Яков Шехтер

Вокруг себя был никто

«Читать литературное произведение – значит, принимать участие в игре, позволяющей придать осмысленность бесконечному разнообразию вещей, которые произошли, происходили или еще произойдут в настоящем мире. Погружаясь в текст, мы бежим от тревоги, одолевающей человека, когда он пытается сказать нечто истинное об окружающей его реальности. В этом-то и состоит утешительная функция литературы: придать форму и структуру хаосу человеческого опыта».

Умберто Эко

От автора

Я не пришел сказать ничего нового, лишь прогуляться по утоптанным дорожкам, приласкать следы знакомых зверей. Все слова уже сказаны, и я, будто ныряльщик, извлек жемчужины из глубин книжных морей, чтобы собрать их под одной обложкой.

Возможно, дорогой читатель, ты обнаружишь ошибку или неточность. Ведь я писал эту книгу не только для тебя, но и для себя, и спешил закончить свой труд, ибо человек смертен. Ты знаешь, насколько мы далеки от совершенства, поэтому прости меня.

Самое чудесное на свете – человеческая память, убежище, в которое мы прячемся от мира. Она всегда с нами, словно домик улитки, без дверей и окон, закрытый для всех, кроме его хозяина. И если в крике сойки тебе почудится вкус горчичных зерен, то в этом не моя заслуга – все таится внутри тебя. Присмотрись, кто сидит на ветке. Это не сова кричит...

Все действующие лица в романе придуманы. Любое сходство с реальными людьми или событиями является случайным.

6 ноября

Жалеть о поездке я начал уже в зале регистрации. Под сверкающими рекламами «Эль-Аля» беззастенчиво дребезжали русские матюги. Народ не стеснялся, как думал, так и говорил. Ведь туземцы кроме иврита и английского ничего не понимают…

Увы, я все прекрасно понимал, и столько воспоминаний потянули за собой эти смачные словечки, что захотелось тут же развернуться и уехать домой.

Выражение лиц стоявших в очереди на регистрацию в «Эль-Алевском» зале Бен-Гуриона раздражало не меньше, чем лексикон. Мужчины носили гримасу прищуренной придурковатости, только глаза выдавали: бронепоезд на запасном. Не зевай.

Женщины, одна другой краше, рядились под проституток. Стандарт красоты видимо такой, идеал. Полустарые бабули с сединой во всю голову, и те ухитрялись изображать налет порока и зазывающей доступности. Старушенции бодро сучили ногами в обтягивающих рейтузах и поминутно меняли позы. Одна другой горестнее.

Я на секунду представил замечательно-варикозное зрелище, скрываемое этими рейтузами. Но только на секунду, и сразу обеими руками оттолкнул видение. Мало ли какие мысли приходят нам в голову? Многие из них вовсе не наши, а услужливо подкинуты внешним «помощником». Если такую оторопь сразу выдавить из себя, считай – проскочил. Но если оставил и принялся смаковать, значит, она стала твоей.

Забавно, кому в Одессе нужны мои лекции по психометрии? Своих специалистов там не хватает, книг, Интернета мало? И сколько их там вообще осталось, психометристов?

С другой стороны, за последние годы я вышел на приличный уровень. Должность ведь – не только деньги и почет, но, главным образом, информация. Электронная карточка сотрудника отдела «железной кровати» открыла передо мной такие двери, люки, лазейки и замочные скважины, о существовании которых не догадываются даже довольно высокопоставленные психометристы.

Я ведь не обязан докладывать, что работаю всего лишь в бюро «информации и связи». Услышав название отдела, публика широко раскрывает глаза, считая меня одним из «тех самых», немеет и вываливает наружу содержимое тайников. По мнению широкой общественности, сопротивление бесполезно, лучше отдать все самому и с улыбкой. Я хорошо использовал этот миф, годы, проведенные в архивах и над старыми книгами, не пропали даром. Ну, и, конечно, общение со стариками психометристами. Немного их осталось. Но каждый – целая история. Впрочем, каждый человек – это история.

Когда-то давно, в Одессе, в самом начале моего духовного путешествия, я с друзьями собирал по крупицам рассказы стариков. Мы любовно называли их «старыми психами». Они потихоньку разьежались из Одессы, кто в Америку, кто в Израиль, но в основном – на кладбище. Выбор страны проживания для большинства из них был вопросом личного предпочтения: для «психов» их уровня препятствия, возводимые людьми, давно перестали существовать. Они считали себя нужными в Одессе и тихо делали свое дело, незаметную работу психометристов, благодаря которой весь этот огромный город получал право на существование.

Удивительное было время, чудеса просто валялись под ногами, но нагибаться не хотелось. Зачем гнуть спину, если можно протянуть руку? Потом, когда все кончилось, вернее, перешло на другую стадию работы, эти чудеса представились мне помочами, на которых держат ребенка, пока он учится ходить. Когда учеба заканчивается, взрослые прячут помочи в шкаф, до следующего малыша,

Но тогда мне казалось, будто чудеса происходят исключительно для меня одного. Благодаря моему удивительному прилежанию, выносливости, постоянству. Представляю, как посмеивались старики.

Каждый из них казался нам исполином, даже скорее целой крепостью исполинов: с могучими башнями, цитаделью, подъемным мостом, рвом, наполненным водой. Пробиться на ее территорию, подняться на одну из башен представлялось высшим достижением жизни.

Попав в Израиль, я обнаружил сотни старых «психов» со всех уголков мира. Они скромно ходили по улицам, стояли в очередях в банке, на почте, в магазине. Пробиться к ним было не менее сложно, чем в Одессе. Но к тому времени я уже научился видеть и мог отличать обыкновенного старика от старого «психа».

Есть, есть, что сказать.… Только способно ли новое поколение услышать? И захочет ли? Ведь наполнить можно только полный сосуд, вытеснив из него прежнюю жидкость. Если нет емкости – некуда лить. Учителей всегда хватает, в учениках недостача! Это может оказаться главной проблемой поездки. Впрочем, зачем гадать. Еще несколько часов, и все станет на свои места.

Чиновница в Главном управлении утверждала, будто меня ждут. Но разве можно верить чиновникам! И вообще, кому можно верить? Только старым книгам по психометрии, да старикам, чудом уцелевшим после гонений.

Я часто задумываюсь о главном выборе своей жизни, и каждый раз прихожу к мысли, что, на самом деле, никакого выбора перед нами не стоит. Отец мой был психометристом, дед, прадед, прапрадед. Ну, разве я мог стать кем-нибудь другим?

Курить в аэропорту запрещено, и мужички, возмущенно похрюкивая, то и дело удалялись за пределы, выстраивались на кромке зала и старательно вдували клубы дыма вовнутрь, когда автоматически открывающиеся стеклянные двери пропускали очередного пассажира. Одушевленный хрен с винтом украинского производства.

– Мужчина, вы на Одессу?

Ко мне уже пятнадцать лет никто так не обращался. Неопределенного возраста дама блондинистого профиля, в кожаном плаще, с черным замшевым обручем в редеющих волосах.

– Да, в Одессу.

– Та не возьмете документики? Мои дети встретят, заберут.

– Простите, не могу.

– Боитесь, мужчина. Понятно.

И дальше пошла, вдоль очереди. Бесполезно, кто же после 11 сентября примет пакет от незнакомого человека. Тем более, если самому и лететь.

Я вышел из очереди и покатил тележку в другой зал. Немного поразмять ноги, сорок минут стою на одном месте. Перед уходом вежливо предупредил – скоро вернусь.

В других залах оживление, толпы народа. Летят на Америку, Цюрих, Барселону, Марсель. Лица другие, атмосфера другая. Веселая атмосфера, словно все в отпуск летят. А может, так оно и есть. Я, правда, тоже вроде как в отпуск.

Возвратился в «Эль-Алевский» зал и попытался пробиться на прежнее место в начале очереди, но куда там! Народ сдвинул тележки в каре, словно старая гвардия под Ватерлоо, и смотрит в сторону. Не узнают. Советские люди, успел позабыть. Ну ладно, постою в конце. Без меня все равно не улетят.

Появились милые девчушки в голубой форме и принялись за досмотр. Очередь потихоньку начала продвигаться, и я вместе со всеми. Надо сказать, что за полтора часа совместного стояния глаз слегка замылился, и многие лица перестали раздражать, а некоторые начали казаться симпатичными. Трудяги, экипаж украинского судна. Оставили корабль в Хайфе и летят домой, увозя в набрюшниках честно заработанные сотни в зеленой валюте. Но все равно не люблю, когда матерятся при женщинах. Противно.

Девочки в синей форме привычно вычленили мою израильско-паспортную физиономию из толпы и вызвали на досмотр. Дознание заняло три минуты, и я, под завидущие взгляды экипажа, сдал багаж и поднялся на эскалаторе в «Дьюти фри».

Сидел за столиком небольшого кафе, пил сок, смотрел на летное поле. Больше всего я люблю эти моменты: еще дома, но уже за границей.

Прежде чем ступить на трап, несколько раз потер подошвы об асфальт. Святая Земля, тяжело расставаться. Как там дальше будет, кто знает, а пока покидает человек Эрец-Исраэль, опускается прямо под облака.

На весь самолет оказалось всего три израильтянина, но все объявления долго и подробно шли на иврите, с коротким английским пробормотом после. Некрасиво. Но публика не ропщет, привыкнув считать себя вторым сортом. Первое объявление на русском прозвучало только после посадки в Одессе: спасибо …, надеемся еще…, шалом и до свидания. Ненавязчивое хамство. Я бы обиделся, если бы со мной так обращались.

Возле меня оказалась пара, муж и жена, из того же рейса. Половину дороги пересчитывали доллары. Толстая пачка. Несколько тысяч; наверное, их совместный заработок за полугодовой рейс. Перепроверяли, раскладывали на кучки. Снова перемешивали. На Украине, видимо, нет ни чеков, ни кредитных карточек. Все наличными. Меня совершено не стеснялись, наверное, по их соображениям, я не представлял опасности.

При подсчете долларов лица у обоих были совершенно нормальные: деловито-напряженные, с налетом тревоги – обычные лица нормальных людей. Маски придурковатости и порока еще не успели нацепить.

Жена не смогла меня проводить. Деловая женщина. Руководитель. Сам ее втянул в эту мясорубку, подталкивал, когда поначалу не шло. А потом пошло, засвистело! На меня времени почти не остается, на дочку тоже. Впрочем, та в ее времени уже не нуждается. Выросла, солидная двадцатилетняя девица.

– Папа, главные вопросы своей жизни человек должен решать сам. И не главные тоже. Короче, не мешай мне делать свои ошибки. Дай лысинку поцелую. Бай! Ауф-ку-ку!

Поговори с такой. «Ауф» – это сокращенное «ауфвидерзеен». Языки она расщелкивает, точно зернышки жареного хумуса, играючи. Русский, иврит, английский, арабский, французский, немецкий. Сейчас учит санскрит. Просто так, для души. Все удивляются таким необычайным лингво-способностям. Только я знаю, откуда. Силы, отпущенные на психометрию, девочка разменивает на семечки. И не объяснишь, сколько ни бился. Слушать не хочет. Дочь у меня одна, и другой, скорее всего, уже не будет. Как бы я хотел видеть ее психометристкой! Сколько бы мог подсказать, передать. А она – суахили с горящими глазами. Бенгальский тигр, да и только.

Я очень люблю свою жену. Разве можно не любить человека, с которым шестнадцать лет проспал в одной постели. Много всякого между нами было, но хорошего больше. Помогали друг другу, поддерживали. Успокаивали. Люблю ее, конечно же, люблю. И она меня любит. Мы очень хорошая семья.

Самолет опустил нос и пошел на посадку. Пробили тучи, под крылом море, а город на берегу – Одесса. Ничто не шевельнулось, сердце пусто во мне. Пассажиры загалдели, принялись выкрикивать названия, тыкать пальцами в иллюминаторы. Вот и земля, два удара колесами и аплодисменты. Крикнуть, что ли, «бис»? Типа, взлети обратно, и посади снова, нам очень нравится, как ты это делаешь. Мальчишество.

Очень медленно потянулись к месту высадки. Самолет сильно вздрагивает на стыках плит, такой тряски я не помню ни в одном европейском аэропорту. Асфальт экономили, или плиты плохо стыковали. Дыр-дыр, дыр-дыр, езда на тракторе.

Долго стояли в ожидании трапа. Стемнело. Наконец, распахнули двери, и народ повалил. На трапе пограничник проверяет документы. Видимо, отчаявшиеся граждане Израиля пытаются нелегально проникнуть на территорию щедрой Украины. Ах, бдительные украинцы! Теперь я понял, почему в «Бен-Гурионе» вся публика летела по другим направлениям. Видимо, хотела прорваться на Украину с территорий более благополучных государств.

Пограничник зыркнул в паспорт, окинул меня взглядом и кивнул: проходи, мол. Я поднял до упора молнию куртки и вышел на трап. Плюс пять. Ночной воздух осени, с ароматом палой листвы и дымом костров. В глубине запахи стылой росы, сырой земли, гниющих паданцев, чуть уловимые йод и соль моря. Запах Одессы.

– Мужчина, вы проходите или здесь прилипли?

– Прохожу.

Автобуса нет, вместо него промерзлый вагон, прицепленный к грузовику. К перилам невозможно прикоснуться, обжигает. На весь вагон одна тусклая лампочка. Сильно воняет бензином. Я и забыл, что в автобусах может так пахнуть. Ели бы так заблагоухал израильский «Эгед» или «Дан», пассажиры бы бросились наружу, в полной уверенности, что лопнул бензобак и через минуту все заполыхает. Но публика только перешучивается:

– Воздух Родины, он особенный!

Вагон заполняется до предела. Водитель забирается в кабину грузовика, заводит двигатель. Со страшным скрежетом одна из дверей закрывается, однако вторая остается открытой. Водитель несколько минут борется с неподатливым агрегатом, щелкая тумблерами и нажимая на рычаги, но агрегат оказывается сильнее.

– Та езжай так, – кричат из вагона,– не выпадем.

Водитель не отвечает на провокации. Он глушит мотор, выходит из кабины и налегает плечом на непослушную дверь. Дверь пищит, но лезет, оставляя солидную щель.

– Ага! – многозначительно произносит водитель и возвращается в кабину.

С воем и кашлем мотор снова заводится. К непослушной двери подходит пограничник и решительно прилагает усилия. Он на посту, он при исполнении и, словно сознавая важность государственной службы, дверь, скрежеща, закрывается. Внутри безответного механизма трещат кулисы и рвутся навсегда резьбы, но граница на замке.

Поехали. Медленно наплывает плохо освещенное здание с давно не мытыми окнами. Неужели это одесский аэровокзал? А я-то помню его в блеске огней, забитым до последней скамейки изнывающими транзитниками.

«К сведению пассажиров, вылетающих рейсом пятьсот одиннадцать Одесса-Тмутаракань. По метеоусловиям Тмутаракани рейс откладывается до двадцати трех тридцати. Повторяю, к сведению пассажиров…»

Милые юные были! Сколько ночей я провел в этом здании, разглядывая витрины киосков, коротая время в туалетной очереди, подремывая на краешке скамейки. Сколько тут было света, яркого, ослепительного, мешающего спать. И эти бесконечные машины для чистки кафельного пола. Их возили по залам с каким-то нечеловеческим остервенением. Машина утробно урчала, засасывая бумажки, и оставляла после себя влажный след, словно гигантская улитка. Правда, улитки не двигаются с такой быстротой и в такое время суток уютно спят где-нибудь на ветке, а не бередят сон ожидающей публики. Но чистота и порядок превыше всего! Куда же вы подевались, чистота и порядок, за что мы страдали ночами в залах ожидания? Дай ответ! Не дает ответа.

Н-да, понесло меня, понесло. Дыханье почвы и судьбы. Казалось, совсем выдавил из себя скомороший, ухарский тон, а стоило снова оказаться в Одессе – полез горлом.

Сейчас два часа ночи. Я пишу эти строки, сидя в своем гостиничном номере на десятом этаже. Никогда не вел дневник, хоть все учебники по психометрии, включая мой собственный, рекомендуют это делать. Поездка свалилась на меня неожиданно, и чем дальше я влезал в подготовку, тем больше надеялся, будто Одесса откроет для меня дверь, которую я давно и безуспешно пытаюсь отворить. Впрочем, «дверь» – не более, чем образ, сравнение.

Движет мною не вечное человеческое стремление остановить момент, зафиксировать хотя бы на бумаге уползающую действительность, а совершенно конкретный интерес. Мне надо понять, что происходит со мной: остраниться, взглянуть на свою жизнь, как на текст, записанную, а значит, уже немного чужую историю, и понять. Потому и пишу.

До двух часов я досидел не случайно, хочется посмотреть, почувствовать ауру города. Днем, когда атмосфера забита эмоциями его жителей, уловить основание, подкладку практически невозможно. По всем каналам несется одно и то же – деньги, власть, похоть. Не только в Одессе, но и в любой другой точке мира. Недаром психометрию изучают лишь глубокой ночью, когда население отправляется спать, и поле очищается. Тогда можно услышать фон места, понять, куда направлено его влияние.

Аура нынешней Одессы мне не нравится. А ведь я хорошо помню те чудесные ночи, когда мы ходили по этим улицам. Желтый свет фонарей дробился в мокрых булыжниках, терпко и пряно дышала листва. Было томительно сладко, хотелось танцевать до самого утра.

Утром все выглядело иначе, даже во время каникул, когда не нужно было бежать в институт. Но наступал вечер, а за ним ночь, и чудо повторялось. Теперь я понимаю, что делали с Одессой «старые психи». Если бы власть предержащие знали, сколько пользы приносят городу психометристы, они бы поставили возле каждого из них взвод спецназа с автоматами навскидку и заставили бы учить психометрию, не разгибая спины.

За отдернутой шторой окна – Одесса, темный, глухой город. Тускло светятся окна домов, все остальное погружено во мглу. Темна Пушкинская, погасли знаменитые гирлянды в кронах платанов, черной громадой высится Оперный. Лишь напротив гостиницы ярко освещена крыша исламского центра. Деньги у арабов есть. На сияющем во мраке белом фасаде зеленая, стилизованная под вязь надпись – «Бог един».

И динамит тоже. Не время, наверное, шутить, но я обязан как можно точнее зафиксировать льющийся через меня поток. Даже если кажется глупым и не к месту. Возможно, именно такая шутка послужит потом, при анализе, отправной точкой.

Наш разум отслеживает только часть информации, основной массив же перерабатывает подсознание, выдавая заключение в виде эмоции – нравится, не нравится. Мелочи часто оказываются куда важнее того, что нам кажется главным. В любом письме настоящего психометриста интересует не текст, а описки, там, где истинные побуждения прорывают защиту интеллекта и воспитания. Находясь в гуще ситуации, мы не всегда отличаем главное от второстепенного. Поэтому я буду записывать все, а потом, вернувшись домой и выйдя из-под влияния воздуха, новых знакомств, воспоминаний и прочей сентиментальной чепухи, спокойно перетрясу все факты и фактики, но главное – мою реакцию на них.

Понять себя – значит понять мир. Дверь, которую я так долго разыскиваю, скрывается не за нарисованным очагом, а внутри меня, внутри самой сокровенной части меня – в моем разуме. Поймать самого себя – нелегкая задача. Китайцы выразили ее красивой картинкой – дракон, пожирающий собственный хвост. Но пиршество – это уже финал, праздничный банкет. Главное – изловить хвост, а, изловив, суметь засунуть в рот и, не подавившись, приступить к трапезе.

Итак, автобус заскрипел и остановился возле коричневой стены аэровокзала. Пограничник в фуражке с высокой тульей у входа. Форма сменилась. Такие фуражки носили фрицы в фильмах «пятидесятых», а сегодня ее и украинскому пограничнику не зазорно надеть. Зал выдачи багажа тускло освещен, по углам осторожно горят скромные светильники. «Экипаж» немедленно достает сигареты и устанавливает дымовую завесу.

Страна третьего мира. Ни в одном цивилизованном месте государство не позволяет себе так обращаться со своими гражданами. Сегодня курение точно определяет место на социальной лестнице – ниже середины им бравируют, с середины и выше стыдятся и стараются изжить. Это относится и к частным лицам, и к государственным системам. Мысль о том, что во внутреннем кармане моей куртки лежит паспорт с золоченой менорой на синей обложке, греет сердце.

Жду мелких пакостей, но таможенники вежливы. Лица мне их не нравятся, определенно не нравятся. На них четкие следы борьбы за выживание и больше ничего. Ни тени улыбки.

Улыбка – тоже символ, знак. Позволить себе улыбаться может спокойный, уверенный человек. Не растягивать рот по-американски, обнажая десны и просовывая сквозь зубы кончик языка, демонстрируя лучезарную самоуверенность, а относиться к миру, как к нормальному месту обитания, дружески воспринимая его уловки и увертки.

Нет, ты многого хочешь от украинских таможенников. Они вежливы, не придираются. Вот и все, а этого достаточно.

Машина для проверки багажа только одна, пассажиры дисциплинированно выстраиваются в очередь и медленно движутся к ее широко распахнутому зеву.

Крашеная блондинка в черном кожаном пальто выбегает на середину зала и, сморщив лицо в гримасу маленькой обиженной девочки, обращается к публике.

– Тут пакет стоял, с детскими игрушками, и пропал. Отдайте, пожалуйста, люди добрые, племяннице везу, больной ребенок, осложнение после гриппа, ножки отнялись. Отдайте! Ради ребеночка!

Звучит она вполне искренне, но голос, прокуренный голос видавшей виды барменши нарушает целостность картины. Впрочем, у барменш тоже бывают племянницы, и они тоже болеют гриппом. Блондинку жалко, несмотря на крашеные волосы, неестественно-красный помадный рот и отставленный круп хорошо поработавшей кобылы.

– Та еще ж никто не выходил, – отвечают из толпы, – куда ж он денется, пакет твой. Пошукай по залу, сама, поди, обронила в спешке, а теперь паникуешь.

«Барменша» кивает, и, словно пророк, получивший пророчество, устремляется на поиски. Толпа раздается перед ее доминирующим бюстом, словно волны под форштевнем танкера. Через минуту с другого конца зала доносится ее торжествующий вопль.

– Нашла, дура, – меланхолически отмечают в толпе.

Вот и моя очередь. Сумка с вещами скрывается в недрах «проверяльной» машины, а я предстаю пред светлы очи блондинки с усталым лицом. Голубая пилотка с трезубцем с кокетливо сдвинута набок, форменный пиджачок хорошо притален, а верхняя пуговица небрежно расстегнута. Под напором, так сказать, упругого достояния. На заграничных рейсах и миллионеры летают, а место таможенницы ничуть не хуже места продавщицы в рассказах О.Генри. Девушка на посту. Во всех смыслах.

Блондинка, похоже, натуральная. То есть уловка природы натуральна, а не подделана. Сколько мужчин попадаются на нехитрый психологический ход, толком не понимая, почему их влечет к дамам светлой масти.

Самец опасается ловушки, преследуя жертву, он постоянно ждет подвоха, страшится его. Черный цвет – самый сильный из всех цветов, свет любого цвета, попадая на черное, исчезает, растворяется в его глубине. Черное – символ глубины, тайны, а потому – опасности. Белокурое создание словно подчеркивает – я безобидна. И преследующий добычу хищник охотно идет в западню, превращаясь из хищника в жертву. Моя жена, кстати, натуральная брюнетка. То есть, когда-то была натуральной.

Виза общества психометристов делает свое дело. Блондинка улыбается и, возвращая паспорт, одаривает:

– Добро пожаловать в Украину.

Где же придирки, мелкие пакости, личный досмотр!? Ничего, просто совсем ничего. Даже сумку не открыли.

Перед высокой дверью, последней преградой, отделяющей свободный мир от не менее свободной Украины, меня внимательно осматривают два пограничника. Наверное, они рассчитывают, что под их укоризненными взглядами я сам «расколюсь» и добровольно вытащу из тайников наркотики и не указанные в декларации доллары. Но я не «колюсь», а спокойно ожидаю, пока ребятишки насмотрятся вволю.

Спокойствие – это главное оружие в борьбе частного лица с государственной машиной. Расставляя препоны, чиновник уповает на истерику и повышенный тон. Стоит подать ему искомый сигнал, и вы в его руках. Навсегда. Потом можете сколько угодно сохранять каменное выражение лица, вам никто не поверит, вы его клиент, и пока не рассчитаетесь сполна, не проникнете сквозь вверенный ему участок.

Но, если с первого момента на вашем лице играет безмятежная улыбка, если, не взирая на подножки и пинки, вы доброжелательны и спокойны – чиновник теряется. Возможно, его дурят, но возможно, за вами стоит сила, с которой лучше не связываться. И, как правило, он не связывается, отыгрываясь на следующем в очереди.

Ребятки медлят, вероятно, ожидая мзду, и я бросаю им спасательный конец, выход из ситуации. Им всегда служит самый идиотский вопрос. И я задаю его, доставая из нагрудного кармана мобильный телефон:

– Не подскажете, господа, Джи эм си тут работает?

Дверь открывается моментально. Что такое Джи эм си, ребятки не знают, впрочем, как и я. Но это не главное, они изобразили строгих стражей закона, я – безмятежного туриста. Все в порядке, проходите, пожалуйста.

За дверью волновалась толпа родственников экипажа. Н-да, кончились торжественные прибытия флотилии «Слава»: оркестр, белые платочки встречающих, парадная форма прибывающих. Публика одета буднично: джинсы, кожаные куртки, кепки. Плюс пять, все-таки. Я одет точно также, специально уточнял, вполне могу сойти за своего, особенно в полутьме.

Сумерки, почти интим. Встреча прошла в интимной обстановке… Режим повальной экономии, чуть не блокада. Куда же уходит весь донецкий уголь и киловатты Днепрогэса? Ну что ж, начинаю разминку.

– Сколько ребята ходили? – осведомляюсь с бывалым видом.

– Восемь месяцев, – отвечает дедок с запорожскими усами. Впрочем, какой он мне дедок? Лет всего на 15 старше. Почти ровесник.

– Сына встречаете?

– Жену.

– Куда ж ее в такие годы в море?

Дед зло ощеривается:

–А тебя забыли спросить!

– Звыняйте, диду! Я ж только спросил.

– Ты еще и пойти можешь, и прямо на хрен, внучек долбаный!

Первые шаги на родине. Первые слова. Первые запахи. Первые реакции. По ним легко вычисляется общее настроение. Когда обстановка нормальна, не посылают на хрен незнакомого человека, даже за глупый вопрос. Да еще с такой злобой. Резко снижаю профиль и начинаю выбираться из толпы. Сумку держу впереди, наплечную сумочку прижимаю локтем.

Кто-то сзади подхватывает ремешки сумки и пытается вырвать ее из моих рук. Тянет вежливо, но упорно. Вряд ли вор, воры так не работают, скорее всего, встречающий. Оборачиваюсь. Так и есть, ошибиться невозможно – передо мной психометрист.

– С приездом! Испугались за сумочку? Всеж-таки Одесса!

– Испугался, – включаюсь в игру. Психометрист бывалый, неплохого уровня – работает красиво, за каждым словом стоит осторожная прокачка. Но и я не ребенок.

– Отдел «железной кровати»? – моментально соображает встречающий. – Говорили, что ожидается важная птица, но такую не ожидали…

Он действительно на хорошем уровне. Отпускаю «защиту» и протягиваю свободную руку.

– В., приятно познакомиться.

Встречающий шутливо вытирает свою о куртку и вкладывает ее в мою ладонь с легким полупоклоном.

– Мотл. Вдвойне приятно. Только сумочку отдайте. Вы наш гость.

Он красив, зрелой красотой сорокалетнего мужчины. Густая борода, еще без седины, крупный нос, широко расставленные, смеющиеся глаза с искрой. Даже залысины не портят, а скорее украшают. Он моего роста и похожей комплекции – крупен без грузности. Излучает спокойствие и уверенность. Симпатичен сразу, и впервые за последние четыре с половиной часа мне хочется завязать беседу. Не разминку или прокачку, а просто разговор. Отдаю сумку.

– Пошли?

– Пошли!

Сразу за дверью начинается забытое счастье одесской осени. Сеется сверху мелкая морось, блестят деревья, блестят крыши машин, блестит асфальт. Острый, одуряющий запах прелой травы. Ах, как я устал от вечного лета, от бескрайнего, неисчислимого голубого неба над головой, яркого солнца, тропической зелени. Сырости хочу, мокрого чавканья под ногами, по три дня солнца не видеть, вообще, никогда, только сквозь тучи туманным ореолом. А в дом заходя, радостно растирать руки над горячей батареей.

Справа, там, где перед стоянкой такси всегда клубилась очередь, сейчас пусто. То есть, абсолютно пусто, ни живой души. То ли у всех автомобили завелись, то ли слишком дорого ездить на такси.

– Нам налево, – направляет Мотл. Его скромный «Ниссан-Альмера» припаркован у самого конца площадки. На таких в Израиле разъезжает низ среднего класса, неплохо, значит, живется психометристам в нынешней Одессе.

Мотл заводит мотор и элегантным щелчком вправляет кассету в щель магнитофона. Через несколько секунд раздается знакомое вступление флейты, и голос моей жены заполняет кабину.

– Слыхали, наверное? – осведомляется Мотл.

– Да уж, наслышан.

Впервые я услышал эти напевы много лет назад, на сборище у «старых психов». Меня долго мурыжили, проверяли, прежде чем решились пригласить. Я шел туда, словно первый осенний дождик, нерешительно и замирая на каждом шагу. Мне почему-то казалось, будто предстоящая встреча многое переменит в моей жизни. Но так не произошло – все продолжалось по-прежнему еще несколько лет. Лишь сегодня, спустя целую жизнь в психометрии, я понимаю, какие зерна посеяли тогда «старые психи», и не могу не восхититься их виртуозной работой.

Они пели старческими, хриплыми голосами, слегка раскачиваясь и чуть запрокидывая головы. Слов не было, только мотив. Мы не видим звуки, и для нашего разума они бестелесны, в том смысле, что разум не придает им зримо воспринимаемой формы. Поэтому мы не расцениваем их как нечто внешнее, выделенное, а словно часть самих себя. Слова здесь только мешают, чистый мотив проникает внутрь сознания и меняет душу, переносит ее из одного состояния в ему противоположное. Мелодия может сказать больше, чем десятки правильных слов.

Жена моя, Вера – женщина с консерваторским образованием и прекрасным голосом, дружбу со «старыми психами» переживала бурно, даже болезненно. Поначалу она отнеслась к ней, как к минутной забаве. Следуя советам мудрых подружек, она окружила меня еще большей заботой и любовью, в порыве компенсировать эмоциональную нехватку, которую, по их мнению, я пытался восполнить. Не пошло. Тогда начались скандалы и упреки. Не помогло. Самым правильным выходом из этой ситуации был бы развод.

Моя жена – очень красивая женщина. Мы прожили вместе много лет, но до сих пор, когда она, вернувшись с работы, переодевается в спальне, мое сердце начинает дрожать. Семейные пары с нашим стажем давно перестают стесняться друг друга, и обыкновенное снятие юбки начисто утрачивает сакральный смысл. Но не у нас. А шестнадцать лет назад я терял самообладание при виде ее бюстгальтера, забытого на спинке кровати. Разводиться в такой ситуации немыслимо.

Выход нашелся сам собой. Однажды, забывшись, я затянул один из напевов, услышанных на сборище «старых психов».

– Что ты такое мурлычешь? – жена прибежала из другой комнаты. – Ну-ка, ну-ка?

Я повторил. Она слушала, будто зачарованная.

– А еще?

Я напел еще, и в тот момент вся наша жизнь перевернулась. С тем же напором, с каким она сопротивлялась психометрии, Вера погрузилась в изучение напевов. По ее требованию я приносил на сборища карманный магнитофон и записывал. Женщин туда не приглашали, и Верино увлечение довольно долго оставалось нашей семейной тайной.

Вообще-то женщины у психометристов не поют, но ради сохранения семьи я готов был пренебречь большим, чем простое нарушение условностей. Тем более что под влиянием напевов жена не только примирилась с моим образом жизни но и сама начала принимать в нем участие. Я ликовал мне казалось будто выход, наконец, найден, но как выяснилось я собственными руками выстроил куда более запутанный лабиринт.

Вера снова начала петь. Сначала только для меня, потом для ближайших подруг, а потом на публике. Исполняла она, разумеется, напевы психометристов и популярностью пользовалась просто бешеной. Старики, услышав об этом, несколько охладели ко мне. Я пробовал говорить с Верой, но бесполезно.

– У каждого своя дорога в психометрию, – заявила она. – Ты идешь своей, не мешай и мне идти по своей.

Слова оказались вещими, Вера прочно застряла на пути, сделав его целью и средством. Ее вполне устраивает вечное положение начинающей, причастной без всяких обязательств. С тех пор прошло много лет, но ничего не переменилось.

В Израиле подобных моей жене оказалось довольно много. Вера быстро завязала знакомства, обросла связями. Женщина она яркая, к ней тянутся. Какие-то лихие бабенки сочинили слова к мотивам, высокопарный набор глупостей, нравящийся публике, и – пошло-поехало. Сначала выступления в клубах, потом на профессиональной эстраде. Пластинки, кассеты, концерты. Тайну, сомнение и грусть моя жена разменяла на стертые монетки популярности. В исполнении «старых психов» эти напевы открывали вход в иную реальность, моя жена, напичкав их бустерами, синтезаторами и удобрив словами, обратила в расхожие мелодии, которые играют в свадебных залах. Но зато в нашем доме появились деньги.

– Нравится? – переспросил Мотл. – Доводилось слышать?

– Конечно, – отвечаю я, – конечно, доводилось.

– Нам очень нравится, просто балдеем. Я эту кассету каждый день гоняю, а иногда по два раза. Вернетесь, передайте певице благодарность от всей нашей общины. Вы ведь знакомы?

– Знакомы, знакомы.

Мотл чуть заметно улыбается. Вот ведь змей, знает, что Вера моя жена, а ваньку валяет.

«Нисан» приемисто трогается с места. Улицы темны, редко где горят витрины магазинов, иногда фонарь у перекрестка. Фары освещают щиты дорожных указателей с надписями на украинском языке.

– Самостийное государство, – поясняет Мотл, – великий и могучий теперь у нас другой. Покатаемся по центру?

– Спрашиваешь!?

На «ты» мы переходим без всякого напряжения и тут же начинаем находить общих знакомых. Мотл на два года младше меня, мы ходили всю жизнь по параллельным улицам, чудом не пересекались у знакомых. Я едва заметно проверяю его искренность; нет, все гладко, все по сердцу.

Час не поздний, около одиннадцати, но улицы пусты, пешеходов словно отменили, да и машины редки. При въезде на Пушкинскую нас останавливает патрульная машина, и я инстинктивно хватаюсь за ремень безопасности.

– Ерунда, – улыбается Мотл, – у нас можно не пристегиваться. И вообще, цена любому нарушению правил – десять гривен. Вручил «гаишнику» и –счастливого пути. Ночью они просто так останавливают, без всяких нарушений, собирают дань. Есть-то надо. А зарплата у болезных – пшик с хвостиком!

Милиционер, угрюмый парнишка лет двадцати пяти, долго листает права. Мотл, небрежно полуотвернувшись от окна, терпеливо ждет.

– Счастливого пути! – наконец выдавливает блюститель порядка.

Мотл молча принимает документы и резко трогает с места.

– Десять гривен? – понимающе спрашиваю я.

–Вот еще! У меня бумажка есть, пропуск такой, разрешает въезд под любые знаки и всякие прочие нарушения. Теща начальника транспортного отдела милиции болеет, мигрени страшные, таблетки не помогают. А я помогаю.

Пи–пи-пи – верещит мобильный телефон. Мотл извлекает его из кармана пальто и прикладывает к уху. Разговор длится не больше минуты.

– Извини, – Мотл прячет мобильник. – С прогулкой не получится, в Белгород-Днестровске убили парня, психометриста, похороны завтра, значит, я должен к восьми быть там, вставать, следовательно, около пяти.

– Как так убили, пристали на улице?

– Да нет, он деньги занял, пытался раскрутиться, да не пошло, его на счетчик поставили. Ну, и порешили в конце концов.

– А ты уверен, что он из наших? Странное поведение для психометриста.

– Такие нынче пошли. Инфляция, понимаешь, девальвация. Не только у рубля или гривны.

Н-да, если песни моей жены слушают по два раза в день, то немудрено, что психометристы занимают деньги и пытаются раскрутить бизнес. Но звучит это дико.

– Мотл, а в каком качестве ты туда поедешь?

– Как в каком? – недоуменно поворачивает голову Мотл. Но сразу спохватывается:

– Та я ж председатель похоронной конторы психометристов. Звучит гордо, но всю работу, кроме бумажной, приходиться самому делать. Могилы у меня двое подручных роют, секретарша на бланки и прочую отчетность посажена, а все остальное сам, вот этими вот, – он снял руки с руля и энергично потряс ими в воздухе, – этими вот самыми руками.

«Нисан» плавно остановился.

– Приехали. Общество тебе номер тут сняло. Узнаешь место?

Еще бы не узнать. Гостиница «Черное море». На первом этаже, в ресторане, мы с Верой гуляли свадьбу. Круг замкнулся.

У входной двери неспешно прогуливались два гаврика – охраняют, значит. Дежурная на первый взгляд показалась родной сестрой таможенницы. Усталая блондинка, синий пиджачок хорошо притален, верхняя пуговица расстегнута. Только вместо пилотки с трезубцем – кокетливо повязанный шейный платок. Кокетливо – значит, не скрывать, а подчеркивать. На карточке, пришпиленной там, где сердце, написано «М.Стороженко». Наверное, чтобы не спутали с «сестрой». В гостиницах такого класса останавливаются только солидные люди, часто из-за границы. Мало ли …

Но кнопки в лифте западают, а в номере, на вид вполне приличном, холодина.

– Не топят, бандиты, – разводит руками Мотл. – Свитер есть?

Свитер! Звоню дежурной.

– Ах, – вздыхает усталая блондинка, – отопление еще не включили, но там, у стенки стоит такой большой коричневый лист с вилкой. Вставьте ее в розетку, и сразу станет теплее.

Возле кровати действительно прислонен к стене здоровенный лист коричневого пластика, толщиной в два– три миллиметра со змеящимся шнуром.

– А, – догадывается Мотл, – это они обшивку из подводных лодок приспособили. Врубаешь его в сеть, и начинается химическая реакция. Во дают, кулибины, народные умельцы.

От листа начинает исходить ощутимо заметное тепло. Я снимаю куртку. Мотл прощается.

– Завтра с утра за тобой заедет Лора, методист общества, повезет в музей изобразительных искусств. Там выставку открыли – художники-психометристы Одессы, потом до шести свободное время, а в шесть – лекция.

– Лора, – забавное имя.

– Очень милая женщина. Большая умница, да с пути сбилась. Навалилось на нее большое женское счастье, понимаешь.… Но это отдельный разговор, сначала познакомься.

– Слушай, – я изображаю на лице внезапно пришедшую мысль, – если ты из похоронной конторы, то еврейское кладбище наверняка знаешь.

– Знаю, – соглашается Мотл. – У меня правда, свое, психометрическое, но иногда приходится и здесь работать, если клиент просит.

– А как он просит: из-за завесы вещает, или во сне является?

– Иди ты! – улыбается Мотл, – клиент – в смысле заказчик, тот, кто процедуру оплачивает. Жена, дети, родственники.

– Так ты сможешь завтра со мной походить, мне целый список вручили. Посетить, проверить и вообще, а где искать, понятия не имею.

– Если успею вернуться – обязательно. Скорее всего, успею. Из музея раньше двенадцати не вырваться, Таня, организатор выставки, заговорит до последнего дня Помпеи, а там я налечу и спасу. Ну, давай. Хоп!

На прощанье Мотл протягивает руку. Хорошая ладонь, чуть выступающие бугорки мозолей, видимо, лопатой тоже приходится махать, ровное тепло пальцев, не вялое, но в меру наполненное пожатие.

Я разложил вещи, принял душ, заварил чаю в серебряном чайничке и сел у стола с тетрадью. В ней рукопись непонятно какого жанра. Материалы о реховотской крепости я собираю много лет, и они потихоньку превратились в некое литературное произведение. Исторический рассказ? Документальное исследование? Очерк? Даже не знаю. Я взял ее с собой, рассчитывая, что в отрыве от накатанных дорожек смогу по-новому взглянуть на хорошо знакомые строки.

Нужно решить, куда повернуть штурвал. Штука довольно тонкая, все зависит от интонации, прямой речи, эпитетов. Короче, от приправы, от соуса. Если текст приплывет не в ту кастрюлю, блюдо может показаться малосъедобным. Об этом, собственно, я и хотел поразмышлять, разглядывая с десятого этажа гостиницы ночной профиль Одессы. Но повело меня совсем в другую сторону.

Есть много разных определений, кто такой психометрист. Поскольку мир не плоский, то дать одно всеобъемлющее описание такому объемному явлению невозможно. Каждое определение рассматривает одну из граней, а дальше человек отыскивает ту, что ему представляется наиболее заслуживающей внимания. Или не рассматривает, а просто проходит мимо.

Мне больше всего по душе следующее: психометрист – тот, кто прислушивается. Космос постоянно ведет с нами диалог. В узорчатой тени листвы, в числе автомобильных гудков, в клочке газеты на скамейке, во всем кроется сообщение. Мир – единая гармония, и самые глубокие тайны мироздания можно прочитать на коре дерева перед газетным киоском. Надо только уметь слушать и видеть.

На уровень понимания тайн мироздания выходят очень немногие психометристы. Но разгадать намеки, обращенные непосредственно к тебе, может даже начинающий. Собираясь в дорогу, я понимал: Космос заворачивает эту поездку не просто так. Потому и боялся ехать, потому и сожалел о каждом шаге, приближающем меня к гостинице «Черное море».

Да, я должен, наконец, сказать самому себе слова, которые давно собирался написать или произнести. Удачнее всего мы дурачим самих себя. В этом искусстве человек достигает необыкновенных высот, упражняясь почти с самого рождения. Завеса обмана крепка; казалось бы, нет никакой возможности увидеть истинное положение вещей. Но это не так! В психометрических книгах приводится рецепт, простой и понятный со стороны, но почти никогда не приводимый в исполнение.

На самом деле, человек точно все про себя знает. Если сесть в закрытой комнате за стол и честно, только действительно честно поговорить с самим собой, то айсберг переворачивается. Увы, мы боимся переворотов и бежим от них. И я такой же, хоть числюсь сотрудником отдела «железной кровати». Только числюсь, но вовсе не соответствую. Есть какая-то задержка по сути, остановка в дороге. Возможно, устремившись изо всех сил к вершинам психометрии, я пропустил очередную ступеньку, и ее-то мне сейчас не хватает. Годами я избегал разговора с самим собой, но вот, пришло время. Дневник станет моей закрытой комнатой, моим столом.

Раздевшись, еще раз подхожу к окну. Оп-па-па! Вот так перемены, поле сильно посветлело, словно кто-то зажег маленькую лампочку. Остались, значит, Мастера в Одессе, не все вымерли или уехали. Еще не пропала наша надежда…

Светает. Мне нужно два, три часа для сна, не больше. Чему-то я все же научился. Сразу уснуть вряд ли удастся, но история реховотской крепости поможет скорее закрыть глаза.

История реховотской крепости

Сегодня от реховотской крепости остались лишь несколько арок из выгоревшего под солнцем хевронского камня. На улице имени первого президента, между мебельным магазином «Рим» и овощным ларьком, просвечивает сквозь виноградную листву узкий проход. Обычно такие лазейки заканчиваются тупиком, густо пропахшим кошками, но эта выводит на небольшую лужайку, посреди которой высятся арки.

В начале двадцатого века возле основания одной из них располагался спуск в подвал, где первые предприимчивые поселенцы хранили бочки с вином. Из подвала вел ход в громадные подземелья, не уничтоженные Мухаммадом Али сто девяносто лет тому назад. Именно из-за подвалов барон Ротшильд долго колебался, где расположить крупнейший в Палестине винный завод, в Ришон Ле Ционе или Реховоте. Все решили связи: тогдашний председатель поселкового совета Ришона был женат на сестре инженера, составлявшего по поручению барона пояснительную записку. Инженер осторожно упомянул об опасности обвала старых погребов реховотской крепости и тем самым определил выбор.

Свою роль в становлении еврейского ишува погреба все-таки сыграли: во времена Алии Бет, нелегального въезда репатриантов, в них прятали пассажиров кораблей после высадки на морском побережье в пятнадцати километрах западнее Реховота. Английская полиция сбивалась с ног, недоумевая, куда могли бесследно исчезнуть несколько сотен нарушителей. Тайна погребов была одним из самых больших секретов зарождающегося государства, и ореол таинственности витает над крепостью до сегодняшнего дня.

Самым удачным из транспортов с беженцами был «Бар-Кохба», корабль, доставивший к берегам Палестины тысячу сто пассажиров. История этого прорыва малоизвестна, печально знаменитые «Эксодус» и «Альталена» привлекают куда больше внимания. Но если оценивать успех по степени выполнения задачи, то «Бар-Кохбу» можно назвать самым удачным предприятием за все годы существования Алии Бет.

«Бар-Кохба» вышел из Марселя ранним утром. Стоял весенний месяц март 1948 года, над капитанским мостиком тянулись с юга стаи перелетных птиц. На траверсе замка Иф путешествие едва не закончилось, «Бар-Кохба» врезался в одну из последних в том сезоне льдин. Пробоина оказалась небольшой, команда подвела пластырь, и положение стабилизировалось. В обычных условиях нужно было возвращаться в порт и ставить судно на ремонт, но, поскольку ситуация сильно отличалась от нормальной, капитан решил продолжить плавание. Синоптики обещали хорошую погоду, «Бар-Кохба», обладая неплохими мореходными качествами, мог добраться до ближайшей отмели Эрец-Исраэль за полтора дня, а дальнейшая судьба корабля никого не интересовала.

Плавание проходило точно по расписанию. Даже туман, на который сильно рассчитывал капитан, не подвел. Английские сторожевые катера, искавшие «Бар-Кохбу», несколько раз прошли совсем рядом от его выкрашенных в серый цвет бортов.

Посадка на мель оказалась мягкой, многие пассажиры, спавшие в трюме на трехэтажных нарах, даже не проснулись. На берегу ждали грузовики, и спустя пару часов все пассажиры вместе с командой оказались в подземелье реховотской крепости.

На такую удачу никто не рассчитывал. Организаторы были убеждены, что по примеру предыдущих транспортов, «Бар-Кохбу» обнаружат еще в нейтральных водах и отбуксируют на Кипр, в лагерь для еврейских нелегальных эмигрантов. Поэтому продукты и воду не запасли в надлежащем количестве, и условия в подземелье с самого начала сложились не самые приятные. По предварительному плану, в случае удачи нужно было пересидеть несколько дней, пока уляжется переполох, вызванный прорывом, а потом начать небольшими партиями распределять репатриантов по киббуцам. Но вышло по-другому.

Англичане подняли страшный шум. В первый раз за всю историю Алии-Бет целый транспорт проскользнул мимо заграждений, а его пассажиры растворились бесследно. Комендант прибрежного района объявил о вводе чрезвычайного положения. Положение означало домашний арест: жителям запрещалось выходить из своих домов, учреждения прекратили работу, дороги были перекрыты полицией. Военная жандармерия рыскала по апельсиновым садам и киббуцам. Но тщетно.

Пассажиры «Бар-Кохбы» провели в подземелье около трех недель, перебиваясь с хлеба на воду. Больше всего раздражала темнота, свечи приходилось экономить, и поэтому большую часть вынужденного заключения узники провели в кромешном мраке. Впрочем, у некоторых пассажиров оказались припасенными ручные фонарики со встроенными динамо-машинками. Нажмешь ручку, фонарик зажужжит, словно большой шмель, и засветится. Непрерывно сжимать-разжимать ручку, точно эспандер, оказалось довольно утомительным занятием, и спустя несколько дней фонарики перекочевали в руки молодых.

Несмотря на запрет, группки юношей и девушек принялись обследовать подземелья. Вскоре в углу каждого каземата обнаружился полузасыпанный песком и пеплом лаз в следующий. Подземелья были совершенно пустыми, пол, стены и потолок покрывал густой слой сажи. Все, что могло сгореть, сгорело во время штурма крепости войсками правителя Египта Мухаммада Али.

Цепь казематов составляла второй, подземный ярус разрушенной крепости, и блуждать по нему можно было почти бесконечно. К сожалению, прогулка оказывалась довольно однообразной, и поэтому глубина вылазок обычно составляла пять-шесть подземелий. Но в конце-концов усилия любопытствующих были вознаграждены: в одном из казематов обнаружилась огромная кровать, выкованная из цельного куска железа.

Металл по внешнему виду напоминал нержавеющую сталь, во всяком случае, следов коррозии отыскать не удалось. Спинки украшал затейливый узор из виноградных листьев, вперемежку с головами баранов. После многочасового обсуждения – благо времени хватало в избытке, исследователи пришли к выводу, что кровать предназначалась для ритуальных целей, поскольку людей четырехметрового роста история не упомнит. Увы, как и большинство такого рода заключений, оно свидетельствовало не об изучаемом предмете, а об эрудиции исследователей. Но об этом после, пока же кровать превратилась в место сбора молодежи. На ней они проводили долгие часы в пространных беседах, эхо от голосов спорящих гулко перекатывалось по казематам. Наговорившись, утомленные спорщики засыпали прямо на кровати. Мысль о неожиданных последствиях сна в таком месте не пришла никому в голову.

Спустя месяц англичане отчаялись отыскать беглецов и сняли осадное положение. Инструкторы «Хаганы» разбили пассажиров «Бар-Кохбы» на группы и начали эвакуацию. С задачей справились за две недели, и вскоре о приключении напоминали только огарки свечей на полу казематов.

Через год после благополучного завершения этой истории, в судьбе многих беглецов произошел неожиданный поворот: один раз запустив свои цепкие пальцы, крепость не желала расставаться с пленниками. Около половины пассажиров резко изменили образ жизни, пополнив население религиозных кварталов Иерусалима и Бней-Брака, а у нескольких десятков открылись экстремальные способности. Быстро обнаружилось, что ясновидением и левитацией одарены лишь те, кто хоть раз спал на железной кровати. Группа «железной кровати» заложила основу самого засекреченного отдела Мосада. Сферу его действий и планы на будущее вновь избранный израильский премьер-министр получает вместе с красной кнопкой – паролями запуска ракет с ядерными боеголовками.

Взрыв иракского атомного реактора – одна из операций отдела. Информация о его участии в ней просочилась в печать и вызвала взрыв, почти равный по силе уничтожившему реактор. Эскадрилья «Фантомов», якобы разрушившая реактор, была послана только для отвода глаз. Чтобы причинить такого рода повреждения, реактор должны были отбомбить несколько десятков эскадрилий.

Бочки с вином из первого каземата срочно убрали, вход в подземелье сначала загородили толстенной дверью, а потом и вовсе замуровали. Впрочем, о необычном влиянии реховотской крепости на человеческую психику местным жителям было известно давно. И не только местным – Хаим Вейцман намеренно расположил свой институт именно в Реховоте.

– Немного света разгоняет много тьмы, – любил повторять первый президент Израиля. Светом он называл науку, а тьмой, само собой разумеется, остатки диких суеверий. Психометрия, по мнению знаменитого ученого, также относилась к разряду суеверий.

– Пока я жив, – говаривал Вейцман, – в Реховоте не откроется ни одна психометрическая школа.

Свой дом, роскошный особняк с бассейном, Вейцман выстроил прямо возле развалин восточной башни. Крепость сыграла с президентом свою игру: начав постройку усадьбы фактически одним из руководителей еврейского ишува, он праздновал новоселье уже президентом, обладателем звучного титула, прикрывающего пост, лишенный всякой реальной власти и специально придуманного для этой цели соперником Вейцмана – Давидом Бен-Гурионом. Будучи отстраненным от политической деятельности, Вейцман вскоре умер, и спустя несколько лет неподалеку от его могилы открылась большая школа психометристов.

История крепости закончилась в 1811 году, когда правитель Египта Мухаммад Али безжалостно истребил ее мамлюкский гарнизон, а саму крепость стер с лица земли. Дело это оказалось вовсе не простым: если на осаду и штурм ушло несколько месяцев, то разрушение заняло три десятка лет. Жители окрестных деревень, охваченные мистическим ужасом, наотрез отказались принимать участие в сломе, и Мухаммаду Али пришлось завезти менее суеверных суданских арабов. Рабочие приехали с семьями, плотно уселись на выделенной земле и после окончания работ остались в Палестине, казалось бы, навсегда. Их деревню назвали Бар-Ясин, то есть, «не боящиеся», «смельчаки». К середине двадцатого века в ней насчитывалось около двух тысяч человек.

Рабочие быстро снесли стены первого и второго двора, но гигантские башни цитадели словно смеялись над человеческими усилиями, не реагируя на солидные дозы динамита. Разрушать их пришлось с верхушки, выламывая, выдалбливая каждый камешек. Первую башню, называемую Грибом из-за того, что ее вершину венчала куполообразная надстройка, издали походившая на шляпку гриба, ломали восемнадцать лет и добрались до основания только в одиннадцатого февраля 1829 года. Раздосадованный столь низкими темпами, наместник пригласил французского инженера. Под его руководством началась работа по разрушению главной башни цитадели, именуемой Слоном. Последний камень из ее фундамента выломали 29 января 1837 года. К тому времени арабские помощники француза уверились в собственных силах и последнюю башню цитадели уничтожали уже без него. Работу завершили 15 июля 1841 года, и эта дата может считаться официальным концом реховотской крепости.

Образовавшуюся щебенку Мухаммад Али хотел использовать для прокладки дорог, но местное население категорически воспротивилось. Шейхи деревень направили в Стамбул специальную делегацию с просьбой огородить их земли от какого-то ни было соприкосновения с останками проклятого места. Султан делегацию не принял, но великий визирь долго беседовал с посланниками и в конце беседы выдал им охранный фирман.

Мухаммаду Али пришлось долго искать место для вывоза обломков. В конце концов, их рассыпали ровным слоем вдоль берега моря, за пределами поселений. Песок быстро поглотил добычу, и через несколько лет на берегу осталась только возвышенность, в ясную погоду хорошо видная из Яффо. Со временем население Палестины увеличивалось, но приближаться к этому месту никто не желал. На протяжении шестидесяти лет оно оставалось пустынным. Только ядовитые змеи шуршали по горячему песку, и голодные чайки, пролетая в сторону порта Яффо, горько кричали над барханами. В 1908 году ничего не подозревавшие евреи купили холм и выстроили на нем город, назвав его Тель-Авив – холм весны.

Жители Бар-Ясин слыли головорезами, и, словно пытаясь оправдать название деревни, частенько тревожили еврейские поселения лихими набегами. Особенной доблестью считалось похищение молоденьких девушек и девочек, зрелые еврейки арабов не привлекали. Удачливый охотник устраивал пир и на неделю запирался с пленницей в своем доме. Еду приносили друзья, они же караулили вокруг дома, на случай, если пленнице вздумается прервать поток ласк. Невольница редко дотягивала до конца недели, если же, паче чаяния насильника, бедняжка выживала, ее немедленно переправляли в Судан и продавали в служанки. Над незадачливым кавалером потешалась вся деревня, и его шансы жениться на достойной арабской девушке резко падали.

Делом чести похитителя было закончить неделю задолго раньше срока и выставить на рассмотрение старейшин бездыханное тело. Старейшины внимательно разглядывали труп, и горе, горе кавалеру, если осмотр устанавливал, что смерть не произошла естественным путем. Евреечка должна была умереть только определенным образом, причем без вмешательства чужеродных предметов. Нарушивший закон изгонялся из деревни, его родители сжигали ворота своего дома и, посыпав голову пеплом, справляли по нарушителю поминки, как по мертвому. Впрочем, за всю историю Бар-Ясин таких «негодяев» набралось всего около двух десятков.

В 1949 году бригада еврейской самообороны Тель-Авива атаковала деревню. Операция тщательно планировалась, но прошла еще более гладко, чем задумывалась – «смельчаки» разбежались без единого выстрела. Командир бригады приказал жителям в течение получаса покинуть дома, а старейшинам собраться возле мечети.

– Мы повинуемся только приказам Аллаха благословенного, – усмехаясь в бороду, ответил шейх деревни. Он был уверен, что евреи способны лишь на пустые угрозы.

Через полчаса бойцы бригады вытащили из мечети имама с десятком правоверных и, отведя на безопасное расстояние, взорвали минарет. Спустя двадцать минут все население деревни собралось на площади перед мечетью.

– Ваша деревня прекращает свое существование, – объявил командир. – Ровно в три часа мы начинаем взрывать дома. Кто не успеет уйти, пусть пеняет на себя.

На площади поднялся страшный шум. Заголосили женщины, заплакали дети, угрожающе замахали палками старейшины. Командир бригады снова поднес рупор к губам.

– Два года назад у меня исчезла сестра, совсем еще ребенок. Я сразу понял, чьих рук это дело, и помчался в вашу деревню. Ты помнишь меня, старик?

Шейх деревни внимательно посмотрел на командира.

– Да, еврейская собака. Шлюха, которую ты называешь сестрой, подохла на второй день. А на твои деньги я подарил мечети новые молитвенные коврики.

Дальнейшие поступки командира вызвали волну возмущения не только передового человечества, но и прогрессивной еврейской общественности. Но как бы громко ни звучали ноты протеста, они не смогли поднять из развалин Бар-Ясин и оживить двадцать расстрелянных старейшин. Остальные жители деревни в страхе рассеялись по всей Палестине и обильно приукрашенными рассказами о зверствах сионистов, положили началу массовому бегству арабов из Эрец-Исраэль. Спустя сто пятьдесят лет крепость сумела отомстить своим разрушителям.

Начиная с середины тринадцатого века и до 1811 года в Реховоте стоял мамлюкский гарнизон. Мамлюками называли воинов, которые в детском возрасте попадали в рабство и доставлялись купцами-работорговцами в Египет. Здесь они обращались в ислам, а затем в специальной военной школе получали образование и блестящую военную подготовку. Среди мамлюков можно было встретить воинов самых различных народностей – курдов, тюрков, туркмен, выходцев с Кавказа (последних в Египте называли черкесами, хотя в их число входили грузины, абхазцы, и представители других горских народов). Отдельную группу составляли чеченцы, многие из которых сами продавали себя в рабство, чтобы попасть в мамлюкские военные школы.

Обретая в конце обучения свободу, мамлюки оставались на всю жизнь преданными своему бывшему хозяину. Самые одаренные из них становились военачальниками-эмирами и уже сами владели рабами-мамлюками. Больше половины эмиров составляли чеченцы. Как правило, из их числа выдвигался султан – повелитель Египта.

Мамлюкская гвардия существовала еще при последних Аюбидах, незадачливых потомков Салах ад-Дина. Именно она положила конец правлению одряхлевшей династии, захватив в 1250 году власть в государстве. Первое время султаны избирались «демократическим» путем – голосованием высших эмиров, позже власть чаще всего оказывалась в руках у лидеров наиболее сильной группировки мамлюкской знати.

Огнестрельное оружие у мамлюков развития не получило: мамлюкские воины считали ниже своего достоинства убивать на расстоянии. За что и поплатились – в начале XVI века Египет был завоеван турками, которые не брезговали пороховыми пушками и наголову разгромили гордых мамлюков. Остатки войска бежали в Палестину и обосновались в реховотской крепости, превратив захолустный гарнизон в штаб-квартиру эмира.

С началом египетской кампании Наполеона среди мамлюков вспыхнули угасшие было, надежды. Посланник будущего императора, генерал Луи де Кафарелли по прозвищу «Генерал Деревянная Нога» тайно посетил реховотскую крепость и заключил с мамлюками военный союз. Спустя два месяца после начала осады Акко французскими войсками, армия мамлюков двинулась им на помощь.

Кафарелли был из итальянцев, верой и правдой служивших Наполеону. Со своими солдатами он показал чудеса храбрости во время боев с русской армией Суворова, потерял ногу и ходил на деревянном протезе. В Палестине ему повезло меньше: взять Акко, даже с помощью мамлюков, наполеоновским войскам не удалось, а самому Кафарелли в бою отрубили руку, и он скончался от гангрены.

Мамлюки вернулись в Реховот, султан сделал вид, будто прощает неверных подданных, и все, казалось бы, потекло по-прежнему. Но как только выяснилось, что будущий враг императора не Турция, а Россия, султан отдал приказ расправиться с изменниками.

Сразу после высадки армии Мухаммада Али в Яффском порту к нему начали стекаться отряды добровольцев. Пришли, закутанные в черное, бедуины-следопыты, ведя на поводу беговых верблюдов. Приплыла целая флотилия рыбацких фелюг из-под Аскалуна. Прискакали на маленьких мохнатых лошадках друзы с горы Кармель. Командиры ополчения потребовали поголовного истребления мамлюков: мужчин, женщин и детей.

– Во имя Аллаха благословенного! – удивился Мухаммад Али. – А вас-то они чем допекли?

Командиры заговорили одновременно. Резкие движения их рук напоминали сабельные удары, а голоса то и дело срывались на фальцет. Трудно поверить, будто Мухаммад Али слышал об этом впервые, но рыба сама приплыла в сеть, и турок удивленно цокал языком, закатывал глаза и сурово морщил брови.

– Какой ужас, какой ужас! – несколько раз повторил Мухаммад и властным жестом прекратил беседу.

– Вы пойдете со мной, – сказал он, грозно устремляя взор вдаль, туда, где за густой пеленой облаков возвышались башни реховотской крепости. – И я обещаю выполнить вашу просьбу.

Командиры склонились в благодарном поклоне и, чуть-чуть подталкиваемые янычарами, быстро покинули шатер.

Законы шариата мамлюки выполняли ревностно, куда истовее арабов и турок. Нет ничего хуже отпущенного раба: став господином, он постоянно пытается доказать подлинность перевоплощения. Но языческое прошлое быстро не уходит; помимо общемусульманских правил у мамлюков остались некоторые привезенные с Кавказа обычаи. Они как бы дополняли указания Магомета, но на чеченский лад.

После завершения каждого мамлюкского праздника жители соседних деревень хоронили убитых. Сотни лет человеческих жертвоприношений крепко засели в подкорке, проникнув, возможно, и в крутые спирали генов. Жалобы в Стамбул действия не оказывали – до поры до времени связываться с мамлюками султан не хотел. За два с лишним столетия мамлюкского присутствия в Палестине под жертвенными клинками погибли тысячи, если не десятки тысяч[1]. И вот долгожданный момент расплаты наступил.

Первый двор крепости пушки Мухаммада Али раскрошили за неделю, второй – за шесть дней. Мамлюки отвечали отчаянными ночными вылазками, отрезая от армейской туши по солидному кровоточащему ломтю. На третью неделю Мухаммад Али прекратил штурм и, превратив половину солдат в землекопов, за три дня окружил крепость огромным земляным валом. Всю ночь на вершине вала полыхали костры, и вылазкам мамлюков пришел конец.

Турки закатили пушки на вал и принялись за цитадель. Через сутки беспрерывной канонады у артиллеристов опустились руки. Ядра отскакивали от черных стен цитадели, словно камешки, оставляя на шершавой поверхности блоков едва заметные полоски. Мамлюки презрительно трубили в рога и каждые два часа вешали на «бивнях» восточной башни пленников, захваченных во время ночных вылазок.

На следующий день, перегруппировав артиллерию, Мухаммад Али начал обстрел этой башни. Сотни орудий без устали палили в ее основание, канонаду слышали даже в Яффо. Тела повешенных непрерывно подрагивали, клубы порохового дыма сносило восточным ветром на палатки янычар, охранявших главнокомандующего, покрывая их густым слоем сажи. К вечеру пушечные стволы раскалились настолько, что обстрел пришлось прекратить. Тщательный осмотр башни в подзорные трубы принес весьма неутешительные результаты – в ее черных стенах не появилось даже намека на трещину.

Ночью, когда орудия остыли, турки сменили тактику. Вместо ядер пушки зарядили зажигательными снарядами, и, повернув жерла на максимальный угол, приступили к своей страшной работе. Лишь немногие снаряды перелетали через тридцатиметровые стены цитадели, большинство разбивались о зубцы. По черным блокам потекли огненные реки, и вскоре на валу стало трудно дышать. Но и в цитадели было не легче; падая на узкие улочки внутреннего двора, переполненные телегами со скарбом, снаряды превращали спящих под ними жен и детей мамлюков в пылающие факелы.

Утром ворота цитадели распахнулись, и оттуда поползла длинная вереница телег – рассчитывая на милосердие Мухаммада Али, мамлюки отправили из пылающей крепости свои семьи. Обоз перебрался через вал и, ожидая решения своей судьбы, замер перед палатками янычар. Главнокомандующий срочно вызвал к себе командиров ополчения:

– Вот он, ваш час. Делайте с ними, что хотите.

Пришли, закутанные в черное, бедуины-следопыты, ведя на поводу беговых верблюдов. Подтянулись пропахшие морем аскалунские рыбаки. Прискакали на маленьких мохнатых лошадках друзы. Мухаммад Али вышел из шатра, небрежно взмахнул платком и вернулся к столу, допивать утренний кофе.

Через два часа растерзанные тела начали укладывать вдоль вала, со стороны, обращенной к цитадели. Завершив первый круг, приступили ко второму, а за ним – к третьему. На середине четвертого ворота распахнулись, и мамлюки бросились в атаку. Они бежали молча, обнаженные по пояс, не рассчитывая вернуться живыми.

Удар был страшен, прорвав строй турецких войск, мамлюки устремились к шатру главнокомандующего. Их встретили янычары. Мухаммад Али сквозь распахнутый полог шатра наблюдал за битвой. Он был уверен в своей гвардии. И не ошибся.

Цитадель горела еще неделю. Стоявшие наготове пушки выщелкивали картечью последние отряды мамлюков, а спустя десять дней турки взорвали «Царские» ворота и вошли в крепость. Им уже никто не мешал.

7 ноября

Я заснул и проснулся в сером полумраке. Из-за шторы, плотно прикрывавшей гостиничное окно, сочился осторожный свет одесской осени. В комнате было тепло, обшивка подводной лодки работала на славу. Отдернув штору, я обнаружил дождь, сизые крыши, серое небо впритык к крышам, мятущиеся верхушки платанов, разноцветные зонтики и черный, блестящий асфальт. Какое счастье, какое непередаваемое ощущение уюта, стоять у окна, возле теплой постели, и созерцать пролетающие за стеклом капли. Для этого нужно прожить много лет под безоблачным небом, пройти сквозь зимы, в которые температура не падает ниже плюс восемнадцати, а весны, лета и осени провести в обнимку с кондиционером.

Семь тридцать. Лора появится через час. Утренний туалет совершаю на «автопилоте». Спохватываюсь только посредине психометрических текстов. Плохо. Чистить по инерции зубы можно, но читать не думая – непозволительно. Правда, звуки все равно делают свое дело, даже если смысл произносимого не всегда понятен.

На всякий случай повторяю все с самого начала. Каждому слову соответствует определенная жилочка или артерия в моем теле, энергия звуков массирует их, словно упругий валик. Несколько лет назад я, наконец-то, почувствовал это на собственной шкуре, а до того приходилось верить описаниям и рассказам «старых психов». Понадобились годы и годы беспрекословного исполнения упражнений, пока умозрительные знания перешли в чувственный опыт.

Иногда «массаж» получается лучше, иногда хуже, иногда не получается вовсе. Но, единожды ощутив, я не променяю свою утреннюю зарядку ни на что на свете. Точнее не скажешь, – зарядка – термин, наверняка придуманный психометристом.

Кипячу воду, завариваю чай, завтракаю. Все свое: еду не доверяю никому. Ведь эти кусочки, комочки, ломтики, станут частью моего тела, то есть – мной.

Долго стою у окна. Город не вызывает во мне ни ностальгии, ни грусти, ни злости. Ничего. Просто крыши. Кроны деревьев, полоска моря, коробка Оперного. Три года назад я так же смотрел на Париж, ходил по бульварам, сидел в «Ротонде». Через день понял, что опоздал в Париж лет на двадцать; названия улиц, виды, и вообще весь слой культуры, плотно осевший на его старых стенах, меня совершенно не интересуют.

Просмотрел записанное вчера вечером. Н-да, вот уж действительно, днем нельзя объяснить ночное. Прошло всего несколько часов, и я уже не могу понять, что двигало моей рукой. Но ведь это был я, тот же самый В., недоумевающий сейчас со стаканом остывшего чая в руке. Слишком много пессимизма, даже для ночных записок, так недолго и беду накликать.

На человека идут ситуации, к которым он внутренне готов. «Старые психи» постоянно твердят: думай хорошо, и будет хорошо. То есть, мы сами создаем собственное будущее, сначала внутри, а потом, когда форма готова, ее заполняют силы, беснующиеся снаружи.

В фойе я спустился за пятнадцать минут до назначенного срока. Уселся в глубокое кресло возле окна и принялся наблюдать. Из кресла хорошо видны улица и фойе, поэтому Лору я замечу издалека и успею спокойно рассмотреть. Дабы составить впечатление о человеке, мне нужно совсем немного времени, особенно, когда он не подозревает, что находится под наблюдением.

Больше всего на свете я люблю разглядывать людей. Они гораздо интереснее произведений архитектуры, живописи. Человек – главная достопримечательность нашего мира. Звучит банально, но к столь тривиальному выводу я добирался многие годы.

Люди – вот настоящие произведения искусства, тщательно вылепленные, украшенные, отшлифованные. Процесс занимает десятилетия, сквозь лессировку проглядывают ранние слои, написанные совсем другими красками, одежда часто составлена из разных элементов, каждый из которых говорит о многом для глаз, умеющих смотреть.

Долгое время считалось будто речь, главное – что отличает человека от животного. Но это не так. Разговаривают между собой дельфины, пересвистываются попугаи, даже летучие мыши обмениваются какими-то, только им понятными ультразвуковыми сообщениями. Человек – единственное существо в мире, прикрывающее свое тело одеждой. Она характеризует его так же, как почерк, как отпечатки пальцев, как звук голоса. Я могу часами рассматривать толпу на улицах, походку, прически, одежду. Куда занимательнее детектива или «мыльной оперы». И Толстого с Достоевским.

Мужчины за окном были одеты похоже: кожаные куртки черного или коричневого цветов, темные брюки, «дождевая» обувь. Различались только шляпы, тут, в самом деле, проявлялась индивидуальность носителя. В общем, одежка по погоде и достатку. И все таки, даже для погоды и достатка слишком однообразна по стилю. В западном мире так унифицировано одеваются лишь клерки или представители духовных конфессий.

Женщины больше радовали глаз, но в женщинах я, прежде всего, разглядываю походку. Походка никогда не обманывает, выкладывая на свет все тайны ее обладательницы. В психометрических школах девочек специально обучают правильно ходить, прививают привычку. «Привычка – вторая натура» – эту пословицу явно придумал психометрист. Правильное поведение меняет натуру, и постепенно ранее отсутствовавшее качество души вдруг прорезается, словно зуб мудрости.

Женщины на улице резко делились на два типа. Первые, а их было большинство, передвигались тяжелым ходом ломовой лошади. За ними волочился незримый шлейф сотен корзин, кошелок, авосек, кульков и пакетов, их руки, даже пустые, были слегка согнуты в локтях, будто удерживая вес.

Вторые вытанцовывали, точно манекенщицы на помосте. Впрочем, они действительно копировали движения манекенщиц. Главная задача такого рода поступи – продажа. Манекенщицы предлагают одежду, а дамочки на улице предлагали себя в одежде.

Наконец из-за угла появилась женщина с нормальным размером шага и пропорциональными взмахами рук. Она не тащилась, не семенила, не выкобенивалась и не топала, а просто шла. Такое встречается редко, честно говоря, я ни разу не видел такой походки у женщин без хорошей психометрической выучки.

Она прошла за стеклом мимо меня, поднялась на крыльцо гостиницы, спокойно миновала охранника и оказалась возле стойки. На ее вопрос, очередная усталая блондинка за стойкой кивнула в мою сторону. Женщина повернулась и двинулась ко мне. Я поднялся из кресла. Десять секунд на разглядывание и оценку, будто на курсе для «продвинутых». Поехали.

Итак: шатенка, короткая стрижка деловой женщины, крупные черты лица, чувственный рот, чуть впалые щеки, высокая шея, едва прикрытая шарфом, серые глаза слегка прищурены. Ба, да она меня тестирует! Ах, как мило, вот славная девочка.

– Здравствуйте, я Лора, методист центра. Вы В.?

–Да. Очень приятно. А какую школу вы закончили?

Акценты нужно расставлять сразу, без промедления, зачем в прятки играть.

–Четвертую психометрическую в Цфате.

Ого, цфатская – одна из лучших школ Израиля, если не самая лучшая.

– Но я не закончила, сбежала с последнего курса.

– В Одессу?

– Да, в Одессу, домой. Так получилось.

Спокойна, уверена в себе, держится с достоинством. Над ней хорошо поработали, над этой девочкой.

– Вы готовы?

– Давно.

– Тогда едем.

Перед выходом я слегка замедляю шаг и пропускаю Лору вперед. Не замечая подвоха, она уверенно проходит в открытую охранником дверь. Я иду следом и быстренько тестирую ее сзади. Н-да, никакой защиты. Удивляться нечему, этому обучают уже после школы.

На улице приятно бодрящая сырость, холодный ветерок, но дождь кончился.

– Машина за углом, я не смогла найти стоянку, пришлось оставить там.

–Хорошо, хорошо.

Лора извлекает из сумочки ключи и жмет на брелок сигнализации. Огромный шоколадный «БМВ» мигает фарами и слегка взревывает.

– Ого, красиво живут методисты психометрического центра.

– Это машина мужа, выпросила вас покатать.

– Ну, спасибо, я даже не представлял, будто такое существует на свете. Чем муж занят, бизнесом?

– Да, понемногу. Раньше хорошо шло, а последние два года все хуже и хуже. Говорит – наладится, но я плохо верю.

– А сколько вы женаты?

– Три года. Он меня прямо из школы увез. И тоже на «БМВ»

– Забавно, три года назад я как раз читал лекции в Цфатской психометрической.

– Да, я вас помню. Вы, когда приезжали, жили в гостинице на променаде.

– Откуда вы знаете?

– Несколько девочек были в вас влюблены и провожали после лекций. Издалека, чтоб вы не заметили.

– И вы с ними?

– И я с ними. Но я просто так, за компанию.

Ваша жена тоже в Цфат приезжала, с концертами. Мы еще спорили, кто из вас двоих дальше продвинулся.

– Ну, и к какому выводу пришли?

– Тогда нам казалось, что вы, а теперь я уже и не знаю. В школе все выглядело таким ясным, понятным. А сейчас я совсем запуталась и предпочитаю на эти темы не думать. Пожалуйста, поглядите через заднее стекло, пока я буду выезжать.

– Хорошо.

Лора ловко вырулила на полосу, встроилась между машинами, и мы начали медленно сползать вместе со всей колонной к Пушкинской.

На лекциях по психометрии все девочки поголовно влюблены в учителей, поэтому специально приглашают лекторов из других городов, и расписание так составляют, чтоб днем отчитал на всех курсах, а вечером уезжал домой, подальше.

Психометрия открывает в душе великие силы, которые девочки принимают за любовь. Потом «любовь» проходит, словно и не было ничего, и Лоре теперь кажется, будто меня она провожала исключительно «за компанию».

– Отчего такая пробка?

– Вы просто давно уехали из Одессы, в центре теперь всегда так. Правда, сегодня чуть больше обычного, вон и «гаишников» полно. Наверное, кто-нибудь приехал из Киева.

Между рядами машины ловко пробирается на инвалидной коляске молодой парень, почти мальчишка. Подкатив к нам, он останавливается, достает из внутреннего кармана курточки банку из-под «колы» и протягивает к окну. Лицо чистое, не видно следов ни алкоголя, ни наркотиков. Курит много, но больше ничего. Может, действительно жертва.

– Пошел вон! – Лора машет рукой мальчишке. Он покорно засовывает банку обратно за пазуху и катит дальше.

– Тут его рабочее место, ему ноги специально, за деньги отрезали. Родители продали.

– Откуда вы знаете?

– Они все такие, жулики и лжецы.

– А вы заглядывали в его сердце, вы точно умеете распознавать, кто обманщик, а кто действительно беден?

Лора молчит.

– Помните, я рассказывал в школе про принцип психометрии – подавать каждому, кто протягивает руку. Мелочь, но подавать.

– Это в Израиле хорошо, а здесь вы бы с таким принципом давно разорились.

– Милосердие еще никого не разорило.

Несколько минут едем молча. Лора достает пачку сигарет и вопросительно смотрит на меня.

– Курите, курите.

Противно, да деваться некуда. Не запрещать же? Долго все равно не выдержит. Страна третьего мира...

Машину сильно трясет по брусчатке Пушкинской. Пейзаж за окном знаком до удивления, даже цвета фасадов не поменялись, лишь иногда выпирает яркая витрина. Неприятное ощущение беспокойства, опасности. Но откуда, что – не улавливаю. Тестирую пространство, все чисто.

Проезжаем мимо филармонии. Те же коричнево-шафранные стены, сетка от голубей, афиши. Опять гастроли вечнозеленой Ирины Поноровской! Это когда-нибудь кончится или до тех пор, пока стоит одесская филармония, в ней будет гастролировать Ирина Поноровская?

Желтые листья планируют на крыши автомобилей, хрустят под колесами. В Израиле нет листопада. Жить без него можно, но запах мокрой листвы подцепляет воспоминания детства: молодая мама, давно ушедшая бабушка, холод чугунных цепей вокруг памятника Воронцову, засыпанная палой листвой Соборка. Ага, поймал. Вот оно откуда лезет. Детский садик, прогулки по Соборной площади.

В эмоции главное – отыскать корень, привязку. Стоит вытащить его из недр подкорки на свет сознания, как всесильное, казалось бы, чувство превращается в обыкновенный лопух, подорожник. Идет человек по тропинке, а на брюки репья прыгают. Возвращаясь с прогулки, репья надо снимать.

«БМВ» останавливается перед оградой Художественного музея. Следы былой роскоши: желтая краска, словно шерсть шелудивого пса, пятнами сползает с дуги фасада, массивные деревянные двери в паутине трещин, петли и ручки оконных рам в ржавчине. Но внутри тепло и чисто, у стола при входе сидит вахтерша, а в окне гардероба, прямо напротив двери, символизируя незыблемость искусства, возвышается массивная фигура гардеробщицы.

– Здравствуйте, – протягивает руку цапля с носом совы. – Я Таня, сотрудник музея.

Очень милая Таня. Просто очень. Седеющий экземпляр завсегдатая архивов. Таких люблю.

– Прежде чем приступить к осмотру выставки, я проведу вас по постоянной экспозиции нашего музея. Вы сможете познакомиться с работами таких замечательных художников, как Кипренский и Айвазовский, полюбоваться полотнами передвижников Боголюбова и Архипова, насладиться Шишкиным, Репиным, Суриковым, Левитаном. У нас хранятся редкие работы Серова, Врубеля, Коровина, Васнецова...

– Таня, Танечка, – Лора с трудом втискивается между художниками, – не надо так подробно, наш гость одессит и, наверное, не раз бывал в художественном музее. Не правда ли?

Это уже ко мне.

– Правда. Но с удовольствием пройдусь еще раз. И послушаю.

Тане очень приятно. Мне тоже. Оставляю куртку в гардеробе и начинаю двигаться к входу на экспозицию.

– Мужчина, а шляпу?

Гардеробщица при исполнении. От возмущения она выдвинула из приемного окна треть своего монументального торса и негодующе машет рукой. Персты растопырены, словно клешни рака.

Забытые, милые были. На мне небольшой картуз, защита третьего центра. Снимать его в окружении чужих людей я не собираюсь.

– Это наш гость, – приходит на помощь Таня. – Оттуда! – поднимает глаза к потолку.

Что она имеет в виду, я не понимаю, но гардеробщице другого объяснения не требуется. Она втягивается в окно, будто рак-отшельник в раковину. Последней исчезает клешня.

Паркет скрипит, точно вот-вот рассыплется, карнизы в паутине, краска на стенах пузырится и отстает. Только картины не изменились, все те же величественные позы кавалеров, струящийся мех у дам, горы в дымке, луна над морем. Таня рассыпает бисером даты и цитаты, складывает из них замысловатую мозаику. Видно, что живопись она любит. И не просто любит, а служит. Жизнь как приложение к искусству.

– Таня, у меня к вам крамольный вопрос.

Она любит крамольные вопросы, она ждет их, она их хочет. Ого, как глазки загорелись, похоже, в последнее время охотники до крамольных вопросов сильно сошли на нет.

– Взгляните в окно, чем не полотно? Листопад, море. Тучи над морем. Корабли на рейде. Раньше не умели запечатлеть, рисовали картины. Сегодня любой мальчишка с видеокамерой и компьютером может превратить этот пейзаж в картину, куда более красочную.

Таня разочарована. Видимо, ждала чего поумнее. Сейчас, сейчас…

– Художник должен домысливать реальность, дополнять ее, видоизменять. Тогда интересно. Кому, кроме студентов, изучающих историю живописи, интересны старые тусклые картины?

– Вы не правы, картины, которые вы видите перед собою, не просто отображение действительности, а ее художественное переосмысление. Если бы мы могли взглянуть на реалии, которые стояли перед мольбертом живописцев, мы бы, несомненно, удивились, насколько они не соответствуют возникающим на полотне изображениям. Дабы в полной мере понять мастерство художников, мы должны хорошо знать их эпоху, погрузиться в нее, и тогда картины, словно волшебный ларчик, раскроются перед нами.

– Танечка, у кого сегодня есть время погружаться в другую эпоху? Чтобы понять современную музыку, нужно приобрести музыкальное образование. Книги обращаются уже не к читателю, а к другим книгам, живопись понять можно только с экскурсоводом. Искусство уползает в свою нору, превращаясь в эзотерическую секту, освобождая сцену для рок-музыки, детективов в пестрых обложках и аргентинских телесериалов.

– Мужчина, снимите головной убор, вы в музее!

Откуда-то из-за двери выдвинулась еще одна служительница культа, бабулечка вполне домашнего вида, только не в халате и шлепанцах, а в приличном костюме. Сознание исполняемого долга, ответственность перед вечным и возмущение тщетой быта переполняют ее до краев.

– Это наш гость, оттуда! – повторяет прежний прием Таня, но безуспешно.

– Да хоть откуда! Хоть где-то культура должна остаться, хоть в музее! Если мы себя сами не уважаем, кто ж нам поверит?

Жалко бабулю, я ведь для нее просто клапан, пары выпустить, а накопилось, видать, немало.

– Мужчина, вы или снимайте головной убор, или покидайте помещение.

В таких случаях правда проще и убедительнее любых доводов. Поэтому говорю, как есть.

– Видите ли, я психометрист из Реховота и никогда, ни при каких обстоятельствах не снимаю головного убора. Даже перед картинами Рериха. Уж извините.

Бабуля сникает и медленно отползает на исходный рубеж между дверью и картиной Васнецова. Бабуля мне очень мила своей искренней убежденностью в святости музея, в необходимости культуры и в презумпции уважения к ней.

Перед выходом из зала я оборачиваюсь. Бабуля сидит на маленькой скамеечке, горестно сложив руки на коленях, и глядит в окно. Зарабатывает она в музее копейки, жалкие гроши, последнее, что осталось – это уважение к месту, причастность. Если бы не боязнь за третий центр, снял бы я свой картуз, ради нескольких минут ее удовольствия. Улыбаюсь на прощание, самой широкой из своих улыбок, но бабуля не видит. Бабуля смотрит в окно, на одесскую осень.

Наконец, по скрипящему и ноющему, будто соловей на смертном одре, паркету добираемся до собственно выставки. Таня продолжает щебетать и чирикать; мазки, краски, сверхзадача, пост, модерн, сюр, тьфу…

В конце концов, нельзя же настолько не понимать, что пытались изобразить психометристы! Впрочем, психометристами их тоже не назовешь, так, люди первой стадии обучения.

Психометрия полностью вытесняет из организма всякую интеллектуальную деятельность, кроме самой себя. Она – целый самодостаточный мир, которому попросту нет никакого дела до искусства. Если художник по-настоящему погружается в психометрию – он перестает быть художником. То же самое происходит с литераторами и музыкантами.

Я, вообще-то, плохо понимаю цель такого рода выставок. Каждая картина – отдельный мир, и живут в нем не только и не столько краски, но все, из чего составлено полотно. Облачко дыхания художника прочно висит над рамой, брызги его слюны блестят на холсте. Его страхи, почечные колики, жажда, скандал с женой, сладость утреней чашки кофе и первого мазка по чистому холсту стоят перед моими глазами, словно ожившее привидение. Когда на выставке развешивают плотненько десятки полотен, их аура переплетается, и в этой какофонии можно разобрать только самый поверхностный слой, именуемый собственно картиной. По-хорошему, каждое полотно надо вешать в отдельную комнату, ставить перед ним несколько стульев и оставлять в тишине. Посидев полчаса перед каждой картиной, можно уловить дыхание художника. А иначе получается школьная экскурсия...

Говорить все эти слова милой девушке Тане у меня нет ни малейшего желания. Выставка кажется совершенно искусственной, если не сказать надуманной. Повод оправдать зарплату или возможность сшибить грант с одного из западных психометрических обществ. А может, уже сшибли, и все сие великолепие просто отчет за полученные денежки.

Однако вежливо хвалю, слушаю, киваю, но мимо книги посетителей прохожу с деревянным лицом, а прямо попросить Таня не решается. Сейчас, вечером, когда я пишу эти строки, мне кажется, что запись все-таки надо было оставить. Как милостыню подать. Вот замечательный пример хорошей «стойки» на знакомые ситуации и проскальзывания в новой. Да и насчет гранта изрядно ошибся.

– Ну, как выставка? – спросил Мотл. Он прогуливался перед входом в музей, меланхолически поддевая носком ботинка опавшие листья.

– Вот зашел бы, посмотрел, – Лора раскурила сигарету.

– Воздуху, воздуху не хватает. У меня аллергия на старые холсты.

Ай да Мотл, тебя я тоже неправильно оценил.

– Так как выставка?

– Ну-у-у. Так сразу и не скажешь.

Откровенничать в присутствии Лоры мне не с руки. Другое дело Мотл: с ним можно не стесняться. Особенно после его реакции на музей.

Настоящий психометрист избегает ненужных впечатлений. Разрушить с таким трудом создаваемый внутренний баланс проще простого, а вот восстанавливать ущерб, нанесенный случайным въездом в ауру какого-нибудь произведения, приходится довольно долго, и не всегда удается исправить до конца. Жена Лота окаменела от одного неправильно брошенного взгляда. Людям кажется, будто события, в корне меняющие психику, должны быть непременно эффектными. Вовсе не так. Мы люди иного масштаба, и причины, трансформирующие нас, куда менее значительны, чем уничтожение Содома и Гоморры.

– Мотл, так ты покатаешь гостя по городу? – спросила Лора.

Умная девочка, все понимает с полуслова.

– С гиком, с пляской и пивным баром.

– Тогда, до шести? Я тоже приду вас послушать.

Это уже ко мне.

– Спасибо, буду рад видеть вас на лекции.

После «БМВ», мотловский «Ниссан» и тесноват, и не столь уютен.

– Так действительно покатаемся, или сразу на кладбище?

– Давай покатаемся, если время позволяет.

– Позволяет, позволяет. Ну, и, как с выставкой? Впечатлило?

Слова, предназначенные Тане, достались Мотлу. Он одобрительно похмыкивал, но в конце моего монолога, все-таки возразил:

– Да нет у нее гранта, сама эту бодягу затеяла, деньги у деловаров выпросила, картины собственными руками развешивала. Служительница муз, не про нас будет сказано. Но девка изумительная, ходит к нам в психометрическое общество, что-то кроцает у себя внутри, пока на детском уровне, но старается. Вот, выставку заварила, решила осчастливить человечество открытием: мол, психометристы тоже не чужды. Я за ней приглядываю, глазок-смотрок, может, чего путное и выйдет.

«Ниссан» покряхтывает на булыжниках мостовой. Асфальт тротуаров весь в трещинах и разломах, кое-где грубо нашлепнуты свежие заплаты, но и они уже начинают разрушаться. Булыжник оказался долговечнее не только советской власти, но и ее технических средств. Правда, по асфальту все-таки ездить куда удобнее.

Снова ощущение опасности. Вот же напасть! Пространство не хуже, чем обычно, а внутри зудит маленький зуммер – осторожно, осторожно.

Мотл искоса поглядывает в мою сторону, но деликатно молчит. Думает, будто я наслаждаюсь видом Одессы, и не хочет мешать. Поймав мой взгляд, сразу ломает паузу.

–Чувствуешь смену реальностей?

–Чувствую. Декорации те же, но меня уже давно интересуют только актеры. Как в той байке про психометриста в Москве.

– В какой байке, их тьмы и тьмы? Напомни.

– Да ты наверняка слышал, ее мне в Одессе рассказывали, правда, много лет назад. Один «старый псих» вернулся из поездки в Москву. Давно это произошло, в пятидесятых годах, а может и до войны. Телевизор тогда еще не состоялся, все новости узнавали из газет или радио. То есть, визуальный ряд отсутствовал. Ну вот, вернулся он из столицы, пришел на сбор, его молодежь обступила и давай расспрашивать: где был, кого видел, какая она вообще, Москва.

– Я остановился у «психа» А, с ним пошел к Б, через него познакомился с В. Сидели, говорили. Потом поехали к Г.

– Ну а Москва-то, Москва? Огромная, поди? На Красной площади был? А в Кремле? А в ГУМе? – не унимались ребятки.

– Да я ж говорю; видел А., познакомился с Б, поработал с Г, – повторял «старый псих». Но до молодых не доходило. Тогда самый старый из «старых психов» осторожно постучал по столу костяшками пальцев. Все смолкли.

– Наверное, ты прав, – произнес он в наступившей тишине. – А. Б. В. и Г. – это и есть Москва.

– Слышал, – воскликнул Мотл. – Слышал, но забыл. Красивая байка. Что мы из нее учим? Что я зря тебя катаю. Поворачивать на кладбище?

– Да нет, не зря. Давай на бульвар посмотрим, а оттуда сразу к делу.

Вот, елки-палки, чуть не проговорился. Расслабился в приятной компании. Об истинной цели поездки на кладбище я, конечно же, Мотлу не расскажу. Пусть думает, будто навещаю могилы родственников.

На бульваре ничего не изменилось. Те же платаны, скамейки. Даже «Лондонская» того же салатового цвета. Зеленый Дюк грустно глядит в море… Оп-па-па, уже не в море.

– А это что за безобразие?

– Гостиницу построили, «Кемпински» называется, – мрачно отвечает Мотл, – для богатеньких буратинушек. Нашли место, прямо за Морвокзалом. Весь вид перекрыли, ублюдки. Теперь ждем цунами, может, снесет к чертовой бабушке шедевр современного зодчества.

Плохо, Мотл плохо. Минус два очка. Впрочем, чего ожидать от самоучек? Раньше, когда открыто действовали психометрические школы, мальчиков в пятнадцать лет отсылали учиться подальше от дома. Чем меньше привязок – тем лучше учеба. Связь у психометриста должна быть лишь одна – с психометрией.

Человек, на самом деле, проверяется не в больших вещах. Они на виду, в них проще напрячься, перебороть себя. Мелочи, мелочи, вот где зарыты все кошки и собаки. Установить уровень продвижения я могу по двум вещам: по тому, как проверяемый спит и как завязывает шнурки на ботинках. А уж так огорчаться по поводу испорченного вида непростительно даже для начинающего.

Он неровный, Мотл, вернее, ломаный. Для гладкости недостаточно прочитать правильные книги, мало только желания и плохо помогают самые лучшие советы. Психометрию нужно впустить в себя с детства, вдохнуть вместе с запахом старых фолиантов, отрепетировать на школьных уроках. Правильные привычки плохо приобретаются в зрелом возрасте, на месте ступеньки, через которую перепрыгиваешь, зияет пустота.

После женитьбы, оказавшись отцом трехлетней девочки, я спросил одного «старого психа»:

– С какого возраста нужно приступать к воспитанию?

– За двадцать лет до рождения, – ответил он. И тогда я понял, почему мои родители так не хотели Веру. Вернее, понял-то я давно, а вот тогда ощутил, физически, кожей.

В юности кажется, будто противоречия можно затушевать, а несоответствия заглушить. Вера была не из семьи психометристов, но мне представлялось, будто ее любовь ко мне поможет преодолеть все препятствия. Сегодня, спустя жизнь, я должен признать, что ошибся.

Все началось с детского садика. Мы тогда уже жили в Израиле, и я мог спокойно записать девочку в лучшее психометрическое учебное заведение. Но Вера встала на дыбы.

– Не позволю калечить ребенка! – заявила она. – Дадим ей все, а как вырастет, пусть решает сама.

Когда вырастет… Место в душе не остается пустым. Если не заполнить его благовонным маслом, туда набьется всякая грязь, в избытке плавающая по волнам массовой информации.

После долгих разговоров Вера с трудом согласилась на садик для начинающих, серединка на половинку. Я рассчитывал, что с годами удастся убедить ее отдать девочку в хорошую школу, но моя надежда оказалась пустоцветом. Название школы мне приходилось скрывать от друзей и сослуживцев. От стыда. Да, от стыда.

– Налюбовался? – Мотл, похоже, просто не понимает своей проблемы. Ну, не мне ее решать. Сходу в такие вещи не лезут. – Теперь на кладбище?

– Теперь и всегда. Помни о конечной станции и никогда не ошибешься.

– Помни о кладбище! Класс! Сам придумал? Хотя, мне кажется, нечто похожее я уже слышал.

– Жми на педаль, змей.

«Ниссан» покатил вдоль бульвара. Насчет «Кемпински» Мотл, пожалуй, прав. Только ни выразить, ни сформулировать свои ощущения он пока еще не умеет.

Символы места не пустой звук. Символы образуют фантомы, на которые качают энергию миллионы людей. Сначала человек создает такой призрак, а потом призрак начинает формировать атмосферу и менять народы. Кремль –не просто визуальный образ, так же, как и египетские пирамиды, черный камень в Мекке, Стена плача, небоскребы Манхэттена. Эти фантомы образуют то, что принято называть национальным самосознанием. Энергетический поток, подвигающий француза быть французом, а не чехом или бельгийцем, протекает через старое железо Эйфелевой башни. Уничтожьте или перестройте башню, и французы станут иными.

Пушкин, в начале приморского бульвара, обернувшись спиной к символу власти – Городской думе, а потом облисполкому, больше сотни лет рассматривал Дюка. Дюк, в свою очередь, глядел на море. Энергетика дышала: волны, метавшиеся между двумя символами, уходили в открытое море, и возвращались оттуда, очищенные, преобразованные отдельной волей миллионов тонн свободно живущей воды.

«Кемпински» закрыл, замуровал амбразуру, энергетика сникла, бегая без конца по замкнутому треугольнику. Вольное дыхание, символ приморского города, закончилось с окончанием строительства гостиницы. И пока стоит «Кемпински», Одесса будет хиреть, превращаясь из города-вдохновителя поэтов в обычный портовый придаток инфраструктуры, вроде Новороссийска или Керчи.

– Не забыл? – Мотл чуть притормозил перед дворцом Воронцова.

– Нет, не забыл.

Как было приятно, после продувающего насквозь ледяного ветра, очутиться в теплой тишине, заполненной запахами надраенного паркета, старой мебели, ухоженными фикусами с тщательно протертыми листами, долго перелистывать страницы, выбирая книги, – больше трех не давали, а трех хватало на полтора дня,– глядеть из-за двойной рамы на безобидное отсюда свинцовое море, с белой полоской льда у берега, серьезно обсуждать с пожилой тетей-библиотекаршей характеры героев из сданной книжки.

Тетю звали Римма Львовна, когда в библиотеке было пусто, она украдкой выдавала мне четыре книги, вместо положенных трех, а иногда даже угощала конфетой, соевым батончиком. Она предложила мне «Остров сокровищ» и тем самым впустила в мою жизнь пиратские песенки, звон пиастров, скелеты в виде указательных стрелок и прочую дребедень, от которой мне потом пришлось избавляться долго и мучительно.

В юности чердак кажется безразмерным, но когда в зрелые годы начинаешь наводить в нем порядок, выясняешь, что он битком набит ненужной рухлядью. Она отрывается вместе с досками пола, оставляя за собой пугающие дыры в черноту подсознания. Лучше не возвращаться к ним, не оборачиваться, иначе призраки беспощадно оживают.

У нас в доме книг почти не было. Несколько фолиантов по психометрии, еще довоенного издания, школьные учебники, и все. Отец решительно противился всякому погружению в «смутные сумерки чувств», мать не соглашалась, но терпела. До того, как я научился читать, вместо сказок отец рассказывал мне истории про психометристов. Имен он не называл, означая их просто: А., Б., В. Мне тогда казалось, будто их так и звали, но, выучив алфавит, я понял, что за этим кроется некий умысел.

– Когда-то давно, а потом совсем недавно, – объяснил отец, – наше движение преследовали и травили, и настоящие имена пришлось скрывать.

– Да и зачем везде толкать свое имя, – добавил он, внимательно глядя на меня. – Слава – дурная штука, настоящий психометрист предпочитает оставаться в тени. Ты ведь будешь настоящим, да, сынок?

Он погладил меня по голове – неожиданная и редкая ласка. Горло перехватило, слезы навернулись на глаза.

– Да, папа, – я с трудом сумел выдавить из себя слова.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Много лет прошло с тех пор, но эта детская клятва почему-то навсегда запечатлелась в моей памяти.

Телевизор так и не появился в нашем доме, радио тоже. Все свободное время отец проводил над своими книгами и упражнениями. Меня он привлекал сначала как бы играючи, а потом все жестче и жестче. К восьми годам я уже умел делать многое. Но вместе со «многим» в душе собралось немало горечи и обиды за время, которое, как мне тогда казалось, я трачу на всякие глупости.

Мои сверстники гоняли футбол, ловили бычков с обросших зеленой тиной пирсов, катались на велосипедах, а я сидел с отцом в полутемной комнате и в сотый раз проделывал упражнения по концентрации и расслаблению. Теперь я понимаю, что на самом деле, «всякими глупостями» занимались мои сверстники, но тогда, в детстве, обида часто сжимала мне виски горячими пальцами.

Часами я заучивал наизусть длинные тексты, переполненные непонятными словами, записывал их на бумагу, а отец сверял написанное с оригиналом, слово в слово. Мы начали с нескольких предложений, потом перешли к абзацам. К десяти годам я спокойно ловил на слух и воспроизводил по памяти около пяти страниц мелкого текста, а к пятнадцати мог без труда запомнить содержание газеты типа «Черноморская коммуна».

– Ты должен стать умельцем самоотчета, – повторял отец, – фиксировать каждый свой шаг, слово, мысль и вечером пропускать сквозь сито психометрических правил. Иначе превратишься в краснобая-пустомелю.

Надо ли говорить, какой смех, – внутренний, разумеется, – вызывали у меня старания одноклассников, с трудов разучивавших наизусть несколько стихотворений или законов физики. Я пролистывал учебник за две минуты до звонка и мог ответить на любой вопрос.

Мама, украдкой от отца, записала меня в библиотеку. Подальше от дома, во дворце Воронцова. Принесенные книги я прятал в ящике для грязного белья и читал до возвращения отца с работы. Несколько раз я доставал их поздно вечером, после того, как отец засыпал. Но, спустя несколько минут, он выходил из спальни и начинал беспокойно кружить по квартире.

– Что случилось, что ты мечешься? – отвлекала его внимание мать, пока я судорожно маскировал книги под школьными тетрадками.

– Воздух сменился,– отвечал отец, – чужой в доме.

Во мне затейливым образом перемешались уважение к отцу, интерес к забавному миру приключений и чудес, дверь в который раскрывалась сразу за обложками книг, и твердая уверенность в справедливости психометрии. В общем-то, я был хорошим сыном; мелкие пакости, без которых не обходится ни одно нормальное детство, я старался делать незаметно для отца. Единственное по-настоящему большое огорчение я причинил ему гораздо позже, женившись на Вере, женщине не нашего круга и совсем других интересов.

Мы познакомились на вечере во Дворце студентов, она пела в самодеятельном вокально-инструментальном ансамбле, солировала. Не влюбиться было невозможно, и я влюбился, как мальчишка. Впрочем, я тогда и был мальчишкой, семнадцатилетним безусым щенком, правда, с волшебной палочкой психометрии в потайном кармане. Без ее помощи вряд ли бы Вера обратила на меня внимание. Штучка сработала, но потом бумеранг со свистом вернулся. Веру я по существу изнасиловал, то есть влюбил в себя против ее воли. Такое состояние не может продолжаться долго, и, когда через несколько лет чары закончились, мне пришлось начинать все с начала. Завоевать женщину просто, удержать и повести за собой куда сложнее. Не могу сказать, что у меня получилось.

После психометрических штудий, искрящийся мир литературы увлек и очаровал меня. Сколько драгоценных минут юности, каждая из которых стоит многих часов в зрелом возрасте, я разбазарил на увлеченное блуждание по ее тропинкам. Искусство – грязная пена на волнах страстей человеческих. Но тогда оно представлялось средоточием правды, свободы и веселья. Психометрическая техника позволила мне соединить иллюзорный мир книг с живой реальностью.

Долгими часами я слонялся по дворцу Воронцова, пытаясь ощутить места, по которым ходил Пушкин. Выйдя наружу, я медленно дефилировал по бульвару, сначала до Дюка, потом к фонтанчикам, брызжущим из постамента памятника поэту, потом снова, медленно-медленно к дворцу. Мне казалось, будто я повторяю его прогулки, а иногда чудился едва заметный запах, даже не запах, а предощущение запаха, след тени на брусчатке мостовой или на стене дворца. И тогда мне казалось – я поймал…

– Кстати, Пушкин никогда не бывал в этом здании, – заметил Мотл и вывернул руль, вписываясь в пролет узкой улицы. – К тому времени, когда дворец был закончен, Александр Сергеевич давно гонял зайцев по заливным лугам Михайловского.

Неужели он улавливает? Не похоже. Наверное, случайно совпало. Но все равно, молодец Мотл, просто молодец.

Пожалуй, расскажу я им сегодня вечером про Пушкина. Раз магия имени до сих пор работает, уложим-ка ее гирькой на чашу наших весов. Надо только выдвинуть нужный ящичек…

Годы занятий психометрией приучили меня раскладывать накопленную информацию по отделениям-ящичкам в голове. На освоение приема уходит довольно много времени, но, когда достигаешь прочного результата, эффект получается совершено фантастический. Множество всякого рода знаний лежат тихонько, не мешая свободному полету мысли, и подключаются только в тот момент, когда ты сам словно выдвигаешь нужный ящик. Говорят, будто впервые такой способ применили испанские психометристы около шести столетий тому назад. Меня ему научили в реховотской школе, почти сразу после приезда.

Мотл слегка зевнул. Осторожно, не разжимая рта. Но челюстные мышцы взбухли, и горло раздулось. Да, он ведь сегодня поднялся чуть свет.

– Ну, как. Похоронил парня?

– Похоронил. Порезали его будь здоров, все кишки наружу. Пока собрал, пока зашил, вымыл, одел. Еле успел к двенадцати.

– Я бы не смог. Ты, наверное, особый человек.

– Какое там, особый. У меня все случайно получилось. Помнишь Г.?

Еще бы, массивный старик, с остатками рыжих прядей в седой бороде. Он сохранил голос почти юношеской свежести и на собраниях всегда первым заводил напев.

– Ты уже уехал, а я только начинал первые телодвижения. Мы с ним сошлись довольно близко. Он мне упражнения показал, давал книги читать. А потом один из стариков умер, и выяснилось, что Г. – похоронщик.

– Вот как, а я и не знал! Хотя при мне никто из «старых психов» не умирал.

– Ну, и я не знал. Он когда меня позвал, попросил помочь, у меня от ужаса и отвращения слюни текли, даже рукава намокли. Я украдкой рот вытирал. Когда Г. отворачивался.

Он дело делал и мне объяснял: куда, сколько, зачем. Я почти не слушал, в сотый раз давая себе клятву больше не подходить к телу даже на километр. Но через полгода еще один старик умер, и снова Г. позвал. Я заотнекивался, но он и слушать не стал.

– Я тебя выбрал, – говорит, и брови так хмурит. Пришлось пойти.

А через год Г. сам умер. Старые «психи» меня срочно вызвали на квартиру, где собрания проходили.

– Давай, – говорят, – парень. Больше некому.

Ну и пошло. Сейчас я сам пугаюсь, насколько стал к чужому горю нечувствительным. Нет, на нормальном уровне все по-прежнему, то есть помочь кому-то, или вникнуть в обстоятельства. Детей больных жалко. Стариков тех же. Бездомных особенно. Но как дело доходит до главного, самого страшного для всех, у меня словно механизм выключается. Или наоборот, включается. Этакий профессиональный азарт. Быстро, четко, точно. Работа, короче говоря. Бывают, впрочем, особые случаи, когда кожная болезнь или поздно находят, и разложение уже пошло. Тогда тяжеловато.

– Так ты сегодня легко отделался?!

– Легко,– философски отметил Мотл, – это в бане пописать, не нужно штанишки снимать. Лег поздно, вот это тяжело. Спать по три часа, как настоящий психометрист, мне еще дается с большим трудом.

