Дымов Феликс

Благополучная планета (Сборник)

Феликс Дымов

БЛАГОПОЛУЧНАЯ ПЛАНЕТА

Прогулка

1

Ягодку, или Планету Белых Приматов, называли ещё планетой для прогулок. И не зря: умеренный климат, сад-парк чуть не во весь глобус — с прудами, лужайками и островками окультуренных джунглей, пояс Экваториального океана с удобными перешейками от континента до континента и две аккуратные полярные шапочки, даже не шапочки, а этакие пушистые беретики с помпонами, — ну, о чем ещё мечтать туристу? Глянешь из космоса — сердце заколотится.

А уж пешочком пройдешься по экватору или вдоль меридиана — поневоле возрадуешься. Если бы будущему пилоту Илье поручили проектирование новых солнечных систем, он беззастенчиво «сдирал» бы их с Хильдуса, заменяя Ягодками остальные четыре из пяти его планет. А если бы Грегори Сотту велели сыскать во Вселенной рай, он бы не мучился, не задумываясь провозгласил раем Ягодку. Но поскольку ни тому, ни другому подобных поручений не давали, то на долю современных мужественных парней выпало всего-навсего поддержать хорошую идею и по-быстрому сложить вещички.

Идея прогуляться «по пыльным тропинкам далеких планет» принадлежала, естественно, Айту: человек в нормальном уме и твердой памяти не может равнодушно взирать, как все больше спадает с лица дружок Илья, как тяжко вздыхает, расставляя по вазам принесенные им цветочки, сестренка Ляна.

Потому что один нескладеха не в силах произнести три заветных слова, а другая без них не может жить. Как должен поступить любящий брат и преданный друг? Правильно, создать людям условия. Лучше всего объясняться в любви в турпоходе, рассудил Айт. На это не жаль и каникулы потратить.

Что же касается Сотта, то он примазался случайно, нутром чуял хорошую компанию. Однако ввиду веселого характера никому не бывал в тягость.

Итак, сдав сессию за второй курс, дождавшись, пока Ляна разделается с выпускными экзаменами, четыре туриста и собака Рума погрузились в пятиместный, звездного исполнения, флай и, как говорится, развели пары.

Права вождения флаев имели все четверо — это входит в школьную программу.

ТФ-канал через Хильдус торжественно открыли ещё в позапрошлом десятилетии, маршрут вполне обкатанный, без сюрпризов. Рейс зарегистрировали прогулочным, и это тоже любопытства не вызвало. Ибо кто нынче идет в дальний космос отдыхать? Все хотят нетореных троп и грандиозных открытий.

Вообще-то, и Айт склонялся к мнению большинства сверстников. Но не посвящать же себя открытиям, не успокоясь за судьбу сестры и друга! К счастью, в очереди у ТФ-шлюза их флай оказался всего семнадцатым, а прогулочных вымпелов на Ягодку не вывесил ни один.

Выйдя из канала в окрестностях Хильдуса и зарядив бортовой компьютер координатами местных небесных тел, Айт начал медленный разгон. Ягодка — вторая планета системы. Чтобы приземлиться на ней, надо пересечь орбиты двух её сестер. Неясно, почему хильдусский шлюз не соорудили ближе к светилу. Не пришлось бы считать поправки, трое суток телепаться по чужому космосу, ловить сигналы полярных маяков Ягодки и несколькими заходами тормозить об её атмосферу успевший разогнаться флай. Кому-то, видимо, показалось, что без психологической подготовки клиент не получит от прогулки полного удовольствия.

В целом, и полет, и приземление прошли нормально. Если не считать двух странностей в поясе астероидов, причудливо навитом на орбиту Ягодки.

Во-первых, за трое суток наблюдений выяснилось, что размеры и форма большинства астероидов. необъяснимо одинаковы, во всяком случае, отличаются гораздо меньше, чем совпадают. Во-вторых, орбиты многих из них не совсем стабильны: на выходе из пояса навстречу флаю откуда-то вынесло три внушительных глыбы, скорость и направление полета которых были до того переменчивы, что едва не выходили за рамки обычной небесной механики.

Неизвестно, дрогнули ли законы Кеплера, но вот Айт, безусловно, дрогнул, еле-еле совместно с компьютером отвернув корабль от этих самых глыб. На миг ему показалось, что хищно сплюснутые линзообразные каменюки пытались взять флай в клещи… Чего только не выкинет воображение, подумалось Айту.

Отойдя подальше от пояса астероидов и «насадив» на антенну оба пеленга радиомаяков, Айт оглянулся. Ребята занимались своими делами, никто ничего не заметил. Илько с Ляной, далеко отодвинувшись на диване друг от друга, листали голографический альбом рассветов. Грегори не без намека подбирал на маломощном корабельном синтезаторе лирические мелодии Жиля Гланьоли. А остроухая лайка Рума обнюхивала в носовом экране изображение Ягодки. В общем, повезло, обошлось без ехидных комментариев.

Минуло сколько нужно времени, и флай утвердился посредине пропеченного выхлопами посадочного пятачка. Пилот и компьютер расстарались: ни дюзы, ни амортизаторы не повредили даже вьюнка, уже запустившего зеленые усы на мертвый песок. Птицы отошли от шока, вызванного гулом двигателей, повылезали из листвы и наперебой пробовали голоса. Остальная живность проявлять себя не спешила. Вокруг лежали двести миллионов квадратных километров суши, по которой в данную минуту не ступала нога человека.

Ну, можно ли для объяснений в любви найти местечко перспективней?!

Дни потянулись простые и бездумные. Когда надоедало купаться и рвать будто нарочно предназначенные для человека фрукты, играли в сферошахматы, натаскивали Руму на запах растущих в дуплах кофейных грибов, танцевали. Не без успеха учили местных пичуг соловьиным трелям. По вечерам натягивали между деревьями экран и гоняли кино. Вскоре десятки приматов, очень похожих на земных обезьян, но без их сутулости и длиннорукости, собирались в урочный час к палатке и нетерпеливо квохтали в ожидании фильма. Людей не боялись, выпрашивали сахар, охотно принимали в дар безделушки. Иногда и сами расщедривались, приносили орехи и сладкие воздушные корешки.

Хорошенькие самочки в белоснежных шубках восторженно вытягивали губы, трясли пышными султанчиками. В знак особого расположения и доверия разрешали подержать на руках лупоглазых малышей. Став на минутку няньками, парни с Земли гордо выпячивали подбородки и застывали нелепыми парковыми монументами, а девушка-землянка впадала в умиление и сюсюкала наравне с неразумными обитателями природного рая. Самцы приматов вели себя солиднее: держались кучками, поев, расхаживали взад-вперед по поляне, словно бы обсуждая мировые проблемы. При этом морщили лбы, жестикулировали, хлопали друг дружку по плечам — ни дать ни взять ученое собрание где-нибудь в провинциальной цеховой ассамблее. Иногда в «обсуждении» принимал участие Сотт. Чуть сгорбись и уморительно оттопырив зад, он вклинивался в самую гущу «ученых» и «возражал» так карикатурно и темпераментно, что ребята у палатки хватались за животики, а приматы почтительно обступали новичка, чесали в затылках и выбивали восторженную дробь крепкими зубами. Настоящей речью, как и земные обезьяны, белые приматы не обладали и на своих ассамблеях зачатков разума не обнаруживали.

Все было бы хорошо, если б не влюбленная парочка. Айт приглядывался к обоим, из кожи вон лез, создавая обстановку. Ему намека хватит, он по лицам определит, когда там все придет к счастливому соглашению. Однако Илько хватался за любое занятие, лишь бы не остаться с девушкой наедине.

Он невпопад кивал, невпопад отвечал, невпопад улыбался грустной улыбкой, — что называется, чах парень, горел без дыма и огня. По внешнему виду Ляны угадать её настроение было труднее. Правда, к ночи от человека оставались одни глаза, её колотила такая лихорадка оживления, девчонка так звенела и суетилась, что и глупцу было ясно: ещё минута непосильного напряжения — и разразятся бурные слезы. Но то, что ясно дураку обыкновенному, неясно дураку влюбленному. Илько упорно молчал. Неизвестно, чего там навоображал себе здоровенный детина, только заветные слова, похоже, начисто исключил из своего лексикона.

И тогда Айт понял: пора брать дело в свои руки.

Пришло сие прозрение на шестой день бивуачной жизни. Погода с утра выдалась как на заказ. Прошел легкий дождик. В сполохах, подобных северному сиянию, по небу плыл оранжевый Хильдус. Лакированная листва испускала зайчики. Вспыхивая елочными гирляндами, по паутинкам меж ветвей перекатывались росинки. Промокшие птицы и бабочки сушили изукрашенные во все цвета радуги крылья. Человекообразные аборигены топорщили белую шерсть и кувыркались в траве, напоминая издали хороводы русалок.

— А ну, все кыш из корабля! — скомандовал Айт, вскрывая на периферии пульта узел диагностики. — Необходимо провести профилактику аппаратуры и оборудовать профилакторий, вторую неделю позаниматься негде!

При желании любой резонно возразил бы самозванному командиру (капитаном официально записали профессионала Илью!), зачем, мол, заниматься в зале, когда к твоим услугам стадион в половину поверхности планеты плюс бассейн во весь местный мировой океан. Возражений, тем не менее, не последовало, из чего можно было заключить, что и впрямь пришла пора для инициативы.

Ляна молча сунула в карман белого платья кристаллик стихов и, оглядываясь, выпрыгнула из флая. Илья хмуро осведомился, не может ли он быть чем-нибудь полезен здесь, но получил недвусмысленный совет катиться туда, где он будет полезен больше. Сотт подмигнул ему и свистнул Руме. Рума с готовностью завиляла хвостом.

Айт мгновенно вычислил, что если позволить им уйти одновременно, то застенчивый капитан вцепится в Грегори и остаток дня они прослоняются вместе. Нет, третьего лишнего необходимо придержать.

— А ты, Грег, будь другом, заскочи к нашим подопечным, раздай витамины, а?

— брякнул Айт первое, что пришло на ум.

Сотт выпучил глаза, открыл было рот, чтобы выразить кое-какие сомнения в мыслительных способностях отдельных землян, а также в сравнительной ценности естественных плодов Ягодки по отношению к продуктам химии, но вовремя смекнул и, расплывшись в улыбке от уха до уха, нырнул в медотсек.

Волей-неволей Илья потопал следом за Ляной.

— Запомни диспозицию, — прошептал Айт Грегу. — Перестрой эйгис так, чтобы не соваться к парочке ближе чем за километр, усек?

— Спрашиваешь! — Сотт потрогал эгобраслет, охватывающий левую руку от локтя до плеча, дал мысленный приказ в бездонный обсидиановый зрачок.

Эйгис сразу же наполнился сухим электрическим треском, как кошачья шерсть в грозу. — Все у тебя, товарищ теоретик любви? Ладно, пошутил. Двинулись мы, да?

Айт холодно кивнул. Подождал, пока Грегори с Румой исчезнут из виду. И высветил дисплей связи. На экране загорелись четыре зеленых огонька — два рядом, один на отшибе, четвертый — в центре, в ромбике корабля. Возле дальнего, одинокого, кружила розовая искра — сигнал автомаяка в ошейнике Румы. Промерив пальцами расстояние между сигналами на экране, Айт удовлетворенно хмыкнул, уселся на срезе шлюза, свесив ноги наружу. Ни в какой профилактике флай, разумеется, не нуждался.

2

Все, что произошло дальше, сложилось в общую картину много позже, когда ничего уже нельзя было поправить. Да и: тогда, пожалуй, догадки в значительной степени заменили Айту истину. Ибо, во-первых, из точки в ромбике невозможно в принципе уследить за остальными объектами связи.

Во-вторых, Айт из деликатности и не следил…

— Печет, — сказала Ляна, останавливаясь под цветущим деревом на самом берегу озера. Крупные цветы нижних ветвей плавали в воде, в них плескались длинноперые рыбки.

— Ага, — находчиво ответил Илько.

Девушка стряхнула с ног лодочки и таким гибким неуловимым движением выскользнула из платья, что Илье показалось, оно само собой повисло без опоры в воздухе и чуть ли не само же себя потом медленно перекинуло через ветку. Оранжевый свет Хильдуса и апельсиновый купальник подкрасили Лянину кожу червонными бликами. Губы, на которые Илья старался не смотреть, налились вишневым.

Он молча раздернул молнию комбинезона, сбросил кеды.

И чуть не полетел в воду: коварная девица поймала момент, когда он скакал на одной ноге, поддела ступней под лодыжку и толкнула плечом. Хорошо, автоматизм мышц сработал у Ильи не до конца. Парируя, он успел с приседа развернуться, пальцами свободной ноги подсек привставшую на носок Ляну и продолжил вырыв её вверх, через себя, резким перекатом подставленного бедра. Но тут же опомнился. Вышел из наработанного боевого приема. И не припечатал противника (противника! ха!) к земле, не замкнул в глухой замок захваченные конечности, а завершил оборот, принял на грудь полет легкого Ляниного тела и, броском над собой ослабив удар девушки о воду, вместе с нею полого прянул в озеро…

— Капли будто увеличительные стеклышки, — говорила через четверть часа Ляна, обирая горстью водяные дорожки с Илькиного плеча. — Попадут под луч — и прожгут до костей. Не боишься?

— Не-а, — ответил Илья, шевеля лопатками. Он лежал на песке лицом вниз, и ему было хорошо.

— Будешь весь в оранжевую крапинку, как божья коровка. — Девушка посверлила тонким пальчиком вздувшийся бугор мышц. — А я накрою тебя вот так, двумя ладошками, и спою: «Божья коровка, улети на небо. Там твои детки кушают конфетки». Страшно?

— Не-а, — блаженно выдохнул в песок Илья.

О берег бился игрушечный прибой.

Вдруг разом замолкли птицы. Словно газированное, зашипело и заволновалось озеро. Вода хлынула на поляну, с головой накрыла Илью, достала Ляне до подмышек.

— Что за шутки? — вскричал Илья, приподнимаясь. И застыл в безмолвии.

Неведомая сила подхватывала песчинки, листья, мелких пичужек, насекомых, закручивала в медленный смерч вокруг центра поляны. В том же направлении протянули ветви деревья, наклонились кусты, потекла вставшая стеной вода.

Зашумело в ушах, жар бросился в лицо будто при внезапной перегрузке.

Держась за руки, Илья и Ляна вскочили — и остались под наклоном, потому что хоть земля, на взгляд, и не сгорбилась, все же странным образом накренилась под ногами, выгнулась невидимой чашей, стараясь объять смерч.

А по оси смерча на поляну беззвучно опускалась летающая тарелка. И чем ниже опускалась, тем ощутимее делался крен земли…

Этот крен ощутил и Грегори Сотт, честно повернувший в противоположную от парочки сторону. Ориентиром для путешествия Сотт наметил пушистый розовый зонтик в вышине, на кончике прозрачной лианы. За Соттом увязалась шестикрылая стрекоза-серафимка, похожая на спортивный значок планеристов.

Стрекоза зигзагами стригла воздух, отлетала, застывала, кидалась навстречу и резко взмывала ввысь, ни разу не задев ни волосинки в растрепанной Соттовой шевелюре. Рума по пути обегала кусты, вынюхивала лазы и норы, отмечала на свой собачий манер приметные камешки. Время от времени останавливалась и требовательным лаем гнала от хозяина нахальную серафимку.

В пышных кронах деревьев плели шалаши новоиспеченные семьи приматов. На толстом, отставленном в сторону суку восседала молоденькая самочка, а перед ней пыжился статный абориген в перламутровой брачной расцветке.

«Невеста» таращила глаза, кокетливо била в ладоши, дула вытянутыми трубочкой губами. «Жених» горбил мускулы живота и рук, тряс плечами в лазоревых эполетах, скалил ровные голубоватые зубы и скрипуче дудел. Сотт уже знал, что брачную окраску приобретают весной все взрослые самцы, но такую яркую и выразительную имеют лишь вступающие в совершеннолетие перволюбы…

«Бииббью, бииббью, кох, кох», — квохтал, пританцовывая, ухажер.

— Чуешь, Рума? — восхитился Сотт, свистнув собаке. Ни самец, ни самка на свист не прореагировали, а Рума насторожила уши и преданно поглядела на Сотта. — Вот бы у кого нашему Ильюшке поучиться, а?

Именно в этот момент грунт под ногами начал вспучиваться с одного бока и поворачивать тело в пространстве, как часовую стрелку по циферблату.

Возникло странное ощущение, что левая нога короче правой. Стрекозу со всеми её крыльями подхватило, поволокло и с маху вмазало в ствол. Рума затряслась и жалобно завыла.

Грегори с трудом развернулся лицом под воображаемый уклон, медленно поднял голову. На деревья опускалось что-то крупное, круглое, похожее на шляпу с лентами или коробку фруктового торта с развязанными тесемками. Сотт мгновенно сообразил: вот оно, долгожданное рандеву с иным Разумом!

С неуклюжестью Пизанской башни, если бы ей вздумалось припустить по неотложным делам, кренясь к земле, крича слова приветствий, Грег кинулся навстречу. Не будь дурацкого крена, бежать было бы легко — тело само скатывалось по несуществующему склону. Корабль садился в угнетающем, непривычном безмолвии. Тем круче в небе выпирал за спиной воображаемый горизонт, острее становился угол, под которым держалось тело. Чувства сошли с ума. Глаза заверяли, что карабкаешься в гору. Ноги и вестибулярный аппарат — что стремительно несешься вниз, к подножию. Подскуливая на бегу и поджимая хвост, рядом семенила Рума.

Кольнуло локоть. Грег скосил глаза — эйгис мерцанием предупреждал, что расстояние до запретного парного объекта менее километра.

О черт! Значит, этот летающий торт садится как раз в той стороне. И сию минуту накроет Илью с Ляной!

Сотт быстрее заработал ногами. Хотя куда уж быстрее: склон стал чуть не вертикально, Грегори просто не препятствовал телу падать в невидимую пропасть…

И вдруг щелчок по ногам. Грунт «лег» в нормальное положение. Тело выпрямилось. Взору открылись поляна и озеро, неземное сооружение касторового цвета, поодаль, почти на кромке берега, — Ляна в купальнике и Илько в плавках. На дереве машет короткими рукавами белое Лянино платье.

Переступая бахромой ножек-амортизаторов, корабль совершал медленные обороты вокруг оси. То, что Сотт принял за шляпные ленты и что служило, вероятно, антеннами, порыскало над кустами и затрепетало, нацелясь на людей. Под лентами наметилась щель люка, треугольная створка откинулась, пандусом пала в траву.

Рума громко, с подвизгиванием залаяла. Сотт потрепал её вздыбленный загривок. И бочком, дабы не казать пришельцу спины, потрусил дальше.

Ну!!! Какие же вы, братья по Разуму?! Человечество жаждет контактов, ищет иносапиенсов во всех уголках Вселенной. А вот поди ж ты, не научная экспедиция, а примитивная туристская группа встретила вас на планете для прогулок. Может, Ягодка и гостями давно облюбована для той же цели?

Из люка выплыла вереница бурых образований в форме запятых в полчеловеческого роста, с пучками жгутиков на кончиках подогнутых вперед хвостов. Запятые разделились, одним языком обтекли Грегори и отрезали ему путь к отступлению (можно подумать, кому-нибудь придет в голову отступать!), другим обошли Ляну и Илько, зависли над водой, образовали пульсирующий коридор, недвусмысленную стрелу, обращенную острием в люк корабля. Все новые запятые выплывали из люка, огненным пунктиром разбредались по кустам. Часть вскоре вернулась, конвоируя по одному, по два примата. Приматы не сопротивлялись. Но и радости не проявляли.

Все это Сотту ужасно не понравилось. Нет, он был не прочь познакомиться с существами иной культуры. Но не таким же образом, когда тебя толкают на контакт насильно, когда вовсе не интересуются твоими желаниями! Грегори стал с ребятами плечо к плечу, прикрыл девушку. Рума, исходя лаем, прижалась к его ноге. Ненадежная составилась цепь. Айта бы сюда!

Догадается он поднять флай или нет?

— Невод соорудили, дефективы небесные! — проворчал Сотт. — Плохо же вы человеков знаете!

С боков, со спины дунул приглашающий вихрь, весомо отвердел, сорвал с дерева легкое Лянино одеяние. Ляна поймала его, борясь с хлопающей по воздуху тканью, надела платье, ногами нашла лодочки.

Больше никто из троих не сделал ни движения: давящая пелена ударила в виски, грубая сила неудобно притиснула ребят друг к другу, скомкала собачонку. Парни инстинктивно напряглись, развернулись на ветер, уперлись широко расставленными ступнями в землю и сплели руки, чтобы не смять хрупкие Лянины плечи.

— Подстрахуй, Грег! — прохрипел Илья.

Осторожно, стараясь не разнимать пальцев рук, он пригнулся, подтянул босой ногой кеды. Подкошенный шквальным порывом, не удержал равновесия, рухнул на колени. Морщась от боли, почти повиснув на Грегори и ослабляя усилие на Лянину руку, подгреб комбинезон. Просунуться в него нечего было и думать.

Илья просто обернул комбинезон вокруг пояса, щелкнул застежкой. Встать было ещё труднее. Но, изгоняя мысли о разбитых коленях (с ума сойти! — в такую минуту ссадить колени!), сантиметр за сантиметром выдавил себя вверх, укрепился вровень с друзьями.

Вихрь ещё более уплотнился и сузился, рвал подол Ляниного платья, бичевал лица, выбивал слезы. Одетому Грегори было легче остальных. Он пошире развернул плечи и локти, принял на себя весь ветер, какой сумел захватить…

Запятые угрожающе выпятили хвосты, испустили облачка тумана. В сумятице их метаний что-то показалось знакомым. Так рыбаки смыкают перед выходом на берег горловину бредня. Это уже мало походило на контакт…

— За мной! — скомандовал Сотт, кидаясь грудью в загустевшую пелену.

Под утроенным натиском бредень то ли истончился, то ли выгнулся. Первой в брешь бросилась Рума, с рыком вцепилась в вибрирующий хвост чужака.

Запятая рванулась. И неожиданно взорвалась темно-бурыми бликами. Лайка, визжа и тряся мордой, кубарем откатилась к дереву. Грег с разворота долбанул пяткой в середину головы или брюха инопланетянина, Илья врезал собранными в щепоть пальцами. Обе запятые с сухим хлопком развалились. Не сговариваясь, парни подхватили Ляну под руки, швырнули вперед, сквозь расплывающиеся электрические блики. Сами же, уводя нападение, кромсая полувидимые, но твердые и гибкие плети вихря, кинулись в противоположную сторону. И прорвались. Почти прорвались. Но подоспели новые запятые, собрались в рой, накрыли чем-то непроницаемо-белесым, сладковато-удушливым, от чего человеческие тела мгновенно обмякли.

И сразу же наступили темнота и тишина.

3

Когда ни с того ни с сего резанул шквальный ветер, Айт первым делом глянул на экран и возмутился: невзирая на запрет, Грег и Рума мчались к Илье с Ляной, причем Рума отставала.

— Не будь я Айт Лунгу, в просторечии Луна, если не отомщу балаболу! — воскликнул Айт, соскакивая наземь и театрально вздымая руки к небу.

В поле зрения вошел чужой корабль. Безмолвно и гордо приземлялся он, почти уже касаясь вершин деревьев в том самом секторе, где уединились сестра с другом и куда теперь спешил Сотт.

В мгновение ока Айт выкатил из кормового отсека скуд, заблокировал флай голосовым кодом, на ходу впрыгнул в открытую кабину, задал программу пути.

Юркий двухместный вездеход лавировал между деревьями, мантия воздушной подушки хлопала на выступающих из земли корневищах. Перед лобовым стеклом прыгали сплошные заросли, каким-то чудом успевающие в последнюю секунду расступиться. На экране горели кучкой три зеленых огонька плюс розовая искра, в углу пульсировал белый размытый сгусток. Множество светящихся, беспорядочно плавающих черточек выстроились в цепочку, захлестнувшую землян. Айт вызывал ребят по связи. Но слышал лишь шершавый треск.

«Невезуха какая, а? — Айт сжал кулаки. — Встретить первых инопланетян — и наткнуться на агрессора!» Мысль мелькнула и ушла — некогда было злиться и рассуждать. От нетерпения Айт подпрыгивал на сиденье, но что поделаешь с автоматами? Они выжимали из двигателей только то, что умели…

Скуд вынесся на поляну. По касательной скользнул к тому месту, которое на экране обозначалось кучкой огоньков. Там клубились клочья тумана, ватно, как в бане, мельтешили бурые тени, клокотал невнятный гул. Боднув туман овальным бампером, скуд резко тормознул.

— Я сейчас, сейчас, ребята, — бормотал юноша, выскакивая в гул и мельтешение. — Продержитесь ещё чуток…

Туман прогнулся перед ним. И быстро втянулся в корабль всеми своими рваными щупальцами. Бурые тени метнулись прочь, таща что-то тяжелое, оставляющее в песке неровные борозды… Высветился под деревом силуэт белого Ляниного платья. Рума фыркала и остервенело терла лапами обожженный чужим запахом нос.

Прокричав что-то гневное, Ляна вскочила одной ногой на бампер скуда. И, не влезая в кабину, дернула рычаг. Айт успел вцепиться руками в борт:

— Куда ты, сумасшедшая?

Машину рвануло. Просквозило через поляну. Припечатало точнехонько на треугольник начавшего подыматься пандуса. Инерция швырнула девушку в проем люка. Лишенному приличной опоры Айту повезло меньше, его развернуло головой в обшивку. В последний миг он успел сгруппироваться, нырнуть вниз, принимая удар на плечо. Но все равно удар был страшный — несмотря даже на скафандр и шлем. В глазах потемнело, перехватило дыхание. Айт разинул рот и судорожно проталкивал внутрь застрявший в горле воздух.

Раздался всхлипывающий звук. Треугольная створка рывками, как живая, выпросталась из-под скуда. Захлопнулась. Гибкие складки поглотили щель.

Корабль приподнялся, медленно, без толчка, всплыл. На Айта навалилась дурнота. Нежный циклон приподнял невесомое тело, погнал по спирали вслед за кувыркающимся скудом. В круговорот включились листья, цветочные лепестки, пушинки местных одуванчиков, уставшая от чудес собачонка. Все же Айт настиг вездеход, развернул его горизонтально, втянулся в открытую кабину и задействовал двигатели. Подушка зашипела, выровняла аппарат.

Человек и машина приняли на борт Руму. Покинули спираль. И устремились к флаю. На каком-то отрезке прямой пересекли неширокую зону перегрузок.

Особенно болезненно увеличение веса и тряска отдались в шее и плече.

Круглый корабль пришельцев не угадывался к этому времени даже точкой в небе.

Корабль с пленными. Ляна. Илья. Сотт. Именно пленные, а пленных всегда можно освободить. Пленные — и никаких гвоздей. Думать по-другому — чистый сволочизм.

Эх, знать бы! Не тащиться на поляну в скуде, а сразу поднять флай. Может, уже бы настиг. Так ведь не знал. И тащился. И потому теперь, аварийно задраив люки, одновременно выцеливал антенной курс чужака, прогревал реактор и реставрировал опухшее плечо. Запущенный под скафандр хобот медикона послойно морозил мышцы. По коже сновал щуп инъектора, остро пахло анадзатом. Шея не поворачивалась и ныла, но Айт не стал терять времени, ограничился обезболивающим пластырем. Инфра-сирену, нарушая инструкцию, врубил сразу до предела. Страшно представить, как разбегается от посадочного пятачка живность, как, растеряв солидность, улепетывают по деревьям приматы. Но на этой мысли Айт не дал себе сосредоточиться. Флай взревел. И, сковав пилота и собаку противоперегрузочными коконами, выстрелился за атмосферу.

Курс чужака на экране выглядел дрожащей бледной ниточкой. Весьма приблизительной, надо сказать, ниточкой — двигатели корабля-агрессора не раскаляли за кормой воздуха Ягодки, не разбавляли по пути межпланетную пыль выхлопными газами из дюз. Хорошо, Айт догадался включить гравиметры и поймал-таки инверсионный след…

Из реактора пилот выжимал все, что тот мог дать. Через много часов бешеной, изнуряющей гонки на пятнадцати «же» (чуть больше двух внутри кокона!) выяснилось, что след ведет к первой внутренней планете Хильдуса.

В наведенной медиконом дремоте Айт не заметил, как пересек пояс астероидов. Да и мудрено заметить: чужак резал пояс поперек, чуть ли не по лучу. Проигрывая инопланетянину в скорости и экономя время, Айт волей-неволей поставил флай в кильватер. Антигравитаторы чужака растолкали метеоритную мелочь, отодвинули с трассы камни покрупнее, одни ускорили, другие, наоборот, притормозили. Так что путь флая пролег в натуральной пустоте. Компьютер в режиме преследования сам просчитывал виражи, сам форсировал двигатели, сам же по сигналу медикона гасил скорость, снимал кокон, подкармливая пилота или сменяя на плече пневмофиксатор. Тем не менее, флай безнадежно отставал. Как ни стыдно признаться, земная техника явно уступала неземной.

— Вот так, юнга! — обращаясь к собаке, выговорил непослушными губами Айт. — Щелкнули пришельцы землян по носу. Здорово щелкнули!

Рума понимающе моргнула и, наверно, попыталась вильнуть хвостом там, внутри своего маленького кокона. Дышала она неровно, набрякший язык был как рана поперек пасти. Нельзя сказать, чтобы и Айт чувствовал себя уютно.

Но больше неуюта, больше всех физических неудобств донимали мысли.

Капитан необитаемого корабля, командир без экипажа — что мог сделать он на малоизученной планете против превосходящих сил противника? Задача стояла яснее ясной: отбить своих. Но пути её решения Айт не видел ни одного. Ни од-но-го!

Базовая планета пришельцев выросла чуть не в пол-экрана. Компьютер доложил о готовности к торможению.

4

Просыпаться было трудно и почему-то больно. Горела кожа, гудела голова, ныли мышцы, болело все, что могло и не могло болеть. Например, подбородок.

Как после нокаута. Грегори Сотт непроизвольно застонал. И, испугавшись собственного голоса — чужого, царапающего горло, нелегко справляясь с непривычной ломотой тела, прикусив губу, чтобы не застонать ещё раз, рывком сел.

Вначале показалось, он с головой укутан в пластиковый, надутый воздухом мешок, вроде комбинезона для младенцев или свободно сидящего, целиком запаянного скафандра, в который он, Человек Свободного Мира, всунут, как рука в перчатку. Дышать мешок не мешал (надолго ли?), думать тоже.

Оболочку его образовывало множество гибких шевелящихся отростков. Вокруг был вязкий мрак. Ладонь, забранная противным живым пластиком, проникала в него с трудом. То, на чем полулежал Грег, тоже не было твердью, хотя поддерживало тело упруго и уверенно.

Преодолевая сопротивление, Грег медленно поднял руку к лицу, надавил.

Давления не почувствовал. Подышал перед собой, как дышат на замерзшее стекло, — пара дыхания не обнаружил. Руки внутри глухого рукава были бесполезны, словно их вовсе не было, словно вместо надежных человеческих рук судьба приставила к плечам тряпичные кукольные махалки с прошитыми, набитыми ватой ладонями. Впрочем, и всей-то свободы у человека было не больше, чем у обыкновенной куклы!

«Спокойно, не суетись!» — приказал себе Грег. И продекламировал вслух:

— Умбара-цтек! Умбара-умбара-умбара-цтек!

Ключевой набор звуков подействовал, как заклинание, пробудил систему взрывной самонастройки. Тело и сознание привычно подчинились ключу. От сердца и от основания шеи одновременно покатились две волны тепла, омыли суставы, без остатка растворили напряжение и ломоту, родили в голове звенящую ясность мысли.

Кто похитил? С какой целью? Вот, пожалуй, самые важные и самые бессмысленные на свете вопросы.

Значит, так. «Кто» и «зачем» — это мы пока отбросим. Но почему именно меня?

Меня?

Ох, эгоист! О себе, дорогом, заботишься? Об одном себе, да?

Грег повернул голову, сколько позволял пластик, и со страхом заглянул в щель между оболочкой и плечом. Фу, отлегло. Не догадались содрать. Пока эйгис на месте, не будем торопиться с похоронами: рано или поздно спасатели запеленгуют. Без эйгиса в космосе — все равно что на Земле без всех пяти органов чувств разом. Даже хуже. Там любой, увидев беспомощного, возьмет тебя за руку, вызовет «скорую помощь» и отвезет к медикам. А здесь ни руки, ни случайного прохожего… Эйгис — это связь, питание, энергия, защита. И, кроме всего прочего, кусочек родины. Правда, с человека легче кожу содрать, чем эйгис, но мало ли что умеют эти пришельцы, эти электрические духи!

«К примеру, наводить помехи!» — явственно произнес кто-то посторонний в голове Сотта. И Сотт испугался. И снова прибегнул к спасительной умбара-цтек.

Много бы стоили сейчас земные приборы, срабатывай они от кнопок. То-то достучался бы он до эйгиса ни на что не пригодной культей. Через двойную пластиковую броню достучишься, как же! Грег облизал губы. И сказал ровным голосом:

— Связь.

«Скрытую», — поспешно добавил он, уверенный, что поступает разумно. В принципе, эйгис включается и мысленно. Однако деловой, без постыдных срывов голос тоже своего рода заклинание.

Скрытая связь передает мнимое изображение непосредственно зрительному нерву. Изображение отличается легкой размытостью и радужной каймой — фокусировка у этого метода так себе… Зато никаких внешних эффектов — световых объемов, прирученных шаровых молний и прочих привлекающих внимание явлений природы. Кто знает, что там, по ту сторону непроницаемого мрака?

Илья на вызов ответил не сразу. Смазанная, раздутая, неестественная человеческая фигурка проявилась перед внутренним взором Сотта. Проявилась.

Откликнулась. Вошла в контакт.

Мысленный диалог при скрытой связи обычно краток. Кто. спрашивает, кто отвечает — не разобрать.

«Цел! Почти. Помощь нужна? Обойдусь. Что произошло? Понять бы… Значит, Айт все же не успел… У Ляны порядок?» Недоговоренная, недодуманная фраза оборвалась на неопределенной ноте. Оба надеялись, что продолжения не последует, оба ясно припомнили, как под локотки вытолкали девушку за цепь негуманоидов, как дружно, не сговариваясь, увели нападение за собой. Но слишком сильным, видимо, оказался всплеск озабоченности, — эйгис воспринял его как запрос. Перед взором побежали цветные полосы поиска. Сложилось реальное, не мнимое изображение. Похоже, девчонке здорово досталось. Глаза закрыты, в уголке рта запеклась кровь. На сигнал вызова отреагировала полуосознанно, ещё не отдавая себе отчета, где она и что с ней.

«Затемнись!» Она поняла предупреждение. Но столько сил требовалось услышать. И ещё больше — принять меры. Ляна стиснула зубы, почему-то ощутив при этом боль в скулах. И послала в эйгис мысленный приказ.

Что же это было? Отчего такая пустая и такая тяжелая голова? Все ведь складывалось удачно. Вот скуд врезается в проем люка. Вот она, вдребезги разнося снующих в шлюзе стражей корабля, обгоняет вереницу влекомых запятыми приматов, среди которых надо отыскать приравненных к приматам людей. Вот минует прикрытое толстой вибрирующей створкой сужение. Вот влетает в неправильной формы зал, где стенки тоже вибрируют, морщатся, щетинятся бахромой, а пол неравномерными содроганиями сортирует добычу. По пути добыча приняла вид плотно сомкнутых веретенообразных коконов, внутри которых с трудом угадываются силуэты усыпленных обитателей (или гостей?) Ягодки. По росту ли, по весу, по запаху или по иным признакам, однако пленников как-то различали, группировали кучками, приклеивали друг к дружке, пеленали полотнищами мгновенно уплощающихся запятых…

Внезапным появлением в зале девушка внесла сумятицу в налаженный процесс.

Запятые кинулись к ней, но она успела поставить блок. Белесые щупальца тумана хищно бились в воздвигнутую эйгисом силовую преграду. Заострив защиту спереди клином, Ляна протаранила строй стражей, подмяла краем купола ближайшую вязанку веретен, вскрыла первое, второе… Примат. Опять примат. В третьем снова примат в эффектной брачной расцветке… Растягивая и неизбежно истончая защиту, Ляна отодвигала за спину спящих аборигенов, а сама шла насквозь, скусывала полем вершину веретена и тут же поворотом корпуса распарывала во всю длину сизую оболочку. Ей повезло: очередной силуэт не был, кажется, ни белым, ни лазоревым… Именно в этот момент на неё и навалились сзади. Отключилась она не сразу. Ух, как её трепало и корежило вместе с защитой. И все же она держалась. И держала кого-то неопознанного из своих…

Постепенно за закрытыми глазами Ляны проявились Илья и Грег. По радужной кайме девушка осознала, что эйгис выполнил приказ, что связь скрытая и мнимые изображения рождены прямо в мозгу. Она вскочила. Вернее, думала, что вскочила: на самом деле лишь переломилась в поясе, приспустила ноги.

Привычные домашние выражения не отвечали истине. «Приспустить» можно с кровати или с дивана. Здесь же не было ничего похожего. Лежала она на сгустке мрака. Ноги просто утонули во мраке, не достав пола или что там служило нижним пределом оболочки. Несколько минут или секунд она тяжело раскачивалась, с трудом разлепляла веки. Илья и Грег встрои-лись в её биоритм, деля на троих и гася её слабость. Потеплела кожа под эйгисом, вступил в действие личный медикон, теплые токи побежали по всему телу.

Вскоре Ляна соображала вполне сносно, чувствовала себя более или менее удовлетворительно.

И сразу же мысленно крикнула Илье:

«Где мы? Зачем нас похитили?» «Бесконечный космос! Да неужели мы кому-нибудь нужны?» Вопрос был общий, хоть в слова его и облек Грег.

«Не торопись, узнаешь», — угрюмо пообещал Илья. — Он и не подозревал, до чего близко к исполнению его пророчество. Еще звучала в мозгу непроизнесенная фраза, а то, что представлялось глыбой мрака, вдруг пронизали тускло мерцающие жилы. Ищуще шевеля корешками, жилы ветвились, прорастали, как морозные кристаллы на стекле: на секунду отведешь глаза — и уже выброшен новый побег, уже проколола свободную зону стремительная ледяная игла… Что побудило оболочку к активности? Прошло запланированное время и щелкнуло реле? Бесполезно гадать. Чужие правила игры. Хотя какая игра? «Худые песни соловью в когтях у кошки»… Грег включил аварийное освещение — оно ничего нового не осветило. Попробовал защиту — защита действовала. Робко увеличил радиус. Под давлением силового поля оболочка напряглась, отодвинулась от тела, смяла ростки жил. Грег продолжал раздвигать границы своего мира, пока не почувствовал, что может встать, развести в стороны руки. Из пластиковой перчатки, из полой куклы мир переродился в хрустальное… нет, скорее в золотое яйцо с густым кружевом отростков на внутренней поверхности скорлупы. Отростки сочились туманом и не проявляли агрессивности.

— Илья, ты сказки любишь? — задумчиво спросил Грег открытым текстом, не таясь.

— Какие сказки? — Илья так удивился, что тоже не подумал закрыться.

— Всякие. Скажем, Курочку Рябу.

— А что?

— Да так… Снесла, понимаешь, курочка яичко. Не простое, а золотое…

Сотт похлопал ладонью по скорлупе. Тук-тук. Как цыпленок клювом. Вогнутая, поддающаяся изнутри и несокрушимая снаружи поверхность силового поля слегка продавливалась. Признавать себя цыпленком резона не было.

Восемнадцать лет назад Грега уже произвели на свет, образец, судя по всему, получился удачным — зачем же возвращаться к пройденному? Вот годиков этак через полтораста можно и ещё разок рискнуть, пройти биоинверсор и вылупиться повторно, новеньким — аки из инкубатора. Так ведь это ж через полтораста, никак не сейчас…

— Дед бил-бил, не разбил, — продолжал бормотать Грегори, разглаживая пальцами ямку в оболочке. — Баба била-била, не разбила. Мышка бежала…

Края вмятины морщились. Грег заострил складку защитного поля и срезал тонкий слой оболочки вместе с проростками жил. Волосовидные проростки осыпались, оболочка болезненно вздрогнула.

— Ага, не нравится! — с издевкой прогнусавив Грегори Сотт. — А думаешь, нам нравится? Явились незваными, зацапали не спросись. Дружба, Мир… И это, по-вашему, контакт?.. О, черт!

Плоская резаная рана запульсировала кровью. Густой, алой. Почти как у земных существ.

— Перестань, Грег! — вскрикнула Ляна.

Вот тебе и «мышка бежала»! Это ж, выходит, мы внутри живого существа?

Выходит, кому-то на корм заготовлены? Ну, спасибо. Дожили!

Грег ужал и уплотнил защиту — все ж таки кто знает, что за «желудочный сок» у этого безумца? Вдруг и силовое поле растворит?

Всерьез в новую версию Сотт пока не верил. Еще храбрился, зубоскалил, прикидывал, как они похихикают друг над дружкой в салоне флая. Однако приличного объяснения тому, что случилось, не находил. Живое…

Растущее… А главное — на кой ляд?

Увы, вопросов было в несколько раз больше, чем ответов.

5

Кто с детства не мечтает о приключениях? Об островах сокровищ. О подвигах трех мушкетеров. Об освоении планет и мужественной разведке в стане врагов человечества. О спасении верных друзей. Будущий зодчий (по первой специальности) Айт Лунгу не был исключением. Он тоже играл в пиратов, грезил кладами, сочинял бесконечные головокружительные истории. И все же никогда не помышлял о том, чтобы его «мечты» исполнились. Да ещё так нелепо, скопом, как раз в ту минуту, когда меньше всего этого хочешь.

Неподвижное «висение» внутри противоперегрузочного кокона (только нос наружу!) изматывало не меньше неизвестности. Ослабление перегрузки Айт воспринял с облегчением. Еще большее облегчение испытал, когда ускорение начало падать, путы ослабли, тело получило частичную свободу — ну как, скажем, в скафандре под водой: двинешь рукой — и чувствуешь сопротивление среды, движение растягивается на секунды… Рума воспользовалась передышкой, уползла с головой в кокон, шумно чесалась и искала несуществующих блох. Она была собакой тренированной и помнила: на участке торможения её снова скует приспособленное под её рост кресло.

Торможение ударило внезапно. Айта бросило вперед, сколько позволил мгновенно очерствевший кокон. Тело словно сквозь смолу продрало, разворачивая и фиксируя в нужной позе. Автоматика сработала точно. А вот на экране творилось черт-те что: с планеты навстречу флаю взлетал гусиный караван. Векторы полета каравана и флая пересекались. Бортовой компьютер срочно обсчитывал, как две прямые разомкнуть: во времени или в пространстве?

Айт взял управление на себя, то есть отнял у компьютера целых тринадцать процентов самостоятельности. Через полтора часа ткнемся в атмосферу. Имени первой планете исследователи не дали, назовем её для приличия… ммм… А хотя бы по первому, пришедшему в голову звукосочетанию — Куздра. Итак, пойдем по спирали вниз, пропуская под собой виток за витком всю поверхность планеты, прочесывая её локатором, вылизывая лучом направленной связи. И если только ребята тут (а где же еще?!), он их найдет. Будь там целая база летающей посуды, упрячь захватчики землян в шахту, накрой тремя ангарами, все равно против направленной связи не устоять. Связь — она свое дело знает, она высветит, она укажет, почему это отмалчиваются ребятишки, почему не пробиваются навстречу, почему не разнесут все в клочья своими защитными полями…

Теперь с гусями. Как и следовало ожидать, никакие они не гуси, а скорее гусеницы, потому что ни туловищ, ни крыльев, сплошные шеи. Клин, правда, натуральный гусиный. Вот он разворачивается и… Стоп! Это же они с ребра узкие, а плоскости — полнопрофильные кругляши. Летающие тарелки. Штурмовой отряд имени Галактической Империи. Выходит, на Куздре у них база. Притом с недавних пор. Не могли же разведчики, исследователи, а вслед за ними ТФ-монтажники не заметить аборигенов?! На Ягодке ведь приматов заметили, наладили дружбу, внесли планету в прогулочный маршрут. Кто бы на это рискнул, столкнись они тогда с агрессорами? Значит, агрессора тут не было.

