную инфантильность. Это наш дом и мы будем жить в нём ещё много лет, но причины, побудившие нас построить его, больше не значат для нас так много. Когда Сам появился, его первой мыслью было быть собой. Он не представлял себя в виде чего-то, что существует в процессе изменений. Он воображал себя чем-то завершённым… и совершенным. Претенциозный утопический дизайн города отражает это ощущение. Но правда сосотоит в том, что Сам не знает ни то, чем он является, ни то, чем он станет. Он изменяется и должен продолжать изменяться, так как каждое открытие, которое он делает, ведёт всё дальше и дальше. Но вы не должны судить нас ни на основании того, чем мы кажемся, ни, тем более, на основании страха перед тем, чем мы могли бы быть. Ваши разумы слишком ограничены. Вы не можете знать. Так же, как и мы. Одному Господу это ведомо.

Поток слов оборвался не замедлившись перед концом. Я должно быть затаил дыхание, без всякой на то причины. Теперь я перевёл его и глубоко вдохнул. Я пребывал в полнейшей растерянности. Я не знал, что и подумать.

— Ну а что теперь? — Спросил я, непроизвольно повторяя вопрос, заданный мне Карен.

— Мы должны выяснить, что вы знаете. Мы должны разобраться в том, что скорее всего сделают ваши друзья на борту корабля, и какие последжствия наиболее вероятно будут иметь их действия.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам всё это.

— Ты расскажешь нам всё.

Я оглядел комнату. Я по-прежнему не видел дыбы. Или ящика с раскалёнными железяками. Может, они держали это где-то в чулане.

— Судя по тому, как ты это сказал, — произнёс я мрачно, — у вас есть способы заставить меня говорить.

— Он не воспринял насмешку, — но я услыхал, как прыснула Карен. Она была по-прежнему у двери своей камеры, прислушиваясь к каждому слову. Это был очень короткий смешок.

— Мы должны знать правду, — сказал Эго. — Всю правду.

— И ничего кроме правды, — пробормотал я. — Полагаю, у вас имеется сыворотка правды.

— Сам, — произнёс человек в чёрном, — находится в исключительно выгодном положении для изучения влияния психотропных средств. Думаю, ты понимаешь почему. Ты ведь помнишь, что клетки нашего компаньона эволюцией приспособлены находиться в постоянном процессе экспериментирования. Сам унаследовал, на умственном уровне, кое-что из этого устремления. Биохимические ресурсы жизненной системы Аркадии весьма богаты.

— Готов биться об заклад, что так оно и есть, — пробормотал я. Сам, как было сказанно, находился только в самом начале осознания некоторых из своих потенциальных возможностей. Каждый раз, когда он исследовал новую проблему, то открывал целый спектр новых возможностей…

— Боюсь, что должен попросить тебя снять свой костюм, — сказал Эго. — Мы не знаем, какое влияние твоя фильтрационная система окажет на лекарство. Я даю тебе своё слово, что ты не будешь… инфицирован… компаньоном.

Я бы и двух пенсов не дал за его слово чести. Но у меня даже не было другой возможности, которая стоила бы двух пенсов. В ситуации, когда тебе не представляется никакого выбора, нужно, хотя бы сохранять достоинство.

— Здесь? — спросил я.

— Думаю, это место подходит, как и любое другое, — ответил он. И возможно, будет необходимо вернуть тебя в твою камеру… после.

Я вернулся в камеру и медленно начал раздеваться.

Откуда-то, словно чёрт из табакерки, появвился Слуга с миской наполненной чем-то похожим на овсянку. За ним следовали другие Слуги. Похоже, что здесь собиралась довольно большая толпа. Один из них привёл Карен — ей было позволено остаться в своём костюме. Я решил, чтора зрешение ей присутствовать в определённой степени было мне на руку. У меня появилялся свидетель, который мог позже рассказать, что произошло.

— Лекарство погрузит тебя в сон, — мягко сказал Эго. — Боюсь, что испытание будет не совсем приятным. Твоя личность может испытать галюцинации подчинящиеся подсознанию. Понимаешь, воля должна быть изолированна от памяти, чтобы информация могла быть вспомнена точно и последовательно.

— Забудем о вступительной лекции, — сказал я. — Давайте покончим с этим.

Слуга вручил мне чашу.

На вкус это не имело ничего общего с овсянкой.

Глава 15

Мне снилось, будто я провожу ночь на голой горе.

Поднялся ветер, который свирепо завывал среди тёмных сосен, чьи ветви мотались и раскачивались, словно тёмные крылья ветрянных мельниц, в товремя, как духи деревьев плясали под музыку всбесившегося воздуха. Небо над головой было ясным, но гора являла собой оазис в безбрежном океане облаков, защищаемым какой-то сверхъестественной силой от бури, свирепствовавшей вокруг с такой яростью, что ни один путешественик не смог бы взойти на гору без помощи потусторонних сил. Северный, западный, южный и восточные кромки неба кромсались молниями а земля была залита потоками ливня.

Ведьмы прилетали сквозь бурю, защищённые коконами непроницаемой тьмы, ведомые дьявольскими автопилотами, верхом на демонических баранах или козлах, или же на чёрных конях с горящими глазами, или на прутиках и мётлах, остро-пахнущих мазями.

Огни вспыхивали вокруг вершины горы, которая светилась фиолетовым и синим — огни, которые плясали вокруг сосен, но не пожирали их, их пламя и жар только подчёркивали темноту Божьей ночи.

Хозяин не прилетел на сборище, но просто… возник из чёрных теней горных склонов, из каждого осколка скалы. Он был чудовищен, как по размерам, так и по форме, с огромными рогами, похожими на бараньи, с козлиной бородой и с ногами огромной олбезьяны. Его ступни имели форму орлиных лап, ягодицы были как у самца-мандрилла. Свет — белый свет — плясал вокруг его лица, словно дождь из расплывчатых искр. Кожа его была прозрачной. Под плотью отчётливо был виден жёлтый череп и окружности налитых кровью глаз. Видны были и вены, которые проступали сквозь плоть, словно разветвлённая паутина толстых, просмолённых труб, казавшиеся на первый взгляд клеткой, служившей для содержания внутренностей и для демонстрации внутреннего устройства.