– Так мы же расстались довольно рано, мог успеть.

– Ну, пока приехал, с женой немного поговорил, книжечки правильные почитал, потом упражнения маленько поделал. Так время и прошло. Если б не утренний чай совсем бы туго пришлось. Да, – не отрывая глаз от дороги, Мотл отвешивает в мою сторону легкий полупоклон. – Жена передает тебе личное спасибо. Чай она готовит по рецепту из твоего учебника и просит подтвердить, что все обещанное в рецепте – сбывается.

– Ну, это не мой рецепт. Я только записал...

– Знаю-знаю. Но после твоей книжки, она у меня другим человеком стала. Чай, кстати, всегда сама готовит. Когда бы я ни встал, она поднимается за полчаса, настраивается, варит и будит. Меня от маленькой чашечки, словно к аккумулятору подключают. Просто праздник, а не жена. И все благодаря твоему учебнику.

Н-да, несколько лет назад я имел неосторожность выпустить учебник по психометрии. Курс лекций незаметно перерос в «методичку» для преподавателей, которая уверенно превратилась в книгу. Нового я ничего не сочинял, просто очертил школы, показал отличия, ну, и в конце привел несколько десятков упражнений и рецептов. Намерения у меня были самые лучшие: облегчить вход в Храм психометрии, чуть-чуть скрасить горечь и боль первых шагов.

Но шум поднялся страшный. Меня тут же обвинили в том, будто я не поднимаю человека до Психометрии, а опускаю Ее на человеческий уровень. Некоторые учебные заведения даже разорвали со мной договор о курсе лекций, зато другие прислали самые лестные предложения. В общем-то, мнения разделились почти на равные части, беда только в том, что в числе противников оказались самые старые и уважаемые школы, а в защитниках – начинающие и дилетанты. Но, с другой стороны, книгу-то я писал не для «старых психов» и не для потомственных психометристов, а для новичков, неофитов. Им то она и пришлась по душе.

А Мотлу просто повезло. Написано в наших книгах: первая жена – это судьба, а вторую Космос посылает по заслугам. Моя Вера первые полгода замужества тоже поднималась раньше меня, словно настоящая жена психометриста, но потом заболела дочка, за болезнью явилась другая напасть, короче говоря, тут праведность и кончилась.

– Как искать будем? – спрашивает Мотл. – Есть номера участков, или по фамилиям?

– Есть номера захоронений, – я достаю из кошелька вчетверо сложенный листок.

– Замечательно! Тогда попробуем отыскать на плане. Хотя, по опыту, порядок на кладбище давно кончился, если вообще когда был. Иногда мне кажется, будто погребальные орлы специально все запутывают, дабы потом взимать мзду за поиски. Но, как говорят, надежда – мать дураков, да без нее не прожить. Будем надеяться!

Я смотрю на дорогу, и опять наваливается смутное ощущение тревоги. Зондирую. Просто чертовщина какая-то, чисто! Вот бы отыскать вчерашнего Мастера, он бы наверняка объяснил, что со мной происходит.

Собственно говоря, на кладбище я еду именно за этим. Печальное продолжение моей психометрической судьбы.

Каждый психометрист хочет стать Мастером. Держать поле – наивысшее раскрытие потенциала человека. Ни материальных благ, ни власти процесс не приносит, но сам он есть высшая награда, величайшее из всех доступных удовольствий.

К сожалению, мне это известно лишь по рассказам. Упражнения по удержанию поля и вообще вся психометрическая техника передается только от Мастера к ученику, будущему Мастеру. Не существует ни книг, ни объяснений, ничего. Те же, кто входят в круг посвященных – молчат.

Мастера прилагают значительные усилия оставаться незаметными. Они выбирают самые невзрачные профессии и никогда не продвигаются по служебной лестнице. Внешний вид у них самый простецкий, речь примитивна. С чужими они обмениваются короткими предложениями или междометиями, не более того.

Когда я учился в реховотской школе психометристов, Ведущий нашего курса пообещал лучшим студентам показать Мастера. Весь семестр мы из кожи вон лезли, и после экзаменов Ведущий повез первых трех в Тель-Авив. Я занял первое место, поэтому видел Мастера собственными глазами.

В Тель-Авиве мы долго рыскали по кривым улицам вокруг старой автобусной станции, забитыми разного рода лавчонками, пока не оказались напротив обувной мастерской.

– Я отдал в ремонт туфли, – сказал Ведущий, – вот квитанция. Забери, и продолжим.

В мастерской, на низком табурете сидел седенький «аидлык» и дремал, выводя носом замысловатые рулады. Сильно пахло кожей, сапожной ваксой. Жужжали мухи. Черный халат «аидлыка» был изрядно перепачкан клеем и краской, а сверху припорошен перхотью. Мне стало противно.

– Туфли, – громко произнес я, желая поскорее закончить со своей миссией. – Вот квитанция.

–А? – замычал «аидлык» и приоткрыл глаза. – Квитанция?

Он протянул руку и взял листик из моих пальцев. Наверное, Мастер на секунду приоткрылся, и меня словно током ударило.

– Передай Ведущему, – сказал он, – что старые туфли я вернул ему двадцать четыре года назад, а новые никуда не годятся.

Это был мой приговор, но тогда я не понял, о чем идет речь, и честно передал его Ведущему.

Старая психометрическая поговорка гласит: Мастером не становятся, Мастером рождаются. Невозможно определить, кто из психометристов удостоится посвящения. Мастера сами выбирают себе учеников и критерии отбора тщательно скрывают. Видимо, на их уровне возможности души видны настолько, что обсуждать «как и почему» бессмысленно. Нам же обсуждать их приговоры бессмысленно по другой причине. По причине уровня.

Тогдашний приговор преследует меня по сей день. Вернее, не приговор, а оценка моих возможностей. Я достиг многого, наверное, в глазах других, очень многого, но ни один из Мастеров не выбрал меня в ученики.

Впрочем, есть еще одна дорога, по которой я пытаюсь пройти. Ученик сам находит Мастера. Такое случается редко, крайне редко, но случается. Проблема состоит в том, как его отыскать.

Спустя несколько месяцев после вынесения приговора я снова отправился в сапожную мастерскую, но уже один. Повод я сочинил достаточно благовидный: через неделю начинались очередные экзамены, и я решил попросить благословения Мастера. В моей просьбе скрывалось и второе дно; Мастера обычно благословляют только учеников.

«Аидлык» сидел на том же табурете и выводил носом те же рулады. Полная маскировка, абсолютное затемнение. По этой стороне улице можно было гулять во время самого безжалостного артобстрела.

На мои покашливания он не обращал внимания. Через минут десять я, наконец, я решился и дрожащим от волнения голосом изложил свою просьбу.

«Аидлык» открыл один глаз, и я тут же понял – передо мной настоящий Мастер.

– Мальчик, – сказал он, – учиться надо, а не благословения выпрашивать. Будешь учиться, будешь знать.

Приговор не изменился. Но, в общем-то, фраза могла означать и напутствие, указание. Мы крутили ее с Ведущим на разные лады и пришли к тому, с чего начали: Мастер показал дорогу.

Спустя много лет я понял, что Ведущий – такой же неудачник в психометрии, как и я, а мой поход к Мастеру был очередной попыткой Ведущего привлечь его внимание к собственной персоне. Но Ведущий, по крайней мере, нашел Мастера и пытался стать его учеником, я же, за всю жизнь, не добрался даже до этой ступени.

Кроме сапожника, из Мастеров я видел только Х., главу движения. Собственно, из-за него мы и оказались в Реховоте. О другом городе отец даже слышать не хотел.

– Сколько лет прозябали на выселках, в провинции, – говорил он,– теперь я хочу хоть немного пожить в столице.

Столицей для него, даже центром мира являлось место, где пребывает главный Мастер.

Мастер приехал в Эрец Исраэль еще в тридцатые годы. Все были уверены, что он поселится в Иерусалиме, где уже несколько столетий существовала большая община психометристов, но Мастер, сойдя с корабля в Хайфском порту, отправился прямо в Тель-Авив.

На железнодорожном вокзале его встречала большая группа психометристов. Не успел Х. отпустить поручень вагона, как к нему подскочил журналист крупнейшей газеты:

– Как вы сможете ходить по Тель-Авиву, – спросил он, – ведь в нем так много проституток?

Х. обвел глазами толпу.

– А где здесь проститутки? Я вижу только психометристов.

На следующий день газета вышла с огромным заголовком:

«Первые слова Х., главного Мастера психометристов на Святой земле: – „А где здесь проститутки?“

На следующий день Мастер уехал в Иерусалим, но, пробыв там всего несколько часов, вернулся в Тель-Авив, а спустя несколько дней перебрался в Реховот. Из этого небольшого городка, окруженного апельсиновыми садами, он выезжал всего несколько раз. Почему он выбрал именно Реховот, никто толком не может объяснить до сих пор. Я думаю, что моя «История реховотской крепости» немного приоткроет завесу.

Руководители еврейского ишува не придавали движению психометристов большого значения. Им казалось, будто оно целиком принадлежит старым городам Европы, где на пыльных чердаках, под высокими черепичными крышами гнездятся сумерки средневековых страхов.

– Меняющий место меняет судьбу! – Бен-Гурион, посмеиваясь, приводил психометрическую поговорку и продолжал:

– В новой стране не будет места суевериям! Мы строим свою судьбу на прочной основе труда и воли.

Приезд Х. сразу изменил расстановку сил. Он означал, что центр психометрии перемещается в Эрец-Исраэль, а значит, сюда потекут не только сотни и тысячи психометристов со всего мира, но и деньги, много денег.

Через несколько месяцев Бен-Гурион приехал в Реховот. Мастер жил в небольшом домике, почти на окраине, неподалеку от развалин восточной башни цитадели. Роскошный автомобиль руководителя ишува, сопровождаемый двумя джипами с охраной, остановился перед домиком, секретарь бодро выскочил из машины и постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, уже настойчивее. Тишина. Секретарь недоуменно оглянулся: день и час встречи был оговорен за несколько недель.

– Давайте я попробую, – предложил Бен-Гурион.

Он выбрался из глубины автомобиля и подошел к двери. Секретарь почтительно отступил на несколько шагов. Дверь тихонько приоткрылось, Бен-Гурион с трудом протиснулся в образовавшийся проход, и дверь встала на свое место.

Встреча заняла немногим более часа. О чем точно шел разговор никто не знает. Обе стороны многие годы предпочитали отмалчиваться. Известны лишь несколько эпизодов.

В самом начале встрече Бен-Гурион спросил у Х. чего он, собственно, ищет в Эрец-Исраэль.

– У меня есть программа-минимум и программа-максимум, – ответил Мастер. – Минимум, чтобы вы не стаскивали с меня картуз психометриста, максимум – чтобы вы надели его на свою голову.

Середина разговора – сплошной пробел. Ни в одном архиве я не отыскал ни одного упоминания. Зато многие приводят концовку.

– На востоке есть правило, – сказал Х., – когда два верблюда подходят к узкому мосту, дорогу уступают более нагруженному. Мы полны и пойдем первыми.

Бен-Гурион улыбнулся и протянул руку. Мастер приотворил дверь, выпуская гостя: больше они никогда не виделись, но после этой встречи отношение руководства ишува к психометристам значительно улучшилось.

Я застал Главного Мастера уже глубоким стариком. На правах слушателей реховотской школы, наш курс один раз в месяц приходил к нему домой. Мы делали упражнения в небольшом зале, Мастер сидел в кресле, укрытый шотландским пледом, и как будто дремал. Через полчаса мы уходили, но на прощание выстраивались в ряд возле Мастера и по очереди жали ему руку. Иногда он задерживал руку в своей и еле слышно произносил несколько слов, а то и фраз. Счастливчик долго расшифровывал, что Х. имел в виду. Мне такая удача не выпала ни разу.

Бывает еще один вид ситуации, когда Мастер зовет ученика, но тот не слышит. Об этом рассказывают много историй и притч, и каждый психометрист, всю жизнь ожидающий Зова, с ужасом примеряет на себя такой вариант судьбы. Со мной такого пока не произошло. И, надеюсь, не произойдет. Очень надеюсь.

– Во дает! – Мотл резко затормозил и, упираясь руками в руль, погасил инерцию. Мой ремень безопасности натянулся и крепко поддел меня почти под горло.

– Думает, если он автобус, так может ездить, как ему хочется, да?! Я тоже автобус, только маленький.

«Ниссан» почти уткнулся носом в забрызганный грязью зад огромного автобуса. Табличка с номером, словно приглашая записать, оказалась прямо перед нашими глазами.

– Мотл, запиши номер, сообщи в милицию. Пусть приструнят маленько.

– Милицию! – Мотл презрительно фыркнул. – Я же тебе говорил: любое нарушение правил стоит десять гривен. Подаешь «менту» вместе с правами, и делу конец. А моя жалоба только позволит им лишние деньги с водилы скачать, не более того. Впрочем, для него десять гривен не деньги.

Автобус плюнул нам в лицо струей дыма и тронулся с места.

– Кстати, – сказал Мотл, – обрати внимание на номерной знак. Я, когда вернулся из Иерусалима, после стажировки в похоронной компании, долго успокоиться не мог.

– Из-за номера?

– Из-за него. Обрати внимание, он весь белый, как у палестинских машин. Израильские-то номера желтые, белые сразу бросаются в глаза – опасность! Сел я после возвращения за руль, выехал на улицу и – оторопь взяла. Страшно ездить! Пока сообразил в чем дело, несколько дней прошло.

Ай-да Мотл, ай-да молодец! Это он мне, израильтянину с пятнадцатилетним стажем, втолковывает. Я сам должен был догадаться и Мотлу объяснить, а не наоборот! Постоянно пропускаю, опаздываю, не ловлю.

Сегодня утром чистил зубы, рассматривал себя в зеркале. Волосы поредели, да чего там, скажи честно, залысины в полголовы. Борода седая, морщины, мешки под глазами. Брюки опять не сходятся, завязывать шнурки все трудней и трудней. Трудно поверить, будто морщинистый почти старик – это я. Бывший кудрявый зайчик с лукавыми глазками, а теперь уважаемый красавец и «любезный канарей». Метаморфозы, н-да…

На место свежести мышц и густых волос должна прийти мудрость, но и она запаздывает. С пустыми руками бреду я по склону жизни.

– Узнаешь места? – прервал Мотл мое самобичевание. – Доставай список, приближаемся к кладбищу.

Доставать, собственно, нечего, список лежит в нагрудном кармане и ждет своей очереди. Роль его чисто маскировочная, настоящая моя цель – вовсе не могилы родственников. И цель эту, настоящую, я прогавил, пока дошло до дурня, куда бежать, за что хвататься. Две трети жизни утекли на всякие глупости. Впрочем, я ведь тогда, в сапожной мастерской понял – вот он, адрес, но не знал, как подступиться. И сейчас не знаю.

Придти в третий раз к «аидлыку» я решился только через пять лет. К тому времени школа психометристов была закончена с отличием, и меня оставили для преподавательской работы. Пока в качестве младшего воспитателя, но с большими перспективами. Так оно и оказалось, после исчезновения Ведущего я получил его место.

В психометрической практике исчезновение – вещь, встречающаяся не часто, но известная. Так происходит, когда ученик находит Мастера. Для перехода на иную ступень необходимо вырваться из привычной среды, сбросить те маски, которые привык носить годами. Самые ярые враги в духовном путешествии, как ни странно, наши самые близкие люди. Они не хотят расставаться с привычным и милым образом и всячески напяливают его обратно. Поэтому иногда Мастер решается на крайнюю меру и отправляет ученика куда-нибудь в Патагонию, где он сможет беспрепятственно лепить из него новую личность.

Место я нашел с трудом, сапожную мастерскую сменила фалафельная. Владелец, грузинский еврей с массивной золотой цепью на крепко волосатой груди, долго не мог понять, чего я хочу.

– А, сапожник! – наконец сообразил он. – Не было тут сапожника. Будка заброшенная стояла, и все, понимаешь. Будку я сломал и посмотри, какой красивый ресторан построил. Садись, покушай, у меня сегодня баран очень свежий. Сам жарить буду, хочешь?

Дешевая забегаловка в его глазах представлялась рестораном. Типичный взгляд нормального человека.

Я попрощался и пошел к выходу. У самого порога он меня окликнул.

– Ты кто ему будешь, родственник, да?

– Нет, просто знакомый.

– Хороший знакомый?

– Хороший.

– Тогда возьми, – «грузин» вытащил из-под прилавка бумажный пакет. Когда будку ломали, я на столе взял. На видном месте лежало, может, оставили для кого. Может, для тебя.

Если «грузин» был Мастером, то явно не моего полета. Пробиться сквозь его маску я не смог даже на миллиметр. А может, никакой маски и не было, просто Космос вел меня по намеченной дороге, в нужный момент подкладывая нужные знаки.

В свертке оказалась вырезка из дешевой газетки для новых репатриантов. Плохая бумага пожелтела, шрифт выцвел, и разобрать текст оказалось совсем не простым делом. Но я пробился. Статья рассказывала о еврейском погроме 1905 года в Одессе. Что означал этот знак, я не мог уразуметь многие годы. Так и по-другому я подбирался к теме погрома, и каждый раз откатывался, так ничего и не разобрав. И только попав в отдел «железной кровати», я случайно наткнулся в архиве психометрической общины Николаева на упоминание о гибели Мастера во время еврейского погрома.

Случай, прямо сказать, исключительный. Психометрист, вышедший на такой уровень, практически неуязвим. Нет, физически он ничем не отличается от прочего человечества. Выделяется он тем, что умеет просчитывать ситуации и поэтому успевает уйти от опасности еще до того, как она приобретает угрожающие формы.

Можете мне поверить, я поднял на ноги всех и вся, объездил всю страну, побеседовал с сотнями старых психов. Не было такой психометрической общины, в которую я бы не направил запрос. Постепенно, по крупицам, мне удалось восстановить картину происшедшего. Особенно помог отчет сенатора Кузминского.[2]

Погром начался 18 октября, после того, как командующий одесским военным округом генерал Каулбарс распорядился «всем войскам не показываться на улицах – дабы не нарушать среди населения радостного настроения», вызванного опубликованным накануне высочайшим Манифестом. Одесский градоначальник Нейтгард тут же поддержал порыв генерала и приказал снять городовых со всех постов. Таким образом, город был оставлен совершенно без охраны, и радостное настроение мгновенно переросло в грабеж винных магазинов. Уже к середине дня по всей Одессе начали возникать спонтанные стычки между отрядами еврейской самообороны и ликующим населением. Хулиганы принялись ловить и избивать евреев, а затем перешли к разгрому и разорению еврейских домов. В ответ отряды самообороны открыли беспорядочный огонь из револьверов. Нарушив распоряжение градоначальника, пристав вызвал роту пехоты, которая прекратила дальнейшие столкновения.

Утром следующего дня улицы заполнили толпы с иконами в руках и портретами государя императора. От громогласного исполнения «Боже царя храни» дрожали стекла в оконных рамах. Нейтгард знал, чем закончится подобного рода демонстрация, но, тем не менее, разрешил ее, и она прошла мимо канцелярии градоначальника, направляясь к собору. По всему пути следования демонстрации еврейские лавки и магазины подвергались безжалостному разграблению. В ответ, засевшие на крышах бойцы самообороны стреляли по толпе из револьверов и несколько раз бросали самодельные гранаты. Одной из таких гранат было убито шесть демонстрантов. Каждый выстрел сопровождался звериным воем «бей жидов» или «смерть жидам» и вскоре манифестанты рассыпались по улицам и принялись разбивать еврейские магазины. Единичные случаи перешли в общий погром: все еврейские квартиры, попадавшиеся на пути, подвергались совершеннейшему разрушению. Имущество истреблялось, а евреи подвергались истязаниям, часто с особой жестокостью, независимо от пола и возраста. По свидетельству врачей, погромщики выкидывали детей со второго и третьего этажей вниз на мостовую, и, схватив за ноги, разбивали детские головки о стены. Отряды самообороны отвечали огнем из подворотен, окон, крыш.

Согласно безмолвному распоряжению Нейдгарта, полиция отсутствовала, изредка ходили патрули, но весьма неаккуратно. Полицейские чины, считая евреев виновниками политических смут, вполне сочувствовали совершавшемуся погрому и даже не считали нужным скрывать этого. Более того, во многих случаях полицейские в штатском платье, без блях и гербов, сами направляли толпу на разгром и грабеж.

20 октября погром не только не прекратился, но напротив, принял еще более ужасающий по своим размерам характер. Этому немало способствовало решение Нейтгарда вывезти из всех оружейных магазинов города запасы револьверных патронов, а имеющиеся у самообороны подошли к концу. Во многих кварталах еврейское население, вооруженное, чем попало: топорами, секачами, оглоблями, – оборонялось с такой решительностью и ожесточением, что совершенно отстояло свои улицы. Но в большинстве мест зверства нападающих превзошли все мыслимые размеры.

Погромщики продвигались к Мясоедовской, улице с наибольшей концентрацией еврейского населения, редкие выстрелы только раззадоривали толпу и, казалось, ужасы предыдущего дня и ночи будут превзойдены во стократ.

В этот момент вмешался Мастер. Вместе с двумя учениками он сумел перенаправить азарт толпы, выпустив несколько фантомов в виде полуголых убегающих девушек, и разделить ее на части. Волна зашипела и сошла на «нет», за квартал до Мясоедовской. И тогда, непонятно почему, Каульбарс приказал «принять самые решительные меры против громил, истреблять на месте всех без исключения грабителей, нападающих на дома, магазины и мирных жителей».

Три казачьи сотни рассыпались по Одессе, избивая нагайками всех без разбору, и спустя несколько часов порядок в городе можно было считать восстановленным.

Мастер умер под утро от обширного кровоизлияния в мозг. Та же участь постигла двух его учеников. Их похоронили вместе с жертвами погрома, указав фамилии на мемориальной доске. Один из «старых психов» помнил, что их фамилии были выбиты на мемориальной стеле под номерами 272, 273 и 275. Ради этих фамилий я и затеял поездку в Одессу.

– Прибыли! – Мотл повернул ключ и вытащил его из рулевой колонки. – Пошли на рекогносцировку.

«Ниссан» остановился возле хибары, покрытой рваным толем. В выемках небеленых стен чернела плесень. Дверь в хибару была открыта, и оттуда доносились бодрые голоса.

– Кладбищенские работнички, – отметил Мотл, – раньше это были нищие разбойники, а сегодня просто разбойники. Держи с ними ухо востро.

– Мотл! – на пороге хибары возник приземистый мужик в ватнике и черных, заляпанных цементом брюках. Резиновые сапоги покрывал толстый слой подсохшей грязи. – Работу привез, или просто в гости?

– Здорово, Мишаня. Пока просто в гости, – улыбнулся Мотл. – Вот гость из Израиля, надо родственника найти. Номер участка есть.

– Для психометриста услуга стоит всего десять долларов, – улыбнулся в ответ Мишаня. Глубокие складки над бровями разошлись, явив миру россыпь мелких прыщиков с белыми головками гноя. – А не для психометриста всего … десять долларов. Тут у нас полное равноправие, коммунизм, можно сказать.

– Ладно, ладно, попробуем без тебя обойтись, – Мотл приглашающе кивнул мне головой и двинулся к задней стене хибары.

– Попробуйте, обойдитесь, – снисходительно процедил Мишаня и скрылся.

На задней стороне хибары висел огромный план. Даже неопытному глазу было видно, что устроители изо всех сил старались запутать такую, казалось бы, простую вещь, как нумерация могил. Рядом с первым номером почему-то находился сто двадцатый, а второй оказался в совершенно другой части кладбища. Помимо номеров могил существовали еще номера участков и линий. Все цифры кто-то старательно перемешал, а образовавшийся салат щедро рассыпал по плану, выбрав самый маленький шрифт и самый блеклую краску. Мишаня не зря снисходительно улыбался.

– Давай номер,– протянул руку Мотл. Я вложил в его ладонь бумажку с цифрами.

– Так, так, – замурлыкал Мотл, – так, так. Двадцать пять на ум пошло, двадцать два с ума сошло. Пошукаем, пошукаем…

Через несколько минут он облегченно вздохнул и ткнул пальцем в почти незаметный квадратик посреди куролесицы.

– Вот он, твой родственник. Захоронению лет пятьдесят, не так ли?

– Так. А как ты догадался?

– Элементарно, Ватсон! Хоть разбойники тут и намудрили, но определенный порядок все-таки есть. На этом участке хоронили после войны. Потом, только если членов семьи докладывали. Но в основном – после войны. Так что догадаться не трудно. Пошли?

– Пошли.

Кладбище начиналось через дорожку, покрытой потрескавшимся, изломанным асфальтом. На асфальте удобно расположились лужи: оконца холодной дождевой воды, цвета спитого чая. Перемытые ливнями, перевеянные ветрами могильные памятники густо поросли плющом, загрубевшим, словно проволока. Дождь кончился, и сквозь черные ветки деревьев на памятники смотрело небо.

Кладбище напоминало парк; заросли шиповника подходили к самой аллее – неширокой тропинке между рядами деревьев. Кроны переплетались, образуя шатер, и летом на кладбище царил уютный полумрак, нарушаемый проникающими сквозь листву желтыми столбиками лучей.

– Видишь эти домики? – Мотл ткнул пальцем в ряд бетонных саркофагов, действительно напоминающих маленькие дома.

– Тут раввинов хоронили. В первом ряду. Человек, когда мимо проходит, инстинктивно читает имя на памятнике, иногда вслух произносит. А каждое упоминание имени мертвого идет ему в заслугу.

Вот караимская часть, могилы в другую сторону развернуты. Евреев хоронят ногами к Иерусалиму; как Машиах придет, они сразу поднимутся и, не теряя секунды, в путь. А караимы перпендикулярно, им, наверное, в Крым топать, в Чуфут-Кале.

Черную землю под ногами хорошенько вымочил ливень. До полноценной грязи ей не хватило десяти минут дождя, но и в такой консистенции она скользила под подошвами ботинок и липла на каблуки. Обходя лужи, в которых отражалось высокое голубое небо, мы осторожно шли по аллее. Неосторожный шаг мог закончиться падением, поэтому ногу приходилось опускать в три приема: сначала на каблук, вдавливая его в землю, затем плавно накатывать ступню и лишь в конце твердо упирать носок, давая возможность второй ноге начать аналогичное движение.

Мотл остановился возле огромного памятника из черного мрамора. С полированной поверхности самодовольно улыбался мужчина восточного вида. Изображение скопировали с фотографии с большой тщательностью, можно было различить складки кожи на двойном подбородке, волосы в расстегнутом вороте рубашки и узор на тяжелых перстнях.

– Тоже караим?

– Да нет, – усмехнулся Мотл. – Тут совсем другая история.

Прибежал ко мне мой учитель, «старый псих» Г.

– Пошли, скорее, – говорит, – поможешь ругаться.

Я еще не знал, что Г. занимался похоронными делами. Психометристов тогда хоронили на еврейском кладбище, вместе со всеми, это сейчас власти выделили отдельное. Кладбище есть, только хоронить почти некого.

Ну, да ладно, в общем, выскакиваем из дому, Г. ловит такси, и мы мчимся. По дороге выясняется, что заведующий еврейским кладбищем дал разрешение похоронить на нем цыганского барона. Г. просто трясло.

– Ладно, еще с евреями лежать, но с цыганами!

– А зачем барону понадобилось еврейское кладбище? – прерываю я рассказ Мотла. – Других разве мало?

– Христиане в его глазах язычники, поклоняются изображению, у евреев с этим все в порядке.

Короче, примчались мы на квартиру к заведующему, Г. ворвался к нему в дом, словно сотня разъяренных чекистов. Но после первых же трех фраз его накал исчез.

– Я жить, жить хочу, понимаешь, – со слезами на глазах объяснил заведующий. – Они пришли целой бандой, и пачку денег на стол. Я – ни в какую, не положено, говорю. Тогда один из них, вертлявый такой мальчишка, наглый, наглый подонок, через стол перегнулся, и нож прямо к горлу приставил.

– У тебя, – говорит, – дядя, два выхода. Либо деньги взять и жить красиво, либо вместе с нашим бароном лечь.

– Вот ты бы, что сделал на моем месте, а? Что бы ты сделал?

– Я бы никогда не оказался на твоем месте, – ответил Г.

Мотл похлопал рукой по мрамору.

– Вот так здесь очутился барон. А за бароном потянулись родственники барона, друзья барона, и вообще весь табор. Короче, тут теперь целое цыганское отделение. Если рядом хоронят еврея, я советую родственникам делать высокую ограду. Тогда получается вроде отдельного кладбища на одну могилу, а не общее с цыганами.

Мы свернули в боковую аллею. Постепенно удалился и заглох звук машин, несущихся по дороге перед кладбищем. В наступившей тишине прорезалось домашнее уханье голубей. Изредка простуженными голосами каркали вороны. С вершины ржавой сосны покрикивала горлица: «Будет ли так? Будет ли так?»

Земля жадно чмокала под ногами. В психометрических книгах написано, что человек обязан иногда приходить на кладбище и в больницу просто так, без всякого повода. Заботы и хлопоты жизни часто искажают масштабы, второстепенное начинает казаться главным, мелкие неурядицы быта представляются проблемами вселенского размера. Алчное чавканье кладбищенской земли сразу обнуляет шкалу.

– Мотл, – я давно собирался задать этот вопрос, но все поджидал удобного повода, – Мотл, расскажи, как готовят тело к захоронению.

– Интересно, да? – усмехнулся Мотл. – Хочешь знать свое будущее?

– Да, хочу, – признался я.

– В общем-то, процедура весьма тривиальна. Я совершаю ее, уже не чувствуя, чем занят. Привычка задушила страхи. Помнишь, написано: «рука, которая мало трудится, всего чувствительней».

– Нет, не помню. А где написано?

Мотл приподнял брови.

– Где написано… М-м-м… Э-э-э.… И я не помню. Ну, не важно.

По нашим правилам, женщины обмывают мужчин и женщин, а мужчины только мужчин. Живет на Пересыпи бабуля, еще из компании Г. Пока она тянет, есть кому женщин готовить, а потом – даже не знаю, что делать. Надо смену растить, но нынешние психометристки хороши только для разговоров. Вот, – он бросил на меня лукавый взгляд – сходить лекцию послушать, чай по твоему рецепту сготовить, это да, это – пожалуйста.

– Мотл, ты утрируешь. Есть большой зазор между упражнениями по психометрии и омовением покойников.

– Нет никакого зазора. Если психометрия – правда, то любой ее пунктик, самая грязная работа, хороши и прекрасны. Ну, да ладно, я отвлекся. Короче, раздеваешь болезного, выпрямляешь члены, насколько возможно, не силой, конечно, поскольку ему больно.

– Кому, покойнику?

– Понятное дело. Не так, как живому, но что-то он чувствует. Пока могила не засыпана, душа вертится вокруг тела, не может расстаться. Ну, вот, распрямляю руки, ноги, стригу ногти, потом начинаю мыть. Беру тазик с теплой водой, мочалку, и вперед. Голова, шея, грудь, полощу рот. Затем правая рука, живот, правое бедро и нога. За ними левая рука, левое бедро, нога, то, что между ногами. В конце переворачиваю на живот, мою спину. Вытираю насухо, укладываю в саван и в последний путь!

– А когда нечистоты выдавливаешь?

– По нашей традиции, этого не делают. Так принято у венгерских и польских психометристов. Спор состоит в том, как наиболее уважительно отнестись к покойнику: похоронить его вместе с какашками или предварительно почистить, правда, причинив ему некоторое неудобство.

– Но как такое можно сделать?

– Я когда учился в Иерусалиме, попал на «венгерскую» команду. Процедуру они проделывали чрезвычайно лихо. В задний проход вставляют пластиковую трубку и вдвигают ее довольно глубоко, двое поднимают ноги покойника, а третий таким специальным движением давит на живот. Вся начинка пулей вылетает. Затем в трубку заливают воду, несколько раз, пока все не очистится. Под конец старший по смене подставляет ладонь, собирает воду и показывает двум свидетелям, что она чиста.

– Прямо так, голую ладонь? Б-р-р!

– Сегодня работают в перчатках, но высший шик – все делать голыми руками. Говорят, будто прикосновения живых пальцев успокаивают душу покойного.

– А ты? – я покосился на руки Мотла. – Ты работаешь по высшему разряду?

Мотл усмехнулся.

– Пока еще нет. Тут нужна абсолютная уверенность в правильности миссии. Тогда с тобой ничего не случится. Г. меня сразу предостерег:

«В каждом деле есть свой форс. Очень скоро тебе покажется, будто ты уже всему научился. Не забывай, мертвое тело – рассадник страшной заразы, но повредить она может только тому, кто подходит к работе с нечистым сердцем. Если твоя цель – выполнение миссии, можешь ничего не опасаться. Но пока ты в себе не уверен на сто процентов, оберегайся, как можешь».

Мотл остановился возле едва заметного столбика у края аллеи:

– Однако приехали. Вот наш номер участка. Давай искать.

Минут пятнадцать мы рыскали между могилами. В основном, это были старые, покрытые лишайником надгробья. Лишайник напоминал застывшую бронзу, случайно пролитую из гигантского котла. Высоко, в косых лучах осеннего солнца, перепархивали с ветки на ветку голуби. Поиски ни к чему не привели.

– Не может быть, я ведь точно рассмотрел! – Мотл хлопнул руками по бокам. – Придется возвращаться и проверять.

Делать было нечего. Мы вышли на главную аллею и двинулись по направлению к выходу. Сзади раздался страшный треск. Из-за поворота аллеи вырулил Мишаня на допотопном мотороллере, догнал нас, лихо затормозил и заглушил мотор.

– Ты так всех покойников распугаешь!– укоризненно покачал головой Мотл. – Купи себе нормальный транспорт, денег, что ли, не хватает?

– Денег всегда не хватает, – философски заметил Мишаня, – а покойники далеко не убегут. Ну, как, нашли родственничка?

– Ждем твоей помощи, давай, подключайся.

Мишаня взглянул на меня и затянул свою песенку:

– Для одесситов и гостей нашего города цена за установление места захоронения чисто символическая, десять долларов в американской валюте. Принимаются также украинские гривны и английские фунты стерлингов.

– Ну, уж и символическая, – перебил его Мотл, – десять долларов –половина пенсии. Ищи другие уши для своей лапши.

– Человек, – Мишаня поднял вверх указательный палец – уважает лишь то, за что платит деньги. Я помогаю людям ценить свою мать, дорожить отцом. На этом кладбище лежат дельцы, оставившие после себя миллионы, и бедняки, похороненные за счет «собеса». А цена всем одна – десять долларов!

– Такое красноречие само по себе стоит денег! – я вытащил из кармана кошелек. – Веди нас, могильщик!

– Номер пожалуйте,– деловито осведомился Мишаня. – Сначала работа, потом доллары.

Я достал бумажку и прочитал номер.

– Так оно же рядом, – покачал головой Мишаня. – Как же вы не нашли!

Он пересек аллею и ломанулся в гущу кустарника. Несколько минут Мишаня с хрустом продирался сквозь сухие ветки, оставляя за собой подобие тоннеля.

– Во, нашел, сюда идите, – закричал он.

– Как это сюда, – возмутился Мотл, – там же другая линия.

– Когда родственника хоронили, после войны, да? С тех пор, сколько лет прошло? Еще одну линию достроили.

– Номер моя мама записывала, пятнадцать лет назад, – вмешался я. – Тогда этой линии не было.

– Пятнадцать лет, – тоже немалый срок. – Мишаня выбрался из тоннеля, отрусил ватник и вопросительно поглядел на меня.

– А почему же вы план не обновляете, – рассердился Мотл. – Специально людей путаете, а потом деньги берете?

– Я за план не отвечаю, – спокойно сказал Мишаня, – за план ты с директором разговаривай. А для спокойствия пей зеленку по вечерам, чтобы вавочки в голове зажили.

– Да вы, небось, в доле, – не утихал Мотл, – делитесь!

–Не шуми! – укоризненно произнес Мишаня. – Такой момент портишь! Человек издалека приехал, из-за моря, кучу денег на билеты извел. Когда еще он сюда попадет – неизвестно. Дай ему спокойно у могилы постоять! А ты все о деньгах, да о деньгах – о вечности подумай!

Своей тирадой Мишаня меня рассмешил. Я открыл кошелек и достал десять долларов.

– Спасибо!

– И тебе спасибо. Может, за могилкой присмотреть надо, побелить там, цветочки весной посадить, так это тоже недорого.

– Спасибо, спасибо, – вмешался Мотл, – я разберусь.

– Ну, разбирайся, болезный. А я к себе поеду. Ежели чего, знаешь, где искать.

Мишаня оседлал мотороллер. Двигатель несколько раз чихнул, потом, словно обрадовавшись, затрещал так, что впору было затыкать уши. Мишаня приветственно махнул рукой, дал газ и укатил.

Я втиснулся в тоннель и, цепляясь курткой за сучья обломанных веток кустарника, подошел к могиле. Невысокое надгробие, изначально серого цвета, потемнело от времени. Углы оплел мох, на лицевой плите пятнами благородной патины расцвел лишайник.

– Это мой прадедушка, Хаим-Дувид. Психометрист, всю жизнь проработал краснодеревщиком. Я его не помню, он умер почти сразу после моего рождения.

– Ю-ю!! – воскликнул Мотл. – Так ты правнук Краснодеревщика! А молчишь, как сирота казанская. Теперь понятно, почему тебя взяли в отдел «железной кровати».

– Мотл, не провоцируй! Дай постоять спокойно.

Мы не беседуем с мертвыми. Собственно говоря, беседовать на могиле не с кем, душа давно ушла и возвращается только раз в год, в день смерти, да и то ненадолго. Но есть на могилах больших людей скрытая нота, тонкий голос тишины. Если к нему прислушаться, узнать, войти в унисон, то заслонка на сердце может чуть-чуть повернуться.

Минут через пятнадцать я нарушил тишину:

– Так ты слышал о моем прадеде?

– Еще бы! Мне о нем «старые психи» сказывали. Известный человек был, только очень закрытый, на версту к себе никого не подпускал, лишь самых-самых. Г. к нему хаживал.

– Я почти ничего о нем не знаю. Несколько семейных историй, две старые фотографии. По словам бабушки, его сильно мучили головные боли. Она часто делала ему контрастные компрессы.

– Г. говорил, будто во время погрома девятьсот пятого года Краснодеревщику угодила в голову шальная пуля. Другого бы на его месте давно похоронили, а он выжил.

– Да, бабушка рассказывала. У него на темени образовалось углубление, в котором помещалось голубиное яйцо.

– Кстати, тут неподалеку есть Мемориал жертвам погрома девятьсот пятого года. Подойдем?

– Конечно!

Вот так удача, Мотл сам вышел на нужную тему. Меня явно ведет, все складывается, как надо. Значит, я на верном пути!

Мы выбираемся из тоннеля и по аллее продвигаемся в глубину кладбища.

– Да, о «железной кровати». Знаешь, Мотл, чему психометристы уподобляют заслуги отцов?

– Откуда мне знать? – Мотл изображает смущение. – Знаете ли вы украинскую ночь? Конечно, нет! Мы и слов таких никогда не слышали.

– Не кривляйся, а слушай, тогда знать будешь. Заслуги отцов – это ноль. Если ты единица, они делают из тебя десятку, если ты десятка, превращают в сотню. Но если ты ноль, никакие заслуги тебе не помогут.

– У меня всегда было сложно с математикой, – улыбается Мотл. – Но мы уже пришли.

Мемориал находится прямо у забора, в дальнем конце кладбища. Выстроенные полукругом огромные плиты базальта выгораживают из плотно заселенной территории небольшую площадь. Посреди полукруга портал, напоминающий арон-хакодеш в синагогах. Слева и справа от него к базальтовым плитам прикреплены мраморные доски с фамилиями. Мое сердце екает. Вот оно.

Из первых уроков психометрии, преподанных мне отцом, лучше всего я запомнил случай на трамвайной остановке. Стояла промозглая одесская зима, студеный морской ветер с легкостью продувал пальто и два свитера, заботливо надетые на меня мамой. Я весь дрожал от холода и поминутно озирался, когда же придет нужный трамвай. Вагоны следовали один за другим, но наш почему-то запропастился. Отец страдал от холода не меньше моего, но виду не подавал. Более того, он ни разу не обернулся на шум приближающегося трамвая. Когда я совсем извелся, он прижал меня к себе и сказал:

– Из-за того, что ты прыгаешь, точно зайчишка, трамвай быстрее не придет. И оттого, что вертишь головой, будто пропеллером, номер вагона не сменится на нужный. Стой спокойно и жди. Космос тебя проверяет, а Космос не любит суеты. Как только ты успокоишься, трамвай сразу появится.

Я был послушным мальчиком и очень верил отцу. И трамвай действительно пришел через несколько минут.

Все мое детство прошло под пристальным взглядом отца. Полученную от мамы шоколадку я никогда не мог съесть сразу, а лишь после полуторачасового вылеживания на видном месте, перед моими глазами. Подарки ко дню рождения несколько дней хранились на полочке в трюмо. Дверцы трюмо не запирались, и я мог совершенно безнаказанно забрать подарки или, развернув, хотя бы поглядеть на него. Но такого я ни разу не сделал.

Двести семьдесят второй номер должен был оказаться во второй половине досок, слева от портала. Я спокойно двинулся к правой части и начал медленно обходить доску за доской, скользя глазами по списку фамилий.

– Ищешь кого-то? – спрашивает Мотл.

– Да, ищу. Может, встречу знакомую фамилию. Я ведь много времени просидел в архивах и знаю наизусть истории десятков людей.

Напротив портала я остановился и постоял с минуту, вслушиваясь. Пусто. Здесь ничего нет, просто камни.

Не спеша перехожу к левой части и медленно двигаюсь по дуге. На каждую доску помещается двадцать фамилий, значит, мне нужна четырнадцатая, вот она, двести семьдесят… оп-па-па, как же так, 272-ой, 273-ий и 275-ый номера пусты. Вопросительно смотрю на Мотла.

– Видишь ли, Мемориал переносили, при перевозке несколько досок раскололось, их восстанавливали. То ли на них с самого начала ничего не было, то ли восстановить не сумели, кто теперь знает. А вообще на стеле 19 пустых номеров.

– Это случайность или нечто большее, чем случайность? Кто бы подсказал?

– Никто не подскажет. Тут глубоко в архивы зарываться надо. Ты же спец по бумажным делам, давай, займись.

– Я?

– Да, ты. Я тебя выбираю.

Медленно бредем к выходу. Мотл откровенно меня рассматривает. Наверное, разочарование слишком явно написано на моей физиономии. Надо сменить тему.

– Мотл, получается, реб Арье-Лейб вместе с Исааком Эммануиловичем сиживали на этом самом заборе?

– Реб Арье-Лейб сиживал только на литературных заборах, а вот Бабеля тут никогда не было. Кладбище, которое он описывает, давно снесли. На его месте теперь тигры рыщут и змеи ползают.

– Шутишь?

– Абсолютно серьезен. Зоопарк там построили. Еще до войны…

На звук заведенного мотора из хибары появляется Мишаня.

– Отбываете?

– Не видишь? – Мотл отворачивается и начинает потихоньку сдавать задним ходом. – Хоп!

– Ну, ты того, передавай привет Святой земле, – вдруг произносит Мишаня. – От одесситов и гостей нашего города.

«Ниссан» выскакивает на шоссе, Мотл круто разворачивается и дает газ. Краем глаза я успеваю заметить как Мишаня, стоя в проеме кладбищенских ворот, в знак прощания поднимает руку.

Общество психометристов располагается в том же самом здании, где оно находилось до революционной страды начала прошлого века. Мне его еще отец показывал.

Деньги на постройку собирали несколько лет. Обращались к психометристам Москвы и Петербурга, писали в Ригу, Варшаву. Каждая семья в Одессе дала несколько грошиков. В девятьсот первом строительство завершилось, и Общество переехало в новое здание. Сразу открылись десятки кружков, заработала редакция газеты, пошли разговоры об открытии начальной школы с психометрическим уклоном.… Все прахом пошло, пеплом развеялось.

В середине двадцатых в здании размещалась агитбригада «Синяя блуза», затем училище культпросвета, а после войны – станция телефонного прослушивания известного комитета. С началом перестройки психометристы обратились во все мыслимые инстанции, и невозможное свершилось: здание вернули вновь учрежденному Обществу.

– Я своими руками выметал ГБ-шный мусор! – гордо произнес Мотл, паркуясь во дворике, перед фасадом здания. – Они, по злобе, только что по углам не нагадили. Но все равно пришлось убираться; собрать свою аппаратуру и очистить помещение.

Стены здания, сложенные из камня-ракушечника, почернели от соленого ветра и горечи времени. Мы заходим вовнутрь, и на меня обрушивается вал запахов. Израиль молодая страна, в ней почти нет старинных жилых зданий, а те, что сохранились, внутри полностью переделаны на современный лад. Я успел позабыть, как пахнут деревянные, потрескавшиеся рамы, наслоения старой краски на стенах, потертые обои, древние канализационные трубы. Запахи столетнего людского проживания, сливаясь вместе, создают особый, ни с чем не сравнимый аромат. Так пахли дома, в которых я жил в Одессе и куда ходил в гости к друзьям, так пахло в детском садике, на Спиридоновской, и в 26-й школе, на Старопортофранковской. Прошлое обрушилось на меня, навалившись внезапно, словно рысь с ветки.

Впервые увидев Веру на сцене во Дворце студентов, я онемел. Сначала онемел, а потом воспламенился, как сигнальная ракета. Шуму и треску я наделал не меньше, и скоро все знакомые знали о моем увлечении. Всерьез к нему никто не относился, Вера была на 8 лет старше меня, успела побывать замужем, родить дочь, развестись, закончить консерваторию. До нее слух о моей страсти долетел на второй день, вернее, я постарался так организовать ход нескольких бесед, чтобы слова, якобы сказанные в разгаре чувств, оказались переданными адресату.

Разыграв перед нужными людьми роль безутешного влюбленного, я очень скоро получил номер телефона и адрес. Впрочем, играть эту роль не представляло труда, она полностью совпадала с моим настроением.

В один из вечеров я поднял трубку. Самым трудным было набрать номер. Услышав ее голос в телефонной трубке и произнеся несколько фраз, я, неожиданно для самого себя, успокоился. Во мне вдруг включился психометрист, и ситуация предстала ясной, будто фишки на картонном поле детской игры. Ослепительная на сцене, Вера оказалась весьма слабым противником, через пять минут разговора она полностью очутилась в моей власти.

Мы начали встречаться. Вначале тайно, чтобы не шокировать знакомых, затем открыто. Главным барьером для меня оказалась ее маленькая дочь. Вера постоянно держала ее рядом с собой, как теперь я понимаю, абсолютно намеренно. После замужества она старалась пристроить девочку кому угодно, лишь бы остаться свободной на несколько часов, но в пору моих ухаживаний ребенок вертелся вокруг нее, словно привязанный коротким поводком.

Я, сам еще не повзрослевший мальчишка, относился к девочке как ровня, мы были из одной группы, а Вера, принадлежала к другой – она уже стала родителем, а мы оставались детьми. Точку моего внезапного повзросления я помню совершенно точно. Перелом возрастов произошел в детском садике, куда мы с Верой зашли после репетиции.

Вера держала девочку в ночной группе, ребенок всю неделю жил в садике, отправляясь домой лишь на выходные. В этот раз, видимо, из-за меня, Вера решила забрать ее посреди недели. Мы пришли в садик около восьми вечера. Он располагался на первом этаже старого дома, занимая две объединенные квартиры. Дверь оказалась не запертой, и мы тихонько вошли в прихожую. В садике было тихо, несколько детей понуро сидели в разных углах большой комнаты, торжественно именуемой залом. Девочка, не заметив нашего прихода, сидела, окруженная куклами, и рассказывала им свою историю.

– Они меня все время спрашивают: где твой папа, где твой папа? А потом смеются: нет у тебя папы. За всеми папы приходят, а за тобой нет. А вот и не правда! Так не бывает, у всех деток есть мама, и есть папа. И у меня был. Хороший, добрый, большой папа. Его на войне немцы убили.

Куклы, сгрудившись в кружок, молча слушали историю, и в их поцарапанных глазках стояли настоящие слезы.

Несколько минут я не мог говорить, а потом понял: для этой девочки отцом стану я.

Подробности той сцены давно исчезли из моей памяти, остались только две: поцарапанные глазки кукол и запах садика, очень похожий на запах в Обществе психометристов.

Мы слегка задержались на кладбище, и народ успел собраться. Полный зал, человек около ста. Мотл усадил меня за маленький столик на сцене, произнес несколько слов и скрылся. Народ смотрел во все глаза, напряжение взглядов ощущалось почти физически. Лора и Таня сидели в первом ряду и глядели на меня так, будто я за время экскурсии по Музею ухитрился утащить половину полотен и сейчас начну объяснять, как мне удалось такое провернуть.

Я использовал старый, отработанный прием: извлек из кармана колокольчик, поднял его над головой и несколько раз позвонил, перемежая звонки длинными паузами, а затем осторожно поставил его посреди стола. Пока зал заинтриговано рассматривал звонилку, я спокойно прозондировал поле. Ну-ну, не «Общество психометристов», а сплошной детский сад! Только из угла, в котором укрылся Мотл, доносилась мощная пульсация.

Я задал эмоциональную составляющую, вбросил ее в зал и начал лекцию.

Вообще-то говоря, в ящичках моей памяти уложено больше двадцати всякого рода лекций, и я, в зависимости от обстоятельств и аудитории, извлекаю наиболее подходящую. Сегодня мне представилось наиболее разумным поговорить о психизме вещей. Я начал с цитаты из работы известного одесского психометриста Ш.

«Каждая, как одушевленная, так и неодушевленная вещь, включает в себя определенную, связанную с ней, сумму психического содержания, прямого или символического, имеет определенную психологическую насыщенность, иная большую, иная меньшую. Все это невидимые и осязаемые флюиды, оставляемые нами на вещах. Окружающие предметы не индифферентны, не пассивны, как на первых порах может показаться, а всегда наталкивают нас на определенные мысли, поступки, действия».

Еще не закончив цитировать, я заметил, как Таня заерзала, словно укушенная комаром. Она явно хотела что-то вставить или добавить к моим словам, но сидевшая рядом Лора несколько раз сердито дернула ее за рукав.

Примеры, поясняющие психометрические правила, я всегда выбираю из области, понятной и близкой аудитории. Учитывая специфику места, я взял для иллюстрации стихотворение Пушкина «Храни меня, мой талисман». И вот тут-то меня ожидал сюрприз. В середине лекции Лора все-таки не смогла сдержать Таню, та подскочила, словно чертик из табакерки, и выпалила несколько фраз, которые мне кажутся вполне достойными упоминания. Но лучше все изложить по порядку, тем более, что пример со стихотворением Пушкина я еще нигде не записал, и это хорошая возможность изложить его на бумаге.

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан.

Когда подымет океан

Вокруг меня валы ревучи,

Когда грозою грянут тучи,

Храни меня, мой талисман.

В уединенье чуждых стран,

На лоне скучного покоя,

В тревоге пламенного боя

Храни меня, мой талисман.

Священный сладостный обман,

Души волшебное светило...

Оно сокрылось, изменило...

Храни меня, мой талисман.

Пускай же в век сердечных ран

Не растравит воспоминанье

Прощай, надежда; спи, желанье;

Храни меня, мой талисман.

Замечательные строфы! Сколько интеллигентов знали их наизусть, носили в своем сердце. Можно, без преувеличения, сказать, что они запали в душу нескольких поколений, то есть, стали частью этой коллективной души. Подобно тому, как продукты, которые мы употребляем в пищу, превращаются в наше тело, так и духовные ценности, отлагаясь на сердце, вкрапляются в сияющую корону души и становятся уже не телом, то есть чем-то невероятно близким к личности, но, все-таки, еще не личностью, а проникают еще глубже, превращаясь в нас самих. На какие же «мысли, поступки, действия» наталкивают нас эти прекрасные строфы? Чтобы разобраться, попробуем восстановить историю их написания.

В 1823 году опальный поэт томился в Кишиневской ссылке. Пыльный, маленький городишко, пропахшие щами гостиничные номера, хлопанье рассохшихся дверей, наглые жидовские петухи, ни свет, ни заря горланящие под окнами, и полное отсутствие благородного общества. Спасение пришло, откуда не ждали: просвещенный губернатор Малороссии, граф Михайла Воронцов, узнав о бедственном положении поэта, вытребовал его к себе в Одессу.

А в Одессе, в Одессе пошла совсем другая жизнь! Губернатор определил Пушкина в чиновники, обязанностей почти никаких не назначив, а жалованье положив приличное. В городе представлял театр, выходили газеты, почти каждый день приходил корабль из-за моря, принося вместе с горькими налетами соли на мачтах, книги, новости, слухи.

Да и публика в городе собралась не чета кишиневской – было с кем поговорить. В довершение прочих благ Воронцов ввел поэта в свой дом, разрешил пользоваться библиотекой и познакомил с женой, красавицей Елизаветой Ксаверьевной.

Пушкин с детства верил в счастливые неожиданности, ждал их. К сожалению, это ожидание почти ничего, кроме горечи, не приносило. Но на сей раз ему действительно повезло: блистательная графиня почти сразу откликнулась на его любовь. Тринадцать месяцев пролетели как одно мгновение, если кто и омрачал настроение Александра Сергеевича то, разумеется, сам граф Воронцов. Обманутый муж смешон, особенно когда он пытается компенсировать поражение на амурном фронте излишним служебным рвением, и Пушкин пишет свою знаменитую эпиграмму:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что

Долго ли, коротко ли, но, как часто бывает в пылу грешной активности, Елизавета Ксаверьевна вдруг забеременела и в отчаянии призналась во всем мужу. Мрачные подозрения, которые губернатор изо всех сил гнал от сердца, оказались еще более мрачной действительностью.

Властью в Новороссии Воронцов пользовался практически безграничной. Самое быстрое средство сообщения на тот момент – перекладные, везли депешу в Петербург почти две недели, и столько же обратно, таким образом, верховная власть, включая тайную полицию, принадлежала губернатору почти бесконтрольно. Сделать он мог с поэтом многое; во всяком случае, помимо официальных способов наказания, всесильный губернатор мог, отправив Пушкина в командировку, легко инсценировать нападение разбойников или другой, трагический случай. Просвещенный правитель Михайла Воронцов просто выслал поэта на его родину, в Михайловское.

Прощаясь, графиня подарила любовнику перстень. Надпись на перстне была на непонятном языке, и в сочетании с романтической обстановкой дарения, перстень немедленно приобрел в воображении поэта статус талисмана. Долгими зимними вечерами в Михайловском, под завывание ветра в печной вьюшке, Александр Сергеевич часами разглядывал перстень, вспоминая ласковое море, теплые берега Одессы и мягкие губы Елизаветы Ксаверьевны. Так родилось стихотворение.

Любопытно, что спустя много лет, оказавшись в любовном треугольнике на месте графа Воронцова, Александр Сергеевич повел себя далеко не так благородно. Дантес оказался более удачливым стрелком, ему повезло больше, чем Пушкину. Но если два человека добровольно подходят к барьеру с заряженными пистолетами в руках, убийцей можно назвать каждого, просто одному повезло больше, а другому меньше.

Прогрессивная общественность гневно осудила Дантеса. «Не мог он знать, в тот миг кровавый, на что он руку поднимал!». Как это не мог? На обманутого мужа, на рогоносца, коих так много было на жизненном пути Александра Сергеевича. Но общественность судит не по законам правды и справедливости, ее понятия добра и зла постоянно меняются, в зависимости от объекта приложения. Окажись застреленным Дантес, вряд ли бы сегодня кто-то, кроме историков, знал о существовании такого человека.

Именно с этой дуэли в русской культуре началось отождествление понятий «поэт» и «трагедия». «Поэт – тот, кому стреляют в живот», – подвела итог Марина Цветаева, окончательно укутав образ стихотворца флером жертвенности и мученичества.

Но какие же тайна и урок заключены в обстоятельствах гибели Пушкина? Нет, ему не была дарована смерть во искупление, смывающая из памяти людской грязное пятно соблазнителя, он был убит, будучи обманутым и обиженным, до конца испив чашу унижения и муки, которую сам столь часто подносил другим.

Называя вещи своими именами, приходиться признать, что поводом для написания замечательного стихотворения «Храни меня, мой талисман» послужили предательство, черная неблагодарность, супружеская измена и рождение байстрюка.

Сумма психического содержания таких строф, способна оказать весьма неблагоприятное воздействие на душу человека, прилепившего их к своему сердцу. Психометристы, которые проникли до самых глубин души, весьма отрицательно относятся к поэзии, считая ее набором мусора и грязи под красочным фасадом благозвучия. Их диагноз в точности совпадает с признанием Анны Ахматовой: «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Да, Анна Андреевна, теперь и мы знаем».

В этот момент Таня сорвалась с места и взволнованно заговорила, почти срываясь на крик.

– Но почему у вас всегда так: если хвалите кого-то, то без имени, а коль ругаете, даже отчество не забываете упомянуть! Ваш таинственный психометрист Ш. – это же профессор Евгений Александрович Шевалев, выдающийся одесский ученый, внесший огромный вклад в развитие медицинской науки. Не стесняйтесь, называйте, называйте имена достойных людей!

Она перевела дух и оглядела аудиторию. Публике всегда нравится конфликт между докладчиком и слушателем, поэтому Таня обнаружила в зале сочувствие и понимание.

– И про Пушкина ваша теория давно устарела. Ее Семен Гейченко придумал, директор заповедника «Михайловское-Тригорское», чтоб деньги под реставрацию получить. Понимал человек как крепко музейное дело мифами да легендами сшито! Для денег он и придумал «живого Пушкина». Так и говорил:

– Мы сделаем музей, посвященный человеку, а не памятнику!

И собрал вместе все мифы и враки про похождения Александра Сергеевича. Ни один партийный бонза не смог отказать, все подписали под незаконнорожденных детей и адюльтеры.

А потом Гейченко издал буклет «Потомки Пушкина», в котором к пушкинским детям причислялась Софи Воронцова. С тех пор и покатилась эта грязь по свету. Мертвого легко обидеть, даже если он великий. Пушкин вам уже не ответит, и вы пользуетесь его молчанием, некрасиво пользуетесь…

Голос сорвался, Лора рывком осадила Таню, прижала к себе, начала гладить по плечам. Аудитория зашумела, заволновалась. Пришлось успокаивать.

– Да, вы правы, это действительно профессор Шевалев. Называть всех своими именами легко сегодня, но двадцать лет назад психометриста Ш. могли уволить за причастность к нелегитимному движению, а сорок лет назад могли и посадить. Движение психометристов существует очень давно, были в его истории приливы любви со стороны властей и периоды преследований. Никто не знает, что принесет завтрашний день. Поэтому мы предпочитаем использовать сложившуюся веками практику и называть друзей по первой букве имени. И понимающий – поймет.

Кроме того, какая вам разница, кто автор приведенной мысли – Евгений Шевалев или, скажем, Ишаягу Гиссер? Вас интересует мысль или личность автора? Другое дело, если вы пишете биографию Шевалева. Так вы пишите биографию Шевалева?

Я пристально посмотрел на Таню и замолк. Взгляды всей аудитории устремились на нее. Выдержать такое давление не просто, и Таня тут же сдалась.

– Нет, – ответила она уже нормальным голосом, – я не пишу биографию Евгения Александровича.

– Вот и прекрасно. Тогда вернемся к Пушкину. Я благодарю вас за интересную гипотезу, но мои данные взяты из статьи, подробно исследовавшей воронцовскую «love story» – «Храни меня, мой талиман...» Т.Г.Цявловской. Впервые статья была опубликована в 1974г в альманахе «Прометей» и наверняка уже не раз переиздавалась, особенно к 200-летию поэта. Уже по названию можете судить, что Цявловская считала, будто кольцо подарено Воронцовой, но какое именно кольцо – не вполне ясно... Впрочем, так ли важен наш спор? Речь, в конце концов, идет не более чем о частном примере, иллюстрирующем общее правило. Если вам не по душе этот конкретный случай, я могу привести другой.

Напряжение спало, и я продолжил лекцию. В конце, как всегда, оказалось много вопросов, потом народ долго не расходился, толпясь у выхода, разбиваясь на компании. Понятное дело; после такого рода лекции трудно спокойно уйти домой, общение хочется продолжить, если не с лектором, то хотя бы, с друзьями.

– Поднимемся, попьем чаю? – на правах хозяйки предложила Лора. – У меня кабинет на втором этаже, пока все разойдутся, посидим в узком кругу…

К сожалению, пришлось отказаться. Сегодня был длинный день, я устал и порядком проголодался. Гостиничный номер с чайником и домашними припасами привлекал меня сильнее любого общения. Аккумуляторы надо вовремя подзаряжать, не дожидаясь кризисов.

Здание Общества находится в десяти минутах ходьбы от гостиницы. С провожатыми пришлось распрощаться вежливо, но твердо.

– Я позвоню часа через два,– Мотл все понял сам. – Уточним план на завтра. Хоп!

Что за чудо, этот Мотл!

Над Одессой качался легкий дождь. Он шуршал в кронах платанов, едва слышно постукивал в витрины дорогих магазинов, шептался с асфальтом. Я поднял воротник куртки и осторожно зашагал к гостинице. Холодный воздух освежал разгоряченное лицо. Огни проезжающих машин дробились в маленьких лужах на тротуаре, глубокий воздух осени влажно щекотал ноздри. Мне было хорошо. Просто хорошо, без объяснений. Впервые за последние годы.

В гостинице проскочил поскорее мимо охранников, усталой блондинки на страже, в лифт, и в номер. Лист от подлодки я утром не выключил, и в номере стояла приятная теплынь. После такого дня самое главное – горячий, крепкий душ, все остальное – потом. Ванна сияла, из горячего крана лился настоящий кипяток, зеркало перед умывальником сразу запотело. Многое с себя надо смыть, выступления перед большой аудиторией всегда оставляют паразитов на поле, ну, и кладбище, само собой, тоже не пустое место.

Пока закипал чайник, я проделал несколько упражнений, достал из чемодана припасы. Заварил чай, разложил еду на столе и замер на несколько минут. Глаз ест, глаз пьет. И не меньше, чем желудок. Пусть сначала насытится зрение.

После ужина, спокойно откинувшись на спинку кресла, я прокрутил в памяти прошедший день. В детстве отец требовал перечислить вслух все события и следил, не забыл ли я упомянуть даже самую мелкую мелочь. Такая «пробежка» давно превратилась в привычку, и, если она мне не удается, я плохо сплю и просыпаюсь с дурным настроением.

Итак, мне было хорошо. Почему? Когда плохо, мы не забываем повторять этот вопрос, но, когда жизнь на каком-то отрезке складывается удачно, спросить: а почему, собственно? – нам даже не приходит в голову. Человек существует с изначальной претензией на благополучие, претензией, ни на чем не основанной и ничем не заслуженной, если вообще предположить, что хорошую жизнь можно снискать страданиями или приобрести болезнями.

Опытный психометрист научен с большой осторожностью и вниманием относиться к реакциям организма. Дело в том, что мозг не в состоянии осознанно переработать весь вал катящейся на человека информации и подавляющую часть перемалывает в подсознании, выдавая решение на капитанский мостик в виде эмоции: нравится – не нравится. Наши симпатии и антипатии вовсе не случайны, они – результат тщательнейшего анализа событий и проверки на соответствие уже приобретенным привычкам и вкусам. Мы мудрее, чем о себе думаем.

Итак, мне хорошо. На уровне разума я не нахожу для этого серьезных причин; моя ситуация нисколько не улучшилась за прошедший день. Даже наоборот, ухудшилась. Но на сердце легко. Значит, все-таки произошло нечто, чего я пока не уловил, и это «нечто» – сильно в мою пользу. Ладно, сяду писать дневник, возможно, соображу.

Звонок телефона, напоминал треск древнего будильника Чистопольского завода. Я уже отвык от таких беспощадных звуков: западные телефоны и будильники стараются разбудить, но не напугать. А тут – старый барабанщик какой-то! Мотл на проводе.

– Оклемался, болезный? Чай пьешь, систему прокачиваешь?

– Уж больно ты догадостный! Часом не Мастер?

– Конечно, Мастер, Мастер похоронных дел! Есть такая профессия, родину очищать. Но к делу; завтра у тебя лекция в четыре часа, на сей раз публику соберем более избранную. А с утра Лора приедет, покатает по городу. Есть возражения?

– Да нет, все хорошо.

– Ну, до встречи. Не обижай девочку, у нее семейная жизнь накренилась, подскажи, если спросит. Она к тебе с большим пиететом относится, все-таки, ты ее бывший учитель.

– Хорошо, постараюсь. А когда она будет?

– Я думаю, она сама позвонит, договорится. Ладно, спокойной ночи. Лекция твоя мне понравилась.

– Спасибо, дорогой. Спасибо, что вспомнил.

–Хоп!

Снова откидываюсь на спинку кресла. От желудка по телу разливается приятная теплота. Вытягиваю ноги; если так посидеть с полчаса – можно не спать до утра.

Иногда я задаю на семинарах вопрос:

– Почему телесные удовольствия более распространены и более почитаемы, чем интеллектуальные или духовные наслаждения? Ведь разум у человека развит лучше тела, мозг постоянно улавливает и перерабатывает гигантские объемы информации, в то время как у большинства людей физические возможности используются едва ли на треть?

Шуму, обычно, этот вопрос вызывает много. Споры длятся иногда по нескольку дней. Вопрос действительно непростой, и у него есть множество толкований и аспектов. Но, если выделить главное, то дело, наверное, заключается в уровне готовности систем, реагирующих на интеллектуальные и физические раздражители.

Тело находится в большей «боевой готовности», чем разум, и поэтому легче и острей реагирует на удовольствия. Причина кроется в степени контроля человека над его системами. Физиологические процессы протекают в нас автоматически; мы не заставляем желудок переваривать пищу, почки – вырабатывать кровь, а легкие – вдыхать воздух. Они живут сами по себе, и потому уровень их реагирования высок.

Чтоб почувствовать духовные наслаждения, необходимо манипулировать интеллектуальной системой, которая не работает автоматически, а подчиняется личности человека. Для ее «раскачки» необходимо приложить усилия. Отсюда, кстати, можно понять, где главное в нас, а где второстепенное. То, что Космос поставил на автоматическое самообслуживание и вывел из круга управления, видимо, не нуждается в нашем вмешательстве и, следовательно, не есть главное. То же, над чем мы должны работать: улучшать и совершенствовать, полностью подчинено нашей власти и является главным в человеке.

Но как приятно после ужина дремать в мягком кресле, вытянув ноги возле теплого листа. Моя подводная лодка, покачиваясь, отдает швартовые и начинает медленный круг над спящей Одессой. По рыбам, по звездам…

Д-р-р-р, опять телефон. Лора, небось. Точно, она. К девяти? Замечательно! Да, в холле. Устал. И вам. Спокойной ночи.

Мягкие волны сна еще качают мое тело, но голова уже над поверхностью. Сколько же я спал? Восемь минут. Что ж, пора приниматься за дело.

Д-р-р-р, телефон. Это еще кто, вроде все уже отзвонили!?

– Привет, братан, с приездом.

– Простите, с кем имею честь?

– Не узнал, значит? Нехорошо забывать родственников, особенно близких.

–И все-таки, уточните, пожалуйста.

– Да Филя это, Филя, совсем ты от коллектива отбился.

А-а, Филька! Действительно, есть у меня такой родственник, единственный, оставшийся в Одессе. Его мать – моя тетя, дочь погибшего на фронте сына прадеда Хаима. Мы почти ровесники, в детстве даже дружили, но потом, годам к тринадцати, разошлись; каждый занялся своим делом. Он постоянно маячил на окраине моей жизни, почти никогда не оказываясь близко к центру. Братом он меня не называл. Это что-то новое.

– Привет, Филька! Действительно, не узнал, богатым будешь. А кто тебе сообщил о моем приезде?

– Обижаешь! Город маленький, все на виду, ты только таможню прошел, а мне уже сообщили, братан твой приехал. Ну, долго по телефону говорить будем? Давай спускайся, посидим в ресторане.

– Куда спускаться? Ты вообще, где?

– Я ж тебе говорю, в холле гостиницы. Вали вниз, я машину отпустил, можем часик покалякать без помех.

Н-да, честно говоря, калякать с Филькой после такого дня несколько не входило в мои планы. Но деваться некуда. И кроме всего прочего, интересно – как он? Мы не виделись лет двадцать, провожать нас он не пришел, и за все годы прислал только один раз поздравительную открытку с первым мая. Настолько пальцем в небо, что даже не смешно.

– Хорошо, переоденусь и приду.

– Вот и замечательно, а я пока столик закажу. Ты пьешь водку или коньяк?

– Филька, я вообще не пью, ничего не заказывай. Просто посидим, поговорим.

– Э-э, так не годится, столько лет не виделись, и сидеть всухую. Шампанское, вино, пиво? Выбирай, не стесняйся.

Да, вот теперь я вспомнил, Филька развернул в Одессе какой-то бизнес и вроде даже преуспел. Понятно, отчего так напирает на угощение. Стиль жизни.

– Филька, мне «Боржоми», помнишь, вода была такая минеральная. Договорились?

– Давай уже, иди, спускайся, будет тебе «Боржоми», праведный ты наш.

Он разгуливал по холлу, резко бросая слова в сотовый телефон, почти не заметный в его волосатой ладони. Растолстел, поседел. Походка хозяина жизни; ногу ставит на каблук, животик выпячен, подбородок задран кверху. Одет во все черное: тонкий свитер под горло, черная куртка, не кожаная, а типа тонкой дубленки, хорошо отутюженные брюки, туфли без выкрутасов, простая гладкая кожа, но за версту видно – дорогая обувь.

– Братишка! – Филька распахнул объятия и сгреб меня в охапку. Пахнет «Эгоистом» – мужской одеколон, «Шанель».

– Пойдем, дорогой, пойдем!

Телефон в его руке продолжал верещать уже из-за моей спины. Филька расцепил охват и грозно рыкнул в трубку.

– Обсуждалово закрываю. Бай!

Зал, в котором проходила моя свадьба, я узнал с трудом. Уюта в нем не прибавилось, а дурного вкуса стало заметно больше. Ковровые барельефы на стенах сменились кричащими постерами с изображением сильно волосатых существ среднего пола. Те, которые без бороды, скорее всего, могли оказаться девушками, хотя в такой компании ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

В ресторане царила атмосфера интима, то есть, отличить вилку от ложки можно было только на ощупь. Юпитеры под потолком освещали лишь фотографии волосатой компании, всем остальным приходилось довольствоваться отраженным светом. На высоких стульях у стойки бара в живописных позах сидели четыре девушки. Лампочки, вделанные в верхнюю панель стойки, высвечивали их, словно артистов на сцене. Тихо играла музыка, и это, несомненно, была главная удача вечера.

– Ты знаешь, Филька, по-моему, такое затемнение устраивают, чтоб клиент не разобрался, какую гадость ему навалили в тарелку.

– Да нет, еда у них классная, сейчас сам определишь.

Из полумрака внезапно материализовался официант и вкрадчивым голосом попросил пройти за столик. Приглашающе взмахнув рукой, он пошел впереди, указывая дорогу. Двигался официант с грациозностью огромной котяры.

Столик оказался солидных размеров столом, густо уставленным тарелками и бутылками разного калибра.

– Приятного общения, – пожелал официант, – если понадоблюсь – я рядом.

Он вдвинулся в полумрак боком, словно в волну, и тут же исчез.

– Филька, я же тебя просил!

– А ты не ешь, не ешь, ты только смотри и пей свой боржомчик. Вот, бутылочку приготовили.

При слове «боржомчик» официант проявился из темноты, одним движением сорвал закрывашку, бесшумно наполнил стоящий передо мной бокал и снова пропал.

– Я ж целый день на работе, верчусь, бегаю, не до «поесть», так хоть поужинаю по-человечески, с оттягом.

Глаза привыкли, и содержимое тарелок приобрело вполне привлекательный вид. Филька набулькал вина из бутылки с длинным горлышком и, протянув ко мне фужер, предложил:

– Со свиданьицем?

Я осторожно звякнул о фужер своим бокалом.

– Будем здоровы!

Ел Филька быстро, но аккуратно. Не чавкал, не елозил локтями по столу. В общем, вел себя вполне достойно.

– Извини, – сказал он, прерываясь на секунду, – заморю родимого, чтоб сосать перестал, и поговорим.

Одна из четырех девиц соскользнула со стула перед стойкой и направилась в нашу сторону. Походка однозначно выдавала как ее профессию, так и намерения. Бедрами она покачивала так, будто в ресторане сильно штормило, и палуба убегала из-под ее сильно обнаженных ног. Юбка у девицы заканчивалась там, где должны были начинаться трусики, а верхние пуговицы блузки она позабыла застегнуть.

– Мальчики, вам не скучно?

Филька прожевал, отхлебнул из бокала и коротко приказал:

– Пошла вон.

Девица развернулась и, так же виляя бедрами, вернулась к стойке.

–Зачем ты так грубо?

– Дешевка, титька тараканья. Посидеть нельзя спокойно, липнут, точно шпроты на усы.

Филька тщательно утерся салфеткой, откинулся на спинку стула, вытащил из пачки сигарету и со вкусом прикурил.

– Хорошо! Вот в такие минуты я чувствую вкус жизни, ее течение, как она огибает меня, пенит, бесится, будто вода в джакузи, а я запускаю в нее руки по плечи и вырываю свое.

Одно из правил психометрии гласит: разговаривать с каждым человеком на его языке. Первый слой этого правила означает переходить на метафорический уровень собеседника и понятную для него лексику. Второй, и главный, разговаривать о нем самом.

В принципе главная цель любой беседы – поговорить о собственных проблемах. Прислушиваясь к разговорам на улице, в автобусе, я постоянно поражаюсь человеческой способности вести длинные разговоры с воображаемым слушателем. Предположим, двое уселись поговорить, и первый хочет сообщить второму нечто о себе, рассчитывая на сочувствие и поддержку. Но стоит ему умолкнуть, как вместо понимания собеседник вываливает на него свои проблемы. Разговора, по существу, нет, каждый обращается к воображаемому слушателю, и в результате высокие договаривающиеся стороны расходятся, в лучшем случае ни с чем, а в худшем – с ощущением напрасно потраченного времени.

Психометрист – тот, кто умеет слушать. Дайте человеку возможность поговорить о себе, расспросите, покивайте головой, произнесите несколько ободряющих слов – и он ваш.

В полном соответствии с правилом я задаю вопрос. Просто и в лоб.

– Слушай, мы же с тобой столько не виделись. Расскажи, что ты делал эти годы?

Филька довольно щурится.

– Эх, сколько видано! С тех пор, как мы в этом зале твою свадьбу гуляли, столько всего утекло.

– Помнишь, значит, свадьбу.

– Конечно, ваш стол стоял там, где сейчас бар, а я у окна сидел, под постером. Кстати, Вера тебе еще не надоела? Сколько лет можно яйца в одно гнездо складывать, м-м-м??

– Еще нет.

– А то смотри, могу профессионалку подкинуть! Бедраж, шапочки для близнецов – четвертый номер, гнется, словно пружина, но не ломается. О деньгах не думай, все за счет заведения!

– Филька, ты же о себе начал, а на меня перешел. Не дело, братишка!

– Тоже прав, вот где ты прав, там ты прав, ничего не могу сказать. Есть среди вас всякие, воображают много, ходят фертами, а задница в заплатах.

– Ты о ком?

– Да о твоих дружках из общества психометристов. Мотла знаешь?

– Знаю.

– Я с ним вместе в строительном управлении пахал, лет пятнадцать назад. Был не лучше других: воровал, где мог – не стеснялся, пиво вечером вместе принимали, девку-нормировщицу в углу обжимал. А теперь, психометрист, психометрист, герой нашего времени! Я ему говорю как-то: ты про Краснодеревщика слышал? А он мне дурачка строит, – какой такой Краснодеревщик? А я ему говорю, этой мой прадед. Когда твои родственники на Привозе гнилой селедкой торговали, про моего слава на всю империю шла.

– На какую империю?

– На Российскую! Ты что, забыл? Краснодеревщик ведь и твой прадедушка, не только мой.

Да, научный факт – Филька такой же потомок Краснодеревщика, как я. И даже больше, он ведь по мужской линии, прямой наследник, а я через бабушку. Был бы прадед Хаим жив, ох и устроил бы он головомойку незадачливым потомкам, за сидение в ресторане, скабрезные разговоры, и вообще. По совокупности.

– Ну, так я отвлекся! – Филька закурил новую сигарету, небрежно бросил зажигалку на стол и крепко приложился к бокалу с вином.

– Когда вы свалили, начал и я подумывать о прогулке за бугор. Израиль меня не привлекал ни тогда, ни сейчас, и я рванул в Германию. Мазанул там, подмигнул тут, короче, через три месяца меня выпустили из резервации на вольный воздух Неметчины. Денежки у меня с собой были, и я их тут же вложил в шпиль-халле, зал с игральными автоматами и пивом. Хоть номинально я владел половиной этого заведения, но пахал, будто последний турок. Разносил кружки, мыл посуду, подметал, чистил заблеванный немцами сортир, лишь бы не платить лишнюю копейку. Ложился в три ночи, вставал в десять утра с дурной головой и – бегом в заведение: привести в порядок, надраить, прикупить, чего не хватает. Зарабатывал совсем даже неплохо, приварок катил жирный, но через полгода мне такая житуха остохренела, а еще через полгода продал я свой пай и укатил в Швецию. Почему в Швецию? А бабы мне ихние нравились, гладкие, ухоженные кобылки. Вот я и решил вволю покататься, пока не повязала меня очередная Вера.

– Оставь ты Веру в покое, я тебя прошу! Не завидуй так явно.

– Завидуй, ха-ха! – Филька даже поперхнулся дымом. – Она ж тебя захавала с потрохами, мальца неразумного. Что ты видел в своей жизни, кого знал! Поди, первая она у тебя?

– Первая и последняя.

– Моим врагам такое счастье.

– И многих успел завести?

– Да не очень, пока я еще не вышел на такие деньги, когда убивать начинают. Толкусь на своем пятачке, живу сам, даю другим. Вокруг меня знаешь, сколько народу кормится? И все благодаря Швеции.

Так вот, поехал я, не на пустое место, за год в Германии обзавелся связями, деньжат поднакопил. Короче, дали мне адресок в Стокгольме и рекомендацию, чтоб сразу в дело войти. Так и получилось, купил я треть бизнеса, на сей раз в мясной лавке, она же закусочная для деликатесов из мяса, и пустился в новое плавание.

Вкалывал опять за четверых, пока научился, вник во все мясные пертурбации, хороший кусок здоровья ушел. Какое мясо бывает, как его резать, из какой части что лучше готовить. А колбасы, а стеки, а ребрышки, плюс все вокруг мяса: соусы, горчицы, вина, пиво, багеты, булочки разных сортов, куда поджарку укладывают – целая наука!

Преодолел я ее круто, вместе с языком шведским и прочей местной премудростью. Год прошел, как сон пустой, денежки на счету росли, но жизни я не видел. И шведки, шалавы паскудные, оказались холодными и расчетливыми бабенциями, вовсе не похожими на кокетливых лошадок.

Зря я на них слюнки в Германии пускал, зрямиссимо! Или, может, они за границей себя по-другому ведут, но ко мне, за два года в Стокгольме ни одна бабель даром не пошла, только за сармак. Платишь – получаешь, не платишь – соси лапу или грызи мясные деликатесы. Вообще, все эти истории про сексуальную шведскую жизнь высосаны из двадцать первого пальца; может в своем шведском кругу они и раскованные, и свободные, но с иностранцами имеют дело исключительно проститутки.

– Там ты и привык к продажной любви?

– Не только там. Но есть в этом виде отношений некая честность, ты точно знаешь, что покупаешь и почем. Большинство дурачков получают то же самое, но расплачиваются всю жизнь, и не только деньгами, но и свободным временем, тяжелой домашней работой, скандалами, сосуществованием с давно надоевшим человеком. Куда как проще – заплатил и имей. А главное – постоянно обновляемый ассортимент!

Филька усмехнулся и смачно глотнул из бокала. Вино кончилось, он долил почти до краев и снова отхлебнул.

– Хорошо! Ну вот, покорячился с год по шестнадцать часов в день, и стал о жизни размышлять. Думал, думал, и пришло мне в голову гениальное открытие. Стою однажды, режу колбасу, а оно само в голове хрясь, готовенькое зашевелилось. Колбасу, кстати, резать – не простое дело. Надо так машиной заправлять, чтоб ломтики сглаженной стопочкой ложились, один на один, тогда их аккуратно в бумажку можно завернуть и гладкой пачечкой подать покупателю. Если тянуть неровно или давить слишком сильно, то скибочки улягутся вперекосяк, и ровненько их в жизни не выправишь – прилипают. Не станешь же по ломтику раздирать и на глазах у клиента пальцами перекладывать, в общем – тоже искусство, я тебе говорю.

А идея пришла мне простая, как все гениальное. Почему, думаю, меня так охотно в компаньоны берут, нешто у них шведов в Швеции не хватает, или немцев в Германии? Примитивно, будто сосиска – проще взять одного дурака в компаньоны, который будет тулумбасить за четверых, чем платить четверым и следить, чтоб работали исправно и не крали.

Когда до меня доперло, я сразу принялся соображать, как соскочить поэлегантнее. Бабушек в сейфе набралось неслабо, даже для Швеции, не говоря про Одессу. Думал, думал, и однажды вечером так себе приказал: завтра, ровно в десять утра, я пойму, что мне нужно делать.

Сказано – сделано. Ровно в десять утра у меня в голове всплыла мысль: – не нужно мудрить. Иди к компаньону и прямо скажи – устал, хочу домой, давай разойдемся с миром.

Так и получилось. Компаньоны мои вовсе не удивились, видимо, они были вполне готовы к такому развитию событий. Думаю – нового партнера они начали искать задолго до моего ухода. Компаньона! Очередного дурачка! Но и я кой-чему научился в Стокгольме, и неплохо научился.

Прикатил в Одессу, прикинул бабули, и открыл свой первый магазин – «Шведский стол». По тому же типу, как в Швеции, но с приманкой – заплатил и лопай от пуза, сколько влезет. Народ повалил валом, думали на шармачка обжираться. Но дело научно подсчитано, на двух обжор с безразмерным брюхом приходят пятеро с нормальным аппетитом. А мяско я стал собирать по деревням, катался по области, заводил знакомства, короче, работал, пахал, вкалывал. Раскрутился с первым магазином, открыл второй, за ним третий, сегодня думаю уже о шестом. Целая сеть: больше двадцати работников, контора, поставки, кредиты, ремонт, холодильники, заготовители! И посредине я, в белом костюме!

Филька вдруг резко поднялся и выдвинулся из-за стола.

– Извини, дорогой, обратная жажда мучит. Айн момент!

Нет, не так он прост, Филька. Гены Краснодеревщика за «здорово живешь», не испаряются. Сам того не понимая, он запускает механизм души. И получает правильные ответы.

Душа психометриста, по природе своей, точно чувствует, где правда, а где ложь, где хорошо, а где плохо. В общем-то, такое ощущение есть у каждого человека. Но люди прячутся от него, предпочитая пользоваться суррогатом души – духом глупости.

Природа – понятие, каким обозначается все, что не зависит от познания. Воля и желание в душе настоящего психометриста находятся на более высоком уровне, чем тот, на котором события могут быть постигнуты и расшифрованы. Есть мудрость разума – познание, а есть мудрость души – высший путь, когда решение приходит само собой, мгновенно, словно продиктованное.

Начинающие думают, будто с ними беседуют Высшие силы или ангелы, и принимаются воображать, будто они пророки. На самом деле к ним обращается голос души: не желудка, и не страсти к размножению, а души. И это так удивительно и трогательно, что действительно, впору вообразить о себе особенное.

К такому приходят не сразу, часто лишь во втором поколении психометристов. Должны пройти годы и годы тренировок, прежде чем в душе загорится маленький прожектор, освещающий темноту и сумятицу бытия. Тогда ответ на вопросы приходит сам собой, стоит только задуматься над проблемой. У Фильки механизм работает не в силу его собственных достоинств, а исключительно из-за заслуг предков.

У меня многие ответы приходят уже на уровне эмоций. То есть, не уже, а пока еще. Как собака: чувствую, а объяснить не могу. Вроде, сегодняшний день закончился полным фиаско; ниточка, ради которой я предпринял поездку в Одессу, оборвалась, не начав распутываться. Но ощущения у меня самые радужные. Душа сообщает – Мастер рядом, ты на правильном пути. Почему на правильном, куда на правильном – ничего не понятно! Но сердце знает, сердце радуется, и это главное!

Филька плюхнулся на стул и довольно улыбнулся.

– И стало легче на душе! А что это доказывает? Что душа находится под мочевым пузырем.

– Фи, Филя, за последние тридцать пять лет твои остроты не изменились.

– Значит я – молодой! Все тот же юный и доверчивый мальчишка, которого надувают злые дяди. Только делать это им становится все трудней и трудней.

Филька зло ощерился.

– Сколько дряни вокруг ходит, дерьма, подонков, лепил паскудных. Стоит только зазеваться, и тебя схавают с подметками, только набойки выплюнут. Звери, звери – не на кого ни положиться, ни опереться.

Он с нежностью посмотрел на меня.

– Ты знаешь, кого мне не хватает? Будешь смеяться – родственников. Я когда из Швеции вернулся, словно в другую страну попал. Улицы вроде те же, и язык понимаю, и даже лица знакомые попадаются, но все чужое, о другом говорят, иначе думают. Не поверишь – вторая эмиграция, но теперь на родину.

Родственники разъехались, друзья разбежались, сегодня дружат по совсем другим принципам. У меня полно приятелей, друзей даже, можно сказать. Мой круг – деловые люди, у кого сеть швейных мастерских, у кого магазины, бензоколонки, рестораны. Мы часто встречаемся, «отходим» после работы, помогаем друг другу, если беда у кого. Но это не то, не то, если я разорюсь, они на меня и не посмотрят. Родственников мне не хватает, тех, кто меня в пеленках видел, кто может за ушко взять – у ты, Филя, вымахал! Тем, кто со мной познакомился не как с хозяином «Шведского стола». Понимаешь, да, понимаешь?

– Понимаю. Тяжело тебе, Филька?

– По-разному, иногда весело, иногда плакать хочется, а иногда волком выть. Меня бабы спасают, я по ним, словно по святой земле ползаю, сразу силы приходят и настроение улучшается. Хочешь, катнем?

– Ты уже предлагал.

– Скучный ты, прямо швед! Кстати, помимо работы, у меня о Швеции самые хорошие воспоминания остались; страна чистая, спокойная, каждый своим делом занят, к тебе не суется. Я ведь в самом центре Стокгольма жил, магазин на Гамла Стане, недалеко от королевской резиденции, я и квартиру недалеко снимал, Ну, не квартиру, конуру однокомнатную, но мне больше-то зачем?

Король у них очень демократичный, расхаживает по улицам без охраны, в магазины заходит. И у меня побывал, входит такой дядя обыкновенный, спрашивает, как торговля идет. Доволен, недоволен? Чего, думаю, он пристал, но отвечаю вежливо, там все вежливые, и я стал вежливым. Отвечаю и вижу – за витриной народ начинает толпиться. Пока соображал, он распрощался и вышел, а ко мне корреспондент залетает: о чем с вами Его Величество говорил?

– Какое такое величество? – спрашиваю.

– Король Швеции, Карл XVI Густав, – говорит, – не узнали?

– Не-а, – говорю,– не узнал!

Вот у кого прадедушка сумасшедшую карьеру сделал. Сын стряпчего, а в короли выбился.

– Ты о ком.

– О Бернадоте. Наполеоновский маршал, но оказался удачнее самого императора. Во-первых, невесту его отхватил, а во-вторых, стал королем Швеции. От Наполеона одна треуголка осталась, а Бернадотовы потомки до сих пор короли.

– Какой же он прадедушка, с наполеоновских времен поколений восемь прошло, если не больше.

– Восемь, девять, десять, – тебя колышет? Ты-то сам можешь королем стать или миллионером на крайний случай? И близко не можешь, и я не могу, вот от этого иногда волком выть хочется, сколько ни бейся, а выше колбасных обрезков не прыгнешь.

Тонко заверещал сотовый телефон. Филька извлек из кармана куртки крошечный аппаратик, хищно глянул на табло, одобрительно кивнул и поднес его к уху.

– Извини, оторвусь на минуту.

– Уже извинил.

Слегка отвернувшись, Филька завел разговор, состоявший преимущественно из междометий. Бедный Филька! Тяжело жить в мире, заполненном дерьмом, подонками и паскудными лепилами. У психометриста совершено иное отношение к окружающим.

«Все происходящее зависит только от меня самого, – не уставал повторять Ведущий, – от того, как я продвигаюсь, как изменяю, улучшаю себя. Чтобы исправить мои недостатки, Космос направляет посланников, их работа – показать мне мои же изъяны, подтолкнуть меня к пониманию. Человек привык бегать по знакомым дорожкам, сойти с них без хорошего толчка почти невозможно.

А если так, то на кого тогда сердиться, почему обижаться? Присмотрись хорошенько и увидишь: зло, на самом деле, скрытое добро, понять которое ты пока не в состоянии. Если принять любую напасть как урок и постараться понять, какие несовершенства моей души вызвали его к жизни, мир оборачивается другой стороной.

Человек ненавидит, когда у него есть привязка. Я люблю кого-то, а некто мешает мне реализовать мое чувство – тогда и появляется ненависть. Но если ты ни к чему не привязан, ненависти нет места.

Психометрист находится в этом мире, но выше его. Ногами он стоит на земле, а головой уходит за облака. Если камушек попадает в ботинок, не станем же мы ненавидеть и обижаться на камушек? Выбросить его вон и продолжить путь».

Филька закончил разговор и спрятал аппарат.

– Извини, жена беспокоится, домой зовет. Эти телефоны – и удобство, и сплошное наказание: ни скрыться, ни спрятаться – отключишь, почему отключил, не ответишь, почему промолчал?

–Так ты женат? Вот так новость. Поздравляю! Когда сочетался, кто счастливица?

– Да я не сочетался, просто живу. Хорошая девка, красавица, умная, как два университета, может, и женюсь со временем, а пока живем вместе. Женой называю, чтоб не обижалась, но это мне не мешает, ежели кто попадется, ну, в общем, ты понимаешь…

– Понимаю, но не сочувствую.

Филька подозвал официанта, небрежно расплатился. Мы вышли в холл.

– Братишка, вот моя визитка, – Филька протянул кусочек картона. – Разберись тут со своими психами и позвони, я тебе покажу новую Одессу.

– Филька, телки твои мне не нужны, в ресторанах я пью только воду. Что ты можешь мне показать?

– Ты не болтай, а позвони, я твой самый близкий родственник в этом городе, не забывай.

– Прав, прав. Позвоню, обещаю.

– Давай, братишка!

Филька снова сгреб меня в объятия и, обдавая запахами вина и «Эгоиста», крепко похлопал по спине.

– Рад, очень рад встрече. Так позвони, я жду.

– Позвоню.

Я вернулся в номер и обессиленно опустился в кресло. Столько событий за один день. Лечь в постель и забыться до утра? Нет-нет, ни в коем случае. Во-первых, записать все события дня. Во-вторых, упражнения. И в третьих, уже в постели – история реховотской крепости.

История реховотской крепости

Луи де Кафарелли похоронен вместе со своими солдатами на въезде в Акко. Слава прошла мимо него, совсем рядом, но все-таки мимо. Он не успел стать ни королем Италии, как обещал ему Бонапарт, ни даже маршалом.

Незадолго до смерти генерал пришел в сознание. Возле постели никого не оказалось, штурм Акко был в самом разгаре. Кафарелли с трудом вытащил из-под подушки заряженный пистолет и выстрелил в окно. Денщик, прибежавший на звук выстрела, был последним, кто разговаривал с генералом. Кафарелли завещал оружие, ордена и имущество ветеранам своей дивизии, а бумаги попросил передать лично Талейрану. Благодаря исполнительности денщика, в архивах французского министерства иностранных дел оказался дневник Кафарелли.

«Я выехал из Яффо на арбе, влекомой двумя ослами, закутанный с ног до головы в арабскую одежду. Ткань хранила запах предыдущего хозяина, и к острому духу его пота я привыкал несколько томительных минут. Впрочем, мысли о предстоящих переговорах, постоянно сменяемые милым образом Клари, довольно быстро перевели мое внимание на другое.

Дорогу в Реховот, а вернее, колею в сером от пыли песке, иногда переходящем в землю неестественно красного цвета, мы одолели за световой день. На лошади этот путь занял бы не больше трех часов, но на войне медленный способ передвижения зачастую оказывается самым быстрым.

Под скрип громадных деревянных колес я разглядывал унылый пейзаж и от всего сердца благодарил судьбу, сделавшую меня итальянцем. Какое ужасное запустение прежде благословенной земли; повсюду, куда ни кинешь взгляд – следы тысячелетней смерти и разгрома. Изредка попадаются арабские деревеньки, об их приближении мой нос сообщает заблаговременно. Группки покосившихся одноэтажных мазанок, козы, густо облепленные пыльной шерстью, дети с губами, разъеденными мухами, женщины, затянутые в черное до носа. Над тканью блестят любопытные глаза, я натягиваю пониже куфию и отворачиваюсь.

Около полудня мой возница, до сих пор не обронивший ни одного звука, за исключением монотонного понукания ослов, вдруг остановился и, ткнув кнутом в сторону Реховота, довольно выразительно промычал несколько слов на местном диалекте арабского. После нескольких минут объяснений я понял, на что он хочет обратить мое внимание. Слева от дороги, там, где полоса песка пересекалась синей линией горизонта, чернело нечто, принятое мною за обугленный ствол дерева. Впрочем, свою ошибку я понял почти сразу – до таких размеров деревья не дорастают.

– Слон, слон, – повторял возница. – Там слон!

Слоном в этих краях называют восточную башню цитадели; по странной причуде строителей, из ее середины выступают два гигантских камня, действительно похожих на бивни слона. Об устрашающем применении «бивней» мне еще предстояло узнать.

С каждым оборотом колес башня вырастала над горизонтом. Ее черный силуэт будил самые зловещие мысли, и я приложил немало усилий, дабы отогнать их. Пришлось пустить в ход самое действенное средство: раскрыв медальон, я вдохнул запах духов Клари. Запах поверг меня сначала в блаженство, а затем, сразу же в бешенство. Черт их всех побери!!

По мере приближения проявились остальные башни цитадели, не столь гигантские, как «слон», но также весьма внушительных размеров. Местность вдруг невообразимо переменилась; безжизненный песок сменили ухоженные поля, дорога приобрела нормальный вид, превратившись сначала в плотно утрамбованную земляную полосу, а затем в мощенный булыжником тракт. Вдоль дороги живописно расположились уютные домики, почти полностью скрытые зеленью деревьев.

Впереди показалась группа всадников. Неспешно приблизившись, конники остановились, преградив дорогу. Холеные жеребцы с волнистыми хвостами до земли, полосы блеска на черной шерсти, сбруя подогнана и в прекрасном состоянии. Всадники сидят ладно, у каждого на боку короткий меч, палица, обернутая красной или черной шагренью, с круглым набалдашником, сборный персидский лук, кольчуга и кожаный щит. На дорогах Италии или Франции такая экипировка вызвала бы удивление или смех, но здесь, на этой древней земле, она кажется естественной и даже красивой.

– Мамлюки, – буркнул возница. Но это я уже и сам понял. Соскочив с арбы, я сдернул куфию и, вытащив фирман, протянул его ближайшему ко мне всаднику. Ловко наклонившись в седле, он подхватил его, мгновенно развернул и, пробежав глазами, спрятал за пазуху. Конники расступились. Я уселся на арбу, и мы заскрипели дальше.

Всадники разбились на две группки, расположившись по обе стороны дороги, образуя то ли почетный эскорт, то ли пикетирование. Во всяком случае, между мной и мамлюкскими деревушками возникла живая преграда. Спустя час мы оказались перед воротами реховотской крепости.

В ее стенах я провел почти неделю, и воспоминания об этих днях никогда не изгладятся из моей памяти. Я будто попал в ожившую восточную сказку, с ее султанами, рабами, палачами и гуриями. Собственно переговоры составили малую толику времени, проведенного в крепости, больше половины ушло на степенное возлежание на оттоманках, обитых алой парчой, неспешное вкушение истекающих медом сластей и дурманящего кофе. Ни вина, ни более крепких напитков мамлюки не употребляли, но после трех чашечек кофе я чувствовал себя, словно после бутылки бургундского.

Кроме эмира, решение о совместном выступлении должен был поддержать имам. Ни к тому, ни к другому меня сразу не пустили, а подвергли утонченной пытке восточных пиров. После первого из них, с начальником канцелярии эмира, я решил воздержаться от приема пищи, по меньшей мере, на ближайшие сутки, но спустя три часа меня с величайшей обходительностью пригласили к асфахсилару – правой руке визиря. Есть я уже не мог, и меня долго и осторожно расспрашивали о здоровье, семейном положении и прочих, сопутствующих общему недомоганию причинах. После пира у асфахсилара последовало приглашение к самому визирю, потом к эмиру. Затем к помощнику имама, к наследнику имама, к самому имаму, к наследнику эмира, к начальнику его гвардии. На третьем пиру я, наконец, обратил внимание на то, сколько едят мои сотрапезники, и понял свою ошибку. Блюда, уставленные самой изысканной снедью, уносили почти нетронутыми, за весь пир вельможи съедали по крохотному ломтику жареной баранины, несколько долек персика, две-три виноградины. Я принялся копировать жесты хозяев, величаво отклоняя предлагаемые яства, и к четвертому пиру смог перевести разговоры в интересующее меня русло.

Нет, о делах мы не говорили, но на мои расспросы об истории крепости, быте и обычаях мамлюков, мне отвечали с охотой и так подробно, что за несколько дней я стал неплохо разбираться в происходящем вокруг.

Несколько раз мне удалось совершить довольно продолжительные прогулки по крепости, продиктованные не совсем праздным любопытством. Сегодняшние союзники завтра могут оказаться врагами, а знакомство с фортификационными сооружениями потенциального противника никогда не бывает лишним.

Крепость представляет собой почти правильный треугольник, основание которого тянется с севера на юг, а вершина смотрит на восток. Высота стен первого и второго дворов – порядка десяти метров, цитадели – около сорока. Цитадель образует вершину треугольника, ее западная стена делит его на две неравные части. Оставшаяся трапеция в свою очередь также разделена на две части, именуемые первым и вторым дворами.

Восточную башню цитадели называют «слоном», северную «грибом», из-за куполообразной надстройки, издали похожей на шляпку гриба, южная безымянна. Разница в архитектуре цитадели и дворов огромна: цитадель – воистину циклопическое сооружение, сложенное из громадных черных блоков, стены и башни дворов – традиционная постройка крестоносцев. Зодчие принадлежали к совершенно разным народам и работали в разные исторические эпохи. Думаю, что между завершением цитадели и началом возведения дворов прошли века.

О строителях крепости у мамлюков не осталось почти никаких сведений, кроме смутных преданий и легенд. Все мои попытки разузнать примерный возраст строений, материалы, имена руководителей строительства ни к чему не привели. Жаль, такого рода сведения зачастую приносят немало пользы, иногда неожиданного свойства.

В стенах цитадели пробиты трое ворот и еще трое – в стенах первого и второго дворов. Ворота в юго-восточной стене цитадели называются «Салах ад-Дин», их створки покрыты слоем почерневших от времени и смолы расплющенных доспехов. Молва утверждает, будто доспехи принадлежали рыцарям, разгромленным Салах ад-Дином в решающей битве у Гинесаретского озера. Для предохранения от ржавчины доспехи обильно полили смолой, и ворота как нельзя лучше вписываются в мрачный фон стен цитадели.

Я простоял несколько минут перед створками, пытаясь угадать гербы, некогда украшавшие панцири и щиты, но время, и молот кузнеца сделали свое дело. Можно только гадать, какие славные имена носили их бывшие владельцы – цвет европейского рыцарства! Сколько прекрасных дам не дождались возлюбленных, сколько песен не спели благородные кавалеры под балконами своих избранниц! Если бы эта битва закончилась по-другому, сегодняшняя Европа приобрела бы иной вид. Более рыцарственный, более благородный, более духовный, наконец!

На северо-востоке располагаются «Царские ворота», сквозь них когда-то внесли тело последнего царя из династии, построившей крепость. Затем ворота замуровали. По легенде, в конце дней ангел-разрушитель крепости войдет именно через них. Несомненно, это должно быть существо иного порядка, потому что разрушить столь гигантское сооружение не в силах человеческих!

Створки ворот вытесаны из кусков скалы и вставлены в громадные каменные петли. Высота створок около десяти метров, толщина не меньше трех. Каменный засов, запирающий ворота изнутри, представляет собой колонну, диаметром около полутора метров и длиной не менее пятнадцати. Он располагается на высоте двух с половиной метров, и я не могу себе представить, кто и каким образом извлекал щеколду и как устанавливал обратно.

Посредине ворот выстроена небольшая башня, таким образом, створки оказались наглухо запертыми. В башне располагается темница для приговоренных к смерти. В ней они проводят свою последнюю ночь, а утром их выводят на вершину «Слона» и вешают на бивнях.

Третьи ворота цитадели – «Яффские», пробитые в западной, внутренней стене, соединяют ее со вторым двором. Видимо, в древности дорога, ведущая в Яффо, начиналась у этих ворот.

В сопровождении телохранителей я несколько вечеров бродил по улицам первого и второго дворов. Несмотря на скученность и множество лавочек, занимающих первые этажи, они чисты и опрятны, стены домов аккуратно побелены известкой. Невольники убирают мусор несколько раз в день и немедленно вывозят его за стены. Жители крепости – в основном воины асфахсилара и их семьи. Мужчины большую часть дня проводят в оттачивании боевых приемов, женщины торгуют в лавках. Приказом эмира жителям окрестных деревень запрещено заниматься торговлей, таким образом, все время феллахов посвящено обработке земли и скотоводству, а за покупками он приезжают в крепость.

Развлечений у мамлюков практически не существует. Они весьма набожны и каждую свободную минуту стараются провести в медресе, за изучением Корана. Театры и прочие, привычные для европейца зрелища, здесь отсутствуют начисто. Единственным видом общественных развлечений можно назвать публичные казни.

В день казни, когда первые лучи солнца освещают вершину «Слона», над крепостью раздается хриплый вой рогов. Из своего окна я каждое утро наблюдал удивительные метаморфозы камней главной башни. Черные ночью, они краснеют с появлением голубого сияния за горизонтом. Солнце еще не взошло, но небо начинает потихоньку приобретать перламутровый оттенок, словно чешуя рыбы, только что вытащенной из моря яффскими рыбаками. Несколько минут вершина «Слона» совершенно красна, затем, когда первые лучи выскальзывают из-под горизонта, камни желтеют, а выбоины между ними наливаются чернотой. С появлением краешка солнечного диска красный цвет исчезает, желтизна коричневеет, затем чернеет и, когда солнце полностью освещает башню, она приобретает свой естественный, черно-коричневый, с бурыми проплешинами, вид.

Приговоренного, мужчину или женщину, раздевают донага и выводят на вершину башни. Прямо под рогами прорублены небольшие двери, несчастного ставят на порог, вдевают шею в веревку, наброшенную на рог, и толкают. Рога сделаны из черного мрамора и слегка изогнуты в середине, а в конце снова приподняты, словно настоящие слоновьи бивни. Соскальзывая по полированному мрамору, жертва останавливается точно в центре выемки и начинает свой недолгий танец. Тела повешенных не снимают, и они висят на бивне до тех пор, пока не рвется гниющая плоть шеи, оставляя голову сушиться на безумном солнце. В конце концов головы тоже падают вниз, их собирают и за большие деньги продают родственникам повешенного. К тому времени голова превращается в мумию и может храниться десятки лет. По преданиям мамлюков, ее присутствие в доме приносит удачу, поэтому, если родственников не оказывается или они не в состоянии купить столь дорогой амулет, голова продается на рынке тому, кто предложит наибольшую цену.

Казни происходят довольно часто, поэтому жертва, как правило, ударяется с размаху о труп своего предшественника. Последние секунды жизни несчастных отравлены ужасным зловонием разлагающегося трупа.

Руки приговоренному не завязывают и иногда казнь продлевается необычным образом, из-за которого, собственно, и собираются под «слоном» толпы любопытных.

Особо ловким удается, ухватившись руками за веревку, распутать петлю и взобраться на бивень. Такое хоть и не часто, но происходит. Однако радость спасенного быстро сменяется жесточайшими муками; открыть дверь в башню снаружи невозможно, вскарабкаться вверх по ее камням – тоже. «Бивень» медленно раскаляется под солнцем, превращаясь в сковородку, на которой неторопливо поджариваются ступни и колени несчастного. Обоженная жертва проклинает то мгновение, когда решила выпутаться из петли, сменив быструю смерть на длительные мучения. После часов мольбы и плача, несчастный бросается с бивня и разбивается о камни.

Наиболее хватким удается заблаговременно распутать веревку, они подкладывают ее под себя и тем самым продлевают мучения еще дольше. Случалось, что приговоренный просиживал на «бивне» несколько суток и, настрадавшись от дневного зноя, ночного холода, голода и жажды, терял сознание и сваливался вниз. Впрочем, одна история закончилась относительно благополучно, и я не могу удержаться, чтобы не привести ее целиком.