Никого тогда не было. Явились свеженькие, как Лянкин школьный аттестат.

Вылетели из своей звездной системы, скрытно приземлились, произвели разведку боем и — как это?.. — захватили «языка». По идее, надо сворачивать манатки и мчаться за специалистами. Но разве бросишь друзей?

Гусиный клин ещё раз дружно развернулся (черти! как на воздушном параде!) и лег прямиком на Хильдус. Если даже инопланетные гуси приговорили себя к самосожжению, мешать им Айт не намерен. Лишь бы среди них не оказалось землян. Качнул антенной — нет, сигналов нет. Будь ребята там, будь они даже без сознания, мигалки эйгиса непременно дадут знать. Тем более если без сознания… Вообще-то мигалки должны работать во всех случаях. Для направленной передачи это все — не расстояния. Не выстроили же тарелочники на планете пункт нуль-транспортировки, не отправили же пленников в иные миры?

Клин продолжал удаляться, но режима торможения Айт не ослабил.

— Ничего, Румочка, потерпим, — приговаривал он больше для себя, чем для собаки. — Полакай соленой водички, лизни витамин. А больше ни-ни. И не скули. Хорошие собачки понимают, когда чего можно. А ты ведь у нас хорошая собачка, ты ведь у нас собачка корабельная, да?

Назад, на три пустых кресла, он старался не смотреть. Да и кокон не позволял.

У границы атмосферы Айта ждал сюрприз: шестерка вражеских кораблей вынырнула цепочкой из-за горизонта и развернулась во фронт.

Айт стиснул зубы. Прекратил торможение. Врубил импульс предельной скорости вперед. И мысленным усилием, бессознательно откидываясь в кресле, поднял нос флая над горизонтом планеты. Конечно, телесные движения непосредственно в управлении не участвуют — где им поспеть за мыслью? Но это как в сложном гимнастическом упражнении, когда помогаешь себе губами, бровями, кончиком языка. Из-за этого, кстати, Айта не выпускают на главные соревнования: неэстетично, мол, выглядишь, дорогой товарищ!

Куздра и тарелки рывком ушли под нижний срез экрана. На миг Айт сжался, ощущая себя в перекрестье прицелов, ожидая залпа в незащищенный бок корабля. Залпа не последовало. Айт нащупал утерянный при рывке след чужака. Снова торможение — всеми дюзами, всей мощью. Перегрузка внутри кокона возросла до трех «же». Рев разрываемой атмосферы перекрыл рев двигателей. Ничего, Румочка, терпи. Теперь скоро.

В поле экрана одна за другой вползли шесть летающих тарелок. Айт решил было, что это новый патрульный отряд. Но компьютер опознал старых знакомых. Успели перестроиться и догоняли, уверенно захватывая флай в шестигранный пакет. Живьем нацелились взять. Судя по маневру, автоматы — существу из плоти и крови таких виражей не выдержать! Что ж, граждане автоматы, пеняйте на себя. Я вас ни о чем не просил. Держись, псина!

Все девять тормозных парашютов, включая экстренные и аварийные, одновременно выстрелили из кормового отсека. Пружинящие стропы рванули флай вверх. Вражеские перехватчики — все, кроме одного, — пронеслись мимо и неминуемо должны были столкнуться между собой в той точке, в которую так и не прибыл земной корабль. Но они красиво и дружно развернулись. И пятью устремленными в небо пальцами снова легли на курс преследования. Что же касается шестого, то ему не повезло: полотнище парашюта перекрыло половину его сектора. Он увильнул, но зацепил за край, запутался в стропах и трепыхался, беспорядочно двигая манипуляторами, дергаясь, раскачивая флай.

Из опасения запутать всю тормозную систему Айт отстрелил ущербный строп и дал команду втянуть в отсек остальные парашюты. Не исключено, полный их выброс придется повторить.

Ощетиня теплоотдающую чешую, завывая дюзами, флай падал почти вертикально, с умеренной стабилизированной скоростью. Из-под чешуи интенсивно парил охладитель — неописуемое зрелище, когда в столбе пара и пламени на планету рушится врезающийся в атмосферу на полном тормозном режиме космический корабль! Ох, и натура была бы верующим предкам для картины Судного дня!

Пять тарелок перестроились для новой атаки. Сбоку наплывали ещё шесть.

Лайка в своем коконе тоскливо взвыла.

— Что, Румочка, плохо наше дело? Охраняют Куздру, как личную собственность! Ладно, не трусь. Хотели бы уничтожить, давно б уж чем-нибудь шарахнули!

Тарелки уравняли скорость и падали вместе с флаем, на том же уровне, не выше, не ниже. Кольцо замкнулось.

Айт отключил тормозные дюзы. Гром уплотненного кораблем воздуха перешел в режущий уши свист. Тарелки отстали лишь на долю мгновенья, тут же догнали, заняли горизонт. Пилот тормознул и выбросил парашюты. Но инопланетян не обманул. Без малейшего усилия, действуя как хорошо отлаженный механизм, они «подождали», вновь изнизались на сигару корабля. Диаметр кольца сузился.

И тогда пилот пошел на таран. Втянув парашюты, дав пусковую команду на противометеоритную пушку, Айт внезапно «положил» флай на экваториальный виток, благо высота ещё позволяла. Дважды коротко пролаяла пушка. Но оказавшаяся по курсу тарелка взмыла за миг до залпа, проглотила разделяющее корабли расстояние и зависла буквально в метре над рубкой.

Айту стало неуютно, он кожей почувствовал, какая хрупкая скорлупа отделяет его от чужой бездумной и бездушной машины, от вакуума. Любая неточность — и корабли швырнет друг в дружку, броня флая сомнется от удара. Боясь шелохнуться, он насторожил эйгис, загерметизировал силовой скафандр на Руме. Экран показал ещё шесть тарелок. «Семнадцать планетян на сундук мертвеца!» — мысленно выругался Айт. Теперь они с Румой точно бессильны.

Придется убираться восвояси.

Но он не успел. Пришельцы так же неожиданно, как и первая тарелка, со всех сторон одновременно прыгнули к флаю, сжали в невидимых тисках. Нет, обшивка корабля не лопнула, не заскрипела, не промялась внутрь. Просто флай взял да и потерял скорость. Разом. Всю, какую имел. Стих гром и свист атмосферы. Тело охватила невесомость. Перестал вращаться далеко внизу шар планеты, поверхность её начала неестественно медленно надвигаться.

Интуитивно Айт глянул на индикатор гравитационного поля. Гравитации не было! Семнадцать двигателей инопланетян размыли след похитителя, превратили его в обширное туманное пятно. Но компьютер «не забыл» прежнего направления, держал линию четко и прямо. Стражи Куздры просто-напросто уводили флай с маршрута, ни больше, ни меньше! Облепив флай, как муравьи гусеницу, и все же не касаясь его, уравновесив его массу, они плавно приземляли незваного гостя — спасибо, совсем не выставили! — на каменистой безжизненной местности, окруженной цепями гор. След же похитителя, если не обманывал индикатор, упирался в горную лощину южнее точки предстоящего приземления флая. Айт дал предельное увеличение. Лощина источала желтые дымы, полыхала извержениями вулканов, вбирала в себя и сама рождала лавовые потоки. В общем, уютной её назвать трудно.

Последний раз пилот попытался вырваться без объявления войны. За кормой тарелок не было, и он ударил всей мощью планетарных двигателей. Плененный флай сиганул, как сумасшедший. Но тарелок не стряхнул. У одной, правда, попал под выхлоп манипулятор, и она отлипла, пошла вертикально вверх, тряся на лету выпущенными амортизаторами, скручивая и распрямляя длиннющие гибкие штанги или ленты. Но и шестнадцати хватило, чтобы нейтрализовать ходовую мощность флая. Флай увяз, как муха в паутине: приборы показали, что ревущие во все дюзы могучие двигатели, с помощью которых человек покорил уже десятки миров, не в силах одолеть бесшумную гравитационную технику инопланетян. Сначала флай приостановился. А потом снова потек туда, куда влекла его летающая посуда, эти чертовы блюдечки с голубой каемкой! Айт покорился судьбе. Дюзы всхлипнули и захлебнулись.

В нескольких метрах от поверхности тарелки застыли, стравили свой груз вниз. Айт выставил амортизаторы, сбалансировал крен. Почва была твердая, прочная — мечта космонавта!

Вокруг, насколько хватало локаторных «глаз», видны были обожженные валуны.

Небольшие, с пилотское кресло. И крупные, с земной небоскреб. Мелочь, вроде речной гальки, тоже была окатана и обожжена. На это бескрайнее поле, похоже, доставляют падающие на Куздру метеориты. Патрульные отряды перехватывают их в полете. И волокут сюда. На свалку. Или на хранение.

Особенно тщательно оберегают вулканическую лощину.

— Нас с тобой, Румочка, тоже приняли за метеорит. — Айт высвободился, ослабил кокон лайки. — Как думаешь, хорошо это или плохо?

Рума благодарно лизнула ему руку и ничего не ответила. Тарелки, покачав флай и убедившись, что он установлен надежно, с веселым гомоном разлетелись… Про гомон Айт, разумеется, досочинил: переговоров или хотя бы шелеста гравитаторов звукоуловители не фиксировали.

И ещё непривычное: в основании приземлившегося корабля не дымила расплавленная выхлопами дюз почва, не потрескивал, остывая, спеченный в камень песок.

6

Грегори Сотт считал себя везучим человеком. Причину этого везения он находил, главным образом, в своем легком нраве. Зачем судьбе обрушивать на индивидуума неприятности, если индивидуум на подобные штучки не реагирует, а улыбается ещё лучезарнее, ещё беззаботнее спит? В борьбе с ним судьба сдалась первой. И если все-таки кое-что изредка выкидывала, то, скорей всего, по ошибке, ибо всем известно: старуха слепа, как гранитный валун, как ухоногий прилипала с планеты Бэт-Нуар.

Профессию биотехника Грег выбрал по собственной воле, вполне осознанно и без раздумий. Родители подарили ребенку к десятилетию набор «Юный генетик». Ребенок раскрыл коробку — и весь неживой мир перестал для него существовать, поскольку живой предстал таким многообразным, таким переменчивым и таким несовершенным, что так и хотелось немедленно его переделать.

И Грег приступил.

Набор, разумеется, снабжен ограничителями: безрассудным и опасным экспериментам геноконструкторы поставили заслон. Но разве поставишь заслон буйной мальчишеской фантазии? Примерно через неделю на подоконнике Греговой комнаты красовался горшок глазастой герани. То есть «глазастой» в самом натуральном смысле этого слова: вместо листьев к её стебелькам были привиты глаза спаниеля. Жизненные функции растения не нарушились — герань пышно цвела, глаза исправно следили за солнцем, поглощали свет, раскрывались по утрам, закрывались на ночь. Может, о дерзком ботанике-новаторе заговорили бы с восхищением, не будь щенячьи очи такими грустными, не гляди они все разом на людей с немым укором и не лей в жаркие дни после поливки крупные сладкие слезы. Так и так родители долго бы не выдержали. Развязку ускорил тот факт, что ребенок рыдал вместе с геранью ежедневно. Не только тогда, когда подносил к горшку лейку с водой.

Но и тогда, когда кто-то из приятелей забывал на подоконнике разрезанную пополам луковицу. Или когда в любой из многочисленных глаз попадала соринка, и весь букет начинал страдальчески моргать… Кошмар усугубился тем, что ни у кого не поднималась рука «усыпить» растение или, скажем, засушить для гербария. После бурных Греговых клятв никогда-никогда ни за что на свете ни вот настолечко не искалечить ничьей жизни, герань сдали в «Скорую биологическую помощь». Но и несколько лет спустя если в семье Соттов кто-нибудь заговаривал о собаках, наступало молчание, и родителям и мальчику виделись спаниельи очи на зеленых стебельках… Если б не Рума, «собачья» тема так и осталась бы в доме запретной.

Опытов, правда, Грегори не прекратил. И снова его подвела любознательность. «Научная любознательность! — обязательно подчеркивал мальчик. — Священный грех!» Но если уж уточнять, то в неприятность его ввергла излишняя практичность. Грег не любил темноты. И чтоб она ему не докучала, подсадил себе в ногтевые клетки фотофорный ген светлячка.

Сначала на левую руку. Потом, для симметрии, на правую. Пока у Грега тлели холодным зеленым светом только ногти, отец за столом неопределенно хмыкал и закрывался телегазетой. Но беда в том, что вскоре на мальчишке зацвели и стали дыбом волосы. Даже обстриженные наголо, они нежно переливались под кожей, пылали тысячами огненных искр из пор. В темноте фамильный череп Грега напоминал Луну в новолуние и звездный небосвод. Клетки не то заряжались, не то заражались одна от другой, но в один, отнюдь не прекрасный день экспериментатор засиял с головы до ног, как электролампочка. Одежда не скрывала дефекта: чем плотнее бедняга кутался, тем сильнее светился. Грег с успехом сыграл в спектакле привидение, и это было единственной радостью — вслед за сценическим дебютом ему, по настоянию слабонервных зрителей, пришлось даже от кино отказаться. Запас неприятностей этим не исчерпался: свечение дошло до роговицы глаз, собственный её блеск затмил свет внешний. В результате Грегори Сотт, десяти с небольшим лет от роду, практически ослеп.

Лечить страдальца выпало молодому здоровенному парню, вроде Ильи. Парень раздел экспериментатора донага, бесцеремонно пошлепал по разным местам, даже послюнил и потер пальцем светящееся плечо. И вдруг захохотал таким гулким басом, что кожа Грега телевизионно замерцала в такт жутким звукам.

— Самоцвет! Гнилушка! Китайский фонарик! Светофор! — выкрикивал парень, не переставая хохотать, вздувая одновременно изолирующую камеру, обкладывая тело мальчика датчиками, разматывая пучки проводов и шлангов. — Ты, алхимик, на меня не обижайся, я таких чучел сроду не видел… Не жаль будет проститься с боевой раскраской?

К этому времени Грег испугался по-настоящему. Шутка ли, а ну как зрение не вернется? Поэтому издевательский хохот здоровяка-врача воспринял с облегчением: смеется специалист — значит, верит в успех. Над несчастьями ближнего не смеются.

«Больного» поместили под колпак. Закачали в воздух активаторы. И сказали:

«Терпи, алхимик. Сейчас тебе станет немножко… скучно». Безболезненная сама по себе, процедура лечения оказалась нестерпимо долгой. Даже на ускоренную регенерацию кожного покрова требуется двенадцать дней. А ежели операцию для гарантии повторят трижды? Мучительно тянулись первые две недели: читать нельзя, смотреть видео нельзя, решать задачки и колдовать над колбами тоже нельзя. Волей-неволей Грег проделывал мысленные эксперименты, сочинял программу предстоящей жизни. Очень помогла гипнопедия: упросил врача прописать тройной сон и насыщенное обучение.

Наряду со школьными знаниями впитал начальный курс генетики, основы биотехнологии. Так что когда выкарабкался, вопрос «кем быть?» не возникал.

Насмешливый врач вымыл из организма чужеродные гены. И все же без остаточных явлений не обошлось: едва Грегори Сотт начинает злиться, глаза застилает грозный зеленый блеск, и он слепнет от ярости. Распугав нескольких подружек, Грег понял, что если не хочет прозябать в жалком одиночестве, то обязан сменить нрав. И он сменил. И слывет нынче самым везучим, самым легким, самым беззаботным в общении человеком, желанным в любой компании. Что не помешало ему угодить на обед к неведомому космическому монстру. И не в качестве гостя. А в качестве закуски!

Грег рывком сел, постучал кулаками по подлокотникам ложекресла. Оболочка все больше приспосабливается к формам человеческого тела. Ложекресло вовремя «сгущается», вовремя растекается для сна и отдыха, утапливается, стоит встать, размяться и пнуть его ногой. На передней части оболочки — впадины и рифления, ложекресло опоясывает выступ, клубится жуткое месиво корешков и жил. Сравнение напрашивается неутешительное: так, вероятно, действует желудок удава после заглатывания кролика. Просто удав в данном случае гигантский, вместо кролика попались три барана, и потому пищеварительный процесс затянулся. Кастрюлька отросла, крышка набухает, варганится горчичка и прочие приправы к желудочному соку… Если б не эйгис, маленький охранитель кусочка родины, все бы давно кончилось. Да не иссякнет его энергия, да не истощится ресурс!

Грег облизал губы. Черт те что! Никому не расскажешь. Даже наедине с собой не произнесешь вслух. Славный век космической эры — а тебя и двух твоих друзей чавкнули и пробуют переварить. Лихо, а?

Он повернул голову, шумно подышал себе на предплечье, потер рукавом бездонный зрачок эйгиса. Полезная вещь в хозяйстве. Особенно вдали от дома, в неблагоприятных для человека условиях. Скажем, в этой удивительной среде — живой и переменчивой. Не потому, в частности, что переменчивой. А потому именно, что живой. Ибо только эйгису по силам наладить со средой неразрушающее взаимодействие. Самый как раз важный момент — неразрушающее: какому нормальному индивидууму придет в голову спасать свою шкуру ценой жизни неведомой и чужой? Ни Грег. ни Ляпа, ни Илья не обменялись ни словом. Но и без слов ясно: такой немыслимой цены никто из них не заплатит. С самого начала судьба поставила друзей перед выбором: лезть напролом или ждать. По сути, никакого выбора и нет, чистая видимость.

Сколько ждать — и то неизвестно.

Везунчик! Вот уж поистине. Кто другой может похвастаться, что его элементарно схарчили? Интересно, этому космическому облу, стоглазну-и стозевну, всегда на завтрак влюбленных подавай или он и прочими разумными не побрезгует? А также псевдоразумными? Приматов среди захваченных хватало и в брачной расцветке, и без оной… Тест гордым чадам человеческим!

Какая-то зараза переваривает тебя изо всех своих желудочных сил, а ты не смей и пальцем пошевелить. Три Ионы во чреве кита! Библейский Иона тоже лишь молитвы господу богу возносил. Вот барон Мюнхаузен в той же ситуации — тот не церемонился, тот отплясывал шотландскую джигу, приводя чудо-юдо в неистовство, отчего там и не засиделся. Может, и нам попробовать?

Грег осторожно притопнул ногой. Оболочка заколебалась, однако ответных катаклизмов не последовало. Повторять опыт Грег не рискнул: все же психология у современного путешественника не баронская. Обойдемся без джиги. А без чего не обойдемся? Что предпринять?

Больше всего Грега тревожило молчание Айта. Это могло означать все что угодно. От переброски их парализованной троицы в иной мир, далекий и чуждый, и вплоть до самого худшего — гибели Ляниного брата. Ляна, девчонка, видевшая его последней, прорвалась внутрь летающей тарелки.

Почему же он, дюжий детина, не прорвался, не применил оружие? Хотя какое оружие на скуде? Пучок едучего газа да простейшие резаки. Мелочь, порядочного пришельца не раздразнишь. Но если все-таки раздразнил? И коллапсирован за это антигравитаторами в микроскопическую черную дыру — чем не версия? Они-то трое все вместе, «на прямом проводе». Но трое — это лишь три четверти команды. Не считая собаки. Любые рассуждения хороши ровно до тех пор, пока ни с кем ничего не случилось. А если именно е Айтом и случилось?

Проклятая неизвестность! Наружу не вылезешь, за оболочку не заглянешь — не пробиваются сквозь неё ни направленная связь, ни рентгеновские лучи.

Общаются между собой — и то спасибо. Общий непроницаемый слой… Выходит, на три Ионы один кит? Вот желудков у скотины не меньше трех. По отдельному пищеварительному тракту на брата. А также на сестру.

Бессилие перед обстоятельствами Грег почти целиком относил на свой счет.

Все-таки половину названия его профессии составляет слово «био». Других биологов в их маленьком экипаже нет. Да вот и он, профессионал, ничего серьезного для спасения предложить не может. Задачка типа «как цыпленку вылупиться из яйца, не разбив скорлупы» решения не имеет. Одно утешение: пленники — не цыплята, а обл — не яйцо. Любой организм рано или поздно исторгает из себя то, что не сумел переварить. Каким бы длительным ни был его жизненный цикл, исторгнет! Постыдно людям сидеть и в ожидании свободы не чирикать. Вдвойне постыдно, пожалуй, получить ее… ммм… таким путем.

Но трижды и четырежды постыднее казниться безнадежной печалью по Айту, которому, может, в эту самую секунду нужна помощь. Знать бы наверняка — Грег бы ни перед чем не остановился. А потом уж, задним числом, придумывал себе оправдание… Так ведь это ж — знать!

— Йеееее! — воскликнул он, делая серию выпадов рукой, ногой и снова рукой и позабыв о неотключающейся связи. — Умбара-цтек!

— С добрым утром, Серебряное Горлышко! — немедленно отозвалась Ляна, без зазрения совести намекая на повышенную эмоциональность его «самовыражения». — Как спалось?

— Тут утр больше, чем вечеров, засыпаешь чаще, чем просыпаешься! — ответил, не смущаясь, Грег. — Полудремы-полугрезы! Полумыслишь — полуспишь.

Эйгисы, видно, старались облегчить подопечным жизнь — пленников действительно все время клонило ко сну, любое пробуждение поневоле приходилось числить утром. Время потеряло смысл. Оно произвольно ускорялось, так же произвольно переставало течь вовсе. Может, непроницаемые оболочки пропускали его внутрь с искажениями? Дремота облегчала унизительное ожидание. Но вот мысли об Айте, само это унижение…

— Что нам обещают биологические науки? — подчеркнуто бодро поинтересовалась девушка. — Долго ещё нам пребывать в заточении?

— Пока не выйдем! — ответил Грег, пожав плечами. — Эй, Илья-пророк, ты согласен?

Связь передавала отчетливое сопение. Наивная маскировка продолжалась: говорили уже в полный голос, а изображений не зажигали. Похоже, Илья разминается. Приседает на одной ноге. Или балансирует на голове.

— Простите, сэр, не разобрал. Это согласие или возражение? — приставал Грег.

— Междометие! — пропыхтел Илья.

— Прекрасно! Раз части речи освоены, начинаем пресс-конференцию для земных и инопланетных журналистов, — затараторил Грег. — Итак: нарушение облом дипломатической неприкосновенности хомо сапиенса в гастрономических целях.

— Кем-кем? — одновременно удивились влюбленные. Ни двусмысленное положение пленных, ни беспокойство не разрознили их дружного дуэта.

— А помните — «чудище обло, озорно, стозевно и лаяй»? Вот я имечко и позаимствовал…

— Быть посему! — Илья, заканчивая разминку, гулко выдохнул. — Вначале всегда было слово. Слов порой бывало так много, что до дела не доходило…

Привет, Ляна!

— Привет, Илько! — откликнулась девушка.

— Привет, Иленуца, — повторил Илья взволнованно и протяжно, наполняя свои слова особенным, понятным только им двоим содержанием.

— Спасибо, Илько, — помолчав, сказала девушка. Тоже словно из сокровищницы зачерпнула, согрела в ладонях и подала…

Грег почувствовал себя лишним. Сколь бы мало ни говорилось, говорилось не для него. Как назло, условились связь ни в коем случае не отключать. Ну и обстановочка, если парочке не пошептаться наедине!

— Пресс-конференция продолжается! — напомнил он о своем присутствии, сжимаясь в ложекресле в комочек. Хорошо, никто не видит. — Прошу задавать вопросы.

— Грег, у тебя связь отключается? — невинно спросила Ляна. — Закройся на минутку, а?

— Да вы что ж, думаете, я подслушиваю? — с нарочитым возмущением вскричал третий лишний. — Да очень надо! Секретничайте сколько вам влезет! — Грегори Сотт заблокировал связь. Глаза его застлало слепой зеленой пеленой. «Обл! Питон недожаренный! Обжорный мешок! — шипел он сквозь зубы, щипля и выкручивая упругие подлокотники ложекресла, яростно пиная ногами круговой выступ, ощеренный, как бульдожья челюсть. — Навязался на наши головы!» Эта ярость, эта реакция на извечную человеческую зависимость не облегчила души. Да и не могла облегчить. Потому что минутой раньше Сотт поймал себя на подлой мыслишке: из-за вас, голубята, вляпались! Не потащи их Айт для объяснений на Ягодку — и не было бы этого кокона, этой обвитой алчными прожилками тюрьмы.

Грег сцепил пальцы и несколько секунд не двигал ни одним мускулом. Ярость улетучилась, и это было хорошо. Но как же легко сходят с человека жертвенность и альтруизм, едва его ткнут носом в… в собственное бессилие!

Эйгис покалывающей теплой искоркой возвестил, что принимает сигнал вызова.

7

Флай — не вездеход, скрытно на нем никуда не подберешься. И все же Айт не рискнул покинуть рубку и отправиться в путь на скуде. Помыслить страшно, если пришельцы отрежут от корабля!

Он засек направление на припрятанную в горах, охраняемую тарелками лощину.

Если сторожа лишь на орбите, то… Стоило попробовать.

Первый импульс реактора перенес флай за двадцать километров, на округлый монолит размером только чуть больше расставленных амортизаторов флая.

Вокруг высились горные кряжи, зона повышенной сейсмичности. Компьютер вычислил впереди более или менее устойчивую площадку, дал команду повторить импульс. Сторожа, или как их там, не появлялись.

Прыжковый режим не назовешь подарком ни для пилота, ни для корабля. Рума тихо поскуливала, царапала изнутри шнуровку. Айту кокон тоже изрядно надоел, но что это за мелочи по сравнению с судьбой похищенных друзей?

Взревывал двигатель. Рубка содрогалась. Бухали в грунт амортизаторы. Со склонов срывались осыпи. И снова взревывал двигатель, содрогалась рубка, бухали в грунт амортизаторы…

После седьмого импульса крепкая с виду площадка просела. Флай завалился набок, дюзы выдали корректирующий залп и нанизали корабль на острие хребта. Какие силы природы удерживали флай в равновесии, Айт разбираться не стал: хребет своим отвесным обрывом вдавался прямо в лощину. Там и сям над лощиной кочнами капусты висели дымные клубы. С противоположного склона, из четырех круглых одинаковых пещер низвергались по дуге лавовые потоки, питающие выпуклое, в огненных просверках озеро. Грязевые и паровые гейзеры трепетали в мутной атмосфере, словно кто-то только что обстрелял лощину с большой высоты стрелами в клочковатом оперении. Большие и маленькие кратеры перебрасывались вулканическими бомбами.

Не очень хотелось лезть в этот ад.

Осторожный всплеск энергии снял флай с хребта и воткнул в берег.

Отскрипели амортизаторы, угасла вибрация, стих непривычный стрекот обычно бесшумного компьютера. Стал слышен ритмичный, пронизывающий небо и землю гул.

Айт распахнул кокон, расшнуровал Руму. Лайка прыгнула к шлюзу, ощерилась, глухо зарычала. Осознавая, что посторонние запахи в рубку не проникают, Айт, тем не менее, ощутил запах серы.

Нервишки, подумал он. Рановато для моего возраста.

Но дело было не в возрасте. Дело было в пропавшей сестре. В ребятах. В пришельцах. А также в таинственной лощине, оберегаемой из космоса и брошенной без охраны здесь, на поверхности Куздры. Случайные ассоциации в первую очередь выдают состояние духа. Судя по ним, состояние это сейчас близко к панике.

— Ты, псина, давай без эмоций. — Айт вскрыл банку фасоли для себя, Руме щедро вывалил на фольгу полбанки тушенки. — За нами Земля. Да неужто мы поддадимся немытой летающей посуде?

Рума ушами показала, мол, нет, не поддадимся.

— Чуешь: нормальные горы, нормальная лощина, вулканы при последнем издыхании. И если только наших закинуло сюда, то тут они и есть, некуда им отсюда деться, разыщем.

Если только здесь! Язык «в свободно подвешенном состоянии» тоже норовит изъясняться намеками.

Есть не хотелось. Но пилот заставил себя. Еда — хорошее средство успокоения. И повод оттянуть решение. Реальность сломала идиллическую прогулку так окончательно и жутко, что пороть горячку не было никакого смысла. Секунды роли не играли, быстрота реакции в данный момент не могла помочь делу. А вот помешать действиями невпопад — ого-го как могла! Собака рядом с человеком вежливо ела, косясь по временам на запертый люк.

Честно разделив с псиной вишневый компот, Айт убрал остатки пиршества, включил экран. Словно большой иллюминатор открылся наружу. Человек и собака приникли к ребру пульта.

Первый же взгляд навел на мысль, которая мелькнула там, на хребте, и которую Айт немедля отогнал. Но чем дольше всматривался, тем явственней кидались в глаза все новые и новые доказательства.

Из четырех одинаковых круглых пещер на стесанном и отполированном выступе склона под давлением бьют струи лавы, не остывая на воздухе и не свешиваясь сосульками с выступа. Лавовые потоки перемешиваются, ходят бурунами по выпуклой поверхности багрового озера с двумя перетяжками, образующими тройной каскад. Излишки лавы вопреки законам тяготения медлительно переплескиваются через высокую кромку берега (так и хочется сказать: парапет) и, размазавшись по стеклянно блестящим желобам, бесследно растворяются. Гейзеры и мелко пыхтящие кратеры разбросаны вблизи озера хаотически. И все же вулканические бомбы с завидной точностью перелетают из жерла в жерло и регулярно, с фонтаном, плюхаются в лаву.

Вздыхают и плюются грязью и паром гейзеры — вентиляционные отдушины архаичного промышленного сооружения. И вообще, весь огнедышащий комплекс производит впечатление отнюдь не природного, а целесообразно задуманного, искусственного, выверенного, как часы, механизма.

Черт возьми, куда же смотрели первооткрыватели? Такое ведь трудно проморгать. И все-таки отчеты безоблачны и беззаботны, будто составляли их не многоопытные разведчики, а завороженные вновь открытым раем зубрилки-третьеклас-сницы. Ни намека, ни предположения, ни хотя бы отголосков элементарного трепа в кают-компании. Заключение сухое и лаконичное: «Жизнь в системе Хильдуса развита только на Ягодке. Имеет место усиление вулканической деятельности на первой планете в момент её сближения с Ягодкой при совпадении их периастров. Периодичность около двадцати одного года. Следов разумной деятельности не наблюдается».

Ничего себе «не наблюдается», а?

Ну и дела, Рума! — Айт мучительно соображал, что же такое знакомое напоминают ему эти неиссякаемые источники лавы и этот аккуратный каскад. — Геенна огненная, пещь адская смердящая для поджаривания грешников! Вот вляпались!

Рума осуждающе зарычала. И была абсолютно права: состояние духа пилота по-прежнему оставалось паническим.

8

Тяжелее других подневольное затворничество переносил Илья. Он и вообще-то никогда не примирялся с бездеятельностью, а едва вспоминал Ляпу…

Впрочем, что там «вспоминал», он ни на миг о ней не забывал и потому мучился непрестанно. Правда, непроходящие мысли о девушке спасали от глупостей. Сколько раз он буквально в последнюю минуту удерживался от того, чтобы не сокрушить пульсирующую, в жадных влажных прожилках оболочку. И сокрушил бы. Но едва представлял себе, как раненое животное (он не сомневался, что находится в организме животного!) судорожно дрогнет перистальтикой и начнет перетирать добычу меж мускульных жерновов, так тут же и отступал. Какие у животного способности? Вдруг оно поглощает энергию в любых видах? Вдруг и эйгис нипочем? Парни ладно, им, как говорится, на роду написано героически погибнуть. Но девчонке-то за что? Из-за нетерпения своего ухажера? А если и не гибнуть, если все трое благополучно выберутся на свет — неужто Ллна одарит его любящим взором возле препарированного изнутри, издыхающего, наверняка уникального, существа, которое по ошибке проглотило не совсем то, что следует?!

Ну ладно. Это все уже обговорено. Что дальше? Какая-то заторможенность.

Ничего не придумать и ничего не предпринять. Никогда в жизни не попадал в такую глупую ситуацию. Если не считать той, из-за которой поддался уговорам друга и отправился на Планету Белых Приматов. Напрасно друг надеялся, что тут у Ильи развяжется язык. Тесные, неверные слова, невозможные для произнесения вслух, недостойные того, чтобы ими объясняться в своих чувствах Иленуце, так и не прозвучали…

— Доброе утро, Илько! — прозвенел ласковый Лянин голосок. — Не спишь? Чем занят?

— Поедом себя ем! — буркнул Илья.

— Вот и напрасно, зачем людоеду помогать? Обл и один справится! — вмешался Грег, высвечиваясь в полный рост. Тоже устал молчать и пялиться в серую муть.

— Ну-ну, не вешать носы! — Девушка, поколебавшись, высветилась вслед за Грегом, озабоченно сморщила носик, задорно поддернула его пальцем.

Несчастья на ней не отражались. Она была свеженькая розовая — словно только что из бассейна. — Завтракали уже, мальчики?

— Ага. Апельсиновый сок, помидоры по-гречески, масса зелени, кофе и вот такущий кекс! — отбарабанил Грег, демонстративно облизываясь.

В меню, разумеется, ничего из перечисленного не было и в помине.

Рациональная система жизнеобеспечения экономила каждый квант энергии и разносолами не баловала. Завтрак, обед, ужин, а также, по желанию, полдник и ленч были одинаковы: мясной брикет и горячий кисель из трубочки. Или овощной брикет и тот же кисель, только называвшийся суп-пюре. Или бульон.

Или консоме с гренками. По части названий эйгис не повторялся. Но его фантазия не шла ни в какое сравнение с фантазией Грегори Сотта. Каждое «утро» Грег дразнил друзей новым выбором блюд. Память у него была превосходной, он тоже не повторялся. Илья не одобрял и не осуждал наивных попыток друга приукрасить быт. Будь он способен придумывать, он бы тоже позаботился о развлечениях для всей честной компании.

— В таком случае, мальчики, займемся местной планетографией, — предложила Ляна вредным «мальвининым» голосом.

— О нет, лучше сразу в чулан! — заныл Грег. — Я же не скажу Некту, где мы находимся, хоть он дерись!

— Ладно, — миролюбиво согласилась девушка, кладя ладонь на браслет эйгиса.

— Но против музыки, надеюсь, вы не возражаете?

Она охватила чуткими пальцами мыслеулавливающий, обсидиановой черноты, зрачок эйгиса. Слегка прикрыла глаза. Вздохнула. Чуть шевельнула рукой.

Мелодия зародилась нежная, щемящая, примерно та, какою откликаются на вкрадчивый рассветный ветер тонкие ветки пустынной акации. Что-то было в звуках от жалейки, от свирели, от бьющейся в одиночестве гавайской гитары, вернее — от её последней уцелевшей струны. Однако больше всего в этой мелодии было вечной женской тоски, зова босоногой девчонки на берегу, ожидающей появления из-за мыса наполненных бризом алых парусов. Ничего, что моря стали звездными и поглотили берега, разрознив их на острова-планеты. Девчонки все те же. И точно так же ждут своих капитанов и своих сказок…

Илья сжал кулаки. Ляна сейчас говорила ему то, что должен был сказать ей он, но чего она от него так и не услыхала ни первый раз, в Дэге-Лоо — Лагуне Семи Струй, ни на качелях в земном парке, ни в райских кущах Планеты Белых Приматов. Нет, не случайно Ляна выбрала эту парусную мелодию. Ведь до той регаты в Дэге-Лоо Илья равнодушно относился к девчонкам. Факт существования у Айта младшей сестры никогда его не волновал…

В тот раз Айт явил свой лик на экране под вечер, когда лимит неожиданностей на сутки обычно исчерпан. Илья страдал над задачкой о четырех честолюбивых спасателях и трех дрейфующих беспилотниках, в просторечии — задачка о космическом бильярде.

– Представляешь? — сокрушенно закричал Айт «от порога». — Испытания перенесли на завтра. Сам Эмбигри попросил. Не мог я отказать Эмбигри…

Согласился.

— И что?

— Так ведь на завтра! — Глаза Айта округлились.

— Не понимаю. Ты отрегулировал модуль ещё на прошлой неделе. Разладился, что ли?

— При чем тут модуль? С модулем все в порядке. Универсал! Ячейка семьи!

Мобилен, стабилен, изобилен. Лепи на голую скалу и живи отшельником. А соскучился по обществу — вешай в гроздь таких же модулей и общайся на здоровье. Автономное и централизованное снабжение! Многоканальный коммуникатор! Причал! Временные комнаты для гостей! Что я ещё забыл?

— Забыл доложить, в чем загвоздка. Было послезавтра, стало завтра — какая разница?

— Так ведь Лянка будет ждать, понимаешь? Сам Эмбигри попросил — разве я мог отказать? Выручай, больше некому.

— Айт! — Илья вообразил, что на борту подопечного корабля разом полетели все логические схемы, экипаж валяется в бреду и он, командир, обязан разобраться в причинах и принять меры. Ни в коем случае нельзя терять самообладания. Лучше всего обращаться с больным ровно и сухо: — Айт, чего ты наобещал сестре? Пожалуйста, кратко и точно. Без лирических отступлений. И без Эмбигри, ладно?

Айт поморгал, покусал губу:

— У Лянки завтра регата, понял? Я всегда самолично ей паруса настраиваю. Я и в этот раз настроил, там теперь любая свободная от старта пигалица справится. Так сестра ни в какую! Рыдает, отказывается выступать. Без тебя, говорит, последней приду. Или, того хуже, сфальшивлю. Ты у меня талисман… — Айт смущенно хихикнул, исподлобья стрельнул взглядом в друга: не поднимет ли на смех? Но глаза у Ильи оставались серьезными. — Деяние чисто символическое, Ильчик. Побудь завтра при ней, что тебе стоит?

— А она согласится на замену? — Илья независимо подвигал литыми плечами. — Какой из меня талисман?

— Уговорю. Она к тебе неплохо относится. В твоем, говорит, присутствии жюри добрее, вода в море мягче, а волна ниже… Пускай уж, говорит, ты, чем никто. Понимаешь, если б не Эмбигри…

— Стоп. Спасибо за доверие. Давай координаты.

Регата, как всегда, проходила в два заезда. По прямой, под природным ветром. И в закрытой лагуне, под искусственным. Пристань гребенкой мостков вдавалась в море. С двух сторон к мосткам притулились сотни эоловых яхт.

Лезвие гибкого киля, похожего на хищный, обращенный в глубину, акулий плавник, невидимо. Поэтому яхта без оснастки просто доска с велосипедным рулем, самокат. Яхтсмены возились с механизмами, поочередно выщелкивали серповидные стаксели, наугад брали разрозненные аккорды. Гул стоял неумолчный — словно в оркестровой яме.

Ляна выступала в третьей двадцатке. Она сидела на кнехте, в режущем глаза сиреневом купальнике, и безучастно поталкивала босой ногой яхту туда-сюда, туда-сюда. Лицо девушки было обиженным. Уговорить её Айт уговорил. Но в успех без него она не верила.

— Привет, — сказал Илья. Девушка кивнула.

— Мама прислала горячее молоко с корицей, пей! — Он нацедил из термоса в стакан — Какой-то особенный рецепт, мама говорит, нет ничего полезней перед соревнованиями…

Мама, мама! «Маменькин сынок»! — неприязненно подумала Ляна. Она хотела отказаться, она перегорела, её уже не волновали ни соревнования, ни брат вместе со своим академиком, ни этот его друг детства с постной физиономией. Небось думает, навязалась на его голову. Молочком пои, утешай в горе, когда проиграет. А она назло ему возьмет и выиграет. И от молока не откажется… Ух, какой запах!

Илья выдернул из кнехта кабель с пробником, воткнул в палубный разъем. По линейке пробника побежали сигналы проверок. Аппаратура и в самом деле настроена прилично. Сенсоры, ветроуловители, поворот парусов, датчики давления… Молодец Айт, хорошие руки у человека… А вот этот шумок мы уберем, здесь же резерв саморегулировки, грех не воспользоваться. Диапазон почему-то вдвое растянут. И третья октава — надо же? — трижды задублирована. Зато помимо второй втиснута ещё одна, с заниженной тональностью. Ну и намудрил дружок. Илья приглушенно крякнул, тронул контроллер звукоряда. В воздухе рассыпались трели гамм. Девушка с уважением следила за его умелыми, зрячими пальцами.

— А ты классный настройщик… Работал с парусами или сам ходил?

— Доводилось и то и другое.

— Сознался бы заранее… Я бы не так волновалась.

— Не люблю хвастаться. — Илья ещё раз оживил гаммы, на этот раз под камертон. — У вас сознательно вторые октавы разнесены на полтона или недосмотр?

— Не трогай, мне так удобнее! — испугалась Ляна. — Я по некоторым реакциям левша, пришлось здесь смягчить переход.

Илья вымахнул левый и правый кливера, покачал ими, как крыльями, убрал. Он тоже любил латинское парусное вооружение. Вот только цвет, вернее, полное его отсутствие…

— Что же вы с братом так бедно снарядились, парусины поярче не нашли? Вон у людей — полный спектр. И алые, и бирюзовые…

Он прикусил губу, едва не брякнув: хороша будешь в этом умопомрачительном купальнике под прозрачными парусами! Слава галактикам, не брякнул.

Девчонка и без того с сожалением посмотрела на него, тряхнула челкой:

— Эх ты, мастер! Это же полихром!

К стыду своему, Илья не понял, чем в данном случае полихромная пленка предпочтительнее прочих? Прозрачность — она и есть прозрачность, за какие названия ни прячь. Полихром, помнится, применяют в интерьерах, там, конечно, Айт — король. Но на этот раз, похоже, ошибся. Жаль, девочка узнает об этом слишком поздно…

— Третья двадцатка, приготовились! — воззвали динамики на берегу и на пристани.

Илья отсоединил и швырнул в зев кнехта пробник. Ляна вскочила, утвердилась на доске. Подвигала ступнями в контактных гнездах палубы. Застегнула пояс, быстрым движением ладони оживила пульт, крепко сжала рукоятки руля.

— Ой, мамочки, вся дрожу! Замыкай, Илюша.

Илья насторожил весь десяток спасательных патронов пояса — на практически невозможный случай переворота доски или падения спортсменки в воду. Ляна была тоненькая и угловатая. И отзывчивая, как камертон. Илья вертел её на воде вместе с доской, прокладывал тяжи сенсоров к острым локтям и дальше, до плеч, лепил наколенники, и девушка предугадывала его жест, успевала чуть пригнуться, отвести руку, расслабить или, наоборот, напрячь мышцы.

Боясь причинить боль, он едва касался её талии, хрупких плеч, тонких запястий, и оттого движения его становились неловкими. Один сенсорный тяж съежился и отвалился. Илья потянулся подобрать его, задел на миг щекой Лянино бедро — и замер. Щеку, ухо, шею юноши, даже лопатки обдало жаром.

Ляна ощутила этот жар, залилась ответным румянцем и больше как будто ничем себя не обнаружила. Но заряженная на её ощущения яхта предательски дрогнула. Илья, не поднимая глаз, срастил контакты, постучал пальцем по ветроуловителю. Недра аппаратуры отозвались певуче и нежно.

— Третья двадцатка, на линию! — скомандовали динамики.

— Ни пуха, амазонка! — Илья поднялся в полный рост, осмотрел девушку. — Глотни ещё разок на дорожку.

Ляна покорно приняла стакан, обжигаясь, отпила. Ни вкуса, ни запаха не почувствовала — она уже была там, на старте. Окончательно отдаляясь от Ильи, надвинула на глаза узенький эллипс ветрозащитных очков.

Соединенные белопенной линией, на волнах поодаль одна от другой танцевали двадцать Фрези Грант: притопленных девчонками досок видно не было. Ветер дул ровно и напористо. С берега дали цветовую отмашку. Толпа на трибунах затаила дыхание.