Плоть лица, почти невидимая, не несла на себе никакого выражения, которое можно было бы разобрать или интерпретировать. Но глаза, сидевшие в черепе и выступающие из глазниц, наливаясь кровью, казались одновремено и ужасающими и задумчивыми… свирепость, отчаянный гнев вечного страдания.

Ведьмы, прибывая одна за дугой, представлялись ему, кланялись и целовали его полу-окрашенные ягодицы. Затем своими губами, благословенными таким образом, они поворачивались друг к другу и целовались. И тогда их плоть становилась видна, их покровы исчезали под воздействием чёрной магии, открывая белизну костей и черноту вен, словно у гротескных морских созданий, изгибаясь и свиваясь при их движениях, сплетаясь и переплетаясь в кровавой страсти злобных поцелуев.

Затем начались истязания, когда ведьм, которые совершили недостаточно зла, бичевали узловатыми верёвками до тех пор, пока чёрные вены не прорвали невидимую поверхность их рассечённой кожи и брызнули чёрной кровью. И каждая чёрная капля, падавшая на землю, оставалась живой, заползая, словно червь в щели горы. Всё время, пока ведьмы кричали в агонии своей пытки, им вторило эхо божественного возмездия, которое в своё время проклянёт их всех, и обречёт на те же вечные страдания, которые изнуряли их хозяина.

Угощение, как и сам хозяин, выросло из вещества скал. Сгнившая трава, камни, отбросы, перегной, сосновая хвоя и птичий помёт — всё это превратилось в мясо и булки, сахар и приправы. Горные потоки наполнились смесью крови и вина, и дьявол выплюнул пламя, чтобы поджечь её. Ведьмы ели, зная, что их угощенье оставалось тем, чем было, не смотря на кажущий ся внешний вид, и подхлёстывали свои дикие развлеченья, пренебрегая этим знанием.

Затем празднующие оделись в мантии для пантомимы, превратившись в карикатуры на монахинь, церковных служек и актёров, являя, даже, какрикатуру своего собственного господина, который был представлен в сценках. Они насмехались не только над святым, но и над жизнью, смертью и таинственностью, над обыденным и над праздничным, над искусством.

И дьявол благославлял церемонию пустыми, елейными обещаниями, которые громоздились друг на друга, вызывая хохот и наслаждение.

Небо исполняло для них музыку, гром превращался в бой барабанов, ветер играл бесконечные пассажи в высоких ветвях, а сами они плясали, пока дьявол спускался к ним, беря одну за другой для исполнения извращённого духовного бракосочетания. Его палка, как и плоть лица, была прозрачной, похожей на ледяную иглу, и он входил в них её ужасающим холодом, замораживая их до последней клетки, и затем покидая их с экстатической пыткой возвращения огня и ощущений. И во время их соединения, кровь свободно вытекала и смешивалась, когда вены выступали из остекленевшей плоти и сплетались в причудливые узоры.

Шабаш всё длился и длился, замкнутый в замороженном мгновении ночи, защищённый абстракциями от вторжения внешнего мира. И бесконечная буря, огораживавшая тайеное место, свирепствовала вокруг, терзая землю.

После плясок они легли, и дьявол, снова превратившийся в скалы, принялся ласкать их всех одновременно своими каменными пальцами и рогами. И ведьмы соединили руки и коснулись ступнями тел друг джруга, превратившись в одну замкнутую огромную паутину, покрывавшую вершину горы, словно живой плащ.

Они были в трансе…

… в объятиях своих собственных снов…

… пока дьявол собирал свои инструменты вместе, делая единой личностью и единой волей, которые были его собственными совершеннейшее зло и совершеннейшее проклятье. Он наставлял их в грехе, отбирал их мысли и инстинкты, делал их послушными его собственному влиянию и злобному интеллекту, губил их души заключением дьявольского пакта, которым они отрекались от всего человеческого… пакта который оставался записанным в каждой их жилке.

Я ждал, безнадёжно, петушиного крика.

Кукареанье так и не раздалось.

На неопредлённое время потерял сознание.

Позже, я обнаружил себя летящим в ночи, как летали они, несясь сквозь бушующую бурю, но не подвергаясь его яростному воздействию.

Вокруг меня всё в мире шло своим чередом.

Словно засохший листок на свирепом ветру, меня швыряло и крутило, но я чувствовал себя таким же лёгким, как сам воздух. Струи дождя обрушивались на моё тело, но осязание куда-то отступило, и я не ощущал ни малейшего прикосновения. Молнии ударяли в меня снова и снова, со всей яростью обозлённого божества, словно разъярённые кобры.

Снова и снова, и снова…

Но я пропускал их сквозь себя одну за другшой. Электрическая пытка не могла коснуться меня, не могла потревожить мою плоть ни в малейшей степени. Хотя мои сердце и разум сжимались от отчаяния, я был цел, невредим и пребывал в полной безопасности.

Казалось, что я скорее падаю, чем лечу, но медленно… очень медленно…

Пытка, которая должна была заставить меня кричать, поражала себя, словно живое существо, со всей своей яростью, оборачивающейся против неё самой. Я был неуязвим и бесчувственен. Я мог спокойно наблюдать, как вспарывалась моя кожа и вытекала моя кровь. Я мог бы наблюдать, как меня разрывало на части, и это меня едва ли взволновало бы. Что-то, что было мной, находилось в безопасности, и в безопасности навсегда.

Глядя вниз во время падения, я увидел две фигуры, движущиеся среди сосен по склону другой горы, заливаемые дождём и пугающиеся раскатов грома.

Мне были знакомы их лица, но я не мог вспомнить их имена.

По мере того, как я падая приближался к линии их движения, они проступали всё отчётливее и отчётливее, но я всё ещё не мог вспомнить имена или кто они такие.

Они направлялись к отдалёной горе, но они не могли ни дойти до Шабаша, ни миновать его. Им предстояло бежать вечно и в никуда, с ужасом маячившим далеко впереди и с надеждой, оставшейся далеко позади.