Когда это произошло, уже никто толком не помнит, может быть пятьдесят лет тому назад, а может, и сто пятьдесят. В крепость привезли партию рабов и первым делом отобрали тех, из кого могли получиться мамлюки. Лучшим оказался славянин, огромного роста, жилистый, с клубящимся на обритой голове чубом. Ему дали кличку – Жила – и взяли в оборот. Спустя три месяца тренировок он уже мог выдерживать бой на деревянных мечах с начинающим мамлюком, а через полгода ему предложили принять ислам и выйти на волю. Жила согласился. Но на будущее, как выяснилось, у него были несколько иные планы.

Дело в том, что воины и рабы, готовящиеся стать воинами, тренировались внутри цитадели, на специальной арене перед домом эмира. Правитель, в прошлом лихой боец, любил занимаясь решением государственных проблем освежить взгляд рукопашной схваткой, а иногда и сам выходил размяться на деревянных мечах. Вместе с эмиром за боями наблюдала и его дочь, которой скоро предстояло выбрать лучшего из бойцов и стать его первой женой. Дочь выбрала Жилу и даже втайне переправила ему в знак о своем выборе расшитые бисером туфельки. По обычаю мамлюков, когда женщина снимает перед мужчиной обувь, она сдается, признавая свою покорность. В европейской культуре таким знаком, наверное, может служить снятие корсажа.

Все было бы прекрасно, если бы перед самой церемонией посвящения не открылось преступление Жилы. Войдя в сговор с другими рабами, он украдкой варил хмельное и продавал его воинам. Узнав о столь вопиющем нарушении законов шариата, эмир приказал повесить отступника.

Казнь состоялась на следующее же утро. Дочь эмира узнала обо всем лишь в ту минуту, когда вой рогов разрезал влажный воздух рассвета. Тысячи мамлюков наблюдали, как распахнулась дверь на вершине башни, и оттуда вывалилось тело преступника. Ловко подтянувшись на веревке, Жила уцепился одной рукой за «бивень», второй распутал петлю и взобрался верхом на рог. Вся операция заняла несколько секунд. Усевшись поудобнее, он приветственно помахал рукой толпе, развязал веревку и перебрался к телам двух повешенных, мерно покачивавшимся под утренним ветерком. Резкими ударами ног он разорвал полусгнившую плоть, и сбросил тела прямо на головы любопытным. Развязав веревки, Жила отправил головы несчастных вслед за телами, а сам переполз к основанию бивня.

Прошел час, другой, третий. Толпа не рассеивалась, ожидая, когда солнце раскалит бивень. К полудню Жила встал. Мамлюки завыли от предвкушения. Жила приветственно помахал им небольшим ковриком, сплетенным из добытых веревок, расстелил его на бивне, принял удобную позу и замер.

Больше ждать было нечего, Жила мог просидеть в таком положении много часов, если не дней. Толпа начала рассеиваться.

К вечеру дочь эмира передала отцу записку, заперлась в своей комнате и открыла окно. Прочитав послание, эмир прервал совещание с асфахсиларом и быстро прошел на женскую половину. Отослав слуг, он о чем-то долго разговаривал с дочерью через запертую дверь. Как потом выяснилось, в записке дочь эмира требовала немедленно освободить Жилу. В противном случае, она поклялась выброситься из окна на камни дворцовой площади.

После недолгих уговоров эмир сдался и пообещал оставить Жилу в живых. Зная коварный характер отца, дочь потребовала, что избранник всегда будет с ней. Эмир дал слово, и дочь отперла дверь.

Правитель не обманул: Жилу втащили обратно в башню, одели и привели к эмиру. А на следующий день правитель объявил о свадьбе дочери с асфахсиларом. Оскопленный Жила был приставлен к ней в качестве евнуха.

По европейским представлениям, эмир провел собственную дочь. Рассказ вызвал у меня гнев, но, присмотревшись к реакции собеседников и задав несколько вопросов, я понял, насколько мои представления далеки от мамлюкских.

Оскопив Жилу, эмир ввел его в состав дивана. По обычаям, заведенным в крепости, заниматься решением политических вопросов может только мужчина, освобожденный от давления главной страсти. Скопцы живут в отдельном дворце, примыкающем к дворцу эмира и, не испытывая ни в чем недостатка, спокойно предаются распутыванию государственных головоломок.

Жила оказался не только ловким воином, но и смышленым политиком. Довольно скоро он продвинулся в первый ряд советников эмира, а спустя несколько лет стал заместителем визиря. Власти, роскоши и покоя он получил куда больше, чем, если бы женился на дочери эмира. Жила прожил долгую жизнь и умер глубоким стариком, окруженный почетом и уважением. Останься он воином, его конец наступил бы куда раньше.

«Настоящий мамлюк не доживает до тридцати пяти», – гласит пословица. Вдовы, как правило, больше не выходят замуж и посвящают остаток дней воспитанию новых воинов. «Остаток дней» часто начинается в 19-20 лет, и участи мамлюкских женщин можно только посочувствовать.

Чем больше я погружаюсь в особенности культуры мамлюков, тем меньше я понимаю, для чего Франции понадобился этот поход. Мы никогда не станем для туземцев ни друзьями, ни наставниками, ни даже господами. Наши представления о нормах человеческих отношений бесконечно далеки друг от друга. Даже завоевав эту страну и поставив в каждой деревне гарнизон, мы не превратимся в хозяев, поскольку понятие собственности и владения у мамлюков совершенно иные. Иногда мне даже кажется, будто общее у нас с ними только физиологическое устройство.

Тут до сих пор царит рабство, и раб для господина просто вещь. Если хозяин приводит к себе на ночь невольницу, у законных жен этот поступок не вызывает чувства ревности: разве можно ревновать к ночному горшку? Обдумывая положение мамлюкских женщин, я могу только дивиться, насколько Европа отдалилась от Азии и какой невероятно длинный путь предстоит пройти туземцам, дабы хоть немного приблизиться к современной цивилизации.

Хотя, столь любезные нашему сердцу француженки куда коварнее простодушных обитательниц мамлюкских гаремов. Мы отплыли из Марселя в июне, и Клари специально примчалась из Парижа, с тем, чтобы одарить меня на прощание двумя ночами любви, которые, словно генеральские эполеты, вознесли меня на вершину блаженства. Сколько было клятв, слез и поцелуев! Она обещала писать, и я верил, верил каждому ее слову.

На пристань она явилась вместе с отцом, забавным пузаном Дезире, и так трогательно махала платочком, что даже Командующий не выдержал и наставил на нее свою подзорную трубу. Наверное, он подумал, будто она пришла провожать его, по старой памяти, опять его, но правда состояла в том, что на сей раз провожали меня!

Я получил одно короткое письмо, и после разгрома нашего флота в Абу-Нире связь с Францией прервалась. Месяц назад, прорвавшееся через английскую блокаду судно привезло пачку газет, и на первой же, случайно раскрытой странице я прочитал о ее свадьбе. Паршивка выскочила за Бернадота, парвеню и паркетного шаркуна, с трудом выигравшего два сражения. Но сегодня важно не сколько битв ты выиграл или проиграл, а скольким шаркунам сумел угодить. Какое низкое коварство, какая насмешка над простыми чувствами солдата! Пусть благодарит Провидение, что я не могу попасть в Париж, иначе я бы застрелил этого прощелыгу, как куропатку, а ей швырнул бы в лицо медальон, подаренный мне со слезами после ночи любви! Черт их всех побери!!

8 ноября

Семь часов утра. Просыпаюсь, как всегда, по внутреннему будильнику. Так называется одно из первых упражнений, с которых начинают обучение. Сегодня я могу настроить свои часы с точностью до минуты, могу уснуть в любое время и в любой обстановке и проснуться через мной же установленный промежуток. Паузы, часто выпадающие посреди дня, психометрист использует для коротких отключений, таким образом, для учебы и тренировки высвобождается большая часть ночи.

Сон, на самом деле, вовсе не отдых тела. Внутри нас есть органы, не ведающие покоя от рождения до самой смерти: сердце десятки лет качает кровь, сокращаются и вновь раздуваются легкие, работают почки, желудок. Настоящая цель сна – отдых души. Спустившаяся из сияющего пространства в гнетущие рамки «здесь и сейчас», душа не может вынести постоянного давления мира и должна регулярно уходить из него, соединяясь с источником. Под гнетом лжи и несправедливости, она словно забывает про обещание Космоса забрать ее назад и обязана постоянно проверять, убеждаться, что сияющий мир еще существует. В тяжелые минуты достаточно заснуть на несколько секунд, даже не заснуть, а отключиться, но мгновения, пока голова валится на грудь до упора подбородком в ключицу, душе достаточно.

На улице снова серое утро: чудесная, милая погода. Тихонько шепчет дождик, впору фазану стучать в оконное стекло, но какой фазан залетит на такую высоту и где они, вообще, живые фазаны?

Омовение рук, зубы, душ, упражнения, завтрак. Полный автопилот, голова свободна и пуста. И сердце, увы, тоже. Два дня без Веры, но страсть нашего бесконечного соперничества не уходит, только заползает глубже, словно змея в нору и, притаившись, ждет своего часа.

В парадной дома, где мы поселились с Верой после свадьбы, кошка родила четырех котят прямо под лестницей. Полинке тогда было три с половиной года, и мы с ней каждые два часа спускались посмотреть, насколько выросли котята. Мы принесли для кошки старое одеяло, регулярно меняли молоко в блюдечке, и через день она так привыкла, что даже позволяла нам прикасаться к черному, рыжему и двум белым комочкам. Лишь скалила зубы, словно предупреждая: только попробуйте обидеть, я здесь.

Но мы вовсе не собирались обижать глупую кошку, совсем наоборот. Полинка уже выбрала одного из беленьких котят для нас, а других все не могла поделить между соседями. Ей представлялось, будто соседи, как и она, мечтают привести к себе в дом милое существо с длинным хвостом.

Через день, возвращаясь домой, я обнаружил под лестницей мокрое одеяло и ведро, полное воды. В ведре плавали рыжие, белые и черные комочки. Кошки не было. Она исчезла навсегда, видимо, ушла из дома, где так отнеслись к ее маленьким деткам.

Ведро я узнал. Ведро было нашим. Вынести его из квартиры мог только один человек.

– Я не хочу, чтобы в парадной воняло кошачьей мочой, – нимало не смущаясь, объяснила Вера. – Через три месяца они бы превратились в настоящих котов и гадили бы на каждом углу. Я хотела вынести ведро во двор, выплеснуть в мусорный бак, да боюсь поскользнуться. Сходи, милый, вылей воду.

Слушать ее мне было дико. Просто так лишить жизни другое существо, хладнокровно бросить котят в воду, наблюдать, как они барахтаются и пускают пузыри – нет, невозможно! Я прошел в спальню, вытащил из-под кровати свой чемодан и начал собирать вещи. Окажись я в тот момент более решительным, вся моя жизнь сложилась бы по-другому. Но что можно ожидать от юноши, почти мальчика! Наш первый скандал, как впрочем, и почти все последующие, закончился под одеялом.

Мы долго разговаривали, до самого утра. Мне показалось, будто Вера поняла, приняла один из главных принципов психометрии: абсолютное запрещение убивать живые существа. Увы, ее представление об этом принципе оказалось весьма далеким от моего.

Без пятнадцати девять. Пора спускаться в холл, к Лоре. Стучат в дверь. Вероятно, горничная. Неужели они так рано начинают уборку?

За порогом стоит Лора.

– Извините, что прямо в номер. Можно?

– Да, да, пожалуйста. Правда, у меня слегка не убрано, прошу прощения.

– Нет, это я прошу прощения.

Двери я не запираю. Мало ли какие мысли могут полезть в голову. И хоть я достаточно хорошо владею собой, но зачем потрафлять злому началу? Справиться я с ним, несомненно, справлюсь, еще на дальних подступах, однако в психометрии истинным победителем считается не тот, кто разгромил противника, а тот, кто уклонился от боя.

Лора в нерешительности останавливается посреди комнаты.

– У меня к вам длинный разговор. Если честно, я специально попросилась вас сопровождать, рассчитывая выкроить время для беседы. Но если неинтересно, то можно поехать по Одессе.

Вот кокетка! Впрочем, возможно это от смущения.

– Если честно, беседа с вами мне интереснее любой поездки.

Ах, как неловко получилось! Она может воспринять мой ответ, будто личный комплимент. Надо поправить.

– Вы же знаете, что для психометриста главные события происходят не снаружи, а внутри. Снимайте плащ, усаживайтесь и начнем.

Плащик у Лоры почти невесом, но на ощупь воспринимается как дорогая, солидная вещь. Пока я вешаю его в шкаф, Лора уютно устраивается в кресле и вытягивает ноги поближе к обшивке подводной лодки. На ней серая, в черную точку юбка и черный, обтягивающий свитер. Свитер выгодно подчеркивает формы. Она красива, Лора.

– Вы знаете, я не смогла припарковаться у гостиницы и шла два квартала пешком, промочила ноги. Можно снять сапоги?

– Пожалуйста, пожалуйста.

Это наивность или прием? Если прием, то уж больно лобовой. Я ведь, все-таки, не Филька. Хотя для Фильки приемы не нужны, стоит только закрыть за собой дверь, и он готов. Однако посмотрим. Забавное получается начало разговора.

Лора начинает стягивать сапоги. Я демонстративно отворачиваюсь к окну. Холодные пальцы дождя барабанят по карнизу. Погода – хорошо бы собаку купить.

– Может чаю – согреться?

– Нет, благодарю, мне не холодно. Только ноги промокли.

Действительно, чулки телесного цвета потемнели в тех местах, где пальцы соприкасаются с носком туфель. Ступни у нее маленькие, непропорционально маленькие для ее роста, стройные лодыжки, аккуратный подъем. Дальше уже юбка. В общем, черт побери, эффектная сцена: профессор психометрии в командировке.

Я приподнимаю второе кресло и устанавливаю его напротив Лоры. Напротив, но с таким расчетом, чтоб нельзя было дотянуться. У женщин, во время разговора, иногда бывают непроизвольные прикосновения и прочая атрибутика эффектных жестов. Подальше, подальше.

Лора нервно потирает руки.

– Если позволите, я начну с самого начала. Очень вас прошу, перебивайте меня, важно любое ваше замечание. Есть так много вопросов, на которые надо найти ответы, я не буду их задавать, но если по ходу рассказа вы увидите, то, пожалуйста… хорошо, да? Вы скажите мне, я вас очень прошу…

Ого, это почти истерика.

– Сразу после окончания средней школы я уехала учиться в Цфат. Нас было несколько подружек, обычная девчачья компания. Подружки все остались в Израиле, большинство замужем за психометристами, обычный маршрут для девочек из Цфатской психометрической.

– Не только из Цфатской. Иерусалимская и реховотская построены по тому же принципу.

– Да, я это быстро поняла, и мне стало скучно. Девчонки без конца обсуждали, какого мальчика они бы хотели заполучить, строили планы, где поселиться, как устроить квартиру, а мне хотелось чего-то иного. Не конкретных вещей, нет, а просто иного. Если бы я тогда смогла определить, чего же мне хочется, я бы, скорее всего, бросила школу и занялась бы интересующим меня делом. Проблема состояла в том, что дела никакого не было, а просто томление и тоска.

Через два года учебы нас стали потихоньку готовить к супружеской жизни, и мне стало еще тоскливее и противней. Неужели все упражнения и высокие идеи сводятся к тому, с каким умонастроением готовить мужу чай по утрам? Истории про Мастеров и учеников касались только мужчин, а мы должны были смиренно молить Космос, дабы он послал таких же в нашу постель. Я же чувствовала в себе силы и готовность к гораздо большему, чем участь многодетной мамаши, почтительно заглядывающей в рот мужу, когда он возвращается с упражнений или уроков.

И тут приехал Паша. Моя мама передала с оказией маленькую посылку: бутылочку молока и горшочек с маслом, прямо волку и вручила. Паша арендовал машину и во время прогулки по Галилее закатил в Цфат. Мы встретились на променаде, вечером, когда с гор начинает дуть прохладный ветер, а блики желтых фонарей играют на отполированных плитах мостовой.

– Да вы поэт, Лора. Пишете?

– Пишу, – согласилась она без всякого кокетства. – Недавно вторую книжечку выпустила. Опять о несчастной любви.

– А разве бывает счастливая любовь?

Лора усмехнулась:

– Бывает, нас учили. Это когда детей под ногами больше, чем картофелин в супе, а муж все не возвращается, потому, что его выбрал Мастер, и он укатил на край света за просветлением. Зато потом он приходит, окруженный толпой учеников и, указывая на толстую седую тетю в морщинах от одиноких бессонных ночей, гордо провозглашает:

– Всем, чего я достиг, я обязан моей жене.

Ученики плачут, а вместе с ними плачут соседи, корреспонденты радио и телевидения, начинающие психометристы, девочки из цфатской, иерусалимской и реховотской школ. Плачут все, кроме тети, потому как слезы у нее давно кончились.

– У вас очень резкий ум, Лора. С таким умом и женским телом трудно пробиваться.

– Бьется рыба об лед, когда ее вытаскивает ловкий рыбак. Побьется, побьется и затихнет. Я тоже перестала.

Паша мне понравился. Он был такой милый, улыбчивый, добродушный и весь какой-то свой. Я думала просто взять посылку и уйти, но он попросил показать ему Цфат, и мы пустились гулять по улочкам. Около часа все шло обыкновенно, Паша шутил, выискивал общих знакомых, немножко дурачился. И вдруг я совершенно четко ощутила, что выйду за него замуж. Просто так, без всякого предварительного размышления. От этой мысли ноги мои остановились, Паша тоже замер, прямо напротив меня. Посреди улицы было сделано небольшое углубление, вроде канавки, вымощенной желтым камнем. В дождливые дни вода бежит по канавке и журчит, словно настоящий ручей. Я стояла по одну ее сторону, а Паша по другую.

– Знаешь, – вдруг сказал он, – если ты сейчас перейдешь на мою сторону, мы завтра поженимся.

Не знаю, какая сила подхватила меня, но через секунду я уже стояла возле него. Он взял меня за руку и сказал:

– А ведь мама тебя предупреждала, не заговаривать с волками.

Мы расхохотались и, не расцепляя рук, зачем-то побежали вниз по улице.

За несколько дней до встречи с Пашей у меня с девчонками произошла небольшая размолвка. Даже не размолвка, а просто спор, но очень горячий. К тому времени некоторых из нашей компании уже начали знакомить с мальчиками. Воспитательницы школы встречались с Ведущими мужской, говорили с родителями, а потом предлагали знакомиться.

Одна девочка сходила на такую встречу. Предложение ей сразу не понравилось, но по правилам нужно встретиться минимум три раза, прежде чем сказать «нет». На второй она откровенно сказала парню, что он ей не интересен, а на вопрос, как она себе представляет своего избранника, довольно точно описала свою мечту.

– О! – сказал парень. – Ты говоришь о моем двоюродном брате.

На третью встречу вместо рекомендованного претендента явился его родственник. Всего в нем хватало, кроме одного – к психометрии родственник не имел ни малейшего отношения. Но девочку это не остановило, она продолжала с ним встречаться, пока не объявила о дате свадьбы.

Воспитательницы были в шоке, школа так и гудела. В нашей компании большинство стояло за девочку, и только я, дуреха, объявила во всеуслышанье, будто Космос не пошлет счастья тем, кто идет против учителей. И ведь не знала, не думала, что о себе говорю.

– Лора, это известный парадокс – судьба даже начинающего психометриста полностью лежит в его руках: Космос не в силах осудить его. Но как же наказать тех, кто сбивается с пути? Ему посылают человека с похожей историей и предлагают вынести приговор. И он судит себя сам, и как он решит, так оно и случится.

– Увы, так и случилось. Но начало было таким прекрасным!

На следующее утро я отпросилась в школе, соврала, будто еду в Иерусалим за посылкой от родителей, и помчалась на автобусную станцию. В маленьком городе все на виду, и даже мелочь может показаться подозрительной. В одном из переулков меня поджидал Паша в своем БМВ, я прыгнула внутрь машины, и мы покатили в Акко. Там я провела самые счастливые часы моей жизни.

Целый день мы гуляли по городу: взбирались на прекрасно сохранившиеся крепостные башни, пили кофе в арабских кофейнях, приценивались в лавочках к аляповатым ожерельям из дутого золота. Паша затащил меня в замок крестоносцев, и мы долго ходили, согнувшись, по подземным переходам, освещенные дрожащим светом тусклых лампочек. Со стен сочилась вода, экскурсовод глухо бубнил никому не интересные имена и цифры. Когда проход сужался и мы выстраивались цепочкой, Паша становился передо мной и брал за руку, словно охраняя. Живое прикосновение его пальцев встряхивало мою ладонь, точно удар электрическим током.

Перед закатом мы оказались в кафе прямо у входа в гавань. К старинным стенам были приделаны деревянные помосты, и на них расставлены столики. Черные фелюги рыбаков медленно возвращались с лова, перекупщики ждали их на берегу, выкрикивая гортанные арабские слова. Напротив нашего столика из воды торчало основание разрушенной морем башни, больше напоминающее природную скалу, чем сооружение рук человеческих. Загорелые мальчишки, словно обезьянки, карабкались по коричневым уступам на самый верх и прыгали в зеркальную воду. Паша бросал им монетки, мальчишки ныряли за ними, находили среди камней и, выскакивая на поверхность, скалили зубы с зажатой в них денежкой.

Солнце в Средиземном море садится не как в Одессе, за спину, а прямо перед тобой, точно присутствуешь на спектакле. Светло-зеленая вода превращается в блестящее красное зеркало, которое начинает постепенно наливаться синевой.

Когда от диска осталась только верхушка, зеркало потускнело, превращаясь в черное покрывало, замерзшие мальчишки уплыли за выступ крепостной стены, и над притихшей гаванью разнесся протяжный крик муэдзина.

Тогда я еще соблюдала диетарные предписания психометрии и никогда бы не подумала обедать в арабском ресторане, но закат и Паша подействовали на меня, словно дурман. Через полчаса я поймала себя на том, что доедаю кебаб, а перед моей тарелкой красуется наполовину опустошенный бокал с вином.

– Ну и все равно, – подумала я, – значит, так надо.

Паша отвез меня в гостиницу на окраине Акко. Мы долго сидели на холме перед гостиницей, поросшим одуряюще пахнущими цветами. На следующий день администратор гостиницы рассказал, что холм – братская могила наполеоновских солдат, штурмовавших Акко, и среди них лежит командовавший осадой, знаменитый генерал Деревянная нога.

Запах цветов окончательно свел меня с ума, и когда Паша осторожно прикоснулся губами к моим губам, я ответила ему с такой страстью, точно целый день ждала этого поцелуя. До Паши меня никто не целовал, и холм поплыл, закачался подо мной, словно фелюга. Мы поднялись в номер, и там произошло то, что обычно происходит в таких ситуациях.

Лора переменила позу.

– Можно закурить?

Я сокрушенно развел руками.

– Ладно, посижу с вами без никотина. Вот, я хочу вас предупредить…

Она отвела глаза в сторону и покраснела.

– Мне придется рассказывать всякие подробности, вы извините. Но без них картина не будет цельной. Я отношусь к вам, как к учителю, как к врачу, вы не подумайте, будто мне легко или приятно это говорить, но сил уже нет, а посоветоваться …

Она вдруг по-девчачьи всхлипнула, лицо сморщилось, из глаз покатились слезы.

– Сейчас, сейчас, извините, сейчас.

Лора достала из сумочки носовой платок и промокнула слезы.

– Все, уже все.

Вид у нее был обиженной девчонки. А, в сущности, сколько ей лет? Наверняка двадцати пяти еще нет. Самая настоящая девчонка, хоть держится, словно видавшая виды женщина. Прибежала к старому профессору жаловаться на жизнь. Ладно, будем утешать. Меня бы кто так утешил….

– Лора, вы меня с кем-то перепутали. Я не Мастер, я маленький человек, со множеством личных проблем, я только могу цитировать великих предшественников, иногда по делу и к месту. Если вас устраивает такая помощь...

– Меня устраивает любая помощь, лишь бы помогло.

– Тогда продолжим.

– На следующий день мы пошли выяснять, где можно расписаться. Оказалось, что это довольно длинная история, требуется целая гора бумажек, свидетели, документы. Сейчас мне трудно объяснить, для чего мне понадобилось так стремительно прыгать в омут, но тогда я шла за Пашей, закрыв глаза и млея от восторга. Чувство к нему возникло стремительно и безо всяких оснований, словно какой-то волшебник вложил его в мое сердце.

Под вечер мы возвращались в Цфат через Рош-Пину. В лучах заходящего солнца розовели Голаны, печально угасал Кинерет. Ветер врывался в приоткрытые окна машины и свистел, высвистывал древний разбойничий мотив.

– Послезавтра я возвращаюсь в Одессу, – вдруг сказал Паша. – Бросай, на фиг, свою школу, и поехали со мной. Там у меня все схвачено, поженимся за два дня. Если захочешь учиться, куплю тебе место в любом университете, моих денег хватит наших внуков в люди вывести.

Он, как всегда, завирал процентов на семьдесят, но на тридцать, все– таки, говорил правду. Мне он казался добрым принцем из сказки: красивым и всемогущим.

Я собрала вещи, написала заявление директору школы, оставив его у дежурного воспитателя, и под изумленный шепот подружек укатила к своему счастью. Мы вернулись в Иерусалим, провели там оставшиеся два дня, покупая в лучших магазинах одежду для свадьбы и всякую ерунду, которая нам тогда казалось обязательной для устройства семейной жизни. Паша вел себя изумительно, и я с каждым часом влюблялась в него все больше и больше, хотя, казалось бы, больше уже было невозможно.

Одна только досадная мелочь слегка портила безоблачный горизонт: у меня там, внизу, началось какое-то воспаление. Поначалу мне казалось, что так со всеми бывает после первого раза, но ранка быстро поджила, а раздражение не проходило. Внутри меня образовалась белая кашица, по виду напоминающая творог, все жгло и кусалось, и от одной мысли о повторном внедрении Паши становилось дурно. Я очень любила его и старалась не огорчать, ведь есть много способов не обидеть любимого человека, ну, вы понимаете, но все это было не то, суррогат, подмена.

– Ерунда, – не унывал Паша, – или само пройдет, или за деньги. Ты не волнуйся, у меня их много, на любых докторов хватит.

Мы прилетели в Одессу, формальности Паша уладил еще в Иерусалиме, по телефону, и свадьба действительно состоялась через два дня, в «Кемпински». Потом мы долго искали квартиру, Паша хотел в новом районе, возле Аркадии, где живут все его приятели-бизнесмены, а я меня тянуло в старый центр. В конце-концов, мы купили квартиру в Театральном переулке, в ста метрах от бульвара. Огромная коммуналка, бывшие барские хоромы, стала полностью нашей, как бы вернувшись к первоначальному статусу. Паша действительно зарабатывал очень много денег, у него тогда была целая сеть магазинов модной одежды, которую покупали только крутые «новые украинцы».

– Почему была, Лора?

– Он почти разорился, из-за меня. Я сбила его с панталыку.

– Лора, человек и деньги не могут вечно быть вместе. Или деньги отбирают у человека, или человека отбирают от денег. Первое, все-таки, лучше, чем второе.

– Да, конечно, пусть лучше так. Но тогда мы об этом не думали, я все время лечилась. К кому только меня не возили, чем только ни травили. Поначалу врачи рьяно брались за дело:

– Всего-навсего вагинальный грибок. Раз-два, и конец!

Но за «раз-два» следовало «три-четыре», за ним «пять-шесть» и «семь-восемь». Когда счет доходил до «семнадцати-восемнадцати», специалисты разводили руками и, сокрушенно покачивая головами, жаловались на ограниченность человеческих возможностей. Паша сильно ругался: клял почем-зря медицину, медиков, уровень украинского здравоохранения, его стоимость, а спустя несколько дней все равно вез меня к другому «светилу».

И везде, везде заставляли раздеваться, укладываться в позорную позу и позволять незнакомым мужчинам копаться в самом сокровенном месте моего тела. Только от проверок можно было заработать отвращение к любой близости. Они засовывали в меня свои пальцы в скользкой холодной резине, загоняли зонды и зеркала! Б-р-р, мерзость и издевательство!

Не знаю, сколько они брали с Паши, да толку от этих посещений было мало. Творог потихоньку рассасывался, но когда я, убедившись, что все внутри чисто, допускала Пашу, оно немедленно возвращалось, словно подсмеиваясь над рецептами, микстурами и умными физиономиями специалистов. Через полгода мне стало совсем плохо. Все внутри болело, спать удавалось по два-три часа, нервы разболтались, меня бросало от смеха к плачу. К счастью, с Пашей мы виделись только по вечерам, и к его приходу мне удавалось собраться и держать себя в руках.

Он очень много работал, возвращался голодный и серый от усталости. Я уговаривала его обедать в каком нибудь ресторане, но Паша отказывался наотрез.

– Я хочу есть еду моей жены.

Ремонтом и обстановкой квартиры я занималась самостоятельно. Паша хотел переделать ее под современный стиль, сбить лепку, выкрасить стены в яркие цвета. Еле удалось отговорить. Полгода ушли на устройство, а потом я начала скучать. Да и болезнь точила, не давала покоя. Паша тоже весь извелся, бедненький.

Один из гинекологов посоветовал обратиться в Психоневрологический институт. Паша договорился, и меня принял зав. кафедрой психиатрии, ученик самого Шевелева. Обследование продолжалось несколько недель, подключили самую совершенную аппаратуру, проверяли на томографе, даже в барокамеру сажали. Потом потащили на обследование Пашу. Он страшно ругался, подсчитывал, сколько стоит каждый час его рабочего времени, но ходил. После всех мучений зав. кафедрой пригласил нас на собеседование.

– Видите ли, молодые люди, – сказал он, рассматривая меня и Пашу с нескрываемым любопытством. – Случай у вас редкий, но интересный. Интересный для науки, я имею в виду. Дело в том, что у вашей жены всего-навсего аллергия, неприятная, но аллергия. Хуже другое – на кого эта аллергия. Вы догадываетесь?

Нет, мы не догадывались.

– Есть виды аллергенов, которые ничем себя не проявляют, пока не оказываются в особо чувствительных местах. Человек может всю жизнь не сознавать, что является источником раздражения. Не для всех, для кого-то одного. И беда, если пострадавший – близкий родственник или, того хуже, супруг.

– Так вы хотите сказать, – чуть не подавился Паша, – будто у нее это из-за меня?

– Абсолютно справедливо. Пока вы не попадаете внутрь своей жены, все замечательно и прекрасно, но стоит вам оказаться там, даже на несколько минут, как механизм аллергии включается.

– Это можно как-то вылечить, устранить? – спросила я.

– Если бы я такое умел, то давно бы получил Нобелевскую премию.

– А вы уверены в правильности диагноза? – набычился Паша. – Может, какая-нибудь реакция не туда приткнулась и все скособочила?

– Уверен я только в одном, – усмехнулся зав. кафедрой, – что все там будем.

Он посмотрел на потолок и развел руками.

– Правильность диагноза можно проверить только экспериментальным путем. Но рекомендовать его я не могу.

– То есть? – уточнил Паша.

Зав. кафедрой отвел глаза в сторону.

– Для чистоты эксперимента необходимо выяснить реакцию пациента на воздействие другого вида аллергенов. Простите за нескромный вопрос, – он перевел глаза на меня, – у вас были до замужества интимные отношения с другими мужчинами?

– Нет, – тяжело сказал Паша.

– Простите, я спрашиваю не вас.

– Да, – подтвердила я, – не было.

– Таким образом, в общем, вы сами понимаете… Возможно, это проблема не только вашего мужа, а общая реакция на мужчину, такое тоже бывает.

– А нельзя ли проверить другим способом, – спросил Паша. – Ввести вытяжку, соскобы, я знаю… Короче, без живого носителя другого вида аллергенов.

– Понимаете ли, человеческий организм выделяет десятки видов всякого рода раздражителей. Запах пота складывается из тринадцати ингредиентов, плюс кожа, волосы, микрофлора корней волос… На сегодняшний день наука еще не умеет настолько точно копировать человеческий организм. Увы, увы.

– Так что же делать? – спросила я.

– Ничего. Ждать. Организм постоянно меняется, возможно, с течением времени, в нем произойдут сдвиги в положительную сторону. Иногда сильный стресс или значительные физические усилия также оказывают благоприятное воздействие.

– И сколько ждать? – угрюмо произнес Паша. – Неделю, месяц, год?

– Никто не знает. Но не месяц. И вряд ли год. А большего вам никто не скажет. Ни один специалист.

Пока мы шли к машине, Паша ругался не переставая:

– Экспериментаторы хреновы! Нет, что он мне предлагает, а? Может, он сам решил опыт поставить, как настоящий врач, прямо на себе, а? Мученик науки, плешь психиатрическая! Ты знаешь, сколько они с меня сорвали, за это обследование? Ни в сказке сказать, ни пером описать! И вот вам результат, своими руками мужика в постель к жене привести! Охренели, ошалели, долбанулись!

– Знаешь, Паша, – сказала я, когда машина тронулась с места. – Давай разведемся. Толку от меня, как видно, не будет.

– Сумасшедшая! Я скоро закончу одну раскрутку, и махнем в Штаты, к докторам получше. О деньгах не беспокойся, сколько будет нужно, столько и заплатим.

На том и порешили. Но жизнь все повернула другим боком. Недели через две мне позвонила старая подруга, когда-то, в восьмом, девятом классе, я была с ней очень близка, даже вела общий дневник. Мы проговорили минут сорок, договорились встретиться, посидеть где-нибудь в кафе, а напоследок она вскользь заметила, что боится сидеть на холодном, поэтому лучше пойти туда, где есть мягкие диваны. Я поинтересовалась, в чем причина, и разговор завертелся еще на час.

Причиной оказалось все тот же творог, только справиться с ним подруге удалось несколько необычным способом. Услышав про мою беду, она вывалила на меня целый ворох слов и понятий: геомантия, радиоэстезия, пояса «Ван-Аллена» в ионосфере, посыпались из нее, как странички из лазерного принтера.

– Знаешь, – сказала она под конец. – Запиши телефон Евы, позвони, договорись о встрече. Я ее предупрежу. Хуже не будет, а лучше может стать.

Голос у Евы оказался очень мягкий и доброжелательный. Выслушав мои объяснения, она сразу пригласила в гости.

– От разговоров по телефону только голова болит, и энергетика идет прахом. Приезжайте, попьем чаю, в глаза друг другу поглядим, слова попроизносим. Я живу на Черемушках, улица Космонавтов, самый конец, возле троллейбусного кольца. Если вы на машине, то приезжайте днем, а то ночью у нас шпана бузит, могут двери поцарапать или стекла выбить.

Жила Ева в самом «черном» районе, куда действительно по ночам лучше не заезжать. Мы договорились о встрече, и прямо на следующий день я поехала на Черемушки.

Ева оказалось красивой женщиной, лет тридцати-пяти, сорока. Приземистая, но стройная, с большой грудью, очень черными, крашеными волосами. Тонкие изящные губы, влажные глаза с искрой, маленькие уши – в общем, демонического вида женщина. В первое мгновение она показалась похожей на пантеру, та же вкрадчивость движений и ощущение опасности, но стоило ей улыбнуться, как подозрения рассеялись. Улыбка была очень располагающая, и голос добрый.

Чаем называлась настойка из пахучих травок; она подала ее в тонкой фарфоровой чашке.

– Стекло и фаянс убивают любое питье, – сказала Ева. – Если хотите получить удовольствие, не только вкусовое, а полное, по всем каналам, пейте из настоящего фарфора.

Настойка оказалась странного вкуса, но вполне приемлимой. Ева принялась расспрашивать меня об Израиле, в котором она не бывала, но очень бы хотела побывать, о школе, о семье, о муже, и как-то незаметно привела разговор к болезни. Привела очень искусно, вроде бы само собой, но потом, вспоминая ход беседы, я поняла, что она направляла ее крепкою рукой.

– Давайте я вас осмотрю, – предложила Ева,– тогда и разговор станет более предметным.

Я со вздохом начала раздеваться. Неужели опять придется терпеть холодную резину и жесткие пальцы?

–Зачем? – улыбнулась Ева. – Одежда мне не мешает. Сядьте прямо, расслабьтесь, осмотр займет несколько минут, не больше.

Она встала передо мной и начала водить ладонями вдоль моего тела, не прикасаясь, на расстоянии нескольких сантиметров. Я ничего не чувствовала, от Евы исходил аромат, похожий на сладкий дым сандаловых палочек. Процедура продолжалась три-четыре минуты.

– Вот и все, я вас покину на минутку, ладно?

Из коридора послышался плеск воды. Спустя несколько минут Ева вернулась, держа в руках металлическую пирамиду.

– Прежде чем заниматься гинекологией, – сказала она, мягко улыбнувшись, – нужно восстановить защитные силы организма. Вы выглядите так, будто месяц сражались со всеми силами тьмы, энергетика раздроблена на части, поле в клочьях, защиты нескольких органов почти не существует. Давайте проведем небольшой эксперимент, и вы сами во всем убедитесь.

Она поставила пирамиду на стол и сориентировала ее так, чтобы я оказалась напротив одной из острых граней. Пирамида была темно-коричневого цвета, а ее бока покрывали значки, напоминающие арабскую вязь. Наверное, мое лицо слишком явно выразило недоумение, Ева снова улыбнулась.

– Не волнуйтесь, тут нет никакой мистики. В природе существуют разного рода силы, которым люди, по незнанию, придают духовное значение. Двести лет назад электричество и опыты с магнитным полем многим представлялись чем-то вроде колдовства, а сегодня его изучают в шестом классе. Вы не слыхали о геомантии?

Это было одним из тех слов, которыми меня вчера, словно елочку блестками, осыпала подруга. Впрочем, кроме самого слова, я больше ничего не сумела запомнить, и с чистым сердцем ответила:

– Нет, не слышала.

– Геомантия – наука о магнитных полях земного шара. Как они располагаются, где точки концентрации или ослабления. Наука очень старая, но почти забытая. Древним египтянам она была хорошо известна, и свои пирамиды они построили для лечебных целей, используя энергию Земли. В Египет мы не поедем, а попробуем немного позаниматься с маленьким концентратором. Надо бы выйти на улицу, железобетонные стены блочного дома сильно мешают, но в нашем районе лучше не привлекать внимание. Для начала нам хватит поля небольшого напряжения.

Ева выдвинула ящик стола и достала оттуда небольшой металлический конус с шелковым шнурком, привязанным к скобке на основании конуса.

– Это маятник. Им мы проверяем целостность энергетического поля человека. Посмотрите.

Она взяла шнурок двумя пальцами и, подняв вверх, навела острый конец маятника прямо на вершину пирамиды. Рука оставалась неподвижной, но маятник начал медленно раскачиваться. Его движения были плавными, быстро набрав небольшой размах, он перестал увеличивать амплитуду. Прошло несколько минут, маятник продолжал плавно покачиваться.

– Уф, устала!

Ева опустила руку и потерла ее от плеча до локтя.

– В упражнении самое главное – держать руку прямо и не пытаться влиять на маятник. Он сам по себе, а мы сами по себе. Хотите попробовать?

Я взялась за шнурок с некоторой опаской, но тут же шикнула, внутри конечно, сама на себя. Что за глупые страхи, обыкновенная железка на веревочке!

Шнурок оказался шелковым и очень приятным на ощупь, а маятник не тяжелым. Я быстро навела его на вершину пирамиды и зафиксировала руку. И тут началось непонятное: вместо того чтобы начать плавно раскачиваться, маятник задергался, словно моя рука дрожала. Я посмотрела на пальцы, они были абсолютно спокойны.

– Глядите, – Ева приблизила ладонь к маятнику, и он, перестав метаться из стороны в сторону, начал потихоньку колебаться. Она отодвинула ладонь, и безумный танец тут же вернулся.

– Давайте сначала наладим энергетику, – предложила Ева, – а потом займемся всем остальным. Договорились?

Я согласилась.

– Пирамидку и маятник возьмете с собой, и каждый день будете выполнять несколько простых упражнений. Сейчас я вам покажу, как нужно делать, а потом мы вместе повторим.

У Евы я просидела несколько часов. Закончив упражнения, мы просто говорили на разные темы, перемежая слова глотками душистого настоя. Мне давно не было так хорошо и спокойно, Ева мне нравилась все больше и больше. Перед тем, как встать и попрощаться, я спросила, сколько стоит мой визит. Ева передернула плечами.

– Я денег не беру. Если вам станет лучше, то и мне станет лучше. Восстановить ваше здоровье и есть моя плата и мое удовольствие.

Этим она купила меня окончательно. В дверях я непроизвольно потянулась к ней, и Ева, совершенно естественно, обняла меня и нежно поцеловала в щеку.

– Не бойся, девочка, мы тебя вытянем. Все будет хорошо!

Неделю я аккуратно выполняла упражнение: ориентировала пирамиду одним из углов строго на запад и занимала положение на расстоянии ста сантиметров восточнее. В таком положении я проводила тридцать минут, затем делала перерыв на три-четыре часа и снова усаживалась возле пирамиды. С каждым днем я придвигала стул все ближе и ближе, пока не оказалась вплотную к ее восточной грани.

Во время упражнения требовалось полностью отвлечься от всех забот и проблем и прислушиваться к своему телу. Просто прислушиваться, и больше ничего. Честно говоря, я ничего не слышала, а несколько раз попросту задремала, хорошо пересидев разрешенное время.

Звонить Еве было неудобно, поцелуй в дверях переводил наши отношения из деловых в дружеские, но так быстро перейти к такого рода связи я не решалась. Ева позвонила сама.

– Как дела?– спросила она так просто и ласково, что все мои колебания показались жеманными реверансами кокетки. Пока я думала, о каких именно делах начать рассказывать, Ева задала следующий вопрос:

– Ты делала упражнения каждый день?

– Да.

– А поле маятником проверяла?

– Нет, а разве надо было?

– Вообще-то да, иначе не определить, есть ли сдвиги. Но, может, оно и к лучшему. Проверь сейчас и позвони мне.

– Хорошо.

Положив трубку, я не сразу поняла, что мы перешли на «ты». От голоса Евы и его чарующих, завораживающих интонаций стало теплее, словно кто-то приложил посреди спины теплую подушечку.

– Лора, – я поднялся со стула и сделал несколько шагов по комнате, разминая затекшие ноги. – Ведь вы учились в такой серьезной школе, неужели не поняли, что с вами делают?

– Не поняла. Замужество, возвращение в Одессу, болезнь словно смыли с меня все знания. Даже те крохи, которые успели в меня вложить, куда-то растерялись. Только потом, спустя несколько месяцев, я начала соображать, вспомнила ваши лекции, правила, которые мы переписывали из учебников. Но тогда они казались мне абстрактной идей, оторванным от жизни знанием.

Я взяла маятник и повторила проверку. Дрожание исчезло, шнурок спокойно раскачивался, почти как у Евы. Меня этот незамысловатый факт невероятно обрадовал, и я тут же набрала ее номер.

– Замечательно, ты продвигаешься быстрее, чем можно было предположить. У тебя явно выраженные способности к радиэстезии.

– К чему?

– К радиэстезии, лозоходству. Слышала о таком времяпровождении?

Об экстрасенсах, с помощью лозы разыскивающих потерянные кольца и вообще совершающих всякие чудесные находки, я видела передачу по телевизору. Мне она показалось забавной, а сами лозоходцы немножко чокнутыми.

– Да, слышала. Но мне это занятие не по душе.

– Не по душе, так не будем. Дело ведь сугубо добровольное, денег за него не платят, скорее, наоборот. Ну, да ладно, коль скоро ты так быстро продвигаешься, пора переходить к следующему этапу. Выбери день, когда тебе удобно, и приезжай ко мне на процедуру.

Дел у меня никаких не было, и мы договорились на завтра.

– Перед приездом прими горячий душ и попробуй немного поспать. Спать – по возможности, душ – обязательно.

Перед дверью, прежде чем позвонить, я несколько минут прислушивалась. К чему? Почему? Не знаю. Все происходящее напоминало забавную игру, пребывать в которой мне нравилось. За дверью стояла абсолютная тишина, из щелей чуть слышно доносился запах сандаловых палочек. Наконец, я нажала на кнопку звонка. Дверь распахнулась немедленно, словно Ева, поджидая, стояла за ней.

Я улыбнулась и, переступив порог, протянула руку. Ева отвела ее в сторону, и, прижав меня к груди, крепко обняла.

– Заходи, лапушка. Ты выглядишь гораздо лучше.

Я направилась к тому креслу, в котором сидела в прошлый раз, но Ева остановила меня.

– Сегодня продолжим в другом месте, вот здесь.

Мы прошли в небольшую комнатку, видимо, спальню. Кроме кровати, забранной пунцовым покрывалом, в ней находился шкаф, туалетный столик и койка, вроде больничной, но на очень высоких ножках. Сходство с больничной ей придавало отсутствие подушки и туго натянутая белая простыня.

– Раздевайся и ложись на койку. Совсем раздевайся, полностью.

Видя мое смущение, Ева добавила:

– Я выйду, когда разденешься, ложись на живот и укройся. Вот махровое одеяло.

Мне стало не по себе. Ева крепко притворила дверь, окно загораживал

плотный занавес, но чувство, будто кто-то наблюдает, не оставляло. Я

медленно разделась, аккуратно укладывая каждую вещь на туалетный

столик, и замерла в нерешительности посреди комнаты. Лечь на койку

означало согласиться на новые правила игры, а вернее, на новую игру,

более откровенную, интимную, а потому более опасную. У врачей я

такого не испытывала, для них пациент был просто куском мяса с

отклонениями от нормы. Возможно, внутри они считали по-другому, но

наружу выдавали именно такое отношение. Поначалу оно казалось

оскорбительным, но теперь, когда контакт с целителем вдруг

превратился из лечебной процедуры в нечто большее, холодные

пальцы в резиновых перчатках показались чуть ли не спокойной

гаванью, в которой каждый знает свое место и не спешит переплести

якорные цепи.

Но сомнения длились всего несколько секунд, я взяла себя в руки и

растянулась на койке. Простыня была, как в детстве – прохладной и

хрустящей, видно, ее стирали по старинке, не жалея крахмала.

–Почему ты не накрылась, ведь замерзнешь?

Беспокойство в голосе Евы казалось совершенно искренним.

– Мне не холодно.

– И все-таки, давай я тебя накрою.

Она заботливо покрыла мое тело мягкой махровой простыней.

– Молчи и слушай. И делай, что я говорю. Закрой глаза и расслабь тело, пройдись по нему мысленным взглядом, от кончиков пальцев до макушки. Икры, мышцы лба, плечи, все отпустить, мы никуда не торопимся, времени достаточно. Ты лежишь на мягкой-мягкой перине, и медленно погружаешься в нее. Медленно-медленно, утопают руки, отмякает шея, перина теплая и нежная, ты утопаешь в ней, и все тело становится спокойным и гладким, гладким и спокойным.

Ты слышишь, кричит чайка, она неспешно парит над морем, распластав

свои белые крылья, медленно-медленно, прозрачные волны тихо накатывают на песок, и шуршат им, ш-ш, ш-ш. Ветерок скользит вдоль твоей спины, ласковый, он касается лопаток, чуть-чуть, еле-еле, сбегает вниз и снова возвращается к шее.

Голос Евы не замолкал, он журчал, словно ручеек, словно вода в

арыке, прозрачная, хрустальная вода, я прикрыла глаза и поплыла по течению. Это был сон или явь, перемешанная со сном; надо мной склонялись тени, покачиваясь, будто приветствуя или прощаясь. Тени поднимали тени рук и свивали тень хоровода, вращаясь вокруг меня в причудливом танце, а потом вновь исчезали, уступая место шепоту волн, журчанию воды и хриплым крикам чайки, парящей высоко в поднебесье.

Вдруг я почувствовала прикосновение ветерка. Теплый, непоседливый ветерок, с чуть шершавыми кончиками пальцев, гулял по моей спине, лаская плечи, поглаживая бока, чуть стискивая бедра.

Я открыла глаза: Ева стояла прямо перед моим лицом, так, что полы ее халата оказались в нескольких сантиметрах от глаз, и массировала мне спину. Массаж больше походил на поглаживание, я не ощущала ни сопротивления кожи, ни давления пальцев – только теплый ветерок.

– Приземлилась? – голос Евы звучал чуть насмешливо. – Просто талант, не успела я начать, как ты улетела.

Она перенесла массаж на предплечье и я, скосив глаза, увидела ее руки. Они парили над моим телом, не прикасаясь, не доходя нескольких сантиметров. От удивления я вздрогнула.

– Энергетический массаж, – пояснила Ева, заметив мое удивление. – Я прочищаю твои пробки силами собственной души. Чего не сделаешь ради хорошего человека, верно?

– Верно.

– Погоди, сейчас я начну настоящий массаж, вот тогда ты по-настоящему вкусишь силу дружеской руки!

Спустя несколько минут она опустила ладони на мою спину и принялась растирать меня, сначала нежно, а потом все сильней и сильней. Быстро пробежав вдоль позвоночника, ее пальцы перелетели на ступни ног.

– Ступни – средоточие всего организма, – растирая мое тело, Ева читала лекцию, – вместо того, чтобы колоть человека иглами, достаточно правильно разминать его ступни., Это называется – акупунктура без иголок.

Ее руки стали тяжелеть, наливаться силой, давить, прижимать меня к простыне. Но это было приятно, подчиняться силе, распластываться, плющиться под ее давлением и напором.

– Перевернись на спину. Глаза не открывай.

Я послушно исполнила приказание. Ева вернулась к ступням, потом тщательно размяла каждый палец на ногах, от них перешла к икрам, коленям, долго гладила внутреннюю сторону ног, массировала бедра, живот. От ее рук исходила любовь, просто любовь, ко мне никогда так никто не относился, бескорыстно, без вопросов, без требований, меня любили и нежили, и мне хотелось чем-то ответить на такую любовь. Волна благодарности подступила к горлу, слезы скопились под плотно прикрытыми веками и рвались наружу.

Когда Ева начала массировать груди, я охнула, слезы покатились из глаз, а волна, отхлынув от горла, устремилась вниз и взорвалась в животе, превратившись в комочек холодного огня.

Вначале я не поняла, что произошло. Руки Евы еще порхали по моему телу, но уже еле слышно, почти не касаясь.

– Умница! – я почувствовала ее губы на своей щеке, – ты просто умница. Отдохни немного, потом одевайся и выходи в большую комнату.

Она прикрыла меня простыней и вышла, плотно притворив за собой дверь, а я осталась лежать, истекая восторгом и негой. Спустя несколько минут до меня дошло, что сделала Ева, и я не могла сообразить, как себя вести дальше.

Мой супружеский опыт с Пашей больше походил на тяжелую работу, выполнение не очень приятной обязанности. Ублажая его, я с ужасом ожидала момента, когда он снова попросится внутрь, и пытка начнется сызнова. Ева приоткрыла завесу над совсем другим видом эмоций, о которых я только читала и о приближении которых уже перестала мечтать. Как называется такой вид общения, меня не интересовало, для всякого рода человеческой деятельности люди придумывают разные названия и клички, мне было хорошо, и все остальное по сравнению с этим чувством стало незначительным и жалким.

В большой комнате на столе дымился чайничек, стояли, ожидая нас, две чашки из тонкого фарфора, а сама хозяйка сидела в кресле, задумчиво перебирая янтарные бусины длинного ожерелья.

– Садись, – улыбка Евы подкупала сразу, – будем чай пить.

Я села.

– Испугалась? – она чуть укоризненно покачала головой и улыбнулась. – Не бойся, это через тебя Поток пошел. Ты страшно способная, я до такой ступени несколько лет добиралась.

– Ева, что такое Поток, к чему я способная?

– Долгий разговор. Давай начнем с чая.

– Действительно, Лора, как насчет чая? – я встал и, не дожидаясь ее согласия, включил чайник. – У вас, наверное, совсем в горле пересохло.

– Вроде, пока нет, – Лора слабо улыбнулось. – Пока чай закипает, можно я покурю в коридоре?

– Можно, конечно, можно.

Она ловко вставила ступни в сапоги, чиркнула молниями и поднялась с кресла.

– Я мигом.

Ее движения были плавны и мягки, так двигаются юные женщины с гибкими мышцами, полными молодой энергии. Она скользнула мимо меня одним движением, точно волна, и скрылась в ванной. Через секунду оттуда послышался плеск воды. Руки моет, не все, значит, позабыла, голубушка, хоть и жалуется на полную амнезию.

– Мне без сахара и покрепче.

– Хорошо, Лора.

Чуть скрипнула входная дверь, чайник булькнул и принялся шипеть, постоянно повышая высоту звука. Я подошел к окну. Погода испортилась, милые сердцу тучи убежали за горизонт, яркое солнце навалилось на ржавые крыши Одессы.

О, Судьба! Холодными пальцами ласкаешь ты клавиши калькулятора; не дрогнет рука и не собьется счет. Изо дня день, из ночи в ночь поднимаются к тебе голоса, безмолвно, без слов; лишь рыдания пропускают стражи ворот, только страданиям разрешен доступ. Сомкнуты врата молитв, ибо уши твои пусты, о, Судьба, и плотно смежены веки, но нет места, куда б не проникал твой взор. На точных весах измеряешь ты помыслы сердец, сверяешь лихоимство почек. Ежедневно приходят истцы твои взимать долг, с ведома ли человека, или без ведома, – и есть у них на что опереться. Хоть раз ошибись, только раз пожалей, засни, позабудь, смилуйся! Но не сбивается счет и не дрожит рука, и холодны пальцы на белых квадратах!

Девочку эту, женщину, пощади, по наивности ее великой, по простоте и доверчивости. Сколько злых людей бродит вокруг, сколько черных душонок, грязных помыслов и мерзких происков вьется вокруг нас. И сколько удачи, сколько мужества и разума требуется, чтобы пройти мимо и не захлебнуться, не устыдиться и не отречься от изумрудной ниточки света, тонкого голоса тишины, правды, которая в сердце.

Я не совсем представляю себе подробности истории Лоры, но ее конец уже понятен. Слишком стандартно работает Ева, прямо по учебнику. Впрочем, для тех, кто не держал в руках такого рода пособия, ее поведение может показаться таинственным и заманчивым. Но не надолго.

В одной из командировок я обнаружил в библиотеке кельнского общества психометристов запертый на ключ книжный шкаф. Я не люблю поездок в Германию и всячески стараюсь их избегать, но на сей раз командировка с лихвой окупила тяжелый осадок, возникающий на душе от звуков немецкой речи.

Смотрительница библиотеки долго искала ключ, потом звонила директору, потом пыталась меня уверить, будто ключ потерян; ситуация совершенно неправдоподобная для немецких учреждений. Я показывал удостоверения, пытался объясниться на ломаном немецком, но бесполезно. И тут мне пришла в голову замечательная идея; усевшись в кресле перед столом библиотекарши, я начал выполнять упражнение «солнце». Если правильно его выполнить, то вокруг головы возникает золотистый нимб, превращая ее в подобие пылающего шара. Этот эффект и дал имя упражнению, его часто показывают новичкам, для разрыхления психологической почвы.

Результат превзошел все ожидания: старушка заохала и начала рыдать, отрывисто сморкаясь в белый платочек с кружевами. Она то вытаскивала его из рукава, то снова упрятывала внутрь.

– Мой бедный папа, – наконец сумел разобрать я, – мой бедный, несчастный отец.

Выяснилось, что в детстве ее отец тоже делал «солнце», и она помнит сияющий нимб вокруг его головы. Отца забрали в концлагерь в тридцать восьмом, мать отказалась от мужа, развелась и отдала дочку в одну из военно-спортивных школ. Многое там сумели выколотить из испуганного ребенка, но золотой нимб вокруг головы отца она запомнила на всю жизнь.

Вдруг отыскался ключ, и старый шкаф, заскрипев, распахнул передо мной свои створки. Там оказалось довольно много редких книг по психометрии и смежным наукам, но главной находкой стал учебник для вервольфов под замечательным названием «Как оказывать влияние и приобретать друзей».

В небольшой книжечке подробно, шаг за шагом, описывался процесс превращения обыкновенного мещанина Германии 18 века в оборотня, вервольфа. Ева действовала в точном соответствии с описанием, хотя, почти наверняка, никогда не держала в руках этой книги. Нечисть во все времена и во всех странах использует одинаковые приемы, ведь человеческая психология практически не изменилась за всю историю существования цивилизации. К сердцу человека ведут одни и те же тропинки, главное, кто пройдет по ним первым.

Чайник закипел. Я достал из пачки две щепотки травы и заварил чай. Грубо, без концентрации мысли. Но воду в серебряный заварочный чайничек наливал от пояса, постепенно поднимая руку с чайником до уровня глаз. Хватит и такой концентрации, если я вложу в напиток слишком много энергии, девушка просто улетит. Объясняй ей потом, когда проснется, почему она провела в моем номере полдня, да еще в бессознательном состоянии.

Серебряный чайничек я всегда вожу с собой. Удивительная штука! В разрезе он представляет собой абсолютно точный шар, носик значительно выше крышки, а тонкие ножки позволяют ему висеть в воздухе, избегая ненужных прикосновений. Его подарил мне Милорад, психометрист из Триеста, после того, как я вытащил его из четвертого уровня сна.

Психометрист утверждал, будто он происходит из старинного рода ныряльщиков за сновидениями, и чайничек передается в его семье от отца к сыну на протяжении нескольких поколений. В тот раз он наткнулся на собственный капкан, расставленный им на четвертом уровне, и остался бы там навсегда, не случись мне проснуться среди ночи, по совершено прозаической причине.

Дело происходило в Бомбее, на всеазиатском конгрессе психометристов, нас поместили в один номер, поскольку места в гостиницах расхватали журналисты, освещавшие конгресс и любопытные бездельники со всех концов света, подавшиеся в Бомбей в расчете на экзотику. Их ожидало жестокое разочарование: на внешнем уровне конгресс выглядел занудным сборищем людей со скучными лицами, терпеливо выслушивавших всякую заумную белиберду, которую бубнили докладчики. Настоящие события происходили на втором уровне восприятия, но, чтобы услышать то, о чем действительно шла речь, нужно было быть психометристом высокого класса.

К чести своей, я сумел уловить больше половины обсуждения. Поездка на конгресс представляла собой экзамен, вернувшись, я должен был представить отчет о событиях. Кроме меня, от Израиля на конгрессе присутствовал Мастер, я не знал, кто он, а он не собирался мне открываться, и Мастер тоже составлял отчет. Сравнивая его записи с моими, комиссия оценивала мое продвижение. Именно после конгресса меня рекомендовали в сотрудники отдела «железной кровати», но попал я туда только через шесть лет.

Ныряльщики за сновидениями – тупиковая ветвь психометрии, сегодня от некогда многочисленных сторонников этого пути осталось несколько малочисленных групп в Тибете и Манчжурии. А ведь были времена, когда большая часть психометристов относилась именно к ныряльщикам! Они оставили несколько хороших книг и пару-тройку приемов, настолько прочно вошедших в ежедневный ритуал, что только специалист сможет указать на их первоначальную принадлежность.

Но сам путь оказался ошибочным; правда, чтобы увидеть тупик, понадобились два поколения. Сегодня мы можем только восхищаться мужеством Мастеров, сумевших переломить инерцию и направить движение из русла почти полного отрыва от реальности к золотой середине, определенной зачинателями учения.

Настоящий психометрист ногами стоит на земле, а головой уходит за облака. Ныряльщики же полностью утратили почву под ногами, большую часть жизни блуждая в закоулках чужих снов. Не спорю, это захватывающее дух путешествие, свободное парение в эфире, не отягощенное проблемами тела. Опытный ныряльщик ничем не рискует, ведь любые возможные угрозы он предотвращает, перемещаясь в снах вдоль оси времени. Мир снов располагается выше мира нашей реальности, из него можно прикоснуться к любой точке времени, нужно только нырнуть поглубже.

Именно в тех поколениях зародился образ женщины-воительницы, главы семьи, добытчицы и воспитательницы детей. Еще бы, ведь психометристы того времени большую часть жизни проводили во сне, оставив женам заботы о пропитании семей и охране спящих мужей. Но только на внешнем уровне. На самом деле, пропитание и охрану обеспечивал муж. В наших книгах осталось немало замечательных историй, больше всех мне запомнилась вот эта:

«Перед очередным нырком психометрист предупредил жену:

– Когда закончатся деньги, надень платье из синего шелка и отправляйся в город. Нанимайся на работу к первому, кто тебе предложит. Но обязательно к первому, кем бы он ни оказался.

Прошло много месяцев. Ныряльщик странствовал в сияющих глубинах, изредка, словно сомнамбула, поднимаясь для приема пищи и очищения организма. Жена не удивлялась, из десяти лет совместной жизни муж присутствовал дома несколько недель. Так же жили и соседи, и такой образ жизни казался нормальным. Нервирует человека только несходство его личной ситуации со среднестатистической, принятой в социуме.

Деньги кончились, вспомнив совет мужа, жена надела свое лучшее платье из синего шелка и отправилась в город. Вскоре до нее донесся грохот копыт и конское ржание. Из-за поворота показалась кавалькада, по количеству всадников, роскоши одежды и величине кареты жена догадалось, что перед ней герцог – правитель княжества, со своей свитой. Она предусмотрительно отступила подальше от дороги и склонилась в почтительном поклоне. Карета поравнялась с ней и вдруг остановилась, заскрипев всеми рессорами. Два лакея соскочили с запяток, распахнули дверцу, выдвинули подножку. Из кареты вышел герцог.

– Послушай, – сказал он, – обращаясь к женщине. – Мне нужна работница. Я хорошо заплачу. Ты согласна?

– А что нужно делать, ваше высочество?

– Что делать? Да ничего особенного. Ну, хотя бы подсчитывать, сколько птиц пролетело над твоим домом в течение недели. Каждую пятницу будешь приходить во дворец, сдавать отчет в канцелярию и получать жалованье. Только смотри, – герцог нахмурился, – без обмана. Ни одной лишней птицы!

– Хорошо, ваше высочество, – согласилась жена психометриста, удивленная такой странной работой. – Можете на меня положиться.

– Еще одно условие, – сказал герцог, – синее платье, что сейчас на тебе, ты запрячешь в самый дальний угол шкафа и больше никогда не наденешь? Никогда, понимаешь?

– Хорошо, ваше высочество, – согласилась жена психометриста.

Целую неделю она честно подсчитывала птиц. Дело это, надо сказать, было совершенно бесполезное: за одну минуту, когда жена спускалась в погреб или уходила в домик очищения, над домом могла промчаться целая стая. В пятницу она сдала в канцелярию герцога листок бумаги, недельный отчет, и получила жалованье: пять золотых. Сумма по тем временам огромная; породистый жеребец стоил тогда всего в два раза больше.

Так продолжалось около года: психометрист спал, жена, давно забросив бесполезную арифметику, раз в неделю относила в замок листочек с первым попавшимся числом и получала деньги. Никто ни разу не потребовал от нее ни доказательств, ни обобщений. Впрочем, какие доказательства могла она представить?

Когда психометрист проснулся, он оказался в совсем другом доме. На деньги герцога рачительная женщина перестроила их скромную избушку, превратив ее в крепкую каменную постройку с высоким забором, окружавшим хлев с тремя коровами, конюшню, курятник и небольшой домик для прислуги.

Позевывая, психометрист обошел усадьбу. Жена обиделась.

– За всю свою жизнь ты не заработал даже десятой доли того, что я накопила за один год! Хоть бы спасибо сказал!

– Спасибо, – сказал психометрист. – Тогда и ты послушай.

Год назад я пришел к герцогу во сне, приняв образ его отца.

– Сын мой, – сказал я ему, – такого-то числа, – я знал, когда герцог повстречается с тобой, и назвал точную дату, – ты должен выехать из замка и отыскать женщину в синем платье. Найди ее обязательно, ибо жизнь твоя зависит от цвета платья. Ты будешь жить, пока оно не выцветет. Придумай для женщины какую-нибудь работу, плати ей пять золотых в неделю, пусть она сидит дома и никогда не надевает синее платье.

Остальное ты знаешь. А сейчас накорми меня чем-нибудь, я ужасно проголодался.

Платье действительно провисело в шкафу много лет. Жена психометриста надела его только один раз – на похороны герцога. Достав его из шкафа, она с удивлением обнаружила, что материя потеряла свой цвет».

Серебряный чайничек был придуман в те же времена. Некоторые психометристы проводили во сне многие месяцы, питаясь только чаем, который заваривали их жены, насыщая его своей энергией. Три рецепта такой заварки я опубликовал в учебнике. Ныряльщики за снами пили не чай, а сложный сбор разных трав. Секрет сбора утрачен, много месяцев я провел в библиотеках разных стран, разыскивая рецепт, но так и не нашел.

Рецепт сбора хранили женщины, передавая знание от матери к дочери, и никому из мужей не пришло в голову записать его состав на бумаге. Им казалось, будто знание настолько прочно вошло в обиход, что потерять его невозможно. И, тем не менее, прошло меньше двухсот лет, а от настоящего чая остались одни воспоминания. То, что мы пьем сегодня – слабый оттиск, тень тени настоящего напитка.

Интересно, какой настой готовила Ева для Лоры? По составу я сразу смогу определить, откуда пришла в Одессу эта секта, ведь рецепты – словно отпечатки пальцев.

Спящие психометристы полностью очищались: чай выводил из их организмов все шлаки и яды. Проснувшись, они чувствовали необыкновенный прилив сил и становились способны на всякого рода необыкновенные поступки, рассказы о которых вошли в фольклор разных народов.

Впрочем, в фольклор вошло не только это. Иногда, за сотни лет таких случаев набралось довольно много, ныряльщик попадал в капкан и оставался во сне навсегда. Чаще всего такое случалось, когда он оказывался во сне волка, единственного из зверей обладающего способностью видеть сны. Если жена вовремя спохватывалась, то группе психометристов удавалось разбудить товарища и вытащить его из капкана, но если следы превращения уже начинали проступать на теле, то спасти несчастного было невозможно. Он покрывался шерстью, зубы увеличивались, превращаясь в подобие клыков, ногти окостеневали, и, спустя несколько недель, в постели оказывался страшный урод, гибрид волка и человека.

Просыпаясь, урод приобретал сознание того, в чьем сне он застрял, но некоторые остатки человеческой памяти в нем еще оставались. Человеко-волк обладал огромной физической силой, а сметливость намного превышала волчью. После нескольких трагедий, совет Мастеров постановил уносить в лес начинавшего покрываться шерстью психометриста. Страшное решение, но иного выхода, увы, не было.

Почти все унесенные в лес погибали, не проснувшись, но в отдельных случаях человеко-волк выживал. После пробуждения он буйствовал в течение нескольких месяцев, разрывая на куски лесных зверей и обрушиваясь на ничего не понимающих жителей окрестных деревень. Так в фольклоре многих народов возникли страшные истории про оборотней-вервольфов.

Отбушевав, человеко-волк успокаивался, и случалось, что возвращался к своему дому. Жены узнавали их и с легкостью приручали, наливая утром и вечером порцию чая из серебряного чайничка. Несколько раз случилось непредвиденное: человеко-волк вспоминал о своих прежних отношениях с женой и требовал своего. Дети, рожденные от такой связи, обладали волчьим характером и люто ненавидели психометрию и психометристов. Самые заклятые враги нашего движения вышли из их среды. Поэтому, спустя почти сто пятьдесят лет сновидений, Совет Мастеров запретил заниматься такого рода духовной практикой.

Нельзя сказать, что запрет был принят легко: ведь уже несколько поколений внуков видело спящих дедов, и те, просыпаясь, рассказывали им истории о своих спавших предках. Преодолеть инерцию часто бывает труднее, чем начать двигаться. Десятки тысяч семей не подчинились указу и ушли на край Европы, чтобы там, вдали от крепкой руки Совета Мастеров, продолжить привычный образ жизни. Со временем, от десятков тысяч остались сотни, с представителем которых я оказался в одной комнате на конгрессе.

Не приснись мне тогда дурной сон, лежать бы Милораду в своей постели до вечера и медленно покрываться волосами, а община ныряльщиков уменьшилась бы на одного психометриста.

Разбирательство по вопросу, действует ли еще стародавнее постановление Совета Мастеров, и в какой лес нужно уволакивать беднягу, продлилось бы несколько дней. Мнения, разделились бы надвое, и споры продолжались бы до тех пор, пока из моей комнаты, на радость многочисленным корреспондентам, не выбежал бы верфольф.

Хотя дурной сон мне приснился не случайно, видимо, Милорад все-таки сумел добраться до меня и призвать на помощь. Кому хочется превращаться в вервольфа, не сверхчеловека в звериной шкуре, как описывают во множестве нахальных книжонок, типа попавшейся мне в немецкой библиотеке, а в настоящего зверя!

Немецкая книжонка, по сравнению с другими, оказалась довольно откровенной, чем, собственно, и привлекла мое внимания. Я бы ее назвал «Как приманивать простодушных и обманывать простачков». Эта книжка – прекрасное пособие для ловкого прохвоста, желающего подчинить своей власти людей с неустойчивой психикой, особенно, попавших в тяжелую ситуацию. Обещая выздоровление, спасение близких, устройство семейной жизни, простачков потихоньку обволакивают тонкой паутинкой эмоциональных связей, разорвать которые оказывается сложнее, чем пеньковые канаты. Составитель не скрывал своей цели, открыто декларируя, что главное – путь, а не конечная цель. К цели можно идти всю жизнь, делясь по дороге маленькими радостями с теми, кто помогает путнику.

И все-таки, какой урок из рассказа Лоры должен я вынести? В мире нет ничего случайного, и если ее рассказ вышел на меня, значит, в нем содержится некое сообщение, подсказка.

Души психометристов спускаются из Космоса группами, на жаргоне психометристов «обоймами». Каждая душа – осколок души первых психометристов, завершающая начатую ими работу. Души связаны общей задачей и обязательно сталкиваются в мире, поддерживают друг друга. Помощь может оказаться самой неожиданной, например, помочь избавиться от нечестно нажитых денег со стороны может показаться подлостью. Настоящий психометрист должен разобраться, для чего происходит каждая мелочь, любой пустяк. В общем-то, главная цель духовного путешествия развить в себе способность прислушиваться к миру.

Главной удачей Мастера является сбор всей обоймы и совместная работа группой. Результаты иногда получаются просто невероятные. Правда, за последние сто лет известны только три таких случая.

Я приехал в Одессу по своим делам, но мои планы чрезвычайно быстро развеялись. Почему? Возможно, они изначально были построены неверно? Вроде нет, слишком многие ниточки сходятся на Одессе. Не зря «сапожник» оставил для меня старую газету, не зря кто-то сбил со стелы фамилии Мастера и его учеников. Но в той ли компании ты ищешь? Разве трудно было предположить, что к тебе потянутся с вопросами, выложат проблемы, попросят помощи? У совершающих духовное путешествие всегда есть, о чем спросить.

С другой стороны, Космос явно посылает к тебе Лору с сообщением. За шелухой ее проблем, очевидно, скрывается нечто большее. И это мне предстоит разгадать.

Кстати, спасенный мною Милорад забросил свои погружения и написал несколько книг, став довольно известным писателем. Одну из них он прислал мне, снабдив трогательной надписью. Обидно, но я так и не собрался ее прочитать. Фантазия у него работала мощно: даря мне чайничек, он сказал:

– Я отыскал твою будущую жену. Ею станет та, кто напьется остывшего чаю из этого чайничка.

Мне оставалось лишь рассмеяться:

– Ошибочка вышла, дорогой, мою жену зовут Вера, и мы женаты уже много лет.

– Есть истинная пара, а есть случайная связь. У нее все тоже не просто, пока вы не встретитесь, не будет ей ни любви, ни покоя, ни удовлетворения.

Я еще раз рассмеялся, и мы расстались. Вернувшись в Реховот, я, на всякий случай, напоил Веру остывшим чаем. Мало ли.…

Однако чай уже заварился. Где же Лора? Сколько можно курить?

Словно отвечая на мои мысли, в дверь осторожно постучали.

– Да-да!

–А вот и я.

Вошла спокойно, села уверенно, поправила волосы, улыбнулась. Хорошо держится для жертвы кораблекрушения.

– Где же обещанный чай?

– Вот, давайте будем пить.

Я разлил напиток в пластиковые стаканчики.

– Не фарфор, конечно, но пить можно. Кстати, Лора, попробуйте сравнить этот чай с Евиным.

Она осторожно взяла стаканчик, чуть фыркнула:

– Ух, горячо!

Милая улыбка, почти детская. Вот сейчас я ей начинаю верить. Просто верить как симпатичному мне человеку. Опасное, но приманивающее чувство.

– Нет, не похож. Запах примерно тот же, но вкус совсем другой. Я продолжу, можно?

– Да-да, конечно.

Лора поставила стаканчик на самый край стола и продолжила.

– Я стала приезжать к Еве три раза в неделю. Почти каждый массаж заканчивался небольшой бурей, вроде той, что поразила меня в первый раз. Я много думала, пытаясь определить, как выглядят наши отношения. Было в них нечто постыдное, выпирающее за грань обычных дружеских связей. Если бы Ева попробовала хоть чуть-чуть привнести ноту сексуальности, я бы немедленно сбежала. Но речь о таком не заходила ни разу. Однажды, когда я сама попробовал перевести разговор на тему однополой любви, Ева подняла меня на смех.

– Глупенькая, – она провела рукой по моим волосам, словно погладив маленького ребенка. – Наше тело – это просто механизм, машина: нажимаешь на кнопку – выскакивает реакция. Со временем ты научишься играть на нем, точно на флейте. Я пытаюсь помочь тебе, пробудить спящие силы твоего тела, а дальше оно начнет раскручиваться само.

На том разговор и закончился. Надо сказать, что мое самочувствие значительно улучшилось: я начала спокойно спать по ночам, выбросила в мусорное ведро все лекарства, и стала вести себя гораздо ровнее с Пашей. В главном наши отношения не изменились, кроме, пожалуй, одного; я перестала проверять, пришло ли выздоровление. Моя любовь к Паше вылилась в иные формы, и они, судя по всему, его вполне устраивали.

– Ничего, ничего, – повторял он, сонно отваливаясь к стене, – вот поедем в Америчку, наладим твоё-самоё и заживем, как никогда.

Ева оказалась права, по существу, я смотрела на мир через призму своего тела, вернее, сквозь мутное стекло его проблем. Когда заботы чуть отступили, мир неожиданно оказался совсем другим. Я вдруг обнаружила бульвар в трех минутах ходьбы от дома и стала по утрам, проводив Пашу, выходить на прогулку. Мне нравится присесть на холодную с ночи скамейку и наблюдать за морем, слушать скрежет корабельных кранов, доносящийся из порта, наблюдать за игрой солнца и тени в кронах платанов.

Посидев перед памятником Пушкину я, не торопясь, шла к Дюку, останавливалась под его протянутой рукой и замирала на несколько минут. Мне казалось, будто через прорезь Потемкинской лестницы из города катилась вниз волна тяжелой энергии, а море отвечало на нее свежим бризом радости, пляшущим ветерком, чуть покусывающим тело, словно язык, опущенный в стакан с «Куяльником».

Лора засмеялась.

– Я кажусь вам глупой, со своими фантазиями, да?

– Вовсе нет. В чем-то Ева действительно права, вы – талант. Может быть, потом мы поговорим и об этом, но ваши ощущения точны и описаны правильно.

Лора опустила глаза и чуть выгнула шею.

– Спасибо. Ваши слова очень важны для меня, спасибо.

Мне показалось, будто в знак благодарности она захотела протянуть руку и прикоснуться ко мне. Опасаясь такого жеста, я предусмотрительно поставил стул на большем расстоянии. Лора поняла, что не дотянется, и закончила движение, переведя его в плавный взмах руки, поправляющей прическу. А может, мне просто показалось…

– После очередного массажа, – продолжила Лора, – когда я, блаженствуя, попивала чай, удобно устроившись в кресле, Ева вернулась к разговору о Потоке.

– Помнишь закон сохранения энергии? – неожиданно спросила она. И, не дождавшись моего ответа, продолжила:

– Ничто никуда не исчезает,– вот основополагающий принцип природы. Нет смерти, нет разрушения, а только бесконечные превращения материи в энергию и обратно. Неужели можно предположить, что такое богатство, как человеческая личность, исчезает после смерти, разлагается вместе с мясом и хрящами тела?!

Заметив мой недоумевающий взгляд, она улыбнулась.

– Не волнуйся, религия тут не причем, и шаманством я тоже не занимаюсь. Много лет я искала разумное объяснение мистики и страхов, которыми столько веков пугают человечество разного рода пророки, пока не нашла. Все строго научно, без раскаленных сковородок и злокозненных перевозчиков. Слышала о ноосфере академика Вернадского?

– Нет, – честно призналась я.

– Это довольно сложная теория, вкратце ее можно объяснить так: все, созданное человечеством: мысли, страхи, страсти, не исчезает, а формирует ноосферу, мир разума и эмоций, отделенных от тела. Гигантский океан, в который, словно ручейки, вливается частная жизнь каждого человека. В Океане пролегают течения, мощные потоки мыслей, они зарождаются первоначально здесь, на земле, накапливаются в ноосфере, а затем начинают оказывать обратное воздействие – влиять на людей. Среди течений существуют маленькие и большие, есть и Гольфстрим, наиболее мощное духовное направление, берущее свое начало от египетских жрецов. Для краткости мы называем его просто Потоком.

Поток сам выбирает, через кого он выливается обратно на Землю, вбрасывает свое влияние. Это особые, избранные люди, им дана огромная сила, но на них лежит высочайшая ответственность – удерживать на Земле изумрудную нить добра, держать поле. На таких людях лежит особая печать, они выделяются из толпы. Когда ты первый раз пришла ко мне я сразу поняла – вот девушка, выбранная Потоком.

Лора взяла двумя пальчиками стаканчик с остывшим чаем, отхлебнула и осторожно поставила на место.

– Довольно вульгарное представление о духовных мирах, неужели вы не вспомнили школьные уроки? – сказал я нарочито занудным учительским тоном.

–Вспомнила, но эффект был совершенно противоположным: мне оно показалось похожим, и потому убедительным. После массажа у меня не было никакого желания спорить с Евой, хотелось только кивать головой, чтобы хоть так отблагодарить ее за подаренное блаженство.

– Вернадский, кстати, одно время учился у психометристов, но потом, когда гонения усилились, порвал всякие связи. Жаль, он был способным человеком и мог бы способствовать распространению знаний.

– Чего жаль? Или кого? – спросила Лора.

– Жаль, что он мало успел выучить, иначе бы его теория о ноосфере выглядела бы куда убедительней.

– Тогда я любила Еву, люблю и сейчас, несмотря на все причиненное мне горе. Есть люди, легко меняющие привязанности, быстро переходящие от гнева к смеху, от любви к раздражению. Я устроена по-другому; если чувство вошло в мою душу, его очень трудно извлечь или переменить.

– Из вас получится замечательная жена, Лора, вашему Паше можно только позавидовать.

– Он уже не мой, и завидовать ему не стоит. Но вот, уже как бы конец разговора, а я еще толком не приступила к объяснениям.

Я взглянул на часы. Десять минут двенадцатого. С такими темпами можно опоздать на лекцию.

Лора перехватила мой взгляд:

– Да-да, я потороплюсь.

После первого рассказа о Потоке Ева возвращалась к нему еще несколько раз. По всему выходило, будто я оказалась избранной для высшей цели, о которой Ева говорила туманными фразами вроде «взобраться на крышу мира». Честно говоря, меня будущее не очень интересовало, будущее страшило и сулило неприятности. Я спряталась в скорлупу «здесь и сейчас» и не хотела, не желала думать о «завтра». Пока мне было хорошо.

В один из дней Ева попросила меня приехать раньше обычного.

– Поедем к морю, – сказала она. – Ты не соскучилась?

Море я видела каждый день на бульваре, но предложение было сделано таким заманчивым тоном, что я тут же согласилась:

– Да, соскучилась.

– Это не то море, которое ты видишь из клетки набережной, – продолжила Ева, – я имею в виду духовное море. Море духа, откуда берет свое начало Поток. Сегодня я постараюсь познакомить вас поближе.

Она ждала меня возле дома, одетая, словно для джогинга: просторная блуза, облегающие рейтузы, на ногах кроссовки. Я впервые увидела Еву на улице, вне ставшего уже привычным интерьера, и подивилась: до чего хороша! В машину она уселась ловким движением, от нее исходили энергия и уверенность.

– На десятую станцию, – сказала она, вместо приветствия чуть потрепав меня по плечу. По дороге, за несколько минут, Ева рассказала мне больше, чем за последние несколько месяцев.

– Раньше много спорили о строении и составе Земли, но сегодня уже признано, что земное ядро состоит из железа с примесью никеля. Внешняя часть ядра, мантия, находится в расплавленном состоянии, а внутренняя – твердое. Не строй большие глаза, – она еще раз прикоснулась к моему плечу, – скоро все поймешь.

В мантии магма бурлит, порождая большие и малые завихрения, внутри нашей планеты «клокочут» совершенно невероятные процессы. Извержения вулканов, выбрасывающие магму на поверхность, очень эффектны и производят на человечество большое впечатление, но происходящее внутри оказывает куда большее влияние на повседневную жизнь людского рода. Завихрения под земной корой создают невидимые и неосознаваемые вибрации, а в результате трения огромных масс металлов возникают магнитные потоки.

Металлическое ядро Земли обуславливает земной магнетизм, постоянный фон, а потоки и завихрения – магнитные аномалии. Проникая сквозь разломы в коре, они создают особые точки, «места силы», научившись пользоваться которой, можно достичь очень многого.

Первыми, кто по настоящему овладел силами геомантии, были древние египтяне, они научились находить «места силы» и аккумулировать энергию с помощью пирамид. Вообще говоря, любое каменное сооружение больших размеров, построенное на «месте силы» превращается в концентратор: замкнутые пространства, ограниченные камнем, резонируют, собирая энергию. Как это происходит, я не знаю, но, если ты будешь хорошей девочкой, я познакомлю тебя с Мастером, и он ответит тебе на любые вопросы.

– С кем, с кем,– переспросил я Лору. – С Мастером?

– Да, с Мастером. И меня это слово окончательно убедило, что Ева говорит правду. Мне даже начало представляться, будто ее группа – одно из боковых направлений психометрии, вроде «ныряльщиков». Уж больно все походило на правду.

– Обезьяна тоже очень похожа на человека. Такие же голова, руки, ноги, лицо похоже, только не бритое. Но разве кому-то придет в голову произвести ее в люди?

– Ну, где же вы были раньше? Куда подевались все умные, понимающие, опытные, когда меня мотало из одной больницы в другую? Почему тогда мне ничего не подсказали!?

– Лора, мой Ведущий часто повторял: чем дальше люди отклоняются от правды, тем больше они склонны считать того, кто отстраняется от зла, глупцом или негодяем.

Она опустила голову.

– Вы правы, я сама во всем виновата. Извините.

Стало тихо. В коридоре приглушенно гудел пылесос, видимо, уборщицы принялись чистить ковровое покрытие. Солнце скрылось, за окнами снова воцарился серый полумрак осени, с посвистыванием холодного ветра и лохматым подбрюшьем низко летящих облаков. Молчит девочка. Чуть не плачет, но молчит. Придется помочь.

– Да, значит, Ева пообещала познакомить вас с Мастером. Она выполнила обещание?

– Выполнила. – Лора подняла голову, в глазах блестели слезы, но выражение лица оставалось вполне твердым. Владеть собой она умеет достаточно хорошо.

– Она вообще выполнила все, что обещала, я не могу ее ни в чем обвинить.

Так вот, мы приехали довольно быстро, Ева показывала, куда сворачивать, и вскоре я запуталась в лабиринте переулков и дачных улочек. Они были необычайно живописны: старые акации вдоль дороги, заросли плюща, вьющегося по оградам, домики, скрытые в глубине садов за глухими калитками. Мы остановились в конце Черноморской улицы; внизу открывалось море, Ланжерон, Карантинная гавань.

Ева достала ключ и отворила калитку, прорезанную в высокой ограде из камня-ракушечника. Мы прошли мимо двухэтажного дома и оказались в заглохшем саду, возле небольшого строения, похожего на сарай или дворницкую. Двухэтажный дом и сад, словно крепостные стены, защищали его от чужих взоров. Серебряное солнце поздней одесской осени согревало плющ на стенах дворницкой, едва ощутимое дыхание моря мягко прикасалась к лицу.

– Посидим? – предложила Ева, указывая на скамейку под шелковицей. Мы уселись рядышком на прогретую солнцем, почерневшую от времени и дождей скамейку и продолжали молчать. В саду стояла тишина, только снизу долетал чуть слышный шум прибоя. Есть минуты, когда все, произносимое собеседником, принимаешь за чистую правду. Ева, как видно, знала о волшебном воздействии скамейки и сада и, выждав несколько минут, начала говорить.

– Мы с тобой давно идем к этому разговору, правда? – она доверительно накрыла мою руку своей. – Ты понимаешь, о чем я говорю?

Да, я понимала и ждала разговора, но все равно оказалась не готова.

– Тебя ведь давненько подмывает расспросить, чем я занимаюсь, на что живу, во что верю. Но деликатности в тебе больше, чем любопытства, и за это я тебя полюбила. Теперь слушай, я расскажу тебе всю правду, и ты сама решишь, переступать порог нашего дома, – она кивнула в сторону дворницкой, – или оставишь все по-прежнему.

Мы небольшая группа, несколько десятков человек, разбросанных по Европе, продолжаем дело, начатое в древнем Египте. Мы очищаем мир, пережигая своей работой отрицательные эмоции человечества. Египтянам было проще, их было много, и у них были пирамиды, огромные накопители энергии, но враги оказались сильнее. В конце концов, на определенном этапе, зло победило, египетское царство пало, жрецов изгнали из храмов и уничтожили. Те, кому удалось спастись, сохранили учение и передали его дальше, но уже в эзотерическом виде.

После того, как отпала возможность задействовать в ритуалах большие массы людей, уцелевшие жрецы разработали систему мощных упражнений, позволяющих пережигать зло на духовном уровне, еще до его внедрения в физических носителей. Упражнения требуют максимальной отдачи и сосредоточенности, выполнить их может далеко не каждый, и оттого отбор учеников тоже очень жестокий. По существу, – Ева горько улыбнулась, – на служение уходит вся жизнь, вся, без остатка. Мы не прячемся в монастыри, а остаемся жить среди людей и отдаем себя во имя их благополучия.

Это высшая цель нашей работы. Большинство членов группы не женаты, найти похожего человека при таком образе жизни практически невозможно, пары, существовавшие до посвящения в ученики, почти всегда распадаются. Поэтому наше главное достояние – дружба, любовь между членами группы.

Разум помещается в теле, как всадник на коне, но у большинства людей лошадь быстро занимает место наездника. А среди тех, для кого телесное – основное, а духовное – второстепенное, не может быть истинных любви и братства, их любовь существует, пока есть то, чем она обусловлена.

Первый и основной этап в ученичестве – овладеть своим телом, превратиться в наездника, держащего поводья. Научившись управлять телом, ты постигнешь величие и достоинство души и духа и лишь тогда станешь способна к ощущению настоящей любви и дружбы.

В чем конкретно состоит наша работа, я рассказывать не стану, если ты придешь к нам, перед тобой откроются все двери, все-все, до самой последней. Мы отбираем кандидатов в ученики по двум качествам – способности воспринимать духовное, а она у тебя развита, вернее, заложена изначально на очень высоком уровне, и на отзывчивости, способности стать другом. Этого у тебя тоже хватает, – Ева нежно погладила меня по щеке. – Мне будет жаль, если ты откажешься, но главные решения в своей жизни человек должен принимать сам. Если ты готова – мы войдем в дом вместе, и твоя жизнь станет другой, если нет – вернемся ко мне и будем пить чай.

Она еще раз улыбнулась своей горькой улыбкой, и у меня перехватило горло, от жалости и любви. Я понимала, что стою на пороге, и Ева пытается предупредить, предостеречь меня, но любые слова казались лишними – я хотела быть рядом с Евой и продолжать оставаться рядом. Невольно мне пришло на ум сравнить мою любовь к Паше с любовью к Еве. Чувства оказались совершенно разными: Паша представлялся колонной белого мрамора: ее вершину украшал барельеф из листьев и кистей винограда, я обвилась вокруг колонны, точно плющ, мои руки-усики скользили по холодной поверхности камня, почти не находя опоры. Ева напоминала забор из ракушечника, полного пор, уютных расщелин, углублений и трещин. В них можно было заползать, прятаться, и не спеша тянуться вверх, постепенно вживаясь в камень, становясь с ним одним целым.

Вместо ответа я повторила жест и нежно провела пальцами по бархатной щеке Евы.

– Я знала: придешь к нам – с первой секунды, когда услышала в трубке твой голос, сразу знала. И все-таки, на пути духа нельзя быть уверенным до конца, все плывет и плавится, словно фигурки из шоколадного масла на подоконнике. Я и Мастеру успела про тебя рассказать, хоть так поступать не принято, но не сдержалась, так хочется видеть тебя с нами!

Она обняла меня и на секунду прижалась губами к губам. Всего на секунду, но за краткий миг любви я поняла, что поцелуй может иметь совсем иной смысл и говорить о другом.

– Ты выходишь на другой уровень, девочка, и я должна тебя предупредить. После того, как за тобой закроется дверь, – Ева кивнула в сторону дворницкой – каждая твоя мысль, слово и поступок приобретут совершенно иной вес. Центр тяжести мира перемещается внутрь тебя, ты и есть мир, его цель и предназначение. Все вокруг: голуби на крыше, плющ, море, пустыни, кометы, вселенная, – созданы только для Потока и во имя его, а, значит, созданы для тебя. Охраняя свою целостность, ты защищаешь спокойствие мира, будь осторожна и бережлива.

В другое время эти слова показались бы мне выспренними, и я бы, скорее всего, отнеслась к ним с недоверием, но тогда они словно опустились на дно моего сердца: я поверила Еве, и всему, что она говорила.

– Лора, я прерву вас на минуту. Мне вспомнилось, как «старые психи» напутствовали меня перед отъездом в Реховот, к Х., главному Мастеру.

«Любое начало требует от тебя открывать новые двери, – несколько раз повторили они, боясь, будто я позабуду. – Ключом служит готовность давать и делать. Давай деньги на помощь нуждающимся и делай добро».

Но я не забыл, их слова тоже опустились в мое сердце. Помните, для чего психометрист должен постоянно думать о одном из законов, все время крутить его в голове? Положить на сердце вовсе не означает впустить внутрь. Наше сердце закрыто, и многие вещи, полежав на нем, соскальзывают в тенистый полумрак забвения. Но бывают секунды, когда сердце приоткрывается, и оказавшееся сверху, даже случайно, даже невпопад, опускается внутрь, превращаясь в эмоциональную истину, непреложный закон наших взглядов. Нравится не нравится, люблю-ненавижу, предшествуют оценке разума: по существу, решение уже вынесено, и мозг только подыскивает обоснования. А чтобы в сердце опустились правильные понятия, нужно постоянно о них помнить.

Насколько же это не похоже на напутствие Евы! Как человек не похож на обезьяну.

Лора выслушала мою тираду, чуть кивая головой, словно соглашаясь или просто пережидая, пока я закончу. Но лишь только последнее «у» растворилось в тишине гостиничного номера, она, точно магнитофон, продолжила с того места, на котором я ее прервал.

«Ева глубоко вздохнула:

– Пора.

Она начала приподниматься со скамейки, но я, неожиданно для самой себя, удержала ее за рукав.

– Давай посидим еще немного, уж больно хорошо тут.

– Давай.

На всех концах Земли стрекотали локальные войны, тысячи людей, с кровельными улыбками ожесточения, сосредоточено убивали друг друга. Умирали в больницах старики, плакали женщины, задыхаясь от тяжести насильников, под разными флагами тонули в разных морях корабли. Ева, откинувшись на спинку скамьи, рассматривала голубя, застывшего на переплетениях плюща.

Где-то за забором стеклянно зазвонили часы. Бом-бом-бом – десять ударов. Голубь спорхнул с плюща и, зашумев крыльями, перелетел на вершину шелковицы.

– Пойдем?

– Пойдем.

Ева отперла замок, широко распахнула передо мной дверь и склонилась в поклоне:

– Входи, сестра. Сегодня твой день, запомни его надолго. Такое с нами происходит только один раз в жизни – подлинное рождение. Не физическое выделение плоти из плоти, а прорастание души. Входи и смотри.

Смотреть было на что. Вся внутренность дворницкой представляла собой один зал с высоким потолком, как видно, специально для этой цели разобрали чердак, обнажив почерневшие от времени стропила и бесстыдно-розовую изнанку черепицы. Посреди зала возвышалась пирамида, солидное сооружение, сложенное из желтого ракушечника. Высотой она была выше меня, примерно около двух метров, а в ширину занимала почти всю площадь зала. Камни грубо громоздились друг на друга, и от всего сооружения веяло дикарской силой и упрямством.

– Чувствуешь энергию? – спросила Ева.

От пирамиды действительно исходила мягкая волна, чуть ощутимое давление, похожее на ток воздуха.

– Гриша купил домик несколько лет назад и потихоньку занялся его переустройством. Он все делал сам: разбирал стены, таскал камни, строил пирамиду. Никого не подпускал, даже Лину, жену, они удивительная пара, единственная, устоявшая после откровения, наверное, потому, что детей не было. Лина первая пришла, за ней потянулся Гриша, а потом обогнал и теперь ее за собой тащит, но тайком, втихомолку, они секретные оба, роют свою ямку подальше от чужих глаз.

– Секретные?

– Скрытные, то есть, это Мастер так их назвал, ну и мы теперь повторяем. Они скоро придут, познакомишься, попробуем вместе замыкать поле вокруг пирамиды, для этого четверо нужны, на каждую грань по человеку. А теперь давай пройдем мимо каждой грани, ты прислушайся, постарайся фиксировать ощущения и, как поймешь, сразу говори мне.

Мы остановились около южной стороны пирамиды, Ева отошла в сторону, я повторила упражнения, которое раньше проделывала с маленькой пирамидкой: постаралась отрешиться от всех проблем и сосредоточиться на себе.

Получалось плохо; в голову лезли тревожные мысли: я перешла Рубикон, что теперь будет? К чему обязывает меня посвящение, как оно отразится на моих отношениях с Пашей, можно ли вернуться или дорога назад уже закрыта? Наверное, я совершила ошибку, согласившись так быстро, нужно было отложить, вернуться к Еве, попить чаю и уехать домой. Зачем я всегда тороплюсь, вот так же, с бухты-барахты выскочила за Пашу, теперь ринулась в Поток, разве мало мне опыта предыдущей спешки, потом проклюнется другая болячка и к кому тогда идти, о чем просить? Насколько искренна Ева, желает ли она мне добра, или в ее действиях замешана пока непонятная корысть?

Я украдкой бросила взгляд на Еву. Она стояла с отрешенным видом, словно прислушиваясь к только ей одной слышной музыке.

Да, видимо, я поступила опрометчиво, нужно извиниться и уйти. На бульвар, где на лавочках, шершавых от старой краски, греются пенсионеры. Сесть рядом, глядеть на залив и ни о чем не думать, просто глядеть и слушать, как медленно стучит сердце.

– Достаточно, – Ева мягко потянула меня за рукав, – перейдем на западную сторону.

Мы обогнули грань, и я снова осталась наедине с пирамидой. Прикосновение Евиной руки рассеяло сомнения, ничего страшного не происходит, все обязательства – не более чем условность, доброе согласие партнеров, я всегда смогу вернуться, вернее, я никуда не ухожу, мои отношения с Пашей ясны и прочны, ни одному Потоку не под силу размыть наше единение, неразрывную цельность колонны и плюща. И Ева, мягкий, любящий меня человек, разве она желает дурного, хочет обидеть, причинить боль? Я на пороге удивительных открытий, мир добр ко мне, посылая таких замечательных друзей, я избавлена от забот о пропитании, будущее обещает быть лучшим, чем прошлое, я могу наслаждаться каждой минутой и вести себя так, как заблагорассудится.

– Пойдем, – рука Евы крепко сжала мое плечо, – теперь на север.

За моей спиной оказалось окно, пробитое в северной стене дворницкой, сквозь открытую форточку мягко вжимался морской воздух. Переливаясь через пирамиду, он устремлялся к входной двери с южной стороны, возникший сквозняк я приняла за энергетическую волну. А может, это и была волна, трудно сказать, ведь на пути духа все представления подобны солнечным лучам в темной комнате. Они кажутся материальными, пока не попробуешь их схватить.

Положение, в котором я оказалась, похоже на ночь, а я – на темноту, заполняющую пространство ночи. Ева – солнце, а я – луна, отражающая ее свет, во мне не осталось ничего от прежней Лоры, «личность» – синоним «гордыни», уплыла бумажным корабликом по весенним потокам. Я блеск потерянного алмаза, пустое кресло, пиджак умного человека, я хочу счастья, я хочу перо оранжевой горлицы! Пустите меня в Космос!

Безмолвный крик затрепетал в моем мозгу. В последний момент, перед тем, когда звук стал прорываться из горла к устам, Ева дернула меня за руку. Рывок оказался сильным, я потеряла равновесие и повалилась на Еву, и мы, уже вместе, опрокинулись на пол. Падая, я больно ушибла коленку, удар пришелся прямо по косточке, и с тех пор в сырую погоду коленка ноет, будто при ревматизме.

Лора подтянула юбку, обнажив круглые коленки, слегка раздвинула ноги и потерла указательным пальцем косточку,

– Вот здесь, видите?

Не увидеть мог лишь слепой. Вопрос, что мне хотели показать на самом деле? Я бросил мимолетный взгляд на предлагаемое для обзора место и спокойно перевел глаза на лицо Лоры. Паузу она держала неплохо; только спустя секунд двадцать юбка была водворена на свое место, коленки сомкнуты и повествование продолжено.

– Опрокинувшись на спину, Ева расхохоталась. Мне больше хотелось плакать, но смех оказался настолько заразительным, что ничего не оставалось, как присоединиться. Лежа на полу, мы смеялись, точно две подруги школьницы.

Это был удивительный смех, он разрушал дистанцию, ломая рамки наших прежних отношений, создавая общее прошлое, мне даже представилось, будто я на самом деле училась с Евой в одной школе.

– Ты просто уникум! – наконец сказала Ева и вскочила на ноги. Точно пантера, одним мягким прыжком. – Тебя можно использовать вместо наглядного пособия. Молчи, я сама расскажу, что с тобой происходило.

Пирамида собирает и перерабатывает отрицательную энергию Земли, ее углы как бы втягивают в себя силовые линии, внутри происходит такое, чего я не могу объяснить, а затем из середины сторон выбрасываются потоки положительной энергии. Положительная энергия тоже не одинакова, те, кто способен видеть силовые линии, говорят, будто они различаются по цвету. Наверное, есть разница в частоте или в амплитуде, но для нас важно, как влияет на человека тот или иной вид энергии. Известно, что южная сторона вызывает ощущение депрессии: когда ты начала медитацию, на твоем лице так явно проступило отчаяние, что я еле выдержала две минуты, необходимые для инициации энергии. Ты смотрела на меня с горечью и страхом, точно корова перед входом на бойню. Я, наверное, показалось тебе злой волшебницей, одесской Бастиндой, да?

– Да, – призналась я.

– Зато западная сторона поднимает тонус, укрепляет, придает бодрость. Твое лицо просветлело, жизнь снова показалась стоящим занятием, а Бастинда превратилась в добрую фею, не так ли?

– Так.

– Северная сторона – узел, стягивающий линии воображения, фантазии, духовные силы в человеке получают «пуш», солидный толчок, и каждый начинает видеть в соответствии с корнем своей души. Описать в точности твои видения я не могу, но тебя раздуло на духовном уровне, ровно воздушный шарик, и я испугалась, будто ты сейчас улетишь, рванешь прямо к Потоку. Без тренировки и мер безопасности это может закончиться трагически: душа уходит, и вернуть ее может только Мастер. Наша плоть способна прожить в автономном режиме несколько дней, но, если к тому времени душа не вернется, уходит и тело. Поэтому мне пришлось выдернуть тебя из медитации, получилось немного резко, ты уж извини, но, если бы ты улетела, возвращать тебя обратно было бы некому.

–Ладно, спасибо за объяснение. Осталась еще одна сторона, продолжим?

– Нет, нет, – Ева замахала руками. – Восточная сторона – мрак, темные силы подсознания, отождествление с изначальным зверем, сидящим на генетическом уровне, медитировать у этой стороны могут только Мастера или их помощники. В общем-то для первого знакомства вполне достаточно, тебе понравилось?

– Немного странно, даже боязно. Вижу, куда ведут первые ступеньки, а дальше – сплошная темнота. |Мне страшно.

– Наша дорога похожа на американские горки; спуск – это всего лишь подготовка к подъему. Никогда не поддавайся отчаянью, Поток всегда близок к тебе, ощущение страха или одиночества – это твое субъективное ощущение. В действительности дело обстоит иначе – друзья всегда рядом, только позови, не стесняйся. А в особо тяжелую минуту – зови Козу.

– Козу?!

– Да. Наш духовный покровитель – звезда Капелла из созвездия Орион. По древнему преданию коза, нимфа Амалтея, выкормила своим молоком маленького Зевса. Нечаянно сломав кормилице рог, повелитель грома и молний сделал его рогом изобилия, а саму Амалтею вознес на небо и превратил в звезду. Благополучие и щедрость изливаются на землю через духовное влияние Капеллы.

– Евушка, – раздался голос с южной стороны пирамиды, – Евушка, ты здесь?

Так я познакомилась с Линой и Гришей, друзьями. Слово «друг» приобрело новую коннотацию – мы, посвященные, называли себя друзьями, отделенными, выделенными из остального мира особой миссией. Все полагалось делать только с друзьями – делиться проблемами, отдыхать, делать покупки. Есть только приготовленную ими пищу, спать только на постланных ими постелях.

– Коль скоро Поток выбрал нас, наделил особыми свойствами, мы должны держаться вместе, – говорила Ева.

Кроме слова «друг» было еще несколько специальных словечек и выражений. Если «друг» таился, не хотел разговаривать на какую-нибудь тему, ему говорили:

– Ты секретный.

Помогать – означало раскручивать, вытаскивать из глубины сознания страхи, неудобства, опасения. Разговор мог оказаться неприятным и даже болезненным, собеседник ускользал, лавировал, не желая вытаскивать нежное тело фобии из панциря,

– Я тебе помогаю, – говорили ему, – а ты секретный.

В большом ходу было таинственное определение «эзотерический». Эзотерической могла оказаться подгоревшая картошка, эзотерически скрежетали трамваи на поворотах, эзотерическим образом исчезали письма из почтовых ящиков и белье с веревок. Жизнь вместо простого нанизывания событий на шпагат времени превратилась в таинственное действо, ежесекундно разыгрываемую трагедию, любой неверный шаг, слово, мысль могли привести к необратимым последствиям. Друзья все время перезванивались, рассказывая, что с ними произошло вчера, сегодня, сию секунду, советовались, разбирая значение очередного знака.

Поток на каждом шагу разбрасывал «знаки». Знак – главное ключевое слово. Основная энергия мысли тратилась на разгадку эзотерического смысла этих знаков: простор для толкования открывался необычайный, но весь фокус состоял в том, как увязать «знак» с личной работой, продвижением по лестнице овладения телом и умением прокачивать энергию. Иногда на разгадку уходили недели, и пока не удавалось отыскать ключ, жизнь друга превращалась в трагедию. Он думал только о роковом смысле знака, не спал, бесконечно названивая к друзьям, ходил по улицам, предаваясь мрачным размышлениям, пока не соображал, что хотел сообщить ему Поток.

– Обезьяна, самая настоящая обезьяна, – я улыбнулся Лоре и отпил порядком остывший чай. – В правильно организованном мире трагедии быть не может. Трагедия – незапланированная случайность, когда ужас наваливается внезапно, леденя кровь в жилах зрителей и участников. У психометристов нет места трагедии – мир логичен, у каждого поступка есть своя цена: награда или наказание. Если обладать памятью психометриста, то, просеивая события, можно докопаться до подлинной причины несчастья. Ваши «друзья» толкались, точно слепые котята, понимая, что мир построен на связях, но не умея их вычленить и подчинить. Самому просчитать законы, понять действия их механизмов очень сложно, у психометрии на это ушло несколько веков, не говоря уже о Космическом Откровении, с которого, собственно, и началось учение.

– Это я тоже понимала, но игра вышла очень увлекательной, и я поплыла по течению. Лина оказалась очень милой женщиной немного за тридцать, словно составленной из постоянно перемещающихся шарниров, поршней и рычагов. Мне она напоминала паровоз: красные колеса ее ног беспрерывно проворачивались, а из-под небрежно причесанных волос валил пар. Лина говорила много, не меньше Евы, но если у Евы каждое слово напоминало гладко обсосанную конфетку, случайно выскочившую изо рта, то Лина изъяснялась гудками, будто настоящий паровоз. Наверно, из-за того Гриша почти все время молчал, поглаживая седеющую бороду. Седина пробивалась неравномерно, напоминая знаки препинания – тире, запятые и двоеточия, перебирая их пальцами, он словно без конца оттачивал, выглаживал текст, который Лина заглушала сиреной и свистками.