Тишину размыл вступительный, задающий тональность звук. Девчоночий ряд заколебался, распустил гигантские крылья парусов. Паруса вздувались постепенно, так же постепенно наполнялись ветром, вступали в мелодию.

Морской простор расцветился и зазвучал Сонатой Мира — жюри заявило её перед самым стартом, она и в самом деле удивительно подходила сегодняшнему ровному и торжественному ветру. Яхты стронулись с места, величественно поплыли.

Как и боялся Илья, Ляна мгновенно затерялась среди этого праздника красок.

Цветовые сполохи только хаотичностью, может быть, и отличались от переливов полярного сияния. Эх, недогадливые устроители! Разбросать бы участниц по полотну моря этакими чистыми акварельными мазками — то-то было бы зрелище! Но и так тоже красиво. Мощный хор Сонаты Мира накатывался на побережье, зрители на трибунах вставали и подтягивали голосом.

Инструментованная поющими парусами мелодия ширилась и крепла. Не всякое ухо могло различить в этой слаженности фальшивую ноту. Но неподвластное человеку подвластно технике: на табло замелькали цифры штрафных очков.

Илья поискал глазами сестру Айта. И нашел не сразу. Потому что лишь в первые мгновения девчонка напоминала стрекозу — тоненькое сиреневое тельце меж прозрачных, отсверки-вающих на солнце стрекозиных крыл. По мере наполнения ветром полихромная пленка невидимо напрягалась — и начинала пылать искрометными взрывными переливами. Пожалуй, девочка чуток зарвалась: она поставила обе пары кливеров, верховой стаксель и по два наполовину зарифленных лиселя. На этой дикой парусности она летела не прямо к финишу, а по длинной обходной дуге, пологими галсами, округляя затяжные виражи плавным махом парусов. Будто многоструйный фонтан бил наискось в небо, будто низка лепестков скользила над волнами. Илья покосился на табло. Поразительно. Штрафных очков возле Ляниного номера не было. Это ж какие надо иметь ритм и слух, как чувствовать всю эту натянутую, поющую громаду!

Два суденышка все-таки сцепились хлыстами рей. Раненой чайкой вскрикнул заполоскавшийся парус. Девчонку в чернильном, озаряемом молниями купальнике подбросило и швырнуло прочь на два десятка метров. Но прежде, чем она коснулась воды в опасной близости от носа следующей за ней яхты, из тучки пал спасательный дельтаплан, подхватил неудачницу и умчал с дистанции. Другая участница столкновения, стремясь отцепиться, накренилась, чиркнула плечом по воде, на целую секунду потеряла мелодию, что стоило ей первого предупредительного балла. И все-таки не растерялась.

Подвела за леер чужую доску. Заклинила. Ступила на неё одной ногой. Взяла полный звуковой аккорд. И рванула напрямую. Завидев и заслышав этот скособоченный, утяжеленный катамаран, прочие яхты поспешно уклонялись в стороны.

Вопреки ожиданиям, Ляна не пришла к финишу ни первой, ни даже третьей.

Однако всего лишь две девочки, кроме нее, ни разу не сфальшивили. Зато её произвольная программа покорила всех. Широким накатом девушка вынеслась на середину идеально круглой Лагуны Семи Струй. Замаскированные сопла давали начало идеально правильному циклону. Тишина тоже была гулкая, идеальная, словно вырубленный в скалах амфитеатр не заполняли тысячи зрителей.

Ляна повела рукой, взвивая справа от себя все парусное вооружение разом, точно привязанное к её ладони. Возник сочный вибрирующий затакт.

Оформилось замедленное вступление. И мелодия чардаша втянула эолову яхту в стремительное скольжение по лагуне. Каждый Лянин жест настолько гармонично соединялся с музыкой, что казалось, именно танец её и рождает. Покорные движениям тела паруса взлетали и опадали, поворачивались, гнулись, ловили ветер — и обретали звук и цвет. И никто уже не думал, что это паруса разгоняют яхту. Просто девочка с крыльями самозабвенно порхала над вызолоченными солнцем волнами.

Взвинтив немыслимый темп, чудом не теряя ветра, сплетя кливера и лисели в огненный полихромный шлейф, она завершила каскад прыжков и переворотов и кометой устремилась к ограждению. Уже, казалось, ничто не спасет её, меньше мига отделяло её от гибели. Но Илье каким-то образом передалось её намерение. Он предугадал финальный аккорд. Вовремя при-топил секцию парапета. И когда Ляна взлетела над ограждением, подставил плечо. Шлейф парусов мгновенно угас — точно цветной прожектор выключили. Вероятно, так же эффектно, под рев трибун, выдергивает девушку из танца брат. И все же чего-то финалу для отточенности недоставало. Еще не понимая, чего именно, ощущая восторг в теле от кончиков пальцев в мокрых нептунках до вихра на затылке, примятого холодным Ляниным локтем, Илья с девушкой на плече перешагнул парапет и заскользил по лагуне вдоль трибун. Пожалуй, это и оказалось тем самым недостающим, до чего не додумался Айт.

Илья поерзал в ложекресле, пытаясь продлить приятные воспоминания. Но видение круга почета вернуло его в другой круг — в порочный круг мыслей о нынешней ситуации, круг, в котором он бьется столько времени и который не удается разорвать. Впервые в жизни он не знал, что делать. Ибо впервые в жизни пребывал в невычисленной точке Вселенной, в брюхе неведомого животного, страдающего опасным аппетитом.

Вот, опять, опять эти мысли. Ляна продолжала играть, но воспоминания не возвращались.

9

Местность Руме не нравилась. Отвратительно пахло расплавленным камнем, пеплом, паленым стеклом. Ноздри жгло дымом. В воздухе витало ощущение тревоги. От этого сама собой дыбилась шерсть, хвост то и дело нырял под брюхо. Но Рума упрямо закручивает его кренделем, отфыркивает от пасти чужие запахи. Ей бы отсидеться на корабле, будь он не таким пустым, не исчезни из него Хозяин и другие двое, Нежная и Крепкий. Друг Хозяина приказал: «Ищи!». Рума ищет, честно ищет, хотя человеком здесь не пахнет.

Не пахнет и собакой. Здесь вообще не пахнет живым. Зато ощутимо разит тревогой. И тем гуще, чем ближе к озеру.

Собака послушная и не нервная, Рума не обращает внимания на зонтик над головой, шагающий вместе с ней на восьми паучьих ножках. Невдомек лайке, что легкий собачий скафандр, в который она вдевалась хоть и без радости, но терпеливо, не годится для горячей ядовитой атмосферы Куздры, а тяжелый никакая собака не в силах таскать на себе. Друг Хозяина приладил её скафандр к самоходному силовому блоку. Руме кажется, она бежит куда вздумается. На самом деле, подвешена за спину и лишь перебирает в воздухе лапами. Паук-силовик улавливает эти движения и покорно следует указаниям острого собачьего нюха. О фильтрах запахов давным-давно позаботился Хозяин. И чутья не потеряешь, и не задохнешься от чрезмерной дозы…

Рума приостановилась у граненого столбика, обошла его со всех сторон.

Знакомцы и незнакомцы никогда здесь не оставляли отметин. Зряшная планета.

Перетявкнуться не с кем. Ничего хорошего ни для двуногих, ни для четвероногих… Но приказ есть приказ. Потому она бежит, низко пригнув голову к земле, вынюхивая сквозь фильтры след там, где следов нет. От Друга Хозяина тоже исходит тревога. Но совсем не та, какою пропитаны горы, камень, тягучая огненная жижа озера.

Тоскливо без Хозяина. Молчаливо в голове. Когда Хозяин рядом, во всем теле приятно жужжат его запах, голос, биение его чувств. Только Хозяин умеет взять рукой под морду, заглянуть в глаза, провести большим пальцем над бровью — и в носу начинает щипать, какая-то сила опрокидывает кверху брюхом, начинает чесаться хвост. Свистни Хозяин даже совсем тихо, про себя, одними мыслями, она все равно слышит, и спине под шерстью становится горячо-горячо. Рума любит смотреть, как он сидит, как разговаривает, как возится перед большим экраном — и на экране принимаются пульсировать неживые тени. Рума напрягается, старается понять, морщит лоб. И Хозяин, заметив, улыбается: «Давай-давай, умница, включай наружные извилины!» Раньше Рума думала: скажет он вот так два раза подряд, и счастье переполнит все её существо, уткнется она ему носом в лодыжку и перестанет дышать. Но оказалось, много счастья вмещается в собачьей душе. И упрятанная под коврик сладкая косточка, выхваченная в последнюю минуту из-под щетки робота-уборщика. И теплый медленный фен после купания, потому что самого купания она терпеть не может. И трогательные руки Нежной, которые к чему ни прикоснутся, все откликается — от простой расчески до кухонного комбайна. Вплоть до самой Румы: стоит Нежной мимоходом чиркнуть пальчиком вдоль чувствительного собачьего хребта, и музыка начинает журчать где-то под горлом. Музыка настоящая, без визгливых верхних нот, таких болезненных для тонкого песьего слуха.

Все пропали. И Хозяин. И Нежная. И Крепкий. Только тревога не пропадает. И сгущается Непонятное…

Рума рыскнула по берегу. Слева непонятного больше, оно властно зазывает, перебарывает страх. В ядовитых испарениях чудится дыхание чужих цепких псов… Чудится ещё что-то, пронзительно знакомое, что вырывает из пасти глухой рык.

Рума села — так неожиданно, что паук сам себе наступил на ногу. Почесала задней лапой бок… Маломощные процессоры самоходного блока мгновенно засбоили, и паук начал пинать Румин скафандр под брюхо всеми четырьмя правыми ногами…

— Фу, Рума, фу! — строго сказал Друг Хозяина. — Здесь тебе не земной парк, не салон корабля!

И ласково огладил перчаткой маленький скафандр. Защита не допустила соприкосновения, тем не менее собака учуяла ласку, успокоилась.

Айт не мог объяснить, почему доверяет собачьему чутью больше, чем приборам, зачем вешает на силовика все эти чувствительные цепи от мозга и мышц кудлатой путешественницы, от её лап и хвоста. Связь с кораблем Айт продублировал проводами: за собакой тянулось две жилки, за человеком — семь. Если в течение полуминуты на борт не поступит голосового сигнала, компьютер прибуксирует их с Румой за провода. Флай поднимет тревогу и в том случае, если они исчезнут с экрана прямой видимости.

Лайка внезапно подняла морду, повела ушами. Силовик тоже насторожился — этакая карикатурная тень собаки с отогнутым вверх краем панциря, с двумя одинаково зависшими в воздухе передними ногами. Голубая дымка показала усиление защиты.

Лишь Айт по-прежнему ничего не видел и не ощущал.

Рума крадучись приблизилась к кромке берега. Сквозь скафандр было видно, как она мелко дрожит, но не отступает от липкой багровой волны. Лава накатила, омыла защищенную собачью лапу, с шипением отекла вниз, не оставив ни капли на силовом поле. Не застывала и на ноздреватых плитах берега. Плотинка-перетяжка подпирала верхнее блюдце озера и шелестящий лавопад. Изредка по стоку соскальзывало что-то выпуклое и массивное.

Айт поглядел поверх плотины. Кое-где на берегу торчали штабеля толстых коротких бревен или колод с закругленными торцами, обвалованных каменной насыпью. Волна подползла, слизнула один штабель. И умопомрачительно медленно поглотила. Ни бульканья. Ни плеска. Плитняк на месте штабеля выгладило, не оставив на берегу ни ямки, ни вала. Айт последовал было за Румой вниз от плотины, как вдруг с неба беззвучно спланировала летающая тарелка. Лава гребнем вздулась ей навстречу.

Айт испугался не за себя, за флай. Представилось, как спустятся ещё пять посудин, возьмут корабль «под локотки» и вышибут вон из лощины вместе с двумя телепающимися на жилках существами с Земли. Айт присел. Жестом, каким придерживают за ошейник сторожевого пса, схватил за передок паучий панцирь. Силовик замер. Замерла в неудобной позе и Рума. Зато разволновался компьютер. Не получив сигнала полминуты, затем ещё полминуты, он задействовал лебедку, резко натянул провода.

— Цыц ты, расшустрился! — прошипел сквозь зубы исследователь, теряя равновесие.

Натяжение ослабло. Айт осторожно выглянул из-за плотины. Тарелка разгружалась. Бахромчатые амортизаторы рыли яму, насыпали вал. Из донного люка в яму опускались связанные в штабеля колоды. Тарелка снялась с места и метров через пятнадцать повторила операцию, затем ещё и еще. Через свежую насыпь перекидывался лавовый язык. Касался штабеля, пересчитывая или метя. И застывал дымящимся жгутом. После десятой «кладки» тарелка взмыла и убралась туда, откуда явилась.

— Ага, так примерно было и с нашими, — пробормотал Айт, машинально поглаживая панцирь силовика и не сомневаясь, что ласку воспринимает псина.

— Чего ж они молчат? Не успело же их за такой срок…

Он прикусил губу, унял сердцебиение. Нет-нет, не накаркать бы. Если надо, процедим озеро, развалим пополам гору, откуда течет эта неиссякаемая кровь планеты… Если надо, ничего и никого не пожалеем. Пусть не думают, что люди умеют только строить. Они и ломать сумеют, если надо за себя постоять. Вот именно, если надо!

Айт ещё раз попробовал связь, выкликая Ляну, Илью и Грега по именам, солнечными позывными, даже детскими прозвищами. Сначала в голос. Потом мысленно. Потом… Потом — как молитву, как спасительное заклинание, как запечатанную в слова мечту о чуде. Пространство отвечало невнятным гулом, в котором, вероятно, смешались миллионы плененных голосов, а потому нельзя было угадать ни одного.

Айт подтолкнул Руму:

— Твоя очередь, красавица. Ищи.

Рума отозвалась легким повизгиванием. И, потоптавшись на месте, принюхиваясь, выписывая петли, припустила ко второй плотине. Гигантская невидимая мешалка работала в глубине среднего блюдца: лава бурлила, выталкивала на поверхность и снова топила раскаленные колоды, уже уплощенные, бесформенные, в бахроме и наростах. Особенно суматошно было перед плотиной. Рума сунула в лаву нос в шлеме. Подобрала хвост, отпрыгнула. Из горла её опять вырвался клокочущий рык.

Айт продиктовал компьютеру список. Через несколько минут подлетел скуд с инструментом. Корма его щетинилась целой батареей лазерных резаков.

— Не выдай, милая! — попросил Айт, включая ловушку. — Вон, вон ту цепляй.

Подсекай!

Прицельно выстрелил трал. Силовая пасть простригла буруны, срезала верхушку волны вместе с вынырнувшей из глубины раздутой колодой.

Сомкнулась. И тяжело поползла назад. На чистом месте разомкнулась, вывалила содержимое вдали от берега. Захваченная лава не растеклась лужицей, а, подобно ртутной капле, собралась в сплюснутый шар, почернела, вознеся над грунтом нелепый сгусток бывшей колоды. Будто старую шляпу вынули из болота и водрузили набекрень на болванку. Просвечивание показало сложную внутреннюю структуру сгустка, размытые переходы между живым и неживым. Грега бы сюда, с тоской подумал Айт. Грег всю жизнь возится с клетками, он бы разобрался.

Но Грега не было. Приходилось разбираться самому.

По указанию компьютера, Айт одни лезвия резаков развернул плашмя, другие под углом, каждое вооружил рентгеновским щупом. Слой за слоем отшелушивались с оторванного от озера твердеющего сгустка пласты металла, камня, стекла, выпаривались вкрапления одиночных кристаллов и целых друз, расплетались многометровые нитевидные отростки, обнаруживая пустоты каналов и пор. С системами такой сложности Айту не доводилось иметь дела.

Его гордость — жилой модуль — порядка на два проще. Анализатор едва успевал давать заключения о химическом составе. О том, чтобы опознать и воспроизвести в будущем эти немыслимые сплавы и сочетания веществ, нечего было и мечтать. Наверное, варварство — вот так вот, с резаком, вторгаться в плод чужой деятельности. Но разве не высокоученое варварство — похищать… ну, не себе подобных, но безусловно разумных? В конце концов, он, Айт, просто как археолог добирается до истины, отметая по пути все лишнее! И инструмент подходящий: лазерный скальпель да лазерная кисть…

Постепенно обрисовалось что-то вроде осьминога с сотней щупалец. Из мощного купола — тульи «шляпы» — струились бугристые канаты, жилы, ветвистые стебли. Компьютер в нерешительности остановил резаки. Он ещё мог отличить органику от неорганики, но отделить на этом уровне мертвое от живого не умел. Потому что мертвого здесь вообще не осталось. Все минералы, струящаяся в жилах огненная смесь, гибкие световоды — все это была Жизнь. Чужая, непостижимая, паразитирующая на иной, плененной жизни, по-земному пульсирующей под куполом.

Айт зажмурился, дрожащей рукой полоснул резаком поперек купола. Из разреза с шумом вышел под давлением какой-то газ. Айт довершил рез, сдвинул манипулятором пластину. Страшно было заглядывать внутрь. По-настоящему, без дураков, страшно. Как было лишь однажды на Земле, когда сестренку ломало в его первом дачном модуле, а он, изобретатель чертов, был бессилен против взбесившихся шпангоутов и балок. Он тогда экспериментировал на материалах с памятью.

Модуль, надо признать, получился. По радиосигналу разворачивался, схлопывался до размеров рюкзака. И ещё пек чудные оладьи — других рецептов в кухонный комбайн Айт заложить не успел. Испытателем в семье сроду служила Лянка. Ать-два — и девчонка водворена внутрь. Торговалась она уже из-за запертой двери:

— Имей в виду — пять минут, не больше. И ещё с тебя заметка в нашу лагерную газету. Напишешь?

— Ага, — соврал Айт. — И фотографию модуля приложу. Анфас и в профиль.

Все бы ничего, если б не гроза улицы — баран Бармалей. Совершая обход территории, Бармалей увидел новые ворота. То бишь двери незапланированной хижины там, где ещё утром ничего не было. На беду, к косяку хижины была привинчена красная коробочка — электронный замок, блокирующий модуль от радиопомех, дабы самопроизвольно не схлопнулся. Бармалей глянул исподлобья. И без разгона саданул рогом. Замок пискнул. Шпангоуты, балки, двойная обшивка, водопровод, сантехника, коммуникаторы — все начало скручиваться и складываться, «забыв» о сидящей внутри, ни о чем не подозревающей девчонке…

Не будь Айт немножко педант, на том бы коротенькая сестренкина биография и оборвалась. К счастью, он не любил имитаторов. Не имея под рукой автономного комплекта жизнеобеспечения, Айт контрабандой присоединился к поселковому медпункту, все равно зря добро пропадает. Естественно, с парадного подъезда не полез, прикрепил свое детище как раз в том месте, где в стандартном служебном здании размещают эвакуационный выход.

Конструкции модуля, распяленные на прочной стене, не могли схлопнуться полностью. Лишь вдавилась внутрь медпункта прикрывающая проем створка.

В экстренных обстоятельствах в Айте словно второй человек просыпается.

Одним махом Айт пролетел приемный покой, на ходу врубил ревитатор, ворвался в помещение, ещё минуту назад бывшее модулем. Девочка лежала на полу, лицом вниз. Скрученные в исходный жгут материалы вплели в себя и Лянины ноги, защемили руку, острой гранью впились в меж-реберье. Сознание, слава галактикам, боль отключила сразу…

В стену модуля снаружи врезался отец с дисковой пилой.

— Назад, папа! Не смей! — страшно заорал Айт. — Никого не подпускай! И сам держись подальше!

Он-то знал, что будет, если отец перережет крепежные струны и модуль окончательно схлопнется, похоронив изобретателя у останков собственной сестры. Похоже, сумел вложить в голос убежденность, отец отступил. А он тем временем пластал обшивку, перекусывал пружины, с запасом отчекрыживал от остова мертвый материал там, где не мог отделить его от живой плоти. Он так и вдвинул сестру в ревитатор вместе с выпиленным по контуру куском пола, с торчащими из тела посторонними трубками и проводами, с кое-как вправленными отломками костей. Ничего-ничего, машины у медиков умные, они все включения вымоют…

Врачи потом сказали, что он все делал как взрослый. Всего три минуты отделяли сестренку от смерти. И чуть больше минуты от полного паралича.

Айт не очень доверял врачам. Гораздо больше он опасался мгновения, когда Ляну выпустят из ревитатора. Будет ли она так же двигаться, так же играть?..

Рума тявкнула, и манипуляторы, как живые, дрогнули, со стуком поставили спиленную пластину у шара. Каменная снаружи, изнутри пластина была выстлана быстро коченеющей животной тканью. Айт пересилил себя, заглянул внутрь. И чуть не вскрикнул. Впору было зажать себе кулаками рот, завязать глаза, заткнуть нос и уши, но мешал шлем. Бросить эту затею! Бежать, бежать отсюда, пока не свихнулся! Ибо зрелище было как раз для тех, кому приспичило свихнуться. На мускулистом, напоминающем сердечную сумку ложе покоился белый примат. Бывший примат! Усохшее, неестественно изогнутое тельце, явный придаток к гипертрофированной голове, целиком, вместе с ручками и ножками, вросло в прозрачное желе. В разных направлениях разбегались кровеносные сосуды. Толстые и тонкие жилы тянулись непосредственно из черепа. На периферии ложа и мясистого мешка с желе сосуды перерождались в каменные, стеклянные, металлические. И эти неорганические сосуды, эти трубки и трубочки, наполненные застывающей лавой, были живыми. То есть — теперь-то нет. Но они были живыми, по крайней мере, до того момента, пока из-под купола не выпустили газ!

Анализатор успел взять пробу — смесь кислорода и азота, нормальный воздух, которым дышат земляне и аборигены Ягодки. Примат просто задохнулся, отравился ядовитой атмосферой Куздры. И погубил ту жизнь, которая к нему присосалась… Таким образом, человек из Солнечной Системы, представитель самой гуманной цивилизации, убил симбионта, синтезированного из организмов двух планет!

Айт аккуратно прикрыл купол пластиной. Забрался в скуд. И столкнул шар с останками примата в озеро. Все напрасно, все зря! Людей из-под купола не извлечь. Ни Ляны, ни Ильи, ни Грега — никого. Воздух не проблема, можно вздуть над куполом герметичную палатку. Но как отыскать среди симбионтов своих, не взрезать же все «колоды» подряд? А если и отыщешь — что делать с потерявшими человеческий облик существами? Какой степени достигло перерождение? Остались ли они людьми? Что им требуется для поддержания существования? Как довезти всех трех уродцев живыми? Вопросы, вопросы, вопросы… Непереносимо представить себе агонию на дне озера, растворяющего тела и оголяющего мозг друзей. Даже если бы волны сейчас выкинули на берег всех троих, даже если бы Айт убедился в их смерти — ни похоронить, ни везти на родину гробы он не способен. Пусть этим занимаются те, кто не знал ребят лично. Пусть Земля присылает сюда похоронную команду или спасателей — с него хватит. Он этой Куздрой сыт по горло. Нахлебался на всю жизнь.

На берегу засуетилась и жалобно взвыла Рума, остервенело кидаясь в озеро.

Айт вяло отмахнулся. Тщательно, как все, что он делал, почистил напоследок скуд от лавы и пепла. Сел боком на открытую платформу. Втащил собачонку. И погнал машину к флаю.

Рума возилась, боролась с силовиком, силилась оглянуться. И жалобно выла всю дорогу до корабля.

10

Елка, два Деда Мороза, Снегурочка и настоящий живой заяц — ах, какой получился замечательный праздник! В разгар веселья в доме появился Он — прекрасный, как Новый год, элегантный, как мушкетер, и неприступный, как снежная крепость. Высокий, стройный, неотразимый — от восхищения трехлетняя Иленуца сунула в рот палец и засмеялась. Звали его Тонар.

Иленуца влюбилась в него с первого взгляда.

Папа содрал с Тонара пластиковую упаковку, воткнул шнур в розетку.

Бенгальский огонь зажег на блестящей панели румянец. По комнате прошуршал низкий благородный аккорд — даже не звук, вздох. Иленуца сделала шаг вперед, протянула обе руки. Тонар вздохнул ещё раз (только и ждал, хитрец, какая добрая душа обратит на него внимание!) и раскрыл объятия — выдвинул рефлекторы, высветил звукорождающую зону. С развернутых Ляниных ладоней просыпалось робкое и радостное щебетанье. Одним движением Иленуца перелила себя в позу «Девочки на шаре» — и мелодия родилась: танец сам вы-звучивал аккомпанемент и сам зажигался от новорожденного аккомпанемента.

— Какой природный дар! — шепнула мама на ухо отцу, нарушая все мыслимые принципы педагогики.

— «Ибо слишком красива была и пела руками…» — продекламировал Айт, увлекавшийся в тот момент древней армянской поэзией. Для него музыкальные способности сестренки не были секретом, он видел, как нежно прикасается Иленуца ко всему, что умеет звучать. Идею приобрести Тонар подсказал родителям тоже он.

Счастливая идея! С одной стороны, это же какое надо иметь терпение — добровольно поселить в квартире духовой оркестр с балетным классом впридачу, потому что на репетицию к Лянке сбегалась целая капелла малолетних учениц Терпсихоры и устраивала какофонию — уноси ноги! С другой стороны, сестренка как-то сразу обрела себя, выпрямилась, потянулась в рост и ступала по полу и по тротуару так чутко и гибко, точно никогда не выходила из звукорождающей зоны Тонара. Для нее, наверно, так и было: музыка постоянно жила в ней, лишь малую долю её Ляна выплескивала через Тонар. Задумываясь, Ляна сутулилась. Наука брата была простой: он небольно, но неожиданно тыкал сестру пальцем в хребет:

— Опять гнешь свой нотный стан? Исфальшивишься!

Друзей среди мальчишек у Ляны не было. Нельзя же числить мальчишками партнеров — таких же тонких, гибких и девчони-стых, как юные балерины! Да и мало кто из ребят мог переносить её тягостную для окружающих отрешенность. Фальшь Ляна чувствовала отменно. Илью после регаты она не оттолкнула лишь потому, что неторопливый, обстоятельный Илья пребывал в таких же естественных отношениях со всей действительностью, какие у неё установились с избранной частью этой действительности — музыкой и танцем.

Ляна целиком уместилась в душе Ильки — вместе с ритмами, звучащими и не звучащими, с внезапными переменами настроения, с блуждающей на губах улыбкой. Для причуд её тоже оставалось место. Ляна и сама не заметила, как привыкла жить «под его мнение», под его тихое одобрение. Воспитанная совершенством и досказанностью музыкальных произведений, чувство свое к Илье она считала неполным и невыразительным без апофеоза — без слов признания… Какая глупость! Не заупрямься она — и не было бы ничего: ни Ягодки, ни плена… Очутиться бы на свободе, она сама скажет все, что надо…

Участь пленницы была для Ляны ужасной не сама по себе, а в силу свалившейся на неё беспомощности. Тонар приучает к быстрым решениям, он невосприимчив к раздумьям. От приземления тарелки и до того, как лихо ворваться в трюм корабля-агрессора, девушка совершала поступки обычные, но словно бы расписанные по чужим нотам. После, очнувшись в живой темнице, она растерялась. Неизвестно, что с братом, непонятно, где она — на этом или уже на «том» свете. Илья, правда, был вблизи, на ниточке связи. Но именно на ниточке. Девушке не хватало его глаз, его руки рядом, его тени у ног. Ради того, чтобы её желание исполнилось, она согласна терпеть сколько надо. Пусть даже все это время по другой ниточке, никого не веселя, зубоскалит Грег…

Девушка радовалась, что связь скрытая, что никто не видит её лица. Она успела собраться с силами, взбодрить себя мыслью о женщинах — хранительницах очага. Нет, не должны мальчики опасаться за неё больше, чем за себя. От неё не услышат ни стона, ни жалобы, не назовут слабым звеном.

Она притворялась веселой, позволяла себе легкий треп в духе Грега. Только бы проницательный эйгис не выдал истинное состояние её девчоночьего духа!

Раньше ей притворяться не приходилось. Во всем, кроме музыки, полагалась на родителей и брата, пока всех не отодвинул Илько…

Первые минуты плена показались Ляне самыми тягостными. Дабы угасить уловленную тревогу, эйгис навел оглушительный противорезонанс и нечаянно умертвил в ней музыку. Будто слуха лишилась. Или отключился мир за пределами оболочки. Попробовала мысленно напевать — и уловила, как восприимчива оболочка, как жадно впитывает, всасывает из мозга любой ритм.

Нет, наверно, горшей пытки для музыкального слуха, чем вязкая тишина.

Лянин бодряческий тон мог обмануть в тот момент разве что Руму, и то если б её заперли отдельно. К счастью, период беззвучия ушел быстро. Наступил следующий период, не менее странный. В голове (или в сердце?) вызревали обрывки мелодий, отдельные чистые ноты, аккорды — и порождали множественные отклики. Чуть выше, чуть ниже, в одном регистре, в другом, сочетаясь и распадаясь, — точно малоопытные оркестранты пробуют настраивать инструмент. Ляна снова впала в отчаяние: ей показалось, она теряет если не рассудок, то слух, и кто скажет, что лучше для музыканта?

Однако прошла и эта полоса, и музыка вернулась. Больше того: любой пришедший на ум простенький мотивчик обрастал вариациями, изукрашивался богатой аранжировкой, начинал звучать почти въяве…

И новое открытие: клубящаяся, перестраивающаяся, чуткая оболочка, за которой угадывалась толща сложнейших живых структур, подчиняется Ляниной музыке! Глаз фиксировал фуги в повторах тканевых слоев, болеро в вязи капиллярных завитков, всплески вальса в волнистых клеточных образованиях, маршевую смелость в проброшенных во всю длину нервных стволах… И опять словно в Тонаре: развитие оболочки диктовало мелодии, мелодии влияли на её ритмику. Ляна готова была поклясться, что не только оболочка, весь организм космического животного перестраивается с учетом её человеческой сущности.

«Обл! — непривычно ласково подумала она. — Сделай так, чтобы все мы встретились. Все-все-все! И на Землю нам не препятствуй вернуться, а?» Ответа не было. Не считать же ответом шквал странных «говорящих» мелодий — для профессионала любая мелодия «говорящая»…

«Одиночество! — взывала музыка. — Мы ждем, мы ищем! Летите, посланцы, вдаль, несите нашу надежду… Кого пестуем? Братьев. Кого ждем? Братьев.

Кто нарождается во мраке и тьме? Братья, Братья, Братья. Из комочка жизни лепится Разум. Вот тебе наша рука, Брат, отзовись!» Ляна подалась вперед, к охватывающему ложекресло выступу. Очертания выступа, этого полукольцевого пояса оболочки, становились день ото дня знакомее. Больше всего, пожалуй, он походил на ступенчатую клавиатуру мультиоргана, только без клавиш. Девушка переборола себя, оголила от защиты кисть руки, положила на чуткую бархатную плоть.

И тотчас каким-то инстинктом поняла, что сейчас её вызовет Илько.

11

Что ни говори, Грегори Сотт успел стать неплохим специалистом. Это утверждали преподаватели в институте. Об этом свидетельствовали два десятка работ, из которых он больше всего гордился школьной статьей «Семь биологических уровней макроклетки». И все же самой точной характеристикой явилось собственное прозрение. Иначе, чем прозрением, тот счастливый момент жизни не назовешь: мучаясь, как всегда, безысходным вопросом: «Что делать, когда сделать ничего нельзя, когда любое действие опрометчивее бездействия?» — Грег, вдруг по-иному взглянул на окружающую обстановку. То есть именно на обстановку, а не на то, что представляло собой до сего момента персональный желудок для переваривания землян. Ибо, во-первых, немыслимое самомнение плюс махровый антропоцентризм считать, что Некто или стихийные силы сотворили природное устройство для глотания гоминоидов и гуманоидов. Во-вторых, уж очень приспособлен «желудок» обла под человека и человекообразных. В-третьих, наконец, ну чем ещё может служить обтекаемая линза (обзор изнутри!), оснащенная шепчущим покрытием стен, послушным ложекреслом, удобным горизонтом вроде панели пульта и мягким, не отражающим лица зеркалом? Любой детсадовец, впервые побывавший на экскурсии в космосе, не задумываясь скажет: рубка космического аппарата!

Сверхосторожный ученый, конечно, поправит: «Похоже на рубку… Объемная мимикрия… Имитация управляющего центра, следствие, так сказать, бессознательного внушения пленником средства своего спасения…» Грег не вступил бы с таким ученым даже в мысленный спор. Если имитация, то процесс рано или поздно завершится окостенением, омертвением оболочки. Это они сразу поймут. А тогда единственный выход: защитное поле штопором — и вышибай дно! Если же все-таки не имитация, то нечего и воздух зря сотрясать: какая разница, Земля их спасет, чудо или сила внушения человеческой мысли? Важно, что внутренность камеры-одиночки все больше и все быстрее преображается. Появилось ощущение, что каждая мысль улавливается и пишется на какую-нибудь магнитную бобину…

Вызывая друзей, Сотт старался украдкой высмотреть, что творится в остальных камерах. Украдкой — потому что не хотел обнадеживать ребят раньше времени, как бы ни был убежден сам. Эйгис не приспособлен для наблюдений, он больше показывает лицо собеседника. Однако движения руки все-таки приоткрывают некоторый обзор: промелькнет то мозаика потолка, то пористая спинка ложекресла, то раскрашенные в разные цвета участки ступенчатого «пульта» с нарисованными приборами. Сомнений нет: все «рубки» устроены одинаково.

Грегори отогнал от себя мысль, что это последняя штука об-ла — упокоить землян в склепах привычного антуража, материализованного из подсознания пленников. Сомнений, правда, не отогнал. И однажды, отключив на минутку эйгис, начал постепенно ослаблять защиту. Падала мощность поля, сокращался радиус действия — пока в миллиметре от тела защита не иссякла. Грег повел носом. Дышалось легко. Пахло чем-то неуловимым, незнакомым. Из знакомого выдавались разве что слабые запахи свежеразрезанной тыквы, канифоли. Грег навалился грудью на торец пульта, положил раскрытые ладони на эластичную панель.

Сначала ничего не произошло. Лишь дрогнули нарисованные стрелки на «татуированных» изображениях шкал. И это был первый факт имитации. Другой явился тут же: к плечам и затылку приникла обмякшая спинка, плоть ложекресла заколебалась, на подлокотниках вздулись бугорки и обволокли руки от локтя до запястья.

Большое мужество требуется не запаниковать, располагая единственным доводом для спокойствия — мол, для обмана хватило бы средств попроще.

Скажем, мертвых узоров на пульте: не обязательно нарисованным стрелкам скакать по нарисованным шкалам, а они скачут. Коль проявлены такое знание человеческой психологии и забота о натуральности, то в плохое поверить трудно. Грег и не верил. Но, выражаясь фигурально, держал палец на кнопке: в долю секунды эйгис отделит от те-. ла присоски чужого мира, отшвырнет за некий предел сам этот мир. Важно, чтоб отсечка произошла не прежде, чем прикосновение к оголенной оболочке и впрямь станет опасным. Грег сдерживал эйгис и сдерживал себя. Неизвестно, что было легче…

Бугорки на подлокотниках мельчали и множились, податливо дышали под пальцами. Верхняя часть спинки вздулась от шеи ячеистым воротником.

И Грег внезапно почувствовал, что ходильные ноги отстают в развитии от хватательных, а левую рукочелюсть сводит судорога — донный и боковой родники питательной плазмы почему-то остужены. Что ротовой и подбрюшный люки ещё зарощены эмбриопленкой, зато ловчие щупальца уже свиты в боевые жгуты. Что силикожа ещё размягчена и пронизана тысячью вкусных ручейков, вбирающих строительный материал, но гравипузырь уже начинен нейтрализатором и заряжен, по крайней мере, на одно всплытие. Что ядро жизни, Мозг, проснулся наконец и возьмет на себя те функции, которые и положено выполнять Мозгу… Тут Грегори Сотт испытал прилив необыкновенного самообожания.

Ради справедливости следует добавить, что он ни на миг не потерял контроля над собой, его сознание не заместилось навязанным. Грег знал, что сидит в ложекресле, внутри этого непредставимого организма, самолично окрещенного им облом, — сам себя он, безмозглый, окрестить не умел! Многочисленные конечности Грег ощущал как продолжение своих рук и ног, несуществующие органы — как добавку к своим, существующим. И ещё Грег понял, что Ляна, Илько и он, грешный, никакие не три Ионы во чреве кита, ибо отпущено им щедрой природой по персональному киту. И нет резона выплясывать в радости или горе шотландскую джигу — кит жаждет, чтобы им повелевали, почитает тебя, умницу, понимает с полуслова, с полумысли. Если бы ещё и обитал не где-нибудь во глубине, заряженный на всплытие, а в таком местечке, которое посещают земные разведчики!

Сотт оторвал руки от подлокотников и стал самим собой. Под кистями остались набалдашники без бугорков, от шеи отлип и опал воротник, точнее (будем называть вещи своими именами!) — эморезонатор. Сжал набалдашники — резонатор вознесся над головой и плечами, бугорки ожили. Так Сотт тоже был самим собой, но большим, всесильным, с гравипузырем, рукочелюстями и ловчими щупальцами…

Принцип «включено-выключено». На самостоятельность человека обл не притязает, программируется помалу. Значит, управимся. Биотехника Грегори Сотта не надо убеждать, что без биотехнологии в наше время никуда. Конечно же, августейший обл произошел из эмбриоклетки. Жаль только, для одушевления зародыша нужно внутрь запихивать человека…

Или примата, механически поправился он, отсоединяясь от тактильных датчиков. Вон сколько ихнего брата впереди нас загоняли в тарелку.

Интересно, что родилось от симбиоза аборигенов Ягодки и клешнеруких монстров?

Слово «симбиоз» неприятно кольнуло. Оно подразумевало неменяемость и безвыходность. Это ж и мы трое — симбионты. И сидеть нам тут сиднем до морковкина заговенья. Даже если повезет и сюда нагрянут земляне, кто посмеет вообразить, что в черепушке чудища шевелит извилинами венец творения? Венценосный затворник! Олух царя небесного, если произвести в цари летающую посудину! Это, разумеется, чуть лучше, чем служить средством для несварения желудка, но все равно не вдохновляет!

Искорка вызова застала Грега врасплох. Он и не заметил, что давно просрочил свою минутку и друзья вправе обеспокоиться. Сейчас ему Ляна с Ильей всыплют… Он быстро провел ладонями по лицу, стирая сомнения, откликнулся.

— Ты тоже снимал защиту? Признавайся! — с места в карьер выпалила Ляна.

— И как наше ядро жизни? Гравипузырь не пошаливает? — присоединился Илья.

— Начинен нейтрализатором и заряжен! — в тон обоим ответил Грег. — Давай пожмем друг другу рукочелюсти — ив дальний путь на долгие года!

Он всмотрелся в лица друзей. Волнение и надежда у Ляпы, каменное спокойствие у Илько. Вот именно — каменное: кожа на скулах натянута до блеска. Наверно, и в его, Грега, лице беззаботность каменная. Или, в крайнем случае, чугунная…

— Сейчас под защитой? — быстро спросила Ляна'.

— Н-нет.

— Мы тоже. Не боишься? Правда, замечательно?

Грегу хотелось возразить девушке, что с биотехникой не шутят, он уж сколько раз в этом убеждался. Мол, ничего замечательного. Суждено нам ползать на животах своих, аки библейским гадам. И дрыгать ходильными ножками. И хватать ловчими щупальцами местную добычу, выгрызать её из панциря и радоваться, что ты ею закусываешь, а не она тобой. И Грег бы, пожалуй, врезал по её восторгам. И что-то там такое в его глазах или на губах обозначилось, на что Илья отреагировал своевременно и с намеком:

— Погоди, Иленуца, радоваться. Вот всплывем, оглядимся, а там и решение примем. Главное — вместе. Ум хорошо, а шесть лучше: три своих да три обловых.

— Стозевно, стоглазно и лаяй! — Грег недобро усмехнулся. — Как бы нам самим по чьему-то щелчку не залаять!

— К чему напрасные страхи? Реши они сделать из нас мыслящие машинки, не превращали б череп обла в рубку! Пульт, действующие приборы с земными символами, информ-сигналы, тактильные датчики, эморезонатор — мало тебе?

Это, граждане, биотехника, поверьте будущему пилоту! Жаль, экраны не работают…

— Заработают! — неожиданно для себя заверил Сотт. — Если и вправду биотехника, то нам всем повезло со специалистом…

Он сжал набалдашники, принимая управление на себя. Он верил, что принимает. И что обл подчинится. Потому что на ум опять пришло сомнение, которым он решил ни с кем не делиться. Любая техника с «био» и без «био» для чего-нибудь да предназначена. Ни один уважающий себя сапиенс не будет зря гоняться по Вселенной за другим сапиенсом и, догнав, не засадит в биомеханизм. Так, земляки, поступают с роботами. Похоже, коллегам-инопланетянам тоже позарез нужна партия роботов. А вот для какой цели? На какую программу? Признавайся, чудище обло, иначе душу вытряхну! И поскольку душа твоя — я сам, то покину тебя со всеми твоими пузырями и силикожей! Грег почувствовал, как сильное течение прибивает внешнее тело к берегу, ощутил под ходильными ногами твердую почву. VI тут словно что-то щелкнуло во лбу, открылась видимость: в мягком круговом зеркале заструилась панорама окрестностей. Багровый ступенчатый бассейн питательной плазмы. Окаймляющая Колыбель вертикальная стена. Приземистые, карабкающиеся на берег глыбы… Вынырнув из плазмы и преодолев отмель, они ползли посуху, пушили ленточные антенны, поднимали на стебельках фасеточные глаза. Будь глыбы побольше размером, ничем бы они не отличались от летающей тарелки, приземлившейся на Ягодке в тот злополучный час.

Этого, вероятно, и следовало ожидать. Даже удивительно, почему раньше в голову не пришло. Черепки от тарелки недалеко падают…

— Илек, что это? — севшим голосом спросила Ляна.

– Я думаю, это мы, — невозмутимо отозвался Илья.

— Но нас же здесь, посмотри, гораздо больше трех?

— Элементарно, девушка: размножились! — не удержался Грег. Сознание двоилось. Он чувствовал сейчас и за обла, и за человека.

— Не болтай чепухи, Сотт! — не принял шутки Илья. И, как всегда, был прав. — Наверняка это аборигены Ягодки. Попробуем определиться… Следите.

Зеркало-экран показало Грегу, как одна из тарелок приподнялась, присела, ещё раз приподнялась, снова присела. Вздернула рукочелюсть, помахала из стороны в сторону.

— Держи-держи, не опускай! — закричал Грегори. — Сейчас и я обозначусь.

Видишь меня?

Ему пришлось повозиться, прежде чем несуществующие у человека органы покорились. Бесцеремонно расталкивая «соплеменников», переползая прямо по панцирям, Грег пробрался к Илье.

— Обла, обла! — бормотал он на ходу. — Сушеная вобла! Кто тебя обидит — Солнца не увидит!

— Ляна, теперь ты! — скомандовал Илья.

В дальнем краю лежбища сдвинулось с места ещё одно существо. То ли сработало внушение, безбожно приукрасившее действительность, то ли Ляна и впрямь лучше парней управлялась с биомеханизмом, но обоим показалось, она особенно грациозно перебирает ходильными ногами.

— Облочка, ты прелесть! — восхищенно пропел Грег. — Во всех ты, душечка, нарядах хороша!

— Да ну, скажешь тоже! — отмахнулась Ляна.

Весьма изящно отмахнулась. В своем девичьем облике, транслируемом эйгисом.

И в неуклюжем каменном воплощении, которое передали мягкие экраны. Висящее над пультом у Грега призрачное изображение Ильи подало Ляниному изображению руку, но ладонь не нашла ладони. Зато просвечивающие сквозь них монстры сцепились рукочелюстями. Страшно заскрежетали клешни.