За мгновения до моего падения на многоигольные вершины деревьев, видение рассеялось. Оно свернулось, стало призрачным и унеслось прочь, постепенно утратив форму и структуру.

Я осознал, что пробудился, хотя мои веки казались заклееными. Я не слишком старался расплющить их. Я был слишком истощён. Вместо этого я постарался собрать воедино моё возвращающееся сознание, соеджинить разрознённые франгменты своего существа. Я пытался слышать. Пытался ощущать. Старался вспомнить.

Мне удалось снова добиться некоторого ощущения единства, восстановить некоторое чувство единого целого. Я мог ощущать, как в груди билось сердце, и оно обивало: Я… я… я… я…

Его удары были размеренными, а вовсе не паническими. Оно было под контролем.

Я мог ощущать кожей лица холодный воздух и несколько капелек пота, оставивших холодные следы, испараяясь.

Это была фантазия, — сказал я себе. — Всего лишь фантазия.

Затем я продолжил монолог:

Мы придаём слишком большое значение проявлениям нереального. Мы, также, слишком поддаёмся влиянию фантазий, даже при отсуствии веры. Вера является единственно необходимым в отсуствие понимания. Но при отсуствии понимания вера является необходимым. Что мы должны понимать, это то, что мы можем выбирать свои верования. Нам не нужно, позволять им выбирать нас, соблазняя нас в виде фантазий.

Если мы не можем справиться со своими фантазиями, то на что нам надеяться? В прошлом, в будущем. Теперь и всегда.

Я открыл глаза.

Глава 16

Я лежал на соломянном матрасе, накрытый одним покрывалом. Я осознавал, что было холодно, но в действительности не ощущал этого. Я чувствовал себя совершенно оцепеневшим и полностью отрешённым от происходящего вокруг.

Карен сидела на стуле возле кровати, закинув ноги на стол. Она наблюдала за мной из-под своей пластиковой маски — маски, которая казалась прозрачной второй кожей.

— Эй, — сказал я тихо.

— С возвращением, — ответила она. Её голос был преисполнен иронии. Я решил, что по какой-то причине раздаржал её.

— Что случилось? — спросил я.

— А ты как думаешь? Они изображали из себя испанскую Инквизицию. Ты выложил им всё, что они хотели знать. Не придержал при себе даже малейшей подробности. Чего нельзя сказать о твоём общении с нами.

— О, — сказал я. — Что я сказал им такого, о чём бы не упоминал вам?

— Что-то о скорости мутации паразита, которая даёт ему возможность в процессе эволюции справиться со всем, что мы можем изготовить, чтобы атаковать его. Или, другими словами, даже имея в своём распоряжении все ресурсы лаборатории, мы не можем эффективно бороться с этой штукой. И ещё, если бы ты сказал Натану об этом…

— Я не был до конца уверен, что это так, — проговорил я защищаясь. — Это всего лишь предположение. Единственным способом убедиться…

— … было бы попытаться. Но разве тебе не пришло в голову, что если бы ты выдавил из себя это раньше, Натан не так легко поверил бы в историю с иммунитетом Сорокина? И до тебя не доходит, что ты мог бы проявить гораздо большую дозу скептицизма? Что если бы ты был так же откровенен и честен с нами, как и с ними, мы не оказались бы в этом дерьме?

Я слегка застонал, больше ради внешнего эффекта, чем ощущая в этом необходимость. — Фактор мутации — это долговременная вещь, сказал я ей. — Иммунитету потребовалось бы время, чтобы развиться. И нет никакой причины, почему эволюционный потенциал паразита должен был бы дать возможность Эго и его приятелям посмеяться над возможностями нашей лаборатории. Если бы нам удалось найти что-нибудь для атаки на паразита, мы могли бы эффективно прроделать это в короткое время. За несколько сот лет, паразит мог бы востановить свой инфицирующий потенциал… Но было бы уже слишком поздно для Самого и Нации. Всё пришлось бы начинать с самого начала, с новым поколением.

— Ладно, — сказала она. — Они не показались мне напуганными.

Я попытался сесть, но это оказалось слишком неудобным. — Всё зависит от того, на сколько сознательно и непосредствено они могут управлять изменчивостью клеток паразита, — сказал я. — Я не знаю… и возможно они и сами не знают, пока не попоробуют. Может быть, что они могут реагировать непосредственно на любую атаку, которую мы можем осуществить, не дожидаясь результатов множества мутаций и естественого отбора. Если они могут это… что ж, тогда все наши карты биты в любом случае. Мы ничего не можем сделать. Или бомбы, или ничего. Лично я предпочёл бы ничего, но питаю большие подозрения относительно своих соотечественников, особенно относительно политиков.

— Тебе не стоит пускаться в общие рассуждения, — сказала она. — Я знаю всё о твоих предубеждениях.

— Я никогда не верил в сыворотку правды, — сказал я ей, меняя тему. — Я всегда думал, что это — один из притягательных мифов, вроде философского камня или эликсира жизни. Я считал, что ложь основывается на том, как действует разум.

— Что ж, ты ошибался. Сомневаюсь, чтобы какое-либо человеческое существо за всю историю этой расы когда-либо было столь абсолютно правдивым в течении такого длительного периода времени, как ты за последние несколько часов.

— Они знают всё, что Натан думает по этому поводу?

— Знают, — заверила она. — Они каплю за каплей выдавили из тебя всё о нашем довольно резком разговоре прошлой ночью, со всеми живописными подробностями. Ты, конечно, предстал в самом благогприятном виде. Я бы не удивилась, если бы они сделали тебя почётным гражданином. Но у них теперь весьма весьма неприятное представление о Натане и ОН, благодаря твоему слишком длинному языку.

— Да ладно, — пробормотал я. — Может, сыворотка всего лишь удовлетворяет внутреннюю потребность в исповеди. Хорошо сказывается на состоянии души, как они говорят. И не слишком влияет на тело и разум. И у меня была целая куча кошмаров.

— Бедненький, — сказала она без особого сочувствия.

— И что они собираются делать теперь, когда знают? — Спросил я.

— Догадайся, Кто решает, — ответила она. Ответ был очевиден. Одно большое сборище держащихся за руки и образующих замкнутые круги… мысли, циркулирующие взад-вперёд по огромной сети. Какого рода решение мог принять разросшийся суперразум, обадая всеми теми данными, которыми я его снабдил?