Я стала часто приезжать на Черноморскую и проводить долгие часы в обществе друзей. Почти все время мы выполняли упражнения по прокачке и распознаванию энергии. Мне объяснили, что энергия бывает мужской и женской, и у каждого человека присутствуют оба ее вида. Женская более холодная на ощупь и окрашивает пространство в желтый цвет, мужская воспринимается третьим глазом как красная и греет макушку, если ее не прикрыть шапкой. При точном балансе оба вида уравновешивают друг друга, создавая поле оранжевого свечения. Такое бывает только у достигших просветления, то есть – у Мастеров.

Взявшись за руки, мы передавали энергию по кругу, разделяя ее на виды, сначала только мужскую, потом только женскую. Долго оглаживали предметы, стараясь распознать следы, медитировали над фотографиями. Довольно скоро я поняла, что мои учителя, на самом деле, не далеко продвинулись, их объяснения носили теоретический характер, а я, спустя несколько недель, начала видеть ауру. Мне было неудобно признаваться в таком явном отрыве и приходилось делать вид, будто и со мной все пока происходит, как с ними, на уровне разговоров.

У Евы явно преобладала мужская энергия, во время упражнений она наливалась красным, по которому проскакивали оранжевые искры. Гриша желтел, лишь внизу, у корня, подобно зарницам в грозовую ночь, мигали красные сполохи, Лина ближе всех подбиралась к оранжевому цвету, но его интенсивность была слишком ничтожной. Наверное, вся энергия Лины уходила на гудки и холостое проворачивание колес.

На одно из занятий Ева принесла тонкие черные шнурки.

– Это шерсть черной кошки, первенца черной кошки. Я долго выхаживала у себя дома черных котов и кошек, пока не набралось нужное количество шерсти.

– А где они сейчас? – опрометчиво спросила я.

– На воле, в пампасах! – Ева отбила мой вопрос, словно хороший теннисист подачу новичка. – Догадываешься, чем пахнет квартира, в которой живут несколько котов? Закончив стрижку, я тут же вынесла их, родимых, на лужайку перед домом и нежно попрощалась. Они несколько дней выли под дверью, царапали порог, просились обратно, но я не сдалась. Часть разобрали соседи, а часть разбежалась, кто куда.

По словам Евы, шнурки, связанные из такой шерсти, обладали уникальными проводящими свойствами. Мы несколько раз занимали места вокруг пирамиды и, держась за шнурки, замыкали кольцо. Мне всегда доставалась западная сторона, видимо, друзья сомневались в моем оптимизме, Ева располагалась у восточной грани, а Лина и Гриша постоянно менялись местами. Во время медитации шнурки начинали раскачиваться, точно маятники, а однажды они даже закрутились, будто детские скакалки. Особого смысла в упражнениях я не находила, но, по словам Евы, свойства черной шерсти медленно проникают в организм и для следующего этапа – работы с пеплом, нужно подготовить бортовую аппаратуру. «Бортовая аппаратура» – еще одно из любимых выражений нашей компании. На вопрос:

– Как дела? – принято отвечать:

– Бортовая аппаратура работает нормально!

Самое сильное впечатление на меня произвело упражнение с посланцами Потока.

– Они вокруг нас, – говорила Ева, – постоянно рядом, но мы их не видим и не чувствуем. Есть способ их проявить, для этого используется пепел шерсти черной кошки.

В один из дней Гриша притащил с Ланжерона ведро песка. Мы долго просеивали его, очищая от мусора, обломков мидий, водорослей. Потом Гриша унес ведро на улицу и, высыпав песок на сито, тщательно промыл. Высушенный, он оказался желтым и бархатным на ощупь, словно на пляже моего каролино-бугазского детства, до нашествия орд молдавских пансионатников.

Лина рассыпала песок ровным слоем вдоль южной стороны пирамиды, прямо у двери, Ева поставила в середину образовавшейся полосы табуретку. На табуретке она симметрично расставила четыре чашки, термос и пиалу. Мы уселись на песок, каждый против острого угла табуретки, Ева отрезала от черного шнурка маленький хвостик, чиркнула зажигалкой и, дождавшись, пока огонь разгорится, бросила хвостик в пиалу. Воздух наполнился смрадом паленой шерсти, Ева потряхивала пиалу, стараясь, чтобы хвостик полностью прогорел. Спустя несколько минут на дне пиалы осталась только кучка серого пепла. Лина отвинтила крышку термоса и разлила по чашкам чай. От чашек поднимался неизвестный мне аромат, запах завораживал, походя на благоухание цветущего жасмина.

– Делайте, как я, – строго сказала Ева. Она осторожно прикоснулась к пеплу указательным пальцем, прикрыла глаза и втерла в веки приставшие к коже пальца частички пепла. Мы молча повторили ее движения: пиала опустела.

– Сейчас мы выпьем чай, – торжественным тоном произнесла Ева, уляжемся на спину, ногами к табуретке, а головой каждый в свою сторону света и уподобимся цветку, полному пыльцы. Мы вместе начнем медитацию и будем просить Космос удостоить нас проявлением посланца. Чем глубже окажется медитация, чем больше шансов на исполнение просьбы. Возможно, мы уснем. Проснувшись, никто не двигается с места, а поджидает друзей. Шевелиться можно только по моему разрешению, иначе усилия пойдут насмарку. Все, начинаем.

На вкус чай оказался горьковатым и куда менее привлекательным, чем обещал запах. Мы быстро опорожнили чашки и улеглись на спины. Я изо всех сил старалась выполнить указания Евы, и вскоре черепичный потолок над моей головой закачался, поплыл, и сладкое марево сна опустилось на мои веки.

Мы проснулись почти одновременно, наверное, прошло меньше получаса, во всяком случае, тень от перекрестья рамы, лежавшая на переносице Гриши, успела переползти только до подбородка.

– Осторожно садимся, – прозвучал голос Евы, – к песку не прикасаться, руки держать перед собой.

Я выполнила это физическое упражнение без труда.

– Вот оно, смотрите, – Ева даже рассмеялась от радости. – У нас неплохая группа, ребята, с первого раза проявить Поток, такого я не припомню!

Песок был испещрен трехпалыми следами, похожими на птичьи. Следы огибали нас, образуя контур огромного цветка, кто-то обошел вокруг, строго следуя расположению тел.

– Просто голубь залетел, – вдруг сказал Гриша. – Дверь то открыта, он потопал в поисках крошек, потопал, и упорхнул.

– В следующий раз можешь закрыть двери, – ответила Ева, – можешь сфотографировать следы и сравнить их с голубиными, а можешь просто поверить мне на слово, я-то не впервые проявляю Поток. Но скажу честно, таких способных учеников у меня еще не было.

Рассказывая, Лора не смотрела в мою сторону. От смущения, я думаю. В качестве собеседника она выбрала серебряный чайничек для заварки чая, стоявший на столе справа от меня, и все время обращалась к нему.

– Скажите, – впервые за последние полчаса спросила она, подняв на меня свои чудесные серые глаза. – Вы можете объяснить, для чего понадобился пепел шерсти первенца черной кошки? Я много раз расспрашивала Еву, та отшучивалась, обещала рассказать, когда подрасту, но мне кажется, что ответ ей попросту неизвестен.

– Могу. Не зря же я всю свою жизнь просидел в библиотеках и особых хранилищах. Процедура, названная Евой упражнением по проявлению Потока, в наших книгах именуется совсем по-другому. Это действительно очень старый восточный ритуал, возможно употреблявшийся и в Египте. Главный принцип, на котором он построен – подобное притягивает подобное.

Кошка – зверь, живущий рядом с человеком, но сам по себе. Черный цвет – наиболее оригинальный цвет в спектре, он не смешивается ни с каким другим. Более того, любой цвет, попадая на черный, растворяется, исчезает в нем. Пепел – наиболее нематериальная из всех материальных субстанций. Соберите вместе все признаки и посмотрите, кого они описывают.

– Кого? – непонимающе спросила Лора. Она не притворялась, и поэтому я ответил.

– Это определение низшей духовной субстанции, питающейся эмоциями человека. В народе ее называют «нечистой силой». Секта, в которую вы попали, Лора, играет в опасные игрушки, я буду очень удивлен, если вам удастся выбраться из нее без значительных душевных потерь.

– Уже не удалось! – лицо Лоры вдруг скривилось, нос сморщился, глаза увлажнились. Я был уверен, что она заплачет, но в последнюю секунду Лора прикрыла лицо раскрытой ладонью, с усилием провела по нему сверху вниз, словно стирая непрошенную эмоцию и, спустя мгновение, спокойно взглянула мне в глаза. Молодец, девочка! Где она успела такому научиться?

– Почти наверняка в так называемый «чай» Ева подмешивала наркотические средства – часто используемый на востоке прием – интенсивное интеллектуальное давление на ученика в сочетании с психотропными средствами. Извините за нескромный вопрос – в постель она вас не затащила?

Лора понурила голову.

– Зачем вы так? Они хорошие люди, ищут правду, никому не мешают. Я сама к ним пришла, сама и виновата. А про постель... Я не хотела говорить об этом, но если вы спросили, расскажу все до конца.

После нескольких месяцев занятий я почувствовала себя несравнимо лучше, боли и недомогания ушли, я стала держаться уверенней, вчерашние проблемы теперь казались детскими игрушками. Пашу я очень жалела, он много работал, приходил по вечерам усталый, с трудом ворочал языком, а я не могла ему дать самое обыкновенное, то, чем каждая женщина потчует своего мужчину в конце дня. Поэтому я помогала ему изо всех сил, в том самом смысле помогала, чтобы компенсировать отсутствие главного. Он заметил, почувствовал и однажды, сразу после того, как я отпустила его, облеченного, спросил:

– Слушай, тебе это действительно нравится? Вот так, в таком виде

– Мне приятно, что тебе приятно.

– Лады, а само по себе? Я имею в виду конкретно способ. Может, и в Америку уже не нужно?

– Как ты хочешь.

– Я всегда хочу, – рассмеялся Паша, – сейчас о тебе речь.

– Ну-у, скорее нравится, чем наоборот.

– Во даешь! – изумился Паша, – да ты просто секс-бомба. Не было бы счастья, да несчастье помогло. О такой партнерше мечтает вся мужская половина прогрессивного человечества! Однако лечить тебя все равно будем, помимо удовольствия, детей тоже заводить надо. Но вы того, не оставляйте стараний, маэстро. В смысле – не убирайте ладоней.

На том и порешили. Я-то думала, будто это ни к чему не обязывающий разговор, просто небольшая пикировка, но Паша воспринял его совсем иначе. Оказывается, он все время сдерживался, не желая чересчур перегружать меня не слишком приятными упражнениями, но коль скоро мне сие скорее приятно, чем тошнотворно, то иди, пожалуйста, сюда, и неоднократно. В таких количествах это оказалось просто несъедобным, да деваться теперь было некуда. В конце-концов я не выдержала и пожаловалась Еве.

– Ну, – улыбнулась она, – ларчик просто открывается. Каждый раз высасывай из него мужскую энергию, и через неделю ему станет не до любви.

– Но я не хочу ему вредить!

– Это не называется вредить, ты всего лишь увеличиваешь концентрацию, один акт становится равным пяти, и столько же энергии отдает твой Паша. После такой ночи ему не скоро захочется, и хорошо, сам отдохнет и тебя побалует.

–Что же я должна делать?

Ева улыбнулась.

– Как легко тебя уговорить, просто счастье, что ты рано вышла замуж! Манипуляция с сексуальной энергией – наука не сложная, но теоретически ее не освоить. Если ты действительно хочешь, придется одну ночь провести у меня. Вернее, со мной.

Серебряный чайничек оказался удивительным собеседником, Лора не сводила глаз с его матовой поверхности. Оно и к лучшему, во время такого рассказа в глаза женщины лучше не смотреть.

– Наука действительно оказалась не сложной, а Ева прекрасным, терпеливым учителем. К утру я вполне овладела техникой, и честно признаюсь, получила немало удовольствия. Впервые физическая близость с другим человеком оказалось не терпеливым исполнением долга, а наслаждением.

Домой я возвращалась на такси, не рискнув оставить на всю ночь машину в Евином районе. Водитель, бросив оценивающий взгляд на мое припухшее лицо, ухмыльнулся:

– Притомилась, красотка?

Наверное, он принял меня за гулящую девку. Но мне было все равно, мнение человека его уровня я перестала принимать в расчет. Такси быстро неслось по проспекту Космонавтов, хотелось спать, я рисовала в своем воображении будущую ночь с Пашей и уже плохо понимала, для чего мне нужна вся эта возня. Игра велась по слишком несправедливым правилам, я не сделала ничего плохого и не должна расплачиваться ни своим здоровьем, ни своими удовольствиями.

Паша уже ушел на работу, я еще раз приняла ванну – утреннего душа у Евы было явно недостаточно – и завалилась спать. Проснулась я только под вечер, почти все беспокойные мысли ушли из моей головы, оставив только небольшую горечь у сердца. Я снова была прежней, готовой страдать и терпеть, лишь новое знание сжатой пружиной сидело внутри меня, ожидая своей минуты.

И эта минута наступила очень скоро. Вечером Паша вернулся чуть живой от усталости и голода.

– Ну, как дела у Евы? – спросил он, усаживаясь за стол. Я постаралась приготовить те блюда, которые он любит, и хоть в моем распоряжении оказалось мало времени, но успела. Вкус у Паши довольно неприхотливый, поэтому стряпание выходило простым, особенно если заранее приготовить соусы. Я всегда держу в морозильнике остатки предыдущих обедов, в случае необходимости достаточно разогреть их в микроволновке, залить картошку или полуфабрикат и получается довольно вкусно, особенно после целого дня беготни на пустой желудок.

Паше я всегда рассказывала обо всех своих событиях и несколько раз даже приглашала на упражнения, но он только посмеивался.

– Я соглашусь, если ты прилетишь за мной на метле. А пока – кто-то же в семье должен зарабатывать деньги. Пусть это буду я, разрешаешь?

О том, чем мы занимались прошлой ночью, Паше я рассказывать не стала. Я вообще никому и никогда не рассказывала об этом.

Лора оторвалась от чайничка и взглянула на меня в упор.

– Вы первый, с кем я делюсь.

Красивые у нее глаза, ничего не скажешь. А смотрит жалобно и одновременно с вызовом. Так и хочется погладить по голове, успокоить. Бедняга, попала, конечно, в переделку, но, судя по всему, отделалась легким испугом. От меня она ждет ободряющих слов, – вот, пожалуйста: я кивнул головой, выражая благодарность и внимание.

Ободренная Лора продолжила рассказ.

– В постели я посмотрела на Пашу не как на мужа, мужчину, а как на объект упражнения. Он напоминал лоскутное одеяло, скроенное из кусочков желтой и красной материи. Я постаралась запомнить их расположение и принялась за работу. Сколько нужно вытягивать, можно определить только экспериментально и я, по неопытности, перестаралась. Когда Паша, устав стонать и корчиться от удовольствия, отвалился на спину, лоскутное одеяло исчезло, а вместо него ровно светилось желтое женское поле.

Я убежала в душ и, в точности с указаниями Евы, выдавила из себя почти всю отсосанную энергию. Полностью освободиться невозможно, часть успела внедриться в мое поле и несколько дней после этой ночи я чувствовала в себе непривычную жесткость и злость. Паша наоборот, скис и, решив, что подхватил грипп, дня три провалялся в постели. Несмотря на постельный режим, ко мне не приставал. Когда же он снова собрался с силами, я действовала уже более осторожно, лоскутное одеяло осталось на месте, но общий фон его становился скорее желтым, чем красным. В общем, спустя две недели я стала управлять нашей семейной жизнью, точно автомобилем.

– Лора, вам не кажется, что в результате такого рода неумелого вмешательства здоровье Паши пострадало? Энергетический баланс очень тонкая штука, организм вырабатывает его годами, приноравливаясь к особенностям работы каждого органа, уникальности психики. Поле человека с нездоровой почкой совсем не похоже на поле человека со сросшимся переломом ноги. Вы же вломились в собственного мужа, словно Чапаев на лихом коне.

– Теперь и я так думаю, и сожалею. Но тогда каждое слово Евы казалось мне абсолютной истиной, я шла за ней, закрыв глаза.

Пробежали несколько месяцев. Наверное, это было самое счастливое время, жизнь наладилась, у меня были муж, любимая подруга, друзья. Дела у Паши шли лучше и лучше, и поездка в Америку начала приобретать вполне конкретные очертания: мы принялись выяснять адреса клиник, наводить справки о врачах. Все кончилось внезапно.

Я отвозила Еву с Черноморской на Космонавтов.

–Послушай, секретная, – вдруг сказала она. – Помнишь первый бал Наташи Ростовой?

– Помню, – сказала я.

– Пора тебя в люди выводить. Похоже, ты созрела для встречи с Мастером.

О Мастере я слышала от Евы бессчетное количество раз. Честно говоря, она мне просто все уши прожужжала своим Мастером. Лина от нее не отставала, хоть встречалась с Мастером два раза в жизни.

– Но каких раза! – многозначительно добавляла Лина и закатывала глаза.

– Встреча с Мастером, –продолжила Ева, не просто «сели, поговорили и разошлись». Если Мастер принимает тебя в ученики, это событие встряхивает твою жизнь до самого основания. Мастер видит не только твое физическое тело, но и судьбу, и твой личный способ достигнуть просветления. Если он согласен принять тебя под свою руку – считай, что вытащила лотерейный билетик. С момента сдачи тебе больше не нужно ни о чем беспокоиться, а только максимально точно выполнять его указания.

– С момента чего? – переспросила я.

– Сдачи, капитуляции, – пояснила Ева. – Мастеру сдаются, принимают на себя его власть. Подчинение должно быть беспрекословным – если Мастер велит тебе встать и выпрыгнуть из окна – надо встать и прыгать.

– А если я разобьюсь?

– Невозможно! – Ева улыбнулась. – Разве Мастер хочет тебе вреда? Его задача вытряхнуть нас из привычной шкуры, заставить выйти из себя, чтобы себя же отыскать. Пока мы бегаем по накатанным дорожкам, о каком просветлении может идти речь? А смерти не бойся, Мастер не даст тебе погибнуть. Может, ты в воздухе застынешь, может, упадешь, словно на матрас, а может, ты просто спишь, Мастер тебя усыпил и проверяет.

– А что такое просветление?

– Просветление… – Ева на секунду задумалась. – Представь себе колодец, полный мутной, взбаламученной воды. Идет время, муть оседает, и однажды утром ты подходишь к колодцу и видишь дно, камушки, песок, ракушки. Вода больше не мешает, она стала прозрачной, просветлела. Так и с нами, мир представляется нам хаосом и кутерьмой, потому, что хаос и кутерьма находятся внутри нас. Но если муть оседает, то и мир вокруг становится прозрачным. Одному с такой задачей не справиться, нужен наставник, тот, кто прошел по перепутанным дорожкам сада, поднялся на башню и видит, как другие путники топчутся по тем же дорожкам. Это очень эзотерический путь, но безумно-безумно интересный. Решай сама, никто за тебя твою работу не сделает. Одно могу сказать, Мастер на следующей неделе приезжает в Одессу, последний раз он был здесь два года назад. Можно, конечно, и к нему полететь, не проблема, только жаль упускать такую возможность. Но решай сама.

И я решилась. А в воскресенье вечером, когда я уже начала задремывать под боком у Паши, раздался телефонный звонок.

– Привет, подруженька, – голос Евы звучал торжественно. – Готовься к принятию присяги.

Я сразу поняла, о чем идет речь.

– Итак, ваши действия: завтра, с двенадцати утра, ты должна искать Мастера в Белгород-Днестровской крепости. Машину оставишь дома, езжай поездом. Кто он и где место встречи – должна сообразить сама. Могу только подсказать – ищи по энергетике – поле у Мастера ярко-оранжевое. Он тоже будет тебя рассматривать, и если даст себя обнаружить – ты принята. Больше ничего сообщить не могу, очень за тебя рада, крепко целую, удачи.

В трубке затрепетали короткие гудки, и сон слетел с меня, словно каштан с ветки. Полночи я бродила по квартире, разглядывала лепные узоры карнизов, даже включила телевизор и посмотрела идиотский фильм о летающих тарелках, пришельцах и прочей ерунде.

Больше, чем встреча с Мастером, меня страшила поездка в поезде. Не знаю почему, но железная дорога вызывает у меня головокружение и тошноту, доходящую до рвоты. Машину я готова вести часами, и в море меня не никогда укачивает. В девятом классе мы поехали на экскурсию в Севастополь, и на обратном пути наш теплоход попал в небольшой шторм. Рвало всех, даже учителей, и только я спокойно расхаживала по танцующему полу.

Самолет тоже не вызывает во мне никаких отрицательных реакций, идиосинкразия на железную дорогу – одна из особенностей моего организма. Я никогда не рассказывала о ней ни Еве, ни Лине, ни даже Паше, не умышленно, просто повода не оказалось. Мастер сразу попал в мою больную точку, это страшило.

Только под утро я снова забралась в кровать, прижалась к посапывающему Паше и заснула.

Электричка отправлялась в девять тридцать, Паша уходил на работу к девяти. Мы, как обычно, поцеловались перед дверью, я подождала десять минут, вызвала такси и оказалась на вокзале за три минуты до отхода поезда. В полупустом вагоне я выбрала место поближе к выходу, на случай, если начнет мутить и придется бежать в туалет. Электричка заскрежетала, дернулась и начала медленно набирать ход. Колеса стучали по стыкам и разводам рельс, и перестук сразу вернул меня в детство.

Каждое лето мы выезжали на дачу, всегда в одно и то же место – Каролино-Бугаз, платформа «Лиманская». Снимали дачу у знакомых моих родителей, сами они жили в каменном доме, а нам сдавали деревянную пристройку, выходящую окнами прямо на лиман.

Каролино-Бугаз – узкая песчаная коса, отделяющая Днестровский лиман от моря. Перед тем, как исчезнуть в его волнах, Днестр разливается, образуя огромный залив, маленькое пресное море шириной и длиной в несколько десятков километров. На дачу мы выезжали в конце мая, сразу после окончания занятий в школе, и возвращались к первому сентября. Три месяца я проводила среди коричневых волн пресного лимана и соленой голубизны моря.

На море мы уходили утром, пораньше, пока не жарко. Бабушка очень следила за моим здоровьем, не давала перегреваться на солнце, пичкала фруктами и овощами. Помните, как в Одессе называют фрукты?

– Нет, уже забыл.

– Фрукта! Бабушка тащила «фрукту» целыми корзинами с базара в Затоке, поселке в конце косы, и кормила меня по расписанию. Она все делала по расписанию, но на пляж часы не брала, боялась потерять или испортить. Часами нам служили поезда. В девять проходил поезд «Одесса-Белгород», меня вытаскивали из воды и сажали кушать виноград. В десять пролетал «измаильский» экспресс, под него следовало употребить бутерброд, а в одиннадцать, заслышав перестук колес «бессарабского» мы отправлялись домой. На пляже собиралась компания мальчиков и девочек, встречавшихся только летом, на даче и время пролетало незаметно. Мои приятели приходили позже и уходили позже, и мне до сих пор обидно за часы ожидания, проведенные на пустом пляже.

Все лето я ходила босиком, бабушка считала, что это очень полезно, и через месяц кожа на моих подошвах становилась похожей на подметку сандалий. Я спокойно могла перейти насыпь из кремниевой щебенки, на которую были уложены рельсы, и даже тащить за руку бабушку, с трудом шлепающую сандалиями, полными песка. Возле моря песок овевал ветер и он не так раскалялся, но за насыпью он превращался в пылающую сковороду. До нашей дачи было десять минут ходьбы, и я преодолевала это расстояние перебежками, от тени к тени. Бабушка уверяла, что такая прожарка очень полезна и защищает от зимних простуд, но наступала зима, и я болела точно так же, как и мои не прожаренные на Каролино-Бугазе одноклассники.

Вернувшись домой, под тень навеса, бабушка, прежде всего, доставала из колодца ведро холодной воды, выливала на бетонный пол, а я прыгала прямо в лужу и наслаждалась прохладой. Пока я переминалась с ноги на ногу, словно цапля в болоте, бабушка зачерпывала большой эмалированной кружкой воду из ведра и подавала мне. За всю свою жизнь я не пила ничего вкуснее той воды.

До пяти часов мы сидели дома, обедали, читали книжки, спали. Дом продувался ветром с лимана, и в нем никогда не бывало жарко, скорее наоборот. Я часами лежала на кровати под окном, уткнувшись в очередной исторический роман. Мне тогда очень нравились истории про королей, прекрасных дам и коварных кардиналов, и я читала, как ненормальная, по сто страниц в день. Родители приезжали на дачу только на выходные, и отец каждый раз привозил мне толстенный том. Его хватало ровно до следующей пятницы.

Иногда я даже замерзала под ветерком, выбегала из дому и падала на горячий песок – согреться. Через пять минут становилось жарко и я возвращалась на кровать, под ветерок к благородным принцам.

Часам к пяти, когда жара начинала спадать, я уходила на лиман. Туда меня отпускали одну, собственно «отпускали» сказать трудно, поскольку пляж начинался в десяти метрах от наших окон, сразу за обрывом песчаного берега. Обрывом его величали с превеликим почтением, на лимане все было маленьким. «Обрыв» представлял собой скос двухметровой высоты, испещренный черными дырами норок. Кто прятался в этих норках, я так и не выяснила; там всегда было пусто.

Лиман бушевал редко; обычно небольшие волны ласково почесывали мелкий песочек, далекие фиолетовые склоны Овидиопольского берега чуть подрагивали в плывущих пластах горячего воздуха. На огромной плоскости блестящей воды, словно впаянные, торчали лодки рыбаков; ловились в основном бычки-песчаники, светлые юркие рыбки. Иногда поднимался ветер, и лиман чернел, покрываясь светлыми барашками, но его буйство никто не принимал всерьез, к нему относились как к большой собаке или корове, домашнему милому зверю, не приносящему беды.

Иногда ветер загонял в море пресную воду, и коричневая полоса прижимала к морскому берегу остатки голубой. Но море быстро брало реванш, первое же волнение наполняло лиман морской рыбой, которая слепла в пресной воде и, обезумев, металась по лиману, попадаясь в расставленные мальчишками самодельные сети из старых тюлевых занавесок.

Первые годы на дачах еще не провели электричество, и с темнотой наваливалась особая ночная тишина, заполненная стрекотанием цикад, шелестом крыльев летучих мышей, жужжанием машин, иногда проносящихся по шоссе. Негромко грохотала землечерпалка в маленьком порту Затоки, иногда доносилась музыка из транзистора, включенного на одной из дач. Огромные звезды, не замутненные желтым туманом электрических фонарей, влажно переливались над Каролино-Бугазом.

Наша пляжная компания собиралась на берегу. Разжигали костер из плавника, пекли картошку, не из-за голода, а для баловства, и, уставясь в пурпурно тлеющие угли, рассказывали страшные истории.

В десять часов над обрывом звучал голос бабушки, и я уходила домой. В мое окно всегда светила луна, четыре звезды мерцали среди листьев шелковицы. Звезды не меняли своего расположения, луна же медленно перемещалась по небосводу. Засыпая, я всегда разговаривала со звездами, рассказывая им истории, похожие исторические романы.

Однажды со мной произошел странный случай. В то лето я упросила отца купить маску с трубкой и тяжелые ласты, как у мальчишек из нашей компании. За два дня они обучили меня несложным приемам ныряния и охоты за крабами. Из воды я вылезала с синими губами и, дрожа от холода, бросалась погреться на горячий песок.

В один из дней я обнаружила на дне кем-то утерянное серебряное кольцо. Кольцо было гладким, с небольшим рисунком – три червленые звездочки. Лежало оно довольно глубоко, нырять за ним пришлось несколько раз. Я боялась, что не хватит воздуха, и примеряла глубину, опускаясь все ниже и ниже.

Бабушка написала объявление и повесила его у входа в наш переулок, но за кольцом никто не пришел. Оно много лет хранилось в маминой шкатулке, вместе с разноцветными бусинками из давно рассыпавшегося ожерелья, а потом куда-то исчезло.

В тот день, может из-за того, что я переныряла, а может, по другой причине, мне приснился сон. Вернее, это был не сон, а словно видение, во всяком случае, мне казалось, будто я не сплю.

Звезды прятались среди листьев шелковицы, колобок луны светил прямо в лицо. Я начала погружаться в дрему и вдруг увидела человека. Он висел над шелковицей, ухватившись за нее, точно ныряльщик за камень на морском дне и внимательно смотрел на меня. Его ноги были подняты вверх, тоже, как у ныряльщика. Я приподнялась на локте, пытаясь получше рассмотреть, тогда он отпустил руку и уплыл. Лицо ныряльщика я запомнила на всю жизнь.

Бабушка два дня не пускала меня на пляж, предположив, что я перегрелась на солнце или перекупалась, но, не заметив отклонений в моем поведении, отменила запрет.

Больше всего меня страшил выезд на дачу, тошнить начинало на станции Ксениево а за Барабоем я бежала в туалет и, заперев двери, отдавала унитазу бабушкин завтрак. К Нагорной я приезжала, похожая на огурец: зеленая и в пупырышках головной боли.

Машины у нас не было, ехать на автобусе означало страдать от жары, вони выхлопных газов и полуторачасового стояния – все места, как правило, занимали крестьянки, возвращавшиеся с Привоза. Поэтому приходилось терпеть – один раз туда и один обратно, в результате я безвыездно проводила на даче три месяца, самые лучшие три месяца в году.

Кошмар детства повторился с четкостью часового механизма – тошнота у Ксениево, и рвота за Барабоем, словно старые друзья, бросились на меня в обнимку. Я, честно говоря, предпочла бы с ними не встречаться, все-таки в моем организме произошли существенные перемены, но они, видимо, считали по-другому.

Открылось море, электричка, на минуту задержавшись возле Нагорной, помчалась вниз и вылетела на косу Каролино-Бугаз. Замелькали дачные домики, окруженные деревьями и виноградниками, но я не могла смотреть, перед глазами кружились черные пятна, дурнота сжимала горло. Я поняла, что до Белгорода не доеду, и вышла в Затоке. Электричка унеслась, оставив после себя кислый запах изношенных тормозных колодок, а я еще полчаса приходила в себя на перронной скамейке.

Из Затоки в Белгород ходила «Ракета» – катер на подводных крыльях. Один раз за лето мы с родителями обязательно ездили в Белгород, погулять по тихому, заросшему шелковицей и тополями городку, полазить по развалинам крепости. Крепость постепенно реставрировали, входы в самые жуткие места методично закладывали камнем, и в последние годы ее посещение уже не доставляло большого удовольствия. Прежде, мы с отцом свободно залезали на вершину полуразрушенного минарета, спускались в ров, забирались в подземные ходы, уходящие к лиману. Теперь все оказалось запрещенным, а вместо этого нам предлагали любоваться восстановленными черепичными крышами башен.

Поездка на «Ракете» входила в программу обязательных удовольствий, катер прилетал в Белгород за каких-нибудь двадцать минут. Отдышавшись на скамейке, я пошла на пристань. Увы, «Ракеты», пожирающие огромное количество топлива, оказались убыточными и уже несколько лет тихо ржавели у причалов, а вместо них один раз в три часа отправлялся небольшой кораблик под звучным названием «Тургенев». Кораблик призывно раскачивался рядом с кассой, но пассажиров на нем почти не было. Из расписания следовало, что вместо 20 минут «Тургенев» будет телепать до Белгорода почти полтора часа. Возвращаться в Затоку и ждать автобус я не хотела, купила билет и поднялась на катер.

Это было очень старое сооружение, похоже, оно каталось по лиману еще в царские времена. Грибные шляпки огромных заклепок шелушились от множества слоев краски, палуба дрожала с такой силой, будто «Тургенев» собирался взлететь.

Минут через десять раздался гудок, низкий и протяжный, «Тургенев» неспешно отвалил от пристани и меланхолически зашлепал по лиману. Наверное, так путешествовали в семнадцатом веке, спокойно озирая окрестности, размышляя о прожитом, убивая время ведением дневника или сочинением путевых заметок.

Я уселась под навесом, волны, зеркально поблескивая, гоняли по нему солнечных зайчиков; вскоре поднялся легкий ветерок, а вместе с ним поднялось и настроение. Справа проплывала моя любимая коса, смотреть на которую доставляло неизмеримую радость. Я безуспешно искала на желтой полосе обрыва нашу дачу, наслаждаясь плеском воды, нехотя расходящейся под напором стального корпуса. Вода пахла свежестью, рыбой, мокрыми сетями рыбаков, влажным песком. «Тургенев» мерно покачивался, точно верблюд, и я потихоньку задремала.

Разбудили меня возгласы матросов, катер стоял, повернувшись носом к Каролино-Бугазу, а команда тащила из воды сеть. Вывалив шевелящуюся мотню в стоявший на корме громадный железный ящик, матросы исчезли, спустя несколько секунд «Тургенев» двинулся с места, плавно описал полукруг и снова зашлепал к Белгороду.

Я не понимала, почему Мастер решил экзаменовать меня именно в крепости. Если для того, чтобы сбить с толку или запугать – то получалось ровно наоборот, мне был известен в ней каждый закоулок, и развалины навевали не страх, а теплые воспоминания о детстве. Я играла на своем поле.

«Тургенев» дотащился до Белгорода за час сорок пять, я не стала дожидаться автобуса, а пошла пешком по знакомым улицам. Тут ничего не изменилось со времени моего последнего приезда, видимо, осадки нового времени выпали в районе центра. У крепости я оказалась в начале первого, то есть с небольшим опозданием и, не спеша, принялась за обход.

В крепости было пусто, если не считать сторожа у входа, продавшего мне билетик, по заросшим бурьяном дворам вместо туристов бегали только голодные коты. Судя по лихорадочному блеску их глазищ и откровенно проступающим ребрам, еды тут было не больше, чем на тридцатый день осады.

– Скажите, – спросила я сторожа, – кроме меня сегодня никто не приходил в крепость? Мы с друзьями договорились встретиться у минарета, но они, как видно, запаздывают.

– Ты первая, – ответил сторож. – Сейчас вообще редко кто приходит, разве школьников на экскурсию привезут. Погуляй пока, ежели кто появится, я тебя кликну.

Прошел час, другой, третий, четвертый. Я обошла три двора, поднялась на все башни, заглянула в каземат под башней-темницей, спустилась в арсенал. Пусто.

–Что-то запаздывают твои друзья, – сказал сторож, когда я в очередной раз проходила мимо него с немым вопросом в глазах. – Или перепутали чего. Не могут люди опаздывать на пять часов.

Похоже, за весь день в крепость так никто и не пришел.

– А мне и одной хорошо, – ответила я. – Тут так тихо, спокойно, воздух чистый, просто благодать.

– Условия курортные, – согласился сторож.– Но учти, в шесть часов мы закрываемся, так что приходи до шести, иначе придется до утра целовать ворота. Бегать за тобой по крепости я не стану, а оставлять незапертым музейный экспонат правов не дадено.

В половину шестого я распрощалась со сторожем, перешла через мост надо рвом и присела на корточки. Перила моста прикрывали меня от глаз сторожа, я подобралась ко рву и соскользнула вниз. Склон в этом месте был покатым, когда вместо подъемного строили обыкновенный мост, края рва осыпались. Мы с отцом проделывали этот фокус много раз, пройдя по рву до берега лимана, можно было вернуться в крепость через развалины Пристанского двора.

– А если сторож и есть Мастер? Почему за целый день я не удосужилась проверить его поле?

Вскарабкаться наверх, привести в порядок одежду и перейти обратно через мост заняло не больше двух минут.

– Забыла чего? – в конце рабочего дня сторож был настроен миролюбиво. – Так пошукай, минут десять у тебя есть.

– Нет, нет, проспект забыла купить.

– А, проспект, завсегда пожалуйста.

Пока он доставал из ящика уже спрятанные проспекты, я успела хорошенько его рассмотреть. Самое обыкновенное поле, зебра, как у большинства людей. Полоска красного, полоска желтого, несколько темных пятен в области желудка, на портрет Мастера никак не похоже, сторож вульгарис.

До рва реставраторы добраться не успели, в нем все оставалось на прежних местах, так же горько пахло полынью, юркие ящерицы, нервно подрагивая хвостами, разбегались по щелям между камнями. Я пробралась через обломки размытого лиманом Пристанского двора и вернулась к цитадели. Тишина стояла в крепости, словно янычар на часах. Только один раз ее нарушило скрежетание и скрип запираемых сторожем ворот. Я долго смотрела на освещенный вечерним солнцем лиман, мысли о вечности, несоизмеримости длины жизни человека и дела его рук с неспешным, постоянным существованием лимана и сереющим в вечерней дымке Овидиопольским берегом, кружились в моей голове.

Стало прохладно, я почувствовала, что ужасно проголодалась и больше всего хочу оказаться дома, на своей кухне. Приготовить ужин, ждать Пашу, слушать музыку. За день мне удалось несколько раз попить воды из фонтанчика и съесть два прихваченных в спешке яблока, многочасовое разгуливание по крепости отняло все силы. Я уже была готова встать и отправиться домой, как вдруг необычный прилив злости пронзил мое тело. Меня просто затрясло от презрения к самой себе.

– Хватит! – сказала я себе. – Ты вернешься домой, и жизнь опять потянется по-прежнему. Кто здесь хозяин – ты или желания? Один раз нужно все расставить по своим местам. Большая часть работы уже сделана, теперь вставай и ищи Мастера. Ты не уйдешь отсюда, пока не встретишься с ним. Точка!

Начало темнеть. Я еще раз обошла крепость, прислушиваясь и приглядываясь с особой тщательностью. Ничего, ни малейшего намека на чье-либо присутствие. Но Ева не могла обмануть, значит, встреча состоится ночью, да, ночью, как я сразу не догадалась, но где? Бродить в темноте по крепости опасно, тут полно ям, камней, колдобин, можно запросто сломать ногу. Тогда я решила поискать не разумом, а чувством.

– Где, – спросила я себя, – самое страшное место? Куда бы ты меньше всего хотела попасть ночью?

Перебрав все в места, я поняла, что больше всего меня страшит каземат под башней-темницей. Даже в самые солнечные дни в нем царил полумрак, свет проникал внутрь сквозь бойницу под потолком. Узкий луч никогда не добирался до пола, освещая только часть каменной кладки. В каземате было сыро, выступающие из стен толстые металлические кольца, к которым турки приковывали узников, сильно проржавели. Страдания наполнили каземат до самого потолка, любой звук казался стоном, капля росы – слезами.

– Вот туда ты и пойдешь, – сказала себе я. И пошла.

Темнота навалилась уже в узком проходе башни, ведущем в каземат. Я передвигалась небольшими шажками, держась за стену и ожидая, пока глаза привыкнут к мраку. Прошло несколько минут, вокруг стояла бархатная мгла и закладывающая уши тишина. Страшно не было, я каждую секунду ожидала увидеть Мастера и таращила глаза изо всех сил.

Стена ушла влево, проход закончился, и стало чуть светлее, видимо, в бойницу проникало немного света. Я шла по кругу, пока рука не наткнулась на кольцо.

– Все, будешь ждать здесь.

Потянулись томительные минуты, я различала их по фосфоресцирующей стрелке часов. Стоять становилось все тяжелее, за день кружения по крепости ноги порядком подустали. Я положила сумочку на пол и села. И вот тогда мне стало по настоящему страшно.

– Лора, вы очень смелый человек. Немногие бы решились на такой поступок, очень немногие.

– Я не смелая, я отчаянная, – она отвернулась от чайничка и снова посмотрела мне в глаза. – Хочу вам признаться, я завыла от ужаса. Начали мерещиться чудища, какие-то поганые морды замелькали перед мысленным взором, по спине побежали мурашки. Вспомнив совет Евы, я принялась мысленно взывать к Козе, нашей покровительнице. Тщетно, крупная дрожи начала сотрясать мое тело, от подошв до макушки. И тогда, сама не знаю почему, я начала повторять вслух правила, вызубренные когда-то наизусть в школе психометристов, и это меня успокоило.

– А что вы повторяли?

– Самые простые вещи, из начального курса. Они врезались в мою память навечно.

«Если ты веришь, что можно испортить, верь, что можно исправить.

Ничто не приводит к совершенству жизни больше, чем вздох, исходящий из глубины сердца.

Никогда не настаивай на том, чтобы все происходило так, как ты хочешь».

– Вы поступили совершенно правильно, Лора. Есть, такое упражнение, называется «отрыв». Психометриста погружают в ванну с водой, подогретой до температуры тела, выключают свет и оставляют одного. Через несколько минут связь с реальностью начинает разрушаться, и в образовавшийся пролом вторгаются духовные сущности иного мира. Они ужасны, наверное, вы их и видели, но не мысленным взором, а наяву. Устойчивость личности психометриста проверяется количеством минут, проведенных в ванне. Сильные выдерживают около восемнадцати, слабые ломаются на седьмой. Говорить категорически запрещается, ведь голос –мощнейшее напоминание о реальности. Когда вы начали повторять вслух правила, вся слетевшаяся нечисть разбежалась в разные стороны.

– Да, мне действительно сразу стало легче, я успокоилась и, незаметно для себя, заснула. Сон оказался тяжелым, наверное, оттого, что спина, опиравшаяся на стену, затекла. Проснувшись, я долго не могла понять, где нахожусь. Часы показывали начало одиннадцатого, значит, я проспала несколько часов. Мастер не появился, и мне стало абсолютно ясно: сюда он не придет.

Держась рукой за стену, я выбралась из башни. Над цитаделью стояла высокая луна, круглая, словно бубен, зубчатые тени стен покрывали двор. Искать надо было не так и не здесь. Я положила сумочку на землю, расправила руки, закрыла глаза и, будто локатор, начала поворачиваться вокруг своей оси. Логика в моих действиях отсутствовала, я надеялась, что решение придет ко мне само, всплывет из подкорки.

– Лора, не могу не выразить свое восхищение. Вы интуитивно отыскали то, чему учат много лет. У вас просто феноменальные способности!

– Спасибо. Но жить от этого легче не становится, скорее наоборот. Я покрутилась несколько раз и вдруг совершенно четко поняла: искать нужно в башне Пушкина, четырехгранном сооружении с балконом, откуда хорошо просматривается весь город. По преданию, с высоты башни поэт любовался бесконечной гладью лимана и Овидиополем. Говорят даже, будто свое знаменитое стихотворение «К Овидию», он написал под впечатлением прогулки по крепости.

Башню реконструировали несколько лет назад, восстановили смотровые площадки, починили лестницу. Днем от цитадели до башни восемь минут ходьбы, ночью, мне думалось, придется идти полчаса, выверяя каждый шаг. Но луна хорошо освещала дорогу, и мои опасения насчет опасностей ночной прогулки оказались совершенно напрасными. До башни я добралась за несколько минут, дверь оказалась открытой, и я начала подниматься вверх по лестнице. Ступени скрипели, будто им было по крайней мере двести лет, луна била сквозь бойницы, точно маленький прожектор, а мое сердце трепетало, как птица в силке птицелова. Первая площадка, вторая, третья. Глаза еще не успели подняться выше уровня пола, а сердце уже застучало – он здесь!

Посреди площадки, вокруг горящей на полу свечи, сидели четверо. Троих я узнала сразу – Еву, Лину и Гришу. Четвертый человек сидел спиной к окну башни, луна висела за его головой, и черты лица тонули в ее сиянии. Волосы скрывал низко надвинутый черный колпак, широкая борода топорщилась во все стороны.

Сидевшая справа от него Ева пододвинулась, освобождая место, и жестом пригласила меня. Я, словно завороженная, тихонечко пробралась к Мастеру и опустилась на пол возле его ног. Прошли несколько минут молчания. Сейчас я могу сказать, что не было в моей жизни более счастливых и наполненных минут; прошлое казалось удачным, будущее представлялось еще более радужным. Я вступила на путь избранных, и меня допустили, а сейчас, сейчас начнется самое интересное.

Лора поперхнулась.

– Извините, в горле пересохло.

Она виновато улыбнулась.

– Я сегодня так много говорю. Но это не типично, не думайте. Можно еще чаю?

– Пожалуйста.

Она перелила в свой стаканчик остатки из серебряного чайничка и выпила залпом, по-мужски.

– Совсем остыл. Но все равно хорошо!

Кашлянув, словно поперхнувшись чаинками, Лора замолкла на несколько секунд, а затем комнаты вновь заполнило журчание ее голоса.

– Прошли минуты или десятки минут – не помню, время исчезло. Было очень тихо, и голос Мастера прозвучал особенно громко.

– Кто тебя сюда звал?

Я оторопела. Разве ему ничего не рассказали?

– Ева, – сказала я.

Мастер поднял с пола небольшую тросточку, размахнулся и больно ударил меня по правому уху.

– Убирайся.

Это было так неожиданно, больно и оскорбительно, что я разрыдалась. Напряжение прошедшего дня и не случившаяся радость встречи брызнули из глаз. Из носа тоже потекло, я разревелась, не хуже школьницы, скрючившись и пряча лицо в ладонях. Вдруг кто-то нежно погладил меня по спине, раз, затем другой, а потом тихонько толкнул, по направлению к Мастеру. Я узнала руку Евы, и ее прикосновения привели меня в чувство.

«Так, – сказала я себе, – не реви, дура – это проверка. Традиционная проверка учеников».

Я распрямилась, вытерла слезы и заговорила, стараясь сдержать дрожь подбородка:

– Позвала меня Ева, но пришла я сама.

Рука нежно погладила мою спину, значит, ответ оказался правильным. Но Мастер не обратил на него внимания, он продолжал сидеть в той же позе, чуть покачиваясь, словно бы в такт только ему слышной мелодии.

– Чего ты ищешь? – спросил он, спустя несколько минут. Голос у Мастера был низкий, волнующий и очень, очень мужской.

– Здоровье, – простодушно выпалила я и, еще не закончив слово, поняла, что дала маху. Тросточка взлетела во второй раз и больно ударила мое левое ухо.

– Убирайся.

Правила игры начали проясняться.

– Я ищу здоровье души, хочу соединиться с Потоком и выполнять его работу.

Нежное поглаживание, второй барьер преодолен. Больше я не куплюсь, время откровенности кончилось, на войне, как на войне.

– Чем ты готова поступиться ради цели? – без перерыва спросил Мастер.

– Всем, – сходу брякнула я, вообразив, будто поняла логику разговора. – Всем, чем понадобится.

Он поднял тросточку и изо всех сил ударил меня по лбу. Тросточка разлетелась на куски.

– Врешь. Мне не нужны лжецы. Пошла вон.

От удара голова закружилась, перед глазами завертелись цветные пятна.

– Ева, выведи ее, – прозвучал голос Мастера. – И пережги связь.

Но почему! Я ведь не вру, я действительно готова на все.

– Я не вру, я готова на все, я не вру!– мой язык и губы выталкивали слова самостоятельно, отдельно от меня, словно не желая попадать в зависимость от неразумной хозяйки. – Я не вру, я не вру!

Мастер жестом руки остановил поднимающуюся Еву.

– Отодвинь свечу.

Ева ловко нагнулась, приподняла блюдце с приклеенной к нему свечой и осторожно, боясь погасить пламя, перенесла его к стене.

– Ложись.

Это он мне. И пальцем показывает, куда ложиться. На место свечи. Я отпустила сумочку, которую сжимала в руках, подобно талисману, и села на то место, где стояла свеча. Лицо Мастера оказалось прямо передо мной, я увидела его глаза и поняла, что будет дальше. Надо было опрокидываться на спину, но я не могла, тело будто сковал столбняк. Ева обняла меня сбоку за плечи и тихонько потянула вниз.

– Сдавайся, – раздался ее шепот, – сдавайся, глупенькая.

Потом, потом Мастер лег на меня и вошел внутрь. Боли не было, стыд оказался таким огромным, что физическая сторона процесса отступила на второй план. Я лежала посреди площадки, освещенная луной, Ева, Лина и Гриша внимательно смотрели на движения Мастера.

Все закончилось за несколько секунд и вовсе не походило на происходящее между мужчиной и женщиной, а скорее напоминало утверждение права, столбление участка, укрощение кобылицы. Мастер вошел в меня на считанные мгновения и тут же покинул, ни о каком удовольствии с его стороны речи не шло. Да и какое может быть удовольствие от дрожащей, залитой слезами и день не мывшейся женщины.

Спустя минуту Мастер оказался на своем месте, только я, раскоряченная, словно лягушка, лежала посреди площадки. Мне было очень, очень стыдно, настолько стыдно, что чувства онемели или скукожились.

– Вставай, – сказал он и протянул мне руку. Я ухватилась за нее, и села. Рука была твердой и горячей, от нее исходил едва уловимый запах сандала. Так пахло в квартире у Евы.

– Садись на свое место.

У меня появилось «свое место», значит, меня приняли. Я поправила одежду и села возле Мастера. Ева вернула свечу в середину круга. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Лица сидевших напротив излучали спокойствие и торжество, значит, происшедшее со мной не выглядело унижением, а ритуалом, инаугурацией. Стыд исчез, время потекло незаметно, словно во сне. Вдруг Мастер заговорил.

–Ты живешь четвертый раз. Первое воплощение слишком далеко, вижу его, но не сейчас, всматриваюсь в него, но не близко.

Во втором ты была женой повешенного, прожила с ним долгую жизнь после казни, но так и не вышла за него замуж.

В третьем твоим мужем стал, тот, кто стоял за спиной. Ты никогда не видела его лица, вас везли двое суток в товарном вагоне, набитом до отказа. Он вошел в тебя, но ты не смогла ни пошевелиться, ни закричать. Поезд затормозил, толпу качнуло и твоего мужа раздавило о стену. Он умирал, не раскрыв объятий, холодея в тебе. Ты прожила с ним внутри еще полдня, пока эшелон не прибыл на конечную станцию. Вас разделили, и ты даже не смогла взглянуть ему в глаза. Смерть пришла за тобой спустя три часа; когда душа упорхнула, тело очистили огнем.

Мастер замолчал. Прошло еще несколько минут. Мои мысли метались, я не понимала, о чем он говорит, но изо всех сил старалась запомнить каждое слово.

– Ты останешься здесь до утра. Без обуви, денег и документов. Медитируй над огнем свечи, пережигай силу реинкарнаций. В Одессу вернешься поездом. Только поездом.

Он помолчал еще несколько минут и добавил.

– В мое отсутствие твоя ведущая – Ева. Ее слово – как мое. Успехов.

Мастер встал и вслед за ним, точно чертики на пружинках, подскочили остальные. Росту он оказался довольно большого, грузный, но двигался легко, его походка напоминала движения Евы. Хотя, пожалуй, наоборот, Ева подражала ему.

Тремя бесшумными шагами он проглотил расстояние до лестницы и погрузился в нее, как в воду. Секунда – и его не стало. Лина и Гриша поспешили за ним, Ева задержалась на пару мгновений; сдернув с меня туфли и подобрав сумочку, она чмокнула мою макушку и исчезла.

Первые полчаса я оцепенело рассматривала пламя свечи. Происшедшее оказалось столь огромным, что переварить его можно было только по частям. Главное я решила отложить на потом, а сейчас вспоминала все в мельчайших подробностях и повторяла, заучивая наизусть.

Ева много раз повторяла: встреча с Мастером, как чемодан. Привозишь его домой и долго распаковываешь, раскладывая каждую вещь на место. Мой чемодан получался странным, но я была полна решимости довезти его в полной сохранности, а разобраться потом, на спокойную голову.

Во время упражнений на Черноморской мы часто медитировали. Ева ставила передо мной то цветок, то камешек причудливой формы, то чучело попугая.

–У каждой вещи есть внутренняя сторона, – говорила она, – если сосредоточить внимание только на предмете и долго рассматривать, можно поникнуть в его суть. Проникнуть – означает понять, понять – соединиться, соединиться – сделать частью себя. Дабы слышать Поток, нужно разрушить забор, построенный нашим «эго», позволить сигналам добраться до сознания. Сейчас ты забаррикадировалась со всех сторон и способна услышать, только если прямо перед тобой включить сирену. Нужно научиться впускать в себя Мир.

Я честно таращила глаза, но внутренняя сторона передо мной не открывалась. Мы перепробовали много разных предметов, однако результат не менялся. Только на две вещи Ева запрещала смотреть: на воду и на огонь.

– Ты еще слишком слаба для такого рода медитаций. Вода уносит, а пламя может сжечь. Взрослей быстрее, тогда и попробуем.

Я смотрела на пламя свечи, со страхом ожидая какого-то невиданного эффекта, но ничего не происходило. Прикрывая от усталости веки, я заметила, что огонь все равно остается перед глазами. Усталость снова начала прижиматься ко мне бархатной подушкой.

– Нового ученика, – вдруг всплыли из памяти слова Евы, – три раза бьют палкой. Те, кто пришел за интересной жизнью и красивыми игрушками, после этого уходят. Оставшихся сбрасывают со скалы. Каждого со своей.

Как же я могла забыть! Ведь Ева потихоньку готовила меня, рассказала почти все, что должно произойти, даже отвечать научила, а я забыла, выпустила из головы, вот дура!

От постоянного рассматривания язычка пламени мир вокруг померк, превратившись в черную пелену. Глаза начали слипаться, я изо всех сил старалась не заснуть, но в какой-то момент перестала понимать, когда глаза закрыты, а когда нет: огонь словно оказался внутри меня, заполнил окоем, пробрался под волосы, начал жечь. Я захотела отшатнуться, встать, но вместо этого повалилась на бок.

Наверное, это был обморок, перешедший в глубокий сон, или просто сон, близкий к обмороку. Когда я открыла глаза, башню заливало солнце, с лимана доносились крики чаек и шум лодочных моторов. Левая рука, на которой я лежала, совсем затекла, сесть мне удалось с трудом, ноги без туфель закоченели. На полу стояло блюдце, залитое воском, часы показывали десять утра. Я поднялась на ноги и начала спускаться вниз.

Внутри было спокойно и пусто: Мастер велел возвращаться домой поездом, значит, нужно попасть на вокзал. Дорога вдруг оказалась совсем не простым делом, каждый шаг босыми ногами по щебню и камням крепостного двора причинял страшную боль моим ступням. Я вспомнила каролино-бугазское детство и постаралась представить себе, будто кожа на ступнях стала такой же толстой и грубой. Шаг, другой, третий – и я пошла. Увидев меня, сторож оторопел.

–Ты откуда, болезная? Друзей повстречала? Хороши у тебя друзья, нечего сказать. Таких друзей за ушко и в музей!

– Так ведь я оттуда иду, дедушка, из музея.

–Зачем ты сюда пробралась, спрашивать не стану. Тут за будкой есть кран, умойся, приведи себя в порядок. А хочешь, милицию вызову?

–Не надо милицию.

– Ну, твое дело. У вас, у молодых, сегодня свои разборки.

За будкой из стены торчал кран, а оконное стекло, блестевшее в лучах утреннего солнца, вполне могло сойти за зеркало. Заглянув в него, я поняла, чему ужаснулся сторож. Удар палкой рассек кожу на лбу, кровь запеклась, и зрелище было страшноватым. Но боли я не чувствовала, ранка на самом деле оказалась пустяковой. Смыв кровь и пригладив руками волосы, я выглядела почти обычно, только лицо слегка опухло.

– О, это совсем другой коленкор, – обрадовано воскликнул сторож. А я уж хотел «скорую» вызывать, да решил погодить маленько. Ноги-то не поранила?

– Пока нет.

– Вот то-то и оно, что пока. У меня тут где-то старые чуни завалялись, если не побрезгуешь, могу удружить.

Честно говоря, надевать непонятно чью обувь не сильно хотелось, но топать босиком до вокзала не хотелось еще больше.

–Спасибо, спасибо большое!

Чуни оказались полуразвалившимися домашними тапочками сорок пятого размера. На каждом шагу они старались улететь вперед, но, удерживаемые задранными верх пальцами ног, прерывали свой полет и в знак неодобрения за столь грубое вмешательство в их свободную жизнь хлопали меня по пяткам. Ходьба в них представляла собой маленький цирковой номер, но за полчаса я добралась до центральной улицы.

План у меня был такой: продать или заложить часы, купить туфли и билет на поезд. Часы мне подарил Паша, стоили они немало. Я завернула в первый же часовой магазин и предложила их хозяину. Он внимательно посмотрел на меня, взял часы, нацепил на глаз монокль и долго разглядывал браслет, заднюю стенку, циферблат.

– Откуда у тебя эти часы? – спросил он, пряча их в ящик стола.

– Муж подарил.

– Муж... – иронически усмехнулся часовщик. – Врешь, сука. Ты таких денег за всю жизнь не заработаешь, даже если будешь ложиться под каждого встречного. Ты их украла, шлюха. Пошла вон, пока я не вызвал милицию.

Я онемела. Горло перехватило от обиды, слезы навернулись на глаза.

– Пошла, пошла, – часовщик вышел из-за прилавка, развернул меня лицом к двери и вытолкнул на улицу. Я с трудом доплелась до первой скамейки, села и заплакала.

Не помню, как, но мне удалось вымолить у хозяйки галантерейного киоска разрешение позвонить по телефону, и я набрала Пашин мобильник.

– Ты где? – сердито спросил он. – Я тебя всю ночь ищу. Что случилось?

– Паша, я в Белгороде. Мне плохо, приезжай скорее.

– Где ты стоишь? – спросил он деловым тоном.

– На улице.

– На какой, как называется?

– Ленина, Ленина улица, – подсказала хозяйка, искоса наблюдавшая за моим разговором, – двадцатый номер.

– Стой, где стоишь, никуда не уходи. Через десять минут за тобой приедут, отвезут в Одессу. Приедет за тобой такой чернявый парнишка, Славой зовут, бэ-эм-вэшка у него типа нашей. И не нервничай, дома все расскажешь, Я тебя очень люблю.

– Спасибо, Пашенька.

Чернявый парнишка примчался очень скоро, машина резко затормозила у киоска, из нее выскочили четверо здоровенных парней, все чернявые. Один из них подбежал ко мне.

– Лора?

– Да.

– Здрасьте, я Слава, мине звонил ваш муж. Вас кто обидел?

– Да.

– Сейчас уладим.

– Маруся, – он грозно посмотрел на хозяйку ларька, – кто обидел дорогую гостью нашего города?

– Слава, Славочка, – испуганно затараторила хозяйка, – та я ж не знаю, дивчина подзвоныты просила, я и дала, могу забожиться!

– Правда? – Слава посмотрел на меня. Замашки у него были, словно у мафиози из фильмов про «новых русских», я и не знала, что у Паши есть такие знакомые.

– Правда. Она не причем, часы у меня часовщик отобрал,

– Как это так, отобрал?

– Взял посмотреть, а потом сказал, будто украла, обозвал шлюхой и выгнал из магазина.

Глаза мафиози сузились.

– Из этого?

Он ткнул пальцем в сторону магазина.

– Да.

– Пойдем, разберемся.

Увидев Славу вместе со мной, часовщик выскочил из-за прилавка.

– Доброе утро, Славик, чем могу служить?

По его побледневшему лицу катились капли пота.

– Ты, кажется, у дамы часы взял посмотреть?

– Да, да, уже починил, почистил, идут, не хуже новых, – губы у часовщика дрожали.

– Так возвращай, не журись.

Часовщик кинулся за прилавок и вернулся, неся мои часы на вытянутых руках.

– Вот, просто как новенькие.

– Разве так даме часы возвращают? – Славик набычился. – На колени, сука, ноги целуй, проси прощения. Да ты знаешь, чья она жена?

Часовщик упал на колени и жалобно заскулил, глядя на меня снизу вверх.

– Извините, очень прошу, вот ваши часики, извините.

– Слух отшибло, сука, ноги целуй, пока есть чем.

Часовщик опустил голову и принялся часто целовать мои лодыжки, в спешке промахиваясь и попадая на чуни. Я с отвращением отдернула ногу.

– Сюда давай, – Слава выхватил часы из его руки и галантно подал мне. – Пусть этот маленький инцидэнт не испортит вашего впечатления от посещения нашего города. Прошу в машину.

Трое парней утрамбовались на заднем сидении, я уселась спереди, возле Славы.

– Сейчас организую транспорт, и вас доставят в Одессу. Может, хотите перекусить, так ресторан рядом.

– Нет, спасибо, я поеду поездом. Мне нужно купить туфли и билет.

– Желание гостя – закон.

В обувном магазине повторилась знакомая сцена. Хозяин выбежал навстречу и, заметно волнуясь, предложил свою помощь. Я выбрала самые простенькие туфли, только, чтоб доехать.

– Деньги я вышлю сегодня же, – сказала я, сделав несколько шагов по магазину. Туфли вернули мне уверенность в себе, удивительно, до чего мелочи влияют на самочувствие человека.

– Никаких денег, – наотрез отказался хозяин. – Это мой подарок.

– Берите, берите, – добродушно проурчал Слава, видя мое смущение. – Он мне должен за вагон таких чоботов.

Меня довезли до вокзала, принесли билет и проводили к вагону. Покуривая и поплевывая на асфальт, Слава простоял на перроне до самого отхода электрички. Когда вагон дернулся и медленно пополз мимо него, он, в знак прощания, поднял вверх руку с зажатой между пальцев дымящейся сигаретой.

Я пошла по вагонам, разыскивая туалет, и села поближе, в ожидании дурноты. Электричка бодро неслась к Одессе, вздрагивая всем телом на стыках рельс. Раскачиваясь вместе с вагоном я вспомнила: поле у Мастера вовсе не было оранжевым, а ярко-красным, даже пунцовым. Значит, или Ева мне неправильно объяснила, или я не так вижу, или Мастер не Мастер. И почему так лебезят перед Пашей, может, и он мафиози, только от меня скрывает? Да нет, какой он мафиози, я же его хорошо знаю, в нем нет жестокости, он раним, иногда боязлив. А мои воплощения – просто кошмар: жена живого повешенного, поезд, совсем не похоже на женитьбу, скорее, на изнасилование, но ведь Мастер ясно сказал – женитьба. Может, в этом причина моей болезни, отсюда боязнь поездов и аллергия на мужчин…

И тут я замерла. С момента моей капитуляции прошла почти половина суток, а никаких признаков аллергии нет. Так, получается, виноват Паша? Или Мастер меня вылечил? Мысли понеслись, закружились, я принялась просчитывать свое поведение в том или другом случае, строить планы, даже представлять и разыгрывать внутри себя воображаемые диалоги. Вдруг электричка остановилась, я взглянула в окно, наверное, уже Барабой. За стеклом тянулся длинный перрон, за ним забор, а за забором.… Нет, не может быть! Пассажиры поднялись и потянулись к выходу, значит – действительно Одесса! А где же дурнота, рвота! Неужели он меня вылечил?

Я вскочила и поспешила к выходу. В конце перрона, в самой его середине, стоял Паша. Я бросилась к нему на шею.

– Поехали домой, – сказал Паша. – Прими душ, приди в себя, тогда и поговорим.

Домашнее зеркало проявило то, что скрыло окно в будке сторожа: у меня на лбу красовалась солидная шишка, лицо опухло, под глазами нависли мешки. В общем, загулявшая шалава.

Паша, оказывается, всю ночь не спал, звонил в больницы, искал меня в ресторанах.

– Вот глупый, когда ты видел меня в ресторане?

– А мало ли, понесло, закружило. Хоть бы записку оставила.

– Я думала, управлюсь за несколько часов, а вышло надолго, прости.

– Короче, рассказывай, что сочтешь нужным. Но сначала давай поедим.

Я быстро разогрела свои «заготовки» и накрыла на стол. До чего же приятно было прикасаться к знакомым предметам, делать милое и понятное дело.

Мы хорошо пообедали, выпили полбутылки вина и улеглись отдохнуть. Честно говоря, мне не терпелось кое-что проверить, и проверка не заставила себя ждать. Результат оказался потрясающим, болезнь ушла, покинула мое тело.

Вернувшись из душа, я рассказала Паше все, вернее, почти все, кроме нескольких минут, о которых пока не могла говорить.

– Так,– сказал Паша, берясь за телефон. – Духовный путь, конечно, мило, но бить мою жену палкой по голове, я никому не позволю. Сейчас мы разыщем этого Мастера, и он ноги твои целовать будет, не хуже часовщика.

Я вырвала телефон из Пашиной руки и спрятала за спину.

– Погоди, погоди минуту. Ты ничего не заметил?

– Чего не заметил?

– Ну, того, что было пять минут назад.

– Не заметить трудно, жаль, повторится не скоро. Скоро ты опять превратишься в филиал молочного комбината.

– А вот и не превращусь!

– А мы проверим.

Несколько повторных проверок подтвердили правильность первоначального диагноза. Паша был потрясен.

– Во дает, а! Шоковая терапия, понимаешь. Он таки-да Мастер, а эти неумехи, профессора-психологи, сколько зеленых из меня вытрясли, вместо того, чтоб тебя палкой по голове огреть!

– Паша, а теперь ты мне скажи правду, кто такой Слава и почему он так перед тобой заискивал. Ты, часом, не «крестный отец», Паша?

–Ха-ха-ха! Вот рассмешила! Я таки гляжусь тебе мафиози? А Слава – Слава наша служба безопасности. На милицию ведь положиться нельзя, так в каждом городе есть люди, наблюдающие за порядком. У Славика только один недостаток – любит, парниша, театральные эффекты, они его до цугундера и доведут.

– А кто это – мы? Чья служба безопасности?

– Мы – те, у кого есть деньги. Те, кто живут и дают жить другим. Те, кто, если хочешь, спасают Украину. Мы не воры и не бандиты, мы деловые люди, хотим заниматься спокойно своим бизнесом и хотим порядка. Слава и его ребята навели в Белгороде абсолютную тишину. Хорошо, что часовщик на тебя напоролся, а если б на твоем месте оказался кто беззащитный? Теперь он не скоро решится проделать такой фокус, если вообще…

В общем, он меня убедил. Утром мы проснулись, и все пошло по-прежнему, Паша уехал на работу, а я покатила к Еве. Много было поздравлений, поцелуев, объяснений, переживаний. Несколько дней подряд мы прокручивали приключения в крепости, пытаясь в каждом событии отыскать дополнительный смысл. Большой пользы разговоры не принесли, хотя сами по себе доставили мне немало удовольствия. Главным их результатом явилось требование Евы привести Пашу.

– Дальше ты не можешь идти без него. Необходимо определиться.

На сей раз Паша отнесся к моей просьбе благосклонно, история с излечением сильно переменила его отношение к нашей группе, и в один из дней мы вместе приехали к Еве. Попили чаю, Паша покачал маятник, хорошо поговорили. Маятник у него раскачивался не хуже, чем у Евы, а после первой же медитации над цветком он точно указал, из какого горшка его вытащили.

– Детские игрушки, – посмеивался Паша по дороге домой. – Пока уболтаешь клиента на хорошую сделку, нужно мешок таких маятников раскачать, причем одновременно. Но бабка она милая, есть с кем поговорить.

Несколько раз мы ездили на Черноморскую. Пирамида произвела на Пашу большое впечатление, он долго ходил вокруг, щупал камни, восхищался. Приходила Ева, Гриша с Линой, мы окружали пирамиду и делали упражнения. А потом... потом Ева попросила меня сделать перерыв в наших отношениях.

– Ты должна разобраться в себе, – сказала она. – Понять, куда идешь.

Неделю я честно пыталась разобраться: уходила на бульвар, часами рассматривала море, вспоминала. Особо разбираться было не в чем; мои проступки прозрачны, а цель ясна. Но Ева для меня Мастер, если велела разбираться, значит, в этом таится пока недоступный мне смысл.

Мое отношение к Паше претерпело странное охлаждение, казалось бы, теперь ничего не мешало нормальному счастью, но, как выяснилась, такое счастье меня совершенно не интересовало. Я вдруг перестала понимать, зачем мы вместе, его жизнь протекала отдельно, вдалеке от меня, моя же текла непонятно куда и зачем. Наверное, Ева была права.

Как-то вечером Паша позвонил по телефону и очень будничным голосом объявил, что хочет немного пожить отдельно. Почему – объяснять не стал.

– Все расходы остаются на мне, – сказал он. – О деньгах не думай. Мы не расстаемся, только делаем перерыв.

Я сразу позвонила Еве. Телефон не отвечал. Несколько дней я пыталась дозвониться, но безуспешно, и тогда я поехала на Космонавтов. Квартира была запертой, на Черноморской тоже никого не оказалось. Я вернулась на Космонавтов и перед подъездом Евы увидела Пашину машину. Все стало на свои места, будто включили свет. Подниматься наверх я не стала, уехала домой и проревела до вечера, а к ночи позвонила Еве.

– А, это ты, – спокойно сказала она. – Почему не поднялась, мы тебя видели из окна.

«Мы» она произнесла спокойно и обыденно, словно само собой разумеющееся понятие.

– Ты должна пожить сама, разобраться с воплощениями, – сказала Ева. – В этом твой путь. Считай, что тебя бросили в воду: выплывешь – будешь жить, утонешь – значит утонешь. Больше мне не звони, когда понадобится, я тебя отыщу.

Несколько дней я провела в оцепенении. Бродила по комнатам, ничего не понимая, смотрела телевизор, готовила еду и выбрасывала ее в мусорное ведро. Самое страшное, когда не к кому обратиться, спросить совета. Будь живы родители или будь у меня брат, сестра, кто-нибудь, живая, близкая душа! Никого! А потом я решилась на один поступок...

С восточной стороны пирамиды, в месте, где сходились энергетические меридианы, один камень вытаскивался, образуя небольшую нишу, размером чуть больше человеческой головы. Гриша специально поставил небольшой камень, чтобы можно было вытащить. По его словам, тот, кто засунет голову в нишу через десять, пятнадцать минут получает энергетический удар, открывается третий глаз, и человек на несколько секунд достигает просветления. Но тот, у кого каналы не тренированы, может сойти с ума или ослепнуть. Из нашей группы на такой шаг еще никто не решался, Ева утверждала, будто выдержать удар может только Мастер и то, если в хорошей форме.

Ночью я поехала на Черноморскую, ключ висел на своем обычном месте, за наличником западного окна. Камень оказался довольно тяжелым, я ободрала до крови руки, пока сумела его вытащить. Луна светила в окно, море тихо шумело неподалеку, я закрыла глаза и засунула голову в нишу.

Кровь стучала в висках, было тяжело дышать, от перенапряжения дрожали ноги. Через несколько минут в ушах зазвенело, сначала едва слышный, звук нарастал, пока не заполнил мою голову, как звон заполняет колокол, потом перед глазами вспыхнуло, и я увидела лицо человека. Видение длилось несколько секунд, но я сумела рассмотреть это лицо во всех подробностях.

Потом звон пошел на убыль и затих, я постояла еще какое-то время и вытащила голову. Ничего не изменилось, луна по-прежнему наполняла комнату, шумело море, я не сошла с ума и не ослепла.

Лора оторвал глаза от чайника, и перевела на меня.

– Знаете, кого я увидела в пирамиде? – спросила она таким тоном, что не догадаться мог только ребенок.

– Нет, – все-таки сказал я.

– Вас, – покачала головой Лора, – я увидела вас. Вот и вся моя история.

Она вдруг скорчила жалобную гримаску:

– Только, пожалуйста, не бейте меня три раза палкой.

Смотрела она на меня снизу вверх, глаза перепуганные, видно, сама устрашилась рассказанного. Но кто знает, вполне возможно, ее послала Ева или другой шарлатан, рангом повыше. Не менее вероятно, что они караулят в коридоре в надежде на скандал, компромат и другую вытекающую из скандала пользу. Словно отвечая на мои мысли, раздался стук в дверь.

Я внимательно посмотрел на Лору. Реакции никакой, то есть, обыкновенная заинтересованность.

– Вы знаете, кто там?

– Я? – удивление если разыграно, то очень чисто. – Откуда я знаю?

За дверью стояла коридорная.

– Звыняйте, мне скоро уходить, а номер ще не убран. Я мешаты нэ хотила, закончила этаж, та вы все говорыте.

– Ох, извините. Еще пару минут, ладно?

– Ладно.

Я посмотрел на часы. Ничего себе, три пятнадцать! Лекция через сорок пять минут – славно поговорили. Что-то надо сказать, ждет ведь девочка. В дурную историю она вляпалась, хотя, похоже, самое страшное позади. Стрессовая терапия на нее действует, значит, так и поступим.

–Лора, я скажу вам несколько слов, но, судя по всему, вы уже сами разобрались. Группа, в которую вы попали, на профессиональном языке именуется сектой. Да, обыкновенной сектой, каких сейчас развелось видимо-невидимо. Шарлатаны всегда расцветают во время кризиса государства, идеологии, морали. Над вами работали совершенно целенаправленно и достаточно умело, человек попроще давно бы мыл полы у Евы, считая, что выполняет высокую духовную работу. Скорее всего, целью были не вы, а ваш муж, вернее, его деньги. Он еще не разорился, но уже на пути, духовные учителя хорошо дурят голову, особенно самоуверенным бизнесменам. Мужа вы потеряли, его отпустят, только когда высосут все соки. Он еще прибежит к вам, как в убежище, но это будет уже совсем другой человек.

Способности у вас выдающиеся, они-то вас и спасли. Мой совет – бросайте Одессу, возвращайтесь в Израиль, я устрою вас в хорошую психометрическую школу. В таком возрасте многие только начинают, а вы уже отмахали солидное расстояние.

– А Мастер? – спросила Лора. – Он же меня вылечил, это факт.

– Вас вылечил не Мастер, а стресс. Думаю, в башне вы не спали, а пролежали несколько часов в глубоком обмороке. Да и часовщик помог. Врачи ведь вам говорили про такую возможность. А Мастер.… Знаете, по дороге я расскажу вам одну историю…

– Да, да, – Лора посмотрела на часы, – пора собираться. Я подожду вас в холле.

Она поднялась, проскользнула мимо меня, и, выхватив одним движением плащ из шкафа, продолжила:

– Вы не представляете, как я вам благодарна. Эту историю я рассказываю в первый раз, просто не с кем было поделиться. Она вышла из меня, и сразу стало легче, спасибо, спасибо!

Лора прильнула на мгновение к моему плечу и, резко повернувшись, выбежала из номера. На моей щеке медленно остывал отпечаток ее губ.

Я тщательно запер дверь, сбросил одежду и ринулся в душ. На определенном этапе духовного пути кожа начинает ощущать слова других людей и реагировать на их эмоции. От лжи и грубости я чешусь, от подлости скукоживаюсь, от наглости – покрываюсь мурашками. Самый лучший способ остановить раздражение – принять контрастный душ.

За шесть часов, проведенных с Лорой, я извелся от желания прекратить разговор и броситься в ванную. Трудно поверить, будто она участвовала в этой вакханалии, ничего не понимая, ведь учили же ее чему-то, да и сама человек незаурядный. Или... или все придумано, от начала и до конца, с пока еще не понятной мне целью.

Я залез в душ, открутил кран до максимума и кинулся под струю. Нет, она меня, несомненно, ловит, причем по-женски. Расставила силки, забросила удочки, раскинула сети. Впрочем, в чем ее цель – вопрос последнего плана, главный вопрос, почему она ловит именно меня. Значит, мое поведение дало повод начать атаку. Ведь Лоре известно, что я женат, следовательно, моя связь с женой показалась ей недостаточно крепкой. Честно говоря, она не сильно ошибается.

Я повернулся, подставив под струи лицо и грудь.

Глупости, я люблю свою жену, я счастлив, у нас прекрасная семья, для меня она единственная женщина в мире. Точка. Как и в любой дружной семье, у нас иногда бывают размолвки, даже ссоры, но они не заслоняют главного, основного.

Каждый человек проходит в жизни множество испытаний. Болеют дети, не ладится с работой, ропщет жена, умирают родители, друзья. Как говорил Ведущий: человек должен выдерживать течение жизни, словно вол удерживает ярмо. Смысл страданий в уроке, который мы выносим из них. Если не учиться, испытание повторяется опять и опять, пока понимание ситуации не прорывает круг. Большинство людей вертится всю жизнь в замкнутом колесе несчастий и умирает, так ничего и не поняв.

Я снова повернулся, позволив воде очищать спину.

За годы совместной жизни накопились, правда, вещи, которые трудно забыть. В такие моменты я начинаю ненавидеть свою феноменальную память: она слишком цепляется за то, что неплохо бы выпустить из виду.

Мы прилетели в Реховот осенью и сразу сняли небольшой домик, окруженный заброшенным садом. В листве старых деревьев, словно китайские фонарики, светились апельсины. За первые несколько дней мы объели ближайшие к дому деревья, но потом аппетит пошел на убыль, и лишь иногда, в охотку, Вера приносила мне свежевыжатый сок. Сад мне понадобился для ночных уединений, тогда я проходил эту ступень в своем духовном путешествии, и более идеальное место трудно было представить.

Каждую ночь я поднимался в два часа, пил из термоса приготовленный Верой чай и уходил в сад. Там я вспоминал прошедший день, стараясь не упустить ни секунды, и просеивал каждые мысль, слово и поступок через сито психометрии. Собеседниками мне служили деревья и редкие ночные птицы. К утру картина полностью прояснялась: я знал промахи, видел удачи и готовился вступить в новый день во всеоружии изученного опыта. Спустя несколько лет необходимость в такого рода упражнениях пропала, правильные привычки укоренились, став частью натуры.

В одну из ночей я услышал жалобное мяуканье. Звуки неслись из-за дома, с той стороны, где хозяева сложили старые ящики, доски, полусгнившие фанерные коробки и прочий, никому не нужный хлам. Коты забредали к нам каждый день, но не задерживались, Вера запрещала кормить их, опасаясь, будто дом превратится в место паломничества всех окрестных котяр. Поканючив и поныв, коты удалялись, не солоно хлебавши, но с гордо поднятыми хвостами. «Бедный, но честный», – говорил их вид, хотя о какой честности тут могла идти речь!?

На сей раз звуки не прекращались, я обошел дом и, после недолгих поисков, обнаружил недавно разродившуюся кошку. Утром, тихонько отозвав Полинку в сторону, я показал ей молодую мать. Полинка восхитилась и побежала за молоком.

–Только тихо, – предупредил я, – а то мама заметит.

Кошка долго скалила зубы, думая, наверное, что мы заримся на ее котят, но потом успокоилась и даже немного полизала розовым язычком блестящую поверхность молока. Довольные, мы разошлись по своим делам: я – в школу психометристов, а Полинку жена повела в детский садик.

Через несколько часов меня позвали к телефону – дело довольно редкое, занятия прерывали только в крайних случаях. Взволнованный, я поднес трубку к уху.

– Милый, у нас опять завелись коты. Ты ведь запретил убивать, так я сложила их в коробку из-под обуви и вынесла на дорогу. А машины объезжают, и объезжают, как же быть, милый?!

Я просто окаменел у телефона.

– Отнеси коробку за дом, – слова выдавливались, будто зубная паста из почти опорожненного тюбика, – я вернусь и найду решение.

Вечером выяснилось, что кошка уже перетащила котят в безопасное место, подальше от нашего сада.

К Вере я не прикасался несколько месяцев, не мог. Сначала ссылался на упражнения, но потом она заподозрила недоброе и начала приставать с расспросами. Мы проговорили всю ночь, под утро Вера пообещала начать учиться, ходить на вечерние курсы для женщин. Слово свое она сдержала, но толку от занятий почти не было, проблема скрывалась не в объеме знаний, а в характере, моральных качествах, вещах практически не исправляемых.

Написано в наших книгах: моральный уровень ребенка зависит от духовного состояния матери в момент зачатия. О чем она думала, на что была настроена, – все эти мелочи отпечатываются на зарождающейся в тот миг душе. Оттого так строги наши правила, а непосвященным семейная жизнь психометристов представляется сущим мучением. Судя по характеру Веры, мысли ее матери в тот самый момент блуждали где-то далеко.

Реховот произвел на меня оглушающее впечатление. Вернее, не весь Реховот, а район, примыкающий к дому главного мастера Х. На второй день после прилета, чуть отойдя от встряски, мы с отцом пошли в район психометристов. Далеко идти не пришлось: район начинался за углом, друзья отца специально сняли нам жилье неподалеку. Не успели мы пройти и ста метров, как вдруг из домов начали выскакивать люди и сломя голову бежать к большому зданию в конце улицы.

– Что случилось? – попытался спросить отец одного из них.

– Мастер, – прокричал тот на бегу. – Мастер пошел делать упражнения!

Через несколько дней эта регулярно повторявшаяся ситуация уже не казалось нам странной. Наибольшим удовольствием, почетом и привилегией для психометристов, живших возле Х., была возможность выполнять упражнения вместе с Мастером.

– Во время упражнения он видит каждого, – утверждали «старые психи», – заглядывает в каждую душу и наводит в ней порядок. Тот, кто умеет прислушиваться, выходит из зала, словно после личной беседы.

Мы с отцом тоже попытались проникнуть в зал, но безуспешно. Каждый клочок пола, кусочек скамейки, подоконники, были давно поделены, и хозяева, не церемонясь, попросту спихивали чужака с «законного» места. Меня это поразило больше всего остального и во многом определило дальнейший путь.

– Послушай, – пытал я отца, – ведь психометрия должна делать людей лучше, утонченнее, более чувствительными к бедам ближнего. Как можно пинать незнакомого человека, а потом блаженно застывать в медитации? Чего стоят благообразная внешность, умные глаза и седая борода, если ее хозяин ведет себя, будто пятнадцатилетний мальчишка?

– Не спеши делать выводы, – урезонивал меня отец. – Двор Мастера похож на мастерскую часовщика. Отремонтированные часы он отдал заказчику, а ожидающие ремонта держит возле себя. Не обращай внимания на внешность, смотри на поступки. Если они стоят немногого, значит, и человек немного стоит.

В то время по наивности, я все рассказывал Вере. Только потом я понял, насколько справедливо правило правой руки:

«Жену, ребенка и половое влечение левой рукой отталкивают, а правой притягивают».

Притягивают все-таки больше, чем отталкивают, потому оно и называется правилом правой руки. Но не сливаются воедино, не сращиваются до конца. У каждого свой путь, и, даже если идешь с кем-то вместе, то рядом, а не внутри.

Вера слушала мои рассказы с улыбкой, а сама наматывала информацию на локон своих, пахнущих клубникой волос. Ответила она спустя полгода, когда наступило время записывать Полинку в школу. Я, конечно же, хотел определить ее в специальное заведение для девочек, неподалеку от дома Х. Но Вера решительно воспротивилась.

– Чтобы моим ребенком занимались ожидающие ремонта механизмы? Да никогда! Пусть себя поначалу исправят, а потом займутся другими.

С Полинкиной школы и начался мой отрыв, то есть, я был вместе с Верой, любил ее по-прежнему, но сердце отлепилось, и с тех пор мы идем рядом, только рядом, но не вместе».

Я выбрался из душа и принялся крепко растираться полотенцем.

«Да, Лора. Она совсем убежала из моих мыслей. Это хорошо, это значит – все смылось. Теперь пора немного подумать о предстоящей лекции и спускаться вниз».

Лора сидела в холле, величественная, будто Клеопатра. Чем больше я ее рассматривал, тем больше находил достоинств. Из нее могла получиться прекрасная жена психометриста, если бы всякие идиоты не напортили. Хотя все еще может произойти; коль возьмется за ум, то влияние первого брака через несколько лет превратится в туман над водой, унесенный утренним ветерком.

– Поехали?

–Знаете,– она поднялась с кресла легко, словно воздушный шарик, – тут идти десять минут, а мы целый день в комнате просидели. Может, прогуляемся немного?

–С удовольствием.

Мы прошли мимо гавриков, пасущих вход в гостиницу, и оказались под мелким дождем. Его белесое полотно сотрясали порывы ветра: «тише-тише», умоляюще шуршали платаны. Лора наморщилась и приподняла воротник плаща, я же расстегнул куртку, подставляя шею холодным каплям.

Булыжники Пушкинской влажно поблескивали под колесами автомобилей, машины шли сплошным потоком.

– Вы обещали историю...

– Да. История незамысловата, но в ней – мой личный опыт, а на своей шкуре понимаешь особенно ясно.

Однажды я оказался в Москве и зашел в Дом психометристов, единственное в те годы официально разрешенное психометрическое учреждение на всю страну. Учреждение находилось под неусыпным надзором властей, и каждый входящий немедленно брался на учет. Возможно, его и сохранили, как лампу для мотыльков. Но мне терять было нечего, моя фамилия давно значилась во всевозможных списках и картотеках.

В Доме царила тишина, большое здание дремало в ожидании лучших времен, только посреди главного зала вокруг стола сидело несколько человек. Я подошел поближе. Это был урок, вел его типичный «старый псих», а внимали ему совсем зеленые ребята подготовительного уровня. Осторожно присев с краю, я попытался поймать нить рассуждения.

Говорил «псих» об очень интересных вещах, и время летело незаметно. Стемнело, синие московские сумерки просочились сквозь стрельчатые окна и потихоньку наполнили Дом. Внезапно «псих» остановился на середине предложения, встал и грузной походкой направился в угол залы. Прежде, чем кто-либо успел сообразить, он нашарил выключатель, и над столом загорелась люстра. Половины лампочек в ней не хватало, но и второй половины оказалось достаточно – контраст между сумерками и светом поражал.

«Сейчас, – подумал я, – на этом примере он объяснит разницу между верой и суевериями, между психометрией и всякого рода лжеучениями».

Но «старый псих», как ни в чем не бывало, вернулся к столу и собрался продолжить разговор.

–Почему же вы нам не сказали, Учитель? – с легкой обидой обратился к нему один из сидевших за столом. – Нам все-таки легче, да и за удовольствие б сочли.

– Зачем?! – отмахнулся «псих», – пока есть силы, лучше делать все самому.

В тот момент я понял, как должен вести себя Мастер. Человек, который вас изнасиловал, – Лора вздрогнула, – не имеет к духовности ни малейшего отношения.

– Но ведь он не успел получить удовольствия, – возразила Лора, – разве это можно назвать насилием?

– Откуда вы знаете? Возможно, он наслаждается именно таким образом? Вас оболванили, подчинили чужой воле, воспользовались обстоятельствами и принудили к тому, на что в нормальной обстановке вы бы никогда не пошли. Или пошли?

Она отвернулась.

«Опа-па, тебя понесло, мой дорогой. Последняя фраза к разговору отношения не имеет. Ты увлекся, ты хочешь сменить дистанцию, перейти с Лорой на более близкий контакт. Впрочем, он уже произошел – полдня в закрытой комнате с молодой женщиной не проходят даром. Ну, и что дальше? Что дальше, тебе нужно объяснять, что дальше? Дальше точка. Все, заканчиваю разговор, пора думать о лекции».

– Лора, давайте здесь остановимся. Я думаю, вы поняли больше, чем я могу сказать. Вам нужно полностью отрезать себя от секты и отдалиться на максимально возможное расстояние. В Одессе это вряд ли получится, поэтому я приглашаю вас в Реховот.

– Спасибо! – ее глаза заблестели.

– Познакомлю вас с женой, у нее много подруг-преподавательниц из хороших школ. Думаю, вместе мы сможем устроить вас в одну из них.

«Последние фразы Лоре понравились гораздо меньше. Но ничего не поделаешь, девочка, придется потерпеть. Ты еще не знаешь, какой я скучный, усталый психометрист. Вера постоянно ворчит:

– Кто мог себе представить, в кого превратится очаровательный мальчик с сияющими глазками. Ты думаешь только о себе и своей психометрии. Ты нудный, нудный, нудный!

Да, я нудный. Я думаю только о своем деле. Только оно меня по– настоящему интересует. Это называется – целевое бытие. Меня давно перестали волновать фильмы, выставки, спектакли, художественная литература, спорт, политика. Я дышу психометрией, я ем ее, я ложусь с ней вечером и просыпаюсь утром, и все остальное на свете скучно, занудно и тускло. В первые часы в Одессе ко мне неожиданно вернулся ухарский тон юности, наверное, почва все-таки не пустой звук, но сейчас, хвала Космосу, все возвратилось на свои места».

– Вот мы и пришли, – Лора осторожно тронула меня за руку. Вид у нее слегка обиженный: наверное, я задумался и перестал обращать на нее внимание.

– Как, уже?

– Да, я ведь предупреждала – это рядом.

Старый, выщербленный временем дом, высокие стрельчатые окна, так строили в начале двадцатого века. На крыльце целая делегация – встречают. О, вот и Мотл!

– Хоп, дорогой, как погуляли? – хорошая, хорошая рука у Мотла.

– Замечательно! Лора прекрасный гид.

– Ну, тебе нужно показывать Одессу? Неужто успел позабыть?

– Да, кое-что успел.

– Добрый день!

Таня. Лицо раскраснелось, рвется в бой. Прошлой лекции, видно, не хватило. Ладно, их есть у меня…

– Добрый день, Таня. Рад вас видеть.

Меня долго водят по этажам, с гордостью открывают классы. Вот рисунки юных психометристов, вот театральная студия юных психометристов, вот литературный клуб юных психометристов. Н-да, слишком напоминает Дворец пионеров. Чересчур много искусства и непомерно мало психометрии. Ладно, учту в лекции.

–Нудный, нудный, нудный, – голос Веры сам-собой возникает в ушах.

«Да, нудный. Но другого В. у меня нет».

Бывший центральный зал Дома разделили на несколько больших комнат. В одной из них собрался народ, человек тридцать. Публика живая, веселая, много молодежи. Меня провели на почетное место, усадили в кресло, одиноко стоящее перед аудиторией, и оставили одного. Шум и говорок не затихал: делая вид, будто ничего не изменилось, народ потихоньку осматривал лектора. Некоторые, особо шустрые, пытались тестировать, откровенно, не стесняясь. Ах, при чем тут не стесняясь, просто не умеют по-другому, совсем еще дети.

Ладно, надо призвать публику к порядку. Делается это просто, я на секунду полностью закрываюсь, то есть, исчезаю. Повторяю фокус трижды с перерывом в двадцать-тридцать секунд, после первого раза публика не верит и трет глаза руками, после второго начинает подталкивать друг друга локтями, а после третьего затихает. Прием отработанный, действует безотказно. Наступает тишина, и я начинаю.

– Нет, вам не показалось. Это происходит на самом деле. Давайте повторим еще раз, но с помощью ассистента. Кто хочет мне помочь?

Из первого ряда поднялась Таня и быстро подошла ко мне.

– Я хочу.

– Замечательно! Возьмите меня за руку и глядите во все глаза.

Таня осторожно протянула ладонь и вложила ее между моими пальцами. Ладонь оказалась прохладной и едва заметно подрагивала. Я собрался с мыслями и снова исчез, уже на полминуты. Таня стояла, точно пораженная громом, ее пальцы чуть шевелились, проверяя, на месте ли моя ладонь. Ладонь была на месте, но видеть ее Таня не могла. Пока длилась пауза, я быстро осмотрел зал.

Публика напряженно уставилась на кресло. Но не вся. Мотл, опершись головой на руку, словно задумавшись или задремывая, тестировал аудиторию. Молодец, товарищ, не спит на посту!

Лора, на сей раз сидевшая вдалеке от Тани, рассматривала свои колени; похоже, происходящее ее не шибко интересовало.

Вновь проявившись, я отправил Таню на место и продолжил.

– Вы думаете, будто попали в цирк и вам показывают фокусы? Вовсе не так. Человек находится там, где пребывают его мысли. Упражнения по концентрации учат вас сосредотачивать внимание на определенном предмете. При полной концентрации можно полностью переместиться в точку, куда устремлены ваши мысли, то есть, стать невидимым для окружающих. Минуту назад тут стояло пустое кресло, но на самом деле в нем сидел я. Это все видели?

– Видели, видели, – зашумела аудитория.

– Тогда я напомню вам знаменитую историю об одном из зачинателей психометрии, Мастере Н.

Мастер спрашивал своих учеников:

–Возможно ли, что кресла, в которых вы сидите, пусты?

– Просто смешно, – отвечали ученики. – Разве они могут быть пустыми?

– Вы правы, – говорил Мастер, – это невозможно. Ведь вы же сидите в них.

Но можно представить, будто человек, занимающий кресло, ощущает себя совершенно пустым, внутренне опустошенным. И тогда кресло действительно пустует, несмотря на то, что в нем кто-то сидит…

Итак, кресло может казаться заполненным, хотя в нем никого нет, и показаться пустым, даже когда в нем сидят. Все зависит от нашего взгляда на мир, и от того, какими глазами мир смотрит на нас.

Психометрист понимает ограниченность своих возможностей. Распылять, растрачивать силы на пустяки, преходящие забавы, легкомысленные развлечения неумно и обидно. Фокус, который я вам показал, всего лишь подорожник, цветок на краю аллеи. Я бы даже отнес его, скорее, к искусству, чем к психометрии, эффектное, но малополезное занятие.

По аудитории прошел легкий шум – я попал в точку.

– Давайте поговорим об искусстве, о смысле и тщете человеческих занятий, об отражении мира или созидании отдельной реальности. Как по-вашему, что такое искусство?

Публика оказалась достаточно подготовленной, и не бросилась с ответами на риторические вопросы лектора. Все-таки чему-то люди учатся.

– Давайте отложим выяснение вопроса до конца разговора и в качестве рабочей версии определим искусство, как некую форму человеческой деятельности. Психометристов интересует, влияет ли такого рода активность на духовный мир человека? Делает она его лучше или хуже, или, возможно, оно скользит мимо сознания чередой туманных картинок?

Данный вопрос занимает человечество давно; много посеяно на этой ниве, и не один урожай скошен. Прежде, чем перейти к психометрической точке зрения, я вкратце познакомлю вас с главными направлениями мысли.

Все начинается с Платона и Аристотеля. По справедливому замечанию Деррида, люди плохо отдают себе отчет в том, насколько глубоко эта пара вторглась в самую сердцевину нашей личной жизни, вмешиваясь во все, принимая во всем участие и испокон веков заставляя нас присутствовать при их колоссальном, неутомимом анапарализе. Один в другом, один перед другим, один после другого, один позади другого.

В идеальном государстве Платона, задуманном как художественное воплощение нравственности, для искусства и его служителей места вообще не предусмотрено. На вопрос Дижонской академии: «способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» Жан-Жак Руссо отвечает целым трактатом, смысл которого – «нет, не способствовало». Лев Толстой с подозрением говорит об искусстве, считая его чуть ли не синонимом безнравственности. По Фрейду, союз искусства и морали принципиально невозможен, поскольку они противоположны по своим целям. Мораль стремится обуздать инстинкты, она Цербер, стоящий у врат человеческих желаний, искусство, напротив, дает им выход в иллюзорной форме. Миссия художника состоит в разрешении средствами искусства непримиримого конфликта между агрессией сексуальных влечений и моральными установлениями общества. Таким образом, Фрейд рассматривает искусство как своеобразную форму социального эротизма.

Критикуя Платона, Аристотель утверждал, что наслаждение, испытываемое от восприятия произведения искусства, способно привести к духовному очищению человека. О тождестве прекрасного и нравственного писал Филипп Сидни в трактате «В защиту поэзии», Фридрих Шиллер считал удовольствие, доставляемое искусством, лучшим путем к нравственности. Русская традиция представляет собою позицию так называемых «революционных демократов» – Герцена, Добролюбова, Чернышевского, Салтыкова-Щедрина – и характеризуется известными словами Белинского: «Поэзия, в высшем, истинном значении своем, не может быть безнравственной».

В западном мире общепринятой является концепция имморальности искусства, авторство которой приписывают Канту, а развитие и воплощение Суинберну, Уайльду, По. Мораль и воспитание вовсе не составляют предмет искусства, оно есть не более, чем игра ума, сфера приложения не этических, а эстетических сил.

Аудитория поскучнела, нахохлилась, и я решил облегчить ношу.

– Несколько лет назад мне довелось подвозить из Иерусалима в Реховот старика психометриста. Вид у него был очень живописный: полосатый халат из гладкого сирийского шелка, подпоясанный белым шарфом, старинного покроя картуз, туфли без шнурков. Община психометристов живет в старом городе больше двухсот лет, за две с лишним века сложился особый дух, свои обычаи и одежда. Шелк для халата привозят только из Сирии, контрабандой, картузы признают лишь чешского пошива, а шарфы для подпоясывания – персидские.

Старик стоял на выезде из Иерусалима и «голосовал». По всему было видно: дед собрался в Реховот, к главному мастеру Х. Я остановился, предположение оказалось правильным. Старик, кряхтя, уселся на переднем сидении, и мы поехали.

Машина у нас с женой общая, и Вера часто прослушивает по дороге разного рода музыкальные кассеты. Целая стопочка кассет всегда лежит в «кармане» двери. В последний раз жена слушала Пятый Бранденбургский концерт Баха, и кассета до сих пор торчала из щели магнитофона. Я нажал кнопку, и «ложное многоголосие» заполнило кабину. Полчаса мы ехали молча, думаю, психометрист слушал Баха первый и, скорее всего, последний раз в жизни. Когда кассета закончилась, он покачал головой и сказал:

– Красивая музыка. Гордый человек писал.

– Почему гордый? – тут же отозвался я.

– Он думает, будто он Космос, а музыка – его Мир.

На несколько минут воцарилось молчание.

– Скажите, – снова спросил я, – вот жили на свете художники, поэты, музыканты, жертвовали всем ради своего дела. Что, по-вашему, ими двигало?

– Деньги, – тут же ответил старик. – Желание заработать деньги.

– Но ведь не было у них денег, большинство жили в нищете и умерли, не заработав ни гроша.

– То, что они их не получили, – другой вопрос, – ответил старик – Ты ведь спросил, чего они хотели.

– Только денег? Неужели ими двигала жажда наживы?

– Не только. Славы им хотелось, признания, почета.

– И этого не получили. Многие так и не дождались признания, умерли, осыпаемые насмешками.

– Похоть. Люди искусства развратны, они выбиваются из рамок общества и позволяют себе то, о чем обыкновенный человек не смеет и думать.

– Хорошо, пусть так. Но мне трудно поверить, будто музыка, которую мы сейчас слушали, родилась из-за того, что Баху хотелось денег, славы и женщин.

– Не только. Есть и другое. Поищи в книге, – тут старик назвал один из довольно известных трудов по психометрии, написанный около ста лет назад в Польше, – в конце двенадцатой главы есть примечания, напечатанные мелким шрифтом. Поищи, поищи там.

Я высадил старика перед домом Х., приехал домой и первым делом бросился искать в примечаниях. Написано там оказалось довольно много, я попробую пересказать их своими словами.

Давайте представим небольшой эксперимент. Между нами, – я провел рукой прямо перед креслом, – находится занавес, а на моем месте сидит квартет. Квартет исполняет Пятый Бранденбургский Баха. В перерыве между частями музыканты потихонечку выходят, а вместо включается запись следующей части, сыгранной теми же музыкантами в студии. Запись наичистейшая, аппаратура, стоящая за занавесом, самая лучшая. Сможете ли вы, сидящие за занавесом, отличить живое исполнение от записи?

– Сможем, сможем, – послышались голоса из середины аудитории.

– Не сможем, – громко сказала сидевшая в первом ряду Таня.

Я дал публике немного разрядиться и продолжил.

– Наверное, обыкновенный человек перепутает, но профессиональный музыкант, то есть специалист с отточенным слухом, несомненно, различит подмену. В чем тут дело?

Дирижер симфонического оркестра слышит звучание каждого инструмента, в то время как рядовой слушатель воспринимает музыку единым валом звуков. Ухо – очень тонкий механизм, оно улавливает трепетание всех струн скрипки, но подсознание соединяет их в одно целое, и мы слышим мелодию. Музыканты тренируют не слух, а подсознание, научаясь расщеплять мелодию на составные части. Разница между оркестром и записью состоит в том, что при живом исполнении ухо собирает воедино множество точечных источников звука, в то время как при записи все звуки порождаются колебанием бумаги динамиков и выходят из одной точки.

Вот в этом и состоит тайна воздействия искусства на человека. Душа, спустившаяся из сияющего многомерного пространства, задыхается под могильной тяжестью «здесь и сейчас». Под гнетом лжи и несправедливости, она словно забывает про обещание Космоса забрать ее назад и обязана постоянно проверять, убеждаться – сияющий мир еще существует. Инструментальное многоголосие напоминает душе о многомерном пространстве, из которого она пришла, а сплетение множества звуков в единую гармонию – о едином источнике, Космосе, от которого она оторвалась. Музыка будто подтверждает: ты вернешься, ты обязательно вернешься в свой дом, мучения временны, а обещание не нарушено.

Можно сказать, что композитор, сочиняющий мелодию, невольно занят поиском единого источника, Космоса, в дисгармонии нашего мира. Также и художник, составляя из разрозненных мазков картину, ищет единство в безумии красок, поэт, соединяя ритм с мыслью, писатель, собирая воедино множество судеб и фактов в живое полотно романа.

Но искры правды недолговечны и быстро покрываются слоем страстей, фобий, тщеславия. В результате получается сложный конгломерат из поиска истины и происков личности. Оценить его влияние на душу очень сложно и под силу только Мастерам. Несколько поколений наших учителей рассматривали искусство под разными углами зрения, пытаясь точно определить его значение и смысл, и в итоге пришли к однозначному выводу – искусство, в конечном счете, больше вредит, чем помогает. Поэтому уже больше ста лет психометрия полностью отринула искусство, выдавив его из школ, запретив украшать Дома собраний и читать внешние книги, то есть художественную литературу.

– Это фанатизм, средневековье, – Таня бросала слова, будто гранаты в амбразуру. – Запретить живопись, сжечь книги, уничтожить ноты! Начинают с музыки, а заканчивают музыкантами! Я не верю в такую психометрию! Нам всегда говорили о духовном пути, о добре, сострадании, терпимости. А у вас какая-то инквизиция получается, орден иезуитов!

– Таня, ваш способ вести спор некорректен: сначала вы приписываете мне чужие мысли, а затем гневно за них осуждаете. Я говорил не о запрете живописи, а о запрещении украшать Дома собраний психометристов, а сие вовсе не одно и то же. Чтение художественной литературы мешает очищению души, и, если вы решаете идти путем психометрии, то должны принять на себя правила дорожного движения, иначе можете оказаться совсем не там, куда намеревались придти. Да и запрет, вызывавший ваше возмущение, действует не так, как вам представляется: психометрист себя не ломает, а перестраивает. Никто не требует от ученика отказаться от всех привычек, просто на одном из этапов продвижения он почувствует, что литература ему больше не интересна, и книги по психометрии для него куда занимательнее Пушкина.

– А вы уже дошли до такой ступени, – спросила Таня, – или уже перевалили на следующую?

Этот вопрос мне задают после каждой лекции, и ответ на него давно готов.

– Нет, – сказал я, стараясь улыбаться как можно сердечнее, – пока еще не дошел. Но надеюсь когда-нибудь добраться.

Лицо Тани смягчилось, а по аудитории пробежал легкий шумок облегчения. Дети, дети, насколько же просто манипулировать вашими эмоциями.

– Значит, с вами еще можно о Пушкине говорить?

– Конечно можно, вспомните свою собственную речь на моей вчерашней лекции, о чем мы говорили, если не о Пушкине?

Таня потупила глаза. Судя по всему, она стесняется своих вспышек. Есть такая манера у бывшей советской интеллигенции – псевдо-сдержанность. Говорить ровным голосом, эмоции скрывать, делая вид, будто в любой ситуации остаешься спокойным. По настоящему так получается у единиц, большинство же просто притворяется, загоняет бомбу под кожу и взрывает ее в ночные часы одиночества. Скольких людей она сгубила, довела до инфаркта, нервного срыва.

– Не стесняйтесь, мне очень импонирует ваш гнев. Глядя на вас, я вспомнил одну историю, про главного мастера Х.

Однажды Х. приехал в небольшой городок психометристов. Когда Мастер еще мог переносить длительные переезды, он несколько месяцев в году проводил в дороге, наведываясь в самые отдаленные общины. Телевидение в те времена еще не родилось, от киносъемок Х. отказывался наотрез, и для многих психометристов это был единственный шанс увидеть Мастера, а если повезет – и поговорить с ним.

В том городке проживал один въедливый «старый псих». Узнав о приезде Х., он отправился к тому дому, в котором должен был остановиться Мастер и хорошенько высмотрел все подходы. Дом был одноэтажный, срубленный из толстых бревен. Вечером, когда вся община собралась в общинном зале для встречи с Мастером, «старый псих» забрался на чердак, разобрал сложенный на нем старый хлам и добрался до щели в потолке, сквозь которую он мог хорошо видеть комнату Мастера.

– Разговорами я сыт по горло, – объяснял он впоследствии причины своего поступка, – в разговорах я провел большую часть жизни. Я хотел видеть, как Мастер пьет, что делает перед сном, как моет руки, на каком боку засыпает.

Х. вернулся из Дома собраний, попрощался с хозяевами и удалился в свою комнату. Старый псих уверял, будто Мастер не почувствовал его присутствия,

– Я держал защиту с такой силой, – говорил он, – словно от нее зависела моя жизнь.

– Он просто тебя пожалел, – утверждали собеседники. – Главного Мастера провести невозможно, или он не главный Мастер. Но ведь мы хорошо знаем, кто такой Х., значит, из милосердия он сделал вид, будто не замечает твоего присутствия.

Как оно было на самом деле, никто не знает, но дальнейшее развитие событий показывает, что Х., видимо, о чем-то все же догадывался.

Несколько часов старый псих, затаив дыхание, наблюдал за Мастером, запоминая малейшие подробности его поведения. Глубокой ночью, когда до рассвета осталось совсем немного, Мастер погасил свет и улегся на кровать.

Известно, что Х. практически не спит. Несколько раз в сутки он отключается на десять-пятнадцать минут, иногда не закрывая глаз, и тем удовлетворяет потребность тела в отдыхе. Душа Мастера бродит в горних мирах и не нуждается в отключении от нашей реальности, поэтому сон нужен только его телу. Такое поведение Х. чрезвычайно удивило «старого психа», он решил дождаться рассвета, но, незаметно для самого себя, заснул.