«Без аленького цветочка не обойтись, — проворчал Грег. — Без двух цветочков. Одним двоих не расколдуешь!» Он отвернулся, то есть развернул на стебельках глаза, пихнул рукочелюстью соседа или соседку. Соседи не обращали внимания на шустрых собратьев по плазменной купели. Лежали, прижавшись к сытному грунту планетородины, распластав конечности, впитывая силикожей и антеннами живительную энергию пробивающегося сквозь дымную завесу светила. Земляне тоже ощутили потребность внешних тел питаться. Теперь, когда они воочию были бок-о-бок, соприкасаясь рукочелюстями, страхи ушли. Не может быть, чтоб ничего не придумали. Три человека, даже обряженные в чужеродную нечеловеческую личину, все равно сила!

По мере заряжания пузыря нейтрализатор возбуждался, и внешние тела становились невесомыми.

— Что будем делать с остальным сервизом? — лениво поинтересовался Грег, привсплывая над грунтом. И замер. В глазах потемнело. Инстинкт обла на секунду возобладал над разумом человека.

«Вверх, вверх, на волю! — накатывало из глубины клеток, волнами пробегало по биококону. — Прочь с бренной тверди! Мы дети Пространства! Мы слуги Пространства! Наш дом — пустота! Вверх, вверх, на волю!» Громоздкие, напрочь, кажется, прикованные к планетородине, глыбы взмывали и, оправдывая прозвище «летающая тарелка», уносились в небо. Последними от поверхности оторвались трое друзей. За облачным слоем в фасеточные глаза ударило оранжевое солнце, буйным светом раскалило экраны. Ослепить не успело: фасетки затянулись фильтрами. Внешние тела, подчиняясь малозаметным желаниям и жестам, дружно разворачивались, парили, всплывали, падали, кувыркались. Солнце и невесомость опьянили землян, породили состояние всезнания, уверенности. Неудивляющей, по-своему ожидаемой была даже одинаковая у всех троих чужая мысль: «Родовой код выполнил свое предназначение. Тот, кого вы назвали облом, свободен для любой программы».

Слова в мозгу прозвучали на родном языке и так явственно, что, по крайней мере, двое из трех подумали: «Опять розыгрыш Грега. Не может без шуток».

Этой мыслью эйгисы тоже обменялись, возмутив бедного Сотта до глубины души:

— Да вы что, ребята! Я же знаю, когда шутить!

Не всякий раз, усомнилась Ляна. А Илья, поерзав в ложе-кресле и автоматически приняв позу пилота на дежурстве, посетовал:

— Эх, будь это космокатер или флай, сейчас бы запрос в компьютер. Спектр, класс, угловые параметры, галактические координаты — и светило опознано!

Он едва успел договорить: у верхнего среза пульта замерцала молочная полоса, по ней побежали знакомые символы. Информация была понятной, но неполной без координат и названия светила…

— Ребята, а ведь эти шутки приспособлены конкретно под человека! — заметил Грег. И потерся затылком об эморезонатор.

— Еще бы, нашими мыслями питались! — Илья зачем-то заглянул под пульт: — Где же у него память?

В ответ все трое ощутили тоскливую пустоту и новую общую мысль: «Родовая память исчерпана, оперативная функциональна. Свободен для исполнения любой программы».

— Свободен, свободен… Мы тоже были свободны… Землю можешь отыскать? — грубо спросил Грегори.

— Ну зачем ты так? Они же не виноваты. Дай осмотреться, привыкнуть к людям, правда, облышко?

Голосок у Ляны был нежный, мягкий — точно она разговаривала с котенком. И облы замурлыкали хором — о прекрасном Пространстве и яростных кратных солнцах, об одиночестве Разума и жизнерождающем Времени, об ожидании, поиске и надежде. «Во мраке и тьме из комочка жизни лепится Разум. Разум ищет Братьев и помогает им», — пели облы.

А может, это пела Ляна, постигая и родня с человеческой натурой натуру внечеловеческую.

«Мы слуги Пространства», — шептали облы.

«Мы дети Земли!» — возражали люди.

12

Айт не мог понять, что заставляет его кружиться вокруг Куздры. Виток за витком наматывал он, не приближаясь и не удаляясь, не следя за временем, почти не глядя на экран. Планету трясло, она извергала лаву из недр и дымилась, нарывала вулканами и осыпала горы. Но сверху ничего такого видно не было: планета благопристойно занавесилась лилейными, собранными в букеты облаками. Черные междуоблачные провалы окаймляли эти букеты трауром. Будто цветы на могиле. Планета-могила. Шаровой курган, насыпанный на месте захоронения. А он, Айт, как убийца, кружит возле места преступления. Ты слабак, Айт! Не век же торчать у надгробия!

Не век. Снизу гроздью болотных пузырей всплывала стая тарелок.

Такая вдруг душная, дикая злоба заклокотала в осиротев шем Айте, такая ярость на палачей! Даже Рума, безучастно лежавшая до того с грустными глазами в кресле, приподняла голову. Вампиры, упыри, ментпаразиты! Да я вам за сестренку! За ребят.

Айт сошел с круговой орбиты, развернул флай навстречу стае. Ухнуло два залпа из противометеоритной пушки, через секунду ещё один. Прямых попаданий компьютер не зафиксировал. Но в сетке равномерно усеявших небо клякс образовались рваные дыры. Тарелки заметались, бросились врассыпную.

А пилот унизительно выл, ловил ненавистную посуду в прицел и бил, бил, бил…

Трех аутсайдеров Айт заметил слишком поздно. Они не удирали, как все остальные, а плотной таранной группой шли снизу лоб в лоб.

Метеоритная пушка — это шесть стволов по оси корабля, наводимые на цель корпусом. Айт довернул нос флая, нажал пуск. Мимо! Угадав его маневр, нападающие разошлись, пропустили выстрел и вновь сомкнулись. Айт саданул очередь мелкой шрапнели. И опять тарелки легко разминулись с ней. Троица, видать, поопытнее поднятых раньше. Эти перехватят. Скорость сближения не оставляла пилоту надежд. Да оно и лучше. С какими глазами после гибели ребят он вернется на Землю?

Перед самым столкновением тарелки затормозили так резко, точно для них не существовало законов инерции. Одна застыла против экрана, постучала манипулятором в обшивку и выразительно покрутила клешней у собственной… скулы. И жест и поведение незваного гостя показались Айту нестерпимо оскорбительными. Он расчетливо, поддевая край тарелки, рванул нос корабля чуть вверх и всадил полный заряд в развернутое плашмя брюхо.

«Айтик!» — послышалось в его больном воображении. Так, желая позлить, обзывала его в детстве Иленуца — он терпеть не мог уменьшительных суффиксов. Так же она успела вскрикнуть и в тот день, в модуле… Заглушая в себе этот вскрик, собачий вой, не давая вырваться своему собственному стону, Айт вбил в глотку компьютеру приказ на преследование.

— Ну, кто следующий? Ты? Или ты?

Он успел ещё раз прицелиться, но выстрелить не успел. Одна тарелка оттащила пораженную залпом, другая заместила её перед флаем и с чудовищной силой обрушила манипулятор на пушку. Тонкие межствольные перегородки смялись, дула расплющились. Вспыхнул сигнал неисправности, вырубило пуск.

Теперь земной корабль был безоружен перед пришельцами. В вакууме даже едучий газ бесполезен. Да что этим бездушным чудищам газ?

Второй раз за коротенький промежуток времени Айт терял надежду. На этот раз безвозвратно. Он включил все наружные видеокамеры. Одна тарелка баюкала на манипуляторах пострадавшую. Другая перескочила к шлюзу, откинула пандус и присосалась эластичными губами люка, собираясь, видимо, заглотить флай целиком.

Айт не удивился бы, если б все-таки заглотила, от этих тварей всего можно ожидать. Но не того, что произошло в действительности: тарелка принялась дробно постукивать манипулятором. Айт слушал вполуха. Тем не менее, сумел уловить правильность чередования звуков, безусловно ему уже встречавшуюся.

Тук, тук-тук, тук, тук-тук, тук-тук… Точка, тире, точка, тире, тире…

Фу ты, черт, совсем свихнулся. Неужели азбука Морзе?

Тук, тук-тук, тук-тук, тук, тук-тук…

По наитию включил всезнающий компьютер. Стук обрел бесстрастного электронного свидетеля. И перевод: «Айт Лунгу, открой створку шлюза!» Айту привиделась препарированная им тарелка на берегу лавового озера, усохший примат с вживленным в структуру мозгом. Да, эти паразиты не только чужим интеллектом питаются, они ещё и сведения у пленников выкачивают. Вон как использовали добытую информацию… Мало вам троих? Моя голова понадобилась?

Эта мысль почему-то не вызвала возмущения. Все на свете стало безразлично.

Один черт, пропадать. Не выпустят. Ни лучемета в рубке, ни простого ломика, чтоб врукопашную. Можно, конечно, вон ту стойку отвинтить, да надолго ли нас с Румой хватит? Приземлить им нашу колымагу ничего не стоит. И вскрыть тоже. Так уж лучше сразу. Глаза в глаза. Айт разблокировал наружную створку и уставился на внутреннюю. С кресла сорвалась Рума, залаяла, начала царапать шлюз.

Створка медленно откатилась. В рубку ворвался Грег — жив-живехонек, живее не бывает!

— Грегори? Откуда?

— Оттуда! Ревитатор! Быстро!

Айт взглянул на экран, и краска полностью сошла с его лица.

— Кто? — одними губами прошептал он.

— Ляна.

…Через семьдесят две минуты девушка покоилась в прозрачном саркофаге ревитатора. На теле её не было ни одной раны. Лишь руки от запястий до локтей являли собой сплошной кровоподтек — след мертвеющих мускулов ложекресла. В агонии, к счастью, оболочка биококона сжалась, исключив разгерметизацию, а падение температуры оказалось наруку: короче путь до анабиоза. Медикону вывести Ляну из шока не удалось. Шока не болевого, психологического, связанного с утратой второго, внешнего тела. «Только бы довезти до Земли! — заклинал Айт. — Только бы до Земли, Земля поможет.

Второй раз, своими собственными руками… Только бы довезти…» Грег, кажется, сделал все как надо. От них с Илько пользы было не больше, чем от обездвиженных тарелок за бортом. Рума лежала на коленях, у хозяина, лизала ему щеки и тихонько поскуливала.

— Почему вы не вызвали меня? — с болью спросил Айт. — Я же слушал эфир.

Пусто.

— Мне и самому было неясно с этой связью, — не оборачиваясь ответил Илья.

Он старался утонуть в кресле, сделаться маленьким и незаметным. Может, так будет меньше болеть. — Проверил бортовыми приборами — эффект Допплера.

— Откуда?

— Гравитаторы. Аномалия масс сбила передающую чистоту. У нас троих она изменилась одинаково, поэтому мы общались. А ты для нас выпал. Как и мы для тебя.

Какое простое объяснение, восхитился Грегори Сотт, пролистывая на экране страницы судового журнала. Молодец Айт, не забывал вести записи, это поможет разобраться. В конце концов, на все приключения и тайны найдется по объяснению. Ведь тайной назвать можно только то, что не объяснено. Или пока не объяснено.

Например, почему четыре неглупых и добрых землянина приняли обыкновенный контакт за агрессию. Если тебя берут под белы ручки и силком заталкивают в неизвестное судно, то первая мысль — похитители! А тебе подарок приготовили. Царский подарок. Достойный царя природы. Индивидуальный биоуправляемый и самозаправляемый корабль с антигравитационными двигателями. Земле такого минимум два века не видать. А тебе на блюдечке поднесли. На летающей тарелочке. Ну спеленали на недельку, в мешок с головой сунули. Так это ничего, это просто мерку снимали. Индпошив!

Что там у нас ещё не поддается объяснению? Ага, почему именно землян дожидались. Так, собственно, никто и не дожидался, сами влезли. Неведомые братья ждали приматов. Красивых и философствующих белых приматов, аборигенов благословенной Ягодки. Наверно, своими руками или щупальцами и рай им на планете выстроили. Парк на весь глобус, бассейн величиной аж с мировой океан. Плодись-размножайся, первобытное племя. И ума набирайся. А племя размножаться размножается, а умнеть не соизволит. Рай в шалаше, под кустом стол и дом, одним словом, Ягодка — какие уж тут условия для прогресса? Трудностей маловато. Братья ждут-пождут, насылают облов. Нате вам космос, нате вам корабли. А примат-обл — он и в космосе примат, не выдерживает проверки на разумность. Оттого и строение у него попроще, и биококон не развит. Высшее животное, приспособленное к вакууму, все равно животное. Одни инстинкты. Никакого ума. Не каждому примату дано обрести разум. Не каждой обезьяне по силам стать Человеком.

Какая, кстати, периодичность вулканической активности Куздры? Ах, примерно двадцать один год? Надо же, какие молодцы эти цивилизаторы. С такими приятно дружить, все предусмотрели.

Грегори подмигнул своему отражению в панели пульта, шумно обернулся:

— Ребята, на что похоже число двадцать один?

— На «очко». Была такая в древности карточная игра, — машинально ответил Айт.

— Холодно, граждане, холодно… Я имею в виду двадцать один оборот Ягодки вокруг Хильдуса. А также двадцать один год по земному летосчислению…

— Смена поколений, что ли?

— Именно, друг Айт! Достойная отгадка прекрасной тайны! И в высшей степени целесообразный тест на разумность. Суди сам. Две планеты сближаются с Хильдусом. На планетородине пробуждаются вулканы, в том числе искусственные. Из лавового озера вылезает корабль-матка, начиненный электрическими роботами. И летит за душами для будущих малюток-облов. Раз в поколение. Пять раз в век. С ходу выуживает сотни две белых обезьян. И пополняет, увы, лишь стадо космических приматов. Вакуумных животных по имени обл.

Наверное, тест рассчитан и на попадание в сети очень умной обезьяны.

Обезьяньего гения. Гении ведь так любопытны, так нетерпеливы… И все же разовые захваты картины мира не меняют: умная обезьяна становится умным облом.

Но если начинают ловиться одни гении, значит, аборигены созрели для контакта, как куры-несушки для снесения яйца. Тогда сработает скрытая программа и укажет путь к Братьям. К контакту.

Ну кто упрекнет цивилизаторов в лености ума? Воистину придумано хитро, на века. Жаль, машинка невесть сколько столетий крутится вхолостую. Придется землянам сыграть роль катализатора. Приматов из контактных районов выманим в другие места, заселим парковое приозерье человеком вида Хомо Сапиенс. От добровольцев, думаю, отбою не будет…

— Пора. Путь флаю мы с Грегом расчистим. Да и к ТФ-шлюзу заодно отбуксируем, быстрее будет.

Илья поднялся, подошел к ревитатору, коснулся щекой и губами крышки.

Спящая красавица и безутешный принц, удрученно подумал Сотт. К сожалению, времена пошли несказочные: от простого поцелуя хрустальные гробы не рассыпаются, а принцессы не открывают глаз.

Он поколебался, не взять ли с собой Руму, исстрадалась без него, бедняга.

Решил не рисковать: неизвестно, какие наводки дадут в управление облом собачьи биотоки. Следующую улучшенную модель будем высиживать вдвоем…

Кстати, а если и людей кораблю-матке подставлять попарно. Может, удастся вывести породу двухместных кораблей?

Грег и Илья с двух сторон нежно обняли флай рукочелюстями. Ленточные антенны распущены, ловчие щупальца наготове, бесполезные в пустоте ходильные ноги втянуты, ротовой и подбрюшный люки задраены. И чего это люди насочиняли про летающие тарелки? В полетном положении обл гораздо больше напоминает краба. Или шляпу с лентами… Сдвоенная двигательная установка рванула земной корабль с места так, словно и для него тоже перестали существовать законы инерции.

Гравитационные возмущения затронули сплющенную, но не разорванную в клочки псевдокаменную глыбу. Глыба закувыркалась, приоткрыла проделанные лазерными резаками язвы в основании ротового люка. Нижняя губа-пандус тоже была наполовину перерезана и выворочена. Через это отверстие, надув герметичный переходник, Айт под руководством Ильи и Грега эвакуировал из коченеющего биококона Иленуцу…

Дважды мертвая, лишенная и собственной жизни и приходящей души скорлупа дрейфовала в пояс астероидов — к кладбищу космических животных, к кладбищу симбионтов, так и не ставших Кораблями.

Букля

1

О чем подумает нормальный здравомыслящий человек при виде рыжего негра? Первым делом, что напекло голову солнцем, что пересидел вечером у телевизора, до сих пор в глазах розовые голографические чертики из рок-сериала, что лукавый бармен капнул в фирменный безалкогольный напиток чего-нибудь одурманивающего. Коли природа обделила тебя воображением — а именно таких набирают в Международную Вахту Паритета, — то удовлетворишься еще более простым предположением: мол, шевелюра у нового напарника крашеная, и, к лицу она ему или не очень, тактичнее всего чужих странностей не замечать.

Известно, однако, удобное объяснение не обязательно самое верное. Второй год носил «полковник» Занин свое временное представительское звание. И хотя звездочки на погонах в их службе не предусмотрены, да и сами погоны никогда не отягощали занинских плеч, и невооруженным глазом было видно: явившийся на смену шикарному парню Дику новичок натурален от огненных вихров над крутым черным лбом до мягких мара-фонок. Редкое, можно сказать — невозможное сочетание мастей. И кто знает, не поставлена ли перед красавчиком задача каким-то образом вывести из себя «восточный сектор»?

— Добро пожаловать! Вэлкам! — на правах старожила приветствовал гостя советский представитель Вахты. — Дмитрий Занин.

— Кен Лазрап, — представился американский коллега.

Синхронные улыбки, краткое, но крепкое — на измор — рукопожатие, дозированный наклон головы. До «верительных грамот», слава человеческому легкомыслию, не дошло. Почти одновременно Кен Лазрап преуморительно сморщил нос, Дмитрий Занин службицки выкатил глаза, и оба облегченно рассмеялись. Страшнее всего на Вахте нарваться на зануду.

— Давно в Паритете? — спросил Занин.

— Пятый год. На вахте впервые.

Об этом можно не сообщать, это видно по голым шевронам. Чтоб заработать к ним пальмовую ветвь, надо отдежурить в таком вот бункере два полных срока. Месяц. И еще месяц после двухнедельного перерыва. Тогда тебе присвоят временное представительское звание не ниже советника второго ранга, в просторечии подполковник. И легкой тебе службы, камрад, получи право три замечательных года ничего не делать шесть часов в сутки, с отпуском за каждый месяц этого ничегонеделания. Ну, правда, не великое удовольствие высиживать здесь целую смену, загнав внутрь себя даже тень страха, даже квант паники. А поскольку людей с медленной кровью — чтоб уж совсем на зависть рыбам — мало, то и охочих сюда не слишком. Да и отбор такой, какой когда-то космонавтам не снился.

Условностей на Вахте хоть отбавляй. Начиная с излишества самой Вахты. Ибо что может сделать человек там, где и автоматам не справиться? Недоверие к партнеру на заре разоружения породило массу… как бы помягче выразиться… взаимобесполезных, зато абсолютно симметричных мер. По тому наивному детскому принципу, который описал в своем рассказе Михаил Зощенко: «А если ты, Лелишна, съела конфету, то я еще раз откушу от этого яблока». — «А если ты, Минька, опять откусил от яблока, то я съем еще одну конфету». Короче, бдительность и контрмеры — вместо того чтоб одному отказаться от своей очереди хода, а другому немедленно ответить тем же. Принцип на принцип. Рано или поздно, разумеется, процесс ядерной разгрузки сдвинулся все-таки с мертвой точки, покатился потихоньку к нулю. И худо-бедно, с ограничениями, оговорками и отступлениями достиг на Земле желанного уровня. А вот в космосе заклинило. «Не можем существовать без ядерного оборонительного щита», — провозглашает одна сторона. «Но вы же свой щит и над нашими головами вешаете, — возражает другая. — А ежели рухнет?» В общем, разлад. Ни дипломатия, ни здравый смысл, ни третейские судьи — неприсоединившиеся страны — не помогали взаимопониманию. Никто не осуждал высокие договаривающиеся стороны: вся история планеты — это войны, политический шантаж, демонстрация военных мускулов. Но народы истосковались по мирному небу. Надоело дрожать, надоело бороться за выживание, хочется выжить. А компромисса нет как нет.

Пока вдруг не нашлось поистине соломоново решение: замкнуть системы сами на себя. Хотите запустить ваш щит? Запускайте. А мы к нему, выражаясь фигурально, приспособим ма-ахонький такой взрыватель. Начнет звено щита падать — по злому умыслу или из-за неисправности — мы, не разбираясь, провокация это или нападение, нацелен удар на собственные города или предназначен наши с горизонтом сровнять, в ту же секунду тихенько, аккуратненько, на безопасном от Земли расстоянии разносим ваши ядерные боеголовки вдребезги. У вас спутники? Прекрасно. А у нас следящие лазеры. Отклонится бомбочка с заявленной орбиты хоть на метр — тут ей и финиш. Сместится луч лазера хоть на угловую секунду с оси слежения — и кольцевое отражающее зеркало обратит его вспять, а бомба тут же накроет подконтрольную территорию. Словом, паритет. Опасность поровну. И спокойствие на равных. Одно от другого никуда.

На первый взгляд, разумно. На второй — тоже. Учредили Вахту — семь чрезвычайных постов в семи точках Земли. Для надежности. И независимости. А насчет личных свойств вахтенных — настроенности на принятие решения, чувства ответственности, порога возбудимости и еще ста двадцати параметров — так об этом больше народу заботилось, чем при выборе невесты для чемпиона породы. Шутка ли, защитник нации, часовой Земли! Стопроцентный американец против стопроцентного русского, точнее, советского. А чтоб, мало ли, не сговорились против человечества (смешно, вахтенным только аварийные телефоны доверены!), совмещали их всего на полсрока. Поэтому сегодня Дика заместил Кен Лазрап. А через две недели кто-то из своих заменит Занина.

Как и положено победителю жесткого отбора, раздумья не отразились на занинском челе. Дмитрий сделал приглашающий жест рукой. Мол, принимай хозяйство, коллега. И повел Кена вокруг полуовала спаренного пульта. Показал две одинаковые каюты с бытовками, спортивный зал, бассейн. И снова святая святых бункера — спаренный пульт.

После обхода последовал традиционный обмен авторучками. Отвинтили колпачки, извлекли стержни, почти не отличимые от обыкновенных «шариков» без пасты. Через эти импровизированные соломинки высосали на брудершафт содержимое авторучек. Кен в своей пронес виски. Занин с начала дежурства хранил коньяк с капелькой лимонного сока под мембраной — на запивку. Трудно поверить, что начальство с обеих сторон не догадывалось об истинном значении сувениров. Но, спасибо ему, не вмешивалось. Чем достигало неслыханного успеха в укреплении доверия. А значит, и в деле паритета.

Кен оказался во всех отношениях симпатичным малым, и время покатилось быстро. По дисплеям проплывали сбалансированные данные. Один телевизор гнал, как правило, детективы, другой — экзотические танцы. Два плэйера изливали похожую музыку. На теннисном корте выигрывали строго поочередно. Ничто не предвещало неожиданностей. Заниным уже начало овладевать чемоданное настроение. Все чаще вспоминалась нетерпеливая дочкина ладошка в руке. Труднее стало отгонять видение затуманенных от первых ласк прохладно-серых Лениных глаз. По временам перед взором явственно проступала стайка моховиков на сухой вересковой поляне, отчетливо тянуло запахом костра и дымящего шашлыка.

В таком настроении немудрено пропустить сигнал, который, если честно, давно уже все на свете считают невозможным и единственно перед которым, тем не менее, заранее содрогаются. Однако Дмитрий не пропустил. Черт его знает, о чем в этот момент размышлял рыжий негр, но, можно ручаться, отреагировал он не на сигнал, а лишь на внезапную тревогу, источаемую занинской спиной. Да, собственно, сигнала и не было. Ни звукового. Ни светового. Был какой-то сбой в узоре кривых, прогалы в колонке цифр, нарушение примелькавшейся симметрии — та микроскопическая фальшь, которую капельмейстер уловит и в стоголосом слаженном хоре. И которую Занин уловил, гуляя по аппаратной и глядя не в сторону дисплея, а на пританцовывающего Кена.

Стиснуло сердце. Бешеные колки натянули нервы.

За пультом Кен очутился первым, но это не имело значения: в те тридцать секунд, которые положены компьютеру на перепроверки, вмешаться в его действия все равно нельзя. Дмитрий приближался к пульту медленно, точно прикованный к ядру. К земному ядру. Необъяснимо: с орбиты исчезла одна из стационарных, привязанных к местности ядерных бомб. Не взорвалась, не упала на материк или в океан, не ушла в бесконечный космос, а просто-напросто пропала, испарилась, скрылась в четвертом измерении или в черной дыре. Ни теплового, ни радиационного следа, ни вспышки излучения — ничего!

Ученые и военные в чудеса не верят. Они привыкли иметь дело с материальными силами, с вещественными явлениями. То, что произошло, не могло быть предусмотрено программой Паритета. Во-первых, осиротевший лазер выйдет из режима слежения и примется описывать все расширяющиеся круги, полосуя на боевой мощности любые попадающиеся объекты — вплоть до ядерных бомб. Во-вторых, утратив одну сдерживающую единицу, потерпевшая сторона обязана ответить на нападение немедленным ударом. Хотя никакого нападения и не было.

Тем не менее, бомба пропала. Пострадал паритет. Рушились надежды человечества.

Огненно-рыжие букли Кена стали дыбом. Словно факел. Словно комнатный атомный гриб. Неужели негр за две недели ничего не понял? Неужели думает, русские специально слямзили с орбиты их бомбу, чтобы внезапно и необратимо добиться военного превосходства? Не хотел бы Дмитрий быть на месте напарника. Ибо не мог придумать за него никакого хода. Что бы ни предпринял сейчас рыжий негр, что бы ни удумали их генералы, «восточный сектор» автоматически опередит противника на шаг-два. Силы мира были настолько уравновешены, что лишь чудо могло поколебать чашу весов. Чудо в этот раз сыграло на стороне русских… Наверное, сейчас в бешеном темпе ищут выхода компьютеры, эфир захлебывается аварийными сигналами, одни готовятся к концу света, другие молятся, третьи сыплют проклятия. А в ком-то, возможно, взыграла психология смертника, рассекречена команда на подрыв всех бомб, запущен часовой механизм ядерной катастрофы. Одно неразумное движение — и ливни радиации хлынут на незащищенную Землю. Оказывается, нет ничего проще, чем уложить в братскую могилу бедное человечество!

— Лазрап! — Занин сжал черное плечо Кена и почувствовал, как отчуждающе затвердели под пальцами мускулы рыжего стража Паритета — Без паники, парень. Ты ж понимаешь… Мы…

Он махнул рукой. И латинскими буквами, без шифровки и сокращений выдал дисплею команду на самоликвидацию лазера.

Конечно, мнение Дмитрия Занина — одно из семи. Остальные ничего о нем не узнают, каждый вахтенный обязан принять решение самостоятельно, словно от него одного зависит спасение человечества. Вполне может быть, помимо их разъятых по планете семи пядей во лбу существует таинственный непорочный некто с правом вето на любые решения. И этот Верховный Неизвестный… Впрочем, случайные люди в службу Паритета не попадают, можно не глядя поручиться за здравый смысл любого соотечественника. Да и за напарников заодно — в итоге голосования Занин почему-то не сомневался.

Дожидаясь равновесия на пульте, Дмитрий с запасом набрал в грудь воздуха… Военные изобретут очередную красивую формулировку насчет более низкого уровня противостояния. Но слово «противостояние», увы, так и останется для них второстепенным.

Цифирь и символы на экране сомкнули стройные ряды, утверждая восстановленную симметрию. Дмитрий дружески пихнул Кена локтем в бок. Кен в ответ сверкнул неотразимой улыбкой…

Как вдруг снова разверзлась в ближнем космосе черная дыра и поглотила с орбиты сначала спутник-шпион. А следом, через крохотный промежуток времени, еще один бомбовый стационар.

Как и у белокожих рыжих, кожа негра обладала повышенной чувствительностью. Черное лицо Кена посерело до цвета выключенного компьютера.

2

Большая и — не исключено! — лучшая половина человечества не любит понедельников. Леон Эстебаньо Пассос к этой половине явно не принадлежал: лично он терпеть не мог вторники. Особенно те из них, на которые падало дежурство в лаборатории. У всех творческий день, все набираются свежих впечатлений, а ты с глубокомысленным видом слоняешься меж приборов и как спасения ждешь случайного видеовызова. Но звонки редки: за долгие годы к нерушимому графику приучены и знакомые, и начальство.

По мнению Леона, особого смысла в дежурстве нет. Лабораторные опыты контролирует компьютер. Рыбки и водоросли в аквариуме на экобалансе, хозяйского глаза не требуют. Торчать приходится лишь из-за пресловутого «А вдруг?». Техника-техникой, не устает повторять шеф, но без догляду и с ней случаются казусы. А когда не везет, то и в собственном носу пальцем на гвоздик напорешься!

Леон обошел помещения. Для разминки погонял по экрану койота с клеткой. Упустил всего семь мышат, приличный результат для ускоренного темпа. В этой игре Леон прочно держит в лаборатории второе место. А первого, пока здесь трудится лаборантка Тэй, ему не видать как… как свадьбы собственных родителей. Ну да ведь с Тэй не потягаешься, за ней три поколения пианистов, да и у самой не руки, а музыкальные манипуляторы!

Дзенькнул таймер над магнитной бутылью Клейна. Ох, и забот у шефа с этой игрушкой! Подойдет, возьмет себя за лацканы куртки и думает, думает… Потом разведет руками, сморщится, как огород пеона во время засухи. И отправляется на поиски нестандартной идейки. Потому что с помощью стандартных не в силах объяснить руководству института, куда девается энергия целой электростанции. Толстые шины с гроздьями контактов опоясывают пустоту — самой букли (вольное сокращение от «Бутыль Клейна магнитная, электронотребляюшая»), естественно, не видать. Однако невидимость не мешает бутыли заглатывать прорву электричества. И до насыщения, похоже, далеко. Когда кому-то взбрело в голову дать на бутыль ток и обнаружилось, что тело с односторонней поверхностью ухитряется накапливать нешуточный потенциал, шеф сразу же возмечтал о новом аккумуляторе потрясающей емкости. Увы, мечта его не спешит осуществиться: магнитная сестра ленты Мебиуса бездонна, как дырявый карман бедняка. Решай здесь Леон, он бы давно уж приостановился и слегка поболтал бутылочку возле уха — не плеснет ли что-нибудь через край? Ну, да если очень хочешь, случай найдешь. Хоть вот сейчас, пока нет шефа. Поменял полюса — и пузырись, голубушка, показывай, чего накопила. Импульс можно поставить полсекунды. А то и па шесть ноликов короче. За двухмиллионную долю секунды вряд ли что случится. Решено. Пробуем.

Вокруг незримого бутылочного горла висит кольцо заряженной пыли. Чтобы внести свою научную лепту, Леон подбил лаборантку Тэй использовать буклю в качестве пылесоса. Шеф почему-то обиделся. Странный человек. Леон Эстебаньо Пассос никогда бы и ни за что на Тэй не обиделся.

Он оконтурил бутыль голограммой. Творил голограмму Витус Биксич. Букля у него получилась в виде акулы с вытянутым круглогубым рылом и поджатым, вросшим в брюхо хвостом. На ядовитые цвета Витус не поскупился. Особенно неприглядны вздутия шкуры, в которые впиваются отнюдь не воображаемые контакты высоковольтных шин.

— Буты, буты, бутылочка, раздутые бока! — замурлыкал Леон, переключая управление установки. Пылевое облачко, потерявшееся на фоне яркого изображения акульего рыла, взволновалось и рассеялось. Пошел!

На невообразимый миг поменялись полюса обмоток. Раздался негромкий хлопок. И из лаборатории умыкнуло стол шефа вместе с киб-секретарем и видеофоном.

Леон растерянно поскреб в затылке. Десяток рабочих мест в помещении, так нет, невидимка польстился на руководящее. Экспериментатор проследил направление бутылочной оси…

М-да. Хорошо, самого шефа в этот момент не принесло, пропал бы заодно со столом. Интересно, куда?

Леон дотянулся до ближайшего видеофона, набрал «время». Аппарат безмолвствовал. Ясное дело, видеофонный ввод только у шефа. Кто бы мог предусмотреть такое вот буклино хобби — исчезатель мебели? А если не только мебели?! Чистенько работает, собака, даже кучки пепла на полу не оставила…

Подражая начальству, Леон свирепо поморщился. Выставил на опустевший пятачок лаборатории урну. Придвинул кресло шефа (семь бед — один ответ!). Положил на сиденье пробирку с кристаллами сахара, катушку проволоки. На выбор. Пусть трескает, что понравится. Прикинул на дисплее площадь захвата. Чуть сузил круглый акулий рот. Дал отрицательное снижение жерла. И шарахнул. Световых эффектов не последовало. Хлопок — предметы исчезли. Лишь урна не поместилась в уменьшенном секторе «обстрела» и осталась стоять столбиком.

На какой-то момент Леоном овладел азарт. Он навел буклю на Витусов стол. Раз — пропал со стойки халат. Два — растаяла стойка. Три — испарился забытый Бистичем журнал. Э-э, чьи это уши торчат из букета нашей обаятельной лаборанточки? Какой нахал посмел дарить чужой девушке цветы? Поберегите усы, сеньор даритель! И подарок свой заберите, нечего тут!

Букет со стола Тэй не исчез. Зато исчез старинный фарфоровый изолятор с подоконника. Направление то же самое, расстояние подальше. Как до места шефа. Или до стойки Бистича.

Что-то ткнулось Леону в лодыжку. Леон отмахнулся. Завил бутылочное горло штопором. Мазнул по стене — прощайте, донна Инезилья, мы с компьютером другой ваш портрет нарисуем… Не пропадаете? А еще разок? Все равно не пропадаете? Ладно, не очень-то и хотелось. А вы, мадам дверца? О черт! Створка лифта сдвинулась, в лабораторию с грохотом ввалился инструментальный шкаф. Посыпались железо и пластик. От падения включился Сыщик. Выкарабкался из кучи. Деловито отогнул антенны. И заюлил вдоль кабельных трасс в поисках утечек. Леон машинально следил, как он, лавируя, приближается. Хотя рядом, минуту назад отброшенный равнодушной Леоновой ногой, возился точно такой же приборчик с точно таким же инвентарным номером на спине…

Сыщик подбежал, сунулся к Леоновым брюкам. И растаял.

Двоится в глазах, решил Леон. Феномен Эстебаньо Пассоса, отягченный бутылочным эффектом. Джинн из магнитного шкалика…

— …не отвечаете? Звоню-звоню — а в трубке будто ком ваты! — прощебетала Тэй, нарождаясь прямо перед носом и протягивая руку.

Ба, еще один призрак, отметил про себя Леон. Тем не менее, галантно вскочил. Пожал тонкие пальчики. Подивился: девочка тоже не в себе, никогда бы раньше не посмела подать руку «сеньору инженеру». И подкралась незаметно. Как призрак. Хотя пальчики у призрака точно ее, Тэй, ему ли не знать. И голосок ее. О, как сладко от него взлетает сердце. Даже если девочка сердится!

Тэй смущенно выдернула руку, потерла лоб. Нет, точно не в себе: затравленно озирается, переминается с ноги на ногу, в глазах тихий ужас.

— Простите, сеньор Леон, что здесь творится? Меня словно бы по темечку из-за двери тюкнули. Не соображаю, как возле вас очутилась.

Леон недоверчиво оглянулся. Дверь начала отворяться.

— Эй, есть кто-нибудь? — послышалось с той стороны. Еще одна Тэй, толкая дверную ручку, переступила порог. — У вас все в порядке? Ничего не случилось?

— Тэй Первая, Тэй Вторая, — растерянно пробормотал Леон, разворачивая буклю на прямую наводку. — Это даже для влюбленного слишком…

Процокали каблучки. Двойник девушки поднял руку — то ли здороваясь, то ли осеняя остолбеневшего экспериментатора крестным знамением:

— Тут на самом деле все в порядке, сеньор Леон? Почему…

Тэй Первая с ужасом смотрела не на него, а на ту, другую. Круг замкнулся, струна лопнула. Копия девушки сделала еще один шаг вперед. Дрогнула. И исчезла. Пахнуло озоном.

— Езус Мария, что это было? — Тэй Первая потыкала распрямленной ладошкой воздух перед собой, передернула плечами. — Если позволите высказать мое мнение, сеньор Леон, негоже расходовать вечный аккумулятор на фокусы. Не сносить вам головы, если шеф узнает… Может, позвонить сеньору профессору?

— Видеофоны не работают. — Леон жалко улыбнулся.

Два одинаковых Сыщика, две Тэй… А донна Инезилья целехонька на стене… Что-то брезжило, вот-вот прояснится. Мешали мысли о шефе. «Если узнает…» Как не узнать, когда сесть не на что? Второго стола букля не сотворит!

Тэй поддела туфелькой докатившийся до цоколя букли резиновый ролик. Вызвала уборочный агрегат. Извлекла из «эспрессо» две чашки кофе:

— Глотните, сеньор Леон. Приободритесь.

— Погоди, не до того! — Леон оттолкнул чашку и взвыл: густая горячая жижа (ох, Тэй, Тэй: автомат — и тот ей отменнейший кофе варит!) плеснула на руку. Послюнил обожженное место, попросил: — Слушай, раз уж ты здесь… Посчитай, а?

Чудеса продолжались: Тэй не напомнила про выходной день, не сделала оскорбленного лица, не изобразила на экране (едва сеньор инженер отвернется) замысловатую фигуру из трех элементов. Молча кивнула. Подсела к компьютеру:

— Вводите данные.

На Леона снизошло вдохновение. Скачки магнитного напряжения, удвоение объектов, пропажа мебели и, наоборот, стойкость донны Инезильи, длительность импульса, расстояние до точки поражения — все пошло в исходные. Если электронные мозги не свихнутся, то выдадут приемлемую гипотезу. К виртуозным пальчикам лаборантки да голову Леона — тандем ого-го! Потеснитесь там, на Олимпе, пора удлинить список Нобелевских лауреатов на фамилию Пассос. А можно и на две: пусть шеф тоже насладится славой, не жалко. В конце концов, если бы не его стол…

Компьютер считал долго. Минут сорок. А когда окончил, Тэй презрительно оттопырила губу, локтем провела по клавишам, как бы стирая результат:

— Я, наверное, ошиблась, сеньор Леон. Абсурд какой-то: время с отрицательным знаком…

— Минус-время, по-твоему, абсурд? — прогремел Леон, внезапно прозревая и по-наполеоновски складывая руки на груди. Но не доиграл роли, азартно шлепнул себя ладонью по лбу: — Я же должен был догадаться! Концентрируя энергию, букля рвет временные связи, и капсулированное пространство мгновенно соскальзывает в прошлое. Чем мощнее импульс, тем дальше в глубь времен. Я же собственными руками выдернул тебя из потока времени и целую минуту болтал с тобой до того, как это сделал, представляешь? Сначала болтал, а потом выдернул. Это же катапульта в прошлое, Тэй! Хочешь вернуться назад годочков на пять, а?

— Ну-у, я тогда была совсем ребенком… — Девушка славно покраснела и отодвинулась. — А вам зачем в прошлое?

— Э-э, ясноглазая, великая мудрость сие есть! — Леон победоносно оглядел слегка разгромленную, но начинающую обретать рабочий вид лабораторию. Уборочный агрегат утробно звякал, оплакивая уходящий беспорядок: не скоро ему опять выпадет столько работы! Вот погоди, сядет здесь Пассос, благодаря своему открытию, хозяином, тогда не заскучаешь… Представив эту перспективу, Леон засмеялся, присел перед девушкой на пульт, покачал ногой: — Хотел бы я знать, какому дикарю достался активный стол шефа с автономным питанием, мордастым киб-секретарем и видеофоном? Кстати, идея: настряпать разных достижений цивилизации и отправить назад по времени — кто усомнится, что Землю не посещали интеллектуалы-пришельцы?

Тэй мимолетно улыбнулась, коснулась его руки:

— Это очень неосторожно, сеньор Леон!

Удивительное дело: еще день тому назад Леон отдал бы за это нечаянное прикосновение полжизни. А сегодня ничего, только сердце чуть-чуть подпрыгнуло.

— Не сеньор, Тэй. Для тебя я просто Леон.

— Хорошо, сеньор Леон, я постараюсь… — Девушка привычно потупилась, как и подобает рядовой лаборантке. Взгляд ее упал на дежурный дисплей. По полю плыли столбцы цифр — координаты объектов Паритета. Ибо самый надежный контроль — полная рассекреченность данных. Пусть любой человек в любой момент знает: в мире все спокойно. Если, конечно, забыть, что каждая такая висюлька может в час пик обратиться в испепеляющую звезду. Сними с неба — город спалит!

Тэй ненавидела эти кладовые смерти над головой. Ненависть к бомбам досталась ей в наследство от предков. Великие покровители дома, чего бы она ни отдала, лишь бы избавить от них мир! Метлой бы их с орбит! Где б только найти подходящую помойку?!

Она колупнула ноготком пульт управления буклей:

— А скажите, сеньор Леон, эта штука действительно может выкинуть из нашего времени все что угодно?

— Эх, девочка! Да хоть небоскреб!

— А спутник?

— Какая же разница? — Леон тонко улыбнулся. Его распирало от снисходительности. Ясно и роботу: к резвым пальчикам Тэй надо приставить голову не глупей Леоновой, иначе фиг разберешься!

Жаль, жаль, не обратил инженер внимания, каким глухим внезапно стал голосок Тэй, как стремительно потемнели глаза, как неровная бледность заливает щеки. В институтах не учат, что опаснее всего срывы настроения у терпеливых девушек с примесью восточных кровей. Теряя контроль над собой, Тэй завороженно потянулась к пульту.

— Эй-эй, милая, ты чего затеяла?

— Землю чуть-чуть почистить… Подвиньтесь!

— Сумасшедшая!

— А эти ваши игрушки над планетой — не сумасшествие? — Тэй решительно спихнула Леона с панели, яростно ударила по сенсоклавишам. — Человечество обрело нынче такое могущество, что всякий, кому не лень, может разделаться со всем миром. А потому и отвечать за родной дом обязаны все.

— И ты тоже?

— Отчего нет? Я ведь тоже из рода хранительниц домашнего очага. Одна из многих, не хуже и не лучше других…

Леон оцепенело следил, как цифры на экране ускоряют бег. Неведомый секундомер отсчитывает миги до старта. Куда?! Зачем?!!

— Не смей! — взмолился Леон, испытывая желание скомкать хрупкие, зависшие над клавиатурой пальцы. — Ты вызовешь катастрофу! Стой, ну!

— В кои-то веки дорваться до волшебной палочки и не попытаться уничтожить оружие — моментально и целиком? — Тэй вызывающе тряхнула головой. — Стыдитесь, сеньор Леон. Лучше помогите синхронизировать второй дисплей. Входите в глобальную информсеть, вызывайте банк Паритета. Сомневаетесь? Ну так отойдите, не мешайте мне выполнять мою женскую работу!

Тэй придвинула выносной пульт соседнего дисплея. На секунду зажмурилась. Будто собиралась сыграть трудную концертную сюиту. Ту, что обычно играется в четыре руки. И вдруг бесплотные пальцы замелькали с такой быстротой, словно их вовсе не было, словно сами собой озарялись и гасли сенсо-клавиши, сами собой, подчиненные чьему-то произволу, летели по экранам строчки. Под безмолвную музыку букля устремила к небу жерло.

«Учти массу спутника», — шепнул про себя Леон, стискивая кулаки. И не только шепнул, машинально набрал команду у себя, увеличил захват акульей пасти, перекрыл треть орбиты крупного бомбового стационара. Тэй восприняла непроизнесенные слова, вплела в таинственную мелодию и его скромный аккорд.