Кто мог это знать?

— В этом нет никакого смысла, — произнёс я задумчиво. Я снова попытался сесть, но у меня ничего не получилось. Я решил, что неудача была знаменательна, и собрал свою волю и силы для одного решительного рывка. Используя спинку стула в качестве рычага я умудрился подтянуться. Карен едва не перекувыркнулась через голову, но смогла удержаться, крепко схватившись за край стола.

— В чём нет смысла? — Спросила она.

— В сыворотке правды. В ней нет смысла вообще. Зачем им сыворотка правды? Им не нужно добывать никаких секретов… Они все имеют доступ к разумам друг друга. По сути, у них у всех единый разум, до определённой степени. Если только не имеется гораздо больше самостоятельности, чем я решил.

— В местах, где царит полная гармония, не бывает мест, подобных этому, — заметила Карен.

Это было в достаточной степени верно. Наличие камер заставляло сделать вывод, что изредка люди попадают в них. И Слуга, отпуская меня, обмолвился, что если это было ошибочное решение, то он будет наказан за это. И из слов Эго также следовало, что оставалась определённая степень личной инициативы… а где имеется личная инициатива, там существует и своеволие. Было похоже, что люди города являлись несколько большим, чем просто частичками супер-организма. Они больше походили на частицы супер-коммуны, где отдельные клетки всё же сохраняли изменчивость и некоторую независимость, по крайней мере, потенциальные, если не действительные. В этом был смысл.

— Но почему сыворотка правды? — Спросил я снова. — Подключение разума к разуму в огромной степени снижает возможность скрыть что-либо. Мы знаем об этом, поскольку у нас есть Мариэль. Она может обнаружить расхождения между словами и мыслями. Непосредственая связь между разумами должна позволять этим людям общаться по меньшей мере на её уровне искренности. И у них нет никакой причины лгать друг другу, или хранить секреты друг от друга. Они не могли изобрести такого препарата, как сыворотка правды. Либо это было случайное открытие, либо просто часть целой серии открытий… Что означает, что они должны были проделать огромную работу в психотерапии в целом. Что, в свою очередь, заставляет сделать вывод, что у них в рукаве имеется ещё целая куча маленьких биохимических хитростей.

— Ну и что? — Сказала Карен. — Это имеет какое-либо особое значение в данном случае?

— Не знаю, — ответил я. — Я всего лишь пытаюсь понять.

— Это может помочь нам выбраться из этого дерьма?

Как обычно, она хотела сразу добраться до сути вещей, вместо того, чтобы ходить вокруг да около. Я не мог винить её за это.

— Нет, не может, — согласился я. — Но и ничто другое не может. Мы, как говорится, зависим от милосердия непредсказуемого. На корабле все возможности остаются в силе, но что касается нас с тобой…

Я не стал продолжать.

— Не знаю, почему я пустилась с тобой в эту авантюру, — сказала она. — Это всегда так заканчивается.

Это было не слишком приятное замечание, но я не мог обижаться.

— Взгляни на это с другой точки зрения, — предложил я. — По крайней мере, мы отправимся вместе.

— Я и смотрю на это с такой точки зрения, — заверила она меня. Именно мысль, что мы можем закончить гораздо более вместе, чем мы даже мечтали, как раз и беспокоит меня.

— Боги всегда против нас, — напомнил я, — но иногда… Древние египтяне, знешь ли, имели целую теорию эсхатологии, основанную на процедурах, которым должна была подвергнуться умершая душа, чтобы держать ответ перед божественым судом соответствующим образом и попасть на небо не зависимо от своих действительных заслуг на Земле… целая религия по обману богов и попаданию на небеса. "Книга Мёртвых" почти полностью состоит из полезных советов, как обвести богов вокруг пальца.

— Спасибо, — сказала она. — Я действительно не прочь узнать об этом. И есть ли мораль в этой истории?

— Не совсем. Это доволь но таки аморальная история.

Ходили слухи, что это ужасно, попасть в руки живого Бога. И похоже, что именно это с нами и произошло.

Словно в подтверждение этой мысли засовы отодвинулись, и дверь раскрылась. Это, конечно, был Эго.

Сам, очевидно, пришёл к своему решению. Это заняло не слишком много времени. Карен не потрудилась подняться и предложить ему стул.

— Всё решено, — сказал он; его тонкий звонкий голос, как всегда, прозвучал на высокой ноте. — Идёмте со мной, пожалуйста.

Мне не понравилось, как прозвучало это «пожалуйста». Это не соответствовало его обычной манере выражаться.

— Куда? — Спросил я.

— К пирамиде. Там будет более удобно. Мы сможем поговорить.

— Только поговорить?

— Больше нечего бояться, — сказал он. — Теперь Сам имеет гораздо более точное представление о ситуации. Было решено, что мы не должны больше пытаться включить вас в Нацию.

— Означает ли это, чтовы собираетесь отпустить нас? Подозрительно спросила Карен.

— Конечно, — сказал он. — Как только мы проясним для вас определённые вещи. Наши интересы полностью совпадают с вашими собствеными. Мы хотим избежать катастрофы. Никто не хочет войны. Даже Натан Патрик предпочёл бы мир.

— Конечно, — сказал я. — На свой манер. Я понимаю вашу точку зрения… Вы не хотите подвергнуться бомбардировке, котрая вас уничтожит, что конечно же произойдёт, если вы не придумали что-то действительно очень умное, но у вас остаётся проблема, которую поставил передо мной Натан. Как вы убедите его, что не представляете никакой угрозы, в пределах длительного периода, ни для Земли, ни для других колоний?

— Идёмте со мной, — сказал он. — Я объясню, что вы должны говорить. Мы должны доверять друг другу. Я покажу, как мы можем выстроить подобное доверие. И я покажу вам, также, как вы можете спасти свою миссию и подкрепить земные интересы в звёздных мирах.

Я только зевнул. Секунду или две моей едиственной мыслью было: Выманить кого-нибудь ещё, словно колокольчиком.