Есть мнение, что сон его был не случайным: Мастер просто усыпил наблюдателя и спокойно выполнил ту часть своей работы, у которой не может быть свидетелей.

Когда «старый псих» открыл глаза, на улице уже рассвело. Известно, что перед выполнением упражнений нельзя есть, только пить чай, и то не больше одного стакана.

Х. уселся за стол, достал из дорожного сундучка продукты и как следует позавтракал. Потом надел пальто и отправился в Дом собрания, где его уже поджидали почти все психометристы городка для совместного выполнения утренних упражнений.

Изумлению «старого психа» не было предела. Спустя минуты изумление превратилось в подозрение, быстро переросшее в гнев. Спустившись с чердака, «псих» поспешил в Дом собрания.

Мастер, как ни в чем не бывало, заканчивал выполнение упражнений, а десятки психометристов, затаив дыхание, следили за каждым его движением, стараясь навсегда запечатлеть их в своей памяти.

– Сейчас я разоблачу этого лжеца, – решил «старый псих».

Обычно после упражнений Мастер дает небольшой урок, короткую лекцию на полчаса-сорок минут. Записей он не ведет, но в его свите есть несколько человек, обладающих особо натренированной памятью, после окончания лекции они записывают содержание урока. Собранные вместе, уроки каждую неделю распространяются по всему миру. Раньше их рассылали с голубиной почтой, потом телеграфировали, сегодня для той же цели используются Интернет и факс. Давно поговаривают о возможности распространения ежедневного урока, но старая гвардия, привыкнув начинать неделю с изучения новенькой книжечки «Недельного урока», сопротивляется.

Х. взошел на кафедру, но не успел он раскрыть рта, как «старый псих» выбежал в проход перед первым рядом кресел и взволнованно заговорил:

– Этот человек жулик! Он не Мастер, и, возможно, вовсе не Х. Я своими глазами видел, как он завтракал перед упражнениями. Ел хлеб, селедку, три вареные картошки, два огурца со сметаной и помидор! И после этого у него хватает наглости являться в Дом собрания! Хватает совести читать лекцию! Выгнать его вон и ославить на весь мир!

Но публика не спешила следовать его призыву. Скорее наоборот:

– Да как ты смеешь! – раздались возмущенные голоса. – Да ты сам кто таков? Почему мы должны тебе верить? Публично позорить главного Мастера! Выгнать нахала из Дома собраний! И отлучить от общины!

– Я с вечера сидел на чердаке, – начал оправдываться «псих», – и своими глазами все видел.

– Успокойтесь! – Х. одним движением руки установил тишину в зале. – Я очень благодарен соглядатаю. Как вас зовут?

– П., – пробормотал сконфуженный «псих», не понимающий, в чем тут подвох. – Меня зовут П.

– Вы настоящий психометрист. Я очень вам благодарен.

После этих слов тишина в Доме стала абсолютной.

– Он не знал, – продолжил Мастер, – что рано утром я навестил одного старого знакомого Р. и проделал с ним весь комплекс упражнений. Наверное, П. еще спал, когда я вернулся. Но поступил он совершенно верно, и глубина его веры в психометрию дает мне дополнительные силы. Неважно, кто перед тобой – обыкновенный член общины или главный Мастер. Правда остается правдой, вне зависимости от социального статуса. Встать перед всем залом и обвинить главу движения в обмане – для такого нужно быть абсолютно уверенным в правоте законов и правил, по которым мы строим нашу жизнь. Я еще раз благодарю П. за его веру и прямоту.

Конечно, после собрания добрая половина присутствующих устремилась к домику Р., глубокого старика, давно уже не участвовавшего в общих собраниях. Мастер пришел к нему, понимая, что, скорее всего, другого случая у Р. уже не представится.

Конечно, я не Мастер, но искренность Тани и ее стремление найти правду вызвали у меня благодарность такого же рода.

Я обвел взглядом аудиторию. Внимательно, словно присматриваясь к каждому. Такой взгляд действует безошибочно, зрителю кажется, будто я вижу его насквозь, хотя, честно говоря, лица через пять-шесть рядов больше похожи на мутные пятна. Пора надевать очки, а не хочется. Не хочется признаваться, что пора.

– Вот, собственно и все, о чем я хотел вам поведать. Если у кого есть вопросы – пожалуйста.

– И это все? – солидная дама из второго ряда недоумевающе приподняла брови. – Вы ж только начали?!

– Я рассказал очень много. Вернетесь домой, постарайтесь припомнить. За каждым словом стоит опыт нескольких поколений. Надеюсь, вы поняли: все рассказанное не принадлежит мне, а только компиляция данных, почерпнутых из разных книг.

– Можно вопрос? – из середины поднялся мужчина, обложенный начинающей седеть бородой. – Вот вы рассказали историю, которая должна была нас позабавить и растрогать. А у меня она вызвала только горечь. Пожилой, априори мудрый человек, лезет на чердак подглядывать за другим человеком и ни у кого, абсолютно ни у кого даже не возникает сомнения в правомочности такого деяния. Это отвратительный, низкий поступок, не имеющий никакого отношения ни к этике, ни к эстетике. Его вера в светлые идеалы психометрии очень мила, но помимо нее еще существуют нормы человеческого общежития и элементарная порядочность. Или вы считаете, будто цель оправдывает средства, и надев картуз психометриста, вы сразу получили индульгенцию за любую подлость?

Спрашивающих из зала можно разделить на две группы. К первой принадлежат те, кто действительно не понимает и пытается разобраться. Таким я отвечаю с максимальным терпением. Ко второй – желающие показать, что знают больше докладчика, и цель вопроса – подковырнуть, ущучить, зацепить. Тут надо бить наотмашь.

Бородач явно из второй группы. Говорит, как враг, а может, и есть враг. Потом выясню, откуда он взялся, пока же надо его отвадить. И пожестче.

– Ну, разве это подглядывание? В наших книгах рассказывают об ученике, который спрятался под кроватью Мастера, дабы научиться, как правильно спать с женой. Мастер, конечно, обнаружил ученика.

– Зачем ты сюда забрался? – спросил он, извлекая его из-под кровати.

– Это психометрия, и я должен ее учить, – нимало не смущаясь, ответил ученик.

В таких точках полагается сделать паузу и дать собеседнику возможность выплеснуть гнев. Как правило, после ярких примеров, противник теряет голову и бросается в атаку. Прямо в западню. Бородач оказался совсем зеленым спорщиком и повел себя точно в соответствии со сценарием.

– Это подлость и грязь, – возмущенно замахал он руками, почти срываясь на крик. – Грязь и подлость.

– Видите ли, – ответил я, – написано в наших книгах: человек видит в мире лишь то, что содержится в его сердце. У «старого психа» и ученика Мастера в сердце скрывался поиск истины. Все остальное не представляло интереса и даже не оказалось достойным упоминания. Поэтому рассказы об этих людях вошли в историю.

Нравственные проблемы психометрии тут ни при чем. Заданный вами вопрос свидетельствует о невысоком уровне вашей собственной этики. В этом направлении и нужно вести работу. Желаю успеха.

Бородач пожевал губами и сел. С полминуты в аудитории стояла тишина. Затем все зашумели, начали подниматься со своих мест. Я тоже встал.

– Вы не хотите прогуляться по Одессе? – Таня улыбалась так мило, словно не она всего несколько минут назад хотела меня испепелить праведным гневом. – Лора говорит, вы сегодня не выходили из номера. Потом зайдем ко мне, выпьем чаю. Мотл тоже пойдет. Да, Мотл?

– Да, – подтвердил Мотл. – Сходи в люди. Близкий контакт с широкими массами психометристов. Так и напишешь в отчете.

– Ладно, пошли.

– Но сначала, – добавил Мотл, беря меня под локоть, – я хочу тебя кое с чем ознакомить. Вы такого не видали никогда!

Мы подождали, пока народ разошелся. В аудитории остались четверо: Мотл, Лора, Таня и я. И рассыпался неловкий, бестолковый разговор… Лора выглядела неважно: деланно улыбалась, отвечала невпопад.

– Кто этот бородач? – спросил я у Мотла.

– Ты имеешь в виду вопрошателя?

– Его самого.

– Не знаю. Вижу в первый раз, но лицо знакомо.

– Это Гриша, – устало произнесла Лора. – Я вам рассказывала.

– А, Гриша? Он интересуется психометрией?

– Вроде, нет. Наверное, специально пришел на вас посмотреть. Не каждый день Мастер приезжает.

Я недоуменно посмотрел на Лору.

– Какой Мастер?

Мотл заулыбался.

– Когда говорили о твоем приезде, кто-то пустил слух, будто ты Мастер. Брякнул по незнанию, а оно и понеслось. Я уже опровергал, где мог, но никто не поверил. Темнишь, говорят, скрываешь правду от народа.

– А вы действительно Мастер? – спросила Таня, широко распахивая глаза. – К нам еще ни разу Мастера не приезжали.

«Так, все понятно. И энтузиазм Лоры, и тишина в аудитории. И шуточки Мотла. Провинция, ничего не поделаешь. Все увеличивается в четыре раза».

– Нет, Танечка, я не Мастер. Я даже не ученик Мастера. Я просто книжный червь, всю жизнь просидевший в библиотеках. Жаль, вы сразу не предупредили, я бы начал лекцию с опровержения.

– И кто бы тебе поверил? – подмигнул Мотл. – Мастер открывается только избранным, да и то, при особо удачном раскладе. Считай, что мы тебя рукоположили в сан.

Он простер ладони над моей головой и забубнил:

– С позволения Космоса, заключающего в себе все миры, и с позволения общины психометристов, с разрешения совета высших и совета низших, и с одобрения совета мудрецов, разрешаем, позволяем, допускаем, и принимаем книжного червя В. в Мастера.

– А если он уже Мастер? – спросила Лора.

– Тогда в ученики, – отозвался Мотл. – Я беру В. в ученики.

– Почему в ученики? – возмутилась Таня. – Если принимать, так сразу в Мастера! И чему ты его можешь научить, как покойников обмывать? Велика наука!

– В Мастера не принимают, – я отвел руки Мотла. – Мастерство берут самостоятельно, когда приходит время. Ладно, не шути со святым, показывай, что хотел показать.

Мы спустились на первый этаж и прошли в самый конец здания. Конец коридора загораживала перегородка с прорезанной в ней дверью. Перегородка не доставала до потолка, оставляя полуметровый зазор, а дверь была заперта на висячий замок. Судя по внешнему виду, за перегородкой располагалась подсобка, в которой уборщица хранила швабры, ведра и прочий полоуборочный инвентарь.

Мотл отпер замок и распахнул дверь.

– Проходи, дорогой.

За перегородкой оказалась еще одна перегородка, на сей раз доходящая до потолка. Посреди нее красовалась солидная, обитая черным дерматином дверь. На двери сияла медная табличка с надписью: Глава движения психометристов Х.

Я вопросительно посмотрел на Мотла.

– Имеем право, – улыбнулся Мотл. – Вдруг главный мастер посетит Одессу? Повалят толпы, попрут армады... Вот мы и приготовили для него кабинет: работать, посетителей принимать. А пока упражнения тут делаем, вместе с начинающими ребятками. Крепко на психику давит, люди на глазах в человеков превращаются. Вот, Таня, например, – Мотл рисуясь, отвесил поклон в ее сторону. – Экскурсовод, простой, как карандаш без резинки, рядовой кандидат искусствоведения. Плыла по течению, разглядывая картинки. А, побывав в кабинете, сразу ухватила весло и давай грести в свою сторону. Пока, правда, прямо в омут, но время еще есть: старшие товарищи на страже, ежели чего, спасательный круг наготове.

– Это кто тут старший товарищ? – воскликнула Таня. – Ты, что ли?

– Почему сразу я? – отозвался Мотл. – Вот, гражданин, облеченный доверием, без четверти часа Мастер, сотрудник отдела «железной кровати». Самый натуральный старший товарищ!

– Мотл – сказал я, – уймись! У тебя сегодня чересчур игривое настроение.

– Прошу, – Мотл распахнул дверь, и мы вошли.

В небольшой комнате, стены которой полностью закрывали стеллажи с книгами, стоял массивный стол, кресло с высокой спинкой, стул перед столом и кожаный диван. Вещи были старые, и сделаны на века – из тяжелого, украшенного резьбой бука. Середину стола закрывала коричневая кожа, окаймляющий ее деревянный прямоугольник матово мерцал под светом настольной лампы. Зеленый абажур прикрывал лампочку, оставляя большую часть комнаты в полумраке. Обстановка внушала благоговение, голоса сразу снизились до шепота. Неплохо придумано, молодцы, ребята!

– Здесь собраны сотни томов по психометрии, – Мотл ласково провел рукой по стеклу стеллажей. – Благородные останки библиотек и частных собраний.

Я бегло оглядел корешки. Да, хорошие книги, правда, довольно известные. Хотя, если покопаться, можно отыскать и неожиданное.

– Ишь, как глаза загорелись, – Мотл улыбнулся, – Сразу угадывается библиотечный работник. Но губу не раскатывай, книги из комнаты не выносят. Мы их используем для предсказания судьбы, так что, извини, товарищ.

– Судьбы? Никогда о таком не слышал. И как вы это делаете?

– О, тут целая процедура! Ученика готовим несколько недель, он читает книги, медитирует, обдумывает вопрос. В конце подготовки его приводят в комнату, он достает с полки первую попавшуюся книгу и наугад вкладывает внутрь листок с вопросом. Потом открываем книгу и смотрим, куда попал листок. Ответ содержится на той же странице. Вот Таня, например, получила ответ невиданной мощи, и теперь все гадают по ее книге. Так и называют – книга Тани.

– Очень странно, Мотл, очень странно. Я слышал про подобное, но в совсем ином виде. Ведущий рассказывал, что психометристы в тяжелой ситуации иногда спрашивали детей, возвращавшихся из школы, какое правило они учили сегодня и в ответе искали знак Космоса. Но гадание, определение судьбы... По-моему, это уже вне границ психометрии.

– А хочешь, попробуй сам. Убедись, работает или нет?

– Я хочу, – Лора подошла вплотную к стеллажу. – Только по книге Мастера Н., того, что говорил о кресле. Есть тут такая?

– У нас все есть, – Мотл быстро пробежал глазами по полкам и снял с верхней толстенный том.

– Пожалуйте. В виде исключения, под покровительством высокого гостя и только один раз. В следующий будем готовить тебя по полной программе.

–Хорошо.

Лора присела к столу, достала из сумочки блокнотик и ручку, быстро нацарапал на листике несколько слов и, вырвав его из блокнота, объявила.

– Готово.

Мотл на вытянутых руках протянул ей книгу: – Давай.

Лора отвернулась, взъерошила листы и резким движением всунула записку.

– Почитаем, почитаем, – Мотл раскрыл книгу и нежно опустил ее на освещенную лампой кожаную поверхность стола. – Читай.

Лора с напряженным лицом склонилась над книгой. Несколько секунд ее взгляд метался по странице.

– Ох, – она выпрямилась. – Работает.

– Ну, о чем книжка поведала? – спросила Таня, придвигаясь к столу.

– Если ты веришь, что можно испортить, – запинаясь, прочла Лора, – верь, что можно исправить.

–Такое изречение годится для любого человека в любой ситуации, – я старался говорить мягко, боясь обидеть. – Как правило, книги по психометрии полны глубоких истин, подходящих каждому человеку. Ничего удивительного тут нет.

– Давай, теперь ты попробуй, – настаивал Мотл.

– Не стану, пока не расскажешь, откуда взялся этот обычай.

– Да ниоткуда, – Мотл смущенно заулыбался. – Если честно, я сам его придумал.

– Реформатор, – я облегченно улыбнулся. – Школьная самодеятельность. Не наигрался в детстве. А я уж подумал, идеология какая-то прицепилась, ересь, говоря по-простому.

– Давай, давай – пробуй.

–Ладно, уговорил. Где книга Тани?

Я взял поданный Лорой листик и ручку, наклонился над столом и написал:

– Почему на меня свалилась история с Лорой?

Мотл протянул книгу, я закрыл глаза и вложил записку между листами. Затем взял книгу из рук Мотла, положил на стол и открыл.

«И вот, когда человек углубляется в психометрию разумением своим, скрытым в тайниках сердца и мозга, и уста его согласны с сердцем, ибо устами он выполняет то, что решено разумением сердца и мозга, а именно все желания его обращены к психометрии и он думает о ней днем и ночью, изучая и произнося ее слова, а также руки и ноги и все остальные члены выполняют упражнения, как решено разумением сердца и мозга, тогда это разумение облекается в действие, речь и мысль Космоса и становится для них жизненной силой и крыльями, на которых они поднимаются ввысь так же, будто бы человек был движим подлинными страхом и любовью, ощутимыми сердцем. Ибо именно разумение это, скрытое в разуме и тайниках сердца, побуждает его обращаться к занятиям психометрией, и, если бы он не углублялся в размышление, движимый этим разумением, то был бы занят только удовлетворением телесных потребностей».

– На, – я протянул Мотлу раскрытую книгу. – Работает? Найди мне психометриста, которому не подошли бы такие слова!

Мотл заглянул на страницу.

– Между нами, людей, подчинивших все желания психометрии и думающих о ней днем и ночью, я не встречал. Может, ты первый, но не очень старательный, больше о литературе думаешь, как учебник очередной написать. Вот тебе Космос перстом, перстом грозно указывает, а?

– Мотл, тебе не стыдно! – Таня бросилась на мою защиту. – Даже если правда, человек сам решать должен, иначе, зачем книги открываем? Подойди к Мотлу, задай вопрос, получи по носу и, как ты там изволишь выражаться, гуляй Вася, грызи опилки. Давно хотела тебе сказать, Мотылечек, юмор у тебя кладбищенский, а шуточки из покойницкой.

– Ха-ха-ха, – забасил Мотл, – юмор похоронного бюро! Вспомни, кто перед тобой стоит, и разве у меня могут быть другие шутки?

– Хочу на воздух! – Лора направилась к выходу. – Извините, но не смогу вам составить компанию. Мотл, ты отвезешь гостя?

– Отвезу, отвезу. Я всех отвожу. Профессия такая.

– Тьфу на тебя, – Таня рассмеялась и шутливо стукнула Мотла по плечу. – Шут гороховый. Знаешь, что по английски означает «mottle»? Не знаешь! Конечно, освоить другой язык для психометриста слишком трудная задача. Шутовской наряд, вот, что это значит. Очень подходящее имечко подобрали для тебя родители.

Мы вышли из кабинета и двинулись по длинному коридору первого этажа. Таня оказалась возле меня и не преминула воспользоваться удачной позицией.

– Вот вы клянете искусство, а сами пропитаны им до макушки. У вас же каждая вторая фраза – раскавыченная цитата из знаменитых книг. В точности по Умберто Экко.

– При чем здесь Экко? – вмешался Мотл.– Не знаю такого психометриста!

– Не прикидывайся, – отрезала Таня. – Не делайся дурачком. Есть люди, у которых груз культуры переместился со спины в желудок – они успели его переварить. И позабыть успели, что пользуются чужим трудом.

– А вы, – она снова обратилась ко мне, – вы ведь ни на один мой вопрос толком не ответили. Так, увильнули. Иди себе, женщина, на кухню, готовь чай для психометристов. И с выражением на лице, с чувством, дабы легче им воспарилось в горние дали, пока ты полы моешь и детям носы утираешь.

Больше всего мне не нравится и с чем смириться никак невозможно – психометрия ваша настояна на мужском шовинизме, самого примитивного толка. Один вопрос я задам, всего только один – и сразу все станет понятным.

– Ну, так задавай, – отозвался Мотл, распахивая перед нами входную дверь. – Не томи, не мучай!

– Женщина может стать Мастером? – спросила Таня, спускаясь с крыльца на мокрый асфальт.

– У нас героем становится любой, – пропел Мотл. – Вот, говорят, что у ответственного товарища жена Мастер.

– Кто? – я не сдержал своего изумления. – Кто Мастер?

– Женщины говорят – невозмутимо продолжал Мотл, – будто Вера, жена твоя, самый натуральный Мастер. Только не притворяйся, точно ничего не знаешь.

«Да, совсем народ ошалел. У них тут Мастера пачками по улицам бродят. Заповедник непуганых психометристов. Вера... и придет же такое в голову. Правда, были в ее поведении некоторые странности, похожие на работу Мастера с учеником. Она ведь хорошо знала о моей любви к котам, зачем же постоянно устраивала мне „раскрутки“? Женщина она умная, а вела себя как последняя дура. Может, неспроста? Если Вера Мастер, то цель такого воздействия ясна, показать мне слабое место, ткнуть носом в привязку. Кстати, у истории с коробкой на шоссе нет никаких свидетелей; когда я вернулся домой, кошки уже не было. Вполне возможно, Вера сочинила ее от начала до конца. Да, но котят на первой нашей квартире кто-то утопил? Только почему ты решил, что это сделала она?

«Нет, нет, нет, – я замотал подбородком, – ерунда, местное сумасшествие, провинция, провинция, выкинь дурь из головы.»

– Вы не хотите, чтобы я уходила? – Лора выглядела усталой, но в глазах капельками слез блестела надежда. Наверное, она прощалась и приняла мое махание головой за несогласие.

– Лора, у вас очень усталый вид. Вы сегодня хорошо поработали, заслужили крепкий душ и глубокий сон.

– Да, да, и я так думаю. Всего хорошего.

Блеск погас, Лора повернулась и пошла к Пушкинской.

–Загружаемся? – Мотл и Таня уже сидели в машине. Видимо, я на несколько минут крепко задумался, и Лора охраняла меня, словно часовой на посту. Просто безобразие, немедленно соберись.

Я уселся на заднее сиденье, возле Тани. Надо разрядить обстановку. Объясниться.

– Знаете, Таня, про женщину– Мастера мне ничего не приходит в голову. Но одну интересную историю я сейчас припомнил. Хотите послушать?

– Еще бы! – Таня благодарно улыбнулась. – Были, значит, прецеденты.

– А вот послушайте. И решайте сами, прецедент или не прецедент.

История, которую я хочу рассказать, произошла в Европе несколько столетий назад, во времена кровавого навета на психометристов. Завистливая чернь, подстрекаемая невежественным духовенством, начала распускать нелепые слухи о вампирах, якобы укрывающихся в наших общинах. Обвинение быстро перекинулось на саму психометрию, тут же нашлись «раскаявшиеся», поведавшие о страшных обрядах и кровавых обычаях, а вскоре последовало и прямое обвинение.

В одном из городков центральной Европы исчез десятилетний мальчик. Подозрение сразу пало на общину психометристов. Через два дня тело ребенка обнаружили посреди центральной площади городка, прямо у ступеней ратуши. Шея мальчика была перерезана. Прибывший на место происшествия врач установил, что в трупе почти нет крови. Этого оказалось достаточным – разъяренная толпа, выкрикивая – «смерть вурдалакам!» – бросилась в квартал общины.

Десятки женщин погибли в страшных мучениях – в их спины забили осиновые колы и закопали живыми. Только спустя три часа не ожидавшие нападения психометристы сумели выдворить незваных гостей. С обеих сторон погибло множество людей, столкновения продолжались до утра, и порядок восстановился только с прибытием отряда королевской конницы.

Первым делом начальник отряда взял под стражу руководителей общины и передал их бургомистру. На следующий день специальная комиссия приступила к расследованию. Исход был ясен с самого начала; не помогли ни отсутствие каких-либо доказательств, ни ходатайства деятелей культуры – комиссия однозначно вела дело к подтверждению вины психометристов. И тогда глава общины решился на крайнюю меру: он попросил раскопать могилу и принести тело мальчика в зал заседаний.

После бурного обсуждения комиссия согласилась выполнить просьбу. Милосердие здесь ни причем, так же, как и поиск истины. Члены комиссии рассчитывали отыскать новые доказательства обвинения и не ошиблись.

Труп уже начал разлагаться, зловоние наполнило зал. Глава общины подошел к трупу и начертал на его лбу тайное имя Космоса. Тело затрепетало, и, под крики ужаса членов комиссии, мальчик встал на ноги.

– Говори, – приказал глава общины, – Кто твой убийца?

И ребенок заговорил. Голос ежесекундно срывался на хрип – видимо гниение успело затронуть голосовые связки.

– Меня убил бакалейщик. Я очень хотел есть и украл с прилавка репу. Он заметил, погнался за мной с ножом для очистки овощей, повалил на землю и начал бить ногами. Я пытался удрать, он схватил меня за плечо, и нож в его руке проткнул мое горло. Бакалейщик перепугался, пробовал остановить кровь, но не смог, и я умер.

– Ложись, – приказал глава общины. – И спи спокойно.

Труп унесли, а главу общины немедленно обвинили в колдовстве и глумлении над мертвыми. Через неделю его сожгли на костре перед ратушей; общину, в силу отсутствия прямых доказательств, приговорили всего лишь к огромному штрафу.

Чтобы собрать нужную сумму, психометристам пришлось продать драгоценности, вещи, запасы пищи, дома. После уплаты штрафа магистрат постановил изгнать общину из города.

Этот случай положил начало полосе преследований. По всей Европе психометристов жгли на кострах, закапывали в землю с осиновыми колами в спине, вешали, топили. Преследования продолжались несколько лет, и когда казалось, что движение, насчитывавшее до начала гонений сотни тысяч человек, практически уничтожено – наступило затишье.

Сохранившие веру еще много лет избегали публичной деятельности. В те годы возникли тайные ритуалы, шифры, условный язык, которые сегодняшним невеждам представляются главным в психометрии. Причины начала гонений и внезапного их прекращения подробно анализируются в литературе, и я не хочу останавливаться на этом, ведь история, о которой идет речь, совсем о другом.

Одному из спасшихся от преследователей, психометристу по имени Просперо, удалось добраться до Иллирии, – небольшого государства на Адриатике. Страной правил мудрый герцог, и безумие наветов не коснулось Иллирии. Из всей семьи психометриста уцелела только трехлетняя дочь, Оливия. Отец, выражаясь высоким языком, утратил веру в человечество.

– Гуманизм, милосердие, любовь к ближнему – это сказки для дураков, – написано в его дневнике. – Я не хочу ни бороться с невежеством, ни сеять семена просвещения. Мое единственное желание – спрятаться подальше от людской подлости.

Берега Иллирии извилисты, многочисленные подводные скалы и отмели превращают мореплавание в довольно сложную задачу. С давних времен в особо опасных местах построены маяки. На одном из них нашел приют психометрист с маленькой дочерью.

Башня маяка располагалась на островке в нескольких километрах от берега. Островок представлял собой вершину подводной гряды, ее пик. Гряда залегала сразу под поверхностью воды, и на ее уступах разбился не один корабль.

Башню построили еще византийцы, ходившие на Адриатику за данью, взимаемой с местных племен. Иногда племена бунтовали, и тогда галеры усмиряли непокорных греческим огнем – сжигая сначала деревянные укрепления вокруг приморских деревень, а затем и сами деревни вместе со всеми жителями.

Маяк работал на том же огне – хитроумная система труб и резервуаров использовала силу ветра, всегда проносящегося над островком. Ветер выдувал из специальных отверстий нефть, превращая ее во взвесь. Стоило поднести зажженную ветку, как огромный факел вырывался из вершины маяка. Чем сильнее дул ветер – тем ярче пылало пламя. В редкие ночи штиля смотритель разводил костер на плоской крыше маяка и поддерживал его до утра.

Работа была нетрудная, но жизнь в полном одиночестве на крохотном островке привлекала немногих. Единственными собеседниками служили рыбаки, раз в две недели привозившие на островок огромную бочку с нефтью и провизию.

В те дни, когда Просперо с дочерью добрались до Иллирии, умер смотритель маяка. Лучшей работы невозможно было себе представить, психометрист написал прошение герцогу, и тот удовлетворил его просьбу. Поступок более чем гуманный, обычно на эту должность назначали только граждан страны: ведь от радивости смотрителя зависела судьба рыбацких фелюг и торговых кораблей.

Герцог не ошибся в выборе – благодарный психометрист относился к своим обязанностям с необычайным рвением. Жизнь на островке в точности соответствовала его нынешнему представлению о счастье: бесконечная тишина, одиночество и неторопливый разговор с Космосом. Просперо было о чем спросить Космос и что потребовать, случалось, он проводил на вершине маяка целые ночи, вглядываясь в звездное небо над головой и в бездну собственной души.

Дни заполнились работой по хозяйству – первые годы он потратил на благоустройство островка. Удивительным и редким его достоинством оказался родник, бивший на восточном краю скалы. Просперо несколько месяцев возил с материка землю, пока не насыпал рядом с источником небольшой огород. Чтобы ветры не унесли землю в море, он окружил огород высокой стеной. Солнце сильно прогревало скалу, и земля, под защитой стены, не остывала даже в самые холодные ночи. Огород быстро стал приносить фантастические урожаи, психометрист выращивал лук, огурцы, помидоры, арбузы. На прогретой почве все росло, словно на дрожжах.

Рыба вокруг островка водилась в изобилии, в кладовой стоял ларь, всегда заполненный мукой – хлеб Просперо пек сам. Спустя несколько лет яблони, высаженные по краю огорода, подросли, и он превратился в маленький сад. Психометрист сколотил удобную скамейку и долгие летние дни проводил в тени деревьев, занимаясь с Оливией. Все свободное время он посвящал ее образованию. Девочка в четыре года умела читать и писать, в пять играть на виуэле, в шесть приступила к первым упражнениям. Просперо не знал, какие события происходят в большом мире, да и не хотел знать.

«Возможно, – думал он, – мы единственные, кто уцелел после преследований и погромов. От нас зависит, выживет психометрия или исчезнет, как сгинули египтяне, финикийцы, как рассыпался в прах великий Вавилон. Вполне вероятно, Оливия – последняя ниточка, связывающая психометрию с миром. И я должен обратить эту ниточку в стальной трос, неразрывную, ничем несокрушимую связь».

Просперо получил образование в школе Мастера Н., того самого, чьи слова я цитировал в начале лекции. Поэтому первые правила, выученные Оливией, принадлежали Н. Они и сейчас актуальны, девочки из четвертой психометрической школы в Цфате тоже заучивают их наизусть.

Я на секунду прервал рассказ. Машина еле ползла вдоль тротуара, Мотл, увлеченный повествованием, ехал с черепашьей скоростью.

– Запомни, – твердил психометрист дочери, – ничто не приводит к совершенству жизни больше, чем вздох, исходящий из глубины сердца. Если выбор стоит между тем, чтобы смириться с порядком вещей, и тем, чтобы впасть в душевное смятение – выбери первое.

Слова Мастера, произнесенные за десятки лет до начала гонений, удивительно точно накладывались на жизнь Просперо. Мастера потому и зовутся мастерами, что умеют формулировать истины, наиболее важные для их поколения.

По вечерам к маяку подплывали дельфины. Они пили пресную воду ручья, впадающего в бухту и, опьянев, поднимали гомон и писк. Оливия доставала виуэлу, усаживалась на ступеньках маяка и начинала петь. Дельфины умолкали, прислушиваясь к нежному звону струн и мягкому голоску девочки. В тихую погоду ее пение разносилось над морем на большое расстояние. Рыбаки, возвращавшиеся с лова, принимали его за пение сирен и в испуге выбрасывали за борт самые большие рыбины, принося жертву владыке морей.

Пела Оливия удивительно: тот, кто хоть один раз слышал ее голос, не мог забыть его до конца своих дней.

– Кратчайший путь связи с Космосом, – не уставал повторять психометрист, – из доступных нам в этом мире, – пролегает через музыку и пение.

Одиночество ли сыграло свою роль или врожденный талант, но необычные способности девочки проявились очень рано. Первое, на что обратил внимание отец, была ее удивительная усидчивость. Оливия могла часами рассматривать цветок, следить за медленным ходом улитки, вглядываться в трещинки на поверхности камня. Однажды Просперо поставил перед ней игрушечный флюгер и попросил понаблюдать за направлением ветра. На море стоял штиль, но флюгер вертелся в разные стороны, словно вокруг бушевала буря. Присмотревшись, отец понял: флюгер вращается от взгляда Оливии.

С этого момента психометрист стал формировать ум дочери с особым пристрастием. Наверное, ни одна девочка в мире не воспитывалась так, как Оливия. Обыватели сочли бы ее детство ужасным: у нее не было подруг, она не играла в куклы, не читала детских книжек, отец не рассказывал ей сказок и не пел детских песенок. С самого юного возраста он относился к Оливии, будто ко взрослому человеку, и не просто взрослому, а потенциальному Мастеру. Детства, в общепринятом смысле, у нее никогда не было, но зато по самым таинственным путям психометрии Оливия бродила, словно по грядкам своего огорода.

До двенадцати лет отец прятал Оливию от посторонних глаз, единственными ее собеседниками кроме него самого были осторожные чайки, шаловливые дельфины и Космос. Первая встреча с рыбаками, привозившими на маяк продукты и нефть, сильно поразила девочку. Оказалось, что не все люди похожи на отца, что грубость, даже невольная, ранит больнее, чем острые края скал.

К восемнадцати годам девочка превратилась в миловидную девушку с искрящимися глазами. Кроме психометрии и пения, она неплохо готовила, умела ловить рыбу, ухаживать за огородом. Травы она выращивала самые диковинные – отец приобрел для нее большой справочник и постоянно заказывал у рыбаков семена. Растения заменили ей подруг, Оливия подолгу разговаривала с ними, рассказывая о событиях дня, советуясь. Как они отвечали ей и о чем можно беседовать с растениями – я не знаю. Но для человека, достигшего определенной духовной высоты, весь мир – одна раскрытая книга.

Постепенно заботы о маяке тоже перешли к Оливии – отец сильно сдал и почти не поднимался с постели. Оливия лечила его настоями из трав и ласковыми словами. Неизвестно, что помогало больше.

Слава о ее необыкновенных способностях начала распространяться по Иллирии после случая с рыбаком. В тот день бочка с нефтью, которую он привез на островок, выскользнула из его рук. Рыбак попытался ее остановить, оступился и упал. Выпавший из ножен нож пробил кисть, кровь брызнула фонтаном. Просперо сидел в кресле перед входом в башню, но оказать помощь уже не мог, и поэтому девушке пришлось самой позаботиться о раненом. Лечение заняло несколько минут: прикосновением руки Оливия остановила кровь, затем принесла из огорода несколько листков и крепко забинтовала рану. Боль исчезла вместе с кровью, о несчастном случае напоминала только повязка. Спустя час Оливия сняла и ее – под скукоженными листиками оказалась совершено гладкая кожа, без какого-либо намека на рану.

Благодаря и кланяясь, рыбак подошел к своей лодке; из почтения он пятился задом, не решаясь обернуться спиной к девушке. Оттолкнувшись от берега, он еще раз снял шляпу и помахал Оливии.

– Сегодня ты нажила себе врага, – сказал психометрист, когда девушка оказалась рядом с ним. – Люди не любят оставаться в долгу, а расплатиться ему нечем. Благодарность скоро перерастет в зависть, а зависть в ненависть. Пойдем, нам нужно серьезно поговорить.

Вечером ветер всегда менял направление, и резвые волны в белых чепчиках пены начинали постукивать о скалы. Отец и дочь сидели за столом в большой комнате, сквозь раскрытое окно доносилось шипение оседающей на скалах воды.

– Смерть достаточно серьезное событие в жизни, – нарушил молчание Просперо. – Стоит подумать о ней заблаговременно. Когда меня не станет, тебя выгонят с маяка; по законам Иллирии, женщина не может занимать государственную должность. Идти тебе некуда – наши родственники погибли, а накопить денег я не сумел. Поэтому ты сделаешь вот что…

Спустя два года это произошло. Психометрист представил свою смерть как последнее, главное упражнение. Оливия должна была с его помощью перейти на самую высокую ступень соединения с Космосом.

Последние часы она просидела возле кровати, не выпуская руку отца. Он уходил в полном сознании, как подобало психометристу его уровня, и перед девушкой шаг за шагом раскрывалась энергетическая картина смерти. В последнюю секунду Просперо улыбнулся и сжал ее пальцы.

– Ты поживи, порадуйся, – сказал он, опуская веки. – Я всегда буду рядом. Прощай, твоя мать ждет меня, прощай.

Оливия осталась одна. Проплакав до рассвета, она поднялась на башню маяка и погасила огонь. Ночной ветер стих, по лазурной поверхности моря скользили первые лучи солнце. Подходящий к берегам Иллирии парусник напоминал небольшое облако. Оливия спустилась вниз, осторожно переложила тело на заранее приготовленную каменную плиту и принялась за работу.

Что именно придумал отец, никто не знает, но еще много лет рыбаки, доставлявшие на остров нефть и провизию, видели психометриста, сидящего в кресле перед входом в башню. Всеми делами, как и раньше, заправляла Оливия.

От покойной матери у нее сохранилось ожерелье, собранное из множества разноцветных бусинок. Нитка со временем перетерлась, и девочка спрятала бусинки в глиняный горшочек. Иногда, сталкиваясь с непонятным вопросом, Оливия не хотела беспокоить отца и пыталась отыскать ответ с помощью бусинок. Запустив руку в горшочек, она вытаскивала наугад несколько штук и по первым буквам названий цветов, пыталась понять смысл. Это она называла «посоветоваться с мамой».

На вторую ночь после смерти Просперо поднялась буря. Ветер завывал за окнами, стада взъерошенных волн неутомимо неслись к берегу. Факел маяка трепетал и бился, словно гигантская бабочка.

Оливия не боялась бурь, ведь ее детство прошло под рев ветра и грохот волн, но и ей стало не по себе. Одна, одна… Отец, даже больной, даже молчащий по несколько суток, соединяясь с ее полем, составлял закрытое, замкнутое на двоих пространство. Мир бушевал вне его пределов, точно ветер за окошками маяка, не в силах ворваться внутрь. Теперь ей предстояло защищаться самостоятельно.

Осторожно протиснув ладонь в узкое горло горшочка, Оливия подцепила наугад несколько бусинок. Первая оказалась сиреневой, вторым выпал абрикосовый кубик, а третьей деревянная косточка.

– Сад, – произнесла Оливия. – Сад.

Наверное, не существует на свете психометриста, который бы хоть раз в жизни не попытался проникнуть в сад Космоса. Дорога туда описана во всех книгах, но двери открываются лишь Мастерам. Оливия, конечно же, проделывала упражнения, но попытки каждый раз заканчивались тоскливым вздохом разочарования. В эту ночь все произошло по-другому: такое трудно объяснить, не испытав.

Представьте себе коробок спичек. Палочка с каплей серы на конце и шершавый бок коробка. И вдруг, ниоткуда, без «почему», от простого удара одной мертвой субстанции по другой возникает чудо огня. Новая реальность, никак не связанная с предыдущей.

Или, вот так: спички в коробке отсырели. Вы чиркаете раз, другой, третий. Крошится сера, оставляя на терке рыхлый след неудачи. Растут раздражение, обида и усталость. Но попадается сухая спичка, и те же самые действия рождают огонь, невозможный, необъяснимый огонь – и вмиг все забыто, мир выглядит по-другому. Примерно то же самое испытала Оливия.

Стена из белого мрамора, на которой до сих пор завершались попытки Оливии проникнуть в Сад, вдруг рассыпалась водяной пылью. Пропуск в Сад означал: она принята в Мастера.

Написано в наших книгах, что каждому сад представляется сообразно его стилю мышления. Оливия попала в самый настоящий Сад с пышными, заботливо ухоженными клумбами. Каждый цветок представлял собой корень души психометриста, и, прикоснувшись к лепесткам, можно было увидеть его прошлое, будущее, особенности характера, связи с другими людьми, предстоящие испытания – то, что называется судьбой. Оливия долго гуляла по Саду, осторожно поглаживая бутоны.

«Психометрия жива, – повторяла она, – отец ошибся, психометрия жива».

В углу сада, неподалеку от калитки, прорезанной в высокой ограде из замшелых камней, полных уютных расщелин, углублений и трещин, чуть колебалась под дуновением ветерка прекрасная роза. Высокий, гордый стебель, усеянный щипами, поддерживал пышный бутон. Сверкающие капли росы украшали его, словно алмазы украшают корону.

Оливия протянула руку, желая прикоснуться к цветку, посмотреть, чья душа кроется за этим великолепием, но пальцы уткнулись в невидимую преграду. Она попыталась еще, и еще раз – безрезультатно. Цветок словно находился под незримым колпаком. Тогда Оливия мягко надавила на преграду и... чуть не упала от внезапного головокружения. Попробовала еще раз – и вновь такой же результат. Сомнений быть не могло – цветок был корнем ее собственной души.

Отворив потихоньку калитку, Оливия вышла за ограду. Перед ней простиралось огромное, безграничное поле, беспорядочно заросшее сорняками. От калитки в глубину поля уходили разбегающиеся тропинки, с трудом различимые в зарослях. Кусты черных колючек безжалостно врастали в мягкие стебли лопухов, подорожник стелился перед чертополохом, вдоль влажного ствола мальвы карабкался вьюнок, бугенвилия опиралась на кактус, роняя лепестки на его иглы.

Сделав несколько шагов по тропинке, Оливия остановилась. Растения плакали, визжали, ревели разными голосами, создавая ужасающую какофонию. Насколько же она отличалась от тихой музыки Сада!

«Разобрать, распутать, расчистить это поле не под силу ни одному садовнику», – подумала Оливия. – Проще уничтожить все сорняки и засадить его заново».

Она вернулась в Сад и плотно затворила калитку, дав себе слово никогда больше не выходить за пределы ограды.

Отец оказался прав: рыбак разнес по всему побережью рассказ о чудесном исцелении, добавляя при этом, что столь мгновенное исчезновение раны можно объяснить только колдовством. В те времена к магии относились, как к домашнему животному, знахари практиковали в каждой деревне, и, хоть официальные власти строго наказывали выявленных колдунов, на самом деле, ворожили очень и очень многие. Постепенно, с усилением церкви, чародейство сошло на нет и сегодня представляется чем-то удивительным и необычным, тогда же излечение с помощью магии было самым обыденным делом, а грозные указы герцога отпугивали только самых трусливых.

На островок потянулись больные. Оливия не давала никому ступить на землю, лечение происходило прямо в лодках, качающихся у причала. Отец, сидя в кресле, внимательно наблюдал за процедурами.

Платы Оливия не брала, но благодарные пациенты одаривали ее, чем могли, со слезами радости предлагая немного муки, фрукты, сушеные овощи, мед. Отказать было невозможно, и постепенно маяк заполнился продуктами. Думать о пропитании Оливии больше не приходилось, все ее время теперь оказалось разделенным между заботой о маяке, упражнениями и лечением.

Постепенно слух о ней прошел по всей Иллирии и докатился до ушей герцога. Так-ли, нет-ли, дуй-ли, вей-ли, но правитель обязан отреагировать, и на остров отправился придворный врач, для расследования и уточнения обстоятельств. Лекарь прихватил с собой камердинера с застарелой «рожей» и, представившись родственником больного, повез его на остров. Оливия, сразу раскусив, в чем дело, виду не подала и провела процедуру, как обычно, лишь слегка сместив акцент с врачевания руками на благодатное воздействие трав. Вернувшись во дворец, врач написал пространный отчет об удивительном влиянии прогретой почвы на целебные свойства трав и полностью отмел подозрения в колдовстве. Впрочем, злые языки утверждают, будто врач и камердинер застряли в придорожном трактире «У Мэри» и несколько дней изрядно накачивались шерри-бренди, поэтому на остров прибыли в состоянии плохо подходящем для проведения серьезного расследования. Но разве можно полагаться на злые языки!

Вскоре после этого случая, герцог во время охоты потерял равновесие, выпал из седла и попал под лошадь. Ранение оказалось не опасным, но рана в боку, оставленная копытом, загноилась, и правитель Иллирии оказался во власти врачей. Вместо решения государственных вопросов, ему пришлось выслушивать пространные рассуждения о горячем, холодном, сухом, мокром и прочих постулатах прогрессивной средневековой медицины. После интенсивного трехнедельного лечения его здоровье основательно пошатнулось, и он вспомнил о целительнице.

Гонцы, посланные к Оливии, вернулись с ответом, многим показавшимся дерзким.

– Я буду рада помочь герцогу, – значилось в коротком письме, – но лишь при условии, что ни он, ни его слуги не ступят на землю островка.

– Посмотрим, – решил предусмотрительный герцог, – если лечение поможет, я выполню ее требование, если же нет – посмотрим.

На следующий день яхта под флагом Иллирии бросила якорь напротив маяка. Герцог с трудом спустился в шлюпку, гребцы налегли на весла, и спустя несколько минут Оливия почтительным поклоном встречала правителя.

Процедура оказалась недолгой, и вскоре герцог вернулся на яхту. К вечеру он почувствовал себя несравненно лучше, поутру сумел самостоятельно сесть в седло, а через два дня рана совершенно затянулась.

– Всемилостивейшая госпожа Оливия, – значилось в письме, доставленном на маяк, – благодаря вашему искусству Иллирия снова получила правителя, а я вновь обрел радость жизни. Любая награда, которую вы соблаговолите принять, будет вручена вам немедленно.

Ответ не замедлил последовать, Оливия попросила в подарок островок с маяком, обязуясь вместе с отцом выполнять работу смотрителя.

Высочайшее указание обнародовали в тот же день, и с тех пор островок принадлежит психометристам. Маяк и сад Оливии бережно сохранялись на протяжении нескольких столетий и были разрушены только в конце двадцатого века, при бомбардировках Сербии авиацией НАТО.

Рана в боку герцога исчезла без следа, но вместо нее открылась иная рана, врачевание которой оказалось куда более сложным делом. Прочитав любовное послание, написанное высочайшей рукой, Оливия несколько часов пребывала в растерянности.

В те времена психометрия еще не влилась в единое русло и походила на дельту бурной реки, где каждый рукав пробивается к морю своей дорогой. Многие понятия, сегодня кажущиеся основными, тогда представляли собой предмет живейшего обсуждения и ожесточенных споров. В частности, главенствовало мнение, что Мастер располагается выше любви, супружеской жизни и продолжения рода. Его фигура больше походила на схимника, взирающего на мир сквозь призму отрешенности. Принцип – «ногами стоять на земле, а головой уходить за облака» – был сформулирован много позже.

Герцогу Оливия решительно отказала. Но отказ только распалил его чувства. Каждый день на остров начали прибывать посыльные, вываливая на пристань корзины цветов, оставляя сундуки с роскошными платьями, передавая футляры с драгоценностями и страстными посланиями. Положение Оливии стало весьма щепетильным: отказывать всесильному правителю Иллирии опасно, принять его предложение – невозможно. Оставался лишь один выход…

Дело в том, что главное правило Мастеров – никогда не использовать духовные силы для личного благополучия. За нарушение Космос наказывает моментально – двери сада закрываются перед отступником, а без доступа к корням душ Мастер превращается в краснобая.

Оливия долго взвешивала на весах совести и характера, имеет ли она право воспользоваться своими возможностями и, после долгих колебаний, решилась.

Отыскать корень души герцога оказалось совсем не простым делом. Несколько дней Оливия потратила на поиски и, наконец, обнаружила его в густой тени анчара. На духовном уровне герцог оказался скромным полевым цветком, и Оливия, ласково оглаживая лепестки, извлекла, словно занозу, дурную эмоцию из сердца правителя Иллирии.

На следующее утро герцог проснулся спокойным и окрыленным. К Оливии он испытывал только братские чувства.

Прошло еще несколько лет, спокойных, точно луна в полнолуние. Дельфины смеялись и рыдали на закате, чайки хрипло кричали по утрам, дождь, увлекаемый морским ветром, стучал в оконное стекло, будто голодная побирушка. Как дерево переполняется по весне бурлящим, рвущимся наружу соком жизни, так и для Оливии пришло время отдавать.

Желающих учиться хватало, но настоящие, истинные ученики появились не сразу. После долгих испытаний и проверок Оливия выбрала двух девушек – Виолу и Марию. Ученицы перебрались на остров и погрузились в психометрию. Продвигались они медленно, куда медленнее Оливии, ведь их духовное путешествие началось поздно, когда сформировавшиеся характер и привычки пудовой гирей висят на шее души, рвущейся в Космос.

Перебрав множество упражнений, Оливия выбрала наиболее подходящие для каждой из учениц. Марии досталось «потрясание копьем», а Виоле «перетирание слов». Эти упражнения требуют максимальной сосредоточенности и самоотдачи, сегодня они вышли из арсенала психометристов, поскольку нынешнее поколение попросту не в состоянии выполнять их правильным образом.

Мария долгими часами медитировала над копьем, собирая, накапливая энергию, а затем резко потрясала им, выбрасывая через острие ненужные привычки и свойства души. Металлический наконечник копья так разогревался от пропускаемой энергии, что прикоснуться к нему было невозможно. Когда же упражнение выполняла Оливия – наконечник раскалялся докрасна.

Виола долгими часами терла в медной ступке слова. Ее душе требовалось небольшое, но постоянное усилие. Глаголы цеплялись за существительные, сравнения увлекали за собой метафоры, междометия напирали на предлоги. Энергия трущихся слов незаметно переполняла Виолу, лицо становилось пунцовым, а кончики кос светились, словно верхушки мачт во время грозы. Но прорыва, коренного изменения сущности, называемого «просветлением», не наступало.

Прогулки Оливии по саду Космоса обратили на себя внимание других Мастеров. Следы туфелек на траве вызвали удивление. До сих пор сад посещали только мужчины, и эманация женской души, стелющаяся по дорожкам, казалась неуместной.

Мастер ныряльщиков, Себастьян, вызвался проверить, что представляет собой нарушительница порядка. Проникнув в сон Виолы, он усыпил ее душу и стал полновластным хозяином тела. Оказавшись рядом с Оливией, Себастьян беспрепятственно приступил к проверке.

Смысл ее основывался на том же принципе: Мастер стоит выше любви, выше супружества и выше продолжения рода. Не эмоции управляют Мастером, а Мастер направляет эмоции. Женщине, как считалось в те годы, такое не по силам. Фокус состоял еще и в том, что проверка проводилась через женское тело: Себастьян намеревался влюбить Оливию в Виолу.

На первых порах план выполнялся довольно успешно. Оливия начала томиться, без причины заговаривать с Виолой, придумывать всякие поводы для совместных упражнений. До последнего шага оставалось совсем немного и Себастьян уже начал подумывать о форме отчета для совета Мастеров, и вдруг ситуация полностью переменилась.

В какой-то момент Оливия поняла: на маяке происходит непонятное, не вписывающееся в установленные ею рамки. Чужая воля активно вмешивалась в жизнь островитян. Внимательно присмотревшись, Оливия заметила странности в поведении Виолы.

Девушки привезли с собой на остров любимых зверьков: Мария – кота, а Виола – собачку. Каждая из них не терпела чужого любимца с такой же силой, с какой обожала своего. Оливию такое положение вполне устраивало: ученики не должны сливаться в одно целое, дружба между попутчиками на первых этапах духовного путешествия только мешает.

Виола, прежде не переносившая вида котяры, вдруг начала выказывать к нему самые добрые чувства. Собачку она совсем забросила и только по ночам, проснувшись от шума прибоя или белого света луны, брала ее на колени и гладила, приговаривая «кис-кис-кис». Веки Виолы были опущены.

Оливия так любила ее влажные глаза, искрящиеся волосы, осторожный скат шеи, нежные щеки, припухлые губы. Откуда, почему взялось в ней это чувство – еще предстояло разобраться, а пока Оливия поднялась на верхушку маяка и вошла в Сад.

Место, где располагалась душа Виолы, было ей хорошо известно, она посещала его по несколько раз в месяц, проверяя сдвиги и потихоньку вычищая шлаки. К удивлению Оливии, цветок Виолы исчез, на его месте раскачивался тюльпан с крепкой фиолетовой головкой. Присмотревшись, Оливия обнаружила Виолу; ее стебель обвился вокруг стебля тюльпана, лепестки осыпались, а оголенный венчик стыдливо прятался под фиолетовым бутоном. Прикосновение к цветку ничего не дало: корень этой души не прощупывался. Единственное, что смогла понять Оливия – тюльпан принадлежал мужчине.

О ныряльщиках она знала только понаслышке, но сомнений быть не могло – в теле Виолы поселилась чужая душа. Главная опасность состояла в том, что, покидая тело, чужак мог навсегда унести с собой и душу Виолы, поэтому Оливия поставила замок, надежно перекрыв выход.

Прошло несколько дней. На поверхности вещей все происходило по-прежнему: девушки учились, Оливия медитировала. Вечерами, когда солнце опускалось в изумрудную пену заката, они вместе разжигали огонь маяка и долго стояли на вершине башни, прислушиваясь к гулу факела и шипению пламени.

Чувство Оливии к Виоле росло день ото дня. Она понимала, догадывалась, что участвует в странной игре, но плыть по этой волне, наблюдать блики и сполохи эмоций, было пленительно и прекрасно.

Оказавшись в ловушке, Себастьян несколько дней потратил на безуспешные поиски выхода, но вскоре понял – Оливия сильнее его и разрушить поставленный ею замок не удастся. Успокоившись, он принялся искать преимущества нового положения и, к своему удивлению, отыскал их почти мгновенно. Рассматривая Оливию, разговаривая с ней, выполняя вместе нехитрую домашнюю работу или упражнения, Себастьян, сам того не замечая, угодил в им же расставленный силок. Проверяемый и проверяющий – они оба не выдержали испытания, но как часто бывает в духовном путешествии, поражение каждого из них обернулось общей победой.

В один из дней, перетирая и перетирая слова, Себастьян вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил. Годы упражнений сделали свое дело: энергия внедрилась, заполнила все клетки, и тело Виолы стало готовым для качественного изменения. В такие моменты всадник, держащий поводья, отпускает стремена, запрыгивает на луку седла и взлетает. Себастьян отбросил в сторону уже ненужную ступку с пестиком, схватил копье Марии и потряс. С кончиков его пальцев посыпались искры, платье начало тлеть, а наконечник копья оплавился, словно пораженный молнией. Семь раз вскрикнув, Себастьян упал без чувств.

В тот момент произошли три события, повлиявшие не только на жизнь обитателей маяка, но и на судьбу всей психометрии.

За несколько тысяч километров от острова перестало дышать мужское тело Себастьяна. Мастер ныряльщиков умер.

Рассыпалось в прах тело отца Оливии.

В теле Виолы произошло невероятное изменение, ее половые органы устремились наружу и, покинув привычные рамки, застыли в изумлении, превратившись в мужской член.

Себастьян пролежал без чувств до утра. Очнувшись, он сразу обнаружил перемену: изумленные Оливия и Мария долго рассматривали новоприобретение, не в силах вымолвить ни слова.

Очень быстро выявилось, что дело этим не ограничивается, на подбородке и щеках Виолы начала пробиваться растительность, а и без того не очень развитая грудь съежилась до размеров мужской. Пах набух и сильно болел, Оливия уложила бедняжку в постель и напоила травами. Увы, лекарство не помогло, наверное, впервые за всю медицинскую практику Оливии, опухоль росла, раздваивалась и спустя неделю обратилась в небольших размеров мошонку.

Через месяц превращение завершилось, по островку, пока еще в женском платье, расхаживал миловидный юноша. Теперь уже ничто не могло помешать чувствам Себастьяна и Оливии, влюбленные соединились и в счастье и радости родили сына. Ребенка назвали Бенволио, что в переводе с итальянского означает «доброе желание». Мальчик вырос и стал первым Главным мастером, объединив вокруг себя движение психометристов.

Мария до последних дней оставалась вместе с Оливией и Себастьяном, собственно говоря, благодаря ее записям нам стали известны все подробности этой истории.

– Н-да, – Мотл покачал головой. – Получается, настоящим мастером стала Виола, а Оливия, как ни крути, оказалась, в конечном итоге на кухне и у люльки. Но история сама по себе очень интересна, куда интересней сегодняшней лекции. Хотя превращение в мужчину, выпадающий член – нет, верится с трудом.

– Ну почему же! – вмешалась Таня. – Вполне в духе средневековой медицины. Идея, будто женские половые органы есть зеркальное отражение мужских, принадлежит, если не ошибаюсь, Галену, после него несколько веков считали женщину просто недоделанным мужчиной, которому не хватило энергии. Не зря Виола растирает слова, а Мария потрясает копьем, – в Оливии говорит скрытый комплекс неполноценности, зависть к мужчинам. Ваша сказочка – подлинно средневековая продукция – в нос шибает запах заплесневелого мышления.

И вообще я разочарована, сегодня вы толком не ответили ни на один мой вопрос, все заячьи шутки в сторону, да прыжки в бок.

Я взглянул в окно. Мотл остановил машину возле Соборной площади, прямо напротив возвышался пятиэтажный угловой дом, знаменитый тем, что весной, в солнечные дни, он почему-то всегда бывал унизан по карнизам скворцами и их щебетом. На первом этаже когда-то располагалась кофейня Либмана, потом аптека. В юности, начитавшись хорошей прозы, я часами разгуливал вдоль этого дома, втайне рассчитывая на встречу со своей Галей Ганской.

– Знаете, сколько времени мы тут стоим? – спросил Мотл.

– Тридцать шесть минут, – ответила Таня. – Давайте начнем нашу экскурсию, уже темнеет.

Мы выбрались из автомобиля и, не торопясь, двинулись через сквер. Сизый граф Воронцов по-прежнему строго рассматривал с постамента Пассаж. Ни поза, ни выражение лица за последние пятнадцать лет не изменились. Желтые листья платанов лежали на его плечах, словно золотые эполеты.

– Из того подъезда выносили в последний путь гроб с телом Веры Холодной, – Таня протянула руку к чугунной решетке ворот. Прямо по Соборному переулку мы попадаем на Спиридоновскую. Улица названа в честь купца Спиридонова. После революции ее переименовали в Горького, наверное, подразумевая смену приоритетов нового общества. Сегодня ей вернули прежнее название, перемена весьма символична, не правда ли?

Я промолчал. По этой улице мой детский садик шествовал на прогулку в ту самую часть площади, где сейчас громоздится восстановленный собор. У каждого своя ностальгия, и мне жаль старых деревьев, зеленых скамеек со спинками, отполированными несколькими поколениями пенсионеров, жаль нелепого фонтана и аллеи, пронизывающей Соборку от Советской Армии до Толстого.

Мне не нужно ничего рассказывать о Соборном переулке и Горького, я помню на них каждую водосточную трубу и каждый шпингалет на окнах первых этажей – детсадовская группа передвигалась медленно, и времени рассмотреть каждую подробность хватало. Они навсегда вошли в мою память: морщины-трещинки на фасадах домов, осыпанная блестками вата между двойными рамами окон, каштаны, валящиеся с деревьев прямо под ноги, брызги фонтана, щебет скворцов в кронах, спорящие футбольные фанаты, голуби на голове у Воронцова – мелочи, из которых складываются почва и судьба.

Мы оказываемся на углу Горького, и Таня, решив, что пауза для воспоминаний завершена, продолжает.

– Первое здание на четной стороне – кинотеатр «Одесса», бывшее офицерское собрание. После революции в нем хранилась банка со спиртом, в котором плавало простреленное сердце Котовского. Когда пришли немцы, сердце выкинули, а в здание въехал штаб воинской части. Молодцов-Бадаев попытался заслать туда своих людей, но не получилось. Тогда он запросил разрешения у Большой земли сжечь штаб и, получив таковое, взорвал здание. Восстановили его только после войны.

Сам Котовский жил в первом доме по нечетной стороне. Он вообще прятался на многих квартирах, но эту особенно привечал. Сюда когда-то попал снаряд, выпущенный с броненосца «Потемкин». Матросы метили по Оперному театру, где заседало купечество, но наводить самостоятельно орудие не умели и обратились за «помощью» к офицерам, а те специально «промазали». Со стороны Нежинской на доме была табличка о снаряде.

На другой стороне, через дорогу – гостиница «Подолье», третьего разряда, фактически – публичный дом, напротив него, опять через дорогу – очень красивое здание, возведенное в 5-7 годах прошлого столетия. Замечательная кирпичная кладка, роскошная ограда из чугуна.

– Таня, простите, – но где же ограда? В этом доме жила моя бабушка, я провел тут не один день и прекрасно помню ограду, но где она, где?

– Ограду разобрали в начале девяностых годов. Приехали: грузовик, газорезка, рабочие в комбинезонах, все, – как положено. Жильцы начали возмущаться – им ткнули в нос постановление горисполкома. Пока звонили инспектору, пока искали милицию, ограду срезали и увезли. Потом выяснилось, что постановления никто не выпускал, рабочие – просто ворюги, а на ограду положил глаз крупный деловар. Теперь она украшает его фазенду.

Но вернемся к дому. Дом построил один мещанин, мечтавший стать купцом первой гильдии. Наодалживал денег, на «фу-фу» поднял здание и запустил рекламу о сдаче в наем квартир в роскошном особняке с центральным отоплением. Господа въехали, но оказалось, что помимо отопления в доме функционирует и «центральная критика» – кто-то чихнет на втором этаже, а с пятого отвечают «будьте здоровы». Господа съехали.

Незадачливый мещанин поместил объявление: «Просим не верить слухам о дороговизне». Но и следующие постояльцы съехали. Дом стоял пустой, срок уплаты по векселям прошел, хозяин вышел на балкон пятого этажа, оглядел последний раз синее небо и бросился головой вниз. Все его имущество, кроме долгов, оказалось записанным на жену, а вдова, вместо денег, дала кредиторам от ворот поворот. Так она и осталась купчихой первой гильдии.

На углу Спиридоновской и Новосельской жил полковник Осипов – крупнейший революционный деятель, начальник тыла военно-морской базы. Он защищал Одессу от немцев и погиб под Севастополем. В следующем доме, восемьдесят восьмой номер по Новосельской, проживал профессор Беленький. У него на квартире собиралась молодежь, там читали лекции по литературе, спорили, мечтали. Несколько раз сюда приходил Бунин, выступали Катаев, Багрицкий, Олеша.

Через тридцать метров, в шестнадцатом номере – жила Анна Горенко. Когда ее отец ушел из семьи, она с матерью переехала в Царское Село, заканчивать гимназию. В том же доме, этажом выше, занимала большую квартиру Соколовская – председатель Иностранной Коллегии одесского обкома. Потом она стала директором Мосфильма, за что ее в 37-м благополучно расстреляли.

На месте нынешнего техникума измерений перед войной стоял роскошный старинный особняк. Во время своего пребывания в Одессе там останавливалась Вера Федоровна Вяземская, покровительница Пушкина. В этом доме Александр Сергеевич познакомился с Амалией Ризнич, женой Ивана Ризнича. Кстати, итальянское происхождение Амалии ничем не подтвердилось, вероятно, это была одна из фантазий Пушкина, которому хотелось если не побывать в Италии, то хотя бы влюбиться в итальянку.

На самом деле Амалия была сербкой из Воеводины. Ее тетя, старшая сестра матери Франциски-Вильгельмины, есть не кто иная, как бывшая невеста Наполеона Дезире Клари, приемная дочь богатого негоцианта из Марселя. Клари была первой возлюбленной Наполеона, а на ее сводной сестре, Жюли женился брат императора – Жозеф Бонапарт.

В совсем юном возрасте Клари оставила родную Вену и сбежала во Францию. Там она близко сошлась с Жюли, настолько близко, что отец Жюли, купец Дезире, попросту удочерил Клари, дав ей свою фамилию и французское подданство. Пережив нескольких бурных романов Клари вышла замуж за генерала Бернадота и, спустя несколько лет, стала королевой Швеции. Нынешняя царствующая династия – прямые ее потомки.

Кстати, сам Ризнич после смерти Амалии женился на Полине Ржевуской, младшей сестре Эвелины Ганьской, будущей мадам де Бальзак. Каждый раз, проходя по Спиридоновской, я поражаюсь; какие высокие имена и отдаленные события вплетены в ткань повседневности. Стоит протянуть руку, соскрести с рутины пылинку дальних стран, и действительность моментально окутывает цветной туман истории.

–Ты забыла упомянуть об еще одной достопримечательности Спиридоновской, – Мотл остановился и картинным жестом указал на ближайший подъезд. – Начиная с конца двадцатого века на этой улице проживала знаменитая меценатка, именуемая в народе Сытая Кошка. Так ее прозвали за то, что даже последняя дворовая кошка выходила из ее дома накормленной. Не говоря уже об одесситах и гостях нашего города. Особенно удавался меценатке чай, заваренный по старинным психометрическим рецептам. Ты не догадываешься, о ком идет речь?

– Перестань кривляться, Мотылечек, – Таня улыбнулась. – Конечно, я специально привела вас к своему дому, чтобы пригласить на чашку чая. Не откажетесь?

– У нее можно, – забубнил Мотл, – у нее и посуда чистая, и еда правильная. Она вообще вся из себя правильная, только книжек дурных перечитала, культура давит, вздохнуть невозможно.

– Да, конечно, с большим удовольствием, – я улыбнулся в ответ Тане. Улыбка у нее хорошая, открытая улыбка.

В последний раз дом красили, наверное, при царе. Если не раньше. Возможно, Вера Федоровна, прогуливаясь по Спиридоновской вместе с Александром Сергеевичем, вдыхала запах свежей краски. Нет, маловероятно. Но Анна Горенко, несомненно, пробегала с ученическим ранцем мимо этих подтеков и выщерблин. И Бунин Иван Алексеевич проходил быстрым шагом, сжимая трость и остро выставив бородку. Тут не старая краска, а настоящий культурный слой.

– Каждый плетет свою нить, не так ли? – спросила |Таня. – Я имею в виду историю. Из безликого скопища фактов и факторов можно вытащить разные ниточки и на каждую нанизать полюбившиеся события. Я вот, например, считаю, что главные для русской государственности происшествия это не революции или войны, а преждевременная смерть Грибоедова, Пушкина и Лермонтова. Останься они в живых, нынешняя Россия приобрела бы совсем иной вид. Более рыцарственный, более благородный, более духовный, наконец!

Во двор вела подворотня, похожая на небольшой тоннель, прорезанный в толще дома. Когда-то ее прикрывали от улицы ворота, от которых остались лишь вмурованные в кладку ржавые оси. Слева от ворот, на фронтоне, была приделана большая табличка с номером – изначально белая, а теперь грязно-желтая, покрытая неприятного вида подтеками. Рядом с табличкой красовалась решетчатая держалка для флага – по праздникам в нее водружалось красное знамя, а сегодня флаг самостийной Украины. Держалку густо покрывала черная краска – слой на слой, счищать предыдущий не хватало времени – красили всегда в последнюю минуту. Патриотизм управдомов, сочетаясь с халатностью и ленью дворников, образовали уродливые наросты.

Флаг – основа государственности, символ, честь, достоинство. Сам погибай – а знамя выручай. Сей принцип идиотской жертвенности во имя куска материи глубоко укоренен в русской культуре. Даже сейчас, на фоне всеобщего разброда и запустения, основание для флага содержалось в относительном порядке.

Стены подворотни выщерблены, здесь явно катались на автомобилях пьяные водители, задевая штукатурку засовами кузовов. В некоторые впадины свободно помещается кулак. Машины, скорее всего, были еще государственными, так портить собственность не позволит ни один хозяин. Под потолком тянулись кабели, покрытые толстым слоем грязи и паутины. Крепко тянуло сыростью, листвой, котами и жареной картошкой.

Пройдя сквозь подворотню, мы оказались во дворе и по железной лестнице поднялись на второй этаж. Лестница поскрипела, но выдержала: железо, из которого ее сооружали, было выплавлено еще до эпохи государственного плана.

Дверь в квартиру украшало множество звонков. Коричневый дерматин в нескольких местах лопнул от ветхости, и его залатали обложками ученических общих тетрадей. Посреди двери красовалась приколоченная двумя гвоздями жестяная цифра семь.

Таня достала из сумочки ключ. Провернула его раз, другой, потрясла ручку, но тщетно.

– Сезам, отворись! – Мотл осторожно отодвинул Таню в сторону и взялся за ключ. Дверь немедленно распахнулась. В нос шибанул тяжелый дух, настоянный на аромате старой обуви, пыли и плесени, перемешанных с кухонным чадом и кисловатой вонью мочи. Таня пошарила рукой по стенке – вспыхнул свет.

Стены коридора были увешаны детскими ванночками, велосипедами, шкафчиками, запертыми на амбарные замки, охотничьими сапогами, облепленными засохшей грязью, ржавыми эспандерами, тазами со сбитой эмалью. Провода наружной электропроводки змеились между шестью дверьми, выкрашенными темно-синей краской, перед каждой лежал стертый половик.

– Добро пожаловать в домашний музей, – Мотл явно передразнивал Таню. – Перед вами постоянная экспозиция под названием «Комсомольская юность моя». Над инсталляцией работали жильцы палаты, простите, квартиры номер семь с целью наиболее достоверно воссоздать зрительный ряд одесской коммуналки на рубеже двадцатого и двадцать первого веков. В экспозиции использованы элементы мультимедиа, посетители не только видят, но и обоняют.

Дверь в Танину комнату открылась без приключений, я слегка замешкался на пороге, и Таня, верно оценив причину замешательства, тут же подсказала.

– Удобства прямо по коридору, перед кухней. Свет я сейчас включу. Мой круг для унитаза третий слева.

Я двинулся по коридору. Общий туалет перед общей кухней – забытые радости совместного быта. Шесть лампочек на стене, выключатель у каждого в комнате, шесть накладных сидений – кругов для унитаза. Далекие милые были...

Я отворил дверь и замер на пороге. Реальность не всегда соответствует ожиданиям. Но на сей раз, она превзошла их, и превзошла намного.

Тусклый свет сорокасвечевой лампочки с трудом обнимал каморку, размерами стремящуюся к платяному шкафу. Потолок, словно стропила в средневековом замке, скрывался в темноте, а на стенах, вместо рыцарских доспехов и мечей, висели потертые круги. «Владелец замка» – унитаз, занимал почти все свободное пространство. Выглядел он далеко не лучшим образом. Подтеки цвета засохшей блевотины покрывали его когда-то белые внутренности, сколы и трещины струились вдоль боков, словно морщины. Чтобы оставить такие следы, жильцы квартиры номер семь должны были испражняться камнями и металлической арматурой. Впрочем, судя по куче перепачканных обрывков газеты в помойном ведре, арматурой тут и не пахло, а пахло обыкновенными фекалиями, да еще не первой свежести. Ведро, судя по запаху, не выносили уже несколько дней.

Между унитазом и стеной, развернутый наискось, покоился мятый алюминиевый таз. В нем растеклась тошнотворного вида половая тряпка. Тряпка источала тяжелый запах гниения. Добровольно зайти в эту «беседку ароматов» могла заставить лишь очень большая нужда, а мысль о возможном соприкосновении моего тела с «владельцем замка», даже через доспехи, вызывала позывы рвоты. Нет, такие «удобства» нам не нужны. Лучше потерпеть до гостиницы. Так и не переступив порог, я плотно затворил дверь.

Большая пятиугольная комната с высоким окном была оклеена обоями цвета греческой терракоты. Четыре книжных шкафа, круглый стол с тремя стульями, два кресла под торшером, журнальный столик с аккуратной стопкой журналов, диван – кровать, письменный стол, буфет старинной работы. На стене «Охотники в снегу» Брейгеля. Жилище интеллигента.

– Сейчас, сейчас, вода уже закипает! – Таня распахнула дверцу буфета, достала чашки, блюдца, ложечки, соломенные подставки, пузатый заварочный чайничек.

Электрический чайник, примостившийся на подоконнике, зашумел, подавая признаки нетерпения. Закончив сервировать стол, Таня вытащила из буфета керамическую коробочку, осторожно извлекла из нее несколько щепоток травы и бросила в чайничек. Все правильно, чай нельзя брать ложкой, только пальцами. Большой чайник на подоконнике заклокотал и щелкнул. Таня вытащила его из подставки, поднесла к столу и, приподняв на уровень груди, аккуратно направила дрожащую струю кипятка в горловину. По мере наполнения, она потихоньку опускала руку, и, когда вода поднялась до самого верха чайничка, носик большого чайника почти коснулся горловины. На стол не пролилось ни одной капли.

– Браво, Таня! – Мотл слегка похлопал одной ладонью о другую. – Четко исполнено.

Спустя несколько минут Таня разлила чай по чашкам и пригласила нас к столу. Я осторожно сделал первый глоток.

– Ну, как? – Мотл отпил из своей чашки и выжидающе поглядел на меня.

– Неплохой чай, совсем неплохой. Можно даже сказать – хороший.

Я отхлебнул еще глоток:

– Спасибо, вкусно.

– Мне приятно, что вам вкусно. Это Мотл меня научил так заваривать, ему спасибо.

– Кто я, – потупил глаза Мотл. – Так, скромный труженик духовного фронта.

– Но вы так и не ответили на мой вопрос, – продолжила Таня.

– На какой из них? Вы не перестаете спрашивать.

– На самый главный. Вы ускользаете от прямых ответов, начинаете говорить и тут же, будто улитка, прячетесь в домик легенд и побасенок. Неужели нельзя прямо и четко изложить предмет; кто захочет – примет, кто не захочет – плюнет.

– Танюша, не вари воду, он так и делает, неужели не понимаешь?

– В присутствие человека, Мотл, не говорят о нем в третьем лице. Сколько раз можно повторять?

– Таня, проблема не во мне, – я отхлебнул еще глоток и одобрительно покачал головой. – Сегодня я рассказал вам несколько важных вещей. Концентрат, выжимку из многих книг. Глубокие истины, как правило, выглядят просто. Мода последнего столетия, расцвечивать, украшать идеи вычурными финтифлюшками, приучила с презрением относиться к тому, что выглядит незамысловато. Поэтому вам кажется, будто я ускользаю от вопросов. На самом деле, вы получили больше, чем в состоянии переварить. Отложите лекцию в сторону, вернитесь к ней через неделю. Поразмышляйте и снова отложите. Обещаю, чем больше вы станете размышлять над этим, тем больше ответов поднимут голову из песка.

– Замечательный ответ, жму руку! – Мотл слегка наклонил голову, словно отвешивая поклон. – Я бы назвал его универсальным, так можно отвечать на любые возражения по любому поводу. Но вернемся к рассказанной истории. Ты хочешь сказать, будто Мария настолько подробно проникла в историю Оливии и Себастьяна, что сумела описать даже посещение сада Космоса?

– Не сама Мария. Подробно история изложена в записках первого историографа движения – Гамнета. Его записи редактировал сам Бенволио, а уж он-то знал, как выглядит сад.

– А кто такой Гамнет? – в глазах Тани загорелся неподдельный интерес. – Очень необычное имя, вы бы не могли рассказать подробнее?

Она выглядела, точно почуявший добычу хищник. Имя явно вызвало у Тани поток ассоциаций. И недаром.

– Как, разве вы не слышали о Гамнете? Мотл, ты не рассказывал?

– Гамнет, кто такой Гамнет? – удивился Мотл. – Уважаемый профессор приезжает в глубинку и рассчитывает отыскать тут коллег по кафедре. Дикие мы, темные, малограмотные. Рассказывай, не томи.

– Мотылечек, – серьезным голосом произнесла Таня. – Тебе компресс не нужен? Поди, вся грудь в синяках?

– Не, я осторожно, – улыбнулся Мотл. – И вообще, понарошку. Профессор ведь все понимает…

– Понимает, понимает…

«Участвовать в их пикировке я не намерен. Но, честно говоря, мне такая эквилибристика тоже доставляет удовольствие. Приятный полет над поверхностью вещей, отдых между нырками».

– Так рассказывать о Гамнете, или переведем разговор на медицинские темы?

– Вещай, – благостно разрешает Мотл. – Нас больше нет, остались только уши, направленные в твою сторону.

– Появление и исчезновение Гамнета – одно из самых загадочных происшествий за всю историю психометрического движения. В один из дней конца шестнадцатого века, на боковой улице маленького городка психометристов нашли ребенка. С виду мальчику было лет двенадцать, но, к величайшему изумлению, выяснилось, что он не умеет говорить. Изумление возросло еще больше, когда ребенок взял в руки перо и вывел на листе бумаги слово – Гамнет.

Бедолагу определили в многодетную семью психометристов, и через полгода он превратился в нормального мальчика. Научившись говорить, он рассказал то, что знал о себе. А знал он совсем немного.

Всю жизнь Гамнет провел в домике из одной комнаты, туалета и бани. Раз в день в дом приходил человек, закутанный в черный плащ, и кормил мальчика, раз в неделю мыл его в бане, подстригал ногти и волосы. Он ни разу не произнес ни единого слова и ни разу не отодвинул плащ, закрывающий лицо. Гамнет не подозревал о существовании других людей, никогда не слышал музыки, знал только вкус дешевой похлебки и грубого ржаного хлеба.

Однажды человек посадил Гамнета за стол, вложил в его пальцы перо и, водя своей рукой, написал слово. Он повторил это несколько раз, пока мальчик смог проделать упражнение самостоятельно. Убедившись, что урок хорошо выучен, человека вывел Гамнета из домика и повел за собой через лес. Шли долго, от запахов, цветов и звуков у мальчика кружилась голова. Когда лес начал редеть и сквозь стволы стали просвечивать дома, человек вывел ребенка на дорогу, поставил лицом к городу и легонько толкнул в спину. Спустя несколько шагов мальчик обернулся, но незнакомец уже исчез.

Единственное слово, которое ребенок умел писать, стало его именем. Попав в нормальную среду, он стал впитывать знания с жадностью голодного. Скорость развития мальчика была невероятной: месячную программу обучения Гамнет проходил за неделю. Через три года он закончил школу, и вскоре о нем заговорили, как о восходящей звезде психометрии. Слух дошел до самого Бенволио, и Мастер пригласил Гамнета учиться в его школе.

Тут я вынужден прервать повествование и вернуться к себе. Я пишу эти строчки в гостинице, за окном тусклая, плохо освещенная громада Одессы. В желтом кругу моей настольной лампы все бесспорно и просто, легко раскладывается по полочкам. Объяснимо и понятно. Почему же я исписываю десятки страниц, ночь за ночью?

Мои записи похожи на письмо, бесконечное письмо. Но кому? Письма – знаки приязни, дружбы, часто любви. Неужели к самому себе? Нарциссизм? Вряд ли, я далек не только от самолюбования, но и от минимального довольства, моя личность, я сам, мне не очень приятны. Годы, десятилетия потрачены на улучшение сего, не внушающего симпатии субъекта, но даже до минимального результата еще далеко.

Хотелось бы думать, что адресат – Космос, а записи – способ разговора, общения. Не все, выводимое моей рукой, результат размышлений, часто я записываю странные мысли, словно пришедшие извне, надиктованные другой волей. Там, за границей меня, простирается только никто, Никто с большой буквы, и все сущее – не более, чем диалог между мной и этим Никто.

Порой мне кажется, и с годами это ощущение становится острей, будто клокочущий и пузырящийся мир – лишь воплощение моих фобий, спроецированных на других людей, а сами люди – пустышки, предназначенные для выявления пристрастий или антипатий. Не к ним самим – разве можно ненавидеть или любить ночной горшок, их смысл и предназначение утилитарны, а к большему, наполняющему их губчатые тела манекенов. Через них я веду разговор с самим собой, ибо Никто, на самом деле – зеркальное отражение моего Я.

Меня пугают такие мысли, я гоню их прочь, выдавливаю на окраину сознания, туда, где они превращаются в серый мерцающий клубок пустоты. Но и там они не спят, притаившись, точно хищники в засаде, дожидаются минуты слабости, когда горечь неудачи заслоняет реальность, чтобы одним прыжком вцепиться в загривок и повалить, подмять под себя душу, ослабленную унынием.

Люди раздражают меня все больше и больше. Куда приятнее иметь дело с книгами, я ухожу за ряды строк, словно в лес, скрываюсь за буреломом запятых, прячусь между страниц, будто среди стволов. С книгами проще, они если и обманывают, то никогда не меняют своего мнения, оставаясь на той же позиции, когда к ним ни обратись. В книгах можно найти ответ на любой вопрос и тут же отыскать противоположный, они – как бескрайнее море, в котором я вожу сачком, вылавливая то сверкающую перламутром ракушку, то трепещущую рыбку, то мохнатый куст водорослей. В море нет дорог, а в книгах нет однозначных ответов, можно отыскать любые, главное, найти те, к которым прилипает твое сердце.

Гамнет прожил рядом с Бенволио около восьми лет. За эти годы он превратился из подающего надежды ученика во второго человека движения. Работоспособность Гамнета была невероятной, спал он три часа в день, и то не подряд, а по двадцать – тридцать минут. Объем проделанной им работы поражает: Гамнет собрал все документы, легенды, предания, книги, устные рассказы, относящиеся к психометрии, прочитал и проанализировал гигантское количество информации и написал первый том «Истории психометрии». Более того, он разработал подход и позиции, с которых мы до сих пор рассматриваем мир и место психометрии в нем. Тут нужны были не просто феноменальная память и работоспособность, а нечто иное.

– Вы бы не могли уточнить, о чем идет речь? – перебила меня Таня. – Я часто слышу об «особых способностях», «необыкновенном психометрическом даре», «уникальном таланте», но ни разу не смогла получить вразумительное объяснение, в чем конкретно они проявляются. Такое ощущение, точно меня водят за нос.

– Случай случаю рознь, но с Гамнетом проще, ведь у вас самой есть подобного рода способности. Вчера, в картинной галерее, и сегодня, во время прогулки по Спиридоновской, камни и люди, прошлый век и холсты, покрытые красками, сошлись вместе, вычленив из мира некую нить, держась за которую, не боишься заблудиться в бесконечной россыпи имен и событий. Мелкий, давно позабытый случай, нанизываясь на эту нить, вдруг оказывается значительным событием, а актеры третьего плана занимают место на авансцене. Процесс, подобный вязанию, когда из ничем не примечательных ниток вдруг создается замечательный узор. У Гамнета способности к такому «вязанию» были уникальными: он сумел разобраться в хитросплетениях множества судеб, событий и влияний, вычленив из мирового шума историю психометрии.

Помимо других талантов, Гамнет обладал удивительной ясностью стиля: написанные им статьи можно изучать как образцы риторики. К сожалению, его вклад в психометрию оборвался почти в самом начале пути. Во время выполнения упражнений в доме Бенволио, Гамнета внезапно вызвали из зала. Такое допускалось только при чрезвычайных обстоятельствах. Гамнет сбежал вниз по лестнице парадного входа, вышел за дверь и исчез навсегда. Привратник, вызвавший Гамнета, рассказал о человеке, закутанном в черный плащ, попросившим передать записку, утверждая, что разговор идет о жизни и смерти.

С тех пор прошли сотни лет, но тайна Гамнета так и осталась неразгаданной. Кто он, откуда пришел и куда исчез – мы не знаем и, скорее всего, не будем знать никогда. Исчезновение второго человека движения вызвало много разговоров, поползли слухи, один невероятнее другого. Наиболее скандальная гипотеза предполагает, будто Гамнет – незаконнорожденный сын английской королевы Елизаветы и ее любовника, графа Лестерского.

– С таким же успехом можно утверждать, будто Гамнет, – это умерший в младенчестве сын Шекспира, – опять перебила меня Таня. – Мальчик не умер, а был украден и спрятан. Зачем, с какой целью – да мало ли причин! Хотели выкуп, желали отомстить, просто решили позабавиться. Времена тогда стояли жестокие, и забавы тоже не отличались изысканностью.

– Причем здесь Шекспир? – удивился Мотл. – Так и Коперника можно приплести, и Джордано Бруно. На костре сгорел его двойник, а сам астроном сбежал, выкрал своего сына и жил с ним в лесу. А говорить не научил, опасаясь разоблачения.

– Просто чушь! – сверкнула глазами Таня. – Во-первых, по времени не совпадает, а во-вторых, лишено маломальского обоснования. Из тебя КВНовский дух не выветрился, Мотл.

– Не большая чушь, чем твой Шекспир.

– Меньшая, куда меньшая, ведь сына Шекспира действительно звали Гамнет! Вот погоди, Стивен Гринблат разыщет новые факты и опять поразит мир очередным объяснением.

– А это еще кто?

– Не психометрист, Мотл, он не психометрист. Один профессор, ты его не знаешь.

«Странно, все-таки странно выглядит это пикирование. Так ведут себя при чужих только близкие люди. Роман у них, что ли? Роман? У Мотла? Не может быть! Но в чем тогда дело?»

– Давно хочу сказать тебе, Танюша, – Мотл встал со стула и решительно двинулся в другой конец комнаты. – Для духовного путешествия ты слишком серьезна. Голос твой серьезен, жесты серьезны, глаза, зубы. Знаешь, о чем это говорит?

Комната быстро кончилась, Мотл постоял несколько секунд у окна, развернулся и пошел обратно.

– Я занимаюсь важными вещами, – продолжил он на ходу, – и сама я тоже важная, очень важная, совсем важная. А стрекотание муравьев, их мелкое гоношение и клекот меня раздражают, раздражают, раздражают!

Мотл наткнулся на стул, с недоумением взглянул на него и сел, приняв ту же позу, в которой находился минуту назад.

– Проблема в неточности масштаба, ориентировки себя на карте мира и времени. Ты слишком окружена книгами, написанными всякими идиотами с манией величия. Каждый писака метит в пророки, щеки раздуты до размеров монгольфьера, иначе просто не заметят. Мания величия – заразная болезнь, передается через текст. У тебя она пока в легкой форме. Если начнешь по-серьезному учить психометрию, то твои проблемы и страсти моментально смаштабируются. Они настолько мелки, что воспринимать их без юмора просто невозможно.

– Мотл, муравьи не стрекочут, и уж тем более не клекочут. Следи за речью, иначе будешь казаться смешным. Ты меня не раздражаешь, а огорчаешь: мир достаточно серьезная вещь, и относиться к нему надо с уважением. Твой так называемый юмор не более, чем бегство от проблем, защита, типа бычьего жира, которым в древности мамлюкские воины смазывали щиты, дабы стрелы не впивались, а соскальзывали. И сердце у тебя покрыто слоем такого жира, все от него отскакивает!

Книги пишут не циники, а идеалисты, книги – единственная непреходящая ценность. Не окажись у истоков вашего движения сын Шекспира, в памяти остались бы лишь рассказы старичков о чудесах и знамениях. Если бы ты меньше тратил времени на упражнения и почаще открывал книги, то сразу бы заметил, как Гамнет обошелся с психометрией. Он превратил ее в литературу: история Оливии чересчур похожа на трагедии его отца. И спасибо ему, в такой интерпретации ее, по крайней мере, можно слушать или читать.

– Твой Шекспир меня умиляет. Наша жизнь – игра! Слова, написанные на льду, пышный пустоцвет ложного красноречия. Но твоя логика меня умиляет больше риторики Шекспира, – Мотл усмехнулся. – От робкого предположения ты сразу, минуя фазу доказательств, перескакиваешь на стадию абсолютной уверенности. Кто сказал, будто наш Гамнет – сын Шекспира? Имена похожи? Это еще не доказательство! И обезьяна похожа на человека, но никому в голову не придет предположить, будто она потомок графа Лестерского! Точно так в твоих книжках строятся теории: какой-нибудь дурень бросит идею на три гроша, а потом пускается в многословные уточнения терминов, осыпая оппонентов упреками. Тех, кто не согласен с его мнением, он c легкостью записывает в простофили, тех же, кто запутывается в разглагольствованиях и с умным видом кивает головой, он немедленно причисляет к отряду избранных, обещая в скором будущем посвятить в сокровенные тайны. Девяносто процентов написанных книг – ложь, надувательство, игра самолюбий и жонглирование терминами. Мир – не более чем игра, затеянная Космосом для пользы человека, и играть в ней нужно по установленным правилам, а не изобретать собственные.

– Гуру, пророки и прорицатели – вот, кто настоящие шарлатаны. Если хочешь отыскать подлинных надувал – не ходи в библиотеку, поищи на духовном рынке. Единственное, с чем я могу согласиться, – сказала Таня, – что мир – игра. Однако и это высказывание принадлежит Шекспиру, надеюсь, сие известно вашим мудрецам?

– Я вынужден покинуть вас на несколько томительных минут, – Мотл встал со стула и грациозно помахал рукой. – Да простит мне прекрасная дама вынужденное отсутствие.

– Дама прощает, – Таня поднялась с кресла, подошла к двери и щелкнула выключателем. – В знак благосклонности и понимания она включает свет, дабы галантный кавалер не нарушил целостность окружающей среды.

Мотл шаркнул ногой и вышел. Бедняга, что ему сейчас предстоит! Впрочем, скорее всего, он попросту не замечает прелестей коммунального быта, как не замечал их я, до отъезда в Израиль.

– Психометрия и Шекспир, – Таня посмотрела на меня, ожидая ответа. – Есть разночтения, или Гамнет все свел воедино. Вот, например: мир – театр, люди – актеры? Вы согласны?

Она уселась в кресло, сбросила на пол домашние тапочки и поджала ноги.

«Говорить с каждым на его языке. Это действительно не просто».

– Все зависит от смысла, который вы вкладываете в эти слова. Обычно их воспринимают, будто индульгенцию, – если мир игра, то в ней допустимы всякого рода шалости. Другие актеры тоже ведь наверняка мухлюют. Когда такая интерпретация заложена в основу мировоззрения – хорошего не жди. Мотл имел в виду нечто иное. Игра – упражнение для души. Смысл нашего мира – пройти определенные испытания, выстоять в них, исправить недостатки.

– Он все в игрушки играет, Мотылечек, детства не хватило. Для него духовность – красивая жизнь, блестки на новогодней елке, подарки Деда Мороза. Если б он знал, какую цену приходится иногда платить...

Таня осеклась. Потом вскинула на меня глаза, прицельно, будто двустволку.

– Скажите, а вы сны толковать умеете?

– Сам не очень, но есть правила, по которым можно понять, о чем идет речь.

– А кто составил эти правила?

– Космос через Мастеров.

– Если я расскажу вам сон, сможете его растолковать?

– Не я, Космос растолкует к вашему благу.

– Так-таки сам Космос? Прямо сейчас, в моей комнате?

– Ответ, полученный по правилам Космоса, и есть ответ Космоса.

– Хорошо, давайте попробуем.

Таня опустила глаза.

– Мне уже несколько лет снится один и тот же сон. Я иду по Успенской, сворачиваю на Осипова и оказываюсь перед входом в большой склад. Перед соседним домом стоят люди с автоматами, они подозрительно смотрят на меня, но я все равно вхожу. Склад пуст, пол в большом зале покрыт мусором, стены перепачканы и обшарпаны. Только одна стена – та, что напротив входа, сложенная из огромных неоштукатуренных блоков, довольно чиста. Посреди висит занавес из пунцового бархата, за ним должна скрываться дверь. Я ищу помещение для театра, мы ставим пьесу, очень важную, главную пьесу, все готово для представления, осталось только найти зал. Склад по размерам подходит, нужно лишь проверить, есть ли за занавесом комната для актеров.

Я подхожу к занавесу и вдруг вижу, что под ним кто-то бьется, перепархивает с место на место. Наверное, птица залетела и не может выбраться из тяжелых складок пыльного бархата. И вдруг, сквозь ткань пробивается клюв, длинный и острый, точно шило. Клюв исчезает, птица перебирается на другое место и снова прокалывает занавес. Я хочу помочь ей, выпустить, но боюсь прикоснуться к бархату, а вдруг в эту секунду там окажется клюв.

За моей спиной раздаются шаги, я оборачиваюсь и вижу мальчика, совсем еще ребенка. Он подходит к занавесу, несколько минут наблюдает за птицей и вдруг, когда клюв пробивает занавес на уровне его головы, подскакивает, раскрывает рот и зубами хватает клюв.

Таня похлопала ладонью по столу.

– Вот такой вот сон. Просто наваждение. Не больно и не боязно, но под ложечкой замирает.

Я выдержал паузу. Ответ пришел еще до конца Таниного рассказа, но выдавать его сразу негоже. Так поступают лишь краснобаи-проповедники, у которых на любой вопрос готов любой ответ.

– Первое правило толкования снов гласит: аллегория всегда приходит вместе с объяснением. То есть, тот, кто видит сон, знает, на самом деле, что ему хотели показать. К толкователям, обычно, обращаются люди, не решающиеся сказать себе правду.

Правило второе: сон идет вслед за толкованием. Как его вам объяснят, так он и сбудется. Хотите, чтобы я продолжил?

– Да, хочу.

– Вас мучит некая тайна, вы бы хотели поделиться с кем-нибудь, но боитесь последствий. Вероятно, дело довольно запутанное, поэтому вам нужно отыскать человека с детской прямотой восприятия и открыться ему.

Дверь отворилась, и в комнату вошел Мотл.

– Танюша, где у тебя полотенце?

– Сейчас, сейчас, – Таня легко поднялась с кресла, вдела ноги в тапочки, подойдя к буфету, достала из него полотенце.

– Вот спасибо, хорошо, положите на комод, – Мотл вытер руки, тщательно протирая каждый палец, словно бармен рюмки, и вернул Тане полотенце.

В этот самый момент, я понял, что больше не могу сдерживаться. Оставалось одно – спасаться бегством, придумав для него достойное оправдание.

– Мотл, – сказал я, – поднимаясь со стула, – пора в гостиницу. Мне нужно подготовиться к завтрашней лекции.

– Да, пора, – Мотл поднял брови и согласно покачал головой. – Завтра до трех у тебя свободное время, а в три, но ровно в три, я повезу тебя в Николаев. Там начала раскручиваться молодежная группа психометристов, надо ребят приободрить посещением высокого гостя.

– Спасибо, что зашли, – Таня улыбнулась. – Я очень вам благодарна за беседу, в особенности за финальную часть.

В холле гостиницы «Черное море» прохаживались два знакомых гаврика, М.Стороженко разбирала бумаги за стойкой.

– Ваш ключ, – она протянула увесистый брелок. – Приятного вечера. Если что-нибудь понадобится – звоните.

Сама любезность в облике усталой блондинки. Спустя полчаса я уже сидел за дневником. На третьей фразе раздался телефонный звонок.

– Добрый вечер, – голос Тани слегка дрожал. Или телефонная мембрана не точно воспроизводила звуковые колебания. – Я подумала над вашим предложением и пришла к выводу, что оно правильное. Если вы не возражаете, мы можем встретиться завтра, и я все вам расскажу.

Вообще-то говоря, никаких предложений я Тане не делал, она видимо, приняла мой совет – открыться человеку с детской прямотой восприятия – за намек. Утро у меня свободно, почему бы ни выслушать еще одну женскую тайну.

– Хорошо, Таня. Приходите к девяти.

– Спасибо и спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Сейчас уже половина второго. Большая часть спокойной ночи уже прошла, но зато весь предыдущий день записан. Можно расслабиться, улечься на кровать и перед сном почитать историю реховотской крепости.

История реховотской крепости

Из дневника Луи де Кафарелли

Перед самым отъездом я сумел выбраться за крепостные стены. План внутренних фортификаций, тщательно зашитый в правую штанину, требовал дополнений, получить их можно было, только обследовав крепость снаружи. Поводом для вылазки послужило посещение мамлюкского кладбища.

Кладбище расположено против северо-восточной стены цитадели, и на прощальном обеде с асфахсилархом я, вроде бы случайно, упомянул о почете, с каким во Франции относятся к воинам, павшим в боях за свободу и независимость республики. Их могилы превращаются в места поклонения: представители иностранных держав, посещающие Францию, считают своим долгом навестить захоронения и отдать дань памяти героев. Асфахсилар согласно покивал головой, и я тут же попросил разрешения совершить аналогичный поступок по отношению к мамлюкским храбрецам. После секундного колебания разрешение было даровано.

Обед у асфахсилара закончился поздно, но до темноты оставалось несколько часов, и я решил гнуть ветку, пока она молода. Мой проводник-охранник-соглядатай, тенью следующий за мной всю неделю, чрезвычайно удивился и тут же помчался за указаниями. Вернувшись, он заботливо предупредил, что ворота закрываются с последними лучами солнца, а ночевать за крепостной стеной строго запрещено.

Когда мы вышли из «Салах-эт-Дин» солнце стояло высоко, не вызывая причин для беспокойства. Сразу за створками проводник свернул налево, втиснулся в небольшую нишу в стене и поманил меня рукой. Я приблизился, не совсем понимая, чего он от меня хочет, как вдруг стена за его спиной повернулась, образовав узкий проход, проводник нырнул в него и пропал. Я последовал за ним, стараясь запомнить точное расположение ниши.

Крепость, вне всякого сомнения, опутана подземными ходами и лазами, ведут они в разные места, но один конец любого хода всегда находится внутри стен. Знать его расположение – бесценная информация для осаждающих.

Проход, по которому я шел через несколько шагов резко повернул направо, потом налево. Темнота, после яркого дня, показалась ослепляющей: опираясь обеими руками за шершавые стены, я продвинулся на несколько метров, пока не уперся в прохладную кладку. Идти дальше было некуда. В эту секунду раздался оглушающий скрип, и темноту прорезала молния. Так мне показалась в первую секунду, молния не исчезла, а начала расширяться, обращаясь в щель, а затем в проход. Протиснувшись сквозь него, я оказался на узкой полоске земли между черной стеной цитадели и рвом. Проводник ожидал меня, затаив улыбку, похоже, дверь, запирающую выход, он закрыл специально, чтобы напугать меня темнотой подземелья. Не заметив на моем лице признаков страха или напряжения, он слегка разочаровался, ткнул рукой на еле заметную тропинку и двинулся в путь.

Шли медленно, продираясь сквозь заросли засохшего кустарника; судя по всему, по тропинке давно никто не ходил. Горько пахло полынью, юркие ящерицы, нервно подрагивая хвостами, разбегались по щелям между камнями. Блоки, из которых сложена стена, чудовищны, длина большинства около десяти шагов, некоторые достигают восемнадцати. Высота блока составляет примерно половину длины, сложность постройки крепости сравнима только с пирамидами Египта: невозможно себе представить, кто и каким образом поднял верхние блоки стены на сорокаметровую высоту. Поверхность стены ровная, за монолит базальта не удалось зацепиться ни одному растению.

Примерно через четверть часа ходьбы мы обогнули «Слона» и вышли к северо-восточной части цитадели. Не знаю, чем объяснить охватившее меня чувство, но, проходя мимо основания «Слона», я пережил нечто похоже на страх. Воздух вокруг башни слегка дрожал, наверное, причина заключалась в перепаде температур: основание покрывала глубокая тень, в то время как верхушка была ярко освещена пылающим солнцем. Проводник тоже ускорил шаг, и вскоре мы оказались с внешней стороны «Царских» ворот.

Тропинка привела на большую площадку треугольной формы – основание треугольника примыкало к каменным створкам ворот, а узкая часть заканчивалась деревянным мостом. Мост хлипкий, на нем с трудом разойдутся двое мужчин: при первых признаках опасности его, скорее всего, немедленно сожгут. В любом случае, для переброски пехоты под стены он непригоден, кроме того, «Царские ворота» не самое лучшее место для штурма.

Площадка замощена булыжником и содержится в порядке, нет ни мусора, ни травы. Посреди возвышается пирамида, точное подобие египетских, только высотой в два человеческих роста. Вдоль основания пирамиды тянутся глубокие канавы, заполненные черной, отвратительно пахнущей грязью. Присмотревшись, я понял, что сгустки и комки есть не что иное, как свернувшаяся кровь. Неужели мамлюки приносят человеческие жертвы? И для чего меня привели сюда, напугать или в отместку за любопытство?

Заметив мое замешательство, проводник пустился в объяснения, и все быстро стало на свои места. Кровь принадлежит баранам, которых родственники режут в день смерти воина, узкий мост ведет прямо на кладбище, откуда баранов приволакивают к пирамиде. Сама пирамида стоит на этом месте несколько веков, кто и для чего ее построил, уже никто не помнит. Последние двести лет она олицетворяет мужество и стойкость мамлюкских воинов, наподобие памятников, которыми республика украшает площади городов Франции.

Разница между варварскими обычаями Востока и просвещенным Западом состоит лишь в том, что на торжественный обед в годовщину смерти мы, возвращаясь с кладбища, приносим из лавки уже готовое мясо, а тут его режут в непосредственной близости к могиле. У каждого народа свои традиции, и принимать их нужно такими, какие они есть.

По мосту мы перешли на кладбище. Способ захоронения у мамлюков весьма своеобразен, и мне пришлось задать несколько вопросов, пока порядок процедуры не прояснился окончательно.

Умершего раздевают догола, затем зашивают в специальный мешок из грубой ткани черного цвета и укладывают в могилу. Могила – это глубокая траншея, в одной из боковых сторон которой выкопана ниша. Тело укладывают в нишу, закрывают каменной плитой, и могилу зарывают. На холм водружают напоминающий пирамиду памятник из камней и ждут, пока он обвалится. Каким-то образом время разложения тела связано со временем разрушения пирамиды. Могилу вскрывают, извлекают из ниши кости, тщательно смывают остатки не успевшей до конца разложиться плоти и переносят в Усыпальницу. На освободившееся место укладывают другое тело, и цикл повторяется.

Усыпальницей называется расположенный полукругом холм, по своей длине почти равный северо-восточной стене цитадели. Сторона холма, обращенная к крепости, облицована белым мрамором, и в плитах, словно ячейки в сотах, пробиты ниши, по высоте и ширине равные длине кортика. В нишу укладывают кости и закрывают ее табличкой с именем.

По моей приблизительной оценке, в Усыпальнице за пятьсот лет захоронено около тридцати тысяч мамлюков, следовательно, сегодня под началом асфахсилара не более полка конницы. В масштабах европейских битв Франции такой союзник может показаться просто смешным, но здесь все выглядит совсем иначе, и полк мамлюкской кавалерии может принести Командующему ни с чем не сравнимую пользу.

Пытаясь как можно более точно определить количество захоронений, я, напустив на себя вид скорбной почтительности, прошел от одного края холма до другого, внимательно рассматривая таблички. Некоторые из них были пустыми, видимо ожидая будущих хозяев. Меня удивило, что пустые ниши не сосредоточены в одном месте и спросил об этом проводника. Его ответ оказался совершенно неожиданным, даже после недели пребывания среди мамлюков, я плохо себе представлял, насколько живы в их среде средневековые суеверия и сказки.

С полной серьезностью проводник объяснил, что когда пирамида на могиле не обваливается, ее спустя три года вскрывают, и всегда обнаруживают пустую нишу. Это означает, что воина взял к себе Хозяин Башни.

Произнося имя он выразительно посмотрел на «Слона», давая понять, о какой башне идет речь. На мои дальнейшие вопросы проводник наотрез отказался отвечать: не помогли ни золотые монеты, ни посулы и обещания. Во время нашего разговора из вершины башни вырвался столб пламени и бешено затанцевал над зубцами. Спустя минуту пламя успокоилось и превратилось в колеблющийся под ветром огненный палец. Я наблюдал его и раньше, по объяснениям, огонь служил ориентиром для отрядов мамлюкской кавалерии, патрулирующей по ночам дороги, словно свет маяка для кораблей в океане.

Маяк зажигали незадолго до наступления темноты, и, увидев его, проводник страшно заторопился. Обратную дорогу до ворот мы проделали почти бегом, но на ходу он успел рассказать, что факелом пользуются воины Хозяина Башни, превращенные в ифритов. По ночам они вылетают из окон в верхнем ярусе «Слона» и пьют огонь.

Напившись, ифриты становятся очень злыми и рыщут по окрестностям в поисках добычи. Горе незадачливому путнику, опоздавшему укрыться в стенах крепости или позабывшему плотно запереть за собой дверь. Ифриты высасывают из него кровь, а труп относят в Башню. Хозяин вкладывает в тело душу волка и отправляет на задание. Задание всегда одно: отыскать в указанной Хозяином стране врага мамлюков, приблизиться к нему и заколоть отравленным кинжалом. Волк не боится смерти, почти не нуждается в пище и отдыхе, цель его существования – выполнить приказ Хозяина. Он может неделями поджидать врага в засаде и умрет с радостью и облегчением.

– Вот, – указал проводник на крупную звезду, проступившую сквозь синеву темнеющего неба. – Покровитель Башни, «менкаб зиленнан», а упрощенно «менкалинанан» – страшная Коза. Стоит волку обратиться к ней, как тотчас получает он духовное подкрепление – энергию, позволяющую обходиться без еды и сна.

На мой вопрос, значит ли это, что у мамлюков кроме имама и эмира есть еще один руководитель – Хозяин Башни, а помимо Аллаха милосердного – звезда «менкалинанан», проводник замолк и до возвращения в крепость не произнес ни одного слова.

Все мои дальнейшие расспросы не принесли никаких результатов. Я натыкался на удивленное поднятие бровей и уклончивые ответы. Тем не менее, по реакции собеседников я пришел к совершенно однозначному выводу: в крепости существует некая тайная структура власти, основанная на суевериях и страхах, и ее сила сравнима с силой эмира. Все это нужно иметь в виду при дальнейших контактах с мамлюками».

Здесь заканчивается дневник генерала Луи де Кафарелли, вернее, его часть, имеющая отношение к истории реховотской крепости. Многие страницы генерал посвятил описанию интимных подробностей своей жизни, и сведению счетов с более удачливыми в военной карьере сослуживцами. Поскольку Клари Дезире, последняя любовница генерала, через сводную сестру, вышедшую замуж за Жозефа Бонапарта, стала частью императорской семьи, Талейран, получивший дневник, благоразумно скрыл его в архивах министерства иностранных дел. Муж Клари, Бернадотт, через несколько лет стал королем Швеции, и дневник, компрометирующий королевскую чету, остался на месте, дожидаясь своего часа. Однако, весьма вероятно, что о нем просто-напросто позабыли.