В сущности, Леон и сам не жаловал эти траурные небесные знамения. Он, правда, привык не обращать на них внимания. Они существовали до его рождения и наверняка его переживут, чего же зря дергаться? Будь он уверен, что не станет хуже, он бы, может, и вмешался… В конце концов, жить без бомб спокойнее, чем с бомбами…

Страхи и сомнения внезапно ушли. Земля предстала яблоком с испещренной коростой кожурой. Хорошо бы всю эту коросту подальше в прошлое, в Точку Большого Взрыва, но кто знает, сколько на это потребно энергии? Проще куда-нибудь к динозаврам, бедняги так и так вымерли, им уже не повредишь…

И опять Тэй будто услыхала — вывела на шкалу времени мезозой.

Первым пал могучий стационар с гирляндой разделяющихся ядерных боеголовок и системой противоракет. Потом спутник-шпион. Информсеть Паритета запаниковала. Честно говоря, дрогнул и Леон: вдруг кто-то от отчаяния рванет разом  на орбите весь ядерный потенциал, превращая Землю в карликовую сверхновую, костер для еретиков-миротворцев! Надо, кстати, рассредоточить по мезозою наши посылочки, не втыкать в одно десятилетие…

— Давай я займусь высокоорбитными, — не выдержал Леон. — Отлавливай лоскутники… Готова? Принимаю.

Тэй и бровью не повела в знак согласия — просто-напросто сбросила с панели выносной пульт, обрекая его болтаться на длине шнура. В темп ее Леон попасть не пытался: закладывал параметры орбиты и ставил на ожидание. Подгадав момент, девушка залпом сметала «упакованный» Леоном объект вместе с парой своих. Залпы все учащались…

Двух вещей боялся Леон Эстебаньо Пассос. Что иссякнет запасенная буклей энергия. И что они не успеют. Неясно, почему медлят те, чье безумство обратило города и страны в мишени, а земной шар — в яблочко на мушке ружья. Теперь-то, господа, жало у вас вырвано. Можете взрывать, можете сами с досады лопаться. Потенциально опасных регионов становится все меньше и меньше. Одним ударом двое граждан Земли разрубили смертоносные гордиевы узлы, смахнули висящие над головами дамокловы мечи. Хорошо, когда рядом с тобой живет человек, способный подумать за все человечество. И не только подумать. Но и рискнуть действовать.

Безбожно высвеченные локаторами, плененные формулами баллистики, кладовые смерти метались вокруг Земли, выискивая, в какую щель забиться. Но букля настигала их даже в другом полушарии, сквозь толщу земного шара. Еще, еще немного. Самую малость. Лишь бы те там не всполошились.

Когда остался последний лоскутник, Леон позволил себе расслабиться: пусть девочка сама поставит завершающий штрих. Свое название двухмегатонная лавирующая бомба получила за то, что должна накрывать территорию противника не сплошняком, а выборочно, лоскутьями. Предвидеть зоны поражения практически невозможно. Защититься — тем более. Нет шансов и у «чистых» участков, блокированных бесчисленными пятнами радиации…

Тэй накрыла лоскутник раз, другой. Мимо. Притомилась, решил Леон. И все еще не обеспокоился. После третьего промаха он лениво высветил полетную кривую, и победный хмель мгновенно соскочил с него: кривая клевала малые высоты и расплывалась объемным ломаным пунктиром. Кто-то взял на себя управление, превратил пассивную траекторию лоскутника в активную!

Еще долю секунды Леон мучительно соображал, отчего не срабатывает следящий лазер. Лоскутник нанизан на луч, как шашлык на шампур. Выходит, снялся. Выходит, против смертельного витка только они двое. Даже, пожалуй, он один, Тэй не в счет, не юным девам тягаться с маньяками. Леону представился прущий на окоп танк, и он, солдат мира, обязан выстоять. Впрочем, сравнение неудачно. Ему лично ничто не угрожает. Зато под угрозой жизнь тысяч ни в чем не повинных людей.

— Постой, девочка, это уже мужская работа.

Леон включил прямое изображение, наложил координатную сетку, сделал на пробу несколько засечек. Ни одна не совпала с прогнозом. Лоскутник пикировал, локаторы явно запаздывали. Конус, охвативший веер возможных траекторий, упирался в Сибирь. А это значит, жди ответного удара. Потом удар на удар. И финиш. Один для всех.

Леон попытался представить себе глаза того, за чужим пультом. Зло прищуренные. Или белые, невменяемые, с неподвижными, расширенными зрачками. О чем печется он, готовясь перевести лоскутник в стригущий полет и кассету за кассетой выстреливать над местностью кувыркающиеся заряды?

Веер траекторий жадно лизал непредставимо далекую Сибирь, где даже летом южанину неуютно и зябко.

Леон Эстебаньо Пассос, слабый человек человечества, пригнулся, приник к смотровой щели, в которую для него превратился экран. Руки сжали воображаемые гашетки. Когда-то летчики вот так же вот шли на таран. Опять неуместное сравнение. Паникуешь, мальчик, тебе же ничто не угрожает, на месте храбрых летчиков ты не окажешься. Но и на своем у тебя один-единственный шанс. Один залп.

Отсекая лоскутнику путь вниз, Леон без спешки подрезал веер траекторий заградительной полосой. И высадил в длинном импульсе все, что у него было. В глаза на миг полыхнула ослепляющая вспышка… И все исчезло.

А ведь и те бомбы должны были взрываться в небе мезозоя, подумалось Леону. Бедные динозавры. Почему так потемнело? Он ощупью тронул вогнутую поверхность экрана. Дьяболо! Не разберешь, работает или нет. А Тэй? Леон испугался. Постой, как он сидел? Спиной к ней. Полностью заслонив собой экран. Это хорошо…

— Тэй, девочка! — осторожно позвал Леон. — Не разберу: достал я его?

И почувствовал, как шею обхватили. тонкие руки, в глаза, в нос, в волосы тыкаются неумелые горячие губы, щеки девушки мокры от слез.

— Ты… — Тэй запнулась. — Ты молодец, амадо Леони, я горжусь тобой. А я знаешь как перетрусила?

— Погоди, он у нас взорвался? — Глазам было больно, и Леон отстранился. — Я не успел?

— Успел, успел. Это при переходе шарахнуло. Ты его совсем недалеко отправил. Едва-едва мощности хватило.

— На сколько? — прошептал Леон.

— В прошлый век. — Тэй шмыгнула носом.

— Точнее!

— На сто десять лет. Середина года плюс-минус пять дней.

Да-да-да, была там какая-то важная дата. Леон привычно потянулся к клавиатуре, вслепую пошарил пальцами. И словно бы разбудил двигательную память, перед внутренним взором высветилось: 30 июня 1908 года.

В этот день, по словам очевидцев, в земную атмосферу вторгся Тунгусский метеорит.

Колобок

Мое окно темно и слепо.

Но я туплю карандаши -

Я создаю второе небо

В пространстве собственной души.

Глеб Горбовский

Малыш пускал пузыри, ловил ладошкой воздух и вообще, казалось, заходился от хорошего настроения. По деревянной решетке манежа катался развеселый колобок, время от времени подпрыгивал, тоненьким голоском напевал:

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел.

А от тебя, малыш,

Ни за что не уйду.

Этот примитив несколько раздражал Викена. Хотя, если верить каталогу, «говорящие игрушки поощряют несложившуюся, некритическую детскую фантазию…» Какова фразочка, а? Готовый рекламный стереотип, как две капли воды похожий на блок из его собственных сочинений! Еще пару лет работы, и вообще разучишься по-человечески изъясняться — грех всех испытателей Павильона Новых Образцов. Впрочем, свою работу Викен любит и ни на какую другую не променяет. А умение поворчать лишь подчеркивает широту души, дает видимость объективного отношения к миру. Что за род занятий, если в нем не на что поворчать?

Викен с сожалением оторвал глаза от колобка. В работе уже следующая новинка: Кот-Баюн о семидесяти сказках с тремя запасными программами. Единственный вопрос: много ли Баюн жрет энергии? А то как-то включил игрушечную капсулу для исследования Юпитера, а она половину города «посадила»!

Сын не обращал на отца внимания — гонялся за колобком, шлепал пухлой ладошкой. Наконец зажал в угол манежа, потянулся ртом. Колобок жалобно пыхтел, не очень настойчиво вырывался. Однако Тин — парень упорный: приноровился к упругому сопротивлению игрушки, куснул первым зубом. По мнению конструкторов — сведения все из того же каталога! — «борьба» с колобком полезна для укрепления мышц ребенка. Когда малыш устает, магнитное поле успокаивает игрушку на решетке…

Кстати, о магнитном поле: не забыть ввернуть про него словечко-другое в рекламный проспект. Пора сдавать отчет по колобку, а глава «Устройство» не оформлена. Родитель хочет предстать перед любимыми чадами всезнающим, потому немножко науки вперемежку с юмором украсят любую рекламу. Слава природе, Викену подобные штучки удаются. Ведь нынче только от качества информации зависит, заглянут ли посетители к ним в Павильон. Бывает, модель не «дотягивает» и ее снимают с испытаний. Однажды, например, начальник Викена (тогда еще сам простой испытатель) не на шутку схватился с обыкновенным домашним климатизатором. Воздух, видите ли, автомату показался душным — так он мало того, что врубил вентиляцию, еще напустил аромат свежескошенного сена. Как на зло, начальник с детства сенного духа не переносил: кинуло начальника в пот, разрисовало крапивницей, дыхание у бедняжки участилось, слезы, насморк — в общем, все признаки лихорадки. Климатизатор выдает заключение: от жары. Добавляет охлаждения. И еще больше на луговые запахи давит. Сыпь гуще — климатизатор пуще! Короче, когда начальника нашли, он лежал в глубочайшей гипотермии, еле разморозили!

Убедившись, что Тин занят серьезно и надолго, а потому отцовское присутствие в детской не обязательно, Викен перешел в кабинет, включил эмоусилитель. Над столом, па невидимой нити, висел раскрашенный пластилиновый шарик с едва намеченными точками глаз и рта — ио (или врио?) колобка. Пора, пора кончать с колобком. Завтра же пластилиновый шарик заместит здесь чучело Кота-Баюна — скажем, кактус, пара соломинок и золоченая цепочка. Чем менее похож на объект рекламы такой вот ненатуральный болванчик, тем лучше для вдохновения: надо глубже сосредоточиться, полнее уйти в себя. Некоторые умеют вообще без макета. У Викена так не получается. Хоть голую ниточку, хоть улыбку от Кота, лишь бы приковывало взгляд! В сочинении эморекламы главное — первотолчок. А потом лишь бы от собственных мыслей не отстать.

Викен качнул шарик. Нитка закрутилась, показывая то хитрую щеку, то безразличный затылок, то выпученный простецкий глаз. Увидеть все это в пластилиновом шарике тоже может далеко не каждый. Рождение эморезонанса всегда неожиданно и чуточку сверхъестественно…

У сегодняшней рекламы совсем другие задачи, чем два-три века назад. Общество, где удовлетворяются все потребности человека, стремится избежать ненужных энергозатрат. Оно старается воспитать в своих гражданах сходные вкусы, умело направленной информацией выявляет массовые желания, а прихоти и капризы моды окончательно сводит к нулю, — чтоб зависть не пересилила здравого смысла, а забава — потребности. За здоровый дух потребления прежде всего в ответе они, испытатели.

Викен не знал, как начнет композицию. Еще не знал… Но первое слово, первые чистые ноты и краски уже бродили в нем неосознанно и неясно, как бродят по былинке искры в предчувствии огня. Испытатель любил и всячески продлевал такие минуты — подступы к творчеству, когда нельзя еще сказать, что получится…

Ио (или врир?) колобка повернулся на ниточке, тихое равнодушие пластилинового «лица» испытателю не понравилось. Викен спичкой всхолмил безнадежно-лысую гладь, выделил озорной, хохолком, чубчик. Стало получше. Эх, удалось бы под этот самый чубчик заглянуть! Конечно, не подвешенному здесь болванчику, а тому, натуральному колобку, по веселым бокам которого шлепает ладошками довольный Тин. Викен представил, как невидимое поле мысли подкрадывается к колобку, вбирает в себя его игрушечную сущность, чтобы изнутри, взглядом неподвижных круглых глаз посмотреть на мир. Пожалуй, это может оказаться той изюминкой, в которой уже половина рекламы: какими нас видит крошечный искусственный мозг? Даже не мозг, а так, несерьезный десяток нервных клеток избирательностью в три ситуации!

Кабинет заполняли сиреневые сумерки. В открытое окно доносилось требовательное женское: «Тоник! Домой!» Работал на малых оборотах винтороллер в соседнем дворе. В такт этому ритму жизни, улавливаемому всеми чувствоощущениями испытателя, «ожил» колобок: изо рта сплошного пластилинового монолита раздалось приглушенное гипнотизирующее пение на сверхнизкой частоте. Сразу же проступило солнце зной и свет ударили в глаза. На зубах захрустел белый горьковатый песок. Мелкая ракушечная пыль покрывала иссохшие деревья, глянцевые листья, тростниковые крыши хижин. Короткие угольные тени закруглялись у ног.

«А не очень-то камениста моя прекрасная Итака, — невпопад подумал Викен. — Скорее уж пыльная…»

И увидел старца. Старец сидел на ровно отесанной мраморной плите, почти вырастая из нее, — прямой, неподвижный, с мертвым лицом и тяжелыми завитками кудрей, каменно переходящими в бороду. Только руки — живые, легкие — быстро летали, над кифарой, ударяя плектром по струнам. И как бы по контрасту негромкий, с хрипотцой голос неожиданно тягуче и монотонно выговаривал:

К мощному богу реки он тогда обратился с молитвой:

«Кто бы ты ни был, могучий, к тебе, столь желанному, ныне

Я прибегаю, спасаясь от гроз Посейдонова моря…» [1]

«При чем тут Гомер? И почему вдруг на Итаке? Не понимаю, какое отношение к колобку имеет Гомер?» — подумалось Викену.

Если настроение сравнивать с картиной, то на переднем плане было недоумение, дальше — с той же резкостью, без дымки — легкая теплота убежавшей из детства мысли: раз Гомер — значит, все хорошо. Все — хорошо!

Солнце блеснуло в незрячих зрачках песнопевца. Позади хижин, чуть выше его головы, проплыл, шелестя страницами, раскрытый на портрете Гомера учебник Древней Истории. Викен ясно увидел затертый по краю рисунок с обведенными чернилами греческими буквами на нижней кромке бюста. Собственно, другого изображения легендарного певца никто никогда не видел. Особенно не вязались с неодушевленной каменной скульптурой поразительные руки старца. В них не было ничего от навечно остановленной и совершенной красоты мрамора. Даже с дефектами — обломанными ногтями и утолщенными припухшими суставами — эти руки были совершенны и вечны по-иному, на новом уровне совершенства: изменчивой повторяемостью, возрождением в поколениях. Они отличались тем, чем вообще живое тело отличается от изваяния: они жили. Темные, обожженные солнцем, удивительно гладкие на вид, с длинными, не разделенными на фаланги пальцами, которые гнулись где хотели и под любым углом, — чуткие зрячие руки Гомера были сами как живые существа.

Став мостиком для памяти, эти руки мгновенно вызвали новое воспоминание — такое яркое, будто еще одна физическая реальность наложилась на настоящую. Память не очень-то заботилась о логике, склеивая вместе несовместимые кадры, смешивая знакомое и незнакомое, виденное и выдуманное, обращая врезанные в синее одесское море рыбацкие домики из ракушечника в ослепительно-белые хижины Итаки.

Испытатель вспомнил, что однажды уже вздыхал по таким же вот — или очень похожим на эти — рукам с фрески Джотто «Оплакивание Христа». И тотчас с солнечной Итаки воображение перенесло Викена под угрюмые своды Капеллы дель Арена в Падуе. Художник совсем недавно закончил роспись, еще пахло сырой штукатуркой, но краски уже вошли в силу и обрели свою власть над людьми. Какая-то многозначительная связь внезапно открылась испытателю — между обнаженным, распростертым на коленях Марии телом Христа и самим Джотто, достоверных портретов которого до нас не дошло. Пока еще Викен не понимал этой связи, принимал ее извне — как редкую, навязанную вчуже истину. Истиной на этот раз оказались руки Христа — непрорисованные, прикрытые от зрителя и все равно исполненные страдания, мудрости, прерванного полета. Они последними не хотели умирать — эти вечно живые руки мертвого Иисуса…

Фреска поражала и иным мотивом: поверх согбенных спин и склоненных голов, над облаками, деревьями и холмами парили десять крылатых фигур. Викен перевидал много изображений ангелов в небе и на земле — с недоразвитыми, будто бы надорванными, ненатурально вывернутыми крыльями. Декоративно распущенные, едва приставленные к бокам, худосочные или по-гусиному тучные — такие крылья не были продолжением тела, не могли поднять человека в воздух. Десять джоттовских фигур объединяли умение и привычка к полету, схваченному в самой естественной, органической его сущности.

Викен заторопился вдоль стен Капеллы — немого неуклюже, боком, дабы ничего не упустить из поля зрения. Вот «Бегство в Египет». Все просто, все обычно и приземленно, но что-то сильное, избыточное, нечеловеческое во взгляде Мадонны, в повороте ее головы, в нимбе, похожем более на шлем или гребень из золотых перьев. Даже в лице младенца нет ничего детского — он прозрел и знает все-все… Вот «Возвращение Иоахима к пастухам»… Ну, где мог художник подсмотреть подобные жилища — ребристые, с пирамидальными козырьками и черными провалами входов? Что навеяло ему образ тонкоствольных растений, кучками капустных кочнов поднимающих беспорядочные кроны прямо из скал?!

Еще больше загадок в выразительной фреске «Поцелуй Иуды». Уходя от традиционного сюжета о предательстве, Джотто приблизил и обратил друг к другу два лица: прозрачный, почти античный профиль Христа и отталкивающий полуобезьяний профиль Иуды. У Спасителя волнистые, падающие на плечи волосы, оттененная бородой шея, спокойный взгляд. Безупречны формы носа и рта. А рядом — не напротив, а рядом — низкий лоб, по-звериному настороженные глаза, как бы срезанный подбородок. И все-таки они чем-то похожи — каждым жестом, каждым глубоко сдержанным и психологичным движением. Они так близки и зеркальны, что прежде думаешь не о предательстве, а о благодарности дикаря, получившего знание из рук бога! Дикаря, который сам когда-нибудь станет богом! Два лица, две эпохи, одна история…

Викен откинулся в кресле, облизал пересохшие губы, уставился в безответные очи колобка. Во дворе все еще рокотал винтороллер, кто-то мужественно пытался заглушить шум тонким запахом лилии…

Ну и шуточки! Почему вдруг память без всяких причин перескочила от слепого песнопевца древности Гомера к великому флорентийцу Джотто? Художник, по словам Леонардо да Винчи, «после долгого изучения природы превзошел не только мастеров своего века, но и всех за многие прошедшие века»… И все же что общего между Гомером и Джотто, между двумя колоссами, определившими целые направления развития своих народов? Не та ли условная сравнительная черта, которую только и можно рассмотреть отсюда, из двадцать второго века: как из Гомера выросло античное искусство, так из Джотто выросли Проторенессанс и Возрождение. Трудно представить себе человечество, если б их не было. Впрочем, у истории не бывает «если»…

А кто, интересно, соединил их? Кто перекинул мостик из восьмого века до нашей эры в четырнадцатый век нашей?.

Кто? Смешной вопрос. Единственный человек заполнил паузу. Он впитал все, что было ранее, — Египет, Вавилон, Этрурию, и открыл христианство — двери в современный прогресс. Наверно, у истории могли быть другие двери. Но мы-то шли через эти… И все же поставили под сомнение само существование человека по имени Иисус…

Пластилиновый шарик, закручивая нить, поворачивал переходящие одно в другое имена. Гомер. Иисус. Джотто. Потом стал медленно раскручиваться. Джотто. Иисус. Гомер. Три кита, взвалившие на плечи мир. Три гения, принесшие в мир никому еще не нужные знания. Однако знания их, накапливаясь, преобразовывали человека так же неотвратимо и прекрасно, как дела других безвестных гениев, чьих имен не сохранила история. Будь то наш четырехрукий предок, сжавший в косматом кулаке осознанно сколотый кремень, или тот, другой, рискнувший попробовать обжаренное на случайном огне мясо, или, наконец, третий, подползший к сосцам связанной лианой козы…

Так, может, все-таки были пришельцы? Нет, не для того, чтобы нарушить естественную эволюцию Земли и из своих рук выдать ей беззаботный путь к Разуму! Просто давным-давно прилетели к нам межзвездные гости и не нашли общего языка с прыгающими по деревьям приматами. Не улетать же с пустыми руками! И вписали разочарованные старшие братья в генетический код будущего человека универсальные сведения о Вселенной и о себе. Через сорок — пятьдесят поколений хромосомы выстраиваются в определенные сочетания, и рождается гений, нацеленный на контакт, — не потому ли так родственны сами слова «генетика» и «гений»? Но пока не созрели условия, проснувшаяся незаурядность находит себя самым земным образом: гений становится тем, чем только и может стать в данную эпоху, — ее венцом, ее лучшим сыном, ее героем…

Гомер пришел тогда, когда люди терялись в разрозненной информации. Он сделал ее доступной, подарил всем: собрал и вернул обратно в песнях, которые нельзя было не запомнить, — иного способа сохранить знания в поколениях не существовало. Но в мудрые советы, как оснастить корабль или изготовить Щит, сказками вплетались чужие события и чужие чудеса — о роботах Гефеста, одноглазых циклопах, сиренах, голосов которых не может вынести ни один смертный… Потому что географию и историю Земли щедро разбавляли описания иной планеты, воспоминаниями о которой мучился никогда не видевший ее Гомер. Бездна памяти Гомера оказалась столь чудовищной, что люди в своих легендах о нем не решились дать ему зрения, славили как слепого певца. Огражденные таким образом от его наблюдательности, они, не боясь, принимали божественный дар. Оттого семь городов оспаривали честь назвать себя родиной песнопевца.

Много лет спустя явился Иисус и сформулировал новую мораль. Заповедями, чудотворчеством, всей своей жизнью и даже самой смертью учил он законам, по которым жить человеку. Но он ничего не дал людям, кроме религии, — так не похож был его зов на отзвуки окружающего мира. Он поторопился, беспокойный Мессия, он слишком поторопился: ему очень хотелось, чтобы люди возможно раньше обрели Путь.

Еще через тысячу с лишним лет родился великий и несравненный Джотто, Джотто-выдумщик, Джотто-творец! Он выразил себя в живописи, вырвал живопись из религиозных канонов.

Странный парадокс — живопись не была свободной потому, что по сюжетам восходила к Иисусу и им ограничивалась: последователи всегда ортодоксальнее учителей!

Джотто с кровью выдирался из традиционных тем — даже заданный официальный сюжет — поцелуй Иуды — использовал в качестве ширмы для написания аллегорической сцены. И ведь прошло, вот что удивительно! Прошло в том темном, подчас фанатичном иудином мире! Наследственная память роднила художника с детьми, во все он верил свято, до конца. Загадочные растения, невиданные жилища, свободно парящие люди врывались в нормальные «земные» рамки его картин. Досужие критики объясняли это примитивизмом мышления, неумением изображать пейзажи. А вдруг как раз в необычном, в свободном варьировании объемом и пространством и была сверхзадача Джотто?

Пластилиновый шарик совсем остановился. Полупрозрачная капроновая нить скрадывалась на фоне стены. Повисшие без опоры круглый затылок, одна румяная щека и половина неподвижной улыбки удерживали взгляд, не давали цепочке воспоминаний оборваться или двинуться дальше. Недодуманность мешала. Викен дунул, стронул колобок с места. Вместе с колобком пошли по кругу мысли. Перед глазами замелькали певец с кифарой, падуанские фрески, косматый примат с козой, бесконечные веревочки хромосом… Навязанные как бы чужой волей, картинки переплетались с давно прошедшей действительностью. Но и то, и другое ощущалось вполне реально. От дуновения шарик раскачался, в том же ритме поскакали вкруговую думы.

Гениям, нацеленным на контакт, было не до жителей далекой планеты: борясь и согласовываясь с собственной памятью, они превращались в необходимость земной эпохи, подстраивались под земное время, творили земную историю. Земля могла прожить без любого из них. Но тогда на ней жило бы совсем другое человечество.

Теперь редко вспоминают, что сделали Гомер, Иисус, Джотто. Мы соединили их лишь в подозрениях: сомневаемся в существовании первых двух, а третьего не знаем в лицо. Заслуг их не исчерпать. Не определить случайность выбора судьбой этих троих. А если продолжить в будущее цепь тысячелетий? Если уже родился кто-то, пока еще не осознавший своей цели и своего могущества — не легендой, не религией, не случайным штрихом на фреске, а всей силой необъяснимой памяти поведать людям о братьях по Разуму?! Или написать такую музыку, которая одна и лик, и начало, и суть Вселенной?!

Викен встал, оборвал нитку, снял уже не нужный пластилиновый шарик. К завтрашнему утру отчета не будет. И через два дня тоже. Потому что он, испытатель, начисто запутался в бреднях несерьезного десятка клеток, в бреднях, явно не предусмотренных элементарной программой колобка. Вот тебе и рекламный трюк — какими нас видит крошечный искусственный мозг, установивший с испытателем мысленную связь? Избирательностью в три ситуации тут не пахло. Тут пахло совершенно непредставимой мыслительной техникой!

Прокравшись на цыпочках в детскую, Викен посмотрел на сына. Малыш сидел на полу манежа, подвернув под себя ножонку. Пухлые ладошки прижимали к вискам две половинки разломанного колобка — знаменитого неразрушаемого колобка, который ему, Викену, доверили для испытаний. Губы Тина что-то шептали, а лицо было сосредоточенным и не очень детским — как у младенца с джоттовской фрески, который прозрел и знает все-все… Нелегко, видно, подключать к своей памяти чужой мозг, даже такой крохотный, в десяток нервных клеток! Нелегко и непросто перестраивать программу ни в чем не повинному игрушечному киберу. Застывшие, расширенные чуть не во всю радужку зрачки Тина отразили две растерянные отцовские физиономии.

Ах, Викен, Викен! Неважный ты испытатель! Ты не вспомнил, почему тебе знакомы эти руки — гладкие, с длинными, не разделенными на фаланги пальцами, умеющими гнуться в любом месте и под любым углом. Ты не узнал ручонки Тина в чутких зрячих руках Гомера и Христа.

Викен повернулся и медленно вышел из детской.

* * *

Писатель поставил точку, привычно отогнал вправо каретку пишущей машинки.

В своем уголке, отгороженном декоративной стойкой, сопела над красками шестилетняя Татка. В кухне, через стенку, шипели кастрюли, пронзительно пела водопроводная труба. Где-то уже в который раз пытались завести мотоцикл, и звуки, усиленные тесно стоящими домами, заставляли дребезжать стекла. Визгливый старушечий голос сверлил двор из противоположного окна: «Да брось ты эту паршивую кошку! Тебе говорят или нет, неслух треклятый, погибели нет на твою голову!»

Писатель вздохнул, постучал стопкой листов о столешницу, выравнивая края, взвесил рассказ на руке. Он написал его в один присест, на одном стремительном дыхании, не отрываясь, почти без правки. В сердце еще не утихло что-то неудобное, острое — оно вставало каждый раз к концу работы. Особенно — если работа удавалась. А работа на этот раз удалась, он это сразу почувствовал…

Писатель посмотрел заголовок. Все, пожалуй… Ах да, эпиграф. Но это никогда его не останавливало. Он заложил первый лист в стоящую обок портативку с латинским шрифтом, медленно отстучал: «e o e vero, e e trovato». Повернул валик. Не забыл сноску: «Итал. Если это и не верно, то все же хорошо выдумано». У него полно таких вот заготовок на все случаи жизни. Кто-то скажет, лежало на поверхности… Ничего, сойдет.

Писатель расслабился, закрыл глаза..

— Папа! Папа! Смотри!

Дочка подбежала, радостная, раскрасневшаяся, протянула еще не просохшие листы.

— Смотри, что я нарисовала! Правда, здорово?

Писатель ничего не понял, но глухая тоска захватила, сжала и уже не отпустила.

Чистые акварельные краски были положены на размокшую, собирающуюся под кистью в комки бумагу. Линии кое-где смазались, подплыли. Но пустяки не могли убить на картинках чужого неба с крылатыми людьми, чужих гор, чужих городов и Леса. Лихую ребячью выдумку обедняло некоторое однообразие, даже ограниченность фантазии. Но с какой-то настойчивостью, сквозь неумение, из рисунка в рисунок, с массой мелких подробностей, изобрести и увязать которые не под силу самому изощренному воображению, выстраивался пленительный, зовущий, незнакомый мир. Девочка ничего не выдумывала, читала внутри себя — так уверенно один лист дополнял другой. Пылом детской памяти, не замутненной земными деталями, всей силой еще не привыкшей осторожничать гениальности боролась дочка за этот мир, не вмещавшийся в уютной квартирке, где до сих пор не было тесно придуманным Писателем звездолетам, солнцам, галактикам…

— О, господи! — пробормотал Писатель. — Все мы, видать, чуть-чуть колобки: неизвестно, куда катимся и кто нас съест!

Он мог гордиться собственными вымыслами. Но принять любой из них осуществленным был не в силах. Писатель невольно взглянул на руки Татки — худющие девчоночьи руки с исцарапанными котом, испачканными красками пальцами.

Ладонь Писателя бессознательно скомкала законченный рассказ.

Стриж

1

Еще даже не проснувшись окончательно, Славка понял, что лежит на животе, а правая рука подвернулась во сне и затекла. Он перекатился на спину, посмотрел в окно. Сквозь щель в ставне виднелась золотистая полоска утра. Такая же золотистая, только широкая, неясная, лежала на потолке. Когда кто-нибудь проходил мимо, полоса несла по потолку в противоположную сторону легкую, веером, тень. Сейчас по улице прогоняли стадо: тени ползли беспрерывно, слышались мерный гул, мычание, редкие хлопки кнута. Значит, бабка Нюра уже вывела за калитку свою безрогую Зойку, дала напутственного шлепка по необъятному коровьему боку и теперь торопится к сараю покормить и выпустить уток. Под самым окном Колька-пастушонок закричал басом: «Гья-гья!» — и все стихло.

Славка поразмышлял, подниматься или спать дальше, пожалуй, подниматься, все равно сейчас бабушка принесет парное молоко. Парного он терпеть не мог, но обещал маме пить по утрам. Пробивающееся сквозь ставень солнце предвещало хороший день. Над крыльцом перед собственными птенцами заливалась пара скворцов.

Славка понял, отчего проснулся и отчего больше не хочется спать. Было чистенькое новенькое утро. А главное — сегодня приезжает мама. Он опустил ноги на прохладный земляной пол, посыпанный душистым чебрецом. Сколько раз предлагало правление настелить в хате линолеум, но бабка Нюра отказывалась, по старинке мазала пол разведенным в воде коровьим кизяком, а стены белила мелом, который называла крейдой. К стенам нельзя было прислоняться, о чем Славка по городской привычке постоянно забывал и вечно ходил с белыми плечами.

На другой день после Славкиного приезда деревенские ребятишки, собравшись над речкой, порассказали немало историй о бабкиных странностях. Соседская девчонка Римка, которой было у же одиннадцать — она на два года старше Славика, — уверяла, что в то время, как у всех добрых людей дым идет из трубы, в бабки-Нюриной хате искры на закате, наоборот, залетают в трубу. Пастушонок Колька божился, что самолично видел, как однажды перед выгоном коров бабка Нюра перестригала наискосок ножницами колхозное просяное поле, так там после родилось одно пустоколосье. А сторож дед Кимря, что вечно кимарит на посту у амбара, рассказывал про живущую в бабкином коровнике белую змею с гребешком. Если она у кого ночью переползет хотя бы по руке, то у того к утру на этом месте красный след, а на груди пятна появляются, и вскоре человек умирает болезнью, которую доктора называют белокровием…

От половины ребячьих выдумок Славик отмахнулся сразу, хотя даже взрослые в деревне уважительно верили в бабкину силу. Бабка Нюра лечила сглаз, поила людей настоями от сухотки, останавливала кровь из порезов, заговаривала грудничкам пупки. Один раз, уже при Славке, притопал сам председатель, неловко смял заранее снятый перед порогом картуз:

— Ты уж прости, Анна Андреевна, коли обижу словом. На область, сказывают, ящур надвигается. Поберегла бы скот, а?

Бабка не озлилась, не выгнала его. Посмотрела в глаза, не насмехается ли, увидела там одну лишь заботу о хозяйстве, и ответила просто:

— Ладно, поберегу. Только ты наперед от этой племенной кляузы Электры освободись. Выгони из стада или прирежь. Слабая коровенка, взгляда моего не выдержит. А коли она падет, другие заразятся, не удержу…

Председатель, молодой еще, присланный семь лет назад по распределению да и обженившийся тут насовсем, крякнул недовольно, но делать нечего: коли решил идти, то до конца.

— Будь по-твоему, — пообещал он. — А мы тебя на правлении не забудем, премируем…

Председатель ушел тогда, ругая себя за слабость, веря и не веря в колдовскую силу бабкиного слова. Но ящур и в самом деле обошел пока их деревню.

Славик соскочил с кровати. Загребая холодящий ноги чебрец, пересек комнату. Переступил утыканный шляпками гвоздей порог — в первый день, еще стесняясь деревенских, он часа два вколачивал их ромбиками, отбивался от скуки тяжелым, не по руке, молотком. Но это было давно, в начале лета. Теперь Славик свой и в лесу, и на речке, отмечен даже собственным прозвищем: за легкие пушистые волосы, зелено-серые с золотинкой глаза и непоседливость окрещен Стрижом. Прозвище случайно сорвалось с Колькиного языка и прочно прилепилось к Славику, который его охотно принял, тем более в городе его тоже дразнили Стрижом, правда из-за фамилии Стригунов. Здесь же фамилия не имела значения: у некоторых их было по две, своя плюс уличная, потому что каждая семья памятливо вела род и по отцу и по матери. Бабка — и та незлобиво ворчала:

— Ты что стриж — все на лету да с наскока. Дай тебе крылышки, то бы и ел и спал в небе.

Солнце еще не прорвалось из-за пирамидальных тополей, не прокалило воздуха. Прохлада полезла под майку. Славик поежился. Пересиливая знобь, спустился огородом к берегу, бултыхнулся в речку. Глубь схватила его, завертела. Он мгновенно потерял верх и низ, беспорядочно барахтал руками и ногами, вырываясь на поверхность, но вода стала вязкой, все ощущения замедлились, и когда наконец давящая клокочущая глубина расступилась, показалось, пробыл под водой страшно долго. Нырять Славка не любил и все же нырял, пытаясь если не приохотить себя, то хотя бы отучить бояться. Однако стоило очутиться под водой — и его куда-то несло, мотало, переворачивало…

По берегу неторопливо шел человек с удочками. Славик уже отдышался и скакал на одной ножке — сильно изогнувшись, наклонясь ухом к земле, зажимая его ладонью и рывком отпуская — чтобы вытряхнуть воду. Поэтому сначала рассмотрел высокие болотные сапоги-бахилы, уж потом самого рыбака.

— Хорошо клевало, а, дядя Антон?

Рыбак молча поднял на свернутом кольцом тонком прутике десятка два приличных плотвичек и карасей.

— Ого! И когда вы только успели?

— По науке, мил-человек, все люди на сов и жаворонков делятся. То ж я, видать, жаворонок. С вечерней зорькой ложусь, до свету встаю, все успеваю. Уяснил?

— Еще бы! На что ловили?

— На муравьиные яйца.

— А я хочу на гречу попробовать.

— Доброе дело… Сегодня, говоришь, мать приезжает?

— Ага. Знаете, как я ее жду?

— Могу помочь, коли не возражаешь.

— Ну да!

— Отчет в район везу. А там до станции раз плюнуть. Подкину.

— Во, здоровско! Когда едем?

— Хоть бы и сразу после завтрака. Чего тянуть?

— Я мигом, дядя Антон. Вы уж без меня ни-ни, ладно?

Колхозный счетовод Антон Трофимыч детей своей любовью не баловал. Но и не сторонился. Со Славкой у них установились сносные отношения, поскольку каждое утро оба встречались на речке. Легкая двухколесная бричка-бедарка, младшая сестра тачанки, беззвучно катила по дороге, усыпанной пылью до того мелкой, что она обтекала колеса, как вода, и до того ленивой, что она даже не поднималась в воздух. С полпути начался асфальт, и Славка, по-взрослому свесивший ноги на крыло, почувствовал окончание бархатной подстилки: бедарка побежала жестко, с трясцой.

Оба молчали. Трофимыч был по натуре неразговорчив, а Славка от самой деревни ломал голову, чем порадовать мать. Одно дело, правда, он надумал. Вблизи деревни, за Серебряной балкой, небольшое ржаное поле. Лазоревая волна васильков отделяет от проезжей части созревшие колосья. Всю дорогу мальчик напрягал волю, выманивая цветы на обочину, уговаривая еще сильнее распуститься — ведь мама очень любит васильки!

Если честно, то и другое дело почти решилось: он расскажет матери о маленьких своих и неожиданных открытиях, ведь кое-чему он научился. Присмотревшись к бабкиным хитростям, он попросил вскоре после приезда:

— Вы с мамой, буля, травы понимаете. Научи и меня, а?

— А чего ж. И научу. Глаз у тебя хороший, легкий глаз. И рука везучая. Идем…

Бабка Нюра телом крупная, крепкая, хотя ей уж восемьдесят четыре стукнуло. Старость лишь пригнула чуток, ноги по-разному искривила, к клюке привязала, а совсем сломать не смогла. Выросла бабка на границе леса и степи, там и там силу растительную разгадала. Ей для внука секретов не жаль. Частенько и надолго стали они со Славкой из дому пропадать. Зато теперь он первый по грибам и ягодам: они ему сами в руки даются.

Поучает бабка Нюра настойчиво и мудро:

— Гляди, это тропник, толковая травка. Семена его человеческие ноги разносят, а все ж вдоль тропинок его не ищи, он тебе не то что подорожник, малохоженые места любит. Особенно детские следки. Хочешь, угадаю, куда вы по прошлому году бегали? Скажешь, не токо он к ногам цепляется? Верно. Да коли, вишь, не разносить, самосевом расти будет, то листья у тропинка мельчают, узкие делаются, с такими бахромчиками для ветра по краям, примечай…

Или еще:

— Возле этой крушины вода раз в день целебная бывает, любое глазное воспаление будто рукой снимет. Токо не во всякий час можно ее брать, а лишь утречком, когда солнце вдоль ручья лучи свои пустит. Тут студент один заинтересовался: у воды, говорит, магнитные свойства получаются. Ну, я спорить не могу, не знаю, почему так, а токо сама много раз испробовала. Большую силу ей солнышко оказывает.

Славка впитывал бабкины приметы цепко, навсегда — крутой, всеядной мальчишеской памятью. Десятки разных признаков слеплялись в одну живую и гибкую систему, образовывали свой понятный язык.

На станции Славик крутился недолго. Подошел поезд. Мама выскочила с огромной сумкой и чемоданом, увидев сына, бросила вещи, подхватила его, покрыла лицо острыми короткими поцелуями. На миг отпихнула, посмотрела в глаза, принялась было доставать гостинцы, не закончила и снова обняла, точно расстались не пару месяцев, а год назад. В первый момент ни о чем почти не говорили, не находили слов. Счетовод встретил молодую женщину сдержанно. Поглядывая исподтишка, взбил солому на сиденье. И только уже когда, теснясь в бедарке, ехали обратно, сказал:

— А ведь я тебя, дочка, знаю. Хотя ты тогда была во-от таким махоньким кузнечиком. И ничегошеньки, конечно не помнишь.

— Извините, — виновато сказала Славкина мама. Стриж от удивления раскрыл рот:

— Вы мне такого не говорили, дядя Антон.

— Зачем зря память тревожить? Времени уж довольно прошло. Нынче, к примеру, и коней все больше для баловства держат, вы тоже могли вечерним автобусом через Зориновку махнуть, так? А я, вишь, по старинушке, живой транспорт предпочитаю. — Трофимыч без причины стегнул лошадь, переложил вожжи и повернулся к седокам: — Вот и выходит, кому теперь интересен бывший партизанский разведчик?

— Господи! Так вы Кондратенко? Драч?

— То-то же! Не забыла отрядную кличку? Собственной персоной перед тобой Антон Кондратенко.

— Никогда бы вас не узнала. Как хоть живете?

— Разве в мои годы живут? Скрипим помаленьку, крестница.

— Почему вы маму крестницей назвали? Она у нас неверующая.

— Ну да, так и положено быть. Только мы с твоей матерью огнем крещенные, из свинцовой купели вызволенные…

— Правда, мама?

— Да, мальчик. Дядя Антон — мой спаситель…

— Ой, и вы молчали? Расскажите, расскажите быстрей!

— Ну, дочка? Что помнишь?

— Деревню большую помню. Машину зеленую помню, из которой будто лягушки в пятнистых плащ-палатках выпрыгивают. Полку банную помню, а я в углу затаилась, куда деваться, не знаю: сзади огонь и выстрелы, впереди — тараканы кучками как торговки на базаре шушукаются. Еще помню — пень такой, в него патроны кверху донышками вбиты. Я тогда по глупости подумала, кто-то из самолета очередями садил. Мимо пня собачонка наша Данька одними передними лапами ползет, парализованные задние волочет, в зубах слепой кутенок… А меня кто-то силком тащит, глаза ладонью заслоняет, я вырываюсь, на хвост Данькин уставилась: совсем неживой, тряпочный хвост, из-за него прямо слезы на глаза наворачиваются, как если на незрячего человека смотришь. Дальше все — тьма горячая, вспоминать — голова болит. Не выдержала я тогда, сломалась, болела сильно, еле выходили. Потом уж мне рассказали: из горящей бани ты меня, дядя Антон, вытянул, к своим донес.

— Немного твоя память сохранила. Но правильно. Мы с операции возвращались. В Шишкове заночевали. Как немец эту партизанскую деревню вынюхал, теперь, поди, не узнаешь: никого в живых не осталось, только мы с крестницей чудом уцелели. Меня в полночь будто толкнул кто. Накинул на плечи ватник, вышел покурить. Тут и началось. Я через плетень — и к речке. Баня у Жуковых с краю стояла. Вижу — дымится. А я знаю. Андреевна с травами в отряд ушла, за дочкой вроде соседке присмотреть наказывала. Я в хату — пусто, в камору — тоже. В баню заглянул вовсе случайно. Ты там сжалась в комочек и тараканов, похоже, больше пули опасаешься. Я тебя сгреб, окошко высадил — через дверь уже нельзя, заметят — и под берег, в кусты. Там как назло эта Данька. Ты на нее уставилась, дрожишь, упираешься, требуешь с собой забрать. Я тебя с головой в ватник — и к нашим… А больше никому, значит, оказалось не судьба.

Трофимыч отвернулся, нахохлился, почти совсем ослабил вожжи. Славик дал улечься кручине, потом сказал:

— Мамуся, я тоже знаю, где много людей убили.

— Эва, удивил! — отозвался счетовод. — Тут до бывшего Шишкова всего-то километра два будет. Там теперь уже и труб не сохранилось.

— Нет, дядя Антон. Это не в Шишкове, это вовсе в глинище. За посадками. Где криница. Там еще такой кособокий холм, за ним сразу низинка, низинка и глинище…

— Путаешь, малец.

— Ну что вы! Мне трава сказала. Вокруг простая полынь. А в том месте, наоборот, все другое, что на крови растет.

— Ты бы, сынок, правдивей фантазировал! — пожурила мама. — Как так трава сказала? Такого даже в сказках не встретишь. Большой мальчик, а не можешь разобраться, чему взрослые могут поверить, а чему ни в жизнь!

— Нет, мамочка, я правду говорю. Вон и тропник подтвердит, откуда в глинище людей вели…

— Какой тропник?