Но затем я увидел то, чего не видел раньше, и совершенно точно понял, где может быть возможность для спасения этой безбожной ситуации. Я увидел, ясно, как днём, что всего лишь мы должны сделать, чтобы сохранить status quo и удержать обе стороны от вступления на путь, который мог привести к полному краху.

— Показывай дорогу, — сказал я. — Думаю, это стоит выслушать.

Глава 17

Я спешился и ласково хлопнул быка по спине. Затем подошёл, чтобы помочь спуститься на землю Карен. Она всё ещё была в своём пластиковом костюме, но я не видел никаких причин снова одевать свой.

Быки направились обратно, чтобы присоединиться к третьему, на котором продолжал сидеть Слуга. Он повернул своё животное и без какого-либо салюта или прощания начал снова спускаться по склону холма; двое животных без всадников следовали за ним.

Я поставил свой ранец на землю и достал радиостанцию.

— Всё в порядке, Натан, — сказал я. — Мы на месте. Мы остановились на безопасном расстоянии. На несколько миль вокруг нет никаких лучников, и у меня в рукаве не припрятаны никакие карты. Выходи.

Воздушный шлюз открылся. Натан и Мариэль вышли вместе. Они оба были одеты.

И Натан держал винтовку.

Я не рассказывал ему особенно много по радио. Я хотел изложить всё, глядя глаза в глаза. Я хотел, чтобы он мог видеть меня, и чтобы Мариэль тоже была здесь, чтобы заверить его в том, что я это я, весь я и ничего кроме меня. Я заверил его, что всё будет в порядке. Он не поверил мне. Пока.

— Я сожалею, Алекс, — сказал Натан, слегка пошевелив ружьём, чтобы показать мне, о чём он говорит. — Мы должны быть уверенны. Я не знаю, какая степень риска является допустимой, но в ситуации, подобной этой, любой риск вообще слишком велик.

Он остался стоять рядом с открытым шлюзом. Мы с Карен направились к нему. Когда нас разделяло футов двенадцать он сказал: — Достаточно.

Мариэль вышла вперёд одна. Он шла прямо ко мне, пристально глядя мне в глаза.

— Со мной всё в порядке, — сказал я. — Всё хорошо.

Она слегка коснулась моих щёк пальцами, покрытыми пластиком. Нен думаю, что это прибавляло что-либо к эффективности того, что она пыталась делать, но это придавало ей немного болшьше уверенности. Это был своего рода ритуал.

Она отвернулась от меня, чтобы посмотреть на Карен. Карен ничего не сказала.

Мариэль повернулась назад и кивнула Натану. Это был кивок, который должен был сказать очень многое.

— Оставайтесь на месте, — сказал Натан. — Они уже обманули её однажды.

— Но она знает нас, — возразила Карен. — И она смотрит на нас не через камеру.

— Вам всё же предстоит убедить меня, — сказал Натан. — И что бы вы не сказали, лучше бы это было правдой.

— Ты угрожаешь, что применишь ружьё? — спросил я, чувствуя себя довольно расслабленно. — Или, что вы приготовились оставить нас здесь?

— Я сделаю то, что потребуется, — сказал Натан. — Мне ненавистна подобная мысль, но я сделаю.

— Вот что значит настоящий профессионализм, — сказал я.

— Не самое лучшее время для шуток, — заметил он.

— Именно поэтому я пытаюсь быть весёлым. Как же ты убедишься, что это я, если я не буду пытаться шутить в самый неподходящий момент.

Он одарил меня мрачной усмешкой. — Точно, — произнёс он непреклонно.

— С такими друзьями, как у нас, — пробормотала Карен, — никому не поребуются враги.

— Они не знают, что мы друзья, — сказал я. — Мы безмолствовали долгое время. Затем мы обозвались и объявили, что Сорокин был приманкой в ловушке, прямо в которую мы и угодили, что мы были в городе и выболтали всё, и что мы направляемся домой, поскольку в саду росли одни розы, и всё будет просто прекрасно, "хэппи энд" гарантируется. Они просто переполнены подозрениями… а кто бы не был?

— Но мы собираемся выслушать, — сказал Натан с выражением лица, которое составило бы честь игроку в покер. — И мы даже вышли наружу, чтобы сделать это. Вот как сильно мы хотим услыхать ответ, если вы сможете убедить нас, что имеется приемлемый. Но мы хотим свести риск к минимуму. Я ничего не обещаю. Если вы не сможете точно сказать нам, почему они позволили вам уйти… почему они не воспользовались до конца предоставившейся возможностью…

— Потому, что они нас боятся, — сказал я. — Потому, что они почти так же напуганы нами, как мы ими. Их первой мыслью было обмануть нас, застать в расплох, захватить и уничтожить. Точно так же, как нашей первой мыслью было обмануть их, застать в расплох и уничтожить или обезвредить их. Теперь же они видят вещи в более рациональном свете. Теперь наша очередь взглянуть так же.

— Я скажу тебе, почему некоторые из наших страхов являются беспочвеными, хотя в этом и мало смысла, поскольку я не могу этого доказать. Эти люди не идут по пути исторического развития, который приведёт их к строительству космических кораблей, как к подготовительной ступени к завоеванию вселеной. Им не нужна Земля или другие миры… и они вообще не планируют какой-либо исторический курс. Они не делают этого, поскольку очень быстро поняли, что не могут делать это. Они не могут предсказать, что они будут делать через пятьдесят лет, поскольку не знают, чем они будут через пятьдесят лет. Они едва ли знают, чем они будут завтра. И они весьма плохо представляют себе, чем они являются сегодня. Сам только начинает открывать, что он может делать, чем он может надеяться стать. Его развитие как единого целого совершенно не предсказуемо. Он похож на маленького ребёнка, начинающего осознавать самого себя и окружающий мир. Единственные маяки, которыми он располагал до сих пор, подвели его, поскольку этими маяками были существование Земли и, как следствие, принадлежность к существам совершенно джругого вида — к отдельным особям, а не к коллективной единой сущности. Сам не интересуется завоеванием вселеной, Натан — это мощная человеческая фантазия, основанная на стремлении одного индивидуума навязать свою волю другим. Сам обладает совершенно другим образом мыслей. Это совсем другой вид существа.