К сожалению, о тайной структуре власти в крепости мамлюков практически ничего, кроме упоминания в записках генерала, не известно. Пожар, уничтоживший крепость, уничтожил вместе с нею и все документы. Сами же мамлюки были почти поголовно истреблены, поэтому сегодня мы можем только строить догадки и высказывать предположения.

Скорее всего, в реховотской крепости действовали последователи Хасана, Старца горы, основателя секты ассасинов из Аламута. Когда Халаку, внук Чингисхана, разрушил Аламут, центр деятельности секты перенесся в Египет. Вероятно, там под ее влияние подпали и мамлюки. Можно даже предположить, что райский сад, построенный Хасаном в аламутской крепости, был повторен в главной башне реховотской.

Про аламутский сад осталось довольно точное свидетельство: Халаку-хан, захватив крепость, приказал своему визирю Джувейни исследовать библиотеку преемников Старца Горы. Джувейни оказался настоящим ученым, за несколько лет работы он пересмотрел тысячи томов библиотеки и написал книгу, в которой подробно рассказал об организации ассасинов, принятых в ней обычаях и обрядах. Благодаря этой книге стали известны многие тайны, раньше открываемые только самым посвященным.

Название секты Джувейни выводит от слова «гашиш», которым одурманивали неофитов. Обряд посвящения в члены секты происходил примерно следующим образом:

«После того, как юноша, выпив дозу усыпляющего питья, погружался в глубокий сон, его переносили в один из уголков чудесного сада. Когда он пробуждался, взору неофита представало великолепное зрелище: очаровательные полунагие девушки пели и танцевали вокруг него. Ошеломленному юноше гурии предлагали на золотом подносе самые изысканные яства, а когда он насыщался, развлекали его изощренными любовными ласками.

В саду росли роскошные деревья, усеянные плодами, по мраморным руслам струились ручейки. Попробовав напиться, юноша с изумлением понимал, что пьет вино. Опьянев, он засыпал, а, просыпаясь, оказывался в объятиях новых гурий. Такая райская жизнь продолжалось три или четыре дня, пока юношу вновь не усыпляли снадобьем и выносили из сада. Проснувшись, он был абсолютно убежден, будто побывал в раю и готов был на любые поступки, лишь бы вновь очутиться среди гурий».

Марко Поло, посетивший в 1271 году Аламут, оставил похожее описание:

«В очаровательной долине между двумя высокими утесами Старец Горы разбил роскошный сад, где росли диковинные плоды и благовонные кусты. В разных уголках сада высились дворцы разнообразной архитектуры, украшенные золотом, картинами и богатыми шелковистыми коврами. Тут и там били родники, из которых текли подаваемые по невидимым трубам вино, молоко, мед и чистая вода. Каждого, кто попадал в это благословенное место, встречали соблазнительные девушки, обученные искусно петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах, а главное, им не было равных в искусстве обольщения. Одетые в драгоценные наряды, они целый день забавлялись и резвились в саду и увитых зеленью беседках.

Но зачем было создано такое великолепие? Магомет обещал тем, кто повинуется его законам, радости рая в обществе очаровательных гурий. Хасан, основатель ордена ассасинов, внушил своим последователям, будто он тоже пророк и ровня Магомету, раз у него есть право впустить заслуживших его милость в рай еще при жизни. А чтобы никто из посторонних не мог найти вход в сад, Хасан построил неприступную крепость, через которую, воспользовавшись потайным ходом, можно было попасть в эту чудесную долину».

Старец Горы делал своими федаюнами только самых отважных и красивых парней, их безграничная преданность Мастеру и его замыслам стала жуткой легендой от Великой китайской стены до дворца Карла Великого. Королей убивали на тронах, визирей находили отравленными, принцев закалывали прямо в церкви, перед алтарем.

По заказу Ричарда Львиное Сердце ассасины убили его соперника, Конрада де Монферрата. Двое из них стали рядом с принцем во время молебна, казалось бы, целиком поглощенные духовной работой. Но, как только представился момент, они одновременно вонзили в него свои кинжалы. Одного из убийц схватили на месте, второму удалось скрыться. Он спрятался в церкви, но, услышав, что принц еще жив, нашел способ приблизиться к Монферрату и нанести ему еще один удар. Убийца умер во время изощренной пытки, не издав ни единого стона. На пути к однажды вкушенному раю ассасинов невозможно было остановить.

Влияние секты на политику того времени совершено не соответствовало ее численности: Старец Горы отдавал указание, и федаюны проникали в самые недоступные места, пряча под полой одежды отравленные кинжалы. Секта стояла над государствами, выше царей и султанов, судьбы тогдашнего мира решались не в Багдаде или Константинополе, а в Аламуте.

С годами политическое влияние последователей Старца Горы постепенно сошло на нет, но духовное наследие секты прочно укоренилось в мусульманском самосознании, сильно повлияв и на христианскую культуру. Представление о рае, как о саде чувственных наслаждений, стало настолько расхожим, что Эдмунд Спенсер в конце шестнадцатого века, пишет поэтическую книгу «Королева фей», где сад наслаждений – не награда, а испытание, которое настоящий рыцарь преодолевает, не поддавшись соблазну.

Но главная идея, принесенная ассасинами на пир духовных учений, есть абсолютное подчинение ученика воле учителя. Мастер знает короткую дорогу к дверям сада, Мастер стоит на высокой башне и, наблюдая за бредущими по лабиринту, подталкивает их к выходу. Блуждающему толчки могут показаться болезненными, даже смертельными – но это лишь внешняя сторона, на самом деле Мастер всегда прав. Смерть по указанию учителя – не трагедия, а лишь хорошее начало правильного пути.

Суфии развили и обосновали мысли Старца Горы, окутав их флером мистики и священного таинства, а Гурджиев перевез идею жертвенного подчинения в Европу.

После разрушения Аламута монголами условия существования секты резко изменились. Разбить такой роскошный сад уже не было возможности, и в Египте ассасинам пришлось довольствоваться малым. Как пишет Ибн-Батута, великий путешественник четырнадцатого века: «я нашел ассасинов в Александрии, но теперь, утратив самостоятельность, они стали только стрелами, при помощи которых султан поражает своих врагов».

Сад, вернее, небольшая его часть, скорее, лужайка, расположился в подземельях неподалеку от Мемфиса. На поверхности земли наблюдатель мог увидеть лишь основание разрушенной башни да хижины пастухов, пригонявших к ночи отары овец. Вполне вероятно, что, уйдя из Египта, ассасины, внедрившись в среду мамлюков, скопировали привычную обстановку и повторили сад в подземельях «Слона».

В 1252 году султан Египта Бейбарс серией молниеносных кампаний урезал Иерусалимское королевство крестоносцев: на юге были потеряны Яффа, Кейсария и Арсуф, на севере уничтожено Антиохийское княжество. Ранней весной отряды мамлюков осадили реховотскую крепость, на протяжении последних ста тридцати лет принадлежавшую тамплиерам. История падения крепости подробно описана в знаменитой «Хронике», составленной Робером де Клари, рыцарем, лично принимавшим участие в ее обороне.

«Ордена тамплиеров и святого Иоанна заняли почти все важные замки на побережье Палестины, расширив и восстановив их. Но соперничество и прискорбная ревность, разделявшая Ордена, побудили их воспользоваться при строительстве замков противоположными архитектурными стилями. Тамплиеры, которых всегда подозревали в склонности к ереси и таинственным наукам Востока, возродили традицию Юстиниана такой, как она сохранилась в полуразрушенных крепостях северной Сирии. Госпитальеры, в силу своей консервативности, приняли за образец фортификационную школу, процветавшую во Франции.

Ибетлин (реховотская крепость) был несметно богат и построен разумно и прихотливо. Цитадель, мрачное сооружение огромной высоты, осталась без изменений со времен владычества сарацинов, и квартировал в ней Сенешаль и приближенные к нему рыцари. В башнях хранились казна, припасы, содержались пленные, вершились допросы и казни. На территорию замка могли входить только командоры, братья-рыцари и сержанты конвента; оруженосцы, туркополиры и прочий люд допускались лишь к воротам.

Таинственность породила много слухов, и я сам слышал, как один простолюдин рассказывал другому про обряд поклонения Голове, якобы происходящий по воскресеньям в главной башне цитадели. Насколько достоверны его слова, я не могу судить, ибо ни разу не участвовал, не слушал, не был приглашен и не приглашал на отвратительную церемонию подобного рода, и, скорее всего, вся она не более чем плод завистливых выдумок и подлых умыслов. История о Голове следует за орденом, как муха за хвостом коня, и я не могу не привести ее целиком, дабы нелепица дурного вымысла отринула самое себя за грань здравого смысла.

«Один тамплиер, сеньор де Зивон, любил знатную даму де Баламина; но та была отнята у него смертью в совсем еще юном возрасте. В ночь после похорон обезумевший от любви рыцарь проник в могилу, открыл ее и удовлетворил свое желание с безжизненным телом. И тогда из мрака донесся голос, приказывающий ему вернуться на сие место девять месяцев спустя, дабы найти плод своих деяний.

Рыцарь повиновался приказанию, и когда подошло время, снова открыл могилу; меж больших берцовых костей скелета он нашел Голову.

«Не расставайся с ней никогда, – сказал тот же голос, – и она принесет тебе все, чего пожелаешь».

Рыцарь унес Голову с собой, и с того дня всюду, где бы он ни был, во всех делах, какие бы он ни предпринимал, голова была его ангелом-хранителем и помогала ему творить чудеса, а после его смерти стала собственностью ордена».

Большой двор Ибетлина разделялся на две части: во внутренней возвышался огромный Храм дивной красоты, точное подобие разрушенного римлянами Храма Соломона. И был Храм тамплиеров богатым и благородным: все дверные петли и задвижки в нем были выкованы из чистого серебра. Стены Храма покрывала золотая мозаика, а настил был из белого мрамора, такого гладкого и прозрачного, что казалось, будто он из хрусталя. Каждый столб в главном нефе был сделан из яшмы или порфира и приносил исцеления: этот врачевал от боли в пояснице, когда об него терлись, тот снимал боли в боку, а другие помогали от других болезней.

В центре Храма располагалась святая святых, укрытая от нескромных взоров покрывалом из пурпурного бархата, пышно расшитого золотом. В нее заходил только Великий Магистр Ордена в те дни, когда посещал Ибетлин, и была она столь богата, что невозможно ее оценить. Доска жертвенника, где Магистр воскурял благовонную смесь, была из золота и драгоценных камней, расколотых и сплавленных вместе; так приказал сделать один из предыдущих Великих Магистров, а доска эта была длиною в 14 стоп. Жертвенник окружали серебряные столбы, поддерживающие терем, сделанный, как колокольня из литого серебра.

А простолюдины и завистники утверждали, будто в святая святых возвышался идол по имени Бафомет с головой козы и телом человека, но с крыльями и раздвоенными копытами, и Великий Магистр целовал копыта и возливал к основанию хвоста кувшин человеческой крови, которую брали у провинившихся, но все это злостные выдумки и подлые сплетни. К ним же относятся домыслы, будто рыцари, давшие обет безбрачия, утешают свое влечение противным природе способом, изливая пламя похоти на мальчишек-сарацинов, которых они вылавливают по всей округе и отвозят в замок для противоестественных утех, а, насытившись, казнят страшной казнью, о которой я расскажу дальше.

У кольца великих врат Храма, полностью выкованных из чистейшего серебра, висела трубка, сделанная из неизвестного сплава; а величиной она была с пастуший рожок. Когда больной человек, терзаемый недугом вроде пучения живота, вставлял в рот эту трубку, то едва лишь он ее, бывало, вставит, как трубка прилипала к его горлу и высасывала из него всю немочь, так что вся она вытекала вон через глотку. И трубка держала больного весьма крепко, заставляя его изнемогать от натуги, закатывая глаза, и не мог он уйти до тех пор, пока трубка не заканчивала свою работу. А кто был больше болен, того трубка и держала дольше; если же ее брал в рот здоровый человек, то трубка не держала его ни мало, ни много. Ранее хранилась чудесная трубка в монастыре святой Софии, что в Константинополе, но после взятия города доблестным франкским воинством, отобрали волшебную реликвию у греков, исказивших праведное учение, и с большими почестями и торжественностью перевезли на Святую Землю, где водрузили в Храме Ибетлина, приносить исцеление рыцарям святого Ордена.

Справа и слева от Храма стояли высокие дома, в них квартировали рыцари и оруженосцы, и располагались всякие лавки, для приобретения всего, чего требует тело и жаждет душа. В третьем дворе обитали туркополиры, унтер-маршалы и сержанты-командоры, находились конюшни, кузни, мастерские по ремонту и изготовлению оружия, доспехов; проживали шорники, шьющие сбрую, портные, пекари и прочий мастеровой люд с женами и детьми.

Посреди двора был столп, толщиной в три обхвата и добрых 150 стоп в высоту; и сделан он был из мрамора, а поверх мрамора покрыт медью, и опоясан крепкими железными обручами. В конце столпа лежала плоская каменная глыба, имевшая 50 стоп в длину и столько же в ширину. На ней восседал громадный лев сделанный из меди, полый внутри и с небольшим оконцем сверху, прикрытым железной решеткой, и служил этот лев для наказания виновных и устрашения заблуждающихся.

Когда ловили торговца на бесчестном ведении дел, или проклинающего святой Орден, или изрыгающего слова хулы на веру нашу и отцов ее святых, или ослушавшегося приказа старшего по званию, то собирался совет рыцарей, облеченных доверием Сенешаля, и выслушивали все стороны, и взвешивали дело тщательно и нелицеприятно, и выносили приговор. И сержанты-исполнители без промедления хватали приговоренного и тотчас поднимали его на столп по специальной лестнице, и опускали его в утробу льва, а решетку запирали на замок. А другие сержанты-исполнители поднимали на столп вязанки хвороста и, дождавшись, пока первые сержанты спустятся вниз, разжигали большое пламя и тоже спускались вниз. И раскалялся медный лев докрасна, а погребенный в его чреве претерпевал ужасные муки за совершенные им прегрешения и тем искупал их, дабы войти в мир грядущий в белых одеждах, очищенным от грехов.

Перед тем как умереть, стонал, и кричал, и выл приговоренный ужасно, а лев был сделан таким образом, что крики провинившегося превращались в львиный рев, разносившийся над крепостью и над всей округой для устрашения желающих согрешить и к радости праведников, идущих по истинному пути.

Когда пламя стихало и лев остывал, сержанты-исполнители доставали специальными крючьями тело, испекшееся, словно утка в жаровне, и отдавали мясо собакам, а кости хоронили за воротами замка, в специально отведенном месте, дабы не лежали злодеи рядом с праведниками. И было в те времена людей нечестивых в достатке, и посему почти каждый день раздавалось над замком великое рычание.

Перед Яффскими воротами возвышались два столпа, тоже привезенные из Константинополя и каждый в толщину, наверно, с три обхвата и в высоту 150 стоп; и на каждом из столпов, наверху, в маленьком укрытии пребывал отшельник; а внутри столпов была лестница, по которой он туда взбирался. Снаружи этих столпов были нарисованы и вещим образом записаны все происшествия и все завоевания, которые случились в Ибетлине или которым суждено было случиться в будущем. А ведь никому не дано было знать о событии до того, как оно произошло; когда же оно происходило, то народ шел туда из ротозейства, и разглядывал, словно в зеркальце, и подмечал первые признаки происшествия.

Даже мамлюкское завоевание было там записано и изображено, и огромные камнеметы, благодаря которым замок был взят; а тамплиеры ведь не могли знать заранее, что так случится. Когда же окружили мамлюкские полчища замок, точно саранча, отправился народ поглазеть на столпы и там обнаружили письмена, которые были начертаны на нарисованных камнеметах. И гласили письмена, будто придет с Востока дикий народ с коротко остриженными головами, который завоюет Ибетлин. Все эти чудеса, о которых я вам поведал, и еще многие другие, о которых уже не можем рассказать, все мамлюки нашли в Ибетлине, и уничтожили, извели, и разграбили дотла.

И передал эмир, предводитель мамлюков, письмо Сенешалю, благородному Нивелону Суассонскому, письмо жестокое и несправедливое, двуязычное, как и все на Востоке:

«Я, эмир Султана султанов, царя царей, повелителя повелителей, Мих ал-Юдс; могущественный, грозный, каратель мятежников, победитель франков, и татар, и армян, вырывающий крепости из рук неверных, вам, Сенешалю благородного ордена Храма, истинному и мудрому, привет и наша добрая воля. Поскольку вы – настоящий муж, мы извещаем вас о нашей воле уничтожить ваши отряды, и разгромить ваши укрепления, дабы возместить нанесенный нам ущерб, отчего мы не желаем, чтобы власти Ибетлина посылали нам ни писем, ни подарков, ибо мы их больше не примем».

Желая избежать кровопролития, стремясь к миру и добрососедству, монсеньер Сенешаль направил посольство к противнику, но эмир отказался от писем и подарков, а посланцев бросил в темницу, где они и умерли.

Осада началась 5 апреля 1252 года, когда созвездие Орион низко опускается над горизонтом, и продлилась до 18 мая. Со стен крепости осажденные видели всю равнину Ибетлина, покрытую шатрами, поставленными веревка к веревке. Шатер эмира, который называется «дехлиз», стоял на высоком пригорке, там, где были сад и виноградники ордена Храма. «Дехлиз» был весь алый, с открытой к Ибетлину дверью; потому, что каждый знает: куда открыта дверь «дехлиза», той дорогой идет эмир. Восемь дней прошли спокойно; потом мамлюки установили четыре огромных камнемета и начали обстреливать город тяжелыми камнями.

Одна из машин, которую называли Хавебен (габдан – яростная), иначе сказать – Гневная, находилась перед Яффскими воротами; а другая машина, метавшая камни на башню цитадели, похожую на гриб, называлась Мансур, то есть Победоносная; следующая, большая, которую я не знаю, как назвать, целила в стену второго двора и четвертая машина – в большую башню, называемую Слон-башня, потому, что из нее выступали громадные каменные балки, похожие на бивни слона.

В первую ночь мамлюки поставили большие щиты, и щиты, сделанные из прутьев, и выстроились перед стенами Ибетлина. И на вторую ночь они приблизились еще, и так приближались, покуда не подошли к водяному рву, и за названными щитами были воины, сошедшие со своих лошадей на землю с луками в руках.

Пятнадцать тысяч мамлюков закованных в железо, продвигались все вместе, меняя стражу четыре раза в день. В Ибетлине же находилось от восьми до двенадцати тысяч душ населения, но насчитывалось только шестьсот или семьсот рыцарей и шесть тысяч пеших сержантов. Когда мамлюки продвинулись до водяного рва, они возвели стену из поленьев, дабы защитить свои легкие машины, карабоги, которые метали очень часто и причиняли больше зла, чем большие машины, так что к месту, откуда карабоги бросали камни, никто не осмеливался приблизиться.

Под защитой этого укрепления сарацины подкапывали первую стену; осажденные отвечали более глубокими подкопами, пока часть стены второго двора, которая больше других выдавалась вперед, не рухнула, образовав брешь в первом кольце укреплений.

И когда настал день, рыцари на совете высказали мнение выйти со всех концов на лошадях и пешими и сжечь деревянное сооружение; таким образом, монсеньер Сенешаль ордена Храма и его люди, и мессир Паоло де Битьям и прочие рыцари подошли ночью к Яффским воротам. И приказал Сенешаль одному провансальцу, который был виконтом Азура, поджечь деревянное сооружение большой машины эмира; и они вышли в эту ночь и оказались около деревянного сарая; и тот, кто должен был бросить огонь, испугался, и огонь отлетел недалеко, упал на землю и возгорелся на ней, не причинив машине вреда.

Все мамлюки, находившиеся там, всадники и пешие, были убиты; а наши люди, все братья и рыцари, заехали настолько вперед между палатками, что их лошади запутались ногами в веревках шатров и споткнулись, и тогда мамлюки их перебили; и таким образом мы потеряли той ночью восемнадцать всадников, братьев ордена Храма и рыцарей-мирян, но захватили много мамлюкских щитов больших и маленьких, и трубы и литавры.

От луны было светло, как днем, и Ал аль-Караб, эмир Флорентина, охранявший этот сектор фронта, собрал две тысячи всадников, перед которыми небольшому отряду из трехсот воинов, окружавшему Сенешаля ордена Храма, пришлось отступить. Вылазки, которые предлагалось осуществить через другие ворота города, не состоялись, так как мамлюки были предупреждены и подготовились к защите.

Другая атака, – на сей раз безлунной ночью, – удалась ничуть не лучше, мамлюки были уведомлены и устроили такое освещение сигнальными огнями, что казалось, у них был день, и атаковали столь сильно наших людей стрелами, что казалось, будто пошел дождь.

На следующее утро мамлюки затрубили в трубы, забили в барабаны и подступили к замку со всех сторон. Особенно большое их число собралось возле «Слона», туда перевезли все камнеметательные машины и принялись бросать огромные глыбы, целясь в одно место. Камни были такой величины, что два человека не сдвинут с места, и они со страшным шумом и грохотом разбивались о кладку башни.

Так продолжалось до полудня, мамлюки стояли, ожидая, когда башня рухнет, а арбалетчики через амбразуры осыпали их стрелами, и метательные машины рыцарей, называемые «кошками» потому, что лапа, в которую вкладывался снаряд для метания, походила на кошачью, метали на мамлюков жбаны с пылающей смолой.

Простояв так до второй половины дня, мамлюки поняли, что башня не упадет и, сильно обескураженные, начали отступление, а тамплиеры, завидев отступающего врага, принялись во всю орать и вопить, и взобрались на зубцы башни и начали снимать с себя доспехи и показывать мамлюкам голые задницы. А монсеньер Сенешаль сильно разгневался на недостойное поведение и приказал найти беспутников и примерно наказать, но посланные сержанты-исполнители не смогли их отыскать, а задержанные свидетели отпирались, отказываясь назвать имена, ссылаясь на великое возбуждение и плохую память.

Но в общем Ибетлин находился в тяжелом положении, ибо, как я сказал, пояс укреплений был подкопан и рухнул. Монсеньер Сенешаль принял единственно возможное решение – начать переговоры с эмиром. Эмир предложил оставить христианам жизнь и добро в обмен на сдачу замка; посланцы отвергли его предложение, «ибо люди из-за моря (Запада) посчитают нас предателями». И осада возобновилась.

Мамлюки переместили все камнеметы к Яффской башне и начали осыпать ее валунами, одновременно ведя под нее подкопы. Башня, построенная в Юстинианском стиле, больше походила на храм, ее заполненная светом продольная базилика поражала красотой, но не отличалась прочностью. Шестнадцатого мая фасад башни под действием подкопов и камнеметательных машин рухнул; мамлюки заполнили обвалы мешками с песком, чтобы соорудить из них дамбу, преодолели водяные рвы и захватили остатки башни. Осажденные пытались преградить им вход в крепость «черепахой» – деревянным сооружением, покрытым кожей, на которое поднимались лучники и воины.

А когда настала пятница, до зари громко затрубила большая труба, и при звуках трубы, имевшей голос преужасный и очень сильный, мамлюки напали на Ибетлин со всех сторон. И первое место, куда они ворвались, была Яффская башня.

Они прибывали – пешие и без числа; и, прежде всего, приходили те, кто бросал греческий огонь, а потом шли те, кто стрелял простыми стрелами, и наши люди, в страхе и с большими потерями покинули «черепаху».

Мамлюки находились тогда на ограниченном пространстве третьего двора между Яффской башней и воротами, ведущими во второй двор. Сенешаль ордена Храма, едва услыхав о падении башни и прорыве мамлюков в третий двор, взял тридцать или сорок братьев на лошадях, и свою свиту и некоторых рыцарей из Кипра, и пеших сержантов, и бросился в контратаку. Сразу за воротами второго двора они обнаружили мамлюков, идущих пешком. И шли они такими густыми рядами, что Сенешалю и его спутникам показалось, будто перед ними каменная стена, и те, кто бросал греческий огонь, бросали его часто и густо. Стоял сильный дым, и с большим трудом было видно; а лучники густо стреляли сквозь дым оперенными стрелами, которые очень болезненно ранили наших людей и лошадей. И когда мамлюки ненадолго останавливались, то поднимали свои щиты, а когда их атаковали сверху, со стены второго двора, то они также поднимали свои щиты и останавливались; и постоянно не прекращали трудиться те, кто бросал огонь и посылал стрелы; и продлилась борьба и битва врукопашную до терции.

Именно в этот час был ранен монсеньер Сенешаль ордена Храма: его случайно настигла стрела, когда Сенешаль поднимал свою левую руку, и на ней не было щита, только дротик в правой руке, и стрела сия ударила ему подмышку, и тростник вошел в его тело. Сенешаль вооружился наспех и носил только легкие латы, соединения которых не закрывали боков.

И когда он почуял, что ранен смертельно, то стал уходить, а люди подумали, будто он уходит добровольно, дабы спасти себя и свое знамя, и вся свита последовала за ним. И поскольку он отходил, добрых двадцать рыцарей подошли к нему и сказали:

– Ах, Бога ради, сир, не уходите, ибо замок скоро будет потерян!

И он ответил им громко:

– Сеньоры, я не могу, ибо я мертв, – видите удар?

И тогда все увидели погруженную в его тело стрелу. И при этих словах Сенешаль уронил дротик на землю, поник головой и стал падать с лошади, но его свита спрыгнула на землю со своих коней и поддержала его, и сняла с коня, и положила на брошенный щит, который они там нашли, и который был очень большой и длинный.

Слуги унесли его во второй двор, а оттуда в цитадель и доставили в покои на втором ярусе «Слона». Здесь они сняли с него доспехи, разрезав ремни на плечах.

И целый день он лежал в «Слоне», не разговаривая, за исключением одного слова, когда он услышал шум людей, бежавших от смерти, и спросил, что это; и ему сказали – идет бой; и с тех пор не разговаривал и отдал Богу душу. И благоволил ему Бог, ибо от его смерти был великий ущерб.

В то время как Сенешаль Ордена Нивелон Суассонский умирал, крепость погибала в жестокой резне. Ремесленники, торговцы, их жены, и прочий мелкий люд бежали по улицам с детьми на руках, плачущие и растерянные, и не знали, куда спрятаться, дабы спастись от смерти. Когда им встречались мамлюки, один хватал мать, другой ребенка, и тащили в разные стороны, и разлучали их друг с другом и одну из женщин увели, а вырывающийся ребенок был брошен на землю, и лошади затоптали его, и он умер. И были такие дамы, которые были в тягости, и их так сдавили в толпе, что они умирали на ногах, и существо в их теле тоже. В честь победы мамлюки зажгли огни на машинах и на постах, и казалось, будто этим пламенем освещена вся Святая Земля.

В цитадели замка Маршал Пьер де Орот принял командование; там укрылось больше десяти тысяч человек. Цитадель продержалась одиннадцать дней, пока эмир, отчаявшись уничтожить ее силой, предложил защитникам условия сдачи. Пьер де Орот, приняв условия, ошибся, доверившись эмиру. Он передал сопровождавшим победителям своих, еще крепких, рыцарей, оставив в цитадели только раненых.

Как только эмир заполучил Маршала и людей ордена Храма, он велел отрубить головы всем братьям. И когда рыцари, бывшие внутри цитадели, которые не были столь больны, услыхали, что Пьеру де Ороту и прочим отрубили головы, они заняли оборону в «Слоне». Но слишком поздно – мамлюки успели проникнуть в цитадель и разожгли перед башней огромный костер, дым от которого был виден даже в Яффе, и рыцари, чтоб не задохнуться были вынуждены открыть ворота и выйти наружу. Эмир поклялся не причинить им ни малейшего вреда, но, лишь оказались они вне «Слона», немедля приказал их повесить. И возможно, их участь была более счастливой, нежели спасшихся. Так был взят замок Ибетлин, в пятницу 18 мая названного года».

9 ноября

Я открыл глаза. В комнате стоял рассвет, серый, как уши слона. Дышалось тяжело, будто хозяин ушей поставил одну из ног прямо на мою грудь. Тишина притаилась за шторой, прилипчивая тишина.

«Все мое, – знает тишина, – и ты мой, дай только срок, дай срок, дай...»

Зеленые волны озноба катились из прихожей, накрывая меня с головой. Болезнь, нет, не болезнь, кто-то работает по полю, кто-то ищет меня, грубо щупает каналы, перебирая толстыми пальцами. Сейчас, сейчас, это называется поддавки, впустить, а потом вернуть обратно, но пинком, терпеть, еще терпеть, еще терпеть, еще терпеть! Уф-ф-ф!

Слон исчез, а вместе с ним и сон. Я рывком выскочил из постели и поспешил в душ. Прежде всего – смыть. Явь ли, сон ли, но сначала освободиться. Иной раз плохое пищеварение подбрасывает такие фантазии, хоть записывай и публикуй. Если слишком прислушиваться к себе, не отделяя вихри, образованные заботами, усталостью и раздражением от настоящей информации – легко сбиться с дороги.

– Действительность, на которую нужно реагировать серьезно, – учил меня Ведущий, – только та, что воспринимается с открытыми глазами. Все остальное может оказаться весьма занимательным, но строить день можно лишь через фильтр сознания.

– А как же ныряльщики? – возражал я, – ведь они-то спят?

– Они не спят, – возражал Ведущий. – У них все перевернуто, они спят, когда просыпаются. Кроме того, это совсем другая школа, боковая ветвь психометрии. Зачем нам углубляться в ненужные подробности, ныряльщиком ты все равно не станешь.

Дурные сны мне снятся часто. После душа от них остается легкий пар, который полностью исчезает с первыми глотками чая.

Восемь тринадцать. Сегодня я управился быстрее обычного, упражнения пошли легко, а массаж просто удался. Таня появится к девяти, значит можно спокойно полистать дневник.

Забавно, я ведь даже не заглядывал в позавчерашние записи, а количество исписанных страниц все растет. Возвращаться с таким грузом в Реховот негоже, да и в самолете читать не с руки. Надо выделить время и просмотреть все перед отъездом.

Я уселся в кресло и раскрыл дневник на первой странице.

«Жалеть о поездке я начал уже в зале регистрации. Под сверкающими рекламами „Эль-Аля“ смачно разносились русские матюги. Народ не стеснялся, как думал, так и говорил».

Н-да, сожаление оказалось преждевременным, поездка, похоже, складывается довольно удачно. Материала для размышления более чем достаточно, а это мой хлеб, моя любимая игра.

На свете существуют всевозможнейшие виды забав, от безобидного коллекционирования бесполезных предметов до опасных и преступных занятий. Мое главное развлечение – размышлять, отыскивать связи между словами, поступками и людьми, а из отысканных связей вязать виртуальное полотно – ткань реальности.

Затрещал телефон. Надо попросить М. Стороженко заменить аппарат – этот музейный экспонат слишком беспощадно трезвонит.

– Извините, – Таня явно волновалась, – доброе утро, не разбудила?

– Нет, нет, я давно на ногах.

– Я тоже. Даже не думала, что решение все рассказать окажется для меня таким значащим. Честно говоря, я почти не спала, соображала, с чего начать.

– Таня, а где вы сейчас находитесь?

– В холле гостиницы, но я поднимусь в девять, как договаривались.

– Нет, нет, поднимайтесь прямо сейчас. Я уже закончил все дела, можем начать немедленно.

– Спасибо, иду.

Она прошла, смущаясь и робея, к окну и уселась в кресло, где ровно сутки назад восседала Лора. Какой разительный контраст – Таня пристроилась на краешке, вытянулась в струнку и ждала, когда я заговорю.

– Хоть куртку снимите.

– Спасибо, – не вставая, стянула курточку и аккуратно уложила на спинку кресла.

– Начнем с чая?

– Начнем, – облегченно улыбнулась она.

Пока я заваривал чай, рассыпался неловкий, чуть бестолковый разговор: несколько фраз о погоде, о происхождении серебряного чайничка. Отхлебнув из чашки, Таня расслабилась, и, переместившись в глубину кресла, смотрела на меня уже нормальными глазами.

– Начнем?

– Да. Только вы не перебивайте, ладно, мне и так тяжело говорить, столько лет прошло с тех пор, а эта ниша все ноет. По весне, лишь начинает капать с крыш, накатывает снова и снова, белый шар над круглой нишей, я считаю, кто живет, а кого уже не стало, и возвращаюсь к тем дням, проклятым и счастливым.

– Хорошо, не буду перебивать.

– Спасибо. Начну с самого начала, то есть с конца моей учебы. Я закончила филологический в Тарту, тянула на диссертацию, но не прошла, вернее, меня не захотели, предпочли другую, наверное, более способную, но тогда мне казалось, что более покладистую. Как бы в качестве компенсации распределение мне устроили в одну из русских школ Вильнюса, в самом центре. Думали, я обрадуюсь, но мне хотелось домой, в Одессу, если не диссертация – то домой. Да деваться было некуда, я приехала в Вильнюс и начала обживать город.

Вильнюс мне понравился больше Тарту: он оказался по-домашнему теплым, с уютными улицами, зеленой горой Гедиминаса. Меня поселили в старом городе, на втором этаже старого-престарого дома, со скрипучими деревянными лестницами, печкой, и туалетом в коридоре. Душ в квартире отсутствовал, и мыться я ходила в баню, а, возвращаясь, садилась возле печки, пила чай с тминным печеньем и разглядывала прямо из своего окна пышные барочные вазы на колокольне костела.

Жизнь очень быстро вошла в колею, будущее начало представляться таким же серым и непритязательным, точно сегодняшний день. В молодости часто кажется, будто все уже навсегда устоялось и жизнь кончилась, но с годами начинаешь узнавать, насколько кратковременны в ней зыбкие периоды затишья.

Моя школа размещалась напротив действующей тюрьмы – знаменитого Лукишского централа: на уроке можно было наблюдать, как по громадной стене снуют записки между зарешеченными амбразурами. Месторасположение школы давало пищу для нескончаемых шуток и полуугроз, но, в общем, учительская жизнь оказалась довольно скучным и рутинным занятием.

Знакомых в Вильнюсе у меня не было, и все свободное время я бродила по городу; посещала музеи, заглядывала на разные выставки, слушала органные концерты в костелах. В субботу брала лыжи и отправлялась в лес: тогда я здорово ходила и запросто пробегала двадцать, двадцать пять километров в день. Вокруг Вильнюса очень красивые леса, мне нравилось забираться в чащу, сбивать снег с пенька, наливать из термоса горячий чай и слушать тишину.

Лес полон звуков: скрипят деревья, шумят кроны под порывами ветра, изредка слышен треск ломающейся ветки, кто-то ухает, может зверь, может птица, словом – настоящий концерт, не хуже органного. Только надо посидеть и прислушаться, довериться тишине, тогда она потихоньку откроет тайную дверцу и разрешит войти.

Лишь к середине зимы у меня завязалось какое-то подобие знакомства с молодой учительницей физики – Вилией. Она закончила университет два или три года назад и, успев набраться учительского опыта, охотно делилась со мной искусством лавирования между многочисленными бюрократическими закорючками. На переменах мы часто курили вместе: я болгарскую «Стюардессу», а Вилия только каунасский «Каститис». Непонятно, где она его доставала – весь Вильнюс курил эти сигареты, но в продаже они не водились.

– Места надо знать, – улыбнулась Вилия на мой откровенный вопрос. – Ты ведь не родилась в нашем городе, не прожила в нем свою жизнь, нет?

Говорила она на довольно правильном русском, но с очень милым певучим акцентом, вместо «а» произнося звук больше похожий на «яа».

– Пожяалуйста, уважяаемая Таньяа, пожяалей мои уши.

Ей казалось, будто я слишком громко говорю.

Русский в Вильнюсе был совсем другой, чем в Тарту, и совсем-совсем иной, чем в Одессе. В нем не хватало напора, дыхания, страсти: он больше походил на пиджак языка, еще хранящий форму и стать хозяина, но уже отделившийся от живой плоти.

Несколько раз после занятий я заходила к Вилии. Жила она недалеко от школы, в большом солидном доме рядом с центральной библиотекой и зданием Верховного совета. Мы пили кофе, говорили о Чюрленисе, Красаускасе. Андрэ, муж Вилии, высокий флегматичный красавец, тоже был художником, его картины висели во всех комнатах, но мне они не нравились, за исключением нескольких, посвященных старым уголкам Вильнюса. На холсты Андрэ приклеил части разобранных часов – шестеренки, циферблаты, корпуса; вперемежку с выписанными маслом башнями костелов получился забавный коллаж.

Большую часть дня Андрэ проводил в своей мастерской, где-то на Ужупис, и Вилия всегда была свободна. Возможно, эта чрезмерная свобода и сыграла роковую роль в ее дальнейшей судьбе.

Однажды Вилия спросила:

– Хочешь поучаствовать в интересной встрече?

Я сразу согласилась, не особенно уточняя, о чем идет речь. Сидеть дома по вечерам надоело, а гулять по влажному снегу не хотелось: дневное солнце сменяли ночные заморозки, лед на улицах то стаивал, превращаясь в грязные лужицы, то снова замерзал; дворники посыпали улицы солью, чтоб не скользили подошвы, и мои единственные зимние сапоги после каждой прогулки покрывались белыми пятнами, похожими на лишаи.

– Это очень интересный человек, – Вилия многозначительно подняла вверх указательный палец. – Учитель.

– Какой предмет он ведет? – уточнила я, уже сожалея о поспешно данном согласии. – В школе или в университете?

– Ну тебя, – фыркнула Вилия, – он духовный Учитель.

– Ксендз?

– Нет, он не принадлежит ни к какой конфессии, он вообще театральный режиссер. Сам создал свою духовную Школу, в Вильнюсе у него есть целая группа учеников. Мы решили расширить круг, и приглашаем новых людей. Подходящих, разумеется, – выразительно произнесла Вилия, давая понять, что я отношусь к подходящим, а она сама – к ученикам. – Игорь будет рассказывать о принципах Школы.

– Игорь, это кто?

– Игорь – это Учитель.

Встреча обещала быть занятной. На третьем курсе я увлеклась восточными мистическими учениями и прочитала кучу легальных и нелегальных томов о суфиях, бледно перепечатанные под копирку фолианты тантра и агни-йоги, ознакомилась с учением Рериха, сочинениями Блаватской, трудами Успенского, брошюрками Гурджиева, проповедями Раджниша, ричард-баховской «Чайкой», «Третьим глазом» Лобсанга Рампы и еще грудой книг, чьи названия и имена авторов уже не помню.

Мой любимый поэт Рудаки, многие притчи которого я с детства знала наизусть, оказался суфием, а притчи – иллюстрациями к главам не переведенного советской властью философского трактата. Вначале мне страшно захотелось испить воды из колодца тайной мудрости, и я начала даже планировать поездку в Среднюю Азию, но потом, сообразив, что речь во всех суфийских историях идет исключительно о мужчинах, изменила намерения и планы.

Перелистав прочитанные книжки и примерив на себя разные духовные учения, я не нашла ничего подходящего и потихоньку вернулась к обычным студенческим заботам. Возможно, окажись тогда на моем пути наставник, жизнь сложилась бы по-другому, но его не оказалось. Встреча с духовным Учителем обещала многое. Во всяком случае, нечто новое. Увидев мое оживление, Вилия чуть торжественно заявила.

– Наверное, ты наша, иначе бы не разволновалась. Это хороший знак.

Через два дня я приехала в большой частный дом на Антакальнисе, Вилия подробно описала, как до него добраться, подчеркнув, что найти дом я должна самостоятельно. Видимо, в поиске крылась проверка, но тогда зачем она столь детально объяснила дорогу?

В большой комнате горел камин, на ковре, скрестив по-турецки ноги, сидело человек тридцать, образуя полукруг. Место в центре полукруга занимал плотный мужчина, с редковатой, начинающей седеть бородой. Повадками и внешностью он напоминал председателя колхоза на собрании сельсовета.

– Таня, – представила меня Вилия – Игорь, я тебе о ней рассказывала.

– Заходи, красна девица, – полупропел Игорь, – усаживайся. За вход денег не берем, только за выход.

Все заулыбались, но шутка, как выяснилось спустя несколько месяцев, вовсе не была шуткой: меня предупредили с самого начала, но я, наивная дурочка, пропустила предупреждение мимо ушей.

Я уселась на ковер возле Вилии и Андрэ. Минут пятнадцать ничего не происходило, все сидели молча, с сосредоточенными лицами, словно прислушиваясь. Потом выяснилось, что они делали упражнение по набору энергии, дабы небесная Школа помогла разобраться в словах Учителя. В общем, паузу Игорь выдержал в полном соответствии с правилами театрального искусства. Внезапно в камине треснуло полено, осыпав красные кирпичи очага снопом искр.

– Вот и знак, – со значением произнес Игорь. – Начинаем.

Мне это показалось странным, неужели для начала лекции нужен какой-то особый знак. В прочитанных когда-то книгах много говорилось о приметах и знаках, но лишь в контексте принятия судьбоносных решений. Ближе познакомившись с компанией учеников Игоря, мне пришлось наблюдать и более диковинные вещи: люди отменяли поездки, переносили встречи, часами не ходили в туалет, удерживаясь из последних сил, и все из-за отсутствия знака. Каждому движению должен был соответствовать предваряющий посыл, сигнал от Школы: ожидание, доведенное почти до абсурда.

Под состояние перманентной напряженности Игорь подвел базу: любимым чтением в кругу его учеников была пьеса «Ожидание Годо». Ей приписывалось достижение абсолютной экзистенции, полного проникновения в тайну Школы.

– Ученик, – вещал Игорь, – есть человек ожидающий. Мастер, – человек дождавшийся.

«Годо» на языке Шамбалы, заоблачной гималайской страны, описанной в сочинениях Блаватской, означало просветление, а Сэмюэль Бекетт оказался скрытым Мастером Школы, с помощью театра распространивший учение по всему миру.

После слов Игоря ученики сменили позу, расслаблено опустив руки вдоль туловища раскрытыми ладонями вперед. Поза была откровенно просящей, и духовный Учитель немедленно принялся за работу.

Медленно, важным тоном он примерно с полчаса произносил банальности и трюизмы. Иногда из большой папки извлекался лист белого картона с нарисованным на нем графиком, неуклюжей попыткой поверить алгеброй гармонию. Сложные духовные понятия Игорь проектировал на школьные оси Х и Y, отчего они мгновенно уплощались. Позже, войдя в компанию, я поняла, для чего производилась эта вульгаризация: большинство его учеников закончили технические вузы, и с философией были знакомы только по конспектированию «Истории эмпириокритицизма».

Спустя десять минут мне стало скучно, и я принялась рассматривать учеников. Их лица выражали глубочайшее внимание, смешанное с почтением и даже некоторой долей трепета, наверное, им казалось, будто сейчас разверзнутся небеса, и преподавательский корпус небесной Школы в полном составе явится по зову Игоря, сжимая в руках листы с графиками и диаграммами.

Выглядели ученики очень мило, интеллигентного вида ребята и девушки, возрастом тридцать минус, одетые в джинсы и свитеры из толстой домашней шерсти. Публика мне понравилась, и я решила, при возможности, завязать более тесное знакомство.

Игорь кончил говорить, несколько минут стояла тишина, затем посыпались вопросы. Спрашивали азартно и по делу, люди явно хотели разобраться в сути предмета, но Игорь отвечал туманно, в конце каждого ответа оставляя место для следующих вопросов. Главное, что следовало из его слов: в духовной работе нужен проводник, Учитель, человек, стоящий на башне знания. До подножия башни добираются только преданные ученики, преданные не Учителю, но Школе, служению.

Наконец вопросы закончились, народ стал подниматься с ковра, сразу образовалось несколько групп: одна вокруг Игоря, другая рядом с молодым рыжебородым парнем. Я помедлила несколько минут, ожидая дальнейшего развития событий, но все были заняты собой. Разговаривали по-литовски, Вилия стояла ко мне спиной, дожидаясь своей очереди побеседовать с Игорем, и я сочла наиболее разумным тихое английское исчезновение. На улице подморозило, снег скрипел под ногами, после переполненной людьми комнаты дышалось по-особенному хорошо…

Вилия подошла ко мне после второго урока и молча предложила «Каститис».

– Куда ты исчезла, красна девица? – спросила она, копируя манеру Игоря. Выглядело это смешно.

–Почувствовала себя лишней и пошла домой.

– Жаль. Самое интересное началось потом, когда посторонние разошлись. Жаль.

– Но меня ведь никто не приглашал оставаться, а задерживаться в чужом доме без разрешения хозяев неучтиво.

– На духовность не спрашивают разрешения, – Вилия сделала большие глаза, – духовность берут самостоятельно! Тебе понравилась лекция?

Слишком явно врать не хотелось, но не хотелось и огорчать Вилию, и я произнесла несколько уклончиво-расплывчатых фраз, сочинять которые умеет каждый филолог.

Вилия чуть погрустнела.

– Жаль, ты еще не дошла. Знаешь, это напоминает такую картинку: лет триста назад бедный крестьянин из заброшенного жемайтийского хутора попадает в Варшаву и проходит мимо дворца Потоцких. Дворцов он ни разу в жизни не видел, крестьянин потрясен, подбирается к окну, прилепляет нос к стеклу и с жадностью всматривается. И видит он удивительное зрелище: пышно одетые паны и паненки ходят по кругу, приседают, кланяются друг другу, совершают странные телодвижения. Бедняга ничего не может понять, так и уходит в недоумении.

А дело обстоит просто: в зале играет музыка, которую он не слышит, а кавалеры и дамы танцуют танцы, которых он не знает. Так и ты, все тебе кажется чужим и непонятным, но это не наша проблема, а твоя.

Судя по всему, мои отношения с Игорем и учениками прерывались, практически не начавшись, а жаль, они были мне симпатичны. Наверное, сожаление столь явно проявилось на моем лице, что Вилия тут же предложила.

– Давай попробуем познакомить тебя со Школой поближе, может тогда и сердце откроется. Приходи завтра вечером к Видмантасу, поговорим.

– А кто такой Видмантас?

– Хозяин дома, где выступал Игорь. Он его первый ученик и заместитель, если Игорь в отъезде. Высокий такой, с рыжей бородой.

Следующим вечером я снова оказалась перед домом на Антакальнисе. Желтые фонари слегка раскачивались под порывами ветра, косо летящие снежинки штриховали фон, точно как на гравюрах Красаускаса.

Дверь открыл Видмантас. Стоя на пороге, он несколько секунд разглядывал меня, словно изучая. Потом медленно отступил, освобождая проход.

– Заходи, красна девица.

Я рассердилась: что за дурацкое именование, с какой стати, по какому праву?! Потом мне рассказали, будто у Мастера в первую встречу с новичком бывает момент просветления, и ему открывается настоящее имя приходящего.

Имя человека не пустой звук – привязка к миру, точка в социуме, а имя, данное Мастером – точное отражение духовной сущности ученика. Тогда я ничего такого не знала и, не переступая порога, рассержено фыркнула:

– Меня зовут Таня.

– Таня, так Таня, – неожиданно легко согласился Видмантас. – Заходи.

В комнате возле камина сидела Вилия, рядом с ней Андрэ, напротив девушка с длинными распущенными волосами цвета воронова крыла. Я села между ними.

– Вирга, – сказала Вилия, указывая на девушку, – жена Видмантаса. А это Таня, наш новый товарищ.

«Так, – подумала я, – значит, меня уже записали в товарищи. Очень мило. А собственно, не того ли я добивалась? Конечно, того, значит, все в порядке».

Видмантас опустился на пол рядом с Виргой.

– Давайте помолчим, – предложил он.

Молчали довольно долго, не меньше получаса. Я уже поняла, как происходят встречи, поэтому сразу перевела взгляд на тлеющие поленья и спокойно наслаждалась переливами и сполохами. Иногда я ловила на себе тревожный взгляд Вилии, но, стоило мне посмотреть в ее сторону, она тут же отводила глаза.

– Ну что ж, хорошо поговорили. Как ты себя чувствуешь, Таня?

Я чувствовала себя прекрасно: тишина, камин, запах горящих поленьев, потрескивание огня, атмосфера уюта и романтики.

– Ты полчаса медитировала над пламенем, – озабоченно сказала Вилия, – это очень опасно, можно повредить третий глаз или пережечь чакры.

Я только улыбнулась, после книг Лобсанга Рампы разговоры о третьем глазе и чакрах меня совершенно не удивляли, но моим собеседникам казалось, будто они посвящают новичка в страшную тайну.

– Ты знаешь, что такое третий глаз? – спросил Видмантас.

– Нет, – сказала я, решив не раскрывать свои знания. Прикинуться новичком и послушать мудрых учителей представлялось весьма забавным.

– Но иногда ощущаю вот здесь, – я прикоснулась пальцем к точке посреди лба, в которой Рампе сверлили отверстие и затыкали пробкой из особо выделанной древесины, – будто прожектор, если направить его на человека, то можно увидеть светящийся шар в районе солнечного сплетения.

Видмантас переглянулся с Виргой.

–Тебя уже кто-нибудь учил? – спросил он.

– Нет, – честно ответила я.

Второй вопрос, не доводилось ли мне читать книги на подобную тему, Видмантас задать не догадался, и моя игра осталась нераскрытой. Спроси он, я бы не стала врать и рассказала бы о прочитанном, но коль не спросили, то не спросили...

– Наверное, Таня очень способная, – предположила Вирга, – бывают в Школе самородки, правда, очень редко. Вполне вероятно, что к нам пришел именно такой человек.

– Да, да, – подтвердила Вилия, – Таня с первой попытки вышла на ваш дом, ни разу не ошиблась. Наверняка искала по полю.

Вот глупая! Она же сама раз пять объяснила мне дорогу! Неужели ей так хочется чуда, что готова сначала его организовать, а потом поверить?

– Итак, – подытожил Видмантас, – в наши ряды вливается хороший товарищ, и от нас будет зависеть, насколько быстро он сможет продвинуться. Если захочет, конечно? – он вопросительно посмотрел на меня.

– А что такое Школа? – наконец задала я давно подготовленный вопрос. – Мне ведь до сих пор не объяснили, о чем идет речь.

– У нас объясняют, – важно заметил Видмантас, – только тем, кто спрашивает. – Даром знания не передаются, минимальная цена – твой собственный интерес, то есть – заданный вопрос. Мы не миссионеры, нам не нужны толпы обращенных.

Он замолчал. Молчание длилось довольно долго.

– Полгода назад, – нарушил тишину Видмантас, – Игорь показывал нам, как нужно медитировать, глядя в огонь. Через десять минут после начала работы из камина, – он крепко похлопал рукой по кирпичам, – вывалилась горящая крыса и начала метаться по комнате. Мы с трудом ее поймали и выбросили в снег. Наутро я попытался отыскать труп, но ничего не нашел. Даже следов, будто все нам показалось. Или показали.

Он многозначительно посмотрел на меня.

– И ковер не обгорел. Странно, ведь крысу ловили несколько минут, она вся пылала, потом в комнате еще долго воняло паленой шерстью, а следов никаких.

Он снова замолк.

– После Игоря попробовала Герда, ты с ней еще не знакома, она из самых продвинутых в нашей группе. Через пять минут медитации Герда упала в обморок, ты же смотрела на огонь почти полчаса.

– Возможно, я просто ничего не чувствую, потому ничего и не происходит.

– Если человек ничего не чувствует, – вмешалась Вирга, – он не станет полчаса рассматривать огонь. Ему это занятие надоест через пару минут. Ты же погрузилась в созерцание, почти растворилась в пламени, мы уже начали опасаться...

Похоже, ребята играли в какую-то странную игру, допридумывая реальность до желаемого результата. Простое разглядывание огня в их представлении оказывалось волнующим актом, сложным испытанием, которое я сумела преодолеть. Мне льстило такое отношение, да и сама игра выглядела довольно занимательной.

«Почему бы и не поиграть?»,– решила я. Так началось мое ученичество, продолжавшееся около года и закончившееся печально и страшно.

– Но вернемся к Школе, – продолжил Видмантас. – Если ты готова... – он замолк, выжидающе глядя на меня. Не понять смысла паузы было трудно, и я немедленно включилась в игру:

– Да, готова.

– Мы из немногих традиций, которые выжили и существуют. Мы избежали сектантства, мы избежали жесткой иерархии, мы избежали физического уничтожения. Мы работаем и делаем свое дело по всем линиям, от убежища до внешнего круга, от материального обеспечения до объективаций. Работа очень трудная, требующая предельной ясности и четкости. Выходя на дорогу, нужно ответить себе на простой вопрос, но ответить честно: духовность мне нужна для того, чтобы спрятаться в убежище, и это вариант, и это достойно, но это другая система требований, поисков и выборов; или мне нужна духовность, чтобы развиваться, жить в ней и работать. Ответ определяет дорогу, по которой направляют ученика.

Видмантас вещал вдохновенно, чуть откинув голову, наверное, он произносил свои слова уже много раз, и его речь текла гладко, чуть взбулькивая на согласных, словно вода, вытекающая из горлышка бутылки.

– Извините, – перебила я бульканье, – о какой традиции идет речь, от кого она начинается, кто вам ее передал?

– Наша традиция существует не потому, что Игорь ее сочинил, вернее, не только потому. Она существует в данном конкретном времени и в данном конкретном месте потому, что Игорь выполнил задачу по ее объективации. Но традиция существует издревле, и она не моложе других. Цель духовной Школы способствовать раскрытию и развитию сущности человека.

– Но традиция, – возразила я, – потому и называется традицией, что опирается на предыдущие поколения. Вы знакомы с кем нибудь из старых учеников, сохранились книги, строения, кладбища, наконец?

– Все это лишнее, – чуть раздражаясь, ответил Видмантас, – в ту минуту, когда я выбрал для себя Игоря в качестве Мастера, я принял на себя Закон его Школы, целиком принял. У нас было много случаев, – тут Видмантас обвел глазами присутствующих, словно ища поддержку, – убедиться в правдивости слов Игоря. Значит, есть такие места, где существует старики Школы, кладбища и прочие аксессуары, нужные для удовлетворения внешнего любопытства, но, для путешествия по нашему пути вовсе не обязательно их посещать. Духовность – не материальна и потому не облекается в конкретные предметы, типа книг или строений, она может пребывать в них какое-то время, но с ее уходом покинутые предметы содержат не больше духовности, чем труп сгоревшей крысы. Знание не стоит на месте, оно волнообразно перемещается, из места с большей духовной напряженности в меньшую. Небесная Школа, устроившая нашу жизнь, хочет, чтобы духовность не застаивалась, а доставалась всем жителям земли, для Школы не существует слабых, плохих людей. Слабые люди – вовсе не отбросы, они делятся с нами своей чувствительностью, своими прозрениями, Школа любит всех и в этом ее великий урок ученикам. У самого Игоря тоже есть Мастер, от которого он получил традицию, но о нем мы поговорим позже.

Я увидела, что мои вопросы не нравятся Видмантасу, и замолкла; в конце концов, какая разница, кто придумал правила игры? Если людям нравится в нее играть, зачем рыть до истоков.

– Итак, – Видмантас строго посмотрел на меня, – первый урок подходит к концу. Сейчас Вирга покажет тебе упражнение. Его нужно выполнять каждый день в течение недели. Через неделю мы встретимся снова.

– Пойдем, – Вирга протянула мне руку. – Пойдем со мной.

Я вложила свои пальцы в ее сухую, теплую ладонь, Вирга сжала мою руку и так, не отпуская, повела через коридор по темной лестнице в каморку на втором этаже. В комнатке было темно, сквозь небольшое окошко в покатой крыше проникал желтый свет фонаря, качавшегося перед домом. Еле слышно завывал ветер, Вирга обняла меня и прильнула губами к губам.

Я онемела. Такое со мной происходило первый раз в жизни, я не была монашенкой, неплохо представляла себе отношения между мужчиной и женщиной и даже успела накопить небольшой опыт, но женщина меня целовала впервые. Вирга прижалась ко мне грудью, и я завистью ощутила, как ее упругие выпуклости слегка сплющиваются, натыкаясь на мои ребра. В те годы я была еще худее, чем сейчас, и больше походила на мальчишку, чем на женщину.

Поцелуй получился каким-то невсамделишным, то есть, в физическом плане все происходило правильно, волосы Вирги лежали на моих плечах, руки обвивали мою талию, губы мягко прижимались к моим, но тока желания, электричества страсти не возникало, поцелуй походил на продолжение игры, а не сексуальный контакт.

Пока я размышляла, как себя вести, Вирга отступила на шаг и тихо засмеялась.

– Не знаешь, что делать?

Голос у нее был задушевный, доверительный и я согласно качнула головой.

– Во-первых, садись, – она указала на диван у стены.

Мы уселись на него рядышком, и я чуть отодвинулась, оставив между нами пространство. Мое движение не ускользнуло от внимания Вирги, и она снова рассмеялась.

– Послушай, – сказала она, накрывая мою ладонь своей, – вот главное правило Школы. Мы спим, живем по инерции. Человек к двадцати годам набирает ответы на разные жизненные ситуации и потом уже не думает, реагируя автоматически. Пришла ситуация, загорелась лампочка, другая ситуация – другая лампочка. А сам человек спит, плывет по течению. Первая задача Школы – разбудить спящих. Для этого нужна раскрутка, необычная ситуация, когда под рукой нет домашней заготовки и приходится думать. Чем круче раскрутка – тем сильнее пробуждение. Мастер может поставить тебя в такое положение, когда ты вдруг поймешь кто ты, настоящая ты, а не спящая красавица. Поняла?

Не понять было трудно.

– Сейчас я показала тебе пограничную ситуацию, – Вирга убрала свою руку. – Ты уже не знала, что и думать, правда?

– Правда, – я снова кивнула головой.

– Не думай, я совершенно нормальная женщина, с нормальными наклонностями, люблю Видмантаса, у нас маленький сын. Начинай привыкать, школьная жизнь вся состоит из раскруток, каждый помогает товарищу не спать, сохранять бодрость. Со стороны это может показаться странным, но такова жизнь, которую мы выбрали, таков наш духовный путь. Ты согласна идти по нему вместе с нами?

Я в третий раз кивнула.

Вирга придвинулась ко мне, снова обняла и поцеловала в щеку. На сей раз поцелуй был настоящим, от Вирги исходили нежность, тепло и участие и я, невольно поддавшись теплоте, повернулась к ней, обняла и нежно погладила по спине. Несколько секунд мы сидели, обнявшись, затем Вирга мягко высвободилась и пересела на кресло, напротив дивана.

– Я сразу поняла, что ты из наших. С первой секунды, когда ты вошла в комнату.

Мы долго молчали. Ветер раскачивал фонарь за окном, и полоса света перебегала с лица Вирги на стену, оклеенную коричневыми обоями с маленькими золотистыми звездочками.

– Упражнение простое, – нарушила молчание Вирга, – но потребует от тебя большой собранности и внимания. Сядь удобнее, вытяни руки вдоль туловища, расслабь ноги. Несколько минут посиди в тишине. Прислушайся к себе, постарайся перевести внимание с внешнего круга событий на внутренний.

В самой сердцевине твоих рук и ног есть каналы, по которым движется энергия. Они начинаются в небольших воронках посреди ладоней и на подошвах ног перед пяткой, а заканчиваются в солнечном сплетении. Закрой глаза и постарайся максимально расширить эти каналы, втягивать через воронки энергию и собирать ее под ложечкой.

Когда ты почувствуешь тепло в солнечном сплетении, знай – упражнение начато правильно. Затем собранную энергию ты мысленно собираешь в шарик и перемещаешь на позвоночник, а потом опускаешь вниз, до самого копчика. По мере опускания она покрывается холодной коркой, и пока доходит до низа, превращается в холодный огонь, Понимаешь, холодный огонь.

Вирга несколько раз повторила незамысловатый оксюморон, как бы подчеркивая важность термина. Я внимательно слушала, ничем не выдавая своей осведомленности; описание подобных упражнений несколько раз попадались мне в разных книжках, но я не придавала им такого сакрального значения. Вирга говорила со мной тоном жреца раскрывающего неофиту сокровенную тайну бытия, и я не хотела нарушать торжественность игры.

– Ты должна научиться владеть своим телом, – подытожила Вирга, – ощутить скрытые в нем силы и уметь пользоваться ими. Путь далек, работы много.

Она поднялась с кресла, давая понять, что разговор закончен. Мы спустились по лестнице, дверь из прихожей в комнату с камином была неплотно прикрыта, сквозь щель доносились голоса Андрэ и Видмантаса, но Вирга не предложила мне зайти, а спокойно дожидалась, пока я оденусь. В знак прощания она ласково провела рукой по моей щеке и улыбнулась.

Возвращаться домой было особенно тяжело, провести остаток вечера в полном одиночестве казалось невыносимым. Я проехала на две остановки дальше, вошла в кинотеатр, и купила билет на первый попавшийся фильм. Показывали «Искатели приключений» с Аленом Делоном в главной роли. Я смотрела на экран, пытаясь включиться в игру, но получалось плохо: приключения выглядели неправдашними, герои чересчур красивыми, море слишком лазурным, трагедия явно киношной. Не досидев до конца картины, я ушла домой.

Было уже поздно, свежий снег опушил набережную Нериса, мои сапоги прокалывали в его чистой белизне цепочку черных следов. Я шла, оборачиваясь, мне казалось, будто следы оставляет кто-то другой, а я все еще сижу на чердаке рядом с Виргой и вдыхаю тминный запах ее волос.

Неделю я честно выполняла упражнение, поначалу, оно показалось детской забавой, однако быстро выяснилось, что выполнить его по всем правилам довольно сложно. Энергия концентрировалась, и тепло ощущалось вполне заметно, однако превратить ее в холодный огонь не получалось. Я могла бы легко обмануть Вилию, с которой мы каждый день обсуждали мои успехи: ведь проверить ощущения невозможно. Но врать не хотелось, а хотелось честно пройти по дороге. В какой-то момент я вдруг поймала себя на мысли, что игра начала мне нравиться.

Прошли семь дней, но огонь продолжал оставаться горячим.

«Скорее всего, – думала я, – мага и волшебника из меня не получится. Наверное, это особый дар, наподобие музыкального слуха или умения высоко прыгать. В конце концов, большая часть человечества не в состоянии поднять стокилограммовую штангу и, тем не менее, продолжает жить».

Седьмой день пришелся на субботу, я вернулась из школы, по дороге завернув в несколько магазинов, устроила продукты в холодильник и легла отдохнуть. Проснулась уже в сумерках, спешить было некуда, завтрашнее воскресенье представлялось огромным и гулким.

В дверь позвонили. Кто бы это? За все месяцы, прожитые в Вильнюсе, ко мне никто ни разу не приходил, даже соседи; тут люди держались особняком, не подпуская чужих к своему мирку, совсем не так, как у нас в Одессе.

За дверью оказались Вирга и Видмантас, выглядела я от изумления по-дурацки, они слегка переглянулись.

– Можно? – спросил Видмантас.

– Ну конечно, конечно, – я широко распахнула дверь, – пожалуйста.

Они вошли, огляделись, хотя оглядывать, собственно говоря, было нечего, и остановились посреди комнаты.

– Вилия рассказала нам о твоем продвижении, – сказал Видмантас. – Я думаю, можно приступать ко второму уроку. Хочешь, поедем к нам, поужинаем и начнем.

Что вам сказать, я чуть не расплакалась от теплой волны, подкатившей под горло.

– Мы подождем тебя в машине, – добавила Вирга, ласково прикоснувшись к моему плечу. Наверное, мое волнение было заметным, обычно строгое лицо Видмантаса смягчилось.

– У нас зеленый «жигуленок», стоит на другой стороне улицы. Не торопись, мы никуда не спешим.

Когда они вышли, слезы хлынули из моих глаз.

«Какое счастье, что на свете живут такие хорошие люди! Как мне повезло!»

Ужинали на кухне, просторной и светлой, куда большей моей каморки. Вирга подала цеппелины, и только сейчас я поняла, насколько они вкусны. До этого я несколько раз заказывала их в кафе, но никогда не добиралась до конца порции: слишком много жира и картошки.

– Кто их делал? – спросила я, закончив третий, – невозможно оторваться!

– Юрате, – ответила Вирга, накладывая на мою тарелку еще один, – жена Игоря. Вчера она приходила в гости, и мы вместе готовили. Еда, приготовленная «друзьями», имеет особенный вкус.

– А где же сам Игорь?

– Игорь далеко, у Мастера.

– А когда он вернется?

– Никто не знает. Может через час, а может через месяц. Когда едешь к Мирзабаю, никогда нельзя знать, что с тобой произойдет в следующую минуту.

Так я впервые услышала это имя. К лучшему или к худшему, но знакомство с Видмантасом, Игорем, а потом с Мирзой, изменило мою жизнь. Иногда я думаю, как бы она сложилась, останься я учительницей русского языка и литературы. И чем больше думаю, тем больше жалею о своем участии в хмельном и лихом деле, именуемом Школой.

После ужина мы перешли в уже знакомую комнату с камином и большим ковром. Кроме ковра, в комнате не было ни одного предмета, только странные рисунки на стенах: цветные разводы, скручивающиеся кольца, языки пламени. Видмантас растопил камин, и мы долго сидели, отрешенно глядя в пространство. Теперь я не теряла времени даром, а изо всех сил выполняла упражнение, энергия живым колечком трепетала у меня под ложечкой.

Раздался звонок, пришли Вилия и Андрэ. Снова помолчали, потом Видмантас достал с камина треугольную пирамидку, поставил на железный кружочек и поджег. От пирамидки потянулась струйка ароматного дыма, и, спустя несколько минут, мои мысли убежали далеко-далеко. Это был настоящий сандал, знакомые москвичи покупали его у сотрудников индийского посольства и присылали Видмантасу.

– Таня, – голос Вирги вывел меня из оцепенения, – сегодня мы научим тебя чувствовать разницу между мужской и женской энергией. Проделаем вместе несколько упражнений, а дальше ты все поймешь самостоятельно.

– Хорошо, – я стряхнула приятную дремоту. А ведь как уютно было после сытного ужина сидеть рядом с потрескивающим камином, под сладкий запах сандаловой пирамидки.

– Женщина – река, – продолжила Вирга, – а мужчина – берега. Энергия мужчины напоминает копье, а женщины – воду. Сейчас мы попробуем увидеть различия. Вытяни руки ладонями кверху.

Я выполнила указание, и Вирга накрыла мои ладони своими, оставив между ними маленький просвет. Ее пальцы висели так близко, что я осязала их теплоту. Спустя несколько минут Вирга убрала ладони и отсела, а на ее место переместился Видмантас.

– Постарайся ощутить разницу, – предупредил он и, вслед за Виргой, накрыл мои ладони своими. Так мы просидели несколько минут, я вслушивалась изо всех сил, но ничего, кроме такого же тепла, не смогла уловить.

–Хорошо, – сказал Видмантас, – попробуем по– другому. – Сними колготки и ложись на спину.

Заметив на моем лице тень нерешительности, он добавил:

– Ты среди друзей, не нужно бояться. Капрон мешает энергетическому контакту.

Вспомнив предупреждение Вирги о «раскрутках», я стянула колготки и покорно улеглась на спину. Видмантас и Андрэ демонстративно смотрели на огонь.

– Закрой глаза, – мягко произнесла Вирга и повела своей ладонью по моему лицу, ото лба к подбородку. – Молчи и слушай. И делай, что я говорю. Расслабь тело, пройдись по нему мысленным взглядом, от кончиков пальцев до макушки. Икры, мышцы лба, плечи, все отпусти, мы никуда не торопимся, времени достаточно. Ты лежишь на мягкой-мягкой перине, и медленно погружаешься в нее. Медленно тонут руки, ослабляется шея, перина теплая и нежная, ты утопаешь в ней, и все тело становится спокойным и гладким, гладким и спокойным.

Ты слышишь, кричит чайка, она неспешно парит над морем, распластав свои белые крылья, медленно-медленно, прозрачные волны тихо накатывают на песок, и шуршат им, ш-ш, ш-ш. Ветерок скользит вдоль твоего тела, ласковый, он касается ладоней, чуть-чуть, еле-еле, сбегает вниз, целует подошвы ног и снова возвращается к рукам. Он твой друг, ветерок, вы давно знакомы, ты не боишься его, ты много раз проверяла, и ни разу он не причинил вреда. Ты хочешь поиграть с ним и призывно распахиваешь руки, шире, еще шире, в середине твоих ладоней и ступней распускаются цветы, и ветерок, словно шмель, проникает внутрь. Он жужжит и мягко щекочет тебя изнутри, опускаясь все ниже и ниже, пока не оказывается в ногах. Ты чувствуешь цветки?

– Да, чувствую, – сказала я. Не почувствовать было сложно, пока Вирга говорила, вокруг моих ладоней и ступней мягко обвились чьи-то пальцы.

– Ты чувствуешь шмеля внутри тела?

–Нет, не чувствую, – честно призналась я.

–Не открывай глаз, – продолжила Вирга. – Молчи и слушай.

Мягкие пальцы исчезли и, спустя несколько секунд, их заменили жесткие руки.

– А теперь, – чувствуешь шмеля?

Минут пять я напряженно прислушивалась. Один раз мне даже показалось, будто внутри что-то шевелится, но ощущение тут же исчезло.

– Нет, не чувствую.

– Можешь открыть глаза, – сказал Видмантас. Он сидел передо мной, крепко сжимая в ладонях мои ступни. Слегка откинув голову, я увидела над собой Андрэ, державшего мои ладони.

– Хорошо, – Видмантас разжал пальцы и встал. – Попробуем еще одно средство.

Он вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь, и спустя минуту вернулся, неся в руках покрывало. Аккуратно расстелив его посреди ковра, Видмантас приказал.

– Вирга, раздевайся.

Вирга спокойно поднялась, отошла в угол комнаты и принялась неторопливо снимать одежду. Она совсем не стеснялась, словно в комнате было пусто. Я быстро оглядела Андрэ и Вилию, они сидели с бесстрастными лицами, спокойно разглядывая Виргу. Я тоже перевела взгляд на нее.

Обнаженной Вирга была куда красивее, чем одетой: полная крепкая грудь, крутые бедра, гладкая кожа, длинные волосы, эффектно рассыпанные по плечам. Заметив мой внимательный взгляд, она улыбнулась и, пройдя несколько шагов, встала на покрывало. Ее грудь, предмет моей зависти, даже не всколыхнулась.

Легко присев, Вирга легла на спину, вытянув руки вдоль туловища и чуть раздвинув ноги.

– Смотри, – сказал Видмантас, – это называется энергетический массаж.

Он и Андрэ встали на колени справа и слева от Вирги и приблизили свои ладони к ее ступням, почти вплотную, но не касаясь. Подержав с минуту руки над ступнями, они принялись водить ими вдоль тела, до самой макушки, вверх-вниз, вверх-вниз. Затем начали массировать пальцы ног, медленно перебирая каждый палец, растирать подошвы, ступни, щиколотки, тереть и давить икры, коленки, гладить выпуклый живот, мять бедра. Видмантас раздвинул ноги Вирги и взялся за черный треугольник, Андрэ в это время растирал ребра и груди. Лицо Вирги порозовело, она начала дышать все чаще и чаще, тогда Андрэ перешел к ладони правой руки, а Видмантас левой, они мяли и терли запястья, локти, предплечья, точно заправские массажисты, потом перешли к шее, пробежались по лицу и голове, перевернули Виргу на живот и повторили весь цикл с самого начала. Их лица заблестели от пота, а кожа Вирги из мраморной превратилась в пунцовую.

Вся процедура заняла примерно с четверть часа. Закончив, Видмантас и Андрэ устало отвалились к стене, а Вирга, за несколько минут вернувшись к нормальному ритму дыхания, легко вскочила, быстро оделась и, как ни в чем не бывало, уселась напротив меня. Ее глаза блестели, весь вид выражал удовлетворение и радость. Я бы на ее месте не знала, куда глаза прятать от стыда.

– Мужской массаж, – сказала Вилия. – В нашу подружку сейчас вкачали товарный вагон энергии, прочистили каналы, разогнали кровь по всем закоулкам. Такая процедура омолаживает организм на несколько месяцев.

– Ребята устали, – добавила она, спустя несколько минут. – Надо им помочь.

Так я впервые столкнулась с важным словом, возможно, самым главным в среде учеников Игоря. Помогать означало и дать пять рублей на такси, чтобы «друг» смог вернуться домой посреди ночи, и поставить того же друга в замысловатую ситуацию, для решения которой он должен взглянуть на себя со стороны. Сцена между мной и Виргой на чердаке рассматривалась именно как помощь, а ее величина оценивалась силой изумления того, кому эта помощь оказывалась. Впрочем, через несколько месяцев общения удивить меня стало почти невозможно; любую ситуацию я сразу воспринимала как «раскрутку».

Вилия вышла из комнаты и вскоре вернулась, держа в руках поднос, уставленный блюдечками с квадратиками наломанного шоколада, кофейными чашечками и большой тарелкой с кусками засохшей лепешки. Вирга выскользнула вслед за Вилией и спустя несколько минут возвратилась с джезвой, наполненной до краев дымящимся кофе. Двигалась она бесшумно и ловко, словно в каждом из ее членов скрывалась хорошо заведенная пружина. Мы уселись вокруг подноса, Вилия разлила кофе по чашечкам и жестом хозяйки пригласила:

–Угощайтесь.

Я взяла с тарелки кусочек лепешки и осторожно откусила. Это действительно походило на высохший хлеб, только странной формы и диковинного вкуса. В нем чувствовался дым костра, неизвестные мне пряности и явный запах баранины. Потом я узнала, что лепешки в самом деле смазывались бараньим жиром.

– Молодец, – одобряюще кивнул Видмантас. – Понимает человек, не разменивается на мелочи. Сразу к главному.

– Наш человек, – добавила Вирга.

– Хлеб Мирзабая, – веско произнес Андрэ. – Не спеши глотать, вытащи энергию из каждой крупинки.

Я принялась медленно рассасывать жесткие крошки, запивая их кофе, но ничего не почувствовала. Ели в полной тишине, и нарушить ее расспросами я не решилась. Остановились, только опустошив поднос. Вилия собрала чашки, подхватила поднос и унесла, Вирга положила руку на мое плечо и сказала:

– Теперь твой черед.

Я испугалась, мысль о том, что со мной могут проделывать такое же, как с Виргой, не укладывалась в голове. Мой небольшой опыт общения с другим полом был накоплен в темноте или при слабом свете луны, раздеться на глазах у чужих мужчин, да еще в присутствии их жен и позволить им так шарить по всему телу, казалось невозможным.

– Видмантас? – Вирга вопросительно посмотрела на мужа.

– Нет, Андрэ, – отрицательно покачал головой Видмантас.

Андрэ встал, отошел в угол комнаты туда, где полчаса назад раздевалась Вирга и так же спокойно сбросил одежду. Одетым он выглядел гораздо интереснее: ноги оказались кривыми, бледную кожу покрывали рыжеватые волосы, живот слегка выпирал, а руки висели почти до колен, словно у обезьяны.

Вернулась Вилия, Андрэ улегся посреди комнаты, заняв почти все свободное место, Вилия расположилась по одну сторону от мужа, а я с Виргой по другую.

– Давай Таня, – Вирга подтолкнула меня, – попробуй.

– А как? – массировать Андрэ я не боялась, но начинать без объяснения было рискованно. Мало ли….

– Повторяй за мной, – начала Вилия, – приложи руки к ступням, не до конца, не прикасаясь, но так, чтоб почувствовать тепло. Приложила? А теперь приподнимай их, пока тепло не исчезнет, и снова приближай.

Удивительно, но я сразу включилась в игру. Столбик тепла дрожал между моими ладонями и ступней Андрэ, слегка щекоча кожу, будто ее поглаживали кончиком кошачьего хвоста. Несколько раз хвостик убегал, но я тут же находила его, приближая руки почти вплотную к телу Андрэ.

Жизнь повернулась ко мне иной стороной, книжные истории и притчи вдруг оказались реальностью; они всегда жили рядом, стоило лишь протянуть руку и установить контакт. Ощущение было настолько ошеломляющим, что на несколько минут действительность отодвинулась в сторону: осталось живое, трепещущее тело и мои руки. Связь с Андрэ превратилась в очень важное событие, симпатия к нему ушла из головы в середину моей груди – он стал близким, родным человеком, чуть слышная вибрация его пульса начала совпадать с биением моего сердца.

– Стоп, – Вирга обхватила меня за плечи и мягко оттащила в сторону. – Так нельзя, нельзя теряться в пациенте, ты слишком раскрываешься, не держишь защиту. Эдак можно подцепить болезнь, которую хочешь лечить, и сильно испортить здоровье. Пошли мыть руки.

Мы вышли на кухню, и Вирга долго поливала мои кисти водой, объясняя правила энергетической техники безопасности и основные приемы первой помощи. Когда мы вернулись в комнату, Андрэ по-прежнему лежал на ковре, но укрытый одеялом, глаза его были закрыты, а грудь ровно вздымалась, словно у спящего.

– Продолжим, – Вилия откинула одеяло и, приблизив ладони к правой ступне мужа, глазами указала мне на левую. Я повторила ее движение – контакт возник сразу, столбик тепла задрожал, забился под моими пальцами.

– Делай, как я, – приказала Вилия и начала медленно водить руками вдоль голени Андрэ. Я послушно последовала ее примеру, столбик пытался удрать, выскользнуть из под ладоней, но я не отпускала его, изменяя величину зазора между пальцами и телом Андрэ, приостанавливаясь или возвращаясь на прежнее место. Это походило на увлекательную игру, самым приятным в ней было то, что она у меня получалась.

Постепенно мы добрались до бедер и живота Андрэ. Я сосредоточено водила руками вдоль левого бедра, как внезапно Вирга чуть подтолкнула меня в бок. Приподняв голову, я увидела, что Вилия указывает подбородком на мужской знак Андрэ. Знак ожил и на глазах начал приобретать силу и твердость, Вилия довольно улыбнулась и переместила руки на пах мужа, густо заросший курчавыми волосами. Знак отреагировал подобно шлагбауму после ухода поезда.

– Вы его прокачали, – шепнула мне на ухо Вирга, – такое случается не часто.

Мы добрались до головы Андрэ, я уже подготовилась прикоснуться к его коже и взяться за настоящий массаж, но Вилия вдруг устало отвалилась в сторону.

– Хватит, – сказала она, – хватит с него. Он же мне до утра спать не даст.

Она улыбнулась, улыбка не оставила тени сомнения в смысле ее слов, а я особенно остро ощутила свое одиночество.

Дверь отворилась, и в комнату вошел Видмантас с подносом в руках.

– Мы славно поработали, – произнес он, опуская поднос на ковер, прямо на то место, где всего несколько секунд назад лежал Андрэ. – Имеем право на отдых.

Отдыхом называлась бутылка водки с солеными палочками и горьким печеньем. Мы выпили ее быстро, желая друг другу здоровья, просветления, понимания слов Мастера, понимания себя, любви к «друзьям» и любви «друзей». Мне стало тепло, хмельно и весело, мне было хорошо с этими людьми, принявшими меня в свою компанию, и не хотелось расставаться.

– А все-таки, – решилась я спросить, – почему водка? Мне всегда казалось, что духовный путь пролегает в стороне от спиртных напитков.

– Во-первых, – ответил Видмантас, – ты говоришь о старых, замшелых путях. По ним тоже можно добраться до цели, но очень медленно. Наша дорога скоростная, автострада, понимаешь?

Он вытер со лба капельки проступившего пота. Странно, ведь в комнате, несмотря на камин, было довольно прохладно.

– Во-вторых, когда научишься пережигать пищу, извлекать из нее энергию, а ненужное превращать в шлаки, то водка вреда не причиняет. Ты не пьянеешь, а подзаряжаешься.

– Как же вы это делаете? – спросила я.

– Придет время – узнаешь. Пока ты только выходишь на дорогу, не спеши оказаться сразу в конце, недолго и шею сломать. Приедет Игорь, он научит. Как нас научил.

– Мне казалось, что организм сам выполняет эту работу.

– Выполняет, – подтвердил Видмантас, – но с невысоким к.п.д.

– Но зачем человеку столько энергии? Не лампочку же к нему подключать.

Видмантас и Вирга снисходительно переглянулись.

– Нет, человек сам превращается в лампочку и идет по жизни со своим светом. Вокруг мрак, темнота животных страстей, а рядом с ним светло и чисто.

Около часу ночи Андрэ вызвал такси, и мы распрощались. Вирга тепло прикоснулась губами к моей щеке.

– Готовься, подружка, – шепнула она. – Готовься.

К чему, Вирга не уточнила, а я не стала допытываться – я уже верила, что мне желают только хорошего.

Почти все воскресенье я проспала, а, проснувшись, долго лежала в постели, размышляя о событиях последних недель. Будущее начинало становиться интересным, но все-таки в глубине души тлела искорка страха: почему меня так легко приняли в «друзья», не кроется в ли таком беспричинном радушии подвох или пока непонятая корысть, идти на дальнейшее сближение или приостановиться и поглядеть, как будут разворачиваться события. Вспомнив уроки Вилии, я решила поискать знак: выйти на улицу и дать Школе возможность подсказать ответ.

Результаты эксперимента оказались потрясающими: прямо через дорогу от моего дома я наткнулась на огромный транспарант, натянутый через улицу. На красном фоне четко выделялись белые буквы: «Правильной дорогой идете, товарищи!»

Успокоившись, я вернулась домой и принялась за проверку тетрадей, на душе стало легко и тихо.

В понедельник Вилия принесла мне толстую папку, набитую ксерокопиями.

– Вот записи лекций Игоря, прочитай. Каждая страничка полна глубокого смысла, постарайся не принимать новое в штыки, а понять.

Я поблагодарила и, вернувшись домой после уроков, честно принялась за чтение, хотя скептическое отношение к Игорю, возникшее при встрече, сильно мешало. Лекции оказались теми же напыщенными рассуждениями, густо пересыпанными научной терминологией. Главный принцип, который сквозил из текста, мне был не по душе: вместо того, чтобы поднимать земное к небесному, Игорь опускал небесное до земли. Но раздражения на сей раз у меня это не вызвало, наоборот, я даже прониклась неким уважением к его популяризаторской работе.

Несколько дней ушли на привыкание к мысли о предстоящем массаже, я понимала – теперь моя очередь, и уговаривала себя отнестись к процедуре, словно к упражнению или посещению врача. Судя по легкости, с какой раздевались Вирга и Андрэ, в массаже отсутствовал элемент сексуальности, или, по крайней мере, так были построены правила игры. Я ждала приглашения, но приглашения не последовало, только однажды, в конце разговора Вилия обронила:

– Зайди как нибудь, когда захочется.

Неделя началась и кончилась, снова пришла суббота с ее усталостью, я опять улеглась в постель, с грустью повспоминала события семидневной давности и незаметно погрузилась в сон.

Проснулась я уже в сумерках, ничего не произошло, за мной не приехали и не пригласили, обижаться было не на кого и не за что, но мне казалось, что возникшее между нами чувство общности располагало к продолжению контактов.

«Наверное – думала я, – с прибалтами все происходит по иному, чем с горячими южанами: где климат холодней – там и кровь поспокойнее, надо набраться терпения и двигаться в темпе того места, в котором живешь.

Но почему, – продолжала размышлять я, – почему нельзя быть самим собой, а не подлаживаться, корячить характер под других людей? Вот хочется мне увидеть Вилию, прямо сейчас, без предупреждения, она ведь приглашала зайти, когда захочется, вот мне и хочется сейчас, прямо сейчас».

Десять улиц от моего дома до Вилиного я прошла не спеша, с удовольствием вдыхая холодный воздух. Подморозило, хрусткие льдинки звенели под ногами, словно башмачки Золушки, и мне казалось, будто ноги сами несут меня на бал.

Дверь в квартиру Вилии оказалась незакрытой, сквозь узкую щель доносился знакомый запах сандаловой пирамидки, я осторожно постучала и, не дождавшись ответа, вошла. В прихожей было пусто, на пол, сквозь проем ведущий направо в большую комнату, падал тусклый свет, по-видимому, там горел ночник. На мои покашливания никто не отозвался и я, стараясь не шуметь, заглянула в комнату.

– Входи, – сказала Вилия, – мы тебя ждем.

На ковре посреди комнаты стоял маленький столик, на нем ровно горела свеча. Вокруг столика, прямо на полу сидели Вилия, Вирга, Андрэ и Видмантас и торжественно смотрели на меня.

– Ты пришла очень быстро, почти сразу – сказал Видмантас. – Садись.

Я сбросила пальто и сапоги и уселась на ковер между Виргой и Вилией.

– Ты выбрана Школой, – торжественно произнес Видмантас. – Теперь в этом нет никакого сомнения. Сегодня мы собрались для окончательной проверки и просили Верхнюю Школу дать ответ, кто ты – случайный человек или настоящий друг. Мы ждали знака и медитировали, глядя на огонь свечи. Обычно сообщение приходит в виде намека, понятного только избранным, и только один раз проверяемый пришел сам. Ты вторая.

– А кто первый? – не удержалась я от вопроса.

– Первой была Юрате, жена Мастера. Вернее, Игорь женился на ней после проверки. Если бы ты появилась на несколько лет раньше – он женился бы на тебе. Нам всем очень повезло, что ты открылась, сегодня в Школе большой день.

Никакого желания выходить замуж за Игоря я не испытывала, но слушать было очень приятно. Вирга, Андрэ и Вилия зачарованно смотрели на меня сверкающими глазами. А может, это огонь свечи отражался в их зрачках.

– Видмантас, – тихо произнесла Вирга, – но ты еще не спросил Таню, согласна ли она стать ученицей Мастера.

– Она согласна, я знаю, – вмешалась Вилия.– Правда, Танюша?

Вилии очень хотелось, чтобы я немедленно согласилась, но я, сама не знаю почему, несколько минут не отвечала. Воцарилось напряженное молчание.

– Таня, – медленно произнес Видмантас, тщательно выговаривая каждое слово. – Ты подошла к рубежу, за который не пускают гостей. Или ты идешь дальше вместе с нами, или уходишь. Определить можешь только ты. Главные вещи в своей жизни человек должен решать сам.

Ну, конечно же, я была согласна! Но Видмантас не успокаивался.

– Мы хотим, чтобы ты с открытыми глазами и ясным умом понимала, на какую дорогу выходишь. Наша цель – крыша Мира, все духовные пути ведут туда, но мало кто добирается до цели. Мы верим Игорю и идем по его стопам, то есть его указания мы принимаем как закон. Принимаешь ли ты на себя послушание Мастеру?

Я принимала. Я уже все принимала: атмосферу любви и сочувствия, разлитую в комнате, не могли испортить самые жесткие слова.

– Согласна, – произнесла я. – Согласна.

– Ми одно тело, – вдруг заговорил Андрэ. У него литовский акцент выделялся сильнее, чем у остальных, говоривших по-русски почти правильно. – Ми тело, а Мастер – голова, и так же, как у тела нет секретов от головьи, так и у нас нет секретов от Игоря. Рука не стесняется ноги, правильно? – я кивнула, – также и ми не стесняемся дрюгь дрюгя. Если у Видмантаса нет деньег, он с Виргой идут обедать у нас, если у нас поломалась кровать, ми с Вилией приходим спать в твоей.

«Интересно, – подумала я, – что он имеет в виду, просто спать или спать? Тогда это уже совсем интересно».

– Давай подвинем столик, – прервал Видмантас Андрэ. – Хватит слов на сегодня. Начнем работать.

Андрэ немедленно умолк и вместе с Видмантасом перенес столик к стене. Видмантас указал пальцем на освободившееся место и коротко приказал:

– Таня, раздевайся и ложись сюда.

Я совсем не испугалась, хотя каждый раз, когда мысленно представляла себе этот момент, сердце начинало колотиться. Отойдя к столику, я спокойно сняла одежду и вышла на середину ковра. Хвастаться мне было нечем, фигурой я походила на мальчика, а занятия спортивной гимнастикой еще усугубили положение. Улегшись на спину, я прикрыла глаза и отдалась на волю «друзей».

Спустя несколько минут мои ступни ощутили тепло – массаж начался, тепло поднималось вверх, слева и справа, иногда параллельно, но чаще вразнобой. С левой стороны грело сильнее, словно вдоль тела водили небольшой электрической лампочкой. Потом меня перевернули на спину, потом снова на живот и тут я ощутила десять пальцев, поглаживающих мое тело. Поглаживания быстро перешли в крепкие пожатия, меня начали растирать и мять, точно тесто, поначалу прикосновения причиняли легкую боль, но я быстро привыкла и стала находить в этом нечто приятное. Руки поднимались все выше, коснулись моей груди и одновременно лобка, и меня словно подкинуло: тело начало мелко дрожать, но беспощадные руки не останавливались, я не понимала, что со мной происходит, напряжение росло, дышать становилось все тяжелее, я хотела попросить пощады, но вдруг стало невыносимо приятно, изо рта вперемежку со всхлипываниями понеслись совсем другие звуки, я сама не понимала, говорю или кричу, и вдруг острая судорога пронзила меня от головы до пальцев ног, я забилась, задрожала, затряслась и вдруг... все кончилось.

После той субботы прошло несколько недель, я прочитала лекции Игоря, познакомилась с очень милой женщиной Юрате и еще с несколькими учениками и ученицами, шесть или семь раз массажировала и сама становилось объектом массажа, но такого потрясения, как в первый раз, больше не происходило, хотя, честно говоря, массажи оказывали на меня очень сильное воздействие.

– Замуж тебе надо, – ворчал Видмантас. – Пока у тебя верх перемешан с низом, вся работа идет насмарку. Без мужчины их не разделить, давай мы тебе подберем кого-нибудь из наших. Правда, придется выучить литовский, надоело из-за тебя ломать язык о русские глаголы.

Я отшучивалась, хотя перспектива выйти замуж за одного из «друзей» казалась вполне приемлемой. В Вильнюсе мне нравилось все, кроме работы в школе, но и это можно было бы изменить с помощью тех же «друзей». Однако дальше разговоров дело не двинулось.

В один из дней Вилия объявила:

– Скоро к нам приедет гость. Из Москвы, мастер восточных единоборств. При посвящении получил имя Санжар. И два ученика с ним. Это не наша Школа, но все равно интересно.

– Вот не думала, что вокруг бродит столько Мастеров, – удивилась я. – Мне казалось, будто их в каждом поколении один, два, ну, от силы три, а оказывается, тьмы и тьмы.

– Не преувеличивай, – улыбнулась Вилия. – Кроме того, Санжар – мастер с маленькой буквы, в смысле, умелый, знающий человек, но не Учитель. Хотя в своем карате он продвинулся далеко, то есть добрался до духовной подоплеки борьбы. Кроме того, – Вилия посерьезнела, – одно из главных правил Школы гласит: учителей всегда хватает – учеников недостаточно.

– А зачем они приезжают?

– Познакомиться. Подробнее сами расскажут.

В четверг на большой перемене Вилия подошла ко мне и таинственным голосом сообщила.

– Санжар здесь. Сразу после работы отправляйся к Видмантасу. Будет интересно.

Вернувшись из школы, я наскоро перекусила, переоделась и понеслась на Антакальнис. В комнате возле камина сидели все наши: Видмантас, Вирга, Юрате, Андрэ с Вилией и трое незнакомцев. Первый постарше, лет тридцати, смуглый, с острым подбородком и глубоко посаженными глазами. Второй – совсем молоденький симпатичный блондин с хорошей улыбкой, и третий – высокий, с юношескими прыщами, наверное, еще школьник. Когда я вошла, старший повел носом, словно гончая собака, окинул меня быстрым взглядом и сразу отвел глаза в сторону, блондинчик улыбнулся, а школьник не обратил внимания, продолжая смотреть перед собой, словно разглядывая в пространстве лишь ему видимую картинку.

– Таня, – представил меня Видмантас, – наш новый товарищ, человек с уникальными способностями.

–Санжар, – кивнул головой старший.

– Анатолий, – улыбнулся блондин, – для друзей можно Толя.

Школьник продолжал сидеть, не двигаясь.

– Игорь, – представил его Санжар, – а чтоб не путать с вашим Мастером – Игорь маленький.

Голос у него был вкрадчивый, но не внушающий опасений, спокойный голос уверенного в себе человека. Я уселась за спиной Вирги и принялась наблюдать, в новой компании я всегда стараюсь спрятаться и, не торопясь, разобраться в обстановке.

На ковре стоял уже знакомый поднос, но закуска на сей раз была иная: круглые, начинающие черстветь лепешки, дешевые конфеты, в основном карамельки в ярких обертках, большой кусок халвы в грубой оберточной бумаге и несколько бутылок водки.

– Ребята вернулись от Мирзы, – шепнула Вирга, щекоча волосами мою щеку, – рассказывают. Водку и закуску Мирза послал для друзей, угощайся.

Я оторвала кусочек лепешки и взяла несколько кусочков халвы.

– Так не годится. – Санжар наполнил до краев рюмку и протянул ее мне. – За друзей.

Деваться было некуда, я выпила и, задыхаясь, сжевала хлеб вместе с халвой. Водка обожгла горло, туго ударила в голову, по телу начали расплываться волны тепла.

– Это не просто водка, – шепнула Вирга. – Видела, как он наливал? Везучая ты, Танюшка, все тебя выделяют.

– Когда они приехали в Москву, – продолжил Санжар, – то прямо на вокзале Мирза подошел к милиционеру и указал на Абая:

– Опасный человек. Проверьте у него документы.

Абай за паспортом, а паспорта-то и нет. Уже потом выяснилось, его Мирза потихоньку вытащил из кармана, пока Абай спал. Ну и повлекли, болезного, в отделение, и давай шерстить, не спекулянт ли, не травку ли везет, и кто такой вообще есть. Абай поначалу пытался объяснять, я мол, ученый, из лаборатории по изучению человека АН СССР, менты, понятное дело, в смех.

– Или, – говорят, – сам колись, голубчик, или мы тебя колоть начнем. Тогда не жалуйся.

Уж не знаю, как, но выпросил Абай у сержантов разрешение по телефону позвонить и набрал Сенкевича, из «Клуба кинопутешественников». Тот сразу примчался, менты чуть не смирно встали, человек-то известный, каждую неделю по телевизору показывают. Короче, отмазал Сенкевич Абая.

Приехал Абай на квартиру к друзьям, а там, о чудо, Мирза чаи гоняет. Народу понабежало, сидят по стеночкам, ловят каждое слово.

– Заходи, – говорит Мирза, – дорогой ученик, расскажи, поведай, как тебя в советской милиции привечали.

Абай молчит, онемевший, а потом спрашивает:

–Ты зачем меня ментам сдал? Знаешь, чем это могло кончиться?

Санжар умолк, выдерживая паузу. Все замерли, ожидая окончания рассказа. Концовка обещала быть эффектной.

– Ты же учиться хотел, – торжественно повторил Санжар слова Мирзабая. – Я и учу. А сейчас снимай штаны и покажи дамам свою голую задницу.

Видмантас восхищено замотал головой.

– И начался, – продолжил Санжар, – хороший день Помпеи. Представляете: умница, деликатнейший человек Абай, сморкаться в другую комнату выходит, голоса не повысит, а тут прилюдно задницу показывать. Несколько секунд он колебался, да тут Мирза рявкнет:

– Скидавай портки, да рубашку задери, чтоб яйца выкатились.

Санжар снова замолк. Работал он театрально, но эффектно. Минута прошла в напряженном молчании. Первым не выдержал Андрэ.

– И снял?

–А кто бы не снял? – хохотнул Санжар. – После трех дней в общем вагоне из Бируни в Москву знаете, какой от него дух пошел! А Мирза не успокаивается. Подзывает к себе хозяйку дома и говорит:

– Абай мой лучший ученик, настоящий Мастер. Достоин, чтобы ему не только руки, задницу целовали. Иди поцелуй.

Хозяйка мнется, гости в напряжении, в общем – немая сцена.

– И поцеловала? – сорвалась Вилия.

– Как миленькая. За ней и другие приложились. В общем, комплексы летели во все стороны, только успевай уворачиваться.

– Круто, – опять повертел головой Видмантас. – Ох, круто.

Не знаю, как бы я отреагировала на эту историю всего месяц назад, но тогда, после долгих разговоров о зеркале для ученика, которое представляет собой Мастер, я начала искать в рассказе Санжара глубинный смысл.

«Наверное, – думала я, – Мирза увидел перед собой зажатых, закрепощенных людей, до самой макушки набитых всевозможными „табу“ и „вето“, не могущих не только взглянуть на себя со стороны, но вообще не способных ни на какое другое действие, кроме наработанных условных реакций.

Интересно, а чем бы я ответила на подобное предложение, стала бы целовать задницу Абая или, отказавшись, нарвалась бы на более жесткую раскрутку? Могли бы выгнать, но уходить бы не хотелось, никак не хотелось».

– Танюша, – прервал мои размышления голос Видмантаса, – о чем задумалась?

–Девушка думает о волосатой заднице Мастера, – ответил за меня Санжар. – Абай же чучмек и Мирза тоже. Дикие, примитивные чучмеки, в бане не моются, Пушкина не читали.

«Ну вот, – подумала я, – пошла раскрутка, держись, учительница русского языка».

–Ты зачем про Мастера так плохо думаешь, – вдруг вскинулся Игорь. – Дрянь, дешевка базарная, кто тебя сюда звал, пошла вон сука! – Он угрожающе подался в мою сторону.– Брысь, мымра плоская, кому сказано, поднимайся и катись!

Я посмотрела на Видмантаса, потом на Андрэ. Они сидели с напряженными лицами, делая вид, будто все происходящее к ним не относится.

– Молодой человек, – сказала я, стараясь удерживать ровный тон. – Если вас в детстве не научили, что грубить незнакомым людям неучтиво, то мне придется взять этот труд на себя. Все-таки, по профессии я учительница...

Подхватив со стола пустой стакан, я начала наполнять его водкой. Все присутствующие зачарованно смотрели на меня, а у школьника даже рот приоткрылся от удивления. Налив до самого края, я спокойно поставила бутылку на стол, а стакан протянула Игорю. Пока он соображал, как отреагировать, я резким толчком выплеснула водку прямо в его широко раскрытые глаза.

Мальчишка заверещал и свалился на пол. Толик рванулся, было, ко мне, но, осаженный рукой Санжара, остался сидеть, злобно посматривая в мою сторону.

– Наш человек, – произнес Санжар. – Действительно, самородок.

Вставлю золотые зубы и женюсь.

Все заулыбались, Игорь поднялся с пола и, вытирая глаза, опять уставился в пространство, Толик совсем обмяк, а Вирга, прижавшись ко мне плечом, ласково потерлась, словно большая кошка.

Потом разговор неловко рассыпался, мы бестолково обменивались пустыми, ничего не значащими фразами, пока Видмантас не перехватил инициативу. Спустя несколько минут Толик, Вилия, Вирга и я оказались в комнатке на чердаке.

– Никто в Вильнюсе не работает, – выговаривал Толик, удобно расположившись в кресле, – все спят, плывут по течению. Просыпайтесь, говорю вам, пробудитесь, спящие!

Его щеки разрумянились, глаза блестели, теперь он казался мне совсем хорошеньким, даже красивым. От враждебности не осталось и следа, он ласково посматривал в мою сторону, продолжая свою незамысловатую проповедь, суть которой можно было выразить одним словом – просыпайтесь. Я плохо понимала, о каком пробуждении он говорит, поэтому решилась на вопрос:

– А ты-то сам к чему стремишься, Толик? Чего тебе нужно в жизни?

– Я хочу просветлеть, – тут же выпалил Толик, и горделиво добавил, – вот о моя главная и единственная цель. А остальное – острова.

–Что-что? – переспросила Вирга.

– Острова в океане жизни, – также быстро ответил Толик, – красивые, покрытые пальмами и прекрасными женщинами, – тут он почему-то перевел взгляд на меня, – но всего лишь острова. Мы же держим путь к материку.

– А как ты понимаешь просветление? – задала я второй вопрос.

– Просветление… – Толик на секунду задумался. – Представь себе колодец, полный мутной, взбаламученной воды. Идет время, муть оседает, и однажды утром ты подходишь к колодцу и видишь дно, гальку, песок, ракушки. Вода больше не мешает, она стала прозрачной, просветлела. Так и с нами, мир представляется нам хаосом и кутерьмой, ибо хаос и кутерьма находятся внутри нас. Но если муть оседает, то и мир вокруг становится прозрачным. В колодце это происходит само собой, а душе человеческой для просветления нужно работать, много работать.

– Покажи нам, как ты работаешь? – попросила Вилия.

– У каждого свой путь, – важно произнес Толик, – у женщин и мужчин все происходит по-разному. В ночь на воскресенье Санжар устраивает большой поход, но только для мужчин, посылайте мужей, они вам расскажут.

Вилия принялась выяснять подробности, а я задумалась о своем, о невеселой судьбе одинокой женщины в грубом мире мужского шовинизма. Даже эти, казалось бы, тонкие, чувствительные люди тоже делили мир по половому признаку, тесно увязывая духовный рост с наличием щетины на подбородке или ношением бюстгальтера.

– Ты уже была у Мирзы? – вдруг спросил Толик, обращаясь ко мне.

–Зачем? Я даже с Игорем толком поговорить не успела.

– С Игоре-е-е-м... – протянул Толик, но, бросив взгляд на Вилию, осекся. Вирга куда-то исчезла, видимо, пока мы разговаривали, она потихоньку вышла из комнаты.

Вилия принялась расспрашивать Толика, чем он занят в обычной жизни, учится или работает, кто родители, есть ли сестры, братья. Он отвечал с удовольствием, не таясь, хотя, собственно скрывать ему было нечего. Обыкновенный московский школьник, секция самбо, потом карате, на втором курсе политехнического института встретил Санжара, съездил к Мирзабаю, и с тех пор вся его жизнь переменилась: институт он бросил, потому, что занятия мешают духовному росту, живет на милостыню, которую по совету Мирзы собирает на кладбище.

– Пойду, гляну, как там Андрэ, – вдруг объявила Вилия. – Танюша, – развлеки гостя.

Что она имела в виду, прояснилось позже. А покамест, воспользовавшись отсутствием Вилии и Вирги, я принялась расспрашивать Толика об Игоре.

– Ну-у-у, – опять многозначительно протянул он. – Игорь серьезный человек, и неплохо устроил свою жизнь. Много пищи, много почета, много женщин. Может быть, в Литве так нужно, люди тут другие, социум другой. Но я всегда представлял духовного учителя несколько иначе.

Послушай, – он вдруг прикоснулся к моей руке. – Я хочу тебя качать.

– Но тут нет качелей, – удивилась я такому инфантильному предложению. – Да и зачем, я давно уже выросла.

– Ты не поняла, – поморщился Толик. – Помоги мне.

– Чем помочь?

– Н-да, ты совсем еще новенькая, – разочаровано потянул Толик, – все нужно объяснять. Помоги, как женщина помогает мужчине.

Наконец-то до меня дошел смысл его предложения. Я осторожно вытащила свою ладонь из-под его пальцев.

– Толик, ты хороший мальчик, и даже мне нравишься, но я не могу так сразу, мы ведь знакомы всего полтора часа. Заниматься любовью без чувства, как физкультурой, я не умею.

–Это не физкультура, а духовная практика, – возразил Толик обескураженным тоном. Он сник, словно сдувшийся воздушный шарик, мне даже стало его жалко.

– Может быть, – поднялась я с диванчика, – Но духовная практика мне всегда представлялась несколько иначе.

– А я хотел показать тебе, как нужно держать меч, – добавил Толик уже в мою спину голосом разочарованного мальчишки.

– Поищи себе другие ножны, – ответила я и вышла из комнаты.

Спускаясь по лестнице, я сообразила, что Вирга и Вилия нарочно оставили меня наедине с Толиком, и вся эта история, несомненно, очередная раскрутка, а нормальная женщина на моем месте сама раскрутила бы мальчишку до поросячьего визга, и в решающий момент сбежала, оставив его куковать с раскаленным мечом. Но для такого поступка нужно было совсем не уважать, даже презирать партнера по игре, а Толик мне нравился, и обижать его не хотелось.

Из-за двери доносился голос Санжара, он снова рассказывал, я тихонько оделась и бесшумно выскользнула на улицу. Длинную дорогу от Антакальниса до старого города я прошла пешком, слезы катились по щекам, горечь обиды перемешивалась с раздражением и злостью на себя. В первый раз за всю жизнь со мной разговаривали будто с функцией, безликим исполнителем роли, а я не смогла достойно ответить.

Секс никогда не был для меня табу, священной территорией, ступать по которой нужно с трепетом; я воспринимала его как приятное занятие с приятными людьми. Но в тоне Толика сквозила претензия, я была ему должна, обязана. Обязана выполнить свою функцию, дабы накопившееся семя не мешало господину мужчине продолжать полет к заоблачным высотам духа. Никто не спросил, нужна ли помощь мне, свободны ли от пут мои крылья.

Длинная прогулка уняла раздражение, а холодный воздух высушил слезы. Подходя к дому, я почти успокоилась и постаралась взглянуть на ситуацию со стороны, растождествиться, как советовал в своих книгах Игорь.

«В конце концов, – думала я, – это ведь не больше, чем игра. Меня с „друзьями“ не связывают узы родства, совместной работы или материальная зависимость. Если мне что-то покажется оскорбительным, в любой момент я могу встать и уйти. А Толик... Признайся, признайся себе самой, предложи он то же самое, но в привычной для тебя форме, ты бы, скорее всего, согласилась, а?»

От неожиданности я остановилась посреди улицы.

«А ведь точно, согласилась бы, почему нет? Меня с ним не связывают обязательства, нечему и некому помешать приятному занятию с приятным человеком».