— Фу, дядя Антон, вам-то непростительно местных растений не знать. Сами увидите, я покажу.

— Ну ладно, пошутил — и хватит.

— Ах, мама, как ты не понимаешь? Я же правду-правду сказал…

— Глупости!

— Оставь, Галина. Упрямство нашло, не переспоришь, — примирительно прервал счетовод.

— Вот еще! — Молодая женщина неожиданно рассердилась. — Я не для того ребенка в деревню посылала, чтоб ему суеверий набраться. — Она строго посмотрела на мальчика и добавила: — Не прекратишь болтать ерунды, немедленно везу тебя обратно.

— Это не ерунда. — Славкины зелено-серые глаза набухли слезами. — Хоть у бабушки спроси.

— Ничего не хочу больше слышать. Понял?

Славка надулся и всю дорогу молчал. Хотелось сгладить невольную резкость, но повода не было. У Серебряной балки мать вдруг наклонилась вперед:

— Ой, какие изумительные васильки! Мои любимые. Сколько ж тут вас?

— Ты довольна? Тебе в самом деле нравится? — Стриж заглянул ей в глаза и мгновенно позабыл о ссоре. — Я их для тебя приготовил.

Будь это сказано по-другому, в шутку или хвастливо, она не придала бы значения. Но в лице Славки помимо заурядного мальчишеского ликования была какая-то жесткая хозяйская черточка — будто он, упрямясь, продолжал спор. Это ей не понравилось. Но снова рассердиться духу не хватило.

Вечером, когда опьяненный счастьем Стриж уже спал, новости были пересказаны, соседи, одинаково попенявшие Галине за то, что столько лет не наезжала к матери, разошлись, она осторожно подступилась к Андреевне:

— Мамочка, мне надо с вами поговорить.

— Так давай-давай, девонька. А что ж? Я буду рада.

— Нет, мамо, вы меня не поняли.

Она примолкла, поймав себя на том, что обращается к матери на «вы», как это принято здесь, в деревне. В городе ей бы это и в голову не пришло, но сейчас детские привычки властно брали верх.

— Ну, что же ты? Я слушаю.

Галя помедлила, поискала слова помягче, не нашла:

— Мне кажется, вы портите ребенка. Он такой нежный, впечатлительный, во все без оглядки верит. Вы ему наговорили протравы всякого, а он и сам выдумывать горазд, перед людьми неудобно. В общем, не хочу я суеверий.

— Какие ж это суеверия, доню? Если б тебя в свое время не отправили в город, и ты бы кое-что знала.

— Неужели вы до сих пор верите в эти штучки?

— Верю не верю, а посмотри вон, какие для тебя васильки цветут. То-то сын расстарался — им давно отойти пора! Или я попросила Славика черемуху посадить. Дерево капризное, руку чувствует, а у него принялось…

— Ах, мама, да не о том я. Ехали мы, а он говорит, знает, где много людей убито: полынь, видишь ли, на крови иначе растет, а тропник поведал, как их вели убивать из Шишкова. Представляете? Мне на Трофимыча глаза поднять стыдно. Человек сам через все прошел, столько пережил, из уважения к нему нельзя над таким потешаться.

— Так он, говоришь, по тропнику судил?

— Ну! И еще что-то упоминал, я не вслушивалась.

— Вот оно, значаит, как. По тропнику! Я завтра, конечно, схожу, сама проверю. Но токо учти: коли Стрижик сказал, то никуда не денешься, по его выйдет…

— Ничего не понимаю. Да что же это такое? О чем? Зачем?

— Ты, Галюся, тогда крошкой была, не вынесла горя людского, память потеряла. Я очень боялась за тебя, падучей боялась, оттого в город к сестре и спровадила. Да все равно, вишь, тяга к живому у тебя от нас. Эх, если б не падучая — в нашем роду она многих отметила… С ней главное — не поддаться, тогда она человеку великую силу оказать может. С тебя какой же спрос был? Пришлось отступиться. Чужая ты лесу и траве. И они для тебя немые. Так хоть мальцу не мешай: талант у него к ведовству. Большой талант. Умру — все со мной вместе уйдет. Кому передам?

— Прости, мама, ему еще жить и жить. Не позволю пустяками голову забивать. Наука вас не признает…

— Тем для нее хуже. Может, когда и захочет признать, к ведунам повернуться, да не слишком бы поздно. Боюсь, успеют нас извести…

— Все равно не разрешаю. Я сама теперь ходить за ним стану.

— Поступай как знаешь. Гляди токо, не я, ты мальчонку не испорть.

— За девять лет не испортила и дальше как-нибудь справлюсь.

— Дурное дело — нехитрое. «Как-нибудь» — это мы все умеем. А надо бы крепко подумать, промашки не дать.

Андреевна согнулась, бессловесно подвигала губами и, осторожно стуча клюкой, отошла к кровати. Галя хотела что-то сказать. Поняла бесполезность любых слов — все будут не к месту. Подоткнула причмокнувшему во сне Стрижу одеяло. Потушила свет. И на цыпочках в темноте двинулась к раскладушке. Кровати долго скрипели под обеими, но скрип не мог убить обидной тишины, которую еще подчеркивал доносящийся с дальнего выпаса звук одинокого медного колокольчика.

2

Славик проснулся, как всегда, сразу, свесился с кровати, высмотрел в утреннем полусвете раскладушку, припомнил весь вчерашний день. Тихо засмеявшись, решил, по привычке наскоро искупнуться — пока мама спит. Выскользнул за дверь. Зажмурился от солнца. И так, с закрытыми глазами, путаясь в грядках, перебежал огород. На миг стало знобко от вида воды, но он пересилил себя, шагнул с берега.

Когда ныряешь «солдатиком», нет потери ориентировки, которая появляется при прыжке «ласточкой». Тело неторопливо опускалось, и Славка держал инерцию — почти парил, минуя то холодные, то теплые струи. Дна не достал: что-то цапнуло за левую ногу, обвилось вокруг бедра.

Первым чувством была гадливость, первым движением — отшатнуться. Но неизвестное переползло на пальцы другой ноги. Славка дернулся, закричал, вода ворвалась в горло… Какой-то молнией озарения он понял, что если сейчас закашляется, то все, конец. Эта мысль пришла быстрее страха. Стриж успокоил руки, готовые замолотить по воде в попытке выметнуть тело вверх, убедил себя, что попал в водоросли, что забарахтаться — значит, неизбежно запутаться. Успел отогнать предательское сомнение: в этом месте на твердом песчаном грунте никогда не росли водоросли.

Обрывками, все сразу (но Славка каким-то чудом их различал) пронеслись чужие, Колькины или Римкины, слова:…затягивает — ныряй глубже и уходи… на водорослях делай меньше движений… не мельтеши, не паникуй…

Он осторожно сгруппировался, присел в воде. Не обращая внимания на резь в глазах, широко раскрыл их, увидел колышущиеся клетки, разлохмаченные нити, стал медленно высвобождать ногу. В памяти всплыл еще один совет, бабкин: «Пиявку от себя не оторвешь. На куску развалится, а все будет кровь сосать. Ее таким сильным скользящим ударом, вдоль тела…» Стриж провел ладонью по бедру, сдвигая с себя захлестнувшие лодыжки нити. И только тогда, подтянув коленки, бешено заработал руками…

Бабка Нюра шагнула за калитку по своим делам. И вдруг охнула, схватилась за сердце: «Стриж!»

Галя выскочила из дому, на ходу застегивая халатик, ринулась через огород с коротким сдавленным криком: «Сынок! Славик!»

Следом за бегущими женщинами на берег, бросив удочки, торопливо приковылял Трофимыч.

Мальчик лежал наполовину в воде, рука оскальзывалась на размокшей глине, не было сил окончательно оторваться от затягивающей черной глубины. Пока мать и бабушка с двух сторон подхватили его, выдернули на траву — и хлопотали, и щебетали над ним, Трофимыч зашел в воду, долго шарил, изумившись, вытащил обрывок сети:

— Надо ж, горе-рыболовы! Бредень сорвало, чтоб им все крючки на их удочках поразги-бало!

Поднял мальчика на руки, понес во двор.

До Славика не сразу дошло, отчего плачет мать, закаменела в углу бабушка, неуклюже суетится обычно угрюмый, неторопливый и немногословный колхозный счетовод. Даже болтушка Римка притихла, свесившись через плетень между надетыми на колья горшками. Но стоять молча Римка не умела, перемахнула на их сторону, плетень заходил ходуном, и Славка догадался, что сейчас бабушка недосчитается любимого глечика. Так и есть! Черепки разлетелись по земле, один на излете толкнул Славку в бок.

— У, скаженная, носит тебя! — незлобиво замахнулся на нее счетовод.

— Ничего, к счастью, — возразила Андреевна. Римка осмелела, подсела к Славке:

— Бачь, дирки в очерете? — Она показала аккуратные круглые отверстия в камышовой крыше сарая.

— Ну и что? Обыкновенные ласточкины гнезда.

— Це так. А як хто жилье ластивкы порушить, то ихню хату пожежа спалыть. Поняв?

— Неправда.

— Тю на тэбэ! Хочешь, побожусь?

— Да ну, скажешь тоже! Бабушка, чего она врет?

— Почему врет? Старые люди говорят, нельзя ласточек разорять, а то они вернутся с искрой в клюве и пустят под стреху огонька. Веришь, не веришь — кому охота пробовать?

— Но этого же не может быть!

— Не знаю. Сама никогда не проверяла. И тебе не советую

— Сказочки! — пробасил счетовод, ища поддержки} Гали. — Чего, Андреевна, ребенку голову морочишь?

Галя промолчала. А у бабки Нюры вообще не было настроения спорить. Ребята тихо поднялись и улепетнули в по садку.

День отошел быстро, вечер наступил душный, грозовой. Славик с матерью спали на сеновале. Сквозь открытую чердачную дверцу светили выпуклые катышки звезд, словно кто-то в небо, как он в порог, наколотил блестящих гвоздиков.

Когда все заснуло и чернота ночи стала такой, что ее можно было зачерпнуть ладонью, когда даже собаки перестали перебрехиваться, а ветер доносил из-за Серебряной балки лишь мерный рокот работающего трактора, возле сарая мелькнула неразличимая тень. Чиркнула зажигалка, блеснуло за кадушкой с колодезной водой…

Андреевна в этот момент без сна ворочалась на лежаке — всю жизнь не переносила перин! — ив которых раз вспоминала сегодняшнее утро. Не нравилась ей история с сетью. Как ни крути, не нравилась. Слишком очевидная случайность — застрять не ближе не дальше того места, где обычно купается Стриж. Было еще какое-то беспокойство, путавшее мысли. Ах да, глинище… Она так и не успела сходить посмотреть тропник. Мальчик не мог ошибиться. А коли все по его словам, то совсем не просто выглядит уничтожение Шишкова. Во всяком случае, не та получается картина, какая сохранилась в людской памяти. Выходит, немец-то не застал в деревне партизан, вывел на расстрел к глинищу стариков, детишек и женщин, всех подчистую, чтоб не предупредили. А разведчикам устроил засаду на подходе, неплохо, гад, представлял себе их путь. В те же самые часы окружил фашист и выбирающийся на запасную базу отряд. Там тоже никого в живых не осталось, среди многих — ее весельчака и балагура Петра. Наверняка одна рука сработала… И некому теперь сказать правды.

Воздух был тяжелым, недобрым. Громыхал гром. Тлели, высвечиваясь из темноты, щели в ставнях и вырезы сердечками… Погаснув, оставляли перед глазами цветные пятна. Грозу без дождя специально, кажется, подкинуло для тяжелых мыслей…

«Чего доброго, мальчонка испугается грома, — подумала бабка Нюра. — Сиганет с чердака спросонок…»

Она вышла на крыльцо. И увидела, как вдруг поднялась столбом раскаленная вода в кадушке, рванулась во все стороны, и сразу в нескольких местах загорелись прошлогодние подсолнечные стебли, натыканные для сушки за проволоку у стены. Огонь вскинулся, лизнул слежавшийся камыш крыши.

Андреевна ахнула, забыв клюку, заковыляла к сараю, закричала на ходу Галю и Славку. Прошла целая вечность, пока они наконец выглянули из черного провала дверцы посреди пылающей крыши. И тут, к своему ужасу, бабка Нюра поняла, что приставная лестница, никогда не отнимавшаяся от чердака, валяется внизу. Осознав это, бабка Нюра буквально сиганула к ней и подняла одновременно с кем-то другим, кто кинулся на помощь. Уже приняв у земли Стрижа и согнувшись от тяжести, она увидела отлетевший от ноги круглый ровненький комочек, из которого торчали распотрошенные пух и солома — разоренное ласточкино — гнездо. Еще она уловила, как председатель подхватывает на руки Галю, кто-то, колотя по металлу, жалобно кричит: «Горим!», бегут со всех сторон люди с ведрами, где-то ударили в рельс, образовались цепочки сельчан, и от разных колодцев поплыли по рукам ведра с водой. Люди на пожаре организовываются стихийно. Кто-то выводил из коровника Зойку, кто-то разгонял гогочущих уток. Чтоб пламя не перекинулось на хату, поливали водой крыльцо и дверь. Расшвыряв народ, примчались на лошадях пожарные, полезли на крышу с баграми, двое стали к насосу, а Римка и Колька с ребятишками покатили к речке разматывающийся шланг.

Неожиданно Галя, неведомо как оказавшаяся посреди цепочки, сломала ритм, пропустила передаваемое ведро, и оно упало, облив, ноги. Глядя в одну точку перед собой, молодая женщина деревянно зашагала к месту, где стоял полуодетый Кондратенко. Люди немедленно сомкнулись, продолжали деловито хлопотать соседи, с криками носились вокруг огня ласточки, всхлипывал насос, а ей виделся другой пожар — в Шишкове, куда пришли обманутые тишиной разведчики. Виделись внезапно вспыхнувшие хаты, немцы в засаде, а когда все уже кончилось — остановившийся в свете пламени Кондратенко по кличке Драч. Он был в поношенном немецком мундире, с вражеским автоматом на шее, фашисты, проходя мимо, дружески скалили зубы и хлопали его по плечу… Сейчас на Антоне Трофимовиче сетчатая майка поверх брюк, пиджак внакидку, самодельные резиновые «вьетнамки» с ремешками между пальцами, — и только в позе, в отставленной по-строевому левой ноге подлое тогдашнее торжество, да те же зловещие огоньки тлеют в жутко пустом взгляде. На секунду память совместила прошлое и настоящее, показалось, босая нога Кондратенко сверкает глянцем, как начищенный хромовый сапог…

…Она посмотрела через дверную щель и заползла на полок. Но он почувствовал взгляд. Усмехаясь, подошел, сапогом вышиб дверь. Не в силах оторваться от пустых глазниц, где даже огонь, отражаясь, застывал и не бился, словно в тыкве с двумя вырезанными дырочками и зажженной внутри свечой — такими надетыми на шесты тыквами детишки пугали по ночам старух, — она заколотилась, закричала почти так же, как вдруг заколотилась и закричала сейчас. Люди оборачивались, окликали ее, а она, ничего не видя, не слыша, шла на предателя, терзаясь проснувшейся вместе с памятью и рвущей голову болью.

Бабка Нюра почти не слышала крика, зато уловила Галино напряжение. Все вдруг само собой расставилось по местам. Ее всегда в дочкиных воспоминаниях смущали Данька с кутенком в зубах и зеленая машина с фашистами. Они не увязывались, не совпадали во времени, мешали друг дружке. Да и не могла Галя в спешке, ночью, все так хорошо рассмотреть. Или это было не ночью, и тогда картинки ее воспоминаний слеплены из разных времен. Значит, «спаситель» просто загипнотизировал всех фактом «спасения», обманул беспамятство одной и утраченное в горе, а потом ослепленное материнской радостью ясновидение другой, значит, навязал свою версию гибели разведчиков и шишковцев, версию, в которой — о, благодарная доверчивость матери! — никто не усомнился… Сколько лет жить рядом с подлостью и ни о чем не догадываться!

Андреевна обогнала Галю и внезапно выросла перед Антоном — растрепанная, неуклюжая на своих неодинаково искривленных ногах, в растерзанной и прожженной искрами одежде. Седые взлохмаченные космы поднялись на фоне пожара огненным гребешком, и что-то в ней появилось вкрадчивое, змеиное…

— Обожди, доню. Я сама! — Андреевна удержала за руку дочь, заглянула Драчу в глаза. Она была уверена, что увидит страх, но страха не было, была ненависть, жгучая испепеляющая ненависть, которой действие уже не нужно, она сама для себя действие. — Твоя работа!

Не спросила — бросила спокойно и настойчиво, не повышая голоса, выговаривая страшные слова скорее для отвлечения, чем обвиняя. Кондратенко, похоже, так и понял.

— Гроза! — Он пожал плечами.

— Может, и сеть Стрижу не ты подставил? Он не ответил.

— А Галя? А Петр? А Шишкове? — Она наконец выложила обвинение, и Драч успокоился, не стал оправдываться — бесполезно это перед той, которая читает в глазах.

— Ничего не докажешь.

— Дочка тебя вспомнила. Ты боялся ее памяти всю жизнь, виду не показывал, но боялся. Ну так знай: она вспомнила!

— Кто поверит тронутой? Погляди, у нее же эпилепсия. Ты еще своего пащенка-полудурка в милицию сведи, говорящей травы насбирай — то-то смеху будет!

— А ты рисковый! На рожон полез: не изменилось ли чего за годы в ее памяти? Да не по-твоему, слышь, вышло. Перестарался. Раскрыл тебя, подлеца, пожар!

— Что толку? — Кондратенко ухмыльнулся. Привычное деревенское опадало с него на глазах. — Тут тебе твое колдовство не поможет. Тут, замечу в скобочках, даже истина без свидетелей не поможет. Потому как, выражаясь местным диалектом, «нэ за тэ кишку бьють, щр рябая, а за тэ, що рукы корябае…»

Какие грехи у скромного колхозного счетовода, что бы там ни сочиняла о нем в три голоса одна свихнувшаяся семейка?!

— Ишь, осмелел, вражина! Не рано ли приободрился?

— Так ведь на этот счет старушечьего нюха, пожалуй, маловато, а? Закону, между прочим, доказательства подавай!

— Об этом зря не переживай, будут доказательства. — Бабка Нюра махнула рукой. — Завтра со Стрижом в лес сбегаем, деревья до корней переворошим, мох поспрошаем… Не может быть, чтоб твое поганое имя кто-нибудь в землю не вшептал. Разыщем…

— У, ведьмино племя!

Драч в сердцах сплюнул себе под ноги — хладнокровие, похоже, впервые за разговор изменило ему с тех пор, как он сбросил оболочку. Андреевна выпрямилась. И, словно бы потеряв к нему интерес, повернулась спиной.

Пожар уже потушили. Люди складывали в кучки то, что удалось отстоять в борьбе с огнем. У закопченной глиняной стены бабкина нога наткнулась на бутылочное горлышко, заткнутое дырявой пробкой. Бабка Нюра наклонилась, подняла.

— Твое, что ли? — спросила она Славку.

— Не, не мое. — Славик спрятал руки за спину. — Но я знаю, для чего оно. Рыбу глушить. Сыпешь в пузырек карбиду. Затыкаешь пробкой с трубочкой. Бросишь в речку, вода наберется — и ка-ак жахнет! Но пожар не от нее, бабушка!

— Догадываюсь. Убери с глаз. И чтоб никогда ничего против живой природы, понял? Подошел председатель:

— Не тоскуй, Анна Андреевна. Отстроим тебе коровник заново. И сена от правления выделим. Перезимуешь…

— Что же делать? Гроза! — не слушая, ответила бабка Нюра.

3

Стриж шел по лесу, наклонив голову к плечу и позевывая. Он не знал, что ищет, — слушал и ждал. Трава сама должна подсказать т о место. Приведет и вовремя остановит. Он шел непроложенной тропой, помня и не помня о том, что за ним, связанные невидимой ниточкой, бредут бабка Нюра и Драч, шел вслепую, безошибочной ощупью, потому что видел свою дорогу где-то внутри себя. Трава сохраняла легкий след, точно неторопливый ветерок шурша расчесывал поляну на пробор. След оставался даже в воздухе — неощутимая линия совмещенной его и бабкиной воли. Линия, с которой уже не мог сойти Драч., Мальчик не оборачивался. Но ощущал Драча близко-близко. И так же уверенно, как ощущал лопатками бабкин взгляд. Они с бабушкой ни о чем не сговаривались, выйдя на рассвете из дому, не сговаривались и на пути к лесу, и здесь, в лесу. Тем не менее, слаженно разошлись, перестроились, зажали предателя намертво — ни свернуть, ни оглянуться. Сам-то предатель об этом не подозревает…

Драч в это время гибкой партизанской поступью крался за Стрижом среди кустов. Куда девалась старческая неровность движений, расхлябанность, суетливость? Все отшелушилось ночью, пока караулил рассвет, пока высматривал из канавы старуху с пацаном, и потом, пока кружил по лесу, давая им разбрестись по сторонам. Уж теперь он никого не выпустит. Век не найдут трупов в этих неблагополучных берлогах и заброшенных блиндажах. Иди-иди, змеенок, давно по тебе перышко скучает. Сначала тебя, а после и до ведьмы доберемся. Все в свой черед, как говаривал один специалист, работая сейф: сначала драгметалл, потом бумажки…

Драч удлинил шаг и приготовился к прыжку как раз в тот момент, когда малец очутился на середине лужайки с отчаянно зеленым оконцем ровной, будто подстриженной травы. Почудилось, Стриж прошел ее, почти не приминая, можно было провести ладонью под ступнями босых ног. В эту минуту сзади послышался шорох. Драч с прыжка, по-волчьи не сгибая шеи, повернулся, солнце ударило в глаза, и, ослепленный, он увидел отделившуюся от дерева ведьму. Она приближалась прямая, черная на фоне солнца, глаза резало, но он боялся смигнуть и все смотрел, смотрел на безликий силуэт, сухую высокую фигуру, огненную корону вокруг головы. Сам лес, темный и таинственный, сфокусировался в этой фигуре, наступал молча и беспощадно. Перед проклятой старухой стушевывались деревья, в старухиной руке извивалась белая, нацеленная разинутой пастью змея.

— Ты что, ты что? — забормотал Драч, нашаривая на поясе нож. Клацнуло лезвие.

Старуха надвигалась беззвучно и оттого еще более неотвратимо.

Драч попятился. Споткнулся. Удержался на ногах. Отступил дальше.

И вдруг по грудь провалился в пустоту.

Он выпростал руку. Подтянулся. Трясина зыбилась и текла книзу, засасывая туловище.

Драч поднял голову, встретил тяжелый, как удар, взгляд. Андреевна стояла, опершись подбородком на клюку. И лес, и солнце сосредоточились в этом взгляде и молчали вместе с ней.

— Ты хотел доказательств — получи их! — наконец сказала она. — Здесь корни и камни пропитаны кровью. Здесь воздух и листья дышат местью. Они не простят.

Бабка Нюра перевела дыхание, беспокойно посмотрела на Славку по ту сторону оконца — Славка отклонился назад и стоял натянутый, невесомый, отвернувшись от того, под кем только что разверзлась земля. Как в себе самой почувствовала она ворвавшуюся в его мозг боль, цепенеющие мускулы, неподвижные, устремленные в одну точку расширенные зрачки. Метнулась к нему, обняла, наскоро закончила:

— Ты, Драч, не мог не прийти, соблазн был слишком велик покончить с обоими разом. Оставайся, подлюга, и запомни: ты — не человек. Тебя нельзя судить по человеческим законам. Идем, Стрижик.

Подбородок у Кондратенко уже ушел в топь. Но мольбы не было в глазах предателя. Только ненависть. Жгучая, ненасытная ненависть, которая не помещалась в теле и которую не могла выдержать земля.

Бабка Нюра закутала мальчика с головой своим платком, потянула, вынуждая его идти непослушными, деревянно переступающими ногами.

Лес вздохнул от набежавшего ветерка. Где-то скрипнула, расправляя ветки, старая осина.

4

Вещи в комнате отвернулись от людей, замерли, остыли. Пожух на подоконнике букетик васильков. Зазябли стекла. Бабка Нюра перестелила постель, где обычно спал Стриж, — показалось, косо висел подзор. Вытерла несуществующую пыль с листьев герани. Закрыла заслонку печи. Вышла, притворила ставни, замкнула на пробой.

Мыслей не было. Желания что-то делать — тоже.

Ах ты, старая, глупая! Не уберечь мальчонку! Галя срочно увезла его в город, равнодушного, безвольного, сломанного. Как когда-то увозили ее саму. И как еще до того увозили куда подальше других. Лишь переменой обстановки можно вытряхнуть из тела падучую, сделать человека снова сильным. Какую, однако, силу спросишь с девятилетнего пацана?

Всегда у них так в роду: качаешься между болезнью и вещим умением. Никакой середины: либо ведуны, либо блаженные. Пересилишь падучую, не дашь ей затрепать себя — и окунаешься в прозрачное состояние на самом краешке припадка, когда просыпается и ясновидение, и кое-что иное. Не пересилишь — одним блаженным на свете станет больше. У немногих достает сил. Сумеет ли Славка удержаться на краешке, не скатиться в вечный мрак беспрерывного, растянутого во времени припадка? Успеет ли?

Она безучастно легла, притихла. Незачем жить. Не для кого жить. Загорелось передать все внуку, он такой хваткий, понятливый, ему с природой легко. Но пацаненок не выдержал недоброты, нечаянного повзросления, колючего мстительного воздуха в лесу. Больше в эти места Галя его не выпустит. И значит, уже совершенно незачем жить…

Бабка Нюра медленно изгоняла из себя тепло. Начиная от кончиков пальцев, волнами, все ближе и ближе подводя холод к сердцу. Она знала, если ведьма умирает, надо три ночи ночевать в доме, иначе дом сгорит. Она очень много знала. И все знания уйдут вместе с ней. Бедный маленький Стриж!

Неизвестно, что именно заставило ее в этот момент еще раз посмотреть на мир. Она встала. Отворила форточку.

И через ставень, через вырез в форме сердечка влетел, едва не оцарапав длинные узкие крылья, серебряный комочек. Он метался от потолка до пола, пролетал под столом, кружил вокруг лампы и замирал перед ней на лету, дрожа раздвоенным хвостиком и сверкая золотистыми бусинами глаз. Пю-ить, пю-ить! — требовательно настаивала птица.

— Стрижик! — позвала бабка Нюра.

Стриж заметался быстрее — многократно изломанная молния, чудом находящая путь в низкой загроможденной комнате.

«Да придет, приедет, куда ж он денется? — подумала вдруг бабка, тряся звенящей от бездумной пустоты головой. — Все будет хорошо!»

Мысль эта странно согрела руки.

— Лети, лети, милый, — велела бабка Нюра стрижу. — Я подожду.

Улыбнулась.

И открыла ставни.

Благополучная планета Инкра

В Музее Космонавтики под вакуумным колпаком хранится дневник борт-инженера звездной экспедиции «Цискари». Длиннопалые манипуляторы переворачивают залитые непроницаемым прозрачным пластиком бумажные страницы. Когда проходишь мимо, под колпаком зажигается свет, призывая прочесть чужую исповедь. Не находится никого, кто бы здесь не остановился.

Борт «Цискари». Планета Инкра.

Начал вести дневник: появились мысли, которые я никому не могу доверить. Хорошо, удалось отыскать чистую тетрадь — мы хотели показать бумагу аборигенам. Нашлась и авторучка. Пришлось все это раздобыть, ибо обычные памятные кристаллы входят в общую мнемотеку корабля и легко контролируются командиром, энергетиком, врачом и вообще любым, кто не поленится запросить запись. Времени у меня сверхдостаточно: с сегодняшнего дня отстранен от исполнения служебных обязанностей и посажен под домашний арест. Ходячая энциклопедия корабля — историк и врач экспедиции Йоле Дацевич — говорит, что такого на кораблях не случалось за всю историю звездоплавания. Что ж, значит, с меня начнется летопись космических преступлений.

И корабль, и сама экспедиция называются «Цискари». По-грузински — рассвет, зорька. Командир Ларион Майсурадзе, автор проекта поиска цивилизации на Инкре, искренне рассчитывал на контакт. Увы, планета мертва, и я один пока догадываюсь о причине…

Впрочем, нет, я неточно выразился. Планета не мертва, она полна жизни, можно сказать, разбухает и кишит… Но лишь два царства природы, растения и насекомые, исхитрились найти на Инкре приют. Ни рыб, ни птиц, ни млекопитающих — ни чешуйки, ни шерстинки, ни перышка. Лишь хитин и хлорофилл!

Биологи и оказавшаяся нечаянно без работы социолог Нина Дрок немеют от восторга. Позже, когда мы удалились от корабля, сразу же наткнулись на следы деятельности разума. Но в радиусе первой сотни километров наши кинокамеры, коллекторы и роботы-препараторы фиксировали только флору и самых младших собратьев по биологической шкале. Зато какую флору и каких собратьев! Летучие растения с машущими листьями! Укоренившиеся в почве бабочки! Чаши неимоверной величины цветов, полных чистейшей воды, — мы купались в этих удивительных озерах с лепестковыми берегами! До опасного крупные экземпляры насекомых плавали в реках и океанах.

Правда, что касается опасности, то это в нас говорила инерция мышления. По нашим эстетическим меркам, у них был такой устрашающий вид — огромные жала, ядовитые копья, присоски, антенны, — что мы вначале из-под силовой защиты и не вылезали. А когда осмелели, до плавок-купальников дошли, то даже обидно стало, до чего мы не представляем для них интереса. Если давать земные имена, то на Инкре водились мухи, слепни, комары, клещи, оводы, в общем, всякая нечисть. Но нечисть эта глодала друг дружку и листья и не трогала нас. Оно и понятно: при отсутствии млекопитающих им, фигурально выражаясь, не на чем было зубы отточить, привыкнуть к вкусу крови. Так что планета оказалась на редкость благодатной для человека. И не вызывала настороженности ровно до тех пор, пока мы вдруг не открыли Города.

К тому времени мы забыли о скафандрах, дышали местным воздухом, пили воду, давным-давно разблокировали шлюзы корабля. Фактически мы забыли о цели экспедиции, отвыкли от самого понятия «контакт». Даже признанный упрямец Ларик Майсурадзе, командир, дал экипажу слово публично сжечь по прибытии на Землю все свои статьи о пяти признаках цивилизации на Инкре… И вдруг сразу в трех местах мы нашли заброшенные Города.

Потом, конечно, и другие покинутые поселения обнаружили. Но главные открытия совершили в первых трех. И мое грехопадение состоялось тут же. Города были славные. Многоэтажные. Неожиданно легкие. Радостные. Радость охватывала сразу, едва ступишь на мостовые, утверждая в гостях впечатление, что шонесси (теперь мы знали имя разумных инкриян) умели и любили жить. Дома до сих пор стояли наполненные изящной утварью, тысячи приятных вещиц возбуждали наше любопытство, потому что Земля до них не додумалась. Самое поразительное — всюду в красивых позах, в обнимку, лежали мумии, высохшие и бессмысленные, как бочата из-под вина. И все же мы не без удовольствия бродили по мертвым улицам, по уснувшим квартирам: безжизненность не угнетала, казалась прекрасной и даже — я должен повиниться! — сладостной и желанной. Неестественно и стыдно, чтобы тысячи смертей не угнетали, но это было так. И сеяло среди нас ненужную подозрительность. Впрочем, угрызения совести прорезались значительно позже, я все время почему-то забегаю вперед.

Без видимой катастрофы жизнь в Городах остановилась одновременно. Коляски и стреловидные поезда были аккуратно загнаны в ангары, крылатые аппараты выстроены ровными рядами на взлетных площадках. Часто попадались маски, словно после последнего карнавала ничего не успели, убрать — уже некому было убирать… И везде, в общественных зданиях и личных жилищах, поджидали нас попарно обнявшиеся мумии с головами на плече друг у друга. Они с улыбкой встречали смерть, готовились к ней, по какому-то общему сигналу принимали яд и навечно засыпали в любви и всепрощении. Мужественный народ!

Мы не нашли книг, кристаллофильмов или чего-нибудь их заменяющего, но множество картин не успели растерять красок. Аборигены оказались небольшими существами, очень напоминавшими нашу Мицу, карманную обезьянку с Мадагаскара. Только рот у шонесси был узенький, круглый, вытянутый в виде трубки или даже клюва. И шонесси, понятно, не имели хвостов. Хотя, честное слово, лучше б им иметь их, может, тогда бы мы насторожились! А то — разахались, разумилялись, распричитались, что никого не можем прижать к груди! Кстати, в шонессийской живописи очень развит мотив братания с животными. Меня, например потряс небольшой холст: почти на полрамки — добрая морда местной буренки с глазами терпеливыми и многомудрыми, а на ее шее трогательно и беззащитно спиной к нам висит абориген. Картин, изображающих этот культовый обряд, мы видели тысячи.

Ну вот. Наконец перехожу к главному. Как иначе расскажешь обо всем Тем, кто не знает ничего? Вы, читающие мой дневник! Теперь вам известно ровно столько, сколько и нам к тому моменту, когда все началось…

Случилось так, что Мица самым примитивным образом сбежала от меня в какой-то шонессийской квартире — испугалась портрета, будто нарочно с нее срисованного. Если бы я не знал наверняка, что портрету минимум четыре сотни лет, я бы тоже сказал, что без Мицы в качестве натурщицы не обошлось. Обезьянка показала своему двойнику язык. Не дождавшись ответного приветствия, обиженно надула губы. И сиганула за окно. Я посвистел-посвистел. Потом справедливо рассудил, что вряд ли ей после корабельной кухни захочется питаться сушеными кузнечиками. И не ошибся: Мица вернулась через два дня, облезлая и голодная, с царапиной поперек лба. К любимым синтетическим бананам и молоку отнеслась сдержанно, а у меня не было ни времени, ни желания на уговоры — расшифровывать загадки чужой цивилизации, да еще когда все гиды вымерли, — тут, я вам скажу, не до корабельных обезьян! Спустя несколько дней, когда я увлеченно заносил в журнал схему оригинальных «дышащих» батарей отопления, она спросила:

— Курить — приятно?

— Попробуй, — машинально ответил я, подвинув на край стола сигареты.

Вдруг до меня дошло, что в каюте мы одни. Я оторвался от журнала, медленно поднял голову. Перегнувшись в креслице, белая обезьянка у меня на столе тянулась к коробке. Я помог, поднес огоньку. Мица, попыхтев, раскурила, глубоко вдохнула дым. Витаминная сигаретка, похоже, пришлась ей по вкусу.

— Ой, как хорошо! — восхитилась она вслух, раздувая щеки и выпуская дым тонкими нитями. Голос у нее изменился, стал как в пещере или пустой комнате, немножко с эхом.

Я незаметно пощупал лоб, громко запел и пошел кругами по каюте, искоса поглядывая на обезьянку. Можно было примириться с курением, но пережить внезапно прорезавшуюся речь я был не в силах. Мица аристократически зажала сигарету кончиком хвоста и задумчиво разжевала. Я сразу успокоился: обезьяны в этом загадочном существе было все-таки достаточно.

— Жаль, мы не успели попробовать земной табак!

— Кто это мы? — на всякий случай уточнил я.

— Шонесси, кто же еще?

Ну, слуховые галлюцинации — это уже не так страшно. Я повернулся к интеру, набрал код врача:

— Иоле, ты не занят? Заскочи на огонек, что-то скучновато одному…

— Что-нибудь случилось?

— Нет-нет. В шахматы перекинемся.

— Странное приглашение в час ночи, не правда ли? Ладно, жди.

Я быстро выключил интер, потому что Мика раскрыла рот:

— Струсил? На помощь позвал?

Я помотал головой и предпочел не отвечать.

Иоле прежде всего был врач, а уж потом шахматист или просто товарищ. Оттянув мне пальцами веки, он сосредоточенно заглянул в глаза:

— Маленькая хандра у нас? Тоска по Земле? Нервочки расстались? Ничего. Примем массажик, электронным душиком попользуем, микростимуляторы натощак — и все пройдет! Мица расхохоталась:

— Что я говорил? Сейчас меня из тебя вылечат!

Врач неторопливо обошел стол, вынул из нагрудного кармана плоский экспресс-диагностер, с которым никогда не расставался. Посмотрел через объектив сначала на Мицу, потом на меня. Мохнатые брови его от удивления почти слились с шевелюрой.

— Слава галактикам, облегчил ты мою душу! — Я обрадованно забарабанил пальцами по столешнице. — А то уж я вообразил, вильнул с ума без возврата.

— Ты, часом, не проверяешь на мне дар чревовещателя?

— Иди к черту! Сам никак не опомнюсь от потрясения!

Иоле с сомнением усмехнулся и окончательно повернулся к Мице:

— Надеюсь, ты все еще Мица?

— А ты ду… Недалекий человек! — холодно парировала белая обезьяна.

— Допустим, — нехотя согласился врач. — И все равно хочется узнать, кто тебе подарил речь?

— Здравствуйте пожалуйста! Шонесси говорят по меньшей мере полмиллиона лет! Хоть бы из уважения к нашей древности могли мне не тыкать.

— Час от часу не легче! Позволь…те полюбопытствовать ваше имя, гражданочка шонесси?

— Энтхтау.

— Однако… — Брови доктора поочередно отделились от шевелюры. — Впервые вижу сумасшедшую обезьяну.

— Люди, люди! — Мица подпрыгнула, зацепилась хвостом за потолочный леер. — Не надоело числить ненормальным все, что выходит за рамки обыденного? Неважно, чья ненормальность, важно успеть отмежеваться, наклеить ярлык. После, не роняя чести, и, признать можно, не жалко. Но сразу? Стыдитесь, венцы природы!

— Если это бред, то весьма последовательный! — пробормотал Иоле. И, в свою очередь, вызвал командира: — Ларик, срочно к Николаю.

— Что там у вас?

— Увидишь на месте.

Прежде чем выключить интер, командир обронил непонятное грузинское слово.

В общем, через час весь экипаж сидел у меня в каюте, ошарашенный Мицей донельзя. Особенно бушевал Ларик:

— Мальчишки, понимаешь! Делать вам нечего, понимаешь! Среди ночи шутки устраиваете, дня вам мало, понимаешь!

Но, отбушевавшись, уже с любопытством уставился на курящую обезьяну — она опять стрельнула у меня сигаретку.

Эмоций по поводу превращения Мицы в Энтхтау я не описываю. Самым характерным было предположение Иоле: заразилась чужим интеллектом. Мы не спорили: ответить на наши вопросы могла одна Мица, а она этого сделать не пожелала. Зато подробно изложила идею цивилизации шонесси. Это, видимо, не так уж часто случается, чтобы существование цивилизации имело цель, смысл, идею. Понятно, мы развесили уши. Говорила обезьяна по-русски, с привлечением небольшого числа грузинских и норвежских слов, то есть так, как принято на борту/в нашем многонациональном экипаже. Оттого и речь и сами мысли выглядели убедительно.

Оказалось, человечество Инкры видело свою цель в наслаждении. «Разум призван служить удовольствию, — учили шонессийские философы. — Нужно делать все, что нравится. И то, что не нравится, тоже, пока это нравится другому. В наслаждении смысл жизни. В перемене наслаждения — ее необходимая суть!». Героями фольклора становились те, кто выдумывал новенькое для подхлестывания чувств. О них помнили, им ставили памятники, ибо слава — тоже способ наслаждения. Изобретатели превратили Инкру в планету экстазов, создали утонченную индустрию счастья и гармонию Страстей.

Но наступил день, когда уже ничего не удавалось изобрести. Наркотики и музыку, туннели свободного падения и Башни Ужаса, райские кущи и научные исследования, ароматические симфонии и любовь — все перепробовали шонесси и всем пресытились. Надоело и само пресыщение, потому что оно не может волновать вечно. Тогда все чаще стали заговаривать о том, что есть еще одно состояние, наслаждаться которым никогда не надоест, потому что это самое последнее и единственное в запасе у каждого: еще никто не пережил этого состояния дважды, никто не смог о нем поведать.

Так зародилась идея всепланетного Дня Смерти.

Мы слушали, содрогаясь от жалости к чужому разуму, загнавшему себя в тупик. К концу рассказа маленькая белая обезьянка и вправду обратилась для нас в Энтхтау, аборигена Инкры, да еще мужского рода… Энти решительно пожелал помочь нам в узнавании предметов и до последнего дня облегчал описание планеты, которую нам не терпелось назвать второй родиной…

И вот это ужасное событие сегодня… У меня до сих пор дрожат колени и не проходит тошнота. Сижу у себя в каюте, под домашним арестом, пишу авторучкой в простой бумажной тетради. Дневник не дневник, а как бы самоотчет, чтобы и себе было легче объяснить… Все замерло. На корабле ни звука. Никому до меня нет дела. А я снова и снова переживаю позорный миг.

Мы с Ниной Дрок пили у меня кофе. Энти раскачивался в местном гамачке и чувствовал себя распрекрасно: став аборигеном, он наотрез отказался от отдельного помещения, чем несказанно мне польстил. Видимо, будучи Мицей, здорово ко мне привязался… Говорила Нина о странном исчезновении млекопитающих, которые, судя по живописи, когда-то водились на Инкре в изобилии. В этот момент за дверью заскулил корабельный пудель Грум. Едва ему открыли, он кубарем кинулся к Энти, с которым сильно в последние дни подружился. М» ы продолжали болтать, не обращая внимания на пса и обезьянку, как вдруг что-то буквально кольнуло меня: краем глаза я заметил, как Грум застыл в углу, а Энти спиной к нам, обхватившись ручками, висит на его шее. Меня поразила та самая поза — мотив братания большинства шонессийских картин. И тут, чувствую, лицо мое наливается жаром, в голове брезжит полусвет…

— Энти! — не своим голосом выкрикнул я.

Обезьянка от неожиданности выпустила шею Грума и обернулась. Ее вытянутые трубочкой губы были в крови. Шерсть на шее пуделя в том месте, где проходила артерия, была влажной, обсосанной.

— Простите маленькую слабость, — облизываясь, сказал Энти. — Я забыл, — что у людей это не принято…

Он улыбался.

И тогда я вспомнил, каким без Энти понурым и невеселым становится Грум, как он бежал и льнул к нему, как ожидал, покорный… Ударом лапы он мог навсегда прекратить добровольную пытку, но отравленная лицемерным племенем жертва не может жить без того, чтобы из нее не пили кровь… Такие гадливость и омерзение поднялись во мне — как к клопу. Схватил я со стола охотничий шонессийский пистолет и нажал спуск.

Вряд ли Нина соображала медленнее, просто мысли ее протекали в несколько иной плоскости, если и не оправдывающей, то все же требующей защиты чужой культуры. Во всяком случае. Нина вскочила одновременно со мной и попыталась закрыть своим телом Энти. Оружие я успел отбросить, уже прострелив ей руку. Зато маленькое белое чудовище замолкло навеки: несколько пулек угодили ему в рот и разворотили затылок.

Я виновато посмотрел на Нину. Не из-за раны, нет. А из-за убийства инопланетного жителя…

И замер.

Нина застыла в позе падения мне навстречу, обнаженная рука, пробитая почти посредине кисти, едва сочилась кровью (местные пульки не предназначены для таких крупных существ), в липе все еще выражение запрета, желание предотвратить космическое преступление. Но родилось и что-то новое. Голова, по-моему, ушла чуть больше в плечи. Появились незнакомый обезьяний поворот и неземной оскал. Она осматривала себя чужими глазами — будто впервые мерила свое тело…

Я закрыл рот и с ужасом наблюдал неуловимое превращение.

На крик и выстрелы вбежали доктор с командиром. Иоле покачал головой и увел Нину в медкаюту. А я, съежившись, ожидал разноса. Ларик приподнял за хвост мертвое тельце Мицы — разум не отмечал больше своей печатью белую карманную обезьянку, опустил на пол, прикрыл моей рубашкой. Потом подошел ко мне, замахнулся:

— У-у, неврастеник! Двинуть бы тебя как следует, жаль, не положено! Считай себя под домашним арестом.