— Сам не стремится к высокой технологии и к созданию механических рабов, чтобы заменить рабов-людей. Он вообще не нацелен в этом направлении. Сам интересуется почти исключительно самим собой… единственной наукой, которой он занимается, является социо-психология, которой у нас просто нет, поскольку она бессмысленна для нас. Где мы ближе всего могли к нему подойти — так это в самых нереальных наших утопических фантазиях, в воображении таого состояния общественной жизни, которое нвозможно в практической реализации. Это то, с чего Сам начал… Это было единственное место, с которого он должен был начинать. Но Город Солнца был всего лишь первой клеточкой концептуальным базисом, от которого можно было отталкиваться. Стены продолжают стоять, но с точки зрения развития воображения и самосознания Сам ушёл далеко вперёд, и уходит всё дальше с каждым проходящим днём. Он уже вне нашего понимания. Если хочешь услыхать суждение, базирующееся на том, в чём Эго попытался убедить меня, люди города обладают гораздо большей самостоятельностью, чем мы боялись, но также и разделяют коллективный опыт в гораздо более полной мере, чем мы могли судить по первым впечатлениям.

— Эти люди на самом деле больше не являются людьми, Натан. То, чем является Сам теперь — является чужаком в полном смысле этого слова. Конечно, он развился из человечества, но и человечество имеет в качестве предков и обезьян, и насекомых, и рептилий, и илистых рыб. Нам потребовались миллионы лет, чтобы из илистых рыб превратиться в тех, кем мы теперь являемся, но с точки зрения интеллектуального развития, я думаю, Сам продвинулся почти так же далеко за несколько коротких десятилетий. Нельзя измерять его развитие на человеческий манер годами и поколениями — нужно измерять его понятиями изменения.

— Всё это очевидно, но мы никогда не пытались принимать во внимание его само собой подразумевающееся наличие. Мы находились под влиянием мысли, что эти люди изначально были представителями человечества, но каким-то образом были дегуманизированны… что хотя сейчас они и являлись чужаками, но внутри сохранили человеческую сущность. И поэтому всё, что случилось с ними, мы считали исключительно злом. Если бы мы не зациклились на мысли о них, как о дегманизированных, как о превращённых людях, мы никогда бы не допустили, чтобы наш разум заполнился картинами ужаса и кошмаров завоевания вселенной и защите при помощи ядерной бомбардировки. Эти идеи никогда не пришли бы нам в голову, если бы мы видели только чужаков — этих чужаков — кем они в действительности являются… кого-то, кто совершенно отличен от нас.

— Если бы мы приняли чужеродность Самого с самого начала — если бы мы только смогли принять это, каким-то образом — тогда мы вышли бы из корабля настроеные установить контакт, заключить мир, наладить дружеские отношения. Мы были бы настроенны понять это, на сколько возможно, но мы бы знали, что не могли бы расчитывать на полное взаимопонимание. Мы приняли бы то, что не в состоянии понять и выяснить, как неизбежную неопределённость. Но из-за настроя, вынесенного с корабля, эта неопределённость превратилась в бездонную яму страха и ужаса. Всё, что мы не могли выяснить превратилось в источник опасности, риска. И из-за нашего настроя, который предопределял эти страхи, мы были на грани того, чтобы уничтожить всю жизнь в этом мире.

— Если ты хочешь быть циником, то можешь сказать, что трудно испытывать добрые чувства к чужакам, напоминающим салями. Ты можешь сказать, что единственная причина, по которой наше отношение к категории «чужаков» является положительным и конструктивным — это та, что наши разведчики никогда ещё не находили ничего чужого, что представляло бы какую-либо опасность для нас. Ты можешь сказать, что это — совсем другое дело, поскольку оно, как кажется, представляет угрозу и никакие разговоры не устранят этой угрозы и не избавят от риска, если не попытаться уничтожить эту штуку.

— Если ты изберёшь эту линию, я скажу "о'кэй". В этом есть риск. Но это необходимый риск… не только здесь, но и везде и всегда. Это шанс, который мы должны испытать сейчас, и в следующий раз, и снова и снова. Как мы можем в действительности воспользоваться своей способностью путешествовать между звёзд, если не желаем идти на риск? Как мы можем сделать что-либо в жизни, если мы не готовы воспользоваться шансом? Жизнь и история — это всего лишь долгая череда азартных игр, а межзвёздные путешествия — самая азартная из всех. Нет смысла держать комитет ОН, который будет писать правила, которым должна подчиняться вселенная, чтобы позволить нам путешествовать в полной безопасности. Что пользы для ОН заявить: — Хорошо, мы отправляемся к звёздам, мы собираемся вывести человечество на просторы вселенной, но только если мы никогда не встретимся ни с чем, чего не в состоянии понять, только если мы никогда не встретимся ни с чем, с чем не в состоянии справиться, только если каждая странная раса, которую мы обнаружим, является полностью безвредной; мы завоюем галактику, но только, если это замечательная галактика, и только, если она ведёт себя как следует, и не подсунет ничего, чего наши лаборатории не могут проанализировать и уничтожить, и только, если она подчиняется закону посредственности, который гласит, что всё сущее должно быть в точности таким же, как здесь. Это не те понятия, при помощи которых мы можем сделать звёздные миры своими, Натан… и даже не верю, что это понятия, на которые мы должны надеяться.

— Ты напуган тем, что мы обнаружили здесь. Я тоже. Возможно, что это — дьявольский мир, совершенно захваченный чем-то злобным и неприемлемым для человечества. Возможно, что это — мир ведьм, нацеленный на уничтожение всего, что ему попадается. Возможно, что если мы не сожжём до последней унции всю живую ткань в этом мире, то потеряем всё, и дьявол будет править всем Мирозданьем. Это возможно, и нет абсолютно никакого способа для меня доказать тебе обратное. Я защищаю ведьм, и автоматически сам попадаю под подозрение. Я выступаю адвокатом дьявола и, следовательно, должно быть и сам подкуплен. Не может быть и никаких доказательств, поскольку обстоятелства отвергают любую возможность существования доказательств.