Тогда я еще не понимала, что сильнее всего связывают людей эмоциональные обязательства, пережечь которые куда сложнее, чем разорвать долговую расписку.

«Игра, – думала я, – не более, чем игра по определенным правилам. Пока интересно, я буду играть».

На следующий день Вилия после первого урока подошла ко мне.

– Сбежала, подруга? – спросила она, протягивая пачку «Каститиса». – Толик, бедняжка, весь вечер места себе не находил. На дверь без конца посматривал, думал – вернешься.

–Подумаешь, Толик, – равнодушно произнесла я, но внутри сильно польщенная его беспокойством. – Тоже мне, духовный учитель! Во все времена мужчины под разными предлогами пытались затащить женщину в постель, но раньше это хоть называли любовью, а не духовной практикой.

– Вот ты глупая, – сказала Вилия, глубоко затягиваясь сигаретой. – Пойми, наконец, тело – всего лишь инструмент, и все, связанное с ним – функции инструмента, с которыми нужно растождествиться. Иначе навсегда останешься заключенной в скорлупу своих эмоций.

– Вот и растождествилась бы, – ехидно ответила я, – помогла бы молодому человеку. Великое дело обслужить растущий организм.

– И помогла бы, – спокойно сказала Вилия, – да Андрэ еще не дошел до уровня, на котором помощь воспринимается только как помощь, а не что-то большее. Ничего, скоро мы поедем к Мирзе, думаю, после поездки многое переменится.

Меня такая решительность напугала, некоторые органы моего тела представлялись и до сих пор представляются мне глубоко личными, не предназначенными для общего пользования. Но Вилии я ничего не сказала, а перевела разговор на другую тему. Мы поболтали еще немного, прозвенел звонок, и учителя разошлись по классам.

Близился конец четверти, замотанная школьной отчетностью, я не заметила, как наступила суббота. Вернувшись домой, я долго сидела на постели, вытянув ноги и не в силах думать ни о чем: перед глазами медленно вращались колонки журналов с фамилиями учеников, страницы их дурных сочинений на заданные и вольные темы, а в ушах звенел голос завуча, перманентно раздраженной особы, с крашенными под блондинку, завитыми на бигуди волосами, и нехорошим, от беспрестанного курения, запахом изо рта. Надо было встряхнуться, размять тело, убежать подальше от недели, проведенной в затхлой атмосфере каменных коробок.

«Завтра с утра, – с наслаждением подумала я, – лыжи в руки и за город. Прокачусь до Неменчин и обратно, километров пятьдесят в оба конца, так, чтобы морозец и лыжня выветрили из головы осклизлую муть преподавательской работы».

Предвкушая отдых, я возилась по своему незамысловатому домашнему хозяйству, как вдруг неожиданная мысль пришла мне в голову.

«Сегодня ночью Санжар устраивает раскрутку для мужчин, почему бы ни присоединиться? Не пустят, так не пустят, но приключение может оказаться интересным, не хуже лыжной пробежки».

Я накинула пальто, и выскочила во двор, к телефону-автомату. Вилия оказалась дома.

– Да, Андрэ будет участвовать. Они собираются в десять на вокзале, под часами, сядут на первую попавшуюся электричку и поедут за город. Куда, зачем, никто не знает. Санжар велел одеться потеплее и взять с собой водку.

Я приехала на вокзал ровно за пять минут до назначенного срока, но под часами уже никого не было. Пробежав глазами расписание электричек, я обнаружила отходящую ровно в десять. Куда, уже не помню, времени покупать билет не оставалось, я помчалась по подземному переходу на нужный перрон, радуясь, что оделась, как на лыжную прогулку, и бежать удобно, только термос в рюкзачке слегка постукивает по спине.

Вскочив в вагон, я засомневалась, а вдруг «раскрутка» перенесена или отложена, но тут электричка дернулась и начала набирать скорость. Делать было нечего, и я пошла разыскивать компанию.

Они сидели во втором вагоне, с серьезными, вдохновенными лицами: Санжар, Толик, Игорь и Андрэ, при моем появлении их физиономии несколько вытянулись. Быстро приблизившись, я уселась на скамейку и вопросительно взглянула на Санжара.

– Что ж, – сказал он, – ты сама пришла.

Фраза звучала многообещающе, если не сказать зловеще, но я тогда была в неплохой спортивной форме и очень самоуверенна, поэтому пропустила ее мимо ушей. Заметив под скамейкой край цветной бумажки, я наклонилась и вытащила десятирублевку.

– Хороший знак! – воскликнул Андрэ. – Значит, все правильно.

– Вскрытие покажет, – отозвался Санжар.

Ехали молча, уставясь в пространство за окном, лишь Толик иногда бросал на меня дружеский взгляд и едва заметно улыбался самыми краешками губ. Электричку потряхивало на стыках рельс, вагон раскачивался и вздрагивал, за окном стояла влажная чернота, изредка вспарываемая просверками фонарей.

Через полчаса появилась ревизия: два пожилых литовца в форме проверяли билеты, постепенно приближаясь к нашим скамейкам. Возле нас они оказались довольно быстро, быстрее, чем я успела сообразить, что билета у меня нет.

– Нехорошо, – покачал головой старший, – билет нужно покупать заблаговременно, или вовремя приезжать на вокзал. Теперь придется платить штраф.

В его интерпретации картина мира представала совершенно разумной: хаос и вихри в ней отсутствовали начисто. За преступлением без малейшего промежутка следовало наказание, а правильные поступки, вознаграждались благом: почетными грамотами и продвижением в очереди на квартиру. Такому человеку можно было лишь позавидовать; наверное, он достиг равновесия в отношениях с Миром, может даже просветления, а может, это был один из скрытых Мастеров, про которых столько написано во всяких интересных книжках, которыми меня загрузила Вилия.

– Сколько штраф? – спросил Санжар.

– Десять рублей, – ответил железнодорожник. – Кто будет платить?

Вопрос однозначно показывал, что человек разбирается в ситуации. Не дав Санжару ответить, я достала из кошелька найденную десятку и протянула железнодорожнику. Он выписал квитанцию, вручил ее мне и двинулся вместе с напарником дальше по вагону.

– Наш человек, – сказал Санжар и удовлетворенно кивнул головой.

– Кто, железнодорожник? – уточнил Толик.

– Танюша.

Прошло около сорока минут, электрика успела отбежать на приличное расстояние от Вильнюса, однако Санжар не подавал признаков беспокойства. Меня начало потихоньку укачивать, но лишь первые одуванчики сна коснулись моих век, как Санжар вскочил с места и резко двинулся к выходу.

Мы сгрудились в тамбуре. Электричка не останавливалась еще минут десять, раскачиваясь и громыхая, Санжар отрешенно глядел в темноту за окном. Наконец заскрежетали тормоза и вагон замер. Мы высыпались на темную платформу, почти сразу двери затворились и поезд умчался, оставляя за собой полосу густого металлического запаха, от которого делается кисло во рту и беспокойно на душе.

Пустая платформа, темнота, тишина, снег.

– Куда мы приехали?– спросил Андрэ.

– Не знаю,– ответил Санжар. – Но это не важно. Где Вильнюс?

–Там, я думаю, – Андрэ махнул рукой в ту сторону, откуда пришла электричка.

– Значит так, – властным тоном начал Санжар. – Сегодня отрабатываем упражнение на подкачку энергии из Космоса. Выстраиваемся в цепочку: я первый, за мной Игорь, Таня, Толик, замыкающий Андрэ. Идем по компасу на Вильнюс, каждый тянет энергию сверху по всем каналам, собирает во второй центр, под ложечкой и передает идущему впереди. Вначале, будем идти на ресурсах тела, потом, когда силы закончатся, Космос останется единственным источником. Цель упражнения – вымотаться до такой степени, чтоб не осталось другого выхода, как тянуть помощь сверху. Остановок не будет, за отставшими не возвращаемся, кто выпадает из цепочки, добирается до Вильнюса своими силами. Хау, я все сказал. Начинаем.

Мы выстроились в цепочку, и приготовились к движению, Санжар подошел ко мне.

– Ты идешь в первый раз, поэтому постарайся отпустить тело. Дай ногам самим решать, не пытайся контролировать, организм в таких вещах умнее нас. Поняла?

Я молча кивнула, Санжар вернулся на свое место во главе цепочки, и мы двинулись. Поначалу темп оказался очень приличным, почти бег, но через полчаса его сменил быстрый шаг, а за ним просто шаг. Мы шли сквозь лес, продираясь через ветки, увязая в сугробах, царапая руки об острые сучья сухого кустарника; несколько раз оказывались на льду, видимо то были замерзшие озерки или речные притоки, но Санжар не останавливался ни на секунду. Я старалась выполнить его указание и не думать, как и куда ставить ноги, предоставив им действовать автоматически. Очень быстро выяснилось, что Санжар прав – пробираться во тьме через ночной лес можно было только таким образом.

Спустя час или полтора мы выбрались из леса и оказались на поле, прямо перед нами светились огоньки, это была деревня или дачный поселок, но Санжар не изменил маршрута – мы прошли сквозь строения, перепрыгивая через заборы, лавируя между пристройками, уклоняясь только от собак. В окнах большинства домов свет не горел, но, проходя мимо одного, я увидела картину, которую не могу забыть до сих пор.

В доме топился камин, дым плотным столбиком поднимался из трубы, а окно закрывала оранжевая занавеска. На ее фоне четко прорисовывались две тени – мужская и женская; мужчина что-то говорил, разводя руками, а женщина слушала. И столько уюта, столько безмятежности было в их спокойных позах, в теплом оранжевом тоне занавески, в печном дыме, понимавшемся высоко в небеса, прямо к холодным звездам, что мне вдруг захотелось заплакать.

«И у меня будет такое, – дала я себе слово, – обязательно будет, и даже лучше, обязательно будет».

С тех пор прошло много лет, но данное слово я не сдержала и моя жизнь ни на йоту не приблизилась к случайно подсмотренной картине счастья.

Мы снова вошли в лес, и я почувствовала изрядную усталость; мои попутчики притомились не меньше, быстрый шаг давно превратился в ровную поступь. Санжар начал вилять, искать просветы между деревьями, огибать кусты и снежные завалы, видимо, он тоже устал.

Вышла луна, осветив лес голубым светом, я отогнула рукав куртки и посмотрела на часы. Без десяти два, значит, мы шли около трех часов. Мое тело превратилось в полный автомат: ноги сами нащупывали точки опоры, руки, резкими движениями поддерживали равновесие, я, Таня, смотрела на саму себя слегка со стороны, словно наездник, рассматривающий лошадь под собой; ощущение оказалось очень забавным: впервые в жизни я растождествилась с телом.

Еще примерно через полчаса я почувствовала, что больше не могу: страшно хотелось спать, ноги гудели, снег, набившийся под одежду и в ботинки растаял, мокрые носки и рукава холодили кожу. На лыжной прогулке я бы давно остановилась, поправила одежду, перевела дыхание, выпила стаканчик горячего чая.

– Космос, Космос! – вдруг закричал Санжар. – Качайте энергию!

И действительно, напряжение дороги незаметно переключило ход моих мыслей, цель «раскрутки» совсем убежала из головы, поначалу я еще оглядывалась на Толика, но потом перестала, в сознании крутилось только: выдержать нагрузку, выдержать, выдержать, выдержать, а «зачем» и «почему» отодвинулись куда-то в сторону.

Я повернула руки ладонями к небу, постаралась раскрыть цветки в середине ладоней, и принялась тянуть изо всех сил. Спустя несколько минут пальцы потеплели, а затем – удивительно! – вдоль центра рук покатился горячий ручеек, собираясь под ложечкой. Огненный шарик рос и набухал, мешал дыханию, давил, тогда я резким движением свела мышцы живота и вытолкнула его наружу, мысленно направляя в спину Игоря. Шарик выскочил, а Игорь, дернулся, словно ужаленный, и, резко обернувшись, посмотрел на меня.

Вид у него был безумный, широко распахнутый рот, лоб, искаженный гримасой напряжения, запавшие глаза.

–Уф, – выдохнул Игорь, будто принимая на плечи мешок с песком, – уф!

Он отвернулся и ускорил шаг, я тоже прибавила скорость, идти становилось все легче и легче, и скоро усталость пропала, исчезла, словно ее не было совсем. Оглянувшись, я увидела далеко позади фигурки Толика и Андрэ, они брели в прежнем темпе, освещенные холодным светом луны.

Санжар, видимо, получил шарик от Игоря, темп все возрастал, мы почти бежали, играючи перемахивая через лощины, проскакивая сугробы, проламываясь через кустарник.

Через минут десять воодушевление начало спадать, ноги снова отяжелели, ритм снизился до нормального шага.

– Все, – Санжар внезапно остановился. – Приехали. Цель достигнута. Привал.

Я перевела дух и огляделась. Мы стояли на поляне посреди старого соснового леса, высокие, запорошенные снегом деревья уходили высоко в бархатную глубину неба, полумесяц висел прямо над головой, далеко в чаще ухали ночные птицы.

– Игорь, – распорядился Санжар, – ищи хворост под соснами, Таня, утаптывай площадку для костра.

Он достал из-под куртки плоский пакет, похожий на расплющенное одеяло, и принялся вылущивать из него газеты. Спустя несколько минут посреди поляны запылал костер, вскоре появились Толик и Андрэ.

– Ну, вы даете, – запыхавшись, произнес Толик. – Рванули, как подорванные! Поймали Космос за хвост, а?

– Поймали, – отозвался Санжар. – Таня ухватилась за конец ниточки, а дальше само пошло. А вы, я вижу, ни с чем.

– Увы, – согласился Толик. – Дубль-пусто.

– Ничего, компенсируете на пережигании.

Игорь извлек из глубин пальто бутылку водки, Андрэ достал вторую, Толик выпростал из карманов куртки два целлофановых пакета, набитых кусками хлеба, насадил несколько кусков на ветку валежника и придвинул к огню. Спустя несколько минут остро и вкусно запахло жареным хлебом.

Санжар достал складной пластмассовый стаканчик и налил до краев.

– Пережигать начинай прямо с запаха, – предупредил он, протягивая стаканчик Андрэ. – Не дожидайся, пока коснется языка, можешь опоздать.

Андрэ кивнул, принял стаканчик, несколько секунд подержал его перед собой, словно примериваясь, а затем резко выпил.

Толик протянул ему конец хворостины с поджаренным хлебом.

–Ух! – захрустел Андрэ, – горячо.

Следующим пил Толик, за ним Игорь, потом Санжар. Очередь дошла до меня, но Санжар, налив очередной стаканчик, протянул его Андрэ.

– Тебе не надо, – сказал он, – заметив мой недоумевающий взгляд. – Твоей энергией можно освещать отсталые районы, надо только научиться ее использовать в мирных целях. Если устанешь, повтори упражнение, только не перекидывай шарик дальше, а оставь себе.

Бутылка кончилась, откупорили вторую, а я, вспомнив про термос, вышла из круга света, отбрасываемого пламенем, нашла пенек, смахнула снег и, усевшись поудобнее, принялась за чай.

Ах, как это было вкусно, сидеть под луной посреди дикого леса, глядеть на огонь, фигуры перед костром, совершающие странный ритуал, со стороны похожий на обычную пьянку, но таящий в себе настоящую тайну, к которой я только начала прикасаться. Вот она – полнота жизни: счастье вдыхать морозный воздух, запивая его горячим чаем, уханье ночных птиц, сияние снега, тугой и быстрый ток молодой крови в теле.

Опьянеть можно было и без водки, и я опьянела, расслабилась, полюбила поляну, плывущий над головой серебряный серпик, ребят у костра, самоотверженно ищущих духовного совершенства. Каверзные вопросы сами собой испарились из моего сердца, я приняла Школу, Космос, Игоря, Мирзабая, я внутренне сдалась и приняла Традицию, толком не понимая, что она из себя представляет. Но в тот момент это казалось несущественным, чувство общности представлялось куда более важным, чем логические нестыковки и провалы в рассуждениях. Мне ужасно захотелось стать частью целого, ведь у меня все так хорошо получалось.

Чай закончился, водка тоже, начало светать, глубокую черноту ночи сменила серая грязь рассвета. Санжар затоптал костер, мы снова выстроились в цепочку и двинулись дальше. Возбуждение спало, сильно хотелось спать, несмотря на фокусы с пережиганием водки и выкачиванием энергии, ребята опьянели. Наша цепочка еле брела, оставляя в ноздреватом жестком снегу глубокую выбоину, словно ангелы, не касаясь ногами снега, тащили волоком здоровенное бревно.

Мне давно хотелось в туалет, но нарушить цепочку и выпасть в сторону я не могла, к тому же совсем рассвело, и скрыться за ближайшим деревом не получалось. То ли Санжар почувствовал мои муки, то ли его самого приперло, но, вдруг остановившись, он объявил:

– Мальчики налево, девочки направо.

Я с радостью повалила прямо сквозь кустарник, спустилась в лощину и, укрытая со всех сторон белой опушкой сугробов, устроилась за высокой сосной. Случайно прикоснувшись к стволу, я с удивлением обнаружила, что он теплый. Поначалу мне показалось, будто это ошибка, потеря чувствительности после бессонной ночи на морозе, но, приложив к сосне обе ладони, я вновь ощутила сильное тепло. Обойдя вокруг ствола, я увидела настолько поразившую меня картину, что принялась немедленно звать на помощь.

Ребята оказались возле меня через полторы минуты, которые я потратила, поспешно закидывая снегом следы своего недавнего присутствия. В ответ на вопросы я молча ткнула рукой в сторону дерева.

Оно горело. Но не снаружи, а изнутри. Снаружи это пока еще была крепкая, огромная сосна, с высокой курчавой кроной. На уровне глаз в стволе было солидное дупло, внутри которого трещал огонь, не бушующее пламя, а ровный, жар красных углей, по поверхности которых волнами перебегали синеватые сполохи.

Несколько минут мы стояли в полном оцепенении: перед нами торчал гигантский, вопиющий знак, оставалось лишь понять, о чем Школа хотела поведать с его помощью. Прямых вариантов было два, и Санжар, заговорив первым, выбрал наиболее благополучный.

– Чтобы достигнуть вершины, – сказал он, устремляя взор на крону, шумящую высоко над нашими головами, – нужно гореть изнутри, тратить всего себя на работу, на самосовершенствование.

Ребята закивали, такая трактовка всех устраивала. Мы снова выстроились в цепочку и двинулись дальше; с каждым шагом я укреплялась в осознании того, что настоящий, зловещий смысл знака, состоял вовсе не в нарисованной Санжаром картинке. Но снег так замечательно хрустел под ногами, пурпурное от мороза солнце так нежно золотило стволы сосен и согревало лицо, что представить, будто наш путь ведет к трагедии казалось немыслимым, невозможным, и, пройдя несколько километров, я убедила себя, что нужно слушаться старших и более опытных, а детские страхи вместе с дурными предчувствиями гнать от себя подальше. Напрасно, ох, как напрасно! Нас предупреждали, предостерегали и показывали, но мы предпочли сделать вид, что не понимаем.

Спустя час мы вышли на шоссе, по нему добрались до поселка и первым автобусом уехали в Вильнюс. Толик сидел возле меня, совсем по-мальчишески прижимаясь ногой к моему колену. Мне было смешно и приятно, и я не отодвинулась, а он млел всю дорогу, бросая на меня томные взгляды.

– Пошли к нам, – предложил он, когда мы высыпались на перрон вильнюсского автовокзала, – позавтракаем, пообщаемся.

Но сил у меня уже не оставалось, ни на еду, ни на разговоры, хотелось только спать, я еле добралась до дома, наскоро умылась, задернула плотнее шторы и спряталась в постель.

– Ну, как оно было? – подлетела ко мне Вилия перед началом уроков. – Андрэ вернулся чуть живой, а ты, говорит, просто героиня.

–Да ну, героиня, – я отмахнулась, – бегали всю ночь по лесу, пили водку у костра, встречали рассвет на опушке. Счастливое детство, далекие милые были… Меньше нужно курить, а по выходным заниматься спортом, тогда героем становится любой.

– Санжар сегодня уезжает, хочешь, пойдем проводим?

– А Толик? – вырвалось у меня, – тоже уезжает?

– Разумеется, Санжар его Мастер, как он без него. Куда иголка, туда и нитка.

На железнодорожном вокзале, посреди очередей, громыхающих репродукторов, острого запаха дезинфекции из дверей туалетов, под роскошно-уродливыми люстрами, прикрепленными к высоким сводам, Санжар казался совсем маленьким, даже жалким. Билетов на Москву не оказалось, а купить заранее никто не подумал. Игорь и Толик растерянно смотрели на Санжара.

– Ничего страшного, – Вилия, взяла меня под руку, – Санжар поедет к нам, Игоря устроим у Видмантаса, а Толика поселим у Тани. Билеты закажем в предварительной кассе на следующую неделю.

– Одну секунду, – Санжар прикрыл глаза и напряженно сморщил лоб. – Одну секунду.

Прошло минут десять, ребята и Вилия благоговейно взирали на покрывающееся потом лицо Санжара.

– Что он делает? – шепотом спросила я Вилию.

– Работает, – так же шепотом отвечала она, приблизив губы к моему уху. – Смотри, смотри, так работает Мастер.

– Все! – Санжар открыл глаза. – Игорь, иди в кассу за билетами.

– А в какую? – уточнил Игорь.

– Для транзитных пассажиров. Скажи – студенты, приехали посмотреть Вильнюс и застряли.

Толик чуть не бегом бросился к кассам.

– Выйдем покурить, – предложил Санжар.

Минут двадцать мы стояли у стены вокзала, наблюдая предотьездную кутерьму, подъезжающие и отъезжающие такси, частные автомобили, автобусы, напряженные лица. Молчали. Только один раз Толик, втеревшись между мной и остальными, так, чтобы Санжар и Вилия не видели его лица, шепнул одними губами:

– Хоть бы не оказалось билетов!

Наконец, из дверей вокзала выскочил Игорь, повертел головой, засек нас и подбежал, весело тараща глаза.

– Вот, – торжественно протянул он Санжару три коричневых прямоугольничка из картона.

– Имя Мирзабая что-то значит в этом мире, – не менее торжественно ответил Санжар, принимая билеты. – Когда отправление?

– Через десять минут.

– Пошли.

Мы проводили ребят до самого вагона. По дороге Толик сунул мне клочок бумаги:

– Это мой телефон. Если будешь в Москве, позвони обязательно.

– Хорошо, позвоню.

С вокзала мы поехали к Вилии, зажгли сандаловую пирамидку, помедитировали, разглядывая уплывающий вверх синий дымок, попили кофе. Я все пыталась понять свое отношение к Толику и не могла разобраться, чего в нем больше: сочувствия к товарищу или женской симпатии. Во всяком случае, он был мне приятен, и расставаться явно не хотелось.

Прошли несколько недель серой литовской зимы, без солнца, с мрачными тучами, рвущимися о колокольни костелов, с ранними сумерками и промозглой сыростью усталых домов. Печку приходилось топить по два раза, утром, перед работой и вечером, перед сном, от постоянных сумерек и холода хотелось выть, уткнувшись лицом в подушку, но подушка тоже была холодной и отсыревшей.

Несколько вечеров я провела с «друзьями»: мы делали упражнения, массажи, медитации: к раздеванию на людях я стала относиться совершенно спокойно, а попытки «раскрутить» распознавала еще на взлете и давила в зародыше. Приходили и уходили новые для меня люди: жгучий красавец Витас, томная Герда, напыщенный Валентас, говорили они между собой по-литовски, уже не стесняясь моего присутствия, я же пропускала их шелест мимо ушей, словно шум ветра в проводах или автомобильные гудки за окном. Впрочем, отдельные, наиболее часто употребляемые слова я успела выучить прямо из воздуха, литовский потихоньку входил в меня, сам собой, без особенных усилий, общий ход разговора я уже могла понимать, но предпочитала по-прежнему делать вид, будто остаюсь вне беседы.

Вилия принесла несколько томов любовно перепечатанной под копирку книги экзотического испанца Кастанеды «Путь силы индейцев племени яки», и я погрузилась в мир галлюцинаций, навеянных наркотическими грибами. Параллельно со мной книгу читали «друзья», им, как видно, достались вторая и третья копии, на моей же буквы проступали едва заметно, словно руки во сне ученика дона Хуана, и я продвигалась медленнее, чем остальные.

В один из субботних вечеров мы сидели перед камином, пили кофе, сваренный прямо на углях, молчали. Мы вообще много молчали – это называлось «настоящим общением», в ту зиму я намолчалась на всю оставшуюся жизнь. О чем думали остальные – не знаю, но мне было о чем поразмыслить.

– Кастанеде повезло, – нарушил молчание Видмантас. – Во-первых, он нашел Мастера. Во-вторых, он понял, что перед ним его Мастер. И, в-третьих, у него хватило ума и мужества сдаться Мастеру.

– Как это сдаться? – спросила я. Разговоры о «сдаче» постоянно возникали между мной и Вилией, но она каждый раз ускользала от прямого ответа. – И что такое сдача?

–Сдача, – медленно, словно разгоняясь, начал Видмантас, – это процесс. Длинный, болезненный. Если сформулировать его в двух словах – уминание эго, гордыни.

Для начала нужно понять, что в мире, кроме твоего драгоценного «я» существуют еще люди и большинство из них умнее, удачливее, красивее и способнее тебя. Понять не умом, не на словах, а ПОНЯТЬ, почувствовать: жизнью, дыханием, шкурой. Большинство людей так и умирают, не перебравшись через первый барьер, и дальнейшая судьба их души печальна – в котел на переплавку. Не сумел выделиться из общей массы себялюбцев – исчезай.

Он снова замолк. Меня такие актерские ходы раздражали, но приходилось терпеть, не будешь же в лицо говорить человеку, от которого ждешь ответа на серьезный вопрос, что его манеры отдают безвкусицей, дешевыми замашками базарного трагика.

– На втором этапе необходимо принять Мастера, то есть человека, который понимает мир лучше, чем ты и знает, что для тебя полезно, а что наоборот. Это невероятно трудно, действительно трудно. Представь себе, как тяжело было Кастанеде, прилетевшему из Америки со всей современной мощью ее мира, склониться перед необразованным индейцем без диплома, ни разу в жизни не видевшим факс, не выезжавшим из своей деревни, не имевшем представления о компьютерах, высшей математике и строении атома.

Принять – значит покориться, целиком, без «но» и «почему». Если Мастер скажет: увольняйся с работы и с завтрашнего дня проси подаяния под окнами твоей школы, – надо увольняться и просить милостыню. Если скажет: прыгай с пятого этажа, – вставай и прыгай.

– А если убьешься? – спросила я, прерывая ровный ход Видмантаского баритона. – Зачем тогда тебе Мастер?

– Если будешь верить Мастеру до конца – не убьешься. Пока не примешь на себя полного подчинения – второй этап не пройден, и Мастер тебя будет постоянно проверять: прошел или все еще воздух набираешь для прыжка.

А вот когда и это пройдет, Мастер начнет лепить из твоей души бессмертие. Тогда связь между вами станет нерасторжимой: ты начнешь выполнять, прежде чем он скажет, а то и подумает. Ученик полностью растворяется в Учителе, сливается с ним, становится неотличим от него, а значит, и сам становится Мастером. Тогда «сдача» заканчивается и начинается разрыв, отпочкование молодого Учителя от Старого. Такое произошло с Карлосом Кастанедой и Хуаном Матуса, так случилось с Игорем и Мирзабаем, такое на наших глазах происходит с Абаем и Мирзабаем.

И, кроме того, – тут Видмантас снова закатил свою излюбленную паузу и по-ленински заглянул мне в глаза, – кто тебе сказал, будто со смертью все кончается? А может быть, смерть только начало?

– Знаешь, я бы все-таки предпочла, чтобы Мастер учил меня, как правильно жить, а уж помереть я сумею и без него.

– Смерть, – толстым голосом произнес Видмантас, – серьезное событие в жизни. – Стоит подумать о ней заблаговременно.

В дверь позвонили, Вирга поднялась открыть. Пришла Юрате, из прихожей доносились обрывки фраз на литовском. Я улавливала только отдельные слова: «очень беспокоюсь», «да, завтра утром», «аэропорт», «Видмантас привезет». Наверное, любопытство слишком явно проявилось на моем лице, Видмантас подозрительно покосился, и я тут же перевела взгляд в огонь камина и приняла отрешенный вид. Видимо, утром кто-то прилетал, важный, раз Видмантас поедет встречать, и Юрате здесь. Ну что ж, загадка не из сложных, все ясно, Мастер прибывает, прямо на злобу дня.

Войдя в комнату, Юрате бросилась к Видмантасу, потом расцеловалась с Вилией, потом обняла меня. Вид у нее был встревоженный, я обняла ее за плечи, прижала к себе, словно маленького ребенка.

– Во-во, – одобрил Видмантас, – посиди с Танюшей. Ее энергия тебя разгладит.

Мы долго сидели, обнявшись, Вирга принесла бутылку водки, ее распили молча, по-деловому, будто выполняя упражнение. Меня немного развезло, захотелось спать, уходить из теплого дома на мороз, ждать троллейбуса, потом топать по старому городу до своей промозглой комнатушки – бр-р-р, как не хотелось!

Юрате тоже начала клевать носом, ее перестал бить озноб, водка и тепло камина сняли напряжение.

«Неужели она так боится встречи с мужем? – думала я. – Или волнуется от любви, от приближения конца разлуки»?

Мне ужасно хотелось посмотреть на возвращение Мастера от своего учителя, как будет себя вести Видмантас, который своим умствованием начал меня потихоньку раздражать, что станут делать Вилия, Андрэ, Вирга.

Наверное, я задремала, Вирга трясла меня за плечо.

– Пойдем, я вам постелила наверху. Видмантас велел тебе спать вместе с Юрате и охранять ее сон.

Что он имел в виду под «охранять ее сон» было непонятно, но я не стала выяснять. Спать, так спать, совсем замечательно, значит, я увижу завтра торжественный въезд Мастера в среду учеников. Все мои желания сбывались сами собой.

В комнатке под крышей стояла теплынь, просто жара, я с удовольствием скинула с себя одежду и нырнула под одеяло, к Юрате. Она прижалась ко мне всем телом, уткнулась губами в мое ухо и жарко зашептала:

– Я боюсь его возвращений, он приезжает неродной и жестокий, что они там с ним делают, никому не ведомо, а он никогда не рассказывает, он весь заряжен чужой энергией, черной, точно злость, я несколько недель разглаживаю, успокаиваю, он стонет по ночам, потом просыпается и берет меня молча, безжалостно, как проститутку. Он очень добрый, всех жалеет, помогает, кому ни попадя, и этим пользуются, обманывают его, издеваются, думают, если Мастер, так не больно, а ему больно, он старается быть выше, человеком номер четыре, он и есть человек номер четыре, только добрый и жалостливый, а они пользуются…

Она еще долго шептала о том, как любит Игоря, и какой он замечательный, и как хочет от него ребенка, но что-то не получается, и как боится завтрашнего дня и ближайших недель, при этом ее рука гладила меня по животу, ласкала груди, массировала треугольник. Я лежала с раскрытыми глазами, не зная, как реагировать, только в ответ слегка поглаживала Юрате по спине, дожидаясь развития событий. И вдруг она смолкла, рука замерла между моими ногами, расслабилась, обмякла, дыхание замедлилось, стало ровным. Уснула, бедняжка.

Я тихонько высвободилась из ее объятий, повернулась спиной, прикрыла глаза и тут же поплыла, полетела, закружилась и пропала.

Когда я открыла глаза, в комнате стоял рассвет, серый, как уши слона. Дышалось тяжело, будто хозяин ушей поставил одну из ног прямо на мою грудь. Юрате в постели не было, но ее подушка лежала у меня на животе, тяжелая старая подушка, плотно набитая свалявшимся пухом.

В камине жарко пылали дрова, Игорь сидел на полу, в низко надвинутом на лоб черном колпаке и, отдуваясь, пил чай из пиалы. Он явно кого-то копировал, сидевшие рядом Вилия, Юрате, Андрэ и Видмантас взирали на чаепитие с благоговением. На полу стоял поднос со знакомым хлебом, но выглядевшим совсем свежим, конфетками, большим заварочным чайником, бутылкой водки и стопкой пиалушек.

– А, красна девица, – протянул Игорь, оторвав губы от пиалы. – Интересной жизни пришла искать. Пошла вон, дура.

«Ну-у-у, подумала я, – опоздал ты с такими фокусами на три месяца. Сейчас я уже знаю, как на них реагировать».

– Сам пошел, дурак, – спокойно сказала я, присаживаясь на ковер. – Учи, дьявол, пулемету. Тебя Школа для чего в Мастера поставила?

– Андрэ, – приказал Игорь, – сними-ка с красной девицы штаны и выставь на мороз. Пусть охолонет маленько.

Андрэ встал и подошел ко мне.

– Снимай штаны, пожалуйста, – ласково попросил он.

– Только ради тебя, мой дорогой, – я широко улыбнулась Андрэ и немедленно скинула джинсы. Под ними у меня были теплые шерстяные рейтузики, очень симпатичные, на мой взгляд, куда красивее старых штанов.

– До цистита прикажете или до воспаления легких? – обратилась я к Игорю.

– Пока обратно не позову, – мрачно ответил он, и с хлюпом втянул в себя чай. – Видмантас, налей девице, чтоб не замерзла. И не в пиалушку, возьми стакан.

Вирга вскочила, вихрем вынеслась из комнаты и тут же вернулась, неся в руке обычный граненый стакан, Видмантас наполнил его до краев и протянул мне.

– Выпить прикажете? – снова обратилась я к Игорю.

Он молча кивнул.

Я отпила несколько глотков и поставила стакан на стол.

– Правильно, – одобрил Игорь, – Пить до дна я не говорил, а инициатива в нашей Школе, как известно, наказуется. А теперь – брысь на мороз.

Я вышла в прихожую натянула сапоги и спокойно потянула за рукоятку входной двери. Понесло холодом, ноги обожгло, но я, не задумываясь, шагнула наружу, плотно притворив за собой дверь. Интересно, что подумают соседи, увидев меня рано утром в неглиже на пороге дома Видмантаса? Не успела я посмаковать эту мысль, как дверь распахнулась. На пороге стоял Андрэ.

– Заходи, Мастер зовет.

Я вернулась в комнату.

– Садись, красна девица. Вот тут поближе к огню. Нет, штанишки пока рано, пока так посиди.

– Меня зовут Таня. С вашего разрешения.

– Разрешаю, – милостиво согласился Игорь. – Итак, она звалась Татьяной. Попей чаю, болезная, и будем проверять тебя на тотальность.

– Чаю с удовольствием. А на вопросы отвечать будете?

– На вопросы? – Игорь с шумом дотянул остатки из пиалы и поставил ее на поднос. – Есть такая профессия – отвечать на вопросы. Ежели за деньги, она зовется интеллектуальной проституцией, ежели бесплатно, наукой для дураков. Выбирай, по какой дороге пойдешь.

– А нет у вас более достойного варианта? Чтоб не проституткой и не дураком.

– Есть, – охотно согласился Игорь. – Один добрый молодец пришел на перекресток, прочитал надпись на камне и задумался. Налево пойти, нет, нехорошо получается, направо, тоже плохо, прямо – совсем пропадать. Стоял, стоял, да и придумал – открыл гостиницу под названием «У камня». И в этой гостинице, говорят, никогда не бывает свободных мест.

«Друзья» заулыбались, я тоже, притча действительно была красивой. Игорь по-прежнему напоминал мне председателя колхоза, но я чувствовала себя уже не заезжим инспектором, а дояркой с отстающей фермы.

Юрате наполнила пиалу чаем из чайничка и подала Игорю. Выпитая водка начала свое хмельное действо, мне стало легко, весело и бесстрашно. Игорь картинно утер рукавом рубахи пот со лба, взялся за пиалу и захлюпал.

– Извините, – перебила я его хлюпы, – а что такое Традиция, от кого она идет, кто вам ее передал?

– В Традиции существует такая история. В течение многих и многих веков время от времени кто-нибудь задает такой вопрос и на этот стандартный вопрос существует такой же стандартный ответ: Сократ тоже был наш человек.

– Извините, но я жду серьезного ответа, а не тумана ложной многозначительности. Если вы ее основатель, тогда какая она, к лешему, традиция? Традиция – когда есть старики, старые книги, кладбища, рассказы у печки, былины, в общем – достаточно протяженный отрезок времени.

– Отвечаю очень серьезно, – Игорь отложил пиалу, по-оперному развел руки и запел. – А ты играй, а ты играй, может, увидишь дорогу в рай!

Все засмеялись, я тоже. Игорь улыбнулся и похлопал меня по спине, между лопатками. Замах руки и звук хлопка звучали впечатляюще, но ощутила я только нежное поглаживание, подобное тому, каким одаривала меня ночью Юрате.

– Хлопок одной руки? – спросила я.

Все опять засмеялись. Атмосфера явно потеплела, значит, я вела себя правильно.

– А ты что, ждала серьезного ответа на вопрос, где у нас кладбища? – снова похлопал меня по спине Игорь, и то ли от выпитой водки, то ли от чего другого, содеянного Игорем, по моей спине покатился огненный шарик и, постепенно холодея, застрял в основании копчика.

«Получилось, – изумленно подумала я. – Само собой получилось».

– Теперь о Традиции. Но сначала, – выпей чаю, Танюша.

Юрате подала мне полную пиалу, и я принялась, подражая Игорю, с шумом втягивать чай. Это тоже понравилось, я откровенно косила под ученика, принимающего ярмо Мастера, и сия незамысловатая игра принималась «друзьями» на полном серьезе.

– Сухраверди подчеркивал, – начал Игорь, – что существует Знание, используемое преемственным рядом мудрецов. У основания ряда стоит таинственный Гермес Трисмегист из Египта, «прародитель мудрецов», давший начало двум ветвям средиземноморской Традиции: восточной и западной.

К восточной Сухраверди относил героев Авесты – царей-мудрецов Гайомарта, Феридуна и Кай-Хосроу, а также Заратустру. Их исламскими продолжателями были суфии ал-Бистами, ал-Харакани, ал-Халлаж. Западную, греческую ветвь представляли Асклепий, Эмпедокл, Пифагор, Сократ. Наша Школа относится к западной ветви, но есть и восточная, которую мы сейчас изучаем.

Он многозначительно посмотрел на лепешку и пиалушки с водкой.

– Я удовлетворил твое любопытство, красна девица?

Я молча кинула. Это, вне всякого сомнения, был ответ. Требующий проверки, нарочито изобилующий именами, дабы подавить собеседника, но ответ. Хотя…

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнул Игорь. – А я уже стал опасаться за Традицию.

Все заулыбались.

Игорь изобразил руками бинокль и наставил его на мое лицо.

– Ан недовольна милая, пригорюнилась любушка, – нараспев произнес он. – Ты излей тоску свою Мастеру, распахни перед ним сердце смутное, сердце мутное, грусть печальную.

– Хорошо, – продолжила я. – Имен натаскать можно любых, и ветви настругать тоже не трудно. Но только как знать, что эта традиция на самом деле существует и что вы ее продолжатель.

– Игорь, можно? – вдруг вмешалась Вирга. – Можно я отвечу?

Игорь милостиво кивнул.

– Я расскажу одну историю из собственной жизни, из тех времен, когда я была чем-то похожа на Таню. И так хотелось, чтобы мне все объяснили, разжевали, в рот положили, ну просто беда.…

А было так: жили мы в одной квартире, Игорь, Юрате, я и Видмантас. И вот, в один ужасно-прекрасный день, начали Игорь с Юрате при мне на тарабарском языке разговаривать. День так проходит, два. Космос великий, вся зараза на меня валится: посуда бьется, еда пригорает, я по углам плачу, и ничего. На третий день не вынесла гордыня да как разревется, в истерике бьюсь, причитаю. Юрате надо мной сидит, страдает, а Игорь на кухне чай пьет.

Отревелась я, ну, думаю, конец моим страданиям. А тут Мастер и говорит:

– Вирга, чай будешь пить?

А я ему:

– Бу-бузя-ба, дзинь-кампа-рук.

С тех пор, когда мне хочется узнать вкус халвы или мяса, я их ем, а не спрашиваю у соседа: дай определение. Чего и тебе, Танюша, желаю. Приятного аппетита.

Все посмотрели на меня.

– О вкусе халвы и мяса... А может, вы ядом потчуете, откуда я знаю?

Вирга неприязненно отшатнулась. На ее лице проступила обида.

– Вопрос справедливый, – заступился Игорь. – Человек имеет право сомневаться, правда, до определенного этапа. Я тоже тебе расскажу одну историю, и тоже из собственной жизни.

Когда-то, много лет назад, я пришел к своему учителю. Не к Мирзабаю, до него у меня было несколько учителей. Иных уж нет, а те далече…. Тот, о котором я говорю, перебрался в Израиль, в город с диковинным названием – Реховот.

Так вот, пришел я к нему, а он показывает мне один текст. Прочти, говорит. Это может оказаться для тебя ничем или многим. Прочитал я. Ничего вроде не изменилось, все так же. Посидели мы на кухне, чай попили. Чай он безумный заваривал, до сих пор забыть не могу. Выпьешь стаканчик – и сразу в небеса. До сих пор жалею, что не научился. А сейчас уже поздно, слишком мы разошлись. Н-да.

Выхожу я от него на улицу, и ничего не понимаю. Улица та же, дома те же, прохожие по делам бегут, дождик накрапывает. А реальность другая. Хоть убейся, другая вокруг реальность, и сделать с этим ничего невозможно. Я тогда вопросы задавать не стал, что произошло, почему произошло, как называется. Когда стоишь перед фактом, вопросы отпадают. А когда факта нет, есть вопросы. Понятно?

– Понятно, – ответила я.

Мы действительно подступили к барьеру, за которым заканчивались разговоры и начинался опыт. Спрашивать дальше не имело смысла, нужно было или идти вместе, или уходить в сторону. А в сторону, в свою холодную комнатку, проверку тетрадей и педсоветы мне совсем не хотелось.

– Надевай штаны, красавица и пошли на проверку.

Я натянула джинсы и вслед за Игорем и Юрате поднялась наверх Комната еще хранила тепло ночи, на неубранной постели заманчиво распласталось одеяло и две подушки, с отпечатками наших голов.

Юрате быстро прибрала кровать и села в кресло, а я с Игорем устроились на диване.

– Послушай меня, девица, – голос Игоря был спокоен и добр, спорить мне с ним не хотелось. – Ты ведь умная и книжек много прочитала, прекрати валять дурочку. Разжевывать я не буду, что поймешь, то твое. Поняла?

Я кивнула головой. Игорь на голову возвышался над «друзьями», водить его за нос было куда труднее.

– Бывает, живет человек долго и трудно, дети уже выросли, внуки пошли, а внутри он все еще мальчишка. Не в хорошем смысле, а в плохом. Боится принимать решения, не уверен в себе, критерии постоянно меняет – ложиться спать с одним мнением, а просыпается с противоположным. Это называется – «стоп» в сущности. Внутренне развитие человека остановилось в двенадцать лет, тело стареет, а содержание, главное в человеке стоит на месте. Причины для такой остановки могут быть самые разные, но главное – ее отыскать, обозначить. В психологии так всегда: стоит назвать фобию своим именем, как она перестает действовать. Когда человек начинает понимать, что с ним происходит, отчего он ведет себя так, а не иначе, он изменяется. Человек думающий, разумный. Поняла?

Я вновь кивнула головой. Не понять было трудно.

–Ты, красна девица, затормозилась где-то в переходном возрасте, оттого постоянно петушишься и лезешь на рожон. Но подробнее я смогу определить только после анализа. Согласна?

Я кивнула в третий раз.

– Сядь в кресло, напротив меня.

Юрате быстро пересела на кровать, а я заняла ее место. Игорь раздвинул ноги, вдвинул между ними мои колени и крепко сжал. Руками он покрыл мои ладони.

–Смотри мне в глаза. Не опускай веки. Чтобы ни произошло, веки остаются открытыми.

Несмотря на такое страшное предупреждение, ничего не произошло. Мы посидели минут десять, Игорь буравил мои зрачки своим взглядом и крепко сжимал колени. Сидеть было неудобно, ноги быстро затекли, но я честно не отрывала взгляда от его блекло-голубых зрачков. Наконец, Игорь тяжело вздохнул и отпустил мои колени.

– Вижу, но не сейчас; воспринимаю, но не в ближайшем прошлом. Разбито стекло, трещины веером, страх огромный, и голос зычный и страшный. Припоминаешь?

– Нет, – честно призналась я.

– Подумай, – возможно, ты разбила окно в детском саду или в школе, и этот страх тебя остановил на годы.

Я еще раз призадумалась, но ничего похожего не смогла найти в своей памяти.

– Не помню.

– Думай, крокодил, думай. Твое прошлое, тебе с ним жить. А сейчас проверим энергетику. Раздевайся.

«Ну-ну, – подумала я, – опять раскрутка».

– Все снимать или только штаны?

– Все.

Я разделась и застыла в ожидании дальнейших ценных указаний.

– Ложись на кровать. На спину. Закрой глаза, собирай энергию во второй центр и опускай вниз.

Я послушно выполнила указание. Спустя минуту кровать заскрипела, Игорь тяжело опустился на меня.

– Ноги вверх.

Сопротивляться было бесполезно, я сама залезла в мышеловку, и теперь наступила расплата за бесплатный сыр.

Он вошел в меня и замер, словно застыв. Дышать было тяжело, я открыла глаза и увидела Юрате, с благоговением смотревшую прямо на нас.

«Компания сумасшедших, – подумала я, – просто ненормальные, и больше ничего».

– Держи поле, – жестко приказал Игорь. – Бери энергию от меча и тяни вверх, до макушки.

Меня успокоило то, что это мало походило на секс, Игорь не двигался, замер, напрягшись во мне, и я решила попробовать исполнять его указание. Через несколько минут мне показалось, будто теплый луч пронизывает мое тело: начиная от меча Игоря и до самого темечка. Я совсем успокоилась и, видимо непроизвольно, двинула бедрами.

– Лежать тихо, – зарычал Игорь, – держи поле, кому сказано.

Спустя несколько мгновений он резко отжался на руках и соскочил на пол.

– Одевайся.

Через пять минут мы сидели, будто ни в чем не бывало, я с Игорем на постели, Юрате в кресле.

– Разбор полетов, – начал Игорь. – Девушке хочется интересной жизни, секса, вина и фруктов. Но мы по другой части, понимаешь. Тело для нас – только инструмент, а для тебя – витальная составляющая, не часть целого, а целое само. Поэтому ты и не можешь охладить энергию, опуская ее вниз. Там, – указал подбородком на мой живот, – еще слишком горячо.

– Значит, – спросила я, – рано мне в Красную Армию? Придется к буржуинам подаваться?

– Не бойся, девочка, – Игорь ласково потрепал меня по колену. –Я тебя вытяну. Все будет хорошо.

Внизу все оставалось без изменений, похоже, что присутствие Игоря полностью сковало Видмантаса, он перестал строить ситуацию, заняв место исполнителя.

Игорь подтянул к себе поднос и разлил водку по пиалам.

– Выпьем за нового «друга», – картинно произнес он, поднимая пиалу. – Пусть ей сопутствует удача на нелегком пути воина. Ибо Танюша, – добавил он, строго посматривая на друзей, – идет именно таким путем. Пускай же в век сердечных ран, не растравит воспоминанье. Прощай, надежда, спи желанье!

Он выпил не спеша, смакуя каждый глоток. Я тоже выпила, водка была дрянная, особенно на пустой желудок.

– Сдалась? – шепотом спросила Вилия, прижимаясь щекой к моему плечу.

– Сдалась, сдалась, – ответила за меня Юрате.

– О чем вы там шепчетесь? – спросил Игорь, разрывая на куски лепешку. – Держи, Танюша, – бросил мне первый кусок.

– О сдаче, – ответила я. – Народ интересуется, сдалась я или нет, а мне даже не объяснили, о чем идет речь.

– Народ пусть безмолвствует. А сдача – это нарушение резонанса между тобой и миром. Остановиться, оглянуться... На себя посмотреть. Но показать такое может лишь Мастер.

Он собрал пиалы и принялся наполнять их. На второй бутылка кончилась, Игорь поставил ее возле стенки и замолк. Прошло несколько томительных секунд, Вирга замешкалась, а Видмантас, потеряв ведущую роль, похоже, совсем выпал в осадок.

– Неси лестницу, – вдруг рявкнул Игорь. – Лестницу на сцену.

– Какую лестницу? – спросил Андрэ.

– Любую, но побыстрей.

Видмантас очнулся от летаргии, вскочил и быстро вышел. Отсутствовал он недолго и вскоре вернулся, неся на плече запорошенную снегом стремянку.

– Установи, – коротко приказал Игорь.

За несколько секунд стремянка была раздвинута и закреплена.

– Таня, полезай на лестницу.

Мизансцена, которую строил Игорь, обещала быть интересной, и я полезла на стремянку.

– А теперь погляди, чего за столом не хватает.

За столом явно не хватало водки, но если играть, то играть, я изобразила руками бинокль, как это недавно делал Игорь, приставила к глазам и, присмотревшись, объявила:

– За столом не хватает Годо.

– Замечательно! Грандиозно! А еще чего?

Не догадался бы только полный идиот.

– Водки, – твердо объявила я. – Горючее на исходе.

– Новобранец Татьяна! – рявкнул Игорь. – Срочно отыскать и доставить Мастеру бутылку водки. Бери, где хочешь, но чтоб через десять минут была здесь. Время пошло.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой белый господин, – склонилась я в шутовском поклоне и двинулась к двери. Смех смехом, но где взять водку в восемь утра, магазины-то открываются не раньше одиннадцати.

Подходя к двери, я споткнулась о чью-то ногу.

– Ой, Видмантас, извини.

– Да нет, я сам виноват. Расселся тут.

И шепотом:

– Возьми в холодильнике.

«Ах, Видмантас, ах жучище, полная покорность, а под ней желание провести Мастера. Не все так просто, в идеальном обществе друзей, нет мира под оливами…»

В холодильнике на нижней полке аккуратно стояло несколько бутылок, Видмантас хорошо подготовился к встрече. Я взяла одну из них, принесла в комнату и протянула Игорю.

– Так, – сказал он, ловко срывая жестяную крышку. – Почуяла, что событие назревает, и осталась ночевать. Это раз. Достала водку за три минуты. Это два. Вопросы правильные задаешь. Это три. Ладно, принимаю тебя в ученики.

Он разлил водку по пиалам и приказал:

– А ты за Гренаду живи!

Пить до конца не было сил, я пригубила и осторожно вернула пиалу на поднос. Остальные сделали так же, только Игорь выпил до дна.

– Продолжим наше утро вопросов и ответов. Итак, о сдаче. Когда человек начинает учиться, он постепенно приходит к пониманию, что действует не как нечто целое, имеющее постоянный критерий для любых ситуаций, а словно некое «мы», целая компания, которая принимает противоречащие друг другу решения. Утром у компании одни критерии, а вечером совсем другие, вчера решили одно, а сегодня уже другое и на вчерашнее решение наплевать. Такое переживание часто служит толчком для сдачи, то есть на место несуществующего или мерцающего «Я» становится Мастер, конечно, если человек действительно сдался и сдача была принята.

– А как я сдалась?

– Сдача – интимный момент в жизни человека и его не прилично обсуждать на людях. Даже с друзьями.

Он посмотрел на меня пристально, и я вдруг сообразила, как было расценено мое непроизвольное движение бедрами.

«Ну и ладно, – подумала я, – Сдалась, так сдалась. Представление продолжается».

Спустя полтора часа все были изрядно пьяны, а Игорь больше всех. Прислонившись спиной к стене, он твердил, словно мантру:

–Вильнюс – просыпайся, Танюша – просыпайся, Видмантас – просыпайся, Вилия – просыпайся, Андрэ – просыпайся, Юрате – просыпайся, Вирга – просыпайся.

Пот крупными каплями катился по его лицу, Юрате промокала его бумажной салфеткой, а Игорь, закончив круг, заводил по новой.

–Вирга – просыпайся, Андрэ – просыпайся, Вильнюс – просыпайся, Видмантас – просыпайся, Вилия – просыпайся, Юрате – просыпайся, Танюша – просыпайся.

–Мастер работает,– шепнула Вирга. – Пробуждает небесную Школу. А потом у нас вдруг происходят откровения.

– Он же пьян?

– Он?! Да ты что! Он водку пережигает, а на выбранной энергии отрывается от Земли.

Игорь вдруг замолк, тяжело вздохнул и повалился набок. Юрате подхватила его и осторожно уложила на ковер.

– Игорь, – запричитала она, – Игоречек, сколько просила я тебя, сколько умоляла – гуляй дома. Вернись, вернись, пожалуйста, мы все тебя очень просим.

– Душа Мастера ушла в высшую Школу, – пояснила Вирга. – Это очень опасно, в астральном выходе самое трудное – вернуться, вход в тело узки,й и попасть обратно непросто.

Прошло минут двадцать, Юрате сидела на ковре и нежно поглаживала руку Игоря. По-моему, он просто спал, как следует нагрузившись, но у окружающей компании были совсем иные представления на этот счет, и спорить с ними я не решалась. Да и зачем? Играть нужно по правилам.

– Что же делать! – вдруг закричала Юрате. – Он не возвращается! Неужели потерял выход?

– Давайте активизируем тело, – предложил Видмантас. – Тогда ему будет легче его отыскать. Начинайте женский массаж, по полной форме.

–Да, да! – немедленно согласилась Юрате и принялась стаскивать с Игоря брюки. – Конечно, женский массаж.

«Оставьте человека в покое, – вертелось в моей голове, – дайте ему проспаться после дороги и выпивки».

Да куда там, «друзья» лучше знали, как вести себя в такой ситуации. Мастер полностью принадлежал своим ученикам, и я так и не решилась раскрыть рот.

Спустя несколько минут грузное тело Игоря лежало на том самом месте, где мы проводили массажи. Полностью обнаженным Мастер выглядел непривлекательно: толстая шея, обвисшие мышцы груди, жирный живот, весьма скромный, по сравнению с остальным членами, меч, в ржавой россыпи редких кудряшек. Вирга, Вилия, Юрате и я принялись за работу, сначала мы долго водили ладонями, а потом принялись растирать и мять Мастера от головы до пяток. Кожа покраснела, несколько раз Игорь издавал протяжное мычание, но в себя не приходил. Тогда Юрате упала лицом на меч и задергала головой: коричневые пряди волос рассыпались, плечи двигались в такт движениям головы. Но и это не помогло– Игорь крепко спал.

– Оставьте его в покое, – наконец я решила вмешаться. – Мы свое сделали, теперь пусть мужчины сидят рядом и держат поле, будто маяк.

Меня послушались, Андрэ и Видмантас уселись возле Игоря, а мы стали собирать посуду. На Юрате жалко было смотреть, похоже, она действительно волновалась за мужа.

– Успокойся, – сказала я, – все будет хорошо, я его вытащу. К вечеру он вернется.

Мастер очнулся только под вечер, вид у него был помятый, но отдохнувший.

– Это Таня, – обнимая Игоря, радостно говорила Юрате, – Таня тебя вытащила. Как обещала, так и получилось!

Мастер молча потрепал меня по щеке и отправился в ванную, а я поехала домой, меня ждала пачка непроверенных тетрадей, холодная печь и готовка обеда на всю неделю. С ним я управлялась проще простого – варила огромную кастрюлю супа, каждый день разогревала по две тарелки и съедала потихоньку до самого донышка. С тетрадями получалось хуже, а еще хуже выходило с самой собой.

Всю следующую неделю Вилия не появлялась в школе, секретарша сказала, что она простудилась и лежит с бронхитом, четверть подходила к концу, работы навалилось не меряно, и я даже обрадовалась выпавшей передышке. Звонить к Видмантасу или Юрате не хотелось, впечатления от встречи с Игорем еще не улеглись, мне нужно было время разложить все по полочкам. Будущее в этой компании прорисовывалось достаточно четко: меня будут курощать, загоняя во всевозможные по дикости ситуации, дабы я растождествилась сама с собой и приняла иной взгляд на мир, взгляд Игоря.

Игра, в которую так увлеченно играли «друзья», мне нравилась, но участвовать в ней с таким же самозабвением, как они, мешали мой здоровый одесский скептицизм плюс филологическое образование. Пять лет меня учили анализировать тексты, не принимая ничего на веру, и это настороженное отношение крепко въелось в мой характер.

Честно говоря, «друзьям» я завидовала, мне бы тоже хотелось так же искренне верить, будто Игорь не просто уснул по пьянке, а ушел в верхнюю Школу и работает там с корнями душ своих учеников. Но такое счастливое затмение на меня не снисходило.

Наконец, я собралась с духом и набрала телефон Вилии. Она покашляла в трубку, вежливо и слегка суховато поблагодарила за звонок и передала, что Игорь ждет меня в любое время, когда мне захочется его видеть.

– Ты ему очень понравилась, – с неожиданными нотками ревности добавила Вилия, – ты вообще ворвалась в нашу компанию, словно метеор. Люди бились годами, а ты проскочила за несколько недель. Одно движение бедрами, и все у твоих ног.

– Я не специально, – сказала я извиняющимся тоном, – оно само получилось, – и Вилия сразу потеплела, покашляла, но уже по-другому и распростилась со мной совсем дружески, как всегда.

«Вот тебе и интимный момент сдачи, – оторопело размышляла я, застыв у телефона с трубкой в руках. – Вилии об этом мог рассказать только Игорь. Или он поделился с Юрате, а она уже разнесла по друзьям».

О том, что теперь все в курсе интимного момента моей «сдачи», я была уверена на сто процентов. И разозлилась.

Игорю я позвонила в половине третьего ночи, с субботы на воскресенье. Трубку взяла Юрате и спросонок никак не могла понять, кто говорит.

– Игорь спит, – наконец сообразила она, узнав мой голос. –У тебя срочное дело?

– Я хочу видеть своего Мастера, – произнесла я. – Он разрешил мне беспокоить его в любое время, когда понадобится.

– Да, да, конечно, – отозвалась Юрате, включаясь в игру. – Сейчас спрошу.

– Мастер передал, чтобы ты пришла немедленно, но только пешком, – ответила она через три минуты и положила трубку.

– Хорошо, – сказала я коротким гудкам.

Игорь снимал квартиру в Шешкине, от моего дома автобус шел туда минут тридцать и в гору. На дорогу пешком уйдет часа два, да еще по ночному морозу.

«Влипла, подруженька?– спросила я себя, и начала собираться. Можно было, конечно, соврать, вызвать через полтора часа такси, выйти за два квартала, а дальше бегом, дабы вспотевшее лицо послужило доказательством, но врать не хотелось. Играть, так играть!

Я вернулась домой, надела лыжный костюм, выбежала на улицу и легкой трусцой направилась в Шешкине.

Ночной город был великолепен! Улицы без людей выглядели совсем по иному, чем с ними, я просто наслаждалась прогулкой, перемежая быстрый шаг бегом трусцой, и добралась в Шешкине в прекрасном настроении ровно к половине пятого. По пути я отрепетировала вопросы, которые хотела задать Игорю и, поднимаясь по лестнице, предвкушала развитие событий.

В двери торчала записка.

«Доброе утро, Танюша. Не звони и не стучи. Жди, пока Мастер позовет. Пока делай огненный цветок. Твоя Юрате».

Огненным цветком называлось то самое упражнение по набору энергии, а мариновать под дверью меня собирались, судя по записке, достаточно долго.

«Ладно, раскрутчики-макрутчики. Буду поливать огненный цветок».

Но не успела я пристроиться на подоконнике, как дверь распахнулась. На пороге стоял Игорь, сияющий благостной, добродушной улыбкой.

–Здравствуй, красна девица. Как добралась, волка по дороге не встретила?

– Я в гости к нему пришла, – ответила я, растягивая губы в такой же добродушной улыбке.

– Ну, заходи, заходи. Утро воскресное, а дел невпроворот. Помощникам всегда рады.

Я зашла в квартиру и ужаснулась. Пол прихожей покрывал, словно снег, толстый слой мелко нарванной бумаги. В ход пошли газеты, старые тетради, журналы, и даже дефицитная туалетная бумага. Суть предстоящей раскрутки была ясна, Игорь не терял времени даром. Впрочем, возможно он заранее подготовился к моему визиту, или визиту другого ученика. Но способности Мастера я оценила плохо.

– Чаю хочешь? – спросил Игорь, потирая руки, и не дав мне секунды на ответ, тут же продолжил. – Ну, не хочешь, как хочешь, дело хозяйское. Видишь ли, мы по воскресеньям обычно уборкой заняты, наводим порядок в квартире. Очень любезно с твоей стороны предложить свою помощь. Начнем с прихожей.

–Убрать?

– Да. Только бумажки эти не простые, а волшебные. Их нужно аккуратно рассортировать по сортам и сложить в мешочки.

– А потом меня возьмут в волшебной карете на бал, танцевать с принцем?

– Милая, ты уже на балу. Только в роли часов. Тик-так, время пошло.

Я сняла с вешалки пачку целлофановых мешков и принялась за работу. Игорь с Юрате завтракали на кухне, остро запахло луком, яичницей, потом кофе, я глотала слюну и раскладывала бумажки. Проходя мимо меня в комнату, Игорь задержался на секунду.

– Часы, который час?

– Шесть десять, ку-ку.

– Ку-ку, – отозвался Игорь и ушел. Дверь он затворил плотно, так, что в прихожую не долетало ни звука, и я продолжила свою работу в тишине и одиночестве.

К восьми часам почти все бумажки были рассортированы, спину ломило, а колени ужасающе ныли. Игорь и Юрате вышли из комнаты, одетые для прогулки.

– О, дело продвигается, – заметил он, озирая прихожую. – Мы выходим на прогулку, подышать свежим воздухом, прочистить каналы. А ты, когда закончишь, разыщи в туалете веник, тряпку и ведро и наведи порядок. Подмети, вымой прихожую и туалет, не забудь выдраить ванну и унитаз, только до блеска, порошок на тумбочке. Счастливо потрудиться.

Они вышли, а меня начала разбирать злоба. За каким чертом я ввязалась в игру: ладно, массажи, прогулки по лесу, водка с утра, но в поломойки-то я не нанималась! Сильно подмывало рассыпать бумажки обратно по полу и отправиться домой.

«Спокойно, – сказала я себе. – Не забывай – идет проверка. Изображай ученицу, послушную, прилежную ученицу, развернуться и хлопнуть дверью никогда не поздно».

Я повторяла эти слова точно заклинание, а сама подметала, мыла пол, драила ванну. Очень хотелось пройтись по комнатам, посмотреть, как живет Игорь, но такой поступок походил на кражу, а ведь меня оставили в квартире одну, полагаясь на мою порядочность. Кроме того, я подозревала, что Игорь мог расставить незаметные знаки, вроде ниточек или перышек, для проверки, открывала ли я двери в комнаты. Так оно и оказалось, но узнала я об этом спустя много дней, от Вилии. Тест на любопытство Игорь устраивал всем без исключения, и почти все проваливались. Поймав ученика на лжи, Игорь прорабатывал его, создавая комплекс вины, и потом долго пожинал плоды стыда, используя любопытного бедолагу в нужных целях.

Около десяти, я закончила уборку и обессилено уселась прямо на полу в прихожей. Два часа бега плюс пятичасовая уборка на пустой желудок, без глотка воды и кусочка хлеба. Форменное издевательство и больше ничего!

Распахнулась дверь, Игорь и Юрате, раскрасневшиеся с мороза, вошли в прихожую. От них пахнуло свежестью зимнего утра, воскресным отдыхом, здоровьем.

Игорь, не спеша, разделся, медленно прошел по коридору, осмотрел туалет, ванную, вышел в комнату. Теперь я знаю, он проверял свои знаки, убеждался, все ли на месте.

Я продолжала сидеть на полу, угрюмо наблюдая за прогулками Игоря. Он вернулся из комнаты с довольным выражением лица.

– Юрате, – торжественно позвал он жену, – разве так встречают дорогих гостей? Пригласи Танюшу отобедать с нами. Там у тебя ничего не завалялось?

– Завалялось, завалялось, – отозвалась из кухни Юрате.

– Поднимайся, – Игорь протянул мне руку. – Помогу я тебе, красна девица, помогу тебе, солнце красное. Пошли.

В то утро у Юрате завалялся жареный в духовке гусь, соленые венгерские огурчики, «Неринга» – хлеб, замешанный на меду, чеснок из подвешенной к потолку связки, ароматный чай, вареная картошка.

Меня угощали, словно действительно дорогую гостью, Игорь без конца шутил, рассказывал какие-то байки из театральной жизни, Юрате улыбалась, хоть к ране прикладывай. И я отмякла, словно и не было пяти часов рабского труда, осоловела от еды и усталости.

Закончив завтрак, мы перешли в комнату. Очень скромная мебель, явно собранная с бору по сосенке, много книг на самодельных полках – хорошо знакомое жилище советского интеллигента. Это подкупало. Игорь заметил мой оценивающий взгляд.

– Вот так и живем. Один ученик стул подарит, другой гуся жареного принесет, третий десятью рублями одарит, а кто просто полы вымоет. Живем на подаяние. Духовность во все времена большей частью существовала на подаяние.

Он налил еще чаю из металлического заварочного чайника.

– Серебряный! Купил в Самарканде на базаре, по случаю. Теперь таких уже не делают.

Игорь поднес к губам изящную фаянсовую чашку и аккуратно сделал глоток. Без хлюпанья и промокания мокрого лба рукавом. Интересно, кому он подражал, устраивая спектакль у Видмантаса. А то, что он проделал со мной, тоже спектакль?

– Человеку кажется, – продолжил Игорь, – будто стоит ему сказать: «Я хочу заняться духовностью», – как тут же загремит туш, пионеры вручат ему букеты цветов, прекрасные фемины торжественно облачат его в белоснежные одежды, и начнется интересная жизнь с бесплатной кормежкой и бесплатным обучением, потому как иначе духовность погибнет немедленно и навсегда.

Хорошо, если оно было бы так. Но, увы, это не так. Совсем не так. Духовность – не красивая жизнь, а тяжелый труд, грязь, расчистка авгиевых конюшен души. Духовное знание, передаваемое Традицией, содержит в себе два компонента. Первый – практика, второй – постижение. Практика в данном случае служит инструментальной подготовкой для того, чтобы стало возможным постижение. Это большая работа, и никто не станет делать ее бесплатно.

Наверное, удивление слишком явно проступило на моем лице. Игорь улыбнулся.

– С пятнадцати лет и до сорока восемьдесят процентов заработанных денег я тратил на учебу. Теперь ты, красивая и умная Таня, приходишь ко мне и просишь: давай поделимся. Пожалуйста. Но не бесплатно.

–И сколько вы берете за урок? – спросила я елейным голоском подлизы. – Или у вас почасовая оплата?

– Не паясничай, – оборвал меня Игорь. – Духовность действительно бесплатна. Ее невозможно продать или купить, но когда вопрос касается практики, должен быть источник, дабы каждый мог прийти и напиться. Источник надо поддерживать, чистить, содержать в технически исправном виде. Тебе повезло, ты сравнительно быстро оказалась у самого источника.

– Источник – это вы?

– Да, – спокойно подтвердил Игорь, – источник – это я. Тебя удивляет, почему речь вообще заходит о деньгах, если у нас духовные отношения? А я хочу спросить тебя, почему ты не служишь мне, как положено ученику? Как служили на Востоке – душой и телом.

Он пристально посмотрел на меня. Да, регулярно мыть полы и чистить туалет мне совсем не хотелось.

–То-то, – хмыкнул Игорь. – Деньги, на самом деле, являются облегчающим моментом. Они делают процесс обучения более светским, менее традиционным и менее обременительным для ученика. Мой мастер говорил: «Деньги – это пакт». Деньги – эквивалент той энергии, которую ученик должен был бы затратить впрямую на непосредственный процесс взаимодействия с учителем.

Но вернемся к твоим вопросам. О чем ты хотела спросить?

– Спасибо, – ответила я, поднимаясь из-за стола. – Вы уже ответили на все вопросы.

– Вот и чудесно. Копи новые и звони, когда захочешь.

Я долго ждала автобуса, переминаясь с ноги на ногу на крепнущем морозе. Слова Игоря не пришлись мне по душе, отношение к духовности, словно к товару, отбивало охоту участвовать в игре. Куда романтичнее ходить в походы или, на худой конец, собирать марки, чем покупать по высокой цене кота в мешке. По словам Игоря, духовность оказывалась вовсе не тем, что я представляла, а плата чересчур обременительной.

«Возможно, – думала я, – меня действительно влечет только интересная жизнь, а не духовный поиск. С другой стороны, почему эти понятия должны противоречить друг другу? Неужели дон Хуан продавал свои знания Кастанеде так же, как продают гвозди или половики. Не хватает денег, получи товар более низкого качества. Интересно, бывает ли духовность второго сорта? И почем она у Игоря?

А может быть, есть другие, более продвинутые люди, не пересчитывающие шаги души на рубли и копейки, возможно, Мирзабай ведет себя иначе, чем Игорь».

Нужно было решать, и решение тоненьким лучом маяка уже брезжило на горизонте.

Честно говоря, сосредоточивать информацию я начала давно: исподволь, по крошечке, не создавая ажиотаж. Потихоньку выспросила адрес, уточнила, как добираться, на что обращать внимание. Каникулы начинались через неделю, я давно собиралась в Одессу, навестить родителей, и мой отъезд ни у кого не вызвал бы подозрений. Проблема крылась во мне самой – ехать или не ехать, я колебалась, не зная, готова ли к такому испытанию. В том, что встреча с Мирзой и Абаем окажется испытанием, сомневаться не приходилось, и до последнего разговора с Игорем она страшила больше, чем влекла. Сейчас же, переминаясь с ноги на ногу, после бессонной ночи и тяжелой уборки, я решилась: хуже не будет, а лучше – кто знает?

Кассы Аэрофлота находились напротив Центрального универмага, уродливой коробки на берегу Нериса, я пришла туда во вторник, и, конечно же, попала на перерыв. Запомнить, когда какое учреждение закрывалось на обед, было выше моих сил, и в отместку за пренебрежение правилами социума, пришлось целый час гулять по набережной, рассматривая грязный снег и черную полосу воды посреди льда. От воды несло опасностью, но опасность мне теперь мерещилась везде, она словно была разлита в воздухе, гнездилась под крышами домов, шуршала покрышками автомашин.

Последние пятнадцать минут перед открытием касс я простояла на пороге, первой в очереди, и за четверть часа несколько раз изменяла решение. Решение созрело – я лечу, но куда, в Нукус или в Одессу, в этом я сомневалась до последней минуты, пока кассирша не подняла вопросительно брови.

– Один билет до Нукуса, – сами собой произнесли мои губы, определив, тем самым, судьбу на многие годы.

События двух дальнейших недель пронеслись, словно во сне. Долгие годы я восстанавливала их в памяти, пытаясь докопаться до изнанки поступков, понять ситуацию и себя в ней. Собственно, началась история со встречи с «друзьями», и я проиграла тот период в моей жизни много раз, словно долгоиграющую пластинку.

Вас, наверное, удивляет, откуда я так хорошо помню все разговоры, детали событий, их последовательность. Не удивляйтесь: длинные, длинные годы я вспоминала каждое слово, жест, выражение глаз. Да, действительно, ничего более яркого в моей жизни не случилось, но сейчас, спустя вечность, я бы предпочла обогнуть эту яркость, оставив ее в стороне от линии судьбы.

Вильнюсский рейс приземлился во Внуково, оттуда автобусом я быстро добралась до Домодедова. Из вещей со мной была только одна сумка, так что ожидать багаж не пришлось. Самолет на Нукус вылетал через четыре часа, времени хватало лишь на переезд и регистрацию, но вышло совсем по-другому.

Домодедовский аэропорт встретил меня тяжелым духом сотен людей, сидящих на чемоданах вторые, а то и третьи сутки. Все рейсы на Сибирь откладывались, за Уралом бушевала снежная буря. Бушевала она, как видно, и в более теплых краях, потому, что в списке отложенных рейсов красовались названия южных городов.

– Ташкент, – прочитала я на громадном табло с домашними зелеными лампочками, – Фрунзе, Алма-Ата, Нукус.

Мой рейс отложили на четыре часа, потом еще на четыре и еще на четыре. Ночь я просидела на ступеньках лестницы, все кресла в залах ожидания навсегда и прочно заняли пассажиры предыдущих рейсов. Пристроив сумку на колени и уткнувшись в нее головой, я продремала до рассвета. Мысли о еде отбивал вид очереди в женский туалет: очередь начиналась перед дверью и, многократно извиваясь, пересекала зал. О том, что творилось внутри долгожданного убежища, я предпочитала не думать, поэтому почти сутки провела в строгом посте и мыслях о вечности, наиболее подходящее состояние в поездке к Мастеру.

Регистрацию объявили только в конце следующего дня, я встала в очередь и оказалась в другой стране. Смуглые люди восточного типа гортанно перекрикивались, толкали друг друга и меня заодно громадными узлами, размашисто жестикулировали, смеялись, поблескивая золотыми зубами. Такого количества золотых зубов я никогда не встречала, то ли в Нукусе золото стоило меньше, чем в других городах СССР, то ли иных материалов для зубопротезирования в эти края не завозили.

Ощущение сна, ирреальности не отпускало меня ни на минуту: в очереди стояла не примерная девочка Таня, отличница, председатель совета дружины, а чужой, малознакомый человек. События последних месяцев, «друзья», Игорь, Кастанеда, Санжар, свивались в причудливый вихрь, я словно попала в деревню перед Замком, таинственные Мастера-вседержители свысока поглядывали на мое копошение, улыбаясь снисходительно и остраненно.

Как оказалась я среди чужих людей, куда лечу, зачем, и кто я, вот в чем вопрос? Особь без лица, лишенная личности фигура, бесцельно бродящая по миру в поисках зеркала, дабы разглядеть в нем свое мерзкое эго и с отвращением отшатнуться под сень понимающих и мудрых, или все та же, хорошо знакомая себе Таня: главная, не изменяемая реальность, а все остальные вокруг меня – марионетки, игра моего воображения, никто, размноженный причудливой игрой зеркал?

Началась посадка, рыжий «Икарус», скрипя и покряхтывая, отвез нас в дальний конец поля. За годы учебы в Тарту я хорошо налеталась в Одессу и обратно и накрепко усвоила нехитрое правило: заходящий в автобус последним, выходит из него первым и первым оказывается у трапа. Но тут старое, многажды проверенное правило не сработало: меня попросту отмели в сторону, толпа бросилась к трапу так, словно в нем таилась последняя нитка надежды, будто спасение начиналось прямо за его припорошенными студеной поземкой ступенями и оставалось лишь прорваться, добежать быстрее остальных.

Пока продолжался штурм трапа, я отошла за автобус и, под его прикрытием быстренько присела на корточки. Больше терпеть не было никакой возможности: дальнейшее ожидание Годо могло кончиться загибом матки.

В самолете я, наконец, попала в туалет на всю катушку: вдумчиво и без спешки, потом съела несколько кислых аэрофлотовских леденцов, устроилась поудобнее и заснула. После ночи на ступеньках, сон в мягком кресле под убаюкивающий шум моторов показался блаженством, и я проспала почти до конца полета.

Разбудил меня свет, за тонкими стенками фюзеляжа взошло солнце и сквозь иллюминатор щекотало мой нос. Я заглянула в круглое окошко и ахнула: подо мной расстилалась пустыня, настоящая желто-коричневая пустыня, с барханами и редкими точками кустарника. Это была первая пустыня в моей жизни, и я, не отрываясь, смотрела в иллюминатор, пока самолет не застучал колесами по бетону посадочной полосы Нукуса, столицы Каракалпакии – таинственной страны черных колпаков.

Ощущение ирреальности нарастало, в предыдущих поездках я привыкла, что вокруг разговаривают на понятном языке, или, как в Эстонии, окружающие похожи на привычных мне людей, хоть и выражаются непонятно. В Нукусе все было чужим и слегка пугающим. Особенно раздражали откровенные взгляды парней и молодых мужчин, они, не стесняясь, шарили глазами по моему телу, словно стараясь проникнуть сквозь джинсы и куртку.

На автобусной станции толстая тетка в справочной, выглядевшая так, будто она вчера приехала из Белгород-Днестровска, подробно объяснила мне, как найти автобус до Бируни.

– В совхоз имени Ленина едешь, дочка? – спросила она напоследок. И уточнила: – К Мирзе?

Я была поражена. Заметив мое удивление, тетка добавила:

– Лицо у тебя нездешнее, и одета по-западному. А такая молодежь в наши края если забредает, так только к Мирзе. Каждую неделю кто-нибудь да появляется. И сплошь молодые девки. Что у него там, медом намазано?

Я позволила себе не ответить на вопрос, поблагодарила бабульку за объяснение и пошла искать свой автобус. По расписанию он отправлялся через двадцать минут и, к удивлению, действительно стоял в указанном месте.

Теперь пустыня разворачивалась прямо перед моими глазами: бурые холмы, не песка, а тусклой, похожей на высохшую глину, земли, желтые долины между холмами, осыпанные крошевом рыжих камней, и почти беспрерывная череда ржавых кабин грузовых автомобилей, разбросанных вдоль дороги. Откуда в Средней Азии столько грузовиков и почему их останки не собираются на металлолом, а валяются в пустыне, до сих пор осталось загадкой.

Вскоре пустыня закончилась, пошли поля, засеянные, наверное, хлопком, я дождалась нужного километра и вышла из автобуса. Он укатил, обдав меня, напоследок, горячим газом из выхлопной трубы, и наступила тишина. Только птицы перекликались в кустарнике на краю поля, за полчаса, пока я искала проселок, по шоссе проехала всего одна легковушка.

Проселочная дорога пряталась в посевах и больше походила на полузаросшую тропинку, но она привела меня к деревне. Деревней это трудно было назвать, так, небольшое скопище примитивных домиков посреди полей. Впрочем, адрес тому соответствовал – одиннадцатый участок пятой бригады не мог выглядеть иначе.

На улочках было пусто, несколько мальчишек с непонятным задором посвистели мне вслед. Наконец, я подошла к домику, похожему на полученное описание: глинобитная сакля, пустой участок прямо у дороги, с трех сторон окруженный платанами, арык с ручейком мутной воды, отделяющий дорогу от участка. Все сходилось, я перепрыгнула через арык и направилась к домику. Не успела я пройти несколько шагов, как из домика раздался окрик:

– Стой! Стой, где стоишь!

«Сейчас прикажут „руки вверх“ и потащат на допрос», – подумала я, но не прекратила движение, а лишь замедлила шаг.

– Стой! – повторился крик. – Стой, а то в дерьмо влипнешь!

Причина выглядела вполне разумной, я остановилась и внимательно оглядела участок. Действительно, прямо передо мной, на расстоянии нескольких шагов возвышалась солидная куча свежих фекалий. Над кучей вились крупные зеленые мухи, и не заметить ее было трудно, я бы и сама увидела, но поблагодарить за предупреждение не мешало.

– Спасибо, – крикнула я в ответ и помахала рукой в сторону сакли. Из нее неспешно вышел человек лет тридцати, в свитере, как две капли воды похожем на те, что носили в вильнюсской компании «друзей», и в заправленных в сапоги брюках из черного вельвета. Брюки были скроены очень странным образом – мотня болталась чуть не до колен, а штанины сидели наперекосяк. Все сооружение скорее походило на кусок неумело раскроенной и кое-как сшитой материи, чем на брюки.

Лицо у человека было того же восточного типа, что у мужчин, раздевавших меня глазами, но смотрел он совсем по-другому – тепло и интеллигентно, и сразу мне понравился. Ошибиться я не могла, ко мне приближался ученик чародея – Абай.

– Устала? – он взялся за ручки моей сумки. – Давай помогу. Меня зовут Абай.

Я отпустила сумку.

– А меня Таня.

– Иди за мной и смотри под ноги.

Я кивнула и пошла за Абаем. Начало показалось мне более чем ободряющим, если так встречают, значит... значит можно не бояться.

|Дверь, заскрипев, пропустила нас в маленькую комнатку с земляным полом, сгорбленная старушка, одетая в цветастый наряд, похожий на тот, в котором ходят цыганки, растапливала плиту, вмурованную в стенку. Увидев меня, она приветливо заулыбалась.

– Здравствуйте, – громко сказала я, подозревая, что старушка плохо слышит.

– Апа, мать Мирзабая, не понимает по– русски, – предупредил меня Абай и произнес несколько слов на своем восточном языке.

Старушка еще раз улыбнулась, покивала головой и отвернулась к плите.

– Умойся, тут справа, – Абай показал на дверь, потом разувайся и заходи в комнату, – он махнул рукой на завешанный тюлевым занавесом проход слева. – А я пока заварю чай, покормлю тебя с дороги.

– Да не надо, – я попыталась возразить, но Абай строго покачал головой.

–Ты на Востоке, дорогая, – сказал он, ловко имитируя восточный акцент. – У нас сначала гостя кормят, а потом расспрашивают. Ты ведь никуда не спешишь?

– Нет, не спешу.

– Вот и замечательно. Давай позавтракаем. Почти на пленэре, – он с улыбкой кивнул в сторону открытой двери на улицу.

Я пошла мыть руки и, плещась у примитивного рукомойника, почувствовала, что Абай меня очаровал. Очаровал контрастом между его абсолютно правильной русской речью, с изысканными интонациями, напоминающими монологи старых актеров МХАТа, и убранством дремучей сакли. Очаровали умные, смеющиеся глаза, добрая улыбка, и я сразу прониклась к нему доверием, совсем не так, как было во время встречи с Игорем.

«Такому Мастеру, – подумала я, – я сдамся с превеликим удовольствием».

Комната слева оказалась довольно большой, возможно оттого, что в ней совсем не было мебели. Пол покрывали старые ковры, постель – одеяла и подушки аккуратно лежали вдоль голых стен, украшенных лишь сеточкой трещин. Посреди комнаты лежал поднос с хорошо знакомыми предметами: пиалушки, конфетки в цветастых обертках, лепешки и халва в промасленной бумаге. Абай жестом пригласил меня подсаживаться к подносу, а сам вышел на минуту и вернулся с заварочным чайником.

– Хлеб свежий, – сказал он, наливая чай в пиалушки, – Апа только испекла. А чай я сам заваривал, хороший чай, настоящий.

Чай действительно оказался необычайно вкусным, хлеб мягким, чуть пахнущий дымком, а халва – рассыпчатой и сладкой. Я ела и ела, а Абай подливал в мою пиалушку и тихонько мурлыкал восточный мотив.

– Так откуда ты приехала? – спросил он, после того как я закончила есть. Мои объяснения он выслушал с рассеянным видом, продолжая мурлыкать свою песенку.

– Значит, филолог, – произнес Абай, после небольшой паузы. – Вот, славно! Я давно хотел поговорить с филологом, а к нам в основном инженеры приезжают. Ты слышала про Стивена Гринблатта?

Я слегка обалдела. Гринблатт тогда только начинал свою карьеру, его первые работы, еще не переведенные на русский, мне показывали аспиранты, восторженно рассказывая о зарождающемся на наших глазах течении в критике – новом историзме.

– Ты думаешь, – чуть улыбаясь, продолжил он, – будто приехала к примитивным чучмекам: верблюды, пустыня, татаро-монгольское иго?

Я протестующе замахала руками.

– Не стесняйся, так многие думают, – Абай грустно покачал головой. – Знаешь, если посчитать, сколько кандидатов и докторов наук сидели на этих коврах за последние полгода – конференцию можно созывать. Каждый о своем рассказывает, а я слушаю, и мотаю на ус.

Он чуть пригладил тоненькие, слегка опереточные усы.

– Говорить с каждым на его языке, – слышала о таком правиле?

–Да, – я кивнула головой.

– Давай будем откровенны, – Абай подобрал под себя ноги, усевшись по-турецки. – Без игр в Мастера и ученика. У тебя есть вопросы, у нас есть ответы. Захочешь спросить – спросишь, а пока, давай поговорим о том, что интересует меня. Ты не против?

– Вовсе нет.

Купил он меня, купил на корню, якобы уничтожением дистанции, якобы откровенностью, якобы разговором о себе, лишь потом я сообразила, что это была его техника, построенная на контрасте с мирзабаевской. Но тогда, поддавшись ходу разговора, я долго беседовала с ним о литературе и новом историзме, о том, как не известные ранее факты меняют наше представление о творчестве и творцах.

– Вот ведь как, получается, – рассуждал Абай, – если факт любовной связи Пушкина с Елизаветой Ксаверьевной подлинен, то нынешняя английская королева, через Софью, дочь Пушкина и Воронцовой, его потомок, а вместе с ней и весь королевский дом Англии. Это значит, что Пушкин повлиял не только на Россию, но и на судьбу всей Европы. Человек предчувствует свою судьбу, его звезда видит будущее, и знание отсвечивает на личность. Отсюда интуиция, предчувствия, пророчества. Пушкин не зря сравнивал себя с Байроном, звезда нашептывала. Оба изменили лицо Великобритании, один через стихи, другой через корону. Возможно, ощущая свое предназначение, Пушкин не зря так стремился быть принятым при дворе русского императора.

Но, если связь его с Воронцовой была всего лишь платоническим увлечением, а общая дочь не более чем рекламный трюк Гейченко, тогда эти факты нуждаются в совершенно иной интерпретации.

О Семене Степановиче Гейченко я впервые услышала от Абая, в глиняной сакле, посреди арыков и хлопковых полей. Внезапно прервав ход рассуждений, Абай вытащил из-под одеяла настоящую флейту, приложил ее к губам и завел неспешную, осторожную мелодию, похожую на свист ветра в саксауле, на песнь одинокого пастуха, на шуршание барханов. Я зачарованно слушала, а когда мелодия прервалась, спросила, вспомнив, наконец, о цели моего приезда.

– Скажите, а где Мирзабай?

– Не говори мне вы, – ответил Абай, укладывая флейту на место. – Мы с тобой одной крови, ты и я. Правда?

– Правда.

– Где Мирза… Утром пошел на Султан-бобо, а когда вернется, никто не знает. Может через час, может через неделю.

– Что такое Султан-бобо?

– О-о-о... – многозначительно протянул Абай. – С этого следовало начинать. Рассказ длинный, но ты ведь не спешишь?

– Нет, я уже никуда не спешу.

Я и вправду никуда не спешила, от Абая исходила восточная нега, забытое Западом блаженство полуденной дремы, медленных закатов, мерного позванивания колокольчиков верблюжьей упряжи. Сладкая истома заполнила меня до самого верху, не хотелось больше никуда бежать, ни о чем заботиться, я приехала, я под крылом Мастера и спокойно плыву в его русле.

«Мастера? – спросила я себя. – Уже Мастера? Да, – последовал ответ. И даже чуть больше».

Вдруг я почувствовала, что смотрю на Абая глазами влюбленной девчонки, мое отношение к нему скорее похоже на любовь с первого взгляда, чем на отношения между духовным лидером и учеником. После я узнала: такое чувство испытывали все приезжающие, видимо, ученик чародея Абай умел влюблять в себя женщин, моментально превращая их в эмоциональных рабынь. И не только женщин.

– Мазар Султан-бобо, – начал Абай, слегка раскачиваясь, будто читая молитву, – это усыпальница Ваиса аль Карани, возвышенного Султан-Ваиса, хранителя одежды Магомета. Святой дервиш умер больше тысячи лет назад. Он всегда ходил босой, голый, чуть прикрытый паласом, выкрикивая: «Ху! Ху!». «Ху» по-арабски – «он», одно из имен Аллаха.

Изо рта Султан-Ваиса исходили только молитвы, каждый его вздох доносился до Мекки, ангелы стояли вокруг, словно верные слуги. Шагнет Султан-Ваис – и оказывается в Йемене, протянет руку – достанет Иерусалим.

Однажды пришли к нему сподвижники пророка – Абубекр, Омар, Осман и Али, принесли одежду, посланную дервишу Мухаммедом: хырку-плащ и кулях-колпак. Надел все это Султан-Ваис и предстал перед Аллахом, схватил камень и разбил себе голову, заливаясь слезами. Собрались птицы Хорезма и долго плакали над его разбитой головой.

Султан-Ваис потребовал у Аллаха всех злодеев в свое распоряжение. Возмутился Аллах:

– Зачем ты разбил свою святую голову?

– Я прошу у тебя грешных людей, – настаивал Султан-Ваис. – Я верну их на истинный путь.

Не смог Аллах отказать святому и уступил ему треть грешников, но Султан-Ваис не отступил и продолжал бить себя камнем, молясь о судьбе оставшихся двух третей. Аллах не выдержал силы молитвы и отдал ему всех.

– Твои слезы, – воскликнул растроганный Повелитель мира, – я превращу в реку.

Так возникла Амударья.

Когда хазрет Али вел войну, Султан-Ваис пошел к нему на помощь. Врагов было множество, но святой, вместо оружия, взял в полу халата девяносто шесть камней. Бросил один камень – многих врагов уничтожил, все камни бросил – врагов не осталось.

Рассказали Султан-Ваису, что в битве при горе Оход у Мухаммеда был выбит камнем зуб, и он пожелал тоже лишиться зуба. Не зная, без какого именно зуба остался пророк, святой дервиш выбил себе все тридцать два.

Уже в глубокой старости Султан-Ваис основал особый суфийский орден Менкалинанан, дервиши, входящие в этот орден использовали тайные мистические приемы духовной практики

После смерти святого семь падишахов спорили, кому выпадет честь увезти его тело в свою страну. Хазрет Али повелел изготовить семь табутов – гробов и у каждого поставить часовых.

– В чьем табуте окажется вечером тело Ваиса, тот и увезет его с собой, – сказал Али.

Вечером оказалось, что тело Ваиса лежало во всех семи табутах, и падишахи развезли их в свои владения. Но настоящее тело Султан-Ваиса привезено только сюда, в эти места, хорезмским падишахом; в остальных табутах были копии…

После похорон вокруг могилы выстроили мазар, и на следующий же день после окончания строительства произошло чудо – из ног погребенного старца забил родник. Чистая вода образовала хауз – небольшой бассейн, и в нем уже много веков живут священные рыбы, в которых переселяются души умирающих праведников.

Вода хауза обладает волшебной силой, бесплодные беременеют, слепые прозревают, прокаженные покрываются новой кожей.

Султан-бобо – место силы, и обладает особым геополитическим статусом. Еще Екатерина Великая пыталась укрепиться здесь, рассчитывая таким образом обрести ключи к Евразии. Мирза, магистр ордена Менкалинанан, символический хранитель этих ключей – последний Мастер старой школы.

Абай замолк и внимательно посмотрел на меня.

–Танюша, ты понимаешь, к кому приехала? – мягко спросил он. – Встреча с Мирзой – не приятное приключение, а серьезный и опасный поступок. Твоя жизнь переменится после вашей встречи, ничто в ней уже не будет так, как было до сих пор. Подумай хорошенько, еще все можно изменить. Хочешь, я посажу тебя на нукусский автобус?

– Нет, – я отрицательно покачала головой.

– Ты сама решила, – ответил Абай, вытащил флейту и заиграл. Под звуки его мелодии я незаметно для себя заснула. Мой сон продолжался недолго, и был прерван рукой Абая. Он настойчиво тряс меня за плечо.

– Просыпайся. Смерть наша подходит.

Я взглянула в окно. По участку неспешно двигался мужчина лет пятидесяти, плотный, в длинном, сильно потертом халате, низко надвинутом на лоб черном колпаке, с тяжелой палкой в руках. За ним, старательно копируя его походку, шел юноша в брезентовой ветровке и с рюкзачком за плечами. Он показался мне знакомым, но я сразу перевела взгляд на мужчину.

– Запомни, – скороговоркой произнес Абай. – Мастер говорит мало, но каждое его движение, жест, поступок – учеба. Постарайся быть хорошей ученицей. И главное: вера должна быть простой, без хитростей. Как у Пушкина – «а я, беспечной веры полн». Потому он и спасся, таинственный певец, хотя умный кормщик и пловец погибли.

Мирза медленно подошел к домику, переступил порог, кряхтя, стащил обувь и ввалился в комнату. На меня он бросил косой взгляд и тут же заговорил с Абаем по-туркменски. Спустя минуту, в комнату вошел юноша и, к своему удивлению, я узнала в нем Толика. Он сделал вид, будто мы не знакомы, уселся напротив Мирзы и впился в него взглядом. Похоже, Толик медитировал, впитывая каждое движение, каждую интонацию учителя.

Мирза вдруг прервал разговор с Абаем и обратился ко мне. Разговаривал он на ломаном русском с сильным акцентом; для уха филолога это звучало дико, так могли выражаться продавцы урюка в кепках-аэродромах, но не духовные Мастера.

– Зачем приехал, девушк? Работать нужно, деньга зарабатывать. Есть у тебя деньга?

– Есть, – простодушно ответила я.

– Давай мине, – приказал Мирза и протянул руку. – В рука клади, все деньга клади.

Я достала из сумки кошелек и опустила в ладонь. Пальцы Мирзы были толстыми, кожа на ладонях желтого цвета и словно задубелая, кисти почти без волос. Обратный авиабилет, открытый на любое число, вместе с тридцатью рублями, я еще в Нукусе запрятала под подкладку сумки. На всякий случай. И не ошиблась.

Мирза открыл кошелек, пересчитал деньги и спросил.

–Почему мало? Ты бедный, да? Зачем далеко ездишь, зачем тратишь? Дома сиди, эконом делай.

– Я учительница, – сказала я, – сейчас каникулы, школа закрыта, работать негде, а зарплата у меня маленькая, как у всех учителей.

– Учительница, – Мирза покачал головой, и передал мой кошелек Абаю. – А тебя кто учит будет?

– Вот я к вам и приехала – учиться.

– За дровами ходи, – Мирза указал пальцем на Толика. – Ходи за водой, – на Абая.

Они быстро поднялись и вышли из комнаты, спустя минуту хлопнула наружная дверь.

– Снимай штан, – сказал Мирза, показывая пальцем на мои джинсы. – Ложись сюда, – палец перешел на одеяла возле стены, – нога раздвигай.

Указание было совершено недвусмысленным, но я была к нему готова и спокойно выполнила, что от меня требовалось. В отличие от Игоря, Мирза терзал меня долго, я изо всех сил прислушивалась, пытаясь уловить энергию, волну или какое-нибудь иное воздействие, но не слышала ничего. Все происходящее сильно походило на обыкновенный половой акт, от моего партнера пахло полем, дымком костра, жареной бараниной, потом.

Наконец Мирза отпустил меня и перекатился на ковер.

–Почему ты такой тощий? – спросил он, натягивая шаровары. – Кушать больше надо, силы будут. Мясо кушай, хлеб кушай, водка пей. Будут силы, будет радость. Одевайся, чего лежишь.

Я опустила ноги, оделась и села возле Мирзы. Дверь заскрипела, в прихожей посыпались дрова, что-то залопотала Апа. В комнату вошел Абай, за ним Толик и уселись напротив нас.

– Апа иди, – приказал мне Мирза. – Кушать делай.

Апа мало нуждалась в моей помощи, несмотря на преклонный возраст, она управлялась со своим нехитрым хозяйством с завидной ловкостью. Я больше мешала, чем приносила пользу, но Апа, как видно, привычная к бестолковости помощниц, все делала сама, лишь иногда поручая мне подержать один из предметов кухонной утвари. Наверное, так готовили триста, четыреста, пятьсот лет назад, смотреть на столь древний способ было безумно интересно. Прошло полчаса, и я вдруг поймала себя на мысли, что событие, происшедшее между мной и Мирзабаем, событие, еще несколько месяцев назад повергнувшее бы меня в бездну рефлексии и самоанализа, не оставило мельчайших царапин на поверхности моей души. Я отнеслась к нему, будто к гимнастике, физзарядке. В точности, как учила меня Вилия.

Вечером, перед отлетом она пришла ко мне домой.

– Летишь? – спросила она, согревая руки о чашку с чаем.

– Лечу, – ответила я.

– И правильно. Пришло время.

Вилия надавала мне кучу полезных советов, в том числе про обратный билет и тридцать рублей за подкладкой, подробно объяснила, как добираться, записала номера автобусов и даже их расписание.

Не знаю почему, но Вилии я верила куда больше, чем Игорю и Видмантасу. Наша последняя встреча вышла особенно задушевной, на прощание Вилия обняла меня, словно сестра, и шепнула на ухо.

– Ничего не бойся, у Мирзабая не беременеют и не заражаются. Проверено. Ничего не бойся.

И через секунду добавила:

– Смотри на это, как на спорт, упражнение. Соглашайся на все и ничего не бойся.

Что такое «это» она не уточнила, но было понятно и без объяснений. Я долго настраивала себя, готовила к такому восприятию и вот теперь, когда «это» произошло, произошло и другое; завеса стыдливости отползла в сторону, и мною овладело любопытство, неутолимая, непрерывная жажда познания.

Апа испекла лепешки, сварила в глиняном горшке мясной суп, заправляя его сушеными травками, поставила его на деревянный поднос и слегка подтолкнула меня, мол, неси, подавай.

Я осторожно внесла поднос с пышущим жаром горшком и деревянной, почерневшей от времени поварешкой, и поставила перед Мирзой. Апа на другом подносе принесла лепешки и глубокие пиалы. Мирза зачерпнул суп, наполнил пиалу и передал мне. Оторвал от лепешки большой кусок и тоже передал мне.

– Кушай, Таня.

Судя по лицу Абая и Толика, мне оказывали большую честь, я тихонько поблагодарила и принялась за суп. Он больше походил на жидкую кашу, крупные ломти мяса облепляла перловка, перемешанная с кусками лука и морковки. Варево было необыкновенно, невиданно вкусным, а лепешка, с запахом дыма, превращала незамысловатую трапезу в подлинное блаженство.

Мирзабай раздал пиалы и хлеб, ели молча, как только чья-либо пиала оказывалась пустой, Мирза показывал на нее пальцем и наливал добавку. От горячего супа по телу расползлась приятная истома, щеки разогрелись, я бы с удовольствием забилась в уголок и подремала несколько часов.

Апа унесла пустую посуду, Абай по знаку Мирзы достал из-под одеяла бутылку водки. Толик выскочил за дверь, вернулся с чистыми пиалками и тарелкой винограда. Мирза разлил водку по пиалам и снова протянул мне первой.

– Пей, Таня.

Я выпила, огненный поток прокатился по горлу, раздвинул гортань, охватил живот. Спустя минуту голова начала немного кружиться, я никогда в жизни не пила так много водки залпом.

Мирза заговорил, обращаясь ко мне, но по-туркменски, после нескольких фраз он надолго замолкал, оставляя Абаю время для перевода.

– Ты никто, а вокруг тебя – все. Если хочешь оставаться ничем, продолжай брести своей дорогой. Чтобы стать всем – войди в резонанс с миром. Для этого придется поработать, и поработать серьезно.

У тебя забита срединная чакра. Мозговой запор, ты слишком много читала. Эмоции не проходят ниже пояса, застревают посредине. Нужно пробивать.

Все религии ведут в одно место. Но дороги длинны, а люди торопливы. Наша тропинка самая короткая. Но и самая опасная.

Ты головастик без чувств. Через голову не попасть к Аллаху. Аллах хочет тебя целиком. Не волнуйся, я тебя вытяну. Все будет хорошо.

Мирза снова налил водки и снова протянул первую пиалу мне. Я выпила, пытаясь выполнять наставления Вирги о пережигании, но это мало помогло, и спустя несколько минут, я почувствовала себя совсем опьяневшей.

Абай смотрел на меня с чуть заметной улыбкой, от него исходили волны любви и сострадания, он жалел меня, одинокого, заблудившегося в джунглях мира человека, и хотел помочь. И Мирза, несмотря на внешнюю суровость, на самом деле желал мне добра, наверное, дон Хуан так же разговаривал с Кастанедой, выводя его из кустов сомнений на путь силы. Вдруг я почувствовала словно к спине, между лопатками, приложили горячий кирпич. Ощущение оказалось настолько явным, что я вздрогнула и обернулась, но за спиной, кроме покрытой веером трещинок стены, ничего не было.

Кирпич переместился под ложечку, потом снова на спину, Мирза глядел на меня прищурясь и слегка покачивая головой, я поняла, что надо мной работают, меня спасают, волна благодарности подступила к горлу, слезы полились из глаз. Что я могла подарить этим людям, чем ответить на любовь и теплоту? В тот момент мне стали понятны святые, умиравшие по слову пророка, они просто любили его, невыносимой, раздирающей сердце любовью, с радостью отдавая ему самое главное – самого себя.

– Курить пошли, – Мирза показал пальцем на пачку «Космоса».

– Толик, сигарета неси, Абай, огонь зажигай.

Абай и Толик вышли, Апа последовала за ними, Мирза указал мне на одеяло возле стенки и «это» повторилось с самого начала. Повторилось, но совсем по иному: с первого же прикосновения я почувствовала, как в меня вливается Космос. Через меч Мирзы струилась трепещущая субстанция добра, размывая, снося баррикады недоверия и сомнений. Каждым движением он приносил счастье, нет, делал меня счастливой, любимой, единственной, желанной. Я не проверяла энергетику и не пыталась войти в резонанс, а просто отдалась Мастеру, целиком, от гребенок до ног, закрыв глаза и радуясь близости с любимым человеком. Может быть, оттого все произошло гораздо быстрее и, к моему удивлению, закончилось волной восторга и обожания.

Наверное, я не совсем владела собой, и мой финальный крик вырвался за пределы сакли; когда мы вышли, Абай, улыбаясь своей милой и чуть ироничной улыбкой, заметил:

– Вот не думал, что прибалты такие темпераментные.

– Она из Одессы, – сказал Толик, и это были первые слова, которые я услышала от него в Каракалпакии.

– Пузырящаяся, словно молодое вино, – заметил Абай, освобождая мне место на бревне. Перед домом, в густых зарослях травы, лежало несколько стволов, лежали они тут давно, кора высохла и осыпалась, мы удобно расположились между торчащими сучками, и Абай раскупорил новую бутылку водки.

– Пей, Таня, – протянул Мирза пиалу.

–Я больше не могу, все, больше не могу.

– Пей, Таня, – рука Мирзы, держащая пиалу, не двинулась с места.– Потом виноград кушай.

Абай шутливо погрозил мне пальцем.

– Бунт на корабле? Знаешь, что за такое бывает?

– Меня вырвет! – я пустила в ход свой последний козырь. – Просто вырвет.

– Не вырвет, такой красивый девушк рвать не будет.

Я взяла пиалу, закрыла глаза и выпила залпом, стараясь не чувствовать вкус.

–Теперь кушай, – Мирза протянул мне гроздь.

Я принялась отщипывать ягоды, одну за другой, словно выполняя работу. Столько спиртного мне еще ни разу не доводилось пить, куда меньшая порция несколько лет назад вызывала бурный приступ рвоты. Я со страхом ожидала первых признаков наступающей дурноты, но они все не появлялись. Ни в тот вечер, ни во все другие, проведенные в Средней Азии, меня не мутило: свое обещание Мирза выполнил.

Мы молча курили, долго, зажигая одну сигарету от другой, со мной творилось что-то странное: рассудочность и холодная ирония, составлявшие привычный тон моего диалога с миром, пропали, навсегда, бесповоротно. В тот вечер в моем характере произошли необратимые изменения, Абай оказался прав – ничто в жизни уже не было так, как до тех пор.

Шумели платаны, медленно разгорались крупные азиатские звезды, Вселенная вокруг нас, не спеша, продолжала свое бесконечное вращение.

– Мой младший брат Раджанеш, – вдруг нарушил тишину Мирзабай, – книга писал. Идти со свой свет писал. А я говорю – иди с мой свет. Зачем искать, голова о стенка бить? Есть свет – бери и ходи.

Эти слова повергли меня в трепет и смущение. О Раджанеше я много читала, за последние несколько месяцев, его имя не сходило с уст «друзей». Несколько его книг, перепечатанных в четыре копии, давала Вилия, и они показались мне серьезным философским чтением. Гуру Раджанеш стоял на вершине духовной пирамиды, упираясь ногами в гималайские хребты Шамбалы, назвать его младшим братом мог только... Но нет, дальше я боялась думать, проще всего было просто жить, погрузившись в ауру Мирзы, наблюдать и чувствовать.

–«Выводы будешь делать потом, – сказала себе я, на секунду возвращаясь к прежней рассудочной Тане. – Все выводы потом».

Стемнело, с полей потянуло холодом, тарелки опустели, сигареты закончились. Мирза встал, отошел в сторону и исчез в темноте, вскоре оттуда донеслось кряхтение и характерные звуки.

– Мастер очищается, – с уважением произнес Абай. – И нам пора. Таня, иди налево и смотри под ноги, а мы направо.

Я отошла на несколько шагов и остановилась. Мой организм не желал ни с чем расставаться, ему было хорошо, просто хорошо. Вообще, за несколько дней, проведенных возле Мирзы из меня выходила только вода, пища сгорала дотла, не образуя отходов.

Поплескавшись у рукомойника, я вошла в комнату, опустилась на ковер и принялась ждать. Спустя несколько минут вернулся Мирза, повозился в прихожей и вышел наружу. Почти сразу с улицы началось доноситься непонятное уханье. Не в силах сдержать любопытства я натянула кроссовки и выглянула наружу.

Луна освещала странное зрелище – совершенно голый Мирза стоял перед домом, махал руками и ухал.