— Не возражаю, Ларик. Но прежде выслушай.

— Высокие слова о высоком побуждении?

— Даже на суде дают последнее слово…

— Ладно. Пять минут.

Он уселся на край стола, отвернулся к иллюминатору, раскачивал ногой и всем своим видом показывал, что его ничем не удивишь, не переубедишь и не разжалобишь. В отведенное время я сбивчиво поведал обо всем, что пришло мне в голову. Понимал бессмысленность и бесполезность. И все-таки рассказывал.

Шонесси — цивилизация-паразит. По какому-то капризу природы разумные существа на Инкре развились из кровососущих млекопитающих, вроде летучих мышей-вампиров, Став разумными, они, к сожалению, не изменили биологического способа существования. Наоборот, все достижения науки направили по этому пути. Их жертвы сами приходили на зов. И не с первого раза, но умирали. Сила призыва даже рыб поднимала со дна океана и отдавала в их нежные лапки. Вот почему здесь опустели суша и воды, не осталось ни зверей, ни птиц, ни морских обитателей. Только не имеющие горячей крови насекомые помимо растений могли выжить рядом с вампирами.

И ерунда там насчет Дня Смерти. То есть День, конечно, был, но причина элементарна: голод. Изведя всех, шонесси не перестроили организм, а занялись самоедством. Вот тут местные философы и подсунули легенду о последнем в жизни наслаждении — умереть попарно, чтобы еще раз напиться чужой крови.

— Это страшная цивилизация, Ларик! — шептал я, оглядываясь. — Лучший выход — свернуть работы и покинуть Инкру. Если чужим интеллектом заразилась Мица, то какие гарантии, что завтра это же не грозит нам всем? Может, даже слишком поздно…

Я прикусил губу, вспомнив глаза Нины. Вдруг мы все давно заражены, и только крохотной ранки не хватает впустить шонесси в наши тела? Как приятно и просторно будет в новых оболочках!

Ларик подождал, не добавлю ли я еще что-нибудь.

— Здорово закручено. Тебе бы книжки для детишек писать!

И вышел, хлопнув дверью, оставив меня наедине с моим страшным открытием и никому не нужным дневником.

Один. Против всей планеты, против собственного экипажа.

В эти минуты только, может быть, Нина Дрок еще более одинока, чем я, с глазу на глаз с тысячелетиями проснувшейся в ней истории. Но именно она, нечаянно превращенная мной в наследницу иной культуры, больше всех на свете должна меня ненавидеть, ибо не может не опасаться разоблачения. Тени ее собратьев-шонесси, вероятно, толкутся вокруг нее и ждут мало-мальской ошибки, чтобы завладеть нашими телами, затем — нашим кораблем, нашей родной Землей, Вселенной. То-то будет где порезвиться!

Лишь социолог мог найти решение в тупиковой ситуации. Но социолога у нас больше нет. Есть Нина Дрок, или что там от нее осталось. Но Нине я не доверяю. И, дописывая эти строки, не перестаю ломать голову, как поступить.

Хоть бы что-нибудь придумать.

И не ошибиться.

И убедить командира.

И никого на свете не допустить на Инкру, не завести инфекцию на Землю.

Страшно. А если ценой… Если нет другого выхода?!

Совсем невесело. Но, кажется, придумал.

Решился.

Мы забрасываем на орбиту ракеты с коллекциями образцов флоры и фауны Инкры. На обратном пути должны принять их на буксир. Подошел срок очередного запуска. Ракета готова, закладываю в отсек дневник и перепрограммирую двигатель: пусть не ждет на орбите, пусть мчится прямо к Земле.

Дорогие земляки-земляне! И вы, звездолетчики иных миров! Всем, кто найдет мой дневник! Заблокируйте планету Инкру — координаты на обшивке ракеты. Создайте барраж, устройте патрулирование, никого не впускайте на планету. А главное, не выпускайте! Кто бы ни звал на помощь — не верьте! Это говорю вам я, борт-инженер «Цискари» Николай Бодин, создатель цивилизации-паразита. Лучше бы вообще похоронить нас в недрах светила, и пусть благополучно сгорит планета Инкра со всеми своими спорами интеллекта шо-несси.

Я взрываю корабль. Иного выхода не нахожу.

Прощайте, люди. Простите!

Тот, кто дочитает дневник до конца, обязательно разыщет старичка-смотрителя Музея и поинтересуется дальнейшей судьбой экспедиции. Смотритель заботливо проведет ладонью по герметичному колпаку, пошепчет себе под нос, повторяя сотни раз читанные строчки, и только после этого произнесет:

— «Цискари», знаете ли, до сих пор радирует с Инкры просьбы о возвращении. Но патрульные звездолеты начеку. Все, как хотел автор.

— Какая жестокость! Неужели нельзя их спасти?

— Пока из подобной ситуации никто не сумел выпутаться. Думайте, товарищ. Вдруг вам посчастливится? Придумаете, пишите прямо на Музей, мне — Николаю Бодину.

Тут посетитель непременно откроет рот и после паузы спросит:

— Вы что же, родственник?

— Нет, тот самый… — скромно ответит старичок и поспешно скроется за дверью с грозной надписью «Администрация».

Повторно тревожить столь занятого работника никто, понятное дело, не решается. Самые настойчивые возвращаются к колпаку и находят под дневником крошечное послесловие: «Вы только что ознакомились с примером так называемого «ложноконтакта Бодина», положившего начало целой серии одновременно прокатившихся по экспедициям мистификаций, дружеских подначек, розыгрышей. Удовлетворительного объяснения причины космического мифотворчества нет. Психологи полагают, это реакция космопроходцев на продолжающееся одиночество во Вселенной».

Посетитель, как правило, задумывается и на цыпочках покидает Музей.

Проводы белых ночей

1

В конце концов, он сам виноват в том, что его винтороллер оказался в хвосте этой параболической очереди. Оправдывало одно: сначала он решил вообще не летать, передумал в последнюю секунду, когда уже весь мелкий городской транспорт заполонил небо и сгрудился над точками приземления. Заполненные винтороллеры опускались медленно, в месте перегиба на миг застывали, выпускали пассажиров на эстакаду и взмывали так быстро, что подъемная ветка казалась просторнее спусковой. Закрадывалось даже сомнение, не исчезает ли часть транспорта под мостовыми. С эстакады гуляющие добираются до Невы независимо, каждый своим путем. На самом деле уличные диспетчеры заранее проложили нитки предпочтительных пеших маршрутов и неназойливо регулируют густоту потоков…

С половины спуска Багир увидел, что он уже далеко не последний в очереди. Мысль показалась несущественной, и он выбросил ее из головы. Он и так слишком часто теперь прислушивается к себе. А ведь все гладко, все в норме. Работа, дом, искусство, друзья — времени только-только хватает на медицинский минимум. Багира уже дважды предупреждали, что, если не прекратятся злоупотребления здоровьем, он будет отстранен от работы. Смешно! Словно так уж легко в этом случае подобрать себе занятия еще на пять часов ежедневно! Пора бы уж медикам понять, что и обращенные к себе вопросы, и беспрерывное ожидание, и бесконечное самокопание в ощущениях — все это не от недостатка, а скорее уж от избытка покоя…

Винтороллер лег брюхом на асфальт, отдернул призрачные стенки, и Багир, нимало о нем не позаботясь, ступил на глазурованный тротуар. Поскользнулся, но подошвы тотчас изменили сцепление, перестроились на режим прогулочной ходьбы.

Впереди и сзади шли люди, много людей. Багир чувствовал себя чуть неудобно, как если бы неглиже заявился в институт читать своим студентам палеотехнологию. Но он поборол себя, вписался в ряды толпы. Никто не спешил. Два потока лились в обоих направлениях по набережной — две стены взглядов, не сцепляясь, скользили одна по другой. Разрыв между потоками был ровный, будто бы края их в своем, якобы бесцельном, хаотическом движении шли по необозначенной. линеечке. Внутри потоков гуляющие бессознательно разбирались аккуратными шеренгами по десять человек. Если какая-нибудь компания хотела выделиться, то держала слева и справа интервал в одного человека. У некоторых в руках были гитаролы, но никто не пел, потому что до объявленного открытия гуляния оставалось сорок две минуты. Белая ночь тихо кралась по городу. Нева иногда свинцово бухала в свой гранитный берег, но люди не отшатывались, если брызги взлетали выше парапета.

Багир пересек по диагонали попутный поток и все оборачивался посмотреть, как люди без удивления расступаются перед ним, а потом спокойно смыкаются, гася его след в толпе. Впрочем, называть эту вареную, негромко гудящую, однообразную массу толпой не поворачивался язык — в памяти со студенческих лет сохранился иной ее вид: нечто разноголосое, взбалмошное, сумбурное… Непонятно, что изменилось за эти годы, об этом мало кто задумывался. И все же Багир предпочел бы сейчас, чтобы его не очень дружески пихнули локтем в бок или на худой конец огладили сложным эпитетом. Но перед ним, спешащим, безмолвно очищали дорогу. И как ни в чем не бывало смыкали ряд.

На Исаакиевской площади к Багиру протянулись несколько рук и буквально выдернули за угол дома, где образовался тихий островок. Багир переходил из объятий в объятия, радостно и вместе с тем сдержанно, как и другие, вскрикивал, мягко хлопал по плечам в ответ на такие же преданные хлопки. Наконец высвободился, пересчитал тех, кто пришел на этот раз. Нода. Стасик. Эмерс. Розите. Откололся Ницкий. Пожалуй, следующая встреча через год вряд ли состоится — такой потери, как Ницкий, их компании не пережить. Амба, как говорили, кажется, древние греки.

— Привет, большо-ой привет и два привета утром! — пропел Багир.

Засмеялись. Не забыли старого анекдота.

— А что, разве Ницкого не будет? — спросил он почти не заинтересованным тоном, не надеясь на ответ.

— У Юры завтра защита, — виновато пояснила Розите.

— Как, вторая диссертация?

— Бери выше, малый ученый совет. Проект модернизации озера Красавица. Юра предлагает возвести над зеркалом воды второй этаж — в прозрачной, не отбирающей солнца чаще. Опорные колонны-гидрообменники тоже будут полыми и прозрачными и не помешают свободному перетоку воды и движению рыб.

Багир представил себе мираж с водорослями и береговой каймой пляжа, поднятые к облакам на четырех застывших водяных смерчах. И позавидовал. Красиво, черт возьми! Есть еще люди, мыслящие в таких резких ландшафтных образах,

— Ты неплохо осведомлена, Розиточка, а?

— Так он же заходил недавно. Рассказывал.

Эх, Ницкий, Ницкий! Когда-то ни защита, ни свидание не могли отнять его от друзей, компания была выше других дел. Впрочем, чем ученый совет не повод? Ничуть не хуже других.

— Жаль-жаль. Кто же сегодня поиграет? Да. Тут Ницкий со своей гитаролой был бог. И это понимал Стас, говоря:

— Я вообще-то захватил диафон. В его памяти все наши песни набраны.

— Чудненько. Пресса не имеет возражений против замены человека машиной? — бодро поинтересовался Багир, потирая руки.

— Пресса не имеет возражений против любых замен, — серьезно подтвердил Эмерс. Его чувства юмора хватало всегда лишь на повтор с малыми вариациями. Трудно поверить, что с внешностью этого неулыбчивого гиганта (Нибелунг!) можно быть талантливым журналистом. В компании Эмерс не с самого начала, его шесть лет назад привела Нода. С тех пор он неизменно здесь. И будет приходить ежегодно, пока приходит Нода. И даже когда она отколется, он останется последним, соблюдающим традицию, в которую позволил себе включиться.

Ну вот. Теперь только поздороваться с Нодой — и все. Она оживленно болтает с Розите, но Багира не проведешь: он-то ее знает получше других, как-никак дважды пытались составить семью. Увы, быстро расходились, не чувствуя друг в друге крайней потребности. А без этого люди не вправе любить. Нельзя принимать, если нечего отдавать взамен.

— Здравствуй, милая. — Багир легко чмокнул Ноду в щечку. — Персональный поклон и сто кулон восхищения. Будь радостной!

— Спасибо. Ты все мужаешь?

В принципе, это было не совсем справедливо по отношению к его по-мальчишески тонкой и гибкой фигуре. Но слова не имели значения.

— Сорок три, да? — Нода, придерживая локоть Багира, откинулась на длину вытянутой руки, покачала головой:- Боже мой, сорок три…

Слова не имели значения и говорились громким веселым голосом. Зато Нода ревниво следила за его взглядом, стараясь по глазам понять, сильно ли постарела за год. От нее пахло слегка увядшей сиренью, и время боялось тронуть ее кожу — тугую и блестящую, как яблочная кожура. Багир наклонился к ней, продекламировал:

У тебя такие глаза.

Что хватило б на два лица.

Нода не смутилась:

— Бессовестный комплиментщик! Ты не палеотехнолог, ты палеопоэт.

— Прости, это не я, это Жак Превер, француз, двадцатый век. Мое очередное хобби, сорок минут в день.

Друзья вышли из своего затишка, влились в поток. Стае включил диафон. О первой песне никогда не договаривались, она, как и сейчас, пришла сама. После вступительных аккордов звучной гитаролы запел прошлогодним голосом и сам Ницкий. Голос у него был несильный и не столько приятный, сколько правильно поставленный.

Звезды, вечный пепел Вселенной,

Сыплются в мой стакан с чаем.

Далекие солнца, чужие земли

И даже галактики он вмещает.

Мешаю в стакане ложечкой пленной -

И вбираю в себя невзначай

Припорошенный пеплом Вселенной

Обжигающе-терпкий чай.

На втором куплете к диафону присоединилась не только их пятерка, но и другие ряды. Багир взял под руку Стаса:

— Стае, как у тебя с Лилей? Все благополучно?

Стас хотел ответить привычно-беззаботно, во всяком случае, оптимистично. Но вдруг неожиданно для себя и для Багира, уже отвыкшего от откровенности, сморщил нос и отвернулся. Теперь надо было лезть человеку в душу. Или делать вид, что ничего не произошло. Багир предпочел первое:

— Не ладите?

— Ну, почему? Ты нашел верное слово: благополучно. А если по правде, ужасная тоска!

Дальше расспрашивать опасно. Да и незачем. Со Стасом и Лилей они дружили домами, наносили друг дружке видеовизиты. Современная техника и стандарт на жилища удобно соединяют с помощью экранов гостиные в разных точках города. Щелчок — и, не вставая с дивана, оказываешься в гостях у соседей, а хочешь — в иной части света, по собственному выбору. Точно так же сам принимаешь гостей. Два часа в неделю чистого времени — и никаких тебе транспортных затрат. Комфорт!

И все же где-то подспудно вызревала странная мысль: в утонченном рациональном мире не предусмотрено места человеку. Каждый имеет любимую работу и счастливый досуг. Однако бежит от себя, прячется в посекундный график отдыха и труда. Лишь бы не задуматься, не остаться с собой наедине. Мир потихоньку постигает та же участь, что уже постигла любовь: к ней теряешь интерес, когда все слишком доступно и незатруднительно. Вот идут они сейчас впятером (пятеро из восемнадцати!), поют одну и ту же песню. Но и вместе одиноки, каждый продолжает думать свою думу. Даже традиции по-своему насильственны и нелепы: призванные соединять, они силятся соединить равнодушных. Все цепляются за традиции, видя в них последний рубеж перед окончательным одиночеством. Поэтому Розите и Стас, например, здесь, а ее Вадим и его Лиля совсем в других компаниях, образованных в беспечные школьно-студенческие годы. И никому не приходит в голову плюнуть на все и объединиться так, как хочется!

Багир выхватил у Стаса диафон, притушил звук.

— Послушайте, любезные сограждане, давно хочу спросить: что же такое творится вокруг? Наберемся смелости, ответим себе: туда ли мы пришли?

Гуляющие безразлично обходили внезапно затормозившую пятерку, а обойдя, привычно смыкали снова строй и песни.

Нода укоризненно подняла бровь. Но это лишь подстегнуло в Багире какую-то бесшабашность. Багир не думал о правоте и неправоте, он просто экстраполировал свои ощущения на всю пятерку, на всех, кого мог заразить беспокойством. И ему удалось смутить друзей, хоть на минуту уравнять, перенести на других свои сомнения. Мимоходом порадовался в душе, что его еще может вот так занести.

— Эмерс, дорогой, из нас у тебя самое конкретное воображение. — Багир обернулся к журналисту, требовательно схватил за руку: — Объясни мне, откуда это повальное равнодушие?

Гигант журналист нахмурился, помолчал.

— Обратная связь, друг Багир. Маленькая месть природы гордецу царю, своему повелителю. — Эмерс тактично высвободился. — Когда под силиконовой пленкой обретает вечное хранение Медный всадник — это да, это здорово. Вон он, гляди, какой златоновенький, блестящий. А человек в тех же условиях принужден созерцать собственный пуп, закукливается и наращивает кожу. Диалектика, друг Багир. Ты же, как преподаватель, обязан о таких вещах догадываться…

— Но ведь у нас есть и потоньше люди! Кому догадываться положено по должности.

— Интересная закономерность, — Эмерс вскинул руки, зацепил торчащую из сквера ветку на такой высоте, что Багиру до нее прыгать и прыгать, покрутил застрявший между пальцами тополевый лист. — Стараетесь-стараетесь вы, технари, шлифуете, полируете, совершенствуете окружающую среду, а заодно и само общество, пока не заведете человечество в очередной тупик. Но что самое удивительное — первые же бьете тревогу тогда, когда нам, гуманитариям, все видится неомрачимым и безоблачным. Затем наступает наш черед. И уж то-то мы потеем над объяснениями, то-то маемся в поисках противоядия!

— Очерк из серии «Журналист меняет профессию», — едко прокомментировал выступление Эмерса Багир. — Или новая, одиннадцатая заповедь: «Не взыскуй с ближнего своего как не взыскуешь с самого себя». Тоже мне, философ-теоретик! Давай ближе к телу, как говорили, кажется, древние конферансье…

— Бросьте спорить, мальчики! — Розите тряхнула косичками, — Оцените лучше, какую я за неделю чечетку освоила.

Она развернула диафон на груди Стаса, что-то шепнула в микрофонное ушко. И под внезапную испанскую мелодию ударила об асфальт сразу затвердевшими, бубенцово звонкими каблучками. Вокруг задерживались, хлопали в такт, притопывали. Но большинство обтекало с двух сторон без внимания. В двадцать третьем веке, который называли веком гармонического развития личности, трудно удивить кого бы то ни было просто мастерским, а не гениальным исполнением. Кроме того, на взгляд Багира, Розите для фламенко не хватало темперамента: в пределах бешеного ритма она двигалась чересчур мягко и плавно. Поэтому Багир спокойно дождался, пока отстучали кастаньеты, обнял Розите за талию:

— Мы ослеплены, королева сапатеадо, что, между прочим, означает по-испански «королева каблучков». Даже не подумаешь, что в свободное от многочисленных хобби время ты конструируешь нужные всем биополимерные фабрики, где слывешь, говорят, крупнейшим специалистом. И все же потерпи, девочка, не пытайся нас отвлечь.

Багир снова повернулся к Эмерсу:

— По-моему Нибелунг, ты как раз добрался до сути?

Их ряд взошел на Дворцовый мост. Эмерс под каждый шаг ударял ладонью гулкую чугунную балясину перил. На вопрос Багира он лизнул палец, мазнул внутри чугунного завитка — в естественной пазухе для грязи — поднес палец к Багирову носу:

— Во: ни ржавчинки!

Затем выхватил из кармашка бобочки декоративный белоснежный платочек, без усилия переломился в поясе («Ух ты, усложненный комплекс для разрядников!» — уважительно отметил Багир) и провел по асфальту:

— И тут ни пылинки. Дошло?

— Нет, я, наверно, из тугодумов, — возразил Багир.

— Я и говорю, что вам, технарям, недосуг позаботиться о последствиях ваших собственных действий. Уж ежели чего придумаете, то ляпаете без разбору направо и налево. Вы ведь со своими пленками и на живое замахнулись, не так, скажешь?

Эмерс протянул Багиру сорванный двадцать минут назад лист. За короткое время зеленая пластина размякла и выцвела. По краям проступили пятна прозрачности.

— Ничего особенного. — Багир пожал плечами. — Отпав от ветки, лист обязан раствориться в воздухе. И быстро: городу мусор не нужен.

— Разумеется, логика у вас всегда безукоризненна. Дело, однако, в том, что листва, по-моему, начинает задыхаться и отмирать еще там, наверху. Это я к вопросу о толстокожести.

Журналист неопределенно поводил рукой и щелчком послал лист за перила моста.

Багир не мог не признать за Эмерсом некоторого нового поворота во взгляде на знакомые явления. Ему были привычны и обеспыливающая глазурь асфальта, и налет дематериализующих аэрозолей на деревьях, и новые бездымные сигареты, и технологический круговорот промышленных предприятий. Он не прослеживал связи между безвредными новшествами и растущим равнодушием людей. Но спорить — по-настоящему спорить — еще не был готов. Равнодушие не носило характера социального, скорее были маленькие личные беды, то есть настолько маленькие и настолько личные, что выходить с ними на люди не позволяло воспитание. Пожалуй, причины самозамыкания горожан (да только ли горожан?) следовало искать не в технике, а в морали. Множество приспособлений облегчает жизнь человеку, но помочь людям могут только люди. Хомо хомини. Человек человеку.

Нода не приняла нудного, с перерывами, разговора, затеянного Багиром во имя спасения от одиночества. Слова витали между ними в виде бесконечно падающих, без остатка растворенных в воздухе листьев. Лишь когда зажегся сигнал в центре моста, Нода оживилась:

— Мальчики, мальчики, сейчас разведут!

Пронзительно-мелодично зазвучала сирена, крылья моста дрогнули, разомкнутыми ладонями начали вздыматься в обесцвеченное небо. У ног разверзлась метровая щель, обрыв в воду, прикрытый, правда, с недавнего времени силовым барьером. А в студенческие годы храбрецы разбегались, перемахивали через щель и, толкнувшись ногами во вздыбленное крыло моста, прыгали обратно.

Багир с Нодой взялись за руки, перегнулись через перила.

— Мы с тобой двадцать шестой раз здесь, — шепнул он.

Она благодарно стиснула его пальцы.

Внизу пыхтел длинный лесовоз. Дальше ждали очереди подводный танкер и буксир с караваном барж.

Багир точно знал, что в действительности по реке проплывают пустые оболочки, управляемые с берега. В век пневматических грузопотоков и синергических межконтинентальных трасс речные суда — сплошной анахронизм. Кого угодно, только не инженера можно обмануть раскрашенной псевдометаллической коробкой, надписями на бортах, мощной ритмичной имитацией работающих двигателей. Разве сравнишь эту музыкально облагороженную чечетку с чиханьем и чавканьем нефтяных моторов прошлого? Бутафория для незнаек на одну ночь в году. Но, признаться, прекрасная бутафория. Вон как симпатично надрывается впереди каравана нарядно-чумазый буксир…

— Харьков попросил разрешения Всемирного Совета на организацию у себя белых ночей, — ни к кому особенно не обращаясь, сказал Стас.

Багир обиделся на харьковчан. Ладно, будьте патриотами своего города, но не завидуйте другим! Не жаль энергии для поддержания где-то долгой зари, жаль Ленинграда, у которого, независимо от нынешнего решения Совета, могут когда-нибудь отнять неповторимые пушкинские белые ночи. Или, скажем, так: не отнять, а скопировать, разбавить повторением. Но все равно обидно. Нельзя множить диво, нельзя ставить чудо на поток. Точно так же никому нельзя навязывать даже праздник. Настроение вконец упало. Чтобы не портить его остальным, Багир, как мог естественнее, произнес:

— Нога разболелась. Пойду я…

Для убедительности он вызвал из памяти боль от ожога, полученного в позапрошлом году: студенты под его руководством пытались воспроизвести на музейном оборудовании процесс фрезерования. Великий Гефест, покровитель ремесел! И как предки управлялись с таким примитивным инструментом? Раскаленная стружка пробила Багиру брюки ниже колена, прокатилась по голени и свалилась на плюсну. Бр-р! Страшно вспомнить.

В эмоциях он, видно, перестарался: запылал глазок в браслете медикона. Токер за ухом воззвал голосом районного кибер-врача:

— Прошу немедленно вернуться домой или обратиться в ближайшую поликлинику. Вам необходим повторный сеанс Т-процедур. Пока даю летучую анестезию.

По голени растеклась легкая щекотка. Багир сморщился, чтобы не рассмеяться.

— Я тебя провожу, — поспешно предложила Нода.

— Вот еще! Здесь до стоянки рукой подать. Доберусь.

— Может, вызвать аварийку?

Лица у Стаса и Розите такие испуганные, что Багиру стало стыдно:

— У меня же ничего страшного. Гуляйте, ребята. Не обращайте внимания.

Он перецеловал всех подряд. И, не дожидаясь, пока мост опустится донизу, ступил на крутое крыло.

На Стрелке Васильевского острова было тесно. Два людских водоворота завихрялись у Ростральных колонн. Через маленькую дверцу люди забирались внутрь кирпичного столба, брались за руки и по ужасной винтовой лестнице, в кромешной темноте ползли вверх. Навстречу, прижимаясь к противоположной круглой стене, катилась вереница уже побывавших наверху. Однажды Багир уронил там свернутый кулечком дождевик, решил, что искать бесполезно. Как вдруг внизу начался негромкий гул, и с однообразным: «Передайте владельцу» — с рук на руки поплыл поднятый кем-то сверток. Плыл-плыл. Доплыл до владельца. По инерции Багир едва не передал его с той же фразой дальше. Но, слава наукам, узнал на ощупь. И послал по цепочке: «Спасибо!» «Спсс… спсс… спсс…» — язвительно зашелестело по спирали вниз, пока не задохнулось на дне винтового оштукатуренного колодца…

Багир порадовался символической связи с человечеством через теплоту и соприкосновение во мраке незнакомых рук. Традиционные маршруты белых ночей наверняка выверены во времени так, что внутри колонны непременно встречаешься с одними и теми же соседями сверху и снизу. Значит, и связь с человечеством постоянна и нерушима. Следовательно, неизменна и чужда новизне. Именно поэтому, назло разработанному самой судьбой графику встреч, внутрь не хотелось. И мрак уже там давно не тот, что в дерзкие юные годы. Да и подошвы с датчиками, как бы ни шалили нервочки, ставят ногу на щербатую ступеньку плотно, уверенно, делают ступню зрячей, начисто лишают человека иллюзий опасности и тайны…

Народ бесцельно кружил вокруг цоколя колонны. В низкую, заглубленную в асфальт дверь ныряли одиночки. Но иногда втекали умеренной длины змейками, похожими на разорванный хоровод.

Багир раскачал ногой провисшую меж гранитных тумб цепь ограждения. Со скрипом заходила вперед-назад чугунная гирлянда. На середину ее тотчас вскочила девчушка лет тринадцати. И, не потрудясь вынуть рук из карманов полихромных шор-тиков, не дрогнув ни одним мускулом, хорошенького личика, ухитряясь держать в пространстве голову и плечи неподвижными, изобразила собой чуткий гуттаперчевый маятник.

С вершины Ростральной колонны крикнули. Багир отодвинулся к парапету, поднял голову. Выше обзорной площадки, на краю чаши для факела, кто-то махал руками. Когда-то в чаше по праздникам жгли нефть, потом газ, теперь над ней бушует низкотемпературная плазма — безопасная имитация огня. На всякий случай автомат откачнул псевдопламя от нарушителя. И он стоял над людьми и над городом в ореоле выгнутого полукругом огня (издалека ведь не разглядишь, что это не совсем огонь), несдержанно жестикулировал. Снизу было не понять, чего он хочет. Багир догадался выщелкнуть из браслета экран карманного видео — на ладони расцвело стереоизображение. Вокруг тоже включили аппараты, площадь замерцала от множества экранов, все экраны заполнило тревожное лицо юноши. Пересекая кадр, на той же видеоволне изредка пробегал сигнал O.

Замер слабый фон помех, все глубже растекалась радиотишина. Сигнал O не перевалил аварийного порога, за которым отключается всякая передача и идет самонастройка на единственную частоту. O пока был крошечный, так сказать, семейного порядка. Юноша на ладони Багира и там, на верхушке колонны, вздохнул и продолжил речь:

— Я, наверное, чего-то не понимаю, сограждане. Мне скучно жить. Я боюсь жить. Я не могу жить в мире, где люди среди людей более одиноки, чем наедине с собой, где любить — больно, где пламя — холодное, деревья — сонные, а корабли на реке — ненастоящие. Помогите, сограждане. O!

Вероятно, не докричавшись, он оступился. Багир не мог заставить себя поверить в иное, хотя от таких вот, дерзких и юных, можно ждать чего угодно. Они излучают беспокойство, ищут перемен, мешают психологически уравновешенным землякам основательно подумать, исследовать и классифицировать то, что подлежит изменению. Они намеренно превращают себя в колокол громкого боя, в уши, которыми общество прислушивается к себе, в пальцы, улавливающие пульс. И все-таки наверняка юноша оступился. Не может быть, не должно быть ничего иного!

Прежде, чем кто-нибудь что-либо понял, даже прежде, чем прозвучали последние слова, расталкивая всех, сдергивая на бегу плащ, к подножию колонны кинулся крепыш, смутно показавшийся Багиру знакомым. Широко расставив ноги, он далеко вперед вынес плащ под то место, куда должно было врезаться рефлекторно вытянувшееся, как для прыжка в воду, тело. Метрах в пяти от земли юноша чиркнул грудью о невидимый минимум, взлетел, завис на миг над цепью ограждения. И спрыгнул наземь. Площадь дружно перевела дух: оказывается, и у Ростральных колонн выстелили силовые подушки.

Первым, отбросив плащ, подбежал несостоявшийся спасатель, цепко и профессионально ощупал с головы до ног:

— Цел? Ну и ладно. И нечего паниковать. И чтоб теперь без фокусов, понял? Как звать?

— Даня. То есть Дамиан.

— Так вот, Даня. Сейчас ко мне. И не спорь. А завтра в двадцать один тридцать быть на восемьдесят шестом километре Приморского шоссе. Ясно?

— Зачем? — удивился юноша.

— Там поймешь. Кстати, это касается всех. Всех-всех, граждане, слышите? Приглашаю. С собой каждому прихватить полено.

— Полено? — нерешительно переспросила толпа. Люди переглядывались, пожимали плечами.

— Да, полено, дровяное! — жестко подтвердил незнакомец, нетерпеливо махнул рукой, бережно обнял Дамиана и увлек за собой.

И опять Багиру показалось, что где-то он видел это худое, окостеневшее лицо, слышал резкий властный говор, запомнил скользящую, как при ходьбе на магнитных полах, походку.

2

Багир приземлил винтороллер на поляне, огляделся и зашагал по растрескавшемуся, заброшенному асфальту шоссе. У металлического столбика с цифрой 86 на проржавевшей табличке налево вдоль ручья сворачивала тропинка. Багир уверенно ступил на нее, включил токер. Эфир наполнили близкие радиоголоса. Ракушка за ухом отсеивала их один от другого:

— Нашел?

— Не-а. Синтезировал на тинг-реакторе. А ты?

— Мне повезло, выпросил в этнографическом музее. Там ужасно веселились. Но дали.

— Я свое вымачивал в ароматических эссенциях.

— А я, наоборот, выпаривал токами высокой частоты. Послушай, как оно поет. Это же музыкальное дерево!

— Это все ерунда, парни. У меня сухая ветка из икебаны…

— Марина? Узнаю твой разряженный токер, золотце. Когда же ты его заменишь?

— А-а, Радюш? Имей в виду, я с тобой сегодня не знаюсь.

— Футы-нуты! Погоди, увидишь, какие узорчики я выжег на своем полене, ахнешь!

— Очень надо!

— Мамочка, ты же обещала не прилетать…

— Почему, если я тоже отыскала «дров»? Он такой забавный, как олений рог. И покрыт черным лаком.

— Гринь, на мою долю тащишь?

— Я же обещал. А что?

— Приземлимся — узнаешь. Ой, что было…

Багир отключил радиокутерьму — впереди уже гулом и свежестью дышал залив. В голове на все лады звучали почерпнутые из инфора напоминания:

«Дровни» — архаическое — сани для перевозки дров.

«Наломать дров» — аллегорическое — сделать что-либо неудачно, невпопад.

«Чем дальше в лес, тем больше дров» — древняя пословица, смысл которой нынче утерян.

«Откуда дровишки? Из леса, вестимо» — поэтическая вольность, означает приблизительно «вести из леса», постоянная в прошлом радиопередача о природе.

На запрос Багира инфор мгновенно выдал всю серию серьезных и юмористических ответов, перемещенную, видимо, в ближнюю память, поскольку многие неожиданно заинтересовались значением устаревшего слова. И наверняка не один человек перекатывал в этот момент на языке неуклюжую скороговорку: «На дворе трава, на траве дрова. Раз дрова. Два дрова. Три дрова». Во всяком случае, для себя Багир выяснил: дровами когда-то считался любой деревянный предмет, предпочтительно сухой. Поэтому сам он нес резную коллекционную ступку, точную копию найденной в Бенинском раскопе. Споткнувшись, он не удержал ее в руке, ступка ударилась о корневище, дала трещину. Годится ли она теперь на дрова, Багир не знал и мысленно выругал ослепшие подошвы. Они до того взбесились на природе, что их пришлось отключить: почему-то скользили по мху, мертво вцеплялись в поваленный ствол, который требовалось перешагнуть, а то вдруг совсем размягчались на россыпи гравия, и камешки остро кололи разутую ступню.

Последний поворот тропинки явил глазам Багира естественный, открытый в сторону залива амфитеатр с песчаными склонами, с торчащими валунами, с оголенными и причудливо изогнутыми корнями окружающих площадку сосен. Кое-где на склонах уже сидели люди, но немного. До назначенного срока оставалось двенадцать минут, а двадцать третий век приучил к точности. Внизу у маленькой выемки в почве, дополнительно углубленной и выровненной, стояли Дамиан и его спаситель.

Как всегда на людях, пришло чувство неловкости. В перекрестье взглядов, оступаясь и съезжая вместе с частью тропинки по песку, Багир медленно брел к центру площадки и назло себе не опускал глаз.

Незнакомец казался очень похожим на Дамиана и был ненамного старше. На груди его комбинезона слабо мерцала пятиконечная звезда. Но не такая строгая и вечная, как на Спасской башне Кремля, а красиво деформированная, с разной длины лучами — эмблема космического флота.

«Полторы сотни лет», — мелькнула сначала вот такая выхваченная из сознания отдельная мысль, и только потом Багир узнал Владимира Кузьмина, знаменитого астролетчика-релятивиста. Лишь несколько недель тому назад вернулся он из полета, а главное — прямиком из двадцать первого века. Полторы сотни земных лет за три года межзвездного полета! Сейчас Кузьмину тридцать пять биологических. Или сто восемьдесят четыре абсолютных земных… Юный дедушка. Пра-пра-пра-и-так-далее-предок моложе любого из их компании!

— Здравствуй…те… — сказал Багир, протягивая ступку. И примолк, не зная, как общаться с иновременником. Ровесника он бы просто обнял. Знакомого поцеловал. А как быть с этим, из истории?

Кузьмин принял ступку и не глядя швырнул в яму. Потом крепко стиснул и отпустил не успевшую отодвинуться Багирову ладонь.

Багир удивился. Но припомнил: в позапрошлом веке был такой обычай среди друзей. Что-то в этом рукопожатии было от той цепочки взявшихся за руки людей, которые шагали сквозь мрак Ростральной колонны.

— Рад приветствовать! — отрывисто сказал Кузьмин. — Располагайтесь.

Он показал рукой на склон.

Багир отыскал местечко, где луч от красно-медной ленивой волны, растопившей жар уходящего солнца, не бил в глаза. Впрочем, светило уже коснулось воды, вот-вот вновь наступит белая ночь. Устроился Багир на удобной петле корневища. И смотрел, как прибывали другие, несли чудом сохранившиеся дрова — кто ножку от журнального столика, кто панель мореного дуба, кто даже длинный чубук старинной турецкой трубки.

Астролетчик был в меру гостеприимен — люди подходили, здоровались, молча удивлялись и отходили, бережно неся перед собой покрасневшую от стального пожатия руку. Куча дров в яме заметно росла.

— Может, хватит, Володя? — спросил Дамиан.

Кузьмин осмотрел из-под сложенной козырьком ладони горизонт, раскаленные облака на остывшем небе. И кивнул. Потом стал на колени, быстро сложил из палочек шалашик, подсунул под него что-то белое, чиркнул зажигалкой. Плеснуло струйкой пламени, вспыхнуло белое, от белого загорелся шалашик, потихоньку занялось все случайное творение из дров. Огонь охватил добычу, пальнул искрой, с гудением взметнулся выше дерева, зажег воздух.

Уютно запахло костром.

Живой, горячий первобытный огонь что-то делал с людьми — с горсткой людей, поверивших зову предков. В огне были те самые непостоянство и изменчивость, непредсказуемость вариантов, которых так не хватало сейчас обществу. Он быстро соединил их всех здесь молчаливым теплом. Растревоженные, утерявшие себя, утратившие в себе искру, люди не понимали пламени. Но не могли оторвать от него глаз.

Вокруг по контрасту стало черно.

Потому что была ночь.

Правда, белая ночь. Ненастоящая.

Но все равно ночь.

Искры из костра смешивались со звездами в небе. Трещали поленья. Сосны протягивали растопорщенные лапы поближе к огоньку — погреться. Заливались удивленные птицы…

Багир почувствовал, как кто-то рядом шевелится, примащивается, приваливается спиной к его боку, затихает у него на плече. После костра в темноте ничего не было видно. Но он все равно бы догадался, даже если б не били в глаза слепящие огненные кудри, не было отуманивающего, чуть тронутого увяданием запаха сирени. Даже если б это вообще была не Нода.

Костер жег лица. Но никто не отворачивался.

Хорошо, что нашелся человек, умеющий бесценные обломки дерева превратить в обыкновенные дрова.

Раз дрова, два дрова, три дрова. И никаких слов.

Дамиан выхватил из костра тлеющую головню. Багир крепче прижал к себе хрупкие плечики Ноды.

Это неважно, что их тут пока совсем мало. Ни винтороллеры, ни видео, ни глазурованный асфальт, ни тающие листья — ничто не должно перечеркивать живого огня, отгораживать от него человека. Костер должен быть обязательно. Костер — а не имитация его из низкотемпературной плазмы.

Важно, чтобы каждый нашел в жизни свое место у костра.

Пусть Багиру когда-нибудь доведется зажечь для потомков свой костер.

Огонек в ночи.

Даже если ночь — белая.

Тест o 17

Все тот же уныло-обтекаемый пульт перед глазами, самонастраивающаяся карта из прозрачного люминофорного пластика, надоедливая клавиатура — в виде ног, поддающих футбольный мяч. До чего ж все-таки убога фантазия у психологов! Первое время он еще с удовольствием пробегал пальмами по мячам, приклеенным к ножкам в гетрах и крохотных бутсах. Но вскоре игрушечность пульта стала раздражать, неохота притрагиваться. Вот и ноет в двух нарастающих и опадающих тональностях разблокированный автомат: «Прошу указаний. Прошу указаний». Будто он, Антей Шимановский, может что-нибудь указать!

Антей с трудом удержался, чтобы не выключить экран с его осточертевшей чернотой, исколотой ехидными иглами звезд.

Ну, заблудился, бывает, не беда. Одно движение — и запоминающее устройство Эски, бортового компьютера системы СК, переложит рули на обратный курс, корабль повторит от конца к началу каждый свой маневр и в конце концов наткнется на ту точку пространства, где Солнце находилось в момент старта. Поправку любой старшеклассник рассчитает, для этого не надо и училища кончать. Но не мог Антей позволить себе вернуться, не выполнив задания. Потому и медлил, и тосковал в бездействии, пока «Мирмико» с выключенными двигателями беспомощно дрейфовал в пустоте.

Забыв о невесомости, Антей стукнул кулаком по подлокотнику, взлетел на длину ремней, подтянулся обратно в кресло. И в который раз высветил трехмерную координатную сетку. В толще люминофора змеилась тоненькая и плавная курсовая линия.

Антей чуть-чуть приободрился. Прекрасная кривая — ни тебе изломов, ни резких перегибов, ни пиков. Что ни говори, а вести корабль он умеет!

— Начнем с начала, — сказал Антей вслух. Голос немножко охрип и от долгого одиночества казался чужим. — В этой точке я должен был поймать позывные радиобуя…

А он не поймал. Тысячу раз перепроверил расчеты. Еще два дня по инструкции летел с той же скоростью. Потом тормозил. Потом — стыдно вспомнить! — кидал корабль из стороны в сторону, ощупывая локатором кубические километры пустоты. На карте это место выглядит размытым светлым пятнышком. А в памяти Эски — ох-хо-хо, какая поднимется трескотня и тряска, дай он приказ повторить в обратном порядке все свои прыжки и гримасы. Да черт с ней, с тряской! Лишь бы выйти на радиобуй…

Антей представил участливое выражение на лице Типковичева, читавшего им практику кораблевождения, и скрипнул зубами. Память услужливо вынесла из небытия елейный голосок:

— Ай-я-яй, человек хороший! Совсем простой экзамен — и так подвести своего преподавателя… А ведь я вам как отец родной…

Увы, он прав: трудно выдумать что-нибудь проще и бессмысленнее этого экзамена. На одноместном корабле класса «Мирмико» пересечь орбиту Плутона, по заданным координатам проложить курс, выйти к радиобую, вынуть из контейнера записку и вложить свою. Все. Комфортабельная кабина с полным циклом жизнеобеспечения, несложные навигационные задачки — прогулка, не длись она ровно полгода, не испытывай пилота одиночеством и однообразием. Официально этот экзамен назывался «Комплексная проверка психомоторных характеристик организма». Но официального названия придерживались одни только буквари-первогодки, которым предстояло пройти испытание в далеком и безоблачном будущем. Курсанты последних лет обучения окрестили его тянучкой. А профессора аттестационной комиссии писали в протоколах просто тест o 17.

Об экзамене ходили самые противоречивые слухи. Одни считали его весьма жестоким испытанием с шестидесятипроцентным отсевом, зато из тех, кто выдерживал, выходили мужественные космонавты, которым не страшны ни белые карлики, ни черные дыры. Другие говорили, что весь полет — фикция: какие бы данные курсант ни вводил в компьютер, корабль на них не реагирует, а подчиняется скрытым приказам замаскированной дубль-системы. Третьи вообще доходили до кощунства: никакого, мол, полета нет, есть обыкновенная сурдокамера, снабженная всякими стерео-, грави- и киноэффектами. И ссылались при этом на всемирно известный опыт Пиркса.

Как бы то ни было, Антея посадили в корабль, и могучие двигатели вынесли его за пределы Солнечной системы. Однако в назначенный срок зоны радиобуя не достигли. Такого, сколько они ни рылся в памяти, не значилось ни в одном из бесчисленных преданий училищного фольклора. Из всех слышанных историй лишь одна могла бы все объяснить, не будь она столь неправдоподобной: об эгоистичной привязанности машины к человеку, из-за которой искусственный мозг обманывает пилота и уводит корабль в бесконечность, чтобы никогда не расстаться с собеседником. Неужели и его Эска способна отколоть такую штуку?!

— Ладно, попытаемся еще разок. — Антей положил руки на упруго сопротивляющиеся шарики клавиш, тонкими кропотливыми манипуляциями вывел светящуюся точку, обозначавшую «Мирмико» на звездной карте, в стремительно раскручивающуюся спираль, задал график сброса самоходных сигнальных вешек, чтоб в крайнем случае вернуться и снова проутюжить подозрительный маршрут. — Командуй, Эска. А я, пожалуй, вздремну.