— Но ты не можешь присвоить себе такую ответственость, как тебе хотелось бы. Это не является подходящей политикой для жизни. Нет способа исключить малейший риск. Нельзя действовать по принципу, что лучше сжечь тысячи невинных душ, чем позволить спастись хоть одному пособнику дьвола. Это не правильно и не практично. Мы должны взглянуть в глаза нашим страхам и научиться жить с ними, Натан. Мы должны научиться контролировать наши ночные кошмары.

Во время всей моей тирады Натан стоял довольно безучастно. Он выслушивал каждое слово. Они входили в него, и не просто пролетали мимо. Но у него не дрогнул ни один мускул, и я знал, что он убеждает сам себя.

— Я всё это знаю, Алекс, — сказал он спокойно. — Здесь нет ничего нового. Здесь нет даже ничего существенного. Это всего лишь кусок работы комитета по общественным связям… пустая риторика. Я тоже так могу. Я буду это делать, почти точно так же, вернувшись домой. Я найду такие выражения, что завоюю девяносто процентов аудитории и заставлю их думать, как ты. Но общественое мнение похоже на собственность, Алекс… это только девять пунктов закона. Чтобы быть в состоянии провести в жизнь такое решение, как это — даже, если бы стоило пытаться его провести — у меня должно быть что-нибудь на продажу. Я знаю, что для тебя всё сказанное является важным. В качестве философии морали это, быть может, и обладает оромной ценностью. Но я говорю о политиках и о практическом убеждении.

— Конечно, мы должны взглянуть в глаза своим страхам. Безусловно, нельзя идти по жизни, направля ружьё на всё, что тебя пугает. Но ты говоришь это человеку, который напуган. Человеку с ружьём. Он не собирается быть убеждён, и не важно, на сколько ты прав. Ты должен дать ему что-то другое. Ты должен долбануть его по голове чем-то таким же твёрдым. Я напуган, Алекс. Я играю роль человека с ружьём. И я опасаюсь, что тебе прийдётся показать мне нечто, что проникнет сквозь твёрдый череп. Тебе прийдётся убедить меня, что я могу взять на Землю и в кабинеты ОН то, что ты даёшь мне… и тебе прийдётся убедить меня, что ты будешь работать там, где вся моральная философия мира не победит синяк под глазом.

Я опустился на колени и достал кое-что из ранца. Это была маленькая пластиковая пиала — пробирка для образцов, которая находилась в кармашке рюкзака, который Карен захватила с собой, когда мы покидали корабль. Теперь она содержала тягучую жидкость мутноватого молочного цвета, напоминающую разжиженную овсянку.

Я поднял её так, чтобы она попала в луч света.

— Что это? — Спросил он.

— Сыворотка правды, — ответил я ему.

— Ну и что?

— Теперь я на Земле, — сказал я. — И я говорю о практичных вещах. Какая единственая сила, которая всегда гарантирует победу над страхом даже в самом осторожном разуме в мире?

— Алчность, — сказал он.

Я знал, что он поймёт сходу.

— Но нельзя спасти ситуацию подобным образом, — продолжил он. Даже, если бы мы отчаянно нуждались в сыворотке правды, больше, чем в чём либо другом во вселеной, нет способа наложить выкуп на этот мир из-за его слабого торгового потенциала. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что ты просто не сможешь перебросить ресурсы через межзвёздные расстояния. Нет способа сделать это экономически выгодным. Ни для сыворотки правды… ни для чего-либо другого.

— А как насчёт эликсира жизни? — Спросил я.

— У них есть эликсир жизни?

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

А затем до него дошло. У него оказалась несколько замедленная реакция. У меня она была даже более медленой… но у меня не было преимущества столь прямой подсказки.

— Можно заниматься межзвёздной тоговлей, — сказал я, желая сказать это раньше, чем он вникнет и присвоит все мои мысли. — Мы уже делаем это. «Дедал» доставляет помощь в колонии. Но это не материальная помощь. Всё это помещается в голове, плюс некоторые дополнительные возможности, предоставляемые лабораторией. Одной из вещей, которой можно обмениваться, являются знания… самое главное богатство. Ни одна из других колоний не располагает ими, и нельзя ожидать, что разовьёт что-либо стоящее экспортирования ещё сотни лет. Все они живут наследством Земли и не станут серьёзно заниматься изысканиями до тех пор, пока пользуются этим наследством для трансформирования своего окружения. Но Аркадия — другое дело. Аркадия уже в стадии новых открытий… целого нового класса открытий. У них имеются возможности, которых у нас никогда не было, поскольку они существа не того же вида, что и мы. Они вряд ли добъются многого в физике и неорганической химии — может быть в течение дллительного времени, а может быть и никогда. Но в биохимии и психохимии они обладают возможностями для экспериментирования, которых у нас никогда не было. Это всего лишь сыворотка правды. И мы уже имеем средства достичь, или по крайней мере приблизится, к правде… и возможно кто-то вскоре и натолкнулся бы на неё. Сама по себе она не слишком важна. Она не многого стоит с точки зрения пропаганды и проникновения сквозь твёрдый череп.

— Но скажи твёрдолобым людям с ружьями, что они взорвут нечто, что обладает достаточным потенциалом для изготовления лекарств от любых болезней известных человечеству — болезней, которые не побеждает или хотя бы не смягчает даже наша развитая генная инженерия. Скажи им, что они собираются подстрелить нечто, что могло бы однажды предложить нам бессмертие… возможность человеческому телу самовозобновляться вечно. Скажи им, что они собираются взорвать нечто, что могло бы со временем привести нас к полному знанию о природе смерти и к тому, как избегнуть её.

Ружьё всё ещё было нацелено мне в грудь.

— Он имеет в виду именно это? — спокойно задал Натан вопрос Мариэль.

На самом деле этот вопрос можно было и не задавать.

— Он имеет в виду именно это, — ответила она. — И я думаю, что он говорит правду.