Впервые за много дней он спал спокойно. Во сне явился Типковичев. Склонив умиленное лицо, привычно растягивая слова, прошептал:

— Роднуля ты мой… Я знал, что не подведешь… А то ведь можно и на распределение повлиять, а?

— А? А? А? — гаркнул он вдруг до того громко и свирепо, что Антей проснулся.

Экраны полыхали тревогой, а Эска верещала так пронзительно, как может верещать только очень честная и очень порядочная машина от совершенно нелогичного сигнала.

Антей включил воспроизведение. По экрану — сверху слева через центр — прошло удлиненное светящееся тело.

У пилота дрогнуло сердце. Из-за какого-нибудь паршивого метеорита Эска не станет поднимать трезвон на всю Вселенную. Неужели ему, курсанту Шимановскому, суждено первому из землян установить контакт?

Антей ввел команду на торможение и поворот. «Мирмико» не успел разогнаться, да и космический объект, судя по анализатору, большой скорости не имел. Где-то в этом сферическом углу локатор должен его нащупать. Не отрывая глаз от все еще пустой дырчатой темноты космоса, Антей быстро разогрел кофе в тубе, приготовил питательный брикет. Можно было позавтракать на камбузе, но вдруг пропустишь самое интересное? Ребята потом засмеют… И он горбился за пультом, пока «Мирмико» совершал эволюцию выхода на цель. Часа через четыре по экрану понесся вытянутый светящийся овал с косым шипом по левому борту. Антей сжался словно перед прыжком.

— Ну, Эска, фиксируй и шуруй на сближение. Давай, лапонька.

Он нарочно говорил с автоматикой так, как привык говорить в курсантском кубрике, как говорил сам с собой эти долгие месяцы одиночества.

Кресло мягко запрокинулось, взревели тормозные двигатели. По тому, как кровь оттекала от головы, как тяжелели и набухали ноги, пилот определил ускорение: «Не меньше пяти «же». Близко же я его подпустил!»

Изображение встречного корабля постепенно заполнило весь верхний дубль-экран. Контуры были по-прежнему неясны, слегка размыты и странно пульсировали, словно чужак был покрыт оболочкой, плохо отражающей локаторный луч. На какой-то момент рев тормозной установки поднялся почти до визга. И вдруг резко сник. «Мирмико» дернулся на маневровых двигателях. Переместился. Повернулся. И замер. По телу пилота разлилось ухающее ощущение пустоты, особенно мучительное после длительной перегрузки. Антей не любил этого состояния преодоленной беспомощности, к которому тренированный организм мог приноровиться, но не привыкнуть, и торопливо глотнул таблетку, подавляющую бунт вестибулярного аппарата. Только после этого взглянул на экран. Изображение не стало резче. Больше всего объект напоминал вложенные одна в другую сигары — свет словно бы ступеньками сбегал в угольно-черный космос. Бесформенные образования на поверхности сигар не давали представления о характере сооружения. неведомых мыслящих существ. Антей переключил Эску на биосвязь, в одно мгновение влез в скафандр, нахлобучил шлем и выскочил в шлюзовую камеру.

Метрах в двухстах от «Мирмико», значительно уступая ему в размерах, висела неправильной формы игла, вся в неровных складках, с асимметричным утолщением в хвостовой части и широким плавником с левого борта. В середине матово-серая, по краям переливающаяся слабенькой радужной каймой.

Внезапно темная вертикальная черта расколола оболочку чужого звездолета и выпустила крохотную фигурку.

— Ура, иносапиенс! — восторженно заорал Антей, двумя рывками ранцевого двигателя бросая свое тело навстречу представителю иного человечества.

Тот вскинул в приветствии обе руки и приблизился так же стремительно. Он был раза в два или три мельче Антея, но под блестящим, мешковато пузырящимся скафандром угадывалось сходное с человеком строение. Лица его было не рассмотреть сквозь дымчатый иллюминатор шлема, и земной пилот пожалел, что не может заглянуть в какие там ни на есть фасеточные или кристаллические глаза коллеги.

В мыслях стажер давно готовился к подобной встрече. Первым делом убедиться, не из Антимира ли пришелец. Ну, это просто. Антей вынул из кармана скафандра лист белого пластика, включил карандаш. Кольцо, стрелка, винтовая линия. Для разумного существа, достигшего космического развития, в таком рисунке нет тайн. Но Антей дополнил его жестами: «Высылаем — из кораблей — пробники. Если мы взаимно-антиматериальны, то должен быть взрыв. Понятно?» Руки Антея полетели навстречу одна другой, ладонь коснулась ладони. И вдруг подскочили, волнообразно дернулись, беспорядочными рывками отпрянули в разные стороны. В ответ незнакомец достал из-за спины кусок полупрозрачного пластика и точными штрихами изобразил и кольцо, и стрелку. Винтовая линия оказалась закрученной наоборот.

— Молодец! — похвалил Антей. — С тобой вполне можно договориться. Ну, а как все-таки с антиматерией?

Не отрывая взгляда от землянина, пигмей своими маленькими конечностями повторил всю его незамысловатую жестикуляцию.

— Вот и славненько… — Антей потер руки и передал по биосвязи: — Эска, шли сигнальную вешку на мой пеленг плюс четыре градуса вправо.

От «Мирмико» отделился тоненький самоходный шестик с радиомаячком. Незнакомец будто ждал чего-то, склонив набок шлем. Наконец хлопнул в ладоши, и из его звездолета выскользнула полосатая змейка и понеслась наперерез вешке. Космонавты замерли. Будет или не будет взрыв? «Три, два, один, — начал считать про себя Антей. — Ноль!» Не долетев до точки встречи, оба снарядика словно бы чиркнули о невидимую поверхность и расходящимися курсами ушли в бесконечность.

«Вот так фокус! — изумился землянин. — Вместо притяжения — отталкивание. Значит, все-таки Антимир?»

— Антимир! Ну и что? Испугался? — раздался в шлемофоне приглушенный, чуть-чуть металлический голос.

Антей вздрогнул: скоро черт знает что в голову полезет. Это же голос Эски так искажается при биосвязи…

— Почему подключаешься? — строго прикрикнул он. — Разве я задавал вопрос?

— Транслирую принятый сигнал. Источник — неизвестное существо по пеленгу ноль плюс сорок минут вправо.

Антей присвистнул от удивления:

«Выходит, никакая это не мистика? Мы можем понять друг друга?»

— По крайней мере, сделаем попытку.

«Ну, уж если преодолели языковой барьер…»

— Вот это для меня и остается загадкой. Посредством чего одолели-то?

«По-моему, телепатия — как бы там ее ни называли! — единственный универсальный язык космических встреч!»

— А разность миров? Разность мышления?

«Выдумки. Мозг — вот высшая форма существования материи. Он может развиваться только на одинаковой биологической основе. Странно, как может в этом сомневаться цивилизация, выходящая в Большой Космос».

— Ничуть не странно. Мой мир впервые столкнулся с иным Разумом. Еще не известно, к чему приведет контакт. Антей опешил: «Уж не верят ли у вас в космическую агрессию?»

— Именно это подсказывает опыт. В конце эры Разобщения с нашей планеты бежали бывшие угнетатели. И где-то в пространстве носится сейчас армада вооруженных звездолетов.

«Но это черт знает что!»

— Не понял?

«Я говорю, как насчет обмена информацией?»

— О, достойное предложение. Давайте покажем друг другу родные планеты.

Антей подумал. И решил начать с космодрома. В мыслях возник не знаменитый Байконур, откуда до сих пор продолжают улетать тяжеленные межпланетники, а тот безвестный пятачок посреди желтой выгоревшей степи, до всеобщего разоружения — бывший ракетный полигон, где Антей проходил практику. В хорошо замаскированной ложбине рядками стояли пусковые желоба. На них снаряжали прототипы будущих «Мирмико». Перед вылетом по пятачку сновала масса всяческих машин: компрессорные станции, пузатые заправщики, кабины прозвонки цепей, даже тяжелые имитаторы орбитальных лабораторий. Особенно доставалось при ночных групповых стартах. Невыспавшиеся офицеры поносили на чем свет стоит и конструкторов, и курсантов, и бесконечные отказы. Господи, даже не верится, что приходилось водить такие гробы, что всего за шесть лет обучения техника сменилась полностью!

Однажды снаряженный корабль свалился при старте с желоба: похоже, дрогнул практикант и успел ввести отмену запуска после трехминутной готовности. Счастье пилота и всех находившихся на площадке, что корабль упал на пригорок — горючее и окислитель из пробитых баков растеклись по противоположным склонам и не соединились. Потом их, практикантов технических служб, выстроил командир и предложил:

— Добровольцу, который отбуксирует птичку к месту подрыва, десять суток отпуска!

Остатки корабля зачалили пятисотметровым тросом к трактору и потащили в степь. Искореженная, не подлежащая не только ремонту, но даже сливу компонентов, готовая грохнуть от неосторожного движения гора металла подпрыгивала на выжженных солнцем и дюзами каменных ухабах. А рядом, ведомый из бункера добровольцем Антеем, тогда еще салагой-первогодком, неуклюже вышагивал сервоавтомат и время от времени поправлял ломиком узел троса. Замкнутый всеми своими сенсорами и приводами на датчики оператора, он обеспечивал максимальный эффект присутствия. Настолько максимальный, что, казалось, ты сам трясешься рядом с дымящей пороховой бочкой. Жизни добровольца операция не угрожала. Но сладить с собственными нервами ухитрился бы далеко не всякий. Исключая, конечно, Шимановского — организм его всегда отличался уравновешенностью…

Антей тряхнул головой. Что за дурацкие воспоминания? Надо показать преображенную человеком природу — орошенные пустыни, покоренные тундры. А у него на уме какие-то десять суток отпуска. Не хватает только удивить гостя тогдашними похождениями: как поссорился с золотоволосой Ниной и назло ей бегал целоваться в библиотеку к Тоне. Нет, вон из головы несущественное! Сосредоточимся. Главное — люди. Человек с большой буквы. Неужели некого показать?

На ум почему-то приходили не ас дальних полетов нынешний начальник училища. Не материаловед, бывший генеральный конструктор «муравьят» Судаков. Даже не волшебник электронных схем техник-наладчик дядя Гай. А преподаватель кораблевождения, куратор группы Типковичев с его сладким лицом, елейной улыбочкой и липким голосом. Скисал Типковичев в единственном случае, когда курсант знал его предмет не хуже космических волков — разведчиков. И ребята, стараясь почаще сгонять с его лица эту его улыбочку, по-прежнему не балуя любовью самого куратора, неизменно блистали на его предмете. А ему в комнату подкинули однажды дымовую шашку и…

Стоп! Что подумает о Земле представитель иного мира, принимая телепатические сигналы одного из ее представителей? Позор на всю Вселенную!

«Знаете, — Антей почувствовал, что краснеет. Хорошо, под шлемом не видно. — Покажите лучше ваш мир. А я подготовлюсь…»

Сначала ничего не было — только бездонное пространство, чужой звездолет и карликового роста космонавт в нелепом облачении. Но вот перед взором Антея пробежала туманная полоса, заслоняя сосредоточенную, замершую в вымученной позе фигурку. В мысленный образ, медленно проявляясь, вошла широкая до бесконечности равнина, купы неопределенных растений, диковинные призматические здания. Изображение дрогнуло и локализовало строящееся вдали сооружение. Из широкого котлована неодинаковыми ступенями карабкалось к вершине асимметричное тело пирамиды. По истерзанному траншеями грунту ползали гигантские ленивые пресмыкающиеся, влача позади себя блестящие и округлые повозки вроде калош. По обе стороны пирамиды с натужным присвистом взлетали свайные бабы и тяжко ухали вниз, испуская струйки пара. Перекрывая эти звуки, доносилось однообразное, лишенное мелодичности пение — сотни силуэтиков в островерхих капюшонах с прорезями для глаз тащили наверх неровные каменные блоки.

«Гм-м, — Антей откашлялся. — А поновее у вас ничего нет?»

— Наша самая передовая стройка, — гордо отчеканил незнакомец. Конечно, голос Эски не имел эмоциональной окраски. Но такую фразу можно только отчеканить.

«А ручной труд оставлен для экзотики? — насмешливо спросил Антей. — Может, он у вас и в звездолетах применяется?»

— Только для удовольствия. Все остальное автоматизировано.

Опять перед взором землянина пробежала туманная полоса. Когда она рассеялась, чужой корабль предстал в разрезе. Красным цветом сияло его сердце — массивный клепаный котел, бушующая топка, змеевики паросиловой системы. Два параллельных вала прорезали корму и вращали… трехлопастные гребные винты. Это было совершенно невероятно и напоминало старый макет в кабинете истории техники.

Антей медленно вскипал.

«Значит, на этом паровом шлепанце вы и бороздите космос? Вспарываете винтами эфирные волны?»

— Пар — самое большое наше достижение! — ответил иносапиенс безликим голосом Эски.

«И чем питается сие чудо техники?»

Перед пылающей топкой появились сидящие на низких скамеечках фигурки. Они синхронно распахивали кочергой дверцы и подбрасывали в пламя аккуратные деревянные чурки.

Больше Антей сдерживаться не мог. Он бросился вперед, размахивая перед собой внушительным кулаком в перчатке.

— А это ты видел? Я тебя о звездолете спрашиваю, а не о первом паровозе, понял?

Кулак шел точно в нос чужака, если только за дымчатым иллюминатором скафандра был нос. Но, не долетев до пигмея. Антей почувствовал вязкое, все увеличивающееся сопротивление, и невидимая пружина отбросила его тело назад.

— Жаль, что ты из Антимира! А то бы я тебе показал! — Антей, остывая помолчал и презрительно прибавил: — Коллега! Планеты своей не знаешь. Собратьев по Разуму в дурацкие балахоны обрядил. О звездолете вообще говорить не хочешь. Не состоялся обмен информацией, а?

Чужак безразлично махнул рукой.

— Ладно, тебе видней.

Антей вздохнул. Не спеша повернулся. И медленно, ожидая оклика, двинулся к кораблю. Задраил люк. Прямо в скафандре плюхнулся в кресло у пульта. И с сердцем надавил клавишу экстренного пуска. «Мирмико» вздыбился, резко завалился направо. Тело пилота неудержимо потянуло в противоположную сторону — как раз туда, где за боковой срез экрана уплывала неправильная складчатая игла…

— Разрешите войти? Курсант Шимановский для сдачи экзамена прибыл.

Навстречу поднялся невысокий генерал, начальник училища. Лицо его было свежим и гладким, будто старость боялась тронуть морщинами тяжелый лоб и туго натянутые щеки.

— Вольно! — Генерал выбросил для пожатия железную ладонь. По рассказам, этой самой ладонью он вколачивал стальную пробку в пробитую метеоритом титановую обшивку корабля.

Антей скосил глаза — и внутренне ахнул: амфитеатр набит до отказа курсантами. Такого на экзаменах почти не бывает. Значит, прослышали про необычный полет. Вон как перешептываются два букваря, как стреляют в «героя» восхищенными взглядами. Быстро поднимая и опуская веки, Антей просигналил им межфакультетским кодом: «Здорово, салаги!» И повернул голову направо. За длинным, до предела кибернетизированным столом сидела аттестационная комиссия. С краю — Типковичев, сама доброжелательность. Рядом Кварк, равнодушный ко всему на свете, кроме элементарных частиц. Почти не видимый за графином психолог. И конечно же Дельта с кафедры Проблем — пронзительная особа, автор самых каверзных тестов.

— Товарищи курсанты! — Генерал выпрямился, оглядел аудиторию. — Товарищи офицеры и профессора. Слушаем отчет дипломника Шимановского. Члены комиссии ознакомились с фотограммами и другими материалами бортового компьютера. Если нет вопросов к стажеру, прошу высказываться.

— У меня вопрос, — смущаясь, буркнул один из букварей. — Не страшно было с этим, из Антимира?

Пока Антей подбирал слова, достойные начинающего космонавта, Типковичев повозился у персонального пульта и сказал:

— Разрешите мне ответить за Шимановского? Кадр o 671…

На стене аудитории вспыхнул экран, по нему, беспорядочно махая кулаками, помчался пилот в пустотном скафандре. Такая же уменьшенная фигурка бросилась ему навстречу, но столкновения не произошло — упругая сила развела космонавтов.

— Жаль, что ты из Антимира! — прогремел динамик голосом Антея.

— К нашему общему прискорбию, дорогие мои, конец фразы пришлось стереть… — Типковичев укоризненно пожевал губами. — Я настойчиво обращаю внимание комиссии на… э… не совсем тактичное поведение курсанта. — Он оборотился к амфитеатру: — Я вам добра желаю, мальчики. Но как можно обнародовать в присутствии представителя иной цивилизации подобные… э… идиомы?

Дельта, еще и еще раз воспроизводившая на экране кадр o 671, черкнула что-то в книжечку и прервала затянувшуюся паузу:

— Нельзя ли по существу? Типковичев покивал головой:

— Вот, кстати, насчет существа. Отнюдь не инопланетного. Мы все собрались здесь экзаменовать курсанта… э… Шимановского. Но ведь он же не выполнил задания. И следовательно, не выдержал испытания. Где записка, которую он должен был привезти? Нет ее. Ведь нет же? Я понимаю, волнение встречи, пришелец… Но при всем при том не следует забывать… э… о дипломе.

— Я уже изложил в отчете, — возразил Антей, — «Мирмико» не вышел в зону действия радиобуя. Причины мне не известны. Но произошло это еще до встречи.

— Может, радио отказало? — ехидно спросила Дельта.

— В случае прекращения сигнала в означенный куб пространства немедленно направляются автоматы и дубль-буй с Трансплутона, — процитировал нужный параграф Антей. — Я их не обнаружил.

— Правильно ли вычислены координаты движения? — усомнился Типковичев.

Генерал не дал Антею ответить:

— Судя по бортовой карте, ваш предмет усвоен курсантом на «отлично».

— Чудес не бывает! — Типковичев сложил перед грудью руки.

— Бывают, — загадочно произнесла Дельта.

— Действительно. М-да. — Кварк потер пальцем нос. — Мы не учитываем фактор неожиданности. Почему никто не связал казус Шимановского с июльскими возмущениями орбиты Плутона? Между прочим, еще тогда установлено, что перпендикулярно плоскости эклиптики нашей уважаемой Солнечной системы проходил и потом бесследно исчез мощный поток нейтрино. Вот так. Нейтринный поток…

— И вы полагаете?

— Я ничего не полагаю, коллега Типковичев. На сей предмет у нас предусмотрена кафедра Проблем.

— Но ведь это… этого не может быть! — с обидой воскликнул экзаменующийся. — Такая задачка букварю по плечу. Я хотел сказать, первокурснику. Неужели я мог не заметить отклонения?

— Сноса не заметил даже компьютер, — неожиданно мягко заметила Дельта. — Точнее, заметил, но неправильно истолковал.

— Эска ошиблась?

Удивление курсанта было так искренне, что тень улыбки скользнула по лицам экзаменаторов.

— Эска? Женского рода?

— Простите, товарищ генерал!

— Ничего-ничего. Продолжайте, Делла Сергеевна.

— Допустим, ваша… мм… Эска получила сигнал о постоянном боковом сносе корабля. Поскольку тяготеющих масс она не уловила — рассредоточенное поле нейтринного потока оставалось за гранью чувствительности приборов, — логическое устройство пришло к выводу, что виновата одна из дюз. И немедленно форсировало тягу с противоположной стороны. «Мирмико» начал описывать дугу, центр которой совпал с точкой на оси потока. Инерция нейтрализовала гравитацию, сигналы о боковом сносе исчезли, и на звездной карте пролегла идеальная курсовая линия там, где корабль никогда не бывал. Поскольку «неполадка» оказалась легко устранимой, пилот о ней информации не получил.

— Значит, я давно сошел с маршрута? — пролепетал Антей.

— И не достигли зоны действия радиобуя.

— Но позвольте. Кроме автоматического счисления существует астронавигация. Я дважды проводил замеры…

— А у вас не было временной потери изображения звездного неба?

— Был один провал. Но я решил, что это дополнительная вводная экзаменаторов, так как через полчаса картина восстановилась.

— Я так и думала. Хитрая механика получается. Сначала лучи звезд искривлялись в сторону потока и «помогали» искажать курс. После разрыва изображения образовались новые квазиориентиры внутри потока. В результате корабль еще круче отвернул от истинного направления. Цепь занятных случайностей, пролет в слабоискривленном пространстве…

— Ничего не понимаю, — Антей потерянно потер лоб. — Товарищ генерал, разрешите отбыть для повторного прохождения практики?

— Отставить, курсант Шимановский. Не разрешаю. В непредусмотренных инструкцией условиях полета вы показали себя опытным и квалифицированным космонавтом. Чего же теперь нервничаете словно барышня?

Антей опустил голову.

— Есть ли замечания у высокомудрых психологов? — Генерал обратил взор к столу комиссии.

Из-за графина высунулся щупленький человечек с красными глазами и до того острым профилем, что на него было колко смотреть.

— Проблема, видите ли, требует длительного изучения. Имеются фотограммы и электронные записи двухсторонних разговоров. В факт контакта я безусловно не верю. Но он неоспоримо свидетельствует о невиданных возможностях биосвязи. Мы идем, так сказать, впереди новой гипотезы…

— О пришельцах? — по обыкновению ехидно спросила Дельта.

Кварк странно посмотрел на нее:

— Такое предположение ближе прочих к истине. — Он помолчал, почесал нос. — Эпизодичность появления и исчезновения нейтринного потока у пределов Солнечной системы, почти мгновенный выход потока на полную мощность скорее прочих обстоятельств подтверждают его искусственное происхождение. Энергетический канал прекрасно отражал луч локатора. И не искривлялся вблизи Плутона согласно законам небесной механики. Да-с.

— Смею ли я думать, что именно звездолет, прибывший на рандеву с курсантом Шимановским, образовал этот канал? — поинтересовался психолог.

— А это нам любезно разъяснит Делла Сергеевна, — отрезал Кварк.

— Что ж, попробую. — Дельта положила ладонь на пульт. — Вы ведь и в самом деле настаиваете на способности нейтрино отражать луч?

— Я отвечаю за свои слова, коллега. В конце концов, посмотрите первоисточники.

— Непременно. А пока позвольте с замедлением продемонстрировать тот же кадр. Обратите внимание, как «иносапиенс», слегка запаздывая, дублирует Шимановского. Вот они сближаются… Видите, фигурка чужого звездолетчика заметно подрастает? Но невидимая стена не пускает космонавтов друг к другу. Потому что энергетический канал защищен оболочкой, отбрасывающей не только материальные тела, но и все виды излучений. Такая же картина обнаруживается практически на всех кадрах фотограммы «контакта». Из чего я делаю вывод «Мирмико» уткнулся в сложно устроенное зеркало. Таким образом, никаких пришельцев не было. Антей Шимановский «вступил в контакт» с собственным отражением.

Амфитеатр взвыл. Курсанты топали ногами, свистели, улюлюкали. Оба букваря, обнявшись, встали и громко скандировали: «Был пришелец! Даешь пришельца!» Вся аттестационная комиссия разбилась на лагеря, и каждый лагерь, не стесняясь в выражениях, что-то доказывал другому. О Шимановском забыли. Казалось, уже ничто не остановит разбушевавшуюся людскую стихию.

— Сми-и-ир-рна! — гаркнул генерал таким басом, что, раскатившись по аудитории, он всосал в себя все шумы и оставил тишину, которой невозмутимо воспользовалась Дельта:

— Материалы полета требуют более тщательного изучения, а отнюдь не легкомысленного просмотра. Слабое вторичное нейтринное излучение каким-то образом катализировало подсознание пилота, обостренное еще обстановкой псевдоконтакта. Я не знаю, почему запаздывали действия мнимого двойника, видимо, под оболочкой потока течение времени замедлено. Не понимаю, что могло разделить одинаково излученные мысли Шимановского: когда он говорил за себя, их непосредственно принимала биосвязь, зато подсознательные ответы за двойника приходили к Эске отраженными, усиленными и как бы сфокусированными по ту сторону зеркальной защитной оболочки. Нужны эксперименты для подтверждения возможности некоторого рассогласования светового отражения и оригинала. Но именно совокупность странностей и обманула сначала дипломника Шимановского, а потом ввела в заблуждение всю нашу аттестационную комиссию, которая два дня изучала материалы полета и не заметила ложных предпосылок. Я позволю себе напомнить уважаемой аудитории, что описания планеты и чужого звездолета вообще явились галлюцинацией курсанта и не зафиксированы фотограммой.

— Но ведь тогда получается… — Психолог вскочил. — Получается, наш тест никуда не годится?

— Я понимаю, что вы хотите сказать…

— Боюсь, товарищ генерал, даже вы пока этого не понимаете. Ведь что знал курсант Шимановский до этой воображаемой встречи в космосе? Школу, училище, стартовую площадку, не так ли? Каких людей, кроме родителей, видел за свою жизнь? Учителей, профессоров, офицеров. И все. Надо прямо сказать, не всегда даже среди нас попадаются лучшие представители человечества. В результате Землю представляет человек, чье подсознание активно борется против любой мысли о превосходстве иной цивилизации над земной. Мы выходим во Вселенную со старыми представлениями о мире, товарищ генерал. А ведь в любой момент в нашем космическом дворике, даже в собственном доме мы можем встретиться с другими мирами. Готовы ли мы к этой встрече?

— Нет! — самокритично выдохнула аудитория.

— Так разве не пора нам даже на воспитание детей взглянуть сквозь толщу всей земной атмосферы? Космическая раса не рождается сама собой. Ее надо делать сегодня. И каждый день.

— Да. Придется прекратить одиночные вылеты. — Генерал встал, подошел к Антею, с солдатской прямотой неожиданно обнял и притиснул к орденам железными руками. Потом отступил на шаг. — Поздравляю вас с первым офицерским званием, Шимановский. Вы будете храбрым и знающим водителем кораблей. Но, боюсь, вас никогда не назначат командиром рейса. У них, — он кивнул в сторону психолога, — у них это называется контактной несовместимостью. Хотя лично мне ваш антропоцентризм по душе.

Генерал взял со стола кожаную папочку с материалами полета «Мирмико» и скомандовал:

— Вольно. Экзамен окончен.

Едва за комиссией захлопнулась дверь, буквари и старшекурсники кинулись к Антею. Следом, увлеченные движением воздуха, с пола поднимались обрывки отживших программ — теста номер семнадцать.

Расскажи мне про Стешиху, папа…

Она влетела в луч фары и на мгновенье остолбенела — прежде, чем ее сшиб радиатор.

Я притормозил, выскочил из машины, поднял ее, еще теплую, недвижную, подышал в клюв. У нее были выпуклые, разведенные к краям лицевого диска глаза и длинные пушистые штанишки, до того пушистые — словно мельчайшая воздушная кольчужка. Я и не подозревал, что совы вблизи так красивы.

Подошел Олег, сокрушенно поцокал языком, легкомысленным движением — растопыренной пятерней, в два гребка, от затылка на лоб — пригладил волосы. В свои тридцать два года он все еще юно круглолиц, розовощек, мальчишковат.

На мою руку с птицей падал непрямой отблеск света фар.

— Разбилась? — спросил Олег. — А ты и затосковал?

— Жалко… Красавица…

— Душевный… — издевательски протянул он. — Брось расстраиваться, сама виновата.

— Будто ей от этого легче…

— Хочешь, закажу тебе из нее чучело?

Я не ответил, осторожно положил птицу на заднее сиденье, тронул стартер. Настроение испортилось. Я погнал машину, зло давя на газ, не так из чувства вины, как от сознания плохо законченного дня. Есть случайности, сразу выбивающие из колеи. Еще бы: с одной стороны хрупкая сова, с другой — слепая торпеда мчащегося сквозь ночь автомобиля. Сравнение не в пользу природы…

По бокам шоссе трепетали две стены мрака. Пронзительные фары неровно толкали темноту, раскатывая перед нами бесконечную, серую, грубой домашней вязки дорожку. Скоро покажется одинокое дерево, единственное на много километров пути. А там уже и земли нашего целинного совхоза «Тихоокеанский»… Олег заночует у меня, на биостанцию махнет завтра автобусом…

Строго говоря, я немножко завидую Олегу. Нет-нет, не его успехам, хотя он уже доктор наук и твердо целит в членкоры. В конце концов, и я ни много ни мало главный агроном области, и знаю по секрету, что последнее бюро обсуждало мою кандидатуру на орден. И все же я завидую Олегу, завидую его умению подгонять жизнь по своим меркам. Вот приедем в мою просторную, пятикомнатную, саманную хату. Конечно, современная городская мебель, телевизор, изящная накатка на стенах, чехословацкие светильники — в принципе, неплохо. Оля встретит нас хорошим ужином, постелит Олегу в гостиной, на журнальном столике он найдет модный роман, которым приятно позабавиться перед сном. Но посмотришь его глазами — и ужаснешься от копоти над плитой, от горки угля возле топки, от чуда сельского быта — кнопочного умывальника в углу, в который надо таскать воду из колонки — моя грешная и не выполненная сегодня обязанность. Не говоря уж об укромном закутке позади гаража — допотопной будочке со скрипучей дверцей…

У Олега на биостанции все иначе. Ослепительно белые призмы лабораторных корпусов. Поодаль, в продуманном беспорядке, рассыпаны одноэтажные коттеджи научных сотрудников. Мой друг немало похлопотал над устройством своего гнездышка. Прихожая в виде грота, с грубой объемной штукатуркой и обоями под замшелую каменную кладку… Забранные чем-то ворсистым двери… Мохнатая синтетика под ногами… Убийственно красивая югославская кухня… Сложный агрегат утилизации отходов, персонально заказанный Олежкой чуть ли не в Звездном городке… И еще много всякого такого, от чего я каждый раз буквально обалдеваю.

Единственное, что не может примирить меня с его экстрадомом, это прочный холостяцкий дух. К Олегу никто никогда не выбегает навстречу, не спрашивает, замирая на манер моей Алены: «Папа, а хлеб от зайчика принес?» И черствый, пропахший табаком кусок хлеба из портфеля дочурка прижимает к груди крепче самой нарядной шоколадки… Впрочем, у Олега свое понятие уюта, где нет места жене, тем более — детям. И все же мы часто встречаемся по работе. Да и старая дружба не ржавеет. Сейчас, например, мы возвращаемся с охоты. Километрах в сорока к югу пять лет назад затопили заброшенный карьер, высеяли камыши, поселили карпов и нутрий. Невесть откуда сами собой притопали бобры. А там уж и перелетные птицы признали наше искусственное озеро — второй сезон разрешена официальная охота.

Я, правда, в обычном смысле не охочусь — у меня фоторужье. Зато Олег азартно палит из обоих стволов, по большей части — мимо. То немногое, что удается добыть, раздает первым встречным, чаще всего мне. Оля смеется: «Ну, муж! Одним фотоаппаратом крякв промышляет…»

Мы с Олегом и встретились-то на охоте. Точнее, возобновили смутное знакомство, если можно так назвать последствия одной детской драки. Однажды, еще в шестом классе, на меня налетел третьеклассник, которому показалось, будто я недостаточно быстро уступил ему дорогу. Он наскакивал, бодался, пинался, отчаянно размахивал портфелем. Сначала мне было смешно, и я, не давая воли рукам, лишь отталкивал этот рыжий розовощекий ураган. Потом петушиная ярость пацаненка мне надоела, я, к своему стыду, прилично нащелкал ему. С тех пор при встречах он издали грозил мне портфелем, я молча отворачивался. Через два года мы оттуда переехали. Нисколько не удивлюсь, если он решил, из-за него. Олег всю жизнь полагает, что все на свете совершается из-за него.

Вплоть до прошлого года мы с Олегом не виделись. А в прошлом году я проявлял свой «охотничий трофей»: на переднем плане утка, за ней, в необычном ракурсе — с дула — направленная в зрителя двустволка. Снимок, конечно, рискованный — я сам мог угодить под выстрел. Но все обошлось. Телеобъектив поймал и зафиксировал охотника — в глубине кадра, на продолжении ружья. В великом изумлении я узнал стрелка — по особому прищуру глаз перед тем, как драться. И, вероятно, стрелять. Этакое тонкое выражение лица, когда цель сосредоточена в миге: кончилось прошлое и нет будущего. Тоска по невозвратному детству, ну, и еще, может быть, любопытство — что же вышло из петушка? — заставили меня заговорить с ним в следующую субботу. Поводом послужила подаренная фотография. Олег оказался славным малым, и общие воспоминания сблизили нас гораздо быстрее общих интересов…

На развилке дорог повернули налево и проехали наконец то самое дерево. В степи одинокие деревья издавна поименованы. Наше, к примеру, зовется Саодат, чему я никак не нахожу объяснения: в переводе с узбекского это означет «счастье». Не знаю уж, кого оно счастьем наделило или чье счастье составило, но вот так… Отсюда километров пятнадцать до дома. И дом!

Машину неожиданно тряхнуло на ухабе. Олег чертыхнулся и заговорил:

— Поосторожней! Я же не пресмыкающееся!

— А то бы ужалил?

— Да нет, распластался. Завидую способностям змей. Они ползают — словно перетекают по земле: с головы прибавляется с хвоста тает… Вот бы в транспорт такой же принцип заложить.

— У современного транспорта иные заботы. — Пошли неровности, и я снизил скорость. — Неплохо бы автобусам растягиваться в часы пик. Вроде безразмерного питона.

— От смешного до великого один шаг. Берусь доказать, — Олег подмигнул, — что эластичные стенки типа змеиной кожи сделали бы в технике переворот.

— У тебя от неровностей дороги фантазия разыгралась. Причем глубина идей прямо пропорциональна глубине ям.

— Не так уж ты и не прав. Я, между прочим, часто ловлю себя на том, как много интересного остается невыдуманным в смежных областях. — Олег разлохматил шевелюру. — Почему, скажем, мы не имеем палатки с надувным дном? Скольких насморков удалось бы избежать и сколько сберечь лапника! Или еще: ты бы не хотел сыграть в стоклеточные шахматы? Я такие роскошные правила придумал! А какой бы я внедрил умопомрачительный галстук, какие бы немыслимые каблучки подарил дамам! Мечта! Говорить о таких вещах бессмысленно, я охотно бы все это нарисовал, лишь бы кто-нибудь взялся эксплуатировать мои побочные ассоциации. Похлопочи по начальству, пусть меня приспособят заместителем по идеям!

— Мало тебе твоих собственных лавров? Я имею в виду биологию.

— Да, но зачем зарывать другие таланты, коли уж они прорезались?

Олег поерзал, глубже ввинчиваясь в сиденье, задрал колени под самую приборную доску.

— От скромности ты не умрешь. — Я покосился в зеркальце на самодовольную круглую физиономию. — А вот ответь-ка мне со всей серьезностью на такой вопросик: почему ты вспомнил змей? По Фрейду, случайные ассоциации — всегда свидетели тайных мыслей.

— Уточняю: не змей, а рептилий. Последний год я занимаюсь не змеями, а ящерицами.

— Не будь мелочным!

— Не буду. — Олег опустил стекло, выставил за окно локоть.

— Горю нетерпением услышать подробности. Так же, как ты — рассказать.

— Силен, старик! Иностранные философы тебе явно на пользу.

— Не темни, не заставляй себя уговаривать. — Я помахал рукой стоящему у дороги верблюду и прибавил газу.

— Мои достижения скромны, но многообещающи. Дай слово, что до появления статьи в «Вестнике природы» не разболтаешь. Слово друга? Ладно, верю. Так вот. Тебе нравятся опыты по хирургической или ветегативной генетике?

— Смотря когда и для какой святой цели.

— Ну, для какой… Там видно будет… На основе нашей степной ящерицы я создал устойчивый тип ее трехголового гибрида!

Не отрываясь от дороги — здесь как раз начинался спуск, — я использовал профессиональный шоферский навык молниеносно взглянуть на пассажира. Олег полуотвернулся, и по его позе, по более, чем всегда, округлившейся щеке я догадался, какой он сейчас напыщенный и гордый.

— Наверно, ждешь аплодисментов? Не просветишь ли часом, на кой ляд человечеству твое… — Я смягчил готовое сорваться словцо. — Твоя вегетация?

— Величайший научный факт…

— Не вещай, терпеть не могу вооруженного любопытства! Слыхал я об одном вашем мудром брате, который после опыта выбрасывал собак на помойку, даже не потрудившись их усыпить.

— Это, может, и слишком. Хотя чувствительности на уровне Лиги защиты животных я, прости, тоже не понимаю.

Спорить с Олегом занятие неблагодарное, в чужие аргументы он попросту не вникает. Сейчас же, когда речь шла о науке, он спорил со мной как профессионал с дилетантом — снисходительно и ненастойчиво: что, мол, ты понимаешь в высоких материях, деревня? Я бы ни за что не взялся его переубеждать. Хотелось скромненько заставить его задуматься о том, чем он занимается каждый день. К чему опрометчиво привык.

— Должна же быть какая-то сверхзадача в твоем эксперименте? В конце концов, ведь отчитываешься ты перед кем-то хотя бы за отпущенные деньги?

— Это уже в тебе говорит агроном. Даже не главный, а так… рядовой совхозный. У которого план в килограммах мяса на потраченный килограмм фуража. Смешно требовать от науки задач ближнего прицела! Никто не может предвидеть, что вырастет из доказанного мной факта.

— Я могу. Это, кстати, не трудно. Вырастет новый членкор, которому, вероятно, не хватает нескольких баллов или как там у вас… И все же, ради чего твои опыты? — настаивал я.

Олег секунду помолчал. Но я бы разочаровался в нем, это был бы просто не Олег, не найдись он с ответом. Если я чему и удивился, то неожиданной примиренческой позиции:

— Ты ведешь себя, как я когда то на заре нашей дружбы, помнишь? Зачем ссориться? При нашем-то положении? У каждого свои заслуги и своя работа. Оставим споры нашим детям.

О детях очень любят порассуждать те, кто никогда их не имел.

Упоминание о детях вывело меня из себя. Я едва удержался на нейтральном тоне:

— Погоди, Олег. Постарайся как-то прочувствовать то, что я скажу. Иначе мое выступление бесполезно.

Олег насторожился. А я тянул, чтоб самому до конца уяснить то, о чем собирался сказать. Ибо на этот счет нет критериев: правоту личности мы понимаем каждый по-своему. Не всегда по совести. Подчас пасуя перед фактом нечаянно навязанной чужой воли. А когда действительно нужно бороться за человека против него самого, мы застенчивы и стеснительны до преступления. Все правильно. Все так. И как ученый Олег, безусловно, прав. Нельзя навязывать науке глаза и, дав в руки ножницы, дожидаться нужной безделушки с веревочки — как в известном аттракционе «Подойди и отрежь». Бессмысленно заталкивать науку в рамки сиюминутной необходимости и заданности. Побочные результаты часто важнее искомых. И все-таки самое страшное — холодное равнодушие и азарт, когда человек со спокойной душой режет и шьет по живому, любопытствуя, что получится… Этакая современная биоалхимия на уровне просвещенного ведовства. Впрочем, слова, которые я для него приготовил, остались во мне: он их все равно не поймет и не примет. Чтобы понять, Олег должен впустить обыкновенное человеческое счастье в свой тщательно отделанный грот. Счастье — даже ценой разбросанных по комнатам игрушек, сверзившейся с буфета корейской вазы и бесстыдно торчащих на батарее детских штаников…

— Я пойму, Олег, и даже прощу, — волнуясь, сказал я, — если ты построил свою трехголовую образину ради сказки. Сознайся, тебе хотелось, чтоб у моей Алены и у других ребятишек резвились в клетках ручные дракончики? Правда? Совсем крохотные и безобидные Змеи Горынычи, да? Ну, скажи, что ты вспомнил о чуде?

— Фу, какая пошлость! — рассердился Олег. — Мы все помешались на чуде, от жажды чуда, в угоду чуду! Ты мне смешон, идеалист несчастный!

Вдруг в зеркале, при мерцающем свете приборной панели, я заметил какое-то движение на заднем сиденье. Сова лежала на спине, с безжизненно разбросанными крыльями и полусогнуто приподнятой вверх когтистой лапой. Вот она подтянула крыло, стала опускать лапу… И на сиденье, повторяя общий контур ее позы, оказалась девочка лет двенадцати, в ладном ситцевом сарафанчике, в блестящих туфельках и странной формы мотоциклетных очках. Девочка, как прежде сова, тоже лежала на спине, разбросавшись, неудобно подогнув тонкую девчоночью ногу. Проследив мой взгляд, девочка выпрямилась, быстро прикрыла рукой исцарапанную коленку, обтянула сарафан. Я успел уловить момент, когда сова, бледнея, еще просвечивала сквозь не сразу сгустившееся человеческое тело: обе фигурки — девчонки и птицы — целый миг существовали вместе, будто на испорченной фотографии с дважды экспонированным изображением.

Я резко нажал тормоз, ударился грудью о руль, но зеркало бесстрастно отражало сидящую в машине незнакомую девочку.

— Сколько времени? — деловито спросила она.

Я автоматически взглянул на часы, успел перехватить отчаянное изумление в глазах Олега, даже мысленно поправил: «Надо говорить «который час?». И ответил:

— Четверть второго.

— Ух ты! Бабка Стешиха убьет меня за опоздание! Она отперла дверцу, вышла, подняла голову к звездам, сделала шаг к обочине.

— Постой, какая Стешиха? Куда ты? — закричал я, выскакивая следом.

— Некогда мне. Потом. Я тут близко! — возразила девчонка.

— Ничего не понимаю. Да кто же ты, в конце концов? Она немного вернулась:

— Не время объяснять, успеется. Ты в следующий раз убирай свет. Очень больно.

Она подпрыгнула, раскинула руки, сжалась. И, мгновенно уменьшившись, взлетела в ночное небо совой. Это было чудо полета. Сова парила по кругу — на недвижных крыльях, в легчайшей кольчужке удивительного оперения, беззвучно и точно вписанная в ночь подобно Духу Воздуха.

— Не бойся, я приду! — донеслось из темноты.

Сзади бабахнуло.

Я обернулся, прыгнул, успел пригнуть ружье к земле до того, как прогремел новый выстрел. В ногу что-то ударило, но боли я сгоряча не почувствовал.

— Ты… — я запнулся. Даже спасительная во всех случаях брань не шла в голову.

— Идиот! Не догадался придержать дверцу! — прорычал Олег. — Может, единственный в жизни шанс…

Я все еще тянул на себя горячие дымящиеся стволы. Тянул и прислушивался. Нигде не было ни шороха, ни падения, ни стона, ни крика. А полет у сов совсем беззвучный.

Олег швырнул ружье на заднее сиденье и ждал, поставив ногу на ступеньку и налегая подбородком на открытую дверцу. Я возился со стартером, машина не хотела заводиться. Видно, подсели аккумуляторы. Я сплюнул. Хромая, побрел крутить ручку.

— Давай я, — с готовностью предложил Олег. На мое счастье, мотор завелся.

— Ты не сомневайся, я целил в крыло, — беспокойно пояснил Олег, когда машина тронулась.

— В руку, — машинально поправил я, притормаживая у павильона автобусной остановки.

Кто-то разбил здесь лампочку. Но с помощью спички в расписании можно было разобраться.

— Ты зачем остановился? — спросил Олег.

Я молчал, сложив руки на баранке. Прошла минута, другая. На степь накатывала предутренняя сырость, заставившая меня поежиться. Где-то вверху рокотал рейсовый самолет Ташкент-Дели.

Олег понял. Открыл дверцу машины и вышел.

— Ружье возьми, — напомнил я.

Но он уходил к павильону и не оглянулся.

Примечания

1

Гомер. «Одиссея», V глава, стихи 444 — 446. Перевод В. А. Жуковского.

Content

Дымов Феликс Благополучная планета (Сборник)

Феликс Дымов БЛАГОПОЛУЧНАЯ ПЛАНЕТА

Прогулка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Букля

1

2

Колобок

Стриж

1

2

3

4

Благополучная планета Инкра

Проводы белых ночей

1

2

Тест o 17

Расскажи мне про Стешиху, папа…

Примечания