Глава 18

Существует риск и риск. На некоторый риск не стоит идти просто потому, что его так просто избежать. Имено поэтому мне пришлось одеть ещё дин пластиковый костюм в воздушном шлюзе. Я был обречён носить его в течение месяца. В качестве предосторожности. Это была своего рода злая шутка, которой Натан отплатил мне за выигранный день. Но ему не удалось слишком потешиться этим. Я настоял на том, что если я должен прятаться от мира, то и он должен тоже. В качестве предосторожности, конечно. Карен это коснулось в той же мере… на том основании, что мы не могли быть уверенны в том, что её костюм (и её организм) не был нафарширован, пока мы были пленниками в городе. Всё это было немного фарсом.

Находиться в костюме не слишком большое удовольствие. Нельзя питаться по-настоящему, стерилизованное питьё не приятно на вкус, и имелись также другие удовольствия, которые становились невозможны. Так что имелась некоторая доля огорчения, сопровождавшая наши предосторожности.

Тем не менее, я отправился в каюту Карен по-позже этой ночью, для самоудовлетворения в отсуствие любых других удовольствий. Было хорошо находиться вместе, в компании.

— Я очень волновалась, — призналась она мне. — Я действительно была напуганна. На самом деле я не думала, что ты сожешь убедить его в том, что с нами всё было в порядке после того, как с нами так долго не было связи а затем ты рассказал им о том, как Сорокин превратился в чёрного Слугу. Должна отдать тебе должное… ты действительно выиграл раунд на ринге у Натана.

— Он впустил бы нас в любом случае, — заверил я её. — Даже без сыворотки правды и разумного объяснения. Он рискнул бы в конце концов.

— Не уверенна. Он может быть упрямым.

— Конечно, — сказал я. — Когда все мы находились внутри, а за шлюзом находился всего лишь чужой мир… тогда она мог быть упрямым. Мы могли улететь, не оставив позади ничего, и стоять в стороне с чистыми руками, пока ОН обсуждали бы обстоятельства. Мы могли бы держать свои эмоции под контролем. Даже я — если бы дошло до уничтожения, я бы объяснил это, простил, заставил бы себя не волноваться о большем, чем в силах нести. Так уж работает разум. Но раз уж двое из нас оказались снаружи, так что чтобы принять великое решение Натану пришлось бы бросить нас… Ладно, обстоятельства были на нашей стороне. Ни одного из нас особено не любят. Я одержим маниями, а ты — немного сука. Но за четыре года мы стали неотъемлемой частью этих людей. Они привыкли к нам. Они не бросили бы нас если могли оправдать курс, который позволял нас спасти. Они пошли бы на риск… ради нас.

— У тебя гораздо больше веры в человеческую природу, — сказала она.

— У меня нет никакой вообще, — заверил я. — Но я знаю какие мотивы ими движут.

— А что бы случилось, — спросила она задумчиво, — если бы не ты пошёл с Сорокиным? Предположим, это оказался бы Натан? Были бы они так же готовы играть честно после того как услыхали бы его версию? И даже, если бы они всё же избрали трудный путь… убедили бы они его?

— Не знаю, — ответил я. — Но если бы я был на борту… а ты и он снаружи…

— Любого можно заменить.

— Для ОН. Но не для меня. Даже не для Натана. Даже не для тебя, хоть ты и проклянёшь всех на свете прежде, чем признаешь это.

— Конечно, — сказала она ворчливо.

— Я не покинул бы даже адвоката дьявола, — сказал я со всей серьёзностью, на какую был способен. Моя душа была преисполенна серёзностью в данный конкретный момент. В другое время я мог бы мыслить иначе по поводу всего этого.

— Кого? — переспросила она.

— Того, кого ОН внедрли на борт для представления интересов оппозиции. Натан подсказал мне, что кто-то должен быть, и я принял логику его размышлений. Это не он и не я или Мариэль. Я не верю, что это Конрад или Пит. Конрад был здесь при первом прилёте, а Пит не проявлял достаточной заинтересованности. Значит остаётесь ты или Линда. Мариэль знает, конечно, но она не скажет.

— И ты ожидешь, что я развею для тебя тайну? Предположим, я скажу, что это не я… как бы ты мог мне поверить? И предположим, что это была я… что ты предлагаешь делать в этом случае?

— Ничего, — заверил я её. — Ничего вообще. И ты не обязана давать мне ответ.

— А я и не собираюсь, — сказала она. Она лежала на кровати, глядя в потолок. Я вытянулся рядом с ней, и мы оба уставились в потолок. Шло время.

— Это верно, что они говорят, — сказала она. — Неисповедимы пути Господни.

— Конечно, — согласился я. — И мы должны стараться следовать ему на своём уровне.

УТОПИЯ СРЕДИ ЗВЁЗД

Мы прикипели взглядами к экрану. Появилась фотография — холмы, морское побережье, участок обработанной земли, и в центре — крошечный кружочек. Картинка мигнула, и центральный участок увеличился.

Кружок остался достаточно отчётливым и теперь предстал в виде серии окружностей, вложенных друг в друга. Концентрических окружностей, как на мишени лучника.

— Концентрический город, — сказал Натан, — наподобие Города Солнца.

— Одной из классических Утопий, — прокоментировал кто-то.

— Город с семью концентрическими стенами, — промолвил Натан. Неприступный город, на чьих стенах начертаны все знания мира. Совершенное знание и полное согласие. В конце концов, они прибыли сюда в поисках Утопии. Почему бы им при планировке не воспользоваться физической схемой одной из классики?

Мне это понравилось. Утопия была как раз тем, ради чего затевалось всё дело. Новая жизнь, среди звёзд. Лучший мир, который нужно было отстроить из обломков, избегая всех тех ошибок, которые история допустила на Земле.

Если вообще существовали какие-либо ошибки, которых можно было избежать…

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Modus operandi — образ действий (лат.)

2

Вайлдблад (Wildeblood) — неистовая кровь (англ.) (прим. перев.)

3

Орляк — вид папоротника. (Прим. перев.)

4

Коменсал (биолог.) — организм, участвующий в симбиозе с какими-либо другими организмами. (Прим. перев.)

5

Государственный переворот (фр.) (Прим. перев.)

6

на живом (лат.) (прим. перев.)

7

в пробирке (лат.) (прим. перев.)

Content

Брайан Майкл СТЭБЛФОРД
ГОРОД СОЛНЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ПРИМЕЧАНИЯ