– Неужели мне довелось увидеть тайную работу Мастера! – пронеслось в голове, и таинственные обряды дона Хуана закружились перед мысленным взором. Но очень скоро все стало на свои места: присмотревшись, я увидела стоявшее перед Мирзой ведро, кружкой он набирал из него воду, выливал на себя, и ладонями разгонял по телу. Вода, по всей видимости, была холодной, поэтому Мирза ухал и махал руками.

Вернулись Абай с Толиком, Мирза, ничуть не смущаясь, продолжал обливаться водой, тереть интимные места, приседать, крякать. Закончив процедуру, он растерся полотенцем, набросил на плечи халат и вернулся в дом.

Апа зажгла керосиновую лампу, тени заметались, задрожали на стенах, полумрак и желтый язычок пламени за стеклом напоминали картины голландцев.

– Ночной дозор, – сказал Абай, словно прочитав мои мысли. – Часовые родины.

– Спать, – оборвал его Мирза. – Таня с Толик ложись, совсем Толик скучный без девушк. Абай – лампа гаси.

Апа уже спала в углу комнаты, Мирза улегся под окном, Абай напротив него, головой к противоположной стене, я возле Абая, а Толик возле меня. Лампа погасла и в комнате воцарилась абсолютная темнота, даже луна, видимо, забралась за тучи. Я закрыла глаза, все поплыло, закачалось, усталость длинного дня навалилась ватным одеялом. Больше всего на свете мне хотелось спать, немедленно и глубоко, но Толик, придвинувшись, осторожно погладил меня по щеке. Я не отодвинулась и через секунду ощутила его дыхание на своей щеке.

–Танечка, – зашептал он, почти касаясь губами уха, – Танюша, я так по тебе соскучился.

– Почему же тогда не поздоровался? – хотела спросить я, – почему даже глаз не поднял?

Но в тишине комнаты каждый шорох казался громом, и я решила промолчать.

– Танечка, Танечка, – еле слышно шептал Толик, прижимаясь ко мне всем телом, – я люблю тебя.

– Вот еще глупости, – не выдержав, прошептала я. Место и время для объяснения в любви показались мне более, чем странными.

– Люблю, люблю, – продолжал нашептывать Толик, и я внимала его шепоту с благоволением и интересом. В этой нищей сакле меня любили больше, чем за всю предыдущую жизнь, и такое состояние начинало казаться нормальным.

Губы Толика скользнули по щеке, и нашли мои губы, от него пахло водкой и виноградом, я ответила на поцелуй, целуя вместе с ним Мирзу и Абая. Несколько минут мы пролежали, обнявшись, не отпуская губ, потом его рука начала гладить мои плечи, спину, бедра...

– Таня, – вдруг позвал Мирза, – сюда иди, Таня.

Толик отпрянул, будто укушенный, я села и начала переползать к Мирзе. Меня никто не заставлял и не принуждал, но полное подчинение Мастеру казалось настолько естественным, что мысль о непослушании даже не пришла мне в голову.

– Толик, дудка возьми, в дудка играй.

Рука Мирзы коснулась моей головы, легла на затылок.

– Сори, Таня, сори.

Пока я соображала, о чем идет речь, в темноте раздался голос Абая. Сна в нем не чувствовалось ни на каплю, значит, все это время он лежал возле нас, прислушиваясь.

– Мастер плохо говорит по-русски, – сказал Абай, – и оттого иногда путает буквы.

Догадаться, о чем идет речь, не составляло труда, и в ту же секунду я ощутила весомое подтверждение своей догадке. Толик нашел свирель и неумело засвистел, закурлыкал, ее звуки, соединяясь с моим чмоканьем, слились в странную мелодию. Слезы потекли из моих глаз и закапали на ковер…

Проснувшись, я долго не могла понять, где нахожусь: в комнате стоял рассвет, серый, как уши слона. Дышалось тяжело, будто хозяин ушей поставил одну из ног прямо на мою грудь. Тишина притаилась за спиной Мирзабая, влажная, прилипчивая тишина.

Я тихонько поднялась, стараясь не разбудить спящих, выскользнула на улицу. На бревнах лежали капельки росы, ветерок приносил запахи дыма, домашней пищи, еле слышно шуршали платаны, незнакомая птичка распевала свою песенку, деловито перепрыгивая с ветки на ветку. Мир был добр и сулил счастье.

Позавтракали остатками вчерашних лепешек и чаем с халвой. Мирза пил чай, громко прихлебывая, отдуваясь и промокая лоб рукавом халата. Теперь я поняла, кому подражал Игорь. Закончив есть, Мирза надел еще один халат, взял в руки вчерашнюю палку и скомандовал:

–Таня со мной ходи, Абай с Толик работай. Дрова руби, воду носи, печка топи.

Я надела куртку пошла вслед за Мирзой, по дороге, слегка задев рукавом Толика.

– А этому не дала, – грустно заметил он, – удачи тебе.

Мы долго шли по шоссе, голосуя изредка пробегающим попуткам, пока, наконец, нас не подобрал огромный «КАМАЗ». С высоты его кабины пейзаж выглядел совсем по-другому, и я с интересом разглядывала плоскую коричнево-желтую равнину с зелеными пятнами полей. Строений почти не было, лишь изредка мелькали в отдалении низенькие домики, похожие на саклю Мирзабая.

Скоро поля кончились, и пошла холмистая, абсолютно голая пустыня. На горизонте возник круглый купол, Мирза попросил остановиться, мы спрыгнули на землю, и пошли по еле заметной тропинке по направлению к куполу. Тропинка петляла, струясь между едва заметными холмиками, потом пошла вниз. Через полчаса пути купол заметно приблизился, а холмы ощутимо подросли. Вдруг Мирза упал на колени и отбросил в сторону палку. Пока я соображала, что следует делать мне, он расстегнул брюки и обильно помочился.

– Садись, Таня, – сказал, поднимаясь на ноги. – Там нет места, садись тут.

Мне не очень хотелось и, честно говоря, был неудобно садиться на глазах у Мирзабая.

– Садись, – прикрикнул он.

Я расстегнула брюки и села. Мирза встал прямо передо мной и внимательно смотрел на мои раздвинутые ноги.

– Ну? – спросил он через минуту, – саки давай.

– Не могу, – я сделала попытку подняться.

– Сиди, – снова прикрикнул Мирза. – Саки давай.

Тут до меня дошло, что со мной продолжают работать, я закрыла глаза и попыталась представить себя сидящей в своем туалете. В конце концов удалось выдавить несколько капель.

– Совсем слабый, – разочарованно сказал Мирза. – Кушать мало, пить мало. Саки еле-еле, большой дел совсем нет. Ты не больной?

– Нет, вроде нет.

– Душа у тебя больной, – определил Мирза. – Лечить надо. Домой придем, Абай проси. Он большой доктор. Он вылечит.

Мы снова двинулись по тропинке и вскоре вышли на старое кладбище, тропинка закрутилась среди каменных могильников, выбеленные солнцем и ветрами плиты безучастно таращились на гостей. Кладбище оказалось огромным, похожим на небольшой город, город мертвых.

– Интересно, – подумала я, – а живые тут есть? Сторожа, могильщики, кто-нибудь?

Словно отвечая на вопрос, Мирза резко свернул с тропинки, и, спустя несколько минут, мы оказались возле маленького домика. Дверь подпирало бревно, несколько колченогих стульев стояли вдоль коричневых стен, на столе перед домом пылились пиалы с остатками чая. Тут явно жили, но кто, какие люди, хорошие или плохие, добрые или не очень…

Мирза подошел к стенке и с презрительным видом помочился. Он совершенно четко отвечал на мои вопросы, а значит, понимал, что происходит в моей голове. Это было страшно, но я не испугалась, тогда я верила полной верой: Мастер не может причинить зла ученику...

Кладбище не кончалось, мы шли и шли, то поднимаясь на холмы, покрытые могильными памятниками, то опускаясь в лощины. Некоторые памятники выглядели совсем новыми, а некоторые – рядом с ними, полностью разрушенными, с надгробиями, похожими на пирамиду из камней. Возле многих могил стояли воткнутые в землю шесты с белыми тряпочками, возле других лежали детские игрушки, в основном куклы. Пластмассовые, тряпичные, «магазинные», самодельные – зачем, почему, – спрашивать я не решалась, а на мысленный вопрос Мирза не отвечал.

В одной из ложбинок он остановился и долго рассматривал меня, неодобрительно покачивая головой. Я с некоторым испугом ожидала продолжения, наконец, Мирза снял с головы черный колпак и бросил мне:

– Волоса спрячь. Мальчик теперь будешь, кто спросит, говори мальчик.

Под шапочкой у Мирзы оказалась потертая тюбетейка, наверное, он никогда не снимал ее с головы, потому что спал всегда в колпаке.

Перед деревянными воротами мазара прямо на земле сидели несколько женщин, между ними белела чистая скатерть, по которой в беспорядке были разбросаны куски лепешек, конфеты в цветастых обертках и халва в промасленной бумаге. Мирза величаво прошествовал мимо, приоткрыл небольшую дверь, врезанную в тяжелую створку ворот, и вошел внутрь. Я последовала за ним.

Внутри, за забором, тоже на земле, возлежали в царственных позах несколько мужчин в халатах и чалмах, один что-то лениво пережевывал, другие перебирали четки. В нашу сторону никто даже не взглянул, все были заняты собой. Женщин сюда, очевидно, не пускали, поэтому Мирза решил выдать меня за юношу, но нас никто не стал расспрашивать, как видно, мой вид не вызывал подозрений.

На достархане, разложенном возле стены мазара, в больших глиняных мисках дымилась каша, присмотревшись, я поняла, что это плов. Мирза неторопливо обтер пальцы о халат, запустил их в дымящуюся массу, и принялся с чавканьем уплетать. Мне не предложили, чему я очень обрадовалась – в плове наверняка успели побывать пальцы всех возлежащих рядом мужчин.

Насытившись, Мирза громко рыгнул, снова вытер пальцы о халат и поднялся. Мы обошли лежащих, по-прежнему не обращавших на нас ни малейшего внимания, и двинулись вокруг мазара, внушительного кубического строения под большим куполом.

В священном бассейне плавали рыбы. Большие, ленивые, жирные, они, казалось, обросли от старости зеленым мхом. Временами, красуясь в прозрачной воде, рыбы медленно и важно подплывали к самому краю водоема. Мирза бросил им несколько крошек из карманов халата, рыбы осторожно приблизились и нехотя проглотили подношение. У меня в карманах, кроме табачной пыли, ничего не оказалось, рыбы презрительно посмотрели в мою сторону и уплыли на другой конец хауза.

Мы завернули за угол мазара, и пошли по тропинке возле стены. Шли медленно, продираясь сквозь заросли засохшего кустарника; судя по всему, по тропинке давно никто не ходил. Горько пахло полынью, юркие ящерицы, нервно подрагивая хвостами, разбегались по щелям между камнями.

Тропинка привела на мощенную булыжником площадку треугольной формы, посреди площадки возвышалась пирамида, точное подобие египетских, только высотой в два человеческих роста. Вдоль основания пирамиды тянулись глубокие канавы, заполненные черной, отвратительно пахнущей грязью. Присмотревшись, я поняла, что сгустки и комки есть не что иное, как свернувшаяся кровь.

– Баран резать, – сказал Мирза, – пилов варить, Султан-бобо просить.

Кладбище, похоже, заканчивалось у противоположной грани мазара, там, где сидели женщины, а тут, сразу за пирамидой, начиналась охряно-желтая пустыня, утыканная черными холмиками кустарника. От площадки уходили две глубоко просевшие в почву колеи – видимо, следы машин, привозивших баранов. Прямо перед собой, на расстоянии чуть большем километра, я заметила небольшой холм, и вдруг до отчаяния захотела там побывать. Мои рассудительность и спокойствие навсегда остались под ковром в сакле Мирзабая; не сказав ни слова, я спрыгнула с тропинки и побежала к холму.

Почва оказалась твердой, и бежать было легко, но до холма оказалось дальше, чем я предполагала. Стараясь изо всех сил, словно на кроссе, я добралась до него минут за десять и, взбежав на вершину, широко раскинула руки, глубоко вдыхая прохладный воздух пустыни.

Налево, направо и прямо передо мной тянулась точно такая же каменистая земля, с пятнами кустарников: наверное, за последние две тысячи лет тут ничего не изменилось, возможно, Султан-бобо так же стоял на этом холме, прислушиваясь к Аллаху и выкрикивая его имя.

–Ху, – прошептала я, – Ху! – набирая голос,– Ху! – срываясь на крик.

Пустыня молчала, и Аллах, далекий и чужой мне Аллах, тоже молчал. Надеяться на ответ было просто смешно, кто я, с какой стати Он будет со мной беседовать, отвечать на вопросы.

Маленький Мирза, почти незаметный на фоне стены мазара, махал руками и подпрыгивал на месте, привлекая мое внимание. Я помахала ему рукой и побежала обратно.

– Зачем пустыня бегал? – сердито спросил Мирза, хватая меня за руку. – Ты шпион, да? Секретный?

– Да какой я шпион, просто очень захотелось на тот холм попасть, вдохнула воздух и сразу обратно.

– Какой такой холм? – заинтересованно спросил Мирза.

– Вон тот, – ткнула я пальцем, – во-о-он тот.

– Ага,– удовлетворенно хмыкнул Мирза, отпуская мою руку. – Пошли пилов есть, ты совсем голодный стал, много бегал, воздух дышал. Теперь кушать надо.

– Я не хочу, – одна мысль о тарелке со следами грязных пальцев вызывала позыв на рвоту.

– Тогда на машина садись и уезжай. Прямо сейчас садись.

Мирза, похоже, рассердился по-настоящему.

– Зачем сюда ехал, голова мне морочит, да? Мне без тебя делать нет совсем, да? Пустыня бегать, есть не хочет. Или делай или ехать.

– Делать, делать! – обеими ладонями я уцепилась за пальцы Мирзы, – все буду делать.

Он вдруг обнял меня, и на секунду прижал к своему халату, и вот тут я впервые почувствовала то, о чем раньше только читала или слышала. От Мирзы на меня полился водопад нежности и любви, я тонула, захлебывалась в потоке искрящейся энергии, голова пошла кругом, цветные пятна поплыли перед глазами, я обхватила обеими руками Мастера и прижалась к нему все телом, чтобы устоять, не расплавиться в несущемся через меня потоке. Чистый халат или грязный, моет Мирза руки перед едой или нет, стало совершенно безразличным, я снова, как в детстве, ощутила себя маленькой девочкой в огромном и опасном мире и боялась отрываться от надежной руки Учителя.

Обратно нас подобрала попутка, меня усадили на заднее сиденье пикапчика, Мирза расположился спереди, возле водителя. Пока добирались до асфальта, машину изрядно трясло, недавно съеденный плов мягко колыхался в желудке. Мирза впихнул в меня несколько больших тарелок, а потом отдельно принес здоровенный кусок мяса, и я сгрызала его с кости, пока не пришло время уезжать.

Баран принадлежал хозяину попутки, во всяком случае, тарелки с пловом передавала через калитку его жена, сидевшая сейчас рядом со мной, отодвинувшись на максимально возможное расстояние и пряча лицо в платок. Я никак не могла сообразить, почему она так шарахается, пока не поняла, что меня принимают за юношу. Видимо, Мирзу тут очень уважали, иначе бы не стали сажать женщину рядом с незнакомым мужчиной, то есть, со мной.

Выезжая на шоссе, пикап резко перевалил через бугорок, что-то загремело и больно ударило сзади. Я оглянулась: в багажном отделении, прижавшись рогами к спинке сидения, лежала голова барана, уставясь на меня побелевшими от смерти глазами.

Вечером все повторилось по вчерашней схеме – одеяло под окошком, помощь Апе, ужин и водка, много водки. Потом мы долго сидели на бревнах, под медленно угасающим небом, курили и молчали. Курение стольких сигарет подряд не доставляло никакого удовольствия и больше походило на какой-то обряд, чем на привычную и приятную процедуру.

– Сегодня приходил Йлла, – сказал Абай, – протягивая мне очередную сигарету, – учитель Мирзабая. Жаль, ты его не увидала. Я пытался задержать до вашего прихода, но он никого не слушает.

У Мирзы, оказывается, есть Учитель, то есть, Мастер еще большего масштаба, и конечно, посмотреть на него было бы безумно интересно.

– Он дервиш, – продолжил Абай, – больше чем полдня не остается на одном месте. Все время в движении, ни минуты покоя. Хочешь фото посмотреть?

– Конечно, хочу!

Абай достал из кармана помятую фотокарточку и передал мне. На меня уставился безумный дервиш, с искаженным лицом и бешеными глазами. Одет он был в рваный халат, туго перепоясанный шарфом и высокий черный колпак.

– Он сумасшедший! – вырвалось у меня.

– Конечно, – подтвердил Абай, забирая фотокарточку. – А с сумасшедшего, какой спрос? Работать не заставишь, в тюрьму за тунеядство не определишь. Псих ненормальный, и все дела.

– Спать пошли, – приказал Мирза и первым поднялся с бревен. Я ожидала развития событий, очередной сексуальной раскрутки, но ничего не произошло. Мирза положил меня рядом с собой, протянул руку и велел массировать. Через несколько минут я почувствовала, что он спит, но пальцы не разжала и так и заснула, держась за его ладонь.

Утром после завтрака Мирза объявил:

– Таня с Абай оставаться, Абай Таня лечить, Толик – со мной ходи.

Абай долго играл на свирели, а я сидела возле него, терпеливо ожидая лечения. Как станет проходить процедура, мне было уже ясно.

Абай отложил свирель и приглашающе махнул рукой:

– На что жалуемся?

Повинуясь жесту, я придвинулась ближе.

– Душа спит. Смотрю на верующих людей и завидую, хотела бы как они, да не могу. Словно цепями душа скована.

– Будем лечить, – деловито сказал |Абай. – Раздевайся.

Дальше все происходило будто с Мирзой, Абай явно копировал его манеру держаться: лечение больше походило на акт любви, чем факт подчинения, как у Игоря. В тот момент я действительно любила его, как вчера любила Мирзу, и такого наслаждения от соединения с любимым человеком больше в моей жизни никогда не случалось.

– Надеюсь, что это начало прекрасной дружбы, – произнес Абай, сползая с меня. – Чаю хочешь?

Не спеша, развалившись на одеялах, мы выпили два больших чайничка.

– Так ты, оказывается, шпион? – с улыбкой заметил Абай. – По пустыне бегаешь, людей пугаешь. Что ты там потеряла, признавайся?

– Да ничего я там не теряла, просто вдруг захотелось на один пригорок, подышать там воздухом.

– Сильно захотелось? – поинтересовался Абай.

– Очень сильно. И сама не знаю почему.

– Ну и как? Подышала?

– А никак. Думала, Аллах со мной разговаривать будет, но Он промолчал.

– Н-да, – Абай покачал головой, – н-да. Ты Кулибин, Ползунов, народный умелец. Самородок. Знаешь, куда ты бегала?

– Нет, откуда мне знать.

– Тот пригорок – тайное место силы. На него всегда уходит Мирзабай, когда хочет обратиться к покровительнице ордена – звезде «менкалинанан». Учеников туда приводят после специальной подготовки, а ты сразу рванула, как голодный за хлебом. Медитировать там пробовала?

–Да, – призналась я, – но совсем немного, несколько секунд.

– Твое счастье. Могла все чакры пережечь. Врачуй тебя потом до изнеможения. Даже за эти секунды ты себе всю систему расшатала. Лечить нужно.

– Опять? – спросила я.

– А что делать? – тоскливо заметил Абай. – Мирза приказал. Раздевайся...

–Тебе хоть приятно? – спросила я после, – или только приказ выполняешь.

Абай усмехнулся. На одеяле возле моих ног лежала выпавшая из его кармана фотография Йллы. Он подобрал ее и аккуратно засунул на место.

– Знаешь, как я познакомился с Йллой? Не знаешь, конечно. Тогда слушай. И мотай на ус.

Я тогда был совсем зеленым, самым молодым сотрудником в лаборатории Сысоева. Она просуществовала недолго, всего несколько лет, в ней изучали Джуну, Мессинга, и вообще всякие паранормальные явления, связанные с функционированием организма человека. Сам Сысоев, психолог, член академии наук, со мной разговаривал всего пару раз, кто я для него был, мальчишка, начинающий ученый. Но, видимо, впечатлился мужик, потому, что меня пригласил его зам, доктор наук и предложил поехать в командировку. В длительную командировку. Целью командировки было внедриться в закрытый суфийский орден, до сих пор действующий в Каракалпакии и выйти на скрытых Мастеров. Мое происхождение – я родился в Оше и прекрасно говорю по-туркменски, очень подходило для такой задачи. Я согласился. Со временем командировка превратилась из средства в цель, а мнение Мастеров стало куда более важным, чем мнение академика Сысоева. Возможно, я до сих пор числюсь в штате сотрудников Академии Наук, где-нибудь в списке лаборантов, но это для меня уже не имеет никакого значения.

Абай замолк.

«Мое отношение к нему не изменится, – подумала я, – но переводит приключение в совсем иной статус. Я снова оказываюсь в привычной атмосфере научного исследования, правда, под другим соусом и с иными ароматами».

Позже, спустя много лет, я точно выяснила, что никакой лаборатории не было и в помине, и Абай попросту врал, хорошо понимая, как это для меня важно. Вообще, почти все, рассказанное им, на поверку оказалось вымыслом, но тогда, в сакле Мирзабая, я верила каждому его слову.

– Несколько месяцев я мыкался по базарам Нукуса и Бируни в поисках дервишей, целые дни просиживал возле мазара Султан-бобо, даже ночевал прямо на земле, укрывшись старым ковром, но безрезультатно. Никто не хотел со мной разговаривать, дальше общих фраз и приветствий дело не шло. Йллу я выделил сразу, его маска сумасшедшего показалась мне напускной. Он то появлялся у мазара, то исчезал на несколько дней. От моих попыток завести разговор Йлла уклонялся, начиная орать бессмыслицу, и размахивая руками, словно ветряная мельница.

В одну из ночей, когда я дрожал под ковром, пытаясь согреться, он возник из темноты и опустился на землю рядом со мной.

– Кто тебя послал? – спросил он совершенно нормальным голосом.

– Аллах, – ответил я, и это была абсолютная правда.

– Чего ты ищешь?

– Аллаха.

–Знаешь, к кому ты пришел?

– К суфиям Менкалинанан.

– К чему ты готов?

– Ко всему.

– Пошли.

Мы вышли на кладбище и там, прямо на могильных плитах, в окружении кукол, Йлла приказал мне снять штаны, встать на колени и принять его так, как женщина принимает мужчину. Он «качал» меня очень долго, от боли и унижения слезы катились по моему лицу. Я глядел на звездное небо над головой и думал, за каким чертом меня понесло на поиски приключений, преподавал бы себе детям русский язык и литературу, женился бы на хорошей девушке, приходил бы домой после работы, отдыхать в кругу семьи. А вместо тихого счастья семейной жизни меня «качает» на кладбище дикий дервиш, и чем все кончится – никто не знает.

Наконец Йлла кончил и велел мне подниматься.

–Э, нет, – разозлился я, – теперь ты свою задницу подставляй.

Йлла подумал несколько минут, поднял халат и тоже встал на колени. Я долго не мог заставить свой организм отреагировать соответствующим образом, и когда все-таки удалось, налетел на Йллу со злостью обиженного школьника. Сейчас мне смешно об этом вспоминать, но что было – то было.

– Качать, – перебила я Абая. – Почему ты так говоришь, никогда не слышала такого определения?

– Мирза так говорит, – ответил Абай. – Помнишь, что заметил поэт: любовь, как глагол, в русском языке отсутствует. Материться я не хочу, ломать язык неуклюжими эвфемизмами тоже.

Ну вот, «качаю» я Йллу и опять смотрю на звезды. Коленям больно, на камнях ведь стоим, холодный ветер морозит задницу, зачем, в десятый раз спрашиваю себя, зачем мне нужна эта духовность?

А как вышел я из Йллы, совсем дурно стало: весь меч в дерьме оказался, вонь страшная, чуть не вырвало прямо на месте. Вытерся я кое-как и побежал к хаузу умываться. Все, думаю, завтра же уезжаю в Ош, иду в гороно, пусть направляют в любую школу. Хуже не будет.

Только закончил умываться, Йлла подошел.

– Беру, – говорит, – тебя в ученики.

Так и не уехал я в Ош, а начал вместе с Йллой скитаться по всей Средней Азии. Ездили в Шохи-Зинда, на могилу к «Живому Царю», покровителю суфийского ордена Кадирийя, молились у мазара шейха Бахауддина, основателя ордена Накшбандийя, ночевали на могиле первого человека, Адама. И везде, практически каждую ночь, «качал» меня Йлла без всякой пощады. Через два месяца такой жизни я чувствовал себя словно нафаршированным энергией Йллы, она у меня через уши выливалась, текла из ноздрей. Каждую ночь я давал себе слово с первыми лучами солнца встать и уйти, но утром все выглядело по иному, и я оставался. Перелом произошел в поезде.

Мы ехали из Бухары в Самарканд, в общем вагоне, на верхней полке. В вагоне почти никого не было, Йлла улегся вместе со мной и принялся за свое дело. На каком-то полустанке наш поезд остановился рядом со встречным пассажирским, и я оказался прямо напротив освещенного окна. Две девушки, не подозревая, что за ними наблюдают, спокойно раздевались в закрытом купе. Лежу я, Йлла меня «качает» неистово, будто дерево трясет, а передо мной раздеваются две красавицы. И такая меня тоска охватила, такое сожаление по уплывающей мимо жизни, что с губ слетел горестный стон, а слезы сами собой хлынули наружу. Поезд дернулся и пошел дальше, девушки, прекрасное видение, исчезли. Йлла спрыгнул с полки и посмотрел на меня.

Этот взгляд изменил мою жизнь. Все было в нем: любовь и сострадание, жалость и желание помочь, мудрость и горький опыт суфия. Иссушенными, грустными глазами, из-под выгоревших на солнце бровей на меня смотрела Вечность. Космос струился через Йллу, проникая прямо в мое сердце. По сравнению с величием Космоса красивые девушки, семейный очаг и прочие атрибуты мещанского счастья показались низменными забавами, и мне стало стыдно за свои слезы.

Я не выдержал взгляда и отвел глаза, а когда вновь посмотрел на Йллу, он снова скрылся за маской безумия. Но обмануть меня уже не получалось: осознав тщету тихих радостей тела, я растождествился с ним, обратив его в инструмент духовной работы, и перестал страдать, с легкостью перенося раскрутки Йллы.

Через неделю Йлла понял – его маска раскрыта. Наверное, он сам хотел этого, иначе бы не стал открываться даже на долю секунды. Возможно, я сумел заметить Космос благодаря упорной работе Йллы по изменению моего тела, а секундное снятие маски было очередной проверкой моей готовности. Подозреваю, он и раньше открывался, только я еще не созрел, не мог увидеть свет, текущий из его глаз.

Йлла привел меня к Мирзе и оставил с ним. С того дня минуло

два года. Оглядываясь, я не понимаю, почему отважился на такое приключение, как не сбежал после первого раза, терпеливо перенес все муки ученичества. Сегодня я говорю – они стоили того, но это сегодня, с высоты знания, переданного мне Учителями.

Абай умолк. Отхлебнул остывшего чаю из пиалы. Пальцем указал мне на одеяло.

Потом мы несколько часов сидели на бревнах, грелись под скупым зимним солнцем, курили, разговаривали. Есть минуты, когда все, что тебе говорит собеседник, принимаешь за чистую правду. Меня интересовало, сколько лет Мирзе, где учился Абай, кто родители Йллы, почему на кладбище некоторые могилы украшены красивыми плитами, а на других возвышаются полуразвалившиеся пирамиды из камней. На часть вопросов Абай отвечал, часть пропускал мимо ушей.

– Наш мир устроен, как перевертыш, и кладбище лучший тому пример. Под красивыми плитами лежат простые дехкане, а под разрушенными пирамидами те, чьи тела забрал Султан-бобо.

– Как это, забрал? – недоумевала я.

–Забрал и превратил в ифритов.

– Как в «Старике Хоттабыче»?

– Куда страшней. Не спеши, Танюша, не торопись, пробьет твой час, познакомишься и с ними.

–А детские куклы зачем на могилах?

– Детские куклы... Это уже совсем другая история...

Абай посмотрел на солнце.

– Мирза появится примерно через час. Время еще есть. Слушай, я расскажу тебе один из сакральных текстов Менкалинанан. Мирза заставил выучить его наизусть, правда, по-арабски, но для тебя я переведу.

Абай прикрыл глаза и начал раскачиваться. Величина качаний сначала увеличивалась, я даже испугалась, что он слетит с бревна, но потом начала уменьшаться. Спустя минут пять он заговорил, не открывая глаз и продолжая покачивания. Голос лился откуда-то из горла, губы едва шевелились, наверное, так выглядели медиумы во время сеанса.

– И было однажды: пришел Султан-бобо в Хиву, а там жила одна знатная женщина, и упросила она его приходить к ней питаться, и когда бы он ни приходил, всегда заворачивал поесть и переночевать. И сказала она мужу своему:

– Вот, послушай меня, пожалуйста, убедилась я, что человек Аллаха, который постоянно приходит к нам – настоящий святой. Каждый раз я застилаю постель свежей простыней, и она всегда остается чистой, без мужских выделений. Сделаем, прошу тебя, небольшую комнатку наверху, поставим ему там кровать, и стол, и стул, и светильник, положим Коран: и, приходя к нам, он будет заходить туда.

И было однажды: пришел Султан-бобо к этой женщине и поднялся в комнатку, и лег там. И сказал Чинар-ваису, слуге своему: – Позови хивиянку.

И позвал тот ее, и предстала она перед ним. И сказал Султан-бобо слуге своему:

– Скажи ей, прошу, вот, ты заботилась о нас, что сделать для тебя? Не нужно ли поговорить о тебе с эмиром или падишахом?

Но она ответила:

– Среди своего народа я живу!

И сказал Чинар-ваис:

– Но только нет у нее сына, а муж ее стар.

И взял Султан-бобо свой посох, и сделал им отметку на стене:

– Ровно через год, когда солнце дойдет до этой черты, ты будешь обнимать сына.

И сказала она:

– Нет, господин суфий, не разочаровывай служанку свою!

И зачала женщина, и родила сына ровно через год, в срок назначенный ей Султан-бобо. И вырос мальчик, и было однажды: – пошел он к отцу своему, к жнецам. И вдруг сказал он отцу своему:

– Ой, голова моя, голова моя!

И приказал отец отнести его к матери, и сидел он на коленях у нее до полудня, и умер.

И поднялась она наверх и положила мальчика на кровать Султан-бобо, и заперла дверь, и вышла. И позвала она мужа своего, сказав:

– Пришли мне, прошу, одного из слуг и двух быстрых верблюдов. Я съезжу к суфию и вернусь.

А муж спросил:

– Почему ты едешь, ведь до рамадана еще далеко?

Но она сказала ему:

–Салям!

И отправилась она и быстро пришла к Султан-бобо в Ургенч. И было, издалека завидел ее Султан-бобо и сказал Чинар-ваису:

– Вон та хивиянка, беги, прошу, ей навстречу, спроси, здорова ли, здоров ли муж, здоров ли ребенок.

Но она ответила Чинар-ваису:

– Здоровы!

И пришла она к Султан-бобо, и обняла ноги его, и подскочил слуга, чтобы оттолкнуть, но Султан-бобо воспротивился:

– Оставь ее, потому, что душа ее горестна, и Аллах скрыл это от меня!

И сказала она:

– Разве просила я сына у господина моего? Ведь говорила я – не разочаровывай свою служанку.

И сказал Султан-бобо Чинар-ваису:

– Опояшься и возьми мой посох в руку, и пойди; если встретишь кого, не приветствуй, если кто будет приветствовать тебя, не отвечай ему, и положи мой посох на лицо отрока.

И помчался Чинар-ваис быстрее ветра, а Султан-бобо и хивиянка пошли следом. И положил слуга посох на лицо мальчика – но не было ни звука, ни слуха. И вышел он навстречу Султан-бобо и доложил:

– Не пробудился мальчик!

И вошел Султан-бобо в дом и увидел: мертвый мальчик лежит на его кровати. И запер он дверь, и помолился Аллаху, и лег на ребенка, приложил уста свои к его устам, глаза к его глазам, ладони к его ладоням, и распластался на нем, и потеплело тело ребенка. И встал Султан-бобо, прошелся по дому шаг туда, шаг сюда, и снова лег на мальчика. И чихнул отрок семь раз, и открыл глаза, и позвал Султан-бобо Чинар-ваиса, и сказал:

– Позови эту хивиянку, пусть возьмет своего сына.

Абай перестал раскачиваться, открыл глаза и заговорил обычным голосом:

– С тех пор, во время беременности, или перед родами, или когда заболеет ребенок, идут женщины к мазару Султан-бобо и к могилам его святых учеников и просят о заступничестве перед Аллахом. А в качестве следа, по которому их можно найти, оставляют детскую игрушку или туфельку.

– Что значит – след? – спросила я. – И кто станет их разыскивать?

– Астральный след, – терпеливо пояснил Абай, – это как отпечатки пальцев. Каждый человек уникален, и след, оставляемый им в духовном пространстве, тоже уникален. Для того, кто бродит по духовным мирам, словно по грядкам своего огорода, не составляет труда по вещи, принадлежащей человеку, или даже по фотографии отыскать корень его души. А, прикоснувшись к корню, ты становишься властелином этого человека и можешь делать с ним, что заблагорассудится. Суфий всегда действует во благо просящего помощи, а шарлатан – в свое собственное.

– Но ведь ученики Султан-бобо давно умерли, как же они могут помочь просящим?

– В духовном смысле они живы. И даже сильнее присутствуют в мире, поскольку тело, с его низменными заботами, больше не мешает продвижению духа. Из ныне живущих прямой наследник Султан-бобо – твой Учитель.

– Мирзабай?

– Конечно.

Солнце прикоснулось к вершинам платанов, их длинные тени, словно указательные пальцы, вопрошающе направленные в нашу сторону, придвинулись вплотную. В густой кроне деревьев перекликивались птицы.

–Уйди– уйди, – требовал один голосок.

– Пить-хочу, пить-хочу, – жаловался другой.

И так спокойно было сидеть на бревнышке рядом с Абаем, так безмятежно думать о будущем, теперь уже связанном с его именем, что я решилась, и произнесла невозможные, странные для себя самой слова.

– Знаешь, я готова остаться с вами навсегда. Хотите женой, хотите служанкой, хотите учеником, кем угодно, но только с вами.

Где-то вдалеке стеклянно зазвонили часы. Бом-бом-бом – пять ударов. Голубь спорхнул с платана, и, зашумев крыльями, перелетел на крышу сакли.

– О-о-о! – раздался крик от дороги.

Мирза перескочил через арык и быстро приближался к нам. Толик едва поспевал за ним.

– Хороший доктор Абай, – то ли спросил, то ли подтвердил Мирза. – Совсем Таня вылечил. Теперь кушат надо, водка пить. Домой ехать.

– Как домой, я же только приехала!

– Пора, мой друг, пора, – сказал Абай. – Если Мастер решил, значит, пора. Не волнуйся, мы постоянно будем рядом, где бы ты ни находилась.

Я заплакала: неужели все кончилось, так внезапно и неожиданно! Мирза прошел в дом, Абай и Толик последовали за ним. Тень от платанов легла на мои колени, невидимая птичка в кроне продолжала жаловаться:

–Пить-хочу, пить-хочу, пить-пить-пить.

Ветерок холодил мокрые щеки, под ложечкой горело, словно за пазуху сунули грелку. Недавняя эйфория сменилась глубочайшим унынием, черным, будто тень на моих коленях. Из сакли высунулся Толик:

–Таня, Мирзабай зовет.

Заснуть в эту ночь не удалось. Каждые полчаса Мирза будил Толика и заставлял играть на свирели; откуда только брались силы на такую бешеную активность у, в общем-то, немолодого человека. Он явно черпал энергию из другого источника, намного превышающего нормальные возможности.

Под утро я почувствовала себя нафаршированной энергией Мирзабая, она выливалась у меня через уши, текла из ноздрей. Спать не хотелось, наоборот, я готова была лезть на высокие скалы, бежать двадцатикилометровый кросс, скакать, прыгать, энергия распирала меня изнутри, словно горячий воздух монгольфьер.

Есть я отказалась, после ночного пиршества кусок не лез в горло, но Абай заставил выпить две чашки чая. После этого он достал потертый кошелек, высыпал на ковер перед собой горку монет и завел странный разговор.

– Автобус до Нукуса стоит рубль, вот тебе рубль. Билет до железнодорожного вокзала – пять копеек. Вот тебе пять копеек. Билет до Москвы в общем вагоне – двенадцать рублей. Вот тебе двенадцать рублей. Чаю попить, проводнику рубль дать, в Москве на метро, еще рубля три, вот тебе три рубля. Ну, может мороженого девочке захочется или ситро, вот еще рубль. Итого семнадцать рублей пять копеек. Пожалуйста.

Он протянул мне горстку мелочи и несколько смятых бумажек. Такая щепетильность меня удивила, но, памятуя о лежащих за подкладкой тридцати рублях и авиабилете, я молча протянула руку ковшиком и приняла деньги.

– Еду тебе Апа соберет, – продолжил Абай. – Если останется, сама не доедай, друзей угости. Игоря, Видмантаса. Не будь жадиной.

– Я не жадная, почему ты решил?

– Шутка, – улыбнулся Абай. – Толик поедет с тобой, мало ли кто покусится в дороге на честь и достоинство молодой красивой женщины.

Судя по тому, как вытянулось лицо у Толика, сообщение об отъезде застало его врасплох.

– Но запомни, – Абай погрозил Толику пальцем, – ты только охранник, а не любовник. Не вздумай сменить репертуар. Энергия Мастера должна улечься, спокойно осесть на контуры Танюши, постороннее вмешательство может все испортить. И не красней, как девица, твой вектор на Танюшу направлен так откровенно, что только дурак не заметит.

Затем он, точно как Мирза, показал на меня пальцем.

– Снимай джинсы.

Я молча повиновалась. Неужели опять работать?

Абай протянул мне кусок черного вельвета.

– Мирзабай сшил для тебя юбку. Надевай.

Я нацепила на бедра кое-как прихваченный нитками кусок материи. На юбку это походило весьма приблизительно, но выбирать не приходилось.

– Часы тоже снимай.

Я сняла часы.

–Теперь можешь ехать. Счастливо.

«Очень суфийский стиль прощания, – подумала я. – Или Гурджиевский. Последняя проверка на привязку к вещам. Да не жалко мне ничего, забирайте. Подумаешь, старые джинсы и простенькие часики. Нашли, на чем раскручивать».

Абай повернулся ко мне спиной и принялся что-то разыскивать под ковром, Толик и Мирза уже стояли в дверях. Вместе с Мирзой мы вышли из комнаты. Апа возилась у плиты, я сказала ей несколько слов, старушка ласково улыбнулась и провела рукой по моим волосам.

– Мать Мастера благословляет тебя, – пояснил возникший Абай, – желает легкой дороги и удачи.

Он слегка шлепнул меня ладонью по плечу, улыбнулся своей неповторимой улыбкой и скрылся в комнате.

Мирза за все утро не произнес ни одного слова, выглядел он усталым, мешки под глазами набрякли, кожа на лбу сморщилась, как видно ночное усилие далось ему нелегко. Следуя за ним, мы вышли из сакли, и, перепрыгнув через арык, уже привычной дорогой пошли к шоссе. Из-за кустов выскочила собака и с яростным лаем бросилась на Мирзу. Мирза набычился, зарычал, а потом тоже залаял, свирепо и страшно. Собака вильнула хвостом и убежала.

– Космос меня пугать, – сказал Мирза, махнув рукой в сторону убежавшей собаки. – Но я не бояться. Я тоже его пугать. Нельзя боятся. Страшнее жизни ничего нет. Главное – ничего не бояться.

Мы долго стояли у обочины, дожидаясь автобуса, я ждала, что Мирза расскажет что-нибудь напоследок, даст совет, указание, но он безучастно глядел в сторону, опираясь на посох. Толик, подражая Мастеру, напустил на себя такой же безразличный вид, порожний рюкзачок висел за его плечами, словно горб отощавшего верблюда.

Наконец автобус подошел, Мирза по-прежнему не двинулся с места, а мы забрались по ступенькам в пропахшее бензином нутро. Расплатившись с водителем, я повернулась к окну, посмотреть в последний раз на Мастера. Мирза стоял в той же позе, совершенно индифферентный, автобус заскрежетал и резко взял с места, неужели он не попрощается со мной, неужели вот так все и закончится? Фигура Мирзы теперь была видна только в заднем окне, еще секунда и он скроется из виду, и в эту секунду, словно отвечая на мой призыв, Мастер поднял руку и прощально взмахнул посохом.

Мы сели рядом, но Толик демонстративно отодвинулся на самый край сидения, опасаясь случайного прикосновения к моим ногам. Минут десять ехали молча.

– У тебя есть деньги на билет? – спросила я.

– Да, – кивнул головой Толик. – Я вещи в Нукус оставлять, в камера хранения. Деньги, билет, документы, все там оставлять. Трешку давал, пусть не трогают, пока не вернусь.

Его подражание Мирзе вызвало у меня улыбку. Толик насупился.

–Слушай, – сказал он, – я с тобой только до Нукуса. У меня там дела есть. Сама управишься?

– Управлюсь, конечно. А Мастеру как ответишь, если спросит?

– Меня Йлла ждать, – важно заметил Толик. – Мы с ним договорились встречаться на рынке в Нукусе.

– Тебе Абай про Йллу ничего не рассказывал? – спросила я.

– Рассказывал, – ответил Толик. – Но ради духовности я готов на все. На все, понимаешь.

– Желаю удачи, – сказала я.

– Мой телефон не потеряла?

– Нет, но он остался в Вильнюсе.

– Возьми, – он вытащил из рюкзака обломок карандаша и газету, оторвал кусочек и записал номер.

– Пока ты будешь тащиться поездом, я успею прилететь.

– У меня тоже билет, – я похлопала рукой по сумке. – Открытый, на любой рейс. Так что, кто раньше будет в Москве, еще неизвестно.

– Ну-ну, – усмехнулся Толик. – Очень уверенная в себе девушка.

Я открыла сумку, отыскала дырку и просунула пальцы за подкладку. Через минуту лихорадочных поисков все стало на свои места – ни билета, ни денег, в сумке не оказалось. Наверное, Абай их вытащил во время моей поездки в Султан-бобо, даже не скрывая от Толика, то-то он усмехался.

Значит, придется ехать поездом. Не так комфортно, но видимо, есть в том необходимость, если Мирза устраивает такое испытание. Вот только юбка совсем позорная...

– А охранник не нужен, – успокоил меня Толик, – кто на тебя польстится в таком виде.

Успокоил, называется. Впрочем, он думал о себе, ища причину увильнуть от задания. Я могла бы настоять и заставить его ехать вместе, но мне сейчас больше всего хотелось остаться одной и хорошенечко осмыслить события прошедших дней. Толик с его мальчишескими амбициями и юношеским вожделением только бы мешал спокойному ходу мыслей.

В Нукусе мы распрощались, я поехала на вокзал, купила билет и через четыре часа оказалась в общем вагоне московского поезда. Народу было немного, так что общий получился плацкартным; я заняла нижнюю полку в середине вагона и без помех добралась до Москвы. Поезд, как обычно, опоздал, и вместо трех суток мы ехали почти пять, времени хватало и, лежа на койке, под успокаивающий перестук колес, я восстановила в памяти каждое слово, звук, цвет и запах.

Первые два дня есть не хотелось вообще: Мирза основательно засорил мой желудок, не привычный к такого рода пище. Чтобы не вызывать подозрения у проводника, и без того бросавшего на меня подозрительные взгляды, утром и вечером я разворачивала узелок, собранный Апой, покупала стакан с помоями, громко именуемыми чаем и делала вид, будто завтракаю и ужинаю. Зато туалет я посещала каждые два часа: Каракалпакия покидала мой организм основательно и беспрерывно.

Ощущение «горячего кирпича» не покидало меня ни на минуту, я чувствовала его то под ложечкой, то между лопатками. Я попробовала выполнить «огненный цветок» – упражнение прокатилось, словно санки на бобслее – без малейшего напряжения, легко и свободно. Поднимаясь вверх, огонь становился горячим, опускаясь вниз – замерзал, обращаясь в холодное пламя, бушующее у основания позвоночника. Поиграв немного, я отложила это занятие, теперь оно уже не казалось мне столь привлекательным и сложным, перемены, происшедшие в моем теле, начали влиять и на образ мышления, моя былая рассудочность и холодный скептицизм ушли и, как потом выяснилось, навсегда. Иногда щеки охватывал непонятный жар, и слезы сами собой начинали катиться из глаз, волна жалости и страха сжимала горло. Голод прорезался только на третий день, и я с удовольствием похрустела засохшим хлебом вместе с халвой.

«Что же со мной произошло? – все время крутилось в голове. Отобрали деньги, вещи, употребили как наложницу, рассказывая сказки, подобные детским историям про Синдбада-морехода. Хоть Мирза и Абай называли это работой, процесс явно доставлял им удовольствие, я чувствовала исходящее от них вожделение, в какую бы красивую упаковку оно ни было обернуто. Женщину не обманешь: достаточно одного откровенного движения, чтобы скрываемый интерес вышел наружу.

Меня не обижали, и делала я все с удовольствием, можно даже сказать по любви, но почему эта любовь так стремительно проросла в моем сердце, любовь, не основанная ни на чем, дурное, щемящее чувство, начисто отключившее разум. Оно не возникло случайно, несомненно, Абай и Мирза внушили его мне, но для чего?

Когда-то, посмеиваясь, я прочитала книжку про зомбирование. Процедура мне показалась выдумкой, а все рассуждения вокруг да около – досужими вымыслами. Не произошло ли со мной нечто подобное в сакле у Мирзабая? Ощущение Космоса – сильно похоже на психовоздействие, изменившее мое сексуальное поведение. Я раскрылась, расцвела как женщина, со мной произошло то, о чем многие мечтают всю жизнь, обращаются к врачам, меняют мужей. Я же получила это вдруг и в огромном количестве. Нет, на зомби мало похоже.

Значит, Мирза с Абаем трудились для моей пользы: помочь, подтолкнуть, облегчить работу. Хотя, честно говоря, ни в одной из книг я никогда не читала ни о чем похожем. Духовные учителя всегда выглядели аскетами, поборовшими влечения плоти, всадниками, гордо восседающими на кобылке страстей. Путь Мирзы выглядел как полное подчинение лошади, отождествление, слияние с ржущим от похоти жеребцом. Хотя, что я знаю о духовных путях, разве можно верить написанному в книгах? Сказал же мне Мирза:

«Все религии ведут в одно место. Но дороги длинны, а люди торопливы. Наша тропинка самая короткая. И самая опасная».

Но как это проверить? Может, меня просто использовали, восторженную дурочку, «поехавшую» на восточной экзотике? И не меня одну, вся компания «друзей» играла в игру, допридумывая, дополняя реальность до желаемого результата.

Нет, не может быть! Мирза – магистр ордена суфиев, хранитель ключей мазара Султан-бобо, я же видела, с каким почтением относятся к нему местные жители.

Откуда ты знаешь, что он магистр? И вообще, кто тебе рассказал про орден, Султан-бобо, суфиев? Абай! Абай и рассказал, они работают в паре, он и Мирза. А достается обоим. И деньги и утехи.

А Игорь? Игорь тоже восторженный дурак? Его то не назовешь ни тем, ни другим. Или он тоже в доле?

Ответов на вопросы я не находила и, как больная тень, без конца кружила по лабиринтам воспоминаний, изредка забываясь беспокойным сном. Я по-прежнему любила Мирзу и Абая, страдала от разлуки с ними, и если бы они позвали меня, не знаю, как, но позвали, я бы в ту же секунду, не задумываясь, побежала обратно на «одиннадцатый участок пятой бригады колхоза имени Ленина», в нежданный, негаданный рай, возвратиться в который стало главным моим желанием.

Поезд прибыл в Москву в десять утра: суета улиц, серое небо, шуршание шин на блестящих от дождя мостовых действовали успокаивающе. Как ни крути, но городской житель остается городским жителем: красивый пейзаж и свежий воздух воспринимаются им лишь на уровне экзотики, в которую неплохо иногда окунуться, но сердце тянется к асфальту.

План действий я разработала в поезде и сразу отправилась на переговорный пункт. Логичнее всего было бы позвонить родителям. Но объяснять, почему я оказалась в Москве и прошу деньги, означало вызвать шквал расспросов, телеграмм, писем. Поэтому я без сомнения набрала номер Вилии.

– Ты где? – спросила она, услышав мой голос.

– В Москве, на вокзале.

– Все понятно. Паспорт у тебя остался?

– Да. Но больше ничего нет.

– Поезжай на центральный телеграф, я отправлю «молнией» перевод на пятьдесят рублей до востребования. Позвони когда получишь. А вообще, как оно?

– Сон, тысяча и одна ночь. Только кончилось очень быстро.

– Сказки всегда быстро заканчиваются. Мы тебя ждем, прямо с вокзала приезжай к нам, договорились?

– Договорились.

Москва меня успокоила, я вернулась в привычную среду обитания и почувствовала себя гораздо уверенней. Внимания на меня никто не обращал, юбка, криво торчащая из-под куртки, лишь иногда удостаивалась недоуменного взгляда: все бежали по своим делам.

Перевод еще не пришел, на последние деньги я с удовольствием пообедала в столовой, погуляла по Горького, снова вернулась к окошку. Не пришел. Еще погуляла. Опять не пришел.

Начало темнеть, перспектива ожидания перевода и ночного сидения на вокзале была не из самых приятных в моей жизни. Я подошла к телефону-автомату, опустила «двушку», и, без всякой надежды набрала номер Толика.

– Привет! Ты уже здесь?

–Да, утром прилетел. А ты?

– Утром прикатила.

–Ты где?

– На центральном телеграфе, жду перевода.

– Спускайся в метро, езжай до Маяковского, я буду тебя ждать на выходе. Только прямо сейчас, не откладывай.

–Хорошо.

Толик жил в двухкомнатной квартире, заставленной старой мебелью, с вышитыми крестиком картинками на стенах, изображающими котиков, собачек, розы и хризантемы. На полочках буфета теснились фаянсовые безделушки, зато пол не красили уже много лет, слои краски разных цветов выглядывали друг из-под друга, как пятница из-под субботы.

– Это бабушкина квартира, – пояснил Толик. – Она умерла год назад, а я ничего не трогаю. Пусть так стоит, будто она жива. Она и жива, в своих вещах, розочках. Я ее очень любил, бабушку.

Мы поужинали на кухне, запивая плавленый сыр и лепешки Апы черным чаем из тонких стаканов в жестяных подстаканниках, потом перешли в большую комнату и, не сговариваясь, уселись на пол, застеленный половиком. Сидеть было жестко, но переходить на диван не хотелось.

В дверь позвонили. Настойчиво и требовательно, как полиция в фильмах про американскую мафию.

– Наш тренер по карате, – успокоил меня Толик.

И, уже на ходу к дверям, добавил:

– Не такой продвинутый как Санжар, больше по технике специалист. Но крепкий такой каратист, очень умелый.

Специалист оказался дробным мужчиной за тридцать, с мелкими, злыми чертами лица. Росту он был небольшого и, наверное, как большинство маленьких мужчин, выживал из себя комплекс неполноценности.

– Воскобойников, – представился он, картинно кивнув головой. Просто гусарский поручик какой-то.

– Клавдий-Публий? – уточнила я.

– Нет, – удивленно дернулся поручик, усаживаясь на пол возле Толика. – Владимир Петрович. Кандидат экономических наук, тренер вот этих подрастающих дарований.

Под дарованиями он имел в виду Толика и пришедшего вместе с Воскобойниковым Игоря маленького. Видеть его отсутствующую физиономию мне совсем не хотелось, впрочем, как и мордочку поручика Воскобойникова. Понаблюдав несколько минут за его гримасами, я решила, что он здорово похож на хорька, и понизила его в звании до корнета.

– Так вы их по экономике тренируете, или по общей кандидатской линии?

Черт меня тянул за язык. Нужно было молчать и спокойно наблюдать за представлением, но после Каракалпакии во мне словно волчок запустили: он постоянно дрожал внутри, требуя пространства для вращения и, при малейшем нарушении и без того зыбкого внешнего равновесия, срывался с орбиты, уносясь боевой лошадью на кроншадтский лед.

Воскобойников тоже, судя по всему, рвался в бой. Он немного помолчал, словно примериваясь, каким приемом меня захватить, а потом спросил.

– А вы, девушка, судя по наряду, из-под Нукуса путь держите?

– Типа этого, – ответила я.

– А известно ли вам, что Мирза и Абай ведут нетрудовой образ жизни, пьянствуют, вымогают деньги у приезжих. Не сегодня-завтра вас могут пригласить в отделение милиции для дачи свидетельских показаний по уголовному делу. Как будете себя вести уже сообразили?

Ничего такого я не сообразила, подобного рода мысли даже не приходили мне в голову.

– Советская милиция, – ответила я, впадая в тон и риторику Воскобойникова, – стоит на охране закона и правопорядка в среде гражданского населения нашей страны. Я испытываю глубокое уважение к деятельности стражей порядка и безопасности и намереваюсь говорить правду и только правду. И ничего кроме правды.

–Замечательно, – корнет от удовольствия потер ладони. – Значит, вы признаете, что обвиняемые являются тунеядцами и вымогателями, следовательно, подлежат изолированию от общества в местах принудительного заключения. Вам же, как пособнику и, не побоюсь этого слова, соучастнику их вредоносной деятельности, также придется дать ответ компетентным органам.

Так мы препирались около часа: Воскобойников изображал следователя, а я всячески ускользала от дачи показаний, прикрываясь туманом общих фраз и пустых лозунгов. Под конец, мое терпение лопнуло.

– Знаете, Владимир Клавдиевич, – Петрович, тут же поправил меня корнет, – поскольку Мирзабай – Мастер, он с легкостью обойдет все ваши милицейские уловки.

– Он-то, может, и обойдет, – ответил корнет, – но вы то не Мастер, вас и посадят.

– Меня сажать не за что, разве только за поддержание дурацких разговоров. Я в отпуску, и кому хочу, тому и даю свои честно заработанные деньги. Кроме того, поскольку Мирза – Мастер, то меня, его ученицу, волны милицейских преследований просто не достанут. И давайте закончим наш спор, я устала и хочу спать.

Посидев еще минут пятнадцать, гости отбыли. Корнет о чем-то договаривался с Толиком в прихожей, а я рассматривала розы и хризантемы на старых вышивках. Наконец, стало тихо, мы долго сидели друг возле друга, не зная, с чего начать разговор. Наконец, я решилась.

– Ты нашел Йллу?

– Да, сразу, – немедленно ответил Толик. Ему, похоже, не терпелось поделиться, и слова посыпались из него, словно горох из дырявого мешка.

– На рынке, где договаривались. Он отправил меня милостыню просить. Потом два дня ходили по пустыне, без всякой цели, куда глаза глядят. Ночевали в заброшенных домах, ели сухой хлеб пили воду из фляжки. Ноги стер, устал страшно.

– Это все? – спросила я. – Он ничему тебя не учил?

– Учил, конечно, – гордо произнес Толик. – Йлла избавил меня от очень существенной проблемы.

– От какой? – спросила я, догадываясь и опасаясь.

– От вожделения. Секс меня больше не привлекает.

Бедный мальчик! Дальше расспрашивать я боялась, но он сам не выдержал, и продолжил, важно роняя слова.

– Йлла показал мне, что чувствует женщина. Теперь я могу сравнить процесс с обеих точек зрения. И чем больше думаю о нем, тем меньше мне хочется принимать участие в этих животных случках.

– Но ты все-таки не женщина, ты устроен по-иному, как ты можешь понять другую сторону.

– Что по-другому? – Толик пожал плечами. – Одна труба в другую трубу. Мастер помог мне перевоплотиться. Теперь я понимаю, – он доверительно прикоснулся к моей руке, – чего тебе стоили ночи в сакле Мирзабая. Особенно «сорить»!

Толик тяжело вздохнул.

– Заставить женщину делать такое! Нет, никогда!

– Вот дурной! – теперь уже я прикоснулась к его руке. – Это может быть очень приятным. Просто каждый должен играть свою роль, и не путать жанры.

Спать мы улеглись на том же половике, постелив старые ватные одеяла. Легли отдельно, но рядом. Я полчаса плескалась под горячим душем и чувствовала себя на седьмом небе. Горячая вода словно смыла груз отрицательных эмоций и сомнений, поездка в Каракалпакию все больше начинала казаться увлекательным приключением.

Я уже почти заснула, когда Толик заговорил.

– Ты сказала, не менять роли. Знаешь, – он смущенно закашлялся, – я ведь тебя обманул. На самом деле, процесс мне известен только с одной стороны. У меня еще никого не было. В смысле с девушками. Так, поцелуи на лестничных клетках...

Он замолк. Бедный, бедный мальчик. Я высунула руку из-под одеяла и погладила его по голове.

– Иди ко мне, глупый. Иди, не бойся.

Утром я поехала на телеграф, получила деньги и вечером уже пила чай с Вилией. Андрэ вежливо ушел в другую комнату.

– Мне Вилия потом перескажет, если ты позволишь, – сообщил он, закрывая двери.

Мы проговорили до утра. Многое из того, что произошло, я утаила, и смогла вытащить из себя только сейчас, перед вами».

Таня обессилено прислонилась к спинке кресла. Часы показывали двенадцать, значит, она проговорила, не останавливаясь, почти четыре часа.

– Свежего чаю? – предложил я.

–Да, очень хочется пить, – она улыбнулась, слегка виновато.– Я оставлю вас на несколько минут.

– Конечно. Свет включается у входной двери.

Таня благодарно кивнула и скрылась в туалете. Я подошел к окну, с удовольствием вытягивая сомлевшие ноги. Дождь: счастливая погода, благодать мокрых листьев и черных зонтиков. Везет мне в этой поездке на несчастные судьбы. А проблема одна, главная, становая проблема всех, пускающихся в духовное путешествие: как отличить похожее от подобного.

«Для новичка, – говаривал Ведущий, – все кажется похожим одно на другое, но далеко не все внешне похожие понятия обладают внутренним подобием. Психометрия учит мудрости, то есть умению выбирать в море ложных подобий. Мир заполнен похожими друг на друга вещами – издалека все кажется одинаковым. Ошибка выясняется когда нужно платить по счету».

Человек легко «покупается» на обещание быстро достигнуть вершины. Быстро, а главное легко. Потом выясняется, что «вершина» вовсе не вершина, а так, небольшой холмик, а «легко» обращается в значительные расходы, потерю здоровья, унижения и бесчестье. Над Таней хорошо поработали, кто-то замкнул ее поле на себя и качает из бедняжки энергию. Пока она так подробно рассказывала о своих приключениях, я попытался отыскать неизвестного мерзавца, но не смог. Судя по всему, его уже нет в живых, и Таня питает собою царство мертвых. А может быть, ее с самого начала закоротили на какой-нибудь зиккурат, типа мазара Султан-бобо.

– Вот и я! – Таня снова уселась в кресло, но на сей раз до самой спинки, удобно расположив руки на подлокотниках. – Где же чай?

– Иду, иду.

Я вышел в ванную, вылил остатки заварки, и набрал свежей воды в электрический чайник. Если она просидит у меня еще часа полтора, я попытаюсь пережечь связь. Надо будет проинструктировать Мотла, как вести Таню, пока она привыкнет жить с измененной энергетикой. Странно, как он сам этого не заметил. А может, не захотел? Вещи слишком явно лежат на поверхности, психометрист уровня Мотла не мог не обратить на них внимание.

Я заварил чай и поставил его набирать силу. Таня внимательно наблюдала за моими действиями. Двенадцать двадцать, времени остается не так уж много.

Да, и еще одно. Духовность не существует в отрыве от этики. Все, что является поистине духовным и не может противоречить этическому. Вот главное правило проверки любых движений и организаций. Если бы кто-нибудь удосужился сообщить «друзьям» этот простой принцип, скольких разочарований и бед они смогли бы избежать.

– Я продолжу? – спросила Таня.

– Да, да, конечно.

–Следующий вечер я тоже провела у Вилии; пришли Видмантас с Виргой и долго анализировали, обсуждали подробности моей поездки. Все оказалось значительным, и ночь в Домодедово, и разговор в справочной Нукуса, и каждое слово Мирзы и Абая, из тех, которые я решила рассказать. Толик маячил в моем рассказе почти за кулисами, его опыт с Йллой и наши отношения остались вне разговора.

–Знаешь, как со мной было? – спросила Вирга и, не успев получить ответа, принялась рассказывать.

– Мы прилетели к Мирзе в Москву, на один день. Всю дорогу я просила Космос избавить меня от испытания мечом Мастера. Целый день просидели на полу в какой-то квартире, пили, молчали. Потом Мирза показал мне пальцем на ковер рядом с собой. Видмантас был рядом, и я, и он понимали – это просто работа, духовное совершенствование, но все равно было стыдно. Я начала раздеваться, а про себя шептала – Видмантас, Видмантас, Видмантас. Потом я легла на ковер и начала представлять, будто это он сейчас ляжет на меня и сделает то, что мы всегда с ним делаем. Мирза посидел, посидел, потом опустил мне ноги и велел одеваться. Не тронул.

– Наверное, – предположила Вилия, – твое исправление, внутренняя работа заключается в другом.

– Наверное, – согласилась Вирга.

Видмантас молчал, прикрывая ладонью горделивую улыбку.

На второй день я вспомнила про остатки еды и принесла их к Вилии.

– Абай просил, если останется, угостить Игоря и Видмантаса.

– И ты молчишь! – вплеснула руками Вилия. – Это ведь очень важно.

Видмантас с Виргой примчались через двадцать минут, Игорь и Юрате появились спустя полчаса. Вилия расстелила на ковре чистую скатерть и разложила засохшие лепешки, конфетки в цветастых обертках, куски халвы. Игорь привез водку.

–Здравствуй, красна девица! – произнес он, раскрывая объятия, – мы теперь одной крови, ты и я!

Я смиренно подошла под высочайшую руку, но объятие и поцелуй оказались очень теплыми, без намека на «раскрутку». Похоже, Игорь действительно был рад меня видеть.

Съели все, что я привезла, выпили водку, я снова рассказала историю. Игорь внимательно слушал, поглаживая бороду.

– Здорово, – сказал он, после конца рассказа. – Везет же людям! Тут годами бьешься о борт корабля, а некоторым все преподносят на блюдечке. Ты хоть поняла, что с тобой делали?

Я отрицательно покачала головой. Пусть объясняет, на то он и Мастер, хоть и местного масштаба.

– Сначала Абай подключил тебя к «саматхи», состоянию покоя. В него попадают после многих часов медитации, после долгих лет тренировок. Ты влетела в него, не успев переодеться, прямо в сапогах. Потом Мирза пробудил в тебе «кундалини», и прокачал все твои каналы сверху донизу. Абай, насколько я понимаю, попытался сменить полярность чакр, но Мирза остался недоволен результатом. Не знаю, чем уж ты заслужила такое отношение, но напоследок Мастер поменял тебе энергетику: выжег старую и на ее месте построил новую. Я о таком только слышал, тут нужны океаны энергии. То-то он поутру еле ноги волочил, попрощаться нормально с тобой не мог. Даже такого гиганта, как Мирзабай, подкосило.

Я слушала, чуть рот не раскрыв от изумления. Прямо на моем теле совершалось простое чудо интерпретации, все выглядело логично и красиво, хотя к реальности не имело ни малейшего отношения. Без стеснения Игорь проводил подмену настоящей жизни придуманным мифом, а его ученики внимали с восторгом, развесив огромные, как у слонов, уши.

Около двух недель я оставалась в центре внимания нашей компании, мы собирались у Вилии и на разные лады обсуждали каракалпакские приключения. Потом, спустя несколько месяцев, выяснилось, что я была единственной дурочкой, так детально рассказавшей все подробности. О, расскажи я действительно все, меня бы оставили в фокусе еще на несколько недель, но постепенно интерес угас, да и мне стало не до того: начались занятия в школе, потянулись домашние задания, проверки тетрадей, контрольные и прочая рутина учительской жизни.

Выговорившись, выплеснув из себя трепет и накал событий, я смогла взглянуть на них со стороны, оценить собственную роль и ее место в общей картине игры. Странно, «друзья» утверждали, будто я прошла значительный отрезок по дороге учения, но никаких внутренних перемен я не ощущала – мир оставался таким же загадочным и туманным, как до начала духовной работы.

Да и сама работа оставляла меня в недоумении – кроме энергетических упражнений и безусловного подчинения всем указаниям Мастера, от ученика ничего не требовалось. Как-то так получилось, что требования Мастеров оказывались в одной и той же области.

– Если вскрыть голову любого человека, – отвечал мне Игорь, – то внутри окажутся три самые простые вещи: кто начальник, чья писька, и где деньги. Мастер работает как зеркало, что есть в ученике – то он видит в Мастере. И поскольку у большинства людей в голове одно и то же, то и видят они похожие вещи. А потом обвиняют Мастера, мол брутален и груб! Себя вините, родные мои, прежде всего самих себя.

С Игорем я иногда пересекалась у Вирги и, пользуясь случаем, задавала вопросы. На отдельную аудиенцию у меня больше не было терпения – воспоминания о засыпанной клочками бумаги прихожей и давно не мытом унитазе убивали любой интерес. Но постепенно вопросы сошли на «нет»; вернее, ответы, которые давал Игорь, ничего не проясняли: за одной дверью оказывалась другая, за другой – третья. Я начала отдаляться от друзей, все больше времени проводя в одиночестве, размышляя о происшедшем и копаясь в библиотеке.

Аутентичной литературы о Средней Азии оказалось совсем немного: бегло пробежав тома официальных летописцев и литераторов, я обнаружила две книги воспоминаний Садреддина Айни «Бухара» и на несколько недель погрузилась в чтение.

Читала я медленно, тщательно перебирая каждое предложение, сопоставляя, примеряя на себя описываемые ситуации. Пролетарского подхода в воспоминаниях хватало, но помимо подхода, книжки были перенасыщены подробностями жизни эмирской Бухары, точными описаниями характеров, психологическими портретами учеников медресе, мулл, ходжей. Чужой, закрытый для постороннего глаза мир проходил передо мной, сбрасывая покровы таинственности и теряя флер экзотики.

Ислам оказался косной, удушающей религией, суфийские пиры – скаредными, сластолюбивыми стариками, эзотерические обряды – средством оболванивания простофиль. Таджикская поэзия, примеры которой щедро приводил Айни, напоминала сахарный сироп, ее витиеватые сравнения и обороты вызывали изжогу.

Иногда, посреди урока, рассказывая детям о великих поэтах России, я вдруг замирала от перехватывающей горло горечи. Как занесло меня, выпускницу школы Лотмана, в грязную каракалпакскую саклю, что подвигнуло на унижающий секс под видом духовной работы?

А по ночам я просыпалась от острого приступа любви: лукавая улыбка Абая всплывала перед глазами, суровый Мирза снова вел меня за руку по таинственному духовному пути ордена Менкалинанан. Если и любил меня кто-то в этой холодной жизни кроме родителей, то лишь они, полузнакомые чучмеки в грязной глиняной сакле, и чувство благодарности за нежданную любовь оказывалось сильнее всех доводов разума. Задыхаясь от нежности, я переносила постель на пол и засыпала, представляя рядом с собою Абая и Мирзу.

«Ты ведь читаешь переводы, – думала я, вспоминая примитивные строчки таджикских поэтов. – Возможно, на родном языке они звучат совсем по-другому. Да и сам Айни, основоположник советской таджикской литературы, чего ждать от него, если не социальной сатиры, наперченной глумлением над духовностью и очернением проклятого прошлого».

Меня бросало от любви к ненависти, от раздражения и усталости к радостям страсти. Вилия, единственная, с кем я делилась своими тревогами и единственная, которой я решилась доверить все подробности поездки, утверждала, будто во мне бродят две силы: новое кундалини – разбуженное Мирзабаем, и старый, закоснелый скептицизм.

Иногда она выкладывала на стол свежие лепешки и халву – значит, кто-то из друзей вернулся из Каракалпакии. О своих поездках они почти ничего не рассказывали.

– Встреча с Мастером – наиболее интимный момент в духовной жизни ученика, – объяснял Игорь.

Лишь мне, почему-то, об этом позабыли сообщить заблаговременно. Ну, да ладно, все равно мои отношения с «друзьями» почти прекратились; я предпочитала проводить время сама с собой и с книгами, много гуляла, часами просиживала на склонах горы Гедиминаса, разглядывая клубящийся у ног старый город. Вообще, весь период между первой и второй поездкой к Мирзабаю я помню смутно, моя цепкая память была, по видимому, занята иным: перебором и восстановлением каждой минуты, проведенной в колхозе имени Ленина. Запомнились только отдельные эпизоды.

Однажды Вилия пригласила меня после работы в кино, поступок необычный, до сих пор мы вместе в кино не ходили. Напившись кофе у нее на кухне, мы вышли на набережную и вскоре очутились у того самого кинотеатра, где я когда-то смотрела «Искателей приключений». Он оказался кинотеатром повторного фильма, и мы посмотрели какую-то занудно лихую картину с залихватским названием «Бродяги двадцатого века». Картина была откровенно плохой, рассчитанной на школьников и недоразвитых переростков, но Вилия все время толкала меня в бок и, указывая на одного из пиратов, шептала: – Смотри, смотри внимательнее.

Я смотрела, но ничего не могла разглядеть. Когда фильм закончился и мы побрели обратно к Вилии, отпиваться кофе, она, наконец, сообщила, что пирата зовут Гамнатом, он известный киноартист и чемпион чего-то там по карате, а главное – один из приближенных учеников Абая.

Сказать по правде, о таком киноартисте я слышала впервые, карате, как и всякое другое мордобитие, меня не интересовало вообще, а роль, исполненная Гамнатом во второразрядном фильме мало подходила для ученика чародея.

– Да разве о картине речь, – вздыхала Вилия, – я тебя на Гамната привела посмотреть.

Через два дня мы снова очутились в том же кинотеатре, на сей раз показывали двухсерийный эпос «Ловушка», главную мужскую роль играл тот же Гамнат, а женскую – неизвестная мне по другим фильмам восточная красавица.

–Это жена Гамната – Юнона, – шепнула мне Вилия. – Тоже ученица Абая и Мирзы.

Картина оказалась получше предыдущей, и Гамнат смотрелся в ней куда занятнее: морды почти не били, а действие разворачивалась в тех краях, откуда я недавно возвратилась, поэтому смотреть было интересно. Фильм претендовал на многозначительность и глубину, хотя, если присмотреться, представлял собой улучшенный вариант индийской мелодрамы. Бесстрашный и благородный герой, победив к концу второй серии всех врагов, все-таки попадал в западню, проваливаясь в подпол прямо на специально приготовленные металлические стержни. Под торжественную музыку он возвышенно умирал, слегка подергиваясь, словно бабочка на булавке энтомолога, не забывая одаривать прощальными взглядами красавицу Юнону.

Искусством тут и не пахло, но для массовой картины уровень получился сносным. Одна мысль не давала мне покоя: чем занимался супермен каратист, пока его жена «сорила» у Мирзы? Сидел с Абаем на бревнышке перед саклей или играл на свирели?

Игорь все время придумывал новые испытания и «друзья» с большим рвением принимали участие в раскрутках. Вилия с гордостью рассказывала мне, как по указанию Мастера она за один день, стерев до крови колени, собрала целое ведро земляники, Андрэ и Видмантас раз в неделю куда-то бегали по лесу, возвращаясь в ободранной одежде с исцарапанными лицами. Витасу было приказано проверить, кто не спит, и он каждую ночь обходил «друзей», подымая их с постелей настойчивыми звонками в дверь.

Все эти сумасбродства назывались духовной работой, но, по сравнению с мучениями Кастанеды, они казались вполне приемлемыми трудностями большого пути. Путь силы индейцев племени яки затмил даже Годо, не было встречи, на которой бы не обсуждался тот или иной эпизод из приключений дона Хуана.

В одном из испытаний я приняла участие, хотя, после возвращения из Каракалпакии, начисто отказывалась поддерживать раскрутки; с меня хватило Абая и Мирзы.

– Человек не успевает взглянуть себе в глаза, – сказал как-то Игорь. – Мы постоянно бежим, перескакивая из одного общения в другое, и практически никогда не остаемся наедине с собой. Люди постоянно напяливают на нас привычную для них маску: мать видит в сыне маленького мальчика, хотя он уже давно повзрослел и сам воспитывает детей, школьные друзья небрежно похлопывают по плечу, словно вы только что вернулись с набега на соседский сад, а сослуживцы на вечеринках никогда не забывают кто зав. отделом, а кто младший сотрудник. Попробуйте отключиться от мира на сутки, остаться только с собой, со своим лучшим другом – собой, и многое в вашей жизни может перемениться к лучшему.

Я согласилась. Видмантас отвез меня вечером на Ужупис, там, в подвале одного из домов была недостроенная мастерская Андрэ, показал, где что находится и, уходя, запер за собой дверь.

– Если случится, типа пожара или наводнения, разбей окно и вылезай наружу.

Очень успокаивающее предупреждение! Но ничего не произошло, просто ничего, одиночество для меня привычное состояние и никаких сюрпризов оно не преподнесло.

Мастерская представляла собой довольно большой подвал, разделенный на две части. В дальней Андрэ настелил пол, сложил камин, оштукатурил стены и развесил свои картины. Мебель заменяли старые ковры и живописно разложенные матрасы, убранство, очень напоминающее саклю Мирзабая. Правда, в отличие от сакли, в углу стоял магнитофон и стопочка бобин с прекрасным джазом. Я слушала музыку, спала, рассматривала альбомы с картинами Брейгеля, Босха, Караваджо, топила камин и долго разглядывала огонь, наслаждаясь теплом и игрой пламени.

Два раза Вирга привозила мне бутерброды и горячий кофе в термосе, сумку она оставляла внутри за дверью, предварительно закрыв ее снаружи, и только тогда стучала. Какая трогательная наивность! Они, наверное, предполагали, будто я изнываю от одиночества и наброшусь на Виргу, постараюсь заговорить с ней. Не тут то было, я упивалась тишиной, уютом и спокойствием и просидела бы в мастерской еще один день.

Самое странное произошло ночью. Мне приснился сон, очень явный и отчетливый сон, абсолютно походивший на реальность; проснувшись, я долго не могла поверить, будто случившееся не произошло на самом деле. Потом, спустя несколько лет, когда Мотл рассказал мне о ныряльщиках, я поняла, что со мной произошло.

Посреди ночи я внезапно открыла глаза. В комнате стояла темнота, возле камина, чуть освещенные светом углей, сидели двое. Различить черты лиц было невозможно, но в том, кто они, я не сомневалась ни секунды.

– Секретная стала, – сказал Мирза. – Холодная и секретная.

– Мы тебе помогаем, а ты секретная! – добавил Абай.

– Печка топи, – приказал Мирза. –Зябко тут.

Я добавила дров, царапая пальцы об острые края сучьев, и вскоре разгоревшееся пламя осветило лица нежданных гостей. Они были одеты точно так же, как в Каракалпакии, но лица стали чуть тверже, суровее. Даже Абай казался грозным, возможно из-за насупленных бровей. Слезы полились по моим щекам, в горле защекотало, на сердце стало горячо, все вернулось, рывком, стремительно, сомнения рассеялись как дым, как утренний туман, я снова трепетала от любви и причастности, и хотела любой ценой продлить эти минуты счастья.

– Послушай, – сказал Абай. – У каждого человека на духовном пути случаются подъемы и спады. Иногда ему кажется, будто дорога зашла в тупик, учителя обманули, друзья предали. Так шайтан дурит посвященных. Чем ближе подходишь к цели, тем сильнее сопротивление злого начала. Иди за сердцем, его не обманешь. Как сердце прикажет, так и поступай.

– Да, – кивнул Мирза, – за сердцем, за сердцем ходи.

Дрова прогорели и темнота начала снова выбираться из углов.

– Тапи печка, – приказал Мирзабай.

Я поднялась, засунула ноги в туфли и вышла в первую часть подвала, где посреди строительного мусора лежали заготовленные Андрэ дрова. Оцарапанные пальцы болели: потерев хорошенечко ладони, одну о другую, я ухватила несколько поленьев и быстро вернулась в комнату. Она была пуста, только быстро исчезающие вмятины на матрасах показывали, что несколько мгновений назад там кто-то сидел. Секунда-другая и вмятины исчезли.

Я осела в углу, поджала колени к подбородку и застыла в такой позе почти до рассвета. Мысли, ах какие мысли крутились в моей голове, жаль, припомнить их мне так и не удалось. Картина мира, раньше словно наблюдаемая через мутное зеркало, прояснилась, связи и зависимости лежали четко, как на ладони. Посмотрев на ситуацию с разных сторон, я приняла решение и, успокоившись, заснула…

В подвале стоял серый рассвет. Дышалось тяжело, недобрая тишина притаилась за дверью.

Я долго лежала, пытаясь сообразить, что же произошло. Засыпала я, сидя в углу, а проснулась лежа, укрытая одеялом, с подушкой под головой. Мирза, неужели они приходили ко мне в мастерскую? Нет, не может такого быть, невозможно поверить! Другая реальность оказалось совсем рядом, стоило вытянуть руку, и погрузить пальцы в еще теплую золу.

Через час я пришла к однозначному выводу: все произошло во сне. Иначе можно сойти с ума! Но решение, какое решение я приняла перед тем как заснуть, и какая картина мира открылась в ту минуту перед моими глазами? В памяти осталось лишь ощущение ясности и полноты, разумности мира, насквозь пронизанного гармонией, однако, что именно изображала картина, я не могла вспомнить. Не вспомнила и до сих пор, завеса приоткрылась лишь на мгновение.

Все было на той картине: любовь и сострадание, жалость и желание помочь, мудрость и горький опыт человеческой души, прикоснувшейся к вечности. Космос втекал в мои глаза, проникая прямо в сердце, по сравнению с его величием детские игры тщеславий, мелкие потехи эго, показались низменными забавами, и мне стало стыдно за свои сомнения.

И вот тут я впервые обиделась на своих родителей, на школьных учителей, на мудрых профессоров из Тартуского универа: сколько бесполезных и лишних знаний они вложили, вдолбили, подсунули в мою голову, а вот эти, основные понятия не удосужились разъяснить.

Где правда, есть ли компас, кому верить, стоит ли надеяться? Голова кружилась от вопросов, за последние полгода туман только усилился, жизненный опыт шел вразрез с книжными установками, а посоветоваться было совершенно не с кем.

Я прикоснулась пальцем к оконному стеклу. Окно подвала выходило в узкую нишу перед фасадом, а точнее, яму, обнесенную сверху чугунной оградкой. Когда-то яму оштукатурили, но с тех пор прошли десятилетия, если не века: серые куски штукатурки с черными проплешинами плесени висели клочьями на рыжих кирпичах, на полу громоздился занесенный ветром мусор. Полусгнившие листья, камушки, несколько смятых пачек из-под сигарет, окурки. Между ними бодро прыгал серый воробышек, выклевывая из грязи только ему видимые зернышки и крошки.

«Если воробей, маленькое дурное насекомое, и тот может отличать хорошее от плохого, – подумала я, – неужели мне, большой, взрослой Тане, и не удастся?»

Так прошел этот день, не самый плохой из дней моей жизни, я покинула мастерскую более спокойной, чем вошла в нее. Идти по сердцу, так велел Мирза, я и буду идти за сердцем, сама решать, полагаясь только на свое понимание добра и зла, и никакие Мастера, подмастерья, избранные ученики и приближенные женщины меня больше не собьют с дороги.

Услышав мой рассказ, Вилия пришла в восторг.

– Ну, ты даешь, прямо, как у Кастанеды! Мирза тебе повторил слова дона Хуана, только в иной форме.

Она достала здоровенный том, переплетенный заботливыми руками Андрэ в красивый кожаный переплет, быстро отыскала нужную страницу и прочла:

– Все пути ведут из кустов в кусты, из никуда в ничто. Главное – пройти по ним с радостью.

Вилия продолжала листать книгу, отыскивая новые совпадения.

– Ты помнишь, в самом начале ученичества, дон Хуан велел Кастанеде отыскать во сне свои руки, и пока не найдет, не появляться. И ты нашла, когда топила камин.

Я взглянула на свои пальцы. Никаких следов царапин или заноз, аккуратные, гладкие ногти, розовая кожа. Все явно произошло во сне, и только во сне.

Игорь отнесся к моему сидению в мастерской критически.

– Спать меньше надо, – передал он мне через Вилию. – На черный день сохрани себе маленький сон. Настоящая жизнь происходит наяву. Сколько я вас ни призываю проснуться, а вы все глубже во сны забиваетесь, как дворняги в конуру. Там тепло и уютно, но главные события все-таки разворачиваются за стенами будки.

Но я ему не поверила, мне показалось, будто Игорь просто ревнует, видя, как я ускользаю из-под его влияния. Его упреки уже не могли сбить меня с намеченной дороги, тем более, что указали ее учителя самого Игоря.

– Напиши Мирзе, – подсказала Вилия. – Опиши все, как произошло. Пусть он сам ответит, сон или не сон.

Так я и поступила, настрочив подробное письмо, отправила его заказным, и стала ожидать. Ответ пришел через две недели. В конверте оказалась открытка с памятником Кирову в какой-то среднеазиатской столице. Открытку украшал лозунг «Правильной дорогой идете, товарищи!»

На оборотной стороне корявыми буквами было выведено:

– Пием здаравье Таня. Динег на водка кончались. Ждем пришли. МирзАбай.

– Вот здорово! – опять восхитилась неугомонная Вилия. – Мастера пьют за твое здоровье. Значит, все правда. Иначе бы не стали пить.

– Или неправда, – возразила я – и они пьют, чтобы вылечить меня от помутнения мозгов.

– С мозгами у тебя все в полном порядке, – не согласилась Вилия. – Даже слишком в порядке. С душой хуже. Как тебя ни греют и ни ласкают, ты все равно остаешься холодной гордячкой. Никому не веришь! Странный темперамент, совсем не подходящий уроженке теплых краев. Ты больше на жемайтийцев смахиваешь. Или на чукчу. Вот, на чукчу.

Деньги я отправила, тридцать рублей, собирала на новые летние туфли, но решила, что могу обойтись и без них. Ответ на перевод не пришел, ни спасибо, ни извините, просто ничего. Деньги, конечно, небольшие …

Несколько раз звонил Толик. Моего телефона у него не было, по причине его отсутствия, поэтому он находил Вилию и долго жаловался на мою холодность, забывчивость и даже коварство. Вилия вежливо упрашивала беднягу не волноваться и надеяться на лучшее, он успокаивался, а через некоторое время звонил снова. Наконец я не выдержала и позвонила сама. Предложить Толику мне было абсолютно нечего, но он, по-видимому, расценил акт жалости и милосердия несколько иным образом.

Разговаривали мы долго, около часа, Толик начал с пылких признаний, я не отреагировала и тогда он, наверное, чтобы разжалобить, начал рассказывать о своей жизни. Жилось ему, действительно плохо. Подаяний, выпрашиваемых на кладбище, не хватало для поездок в Каракалпакию, и поэтому он вторгся на чужую территорию – стал «следопытом».

Порядок захоронений на кладбище чрезвычайно запутан, то ли по халатности, то ли специально, и за помощь в установлении могилы берут плату. Промышляет этим отдельная группка, называемая «следопытами», и Толик начал отнимать у них заработок. Для начала его попробовали избить, но он, продемонстрировав нападающим несколько эффектных приемов карате, разогнал «следопытов» в течение одной минуты. Бойцы из них были никудышные: постоянное пьянство и курение превратили еще не старых мужчин в ходячие развалины. Пили они в основном лак для ногтей и препарированный клей БФ-2, а чадили немыслимую дрянь типа «Беломора» или «Дымка».

Спустя два дня Толика замели в милицию и составили протокол за попрошайничество и тунеядство. Протоколом дело не кончилось, при личном досмотре под верхней одеждой Толика обнаружилась оранжевая туника, которую он носил, подражая послушникам суфийского ордена, а на тунике самодельные значки с фотографиями Мирзы и Абая. Участковый, явно купленный «следопытами», обрадовался, что дело приобретает серьезный характер, и тут же вызвал уполномоченного рангом повыше. Ранг рангом, но уполномоченный оказался изрядным остолопом, слова «суфий» и «Мастер» он слышал впервые, во всяком случае, заперев Толика в камеру, он отправился посоветоваться с еще более вышестоящими товарищами.

Толик уселся в позу лотоса и обратился за помощью к Мирзабаю, пытаясь представить его перед собой как можно более явно. При этом он глубоко погрузился в мир воображения и совершенно не заметил прихода уполномоченного и вызова врача. Очнулся он только от укола в руку, после чего спецмашина отвезла его в психушку.

О неделе, проведенной в дурдоме, Толик предпочитал не говорить, но, судя по междометиям, досталась ему изрядно. В психушке завели на него дело и велели раз в месяц являться на осмотр.

–Теперь я настоящий псих, – грустно заключил Толик. – Никто меня не любит, никто не жалеет.

– Ты ведь идешь своим путем, – утешала я его, – знаешь цену, и никто, кроме тебя, не может ее заплатить.

Но Толик ждал от меня другого утешения, приглашал приехать, говорил, что соскучился, что видит меня во сне.

– Летом я собираюсь к Мирзе, – повторяла я, – там и увидимся.

– У Мирзы все по-другому, – не соглашался Толик, – ты ведь в любом случае полетишь через Москву, так приезжай на недельку раньше, место, где остановиться есть, а?

Бедный мальчишка, бедный глупый мальчишка…

Незаметно наступила весна, за ней осторожное литовское лето. Занятия в школе кончились, нудные недели подведения итогов и прочей бумажной копотни тоже сошли на нет. Отпуск я собиралась провести в Одессе, предварительно слетав на недельку-другую в Нукус. За несколько дней до покупки билета Вилия сообщила: Мирза вместе с Абаем переехали в Ферганскую долину, в какую-то деревеньку недалеко от Оша.

– Долина, так долина, Ош, так Ош, какая разница, куда ехать.

– Смелая ты! – восторгалась Вилия, – ничего не боишься. Вот я без Андрэ никогда бы не решилась разъезжать по незнакомым местам. Ладно, запиши телефон родителей Абая, как прилетишь – звони к ним. Если Абая там не окажется, скажут, где его отыскать. Ох, как я тебе завидую!

– Чему завидуешь?

– Смелости, решительности. Захотела и поехала.

– А тебе кто мешает? Купи билет и лети.

– Э-э-э! – протянула Вилия. – Ты одна, одной проще. А мне с Андрэ потом разбираться.

– В чем разбираться?

– Как это в чем? В том самом! Тебе какая разница, сказали – ложись с Абаем, легла с Абаем, ложись с Толиком, легла с Толиком. А у меня муж рядом.

– Так то ведь духовная работа! – удивилась я. – Мастер тебя лечит, помогает.

– Лечить то лечит, помогать помогает, но Андрэ смотрит в оба глаза. Если заметит, что не так, потом не объяснишься.

– А что может быть не так?

– Ну, скажем, покажется ему, будто мне это нравится. Он хоть и спокойный литовский мужчина, но ревнив, словно горный грузин.

Слова Вилии мне не понравились, сквозь них проглядывало двойственное отношение к игре, в которую мы играли как будто бы вместе и по одним правилам. Впрочем, меня это уже не расстраивало, я шла своим путем, путем сердца.

Билет получился замысловатый и довольно дорогой: Вильнюс-Москва-Ош-Москва-Одесса-Вильнюс. Стоил он мою месячную зарплату, но с ним в кармане было спокойнее.

Толику я позвонила из Домодедово, после начала регистрации. Телефон не отвечал, я долго стояла возле аппарата, прислушиваясь к настойчивому ритму гудков.

«Жаль, все-таки жаль. Но чего? Неужели ты хотела его увидеть? Да, хотела. Но почему тогда не приехала раньше на неделю? Не знаю, боялась. Кого, Толика? Нет, Мирзу. Ха, неужели ты еще помнишь о его предупреждении, ведь энергия Мастера давно улеглась! Откуда я знаю? Он просто тебе не интересен. Нет, интересен. Тогда в чем же дело? Опять не знаю, давай отложим этот разговор до осени. Вернусь из Одессы, буду умнее».

В самолете я спокойно спала, сценарий предстоящего был примерно ясен, сердце билось ровно. Аэропорт в Оше оказался братом-близнецом нукусского, и публика походила на каракалпакскую. Ощупывающие взгляды мужчин меня уже не нервировали, людей вокруг себя я воспринимала, как разговаривающую декорацию.

Чемодан с билетом, документами и большей частью денег, рассованных между вещами, отправился в камеру хранения, при мне остались небольшая сумка с минимальным набором предметов и тридцать рублей. Перед телефонной будкой сердце ускорило свой бег, стало трудно дышать, пальцы, отыскивающие монетку в кошельке, покрылись потом.

–А кто его спрашивает? – ответил приятный женский голос с сильным акцентом.

– Таня. Из Вильнюса.

– Погодите минуту.

Абай звучал устало и глухо.

– Ты где?

– В аэропорту.

– Садись на седьмой автобус, выйдешь на улице Айни, напротив школы, розовый дом возле остановки, 12 квартира. Ни с кем по дороге не разговаривай и нигде не задерживайся.

Просто Султан-бобо и Чинар-ваис! Атмосфера секретности, прикосновения к тайне и эзотерии служения полилась из телефонной трубки. Двумя фразами Абай привел меня в трепет, сомнения испарились, я снова была готова выполнить любое указание Мастера.

– Еду, – ответила я и повесила трубку.

Ош больше походил на разросшуюся деревню, чем на город. Улицы образовывали одноэтажные домики, укрывшиеся в зелени кустов; высокие здания, в основном блочные пятиэтажки, попадались редко. Посреди Оша возвышалась гора, вершину которой украшали громадные буквы какого-то лозунга. Автобус долго колесил по улицам, задевая ветки разросшихся деревьев, на остановках сквозь шум мотора пробивалось журчание мутной воды, бегущей в арыках, проложенных прямо у обочины шоссе.

Дверь открыла женщина в платье из цветастой восточной ткани, и с низко повязанным головным платком. Она так была похожа на Абая, что догадаться о том, что передо мной его мать, не составляло никакого труда.

– Я Таня, я звонила недавно.

– Заходите.

Она улыбнулась, всепобеждающей абаевской улыбкой и жестом подтвердила приглашение.

– Абай во второй комнате, идите к нему.

Жилище выглядело странно: вдоль стен стояли нормальные горка с посудой, тумба с цветным телевизором, платяной шкаф. Стол и стулья отсутствовали, вместо них посреди комнаты возлежал ковер с уже расстеленным достарханом: судя по всему, ели тут прямо на полу, как в сакле у Мирзы. Спали тоже на полу, ни в одной из комнат не было ни кровати, ни дивана.

Абай сидел, прислонившись спиной к стене и прикрыв глаза. Выглядел он неважно: бледный, мешки под глазами, внезапно углубившиеся морщины. Он слышал, как я вошла, звук открываемой двери был достаточно сильным, но веки не поднял, только махнул рукой – садись, мол.

Я осторожно опустилась возле него на ковер и шепнула:

– Привет!

– Здравствуй, – ответил он и, протянув руку, положил ее на мое плечо.

– Болит, понимаешь, все внутри болит.

– Почему, ты простыл, или что другое?

– Другое. Люди думают, будто Мастер этакая железная башня, которой все нипочем, любые беды и несчастья, приносимые учеником для исправления и помощи, как об стену горох. Если бы!

Я осторожно погладила его пальцы, лежащие на моем плече.

– Человек тридцать лет живет как слон в посудной лавке, крушит все на своем пути, рвет связи, сжигает энергетику, наносит вред другим людям, а потом приходит ко мне и просит – помоги. А кто поможет тем, кому ты навредил? Я кто, Аллах всемогущий? Не могу я исправить все, что ты напортил!

А он просит, помоги, помоги. Приходиться переключать на себя его связи, жечь их одну за другой, своим здоровьем, собственной энергией. Космос в такие дела не вмешивается, не помогает энергетически: хочешь идти против потока – иди, но сам.

Мы не лекарства прописываем, мы меняем судьбу. Потом обращается этот человек к докторам, выписывает ему врач какую-то ерунду, типа аспирина, и вдруг раз – помогает. И счастлив пациент, наука всесильна! А то, что я на себе его из ямы вытащил, он знать не знает и благодарности не испытывает. Он врачу благодарен и медицине продвинутой. Кольца вот, видишь?

Он протянул мне ладони. Изящные пальцы Абая были унизаны кольцами разных видов, цветов и размеров. Обручальные: бочонком и плоские, серебряные – богато украшенные сканью, массивные золотые перстни с инициалами владельцев, кокетливые женские колечки, остро сияющие бриллиантами.

– Они думают, мне их деньги нужны, отдают, скрепя сердце, полагают – обогатили Абая. А на мне кожа горит от их грязных мыслей, слов, поступков. Вот, погляди.

Он сдвинул кольца со своих мест, переместив их на первую фалангу; некоторые пошли легко, другие сопротивлялись, словно приклеенные. Под каждым кольцом остался след – белая полоска, будто кожу травили кислотой, выжигая естественный цвет.

Абай умолк, капельки пота проступили на смуглом лбу. Я сняла его руку со своего плеча и нежно поцеловала.

Эту ночь мы провели вместе, под одним одеялом, и то, что произошло, походило скорее на встречу влюбленных после долгой разлуки, чем на раскрутку ученика Мастером.

Абай проснулся с первыми лучами солнца, и уже по первым его движениям я поняла – вчерашнее было только минутой слабости. Передо мной вновь сидел лукавый Мастер с раздвоенным языком: плакать, жаловаться, возражать не имело смысла, причитающийся мне кусочек счастья подошел к концу.

– Вот адрес, – протянул Абай клочок бумаги, – после завтрака отправляйся. Там Мирза и все остальные.

– Кто остальные?

– Увидишь, – улыбнулся Абай.

Солнце трепетало над горою, листья шуршали под порывами ветерка, а я рыдала, как последняя дура, уже не стесняясь слез.

Название деревни стерлось из моей памяти, небольшой населенный пункт посреди Ферганской долины, автобус шел туда около часа, солидные дехкане в халатах бросали на меня осторожные взгляды: видимо люди моего типа редко попадали в эти края.

Деревня представляла собой одну улицу – крепкие дома за высокими заборами, жили тут основательно, богато жили. Я долго шла вдоль заборов, выискивая нужный номер дома, порядка в нумерации не было никакой, два, три, четыре строения могли идти под одной и той же цифрой. Как видно, хозяева потихоньку расширяли усадьбу, превращая небольшой первоначальный домик в целый квартал. Наконец тот дом, который ищу.

Забор, как у всех, тяжелые ворота, окна занавешены. Я стояла перед створками, не решаясь постучать или повернуть ручку, как вдруг они распахнулись сами собой, и навстречу вышла… Вилия.

– Привет, – сказал она, прикасаясь губами к моей щеке. – Абай послал тебя встретить, а ты все не идешь. Мы уже беспокоиться начали.

Первым моим движением было развернуться, и больше никогда не видеть этих людей: притворщиков и лгунишек. Будь я мужчиной, наверное, поступила бы именно так. Вообще, в критические минуты надо слушаться первых движений, окажись я тогда решительнее, вся жизнь пошла бы по-другому.

Но в голове тут же закрутились иные мысли, объяснения, оправдания, варианты: словом, та дребедень, которую мозг услужливо подсовывает по заказу желания. А уезжать мне не хотелось, несмотря на унизительность ситуации; ведь там, за оградой, был Мирза и, скорее всего Абай, примчавшийся на такси. Закончить так бесславно столь чудесно начавшееся путешествие мне вовсе не улыбалось.

«Поиграю еще», – произнесла я про себя наработанную фразу, отлично, впрочем, понимая, что игра давно кончилась.

Вилия взяла меня за руку, чуть потянула.

– Пойдем, пойдем.

И я не стала сопротивляться.

Переступив порог, мы оказались в большом дворе. Забор и встроенные в него ворота соединяли два примыкающих к улице дома. Перед домами тянулась небольшая аллея, а сразу за деревьями начинались хозяйственные постройки: сарайчики, навесы, беседки с натянутыми веревками, на которых сушились какие-то листья.

Вилия повела меня в дом слева от ворот, навстречу по аллее танцующей походкой плыла неимоверная красавица, я таких только на картинках видела или в кино, но ее лицо откуда-то было мне знакомо. Проходя мимо нас, красавица улыбнулась, хорошо так улыбнулась, тепло и ласково и от ее улыбки мне стало спокойнее.

– Не узнаешь? – шепнула Вилия.

– Нет.

– Это же Юнона, жена Гамната.

Теперь я поняла, почему ее лицо показалось мне знакомым. Конечно, это она. А где же муж-супермен?

– Гамнат тоже здесь, – добавила Вилия. – Только в город уехал. Ну, заходи.

Перед входом мы сняли обувь. Дом выглядел вполне нормально – справная постройка, с прохладными, чисто выбеленными стенами. Мы прошли по коридору и оказались в большой комнате. На полу, застеленном ковром, сидел Мирзабай и рядом Игорь, Андрэ, Вирга, Видмантас, Юрате, Витас, Валентас, Герда – почти вся вильнюсская компания и еще какие-то незнакомые мне люди, в основном молодые, но один довольно пожилой, всего человек двадцать. Я обомлела – почему же мне никто не сказал? В жизни бы не поехала сюда в составе такой делегации! Но сокрушаться и жалеть было поздно, да и Мирза не оставил мне на это ни одной минуты.

– Таня! Ко мне ходи, садись тут, – он похлопал рукой по ковру рядом с собой. Незнакомая блондинка нехотя отдвинулась, и я оказалась возле Мастера. Мирза взял мою голову обеими руками и поцеловал в лоб. От него исходило тепло уверенной силы, но я прикрылась и отчаянно решила не подаваться.

– Сумка давай.

Я протянула сумку. Фигушки, два раза на одни грабли наступает только полный идиот. Наученная опытом прошлой поездки, я взяла с собой лишь самые завалящие вещи.

Мирза долго рассматривал содержимое сумки, забрал все деньги, снял с моей руки часы, еще раз пересмотрел старые кофточки, потертые брюки, залез в пакет с бельем, и, не обнаружив ничего стоящего, отложил сумку в сторону.

– Штан снимай, стена ложись.

Неужели он собирается меня «качать» на глазах у всей публики, при свете дня? Нет, это невозможно! И, кроме того, я твердо решила, что кроме Абая больше не стану ни с кем.

– Я не могу, мне сейчас нельзя.

– Вчера Абай дал, а сегодня нельзя?

– Так получилось, – я смущенно пожала плечами.

– Хорошо. Тогда чай пей.

Кто-то из сидящих у двери легко поднялся и выскользнул за дверь, через минуту в круг вошел Толик с подносом в руках. Содержимое подноса оставалось неизменным: конфетки, лепешки, халва, но лицо Толика было вытянутым и грустным.

– Толя секретный, – объявил Мирза, наливая чай в пиалу. – Таня качал, драться на кладбище, деньги собирать, правда говорит не хочет. А где правда, где правда?

Лица собравшихся выражали глубокое внимание. Мирза передал мне пиалу и сообщил.

– Нет правда. Никому не верь. Игорь не верь, Абай не верь, Мирза не верь. Таня верь, Таня честный.

Это звучало подозрительно, особенно сразу после того, как я провела Мирзу. Неужели он заподозрил обман? И откуда ему знать про меня и Толика? Наверное, сам рассказал, дурачок, теперь чай носит, расплачивается.

Когда чай был допит, Мирза поднялся и вышел на улицу, все последовали за ним. Пройдя в одну из беседок, он уселся на пол, достал пачку «Космоса» и закурил. Народ расположился вдоль стен беседки, тоже закурил. Тишина.

Спустя полчаса Мирза уронил голову на грудь и заснул: все тотчас принялись перешептываться друг с другом. Я осыпала сидящую рядом со мной Вилию градом вопросов, из ее ответов вырисовалась следующая картина.

Усадьба принадлежит Хакиму, прежнему учителю Абая, старому суфию. Его дом справа от ворот, одну из комнат предоставили Абаю, в остальных живет сын суфия с семьей. Дом, в котором остановился Мирза, занимает дочь суфия со своим семейством, но сейчас они переселились в один из сарайчиков, уступив место гостям. Главное занятие хамулы – выращивание табака, прямо за домами начинается плантация, а листья, которые сушатся на веревке – табачные.

– Никогда не слышала о ферганском табаке?! – удивилась я.

– Я тоже не слышала, – согласилась Вилия. – Абай говорит, будто этот табак не для курения, из него изготавливают взрывчатку, вроде динамита, весь урожай на корню закупает государство и платит хорошие деньги. Вся деревня занимается таким промыслом, поэтому тут никого не трогают, дают спокойно жить по своим законам, лишь бы табак вовремя сдавали.

Работа с учениками идет круглосуточно: пары разбили и обменяли между собой, женщины по очереди проводят сутки вместе с Абаем и выходят из его комнаты полностью обалдевшие, а мужчин Мирза без конца дергает, устраивает раскрутки и проверки. Тем, кто попал в пару, приходится не сладко: пара не должна разлучаться ни на секунду, поэтому ходить в туалет приходится вместе, спать, разумеется, тоже, возникает множество неудобств и напряженки, опираясь на них, Мирза устраивает раскрутки. Спят все в одной комнате, в той, где пили чай, незнакомцы – группка москвичей из компании Санжара, хорошие ребята, но у Мирзы впервые, головушки у них кругом пошли. Толика держат в черном теле, он что-то там нарушил, и Мирза его гоняет, как сидорову козу. Пожилой – профессор из Саратова ищет снежного человека, кто-то его послал сюда, только вчера приехал.

– А Юнона? – спросила я, – Юнона тоже попала в пару?

– Нет, Гамнат и Юнона на особом положении. Живут в отдельной комнате, их пару не разбили. Гамнат тут вообще национальный герой, по улице не дают пройти, узнают, приглашают в гости, просят сфотографироваться вместе. Я была с ним позавчера на базаре – ни один продавец денег не взял, так завалили машину продуктами, что с трудом уехали. Вообще для окружающих мы киногруппа, снимаем фильм, репетируем. Под прикрытием Гамната все идет, как по маслу.

– И для Хакима?

– Не знаю. Я его только издалека видела. Старенький такой дедушка, весь в белом.

– А где Абай? Он здесь?

– Да, приехал несколько минут назад. Он в город уезжал, к маме. Отдохнуть от нас. Наша любовь, говорит, хуже чумы.

– Почему хуже?

– От чумы, говорит, умирают только один раз, а я, говорит, с каждым из вас умираю.

Мирза поднял голову, обвел взглядом сидящих и остановился на мне.

– Таня, где правда?

– Не знаю. Думала, ты скажешь.

– А что такое жизнь, цель или средство?

Эти слова он произнес без малейшего акцента, нормальным голосом, глядя прямо в глаза, У меня сразу зашумело в ушах, неужели Мастер приоткрылся?

– Не знаю. Честное слово, не знаю.

Наверное, я произнесла неправильные слова, Мирза замотал головой и моментально вернулся к прежнему акценту.

– Гамнат спроси. Гамнат артист бальшой, кино снимался, Москва ездит. Гамнат спроси.

– Я бы спросила, да где он?

– Толя, позват Гамнат.

Толик, сидевший у входа тут же подскочил и выскочил из беседки. Спустя несколько минут он вернулся.

– Гамнат только что приехал, сейчас придет.

– Мирза, – аккуратно подал голос профессор, – а кроме Гамната больше спросить некого?

Мирза не ответил, несколько минут сидел молча, словно не расслышав вопроса.

– Покажи писька, – вдруг сказал он, обращаясь к профессору. – У тебя большой писька или маленький. Таня покажи.

Лицо профессора пошло красными пятнами. Он закашлялся и попытался возразить.

– Я, собственно, имел в виду…

– Писька вытаскивай, – оборвал его Мирза. – Не хочешь писька – ходи отсюда. Друзей прячешься, секретный? Шпион? Ходи отсюда.

Профессор молча расстегнул штаны, запустил руку в ширинку и, зажав что-то в кулаке, продемонстрировал Мирзе.

– Таня плохо видел, – не согласился Мирза. – Середина становись, штан спускай.

Профессор, красный как знамя на первомайском параде, встал посреди беседки, и расстегнул штаны. Они упали до колен, обнажив ситцевые, в горошек трусы. На дальнейшее у него духу не хватило и он так и замер посреди беседки.

– Вирга, помогай, – приказал Мирза.

Вирга подползла к профессору и резким движением стянула трусы. Смотреть там было не на что, сморщенное хозяйство пожилого мужчины. Профессор закрыл лицо руками, но остался стоять.

– Виртуоз! – еле слышно простонал Игорь. – Какая работа, великий Перкунас, какая работа!

– Одевайся, – скомандовал Мирза через минуту. Профессор натянул штаны и сел на свое место.

Он уехал этим же вечером, и я до сих пор не понимаю, почему он согласился на такое унижение. Для прочей компании раскрутки давно превратились в повседневную работу, рядовой фон жизни, новичку же подобное обращение должно было показаться диким. Но почему он согласился, почему не встал и не вышел из беседки?

Заскрипели ступеньки, и через порог легко переступил мужчина среднего роста, босиком, в белой футболке и светлых парусиновых штанах. Не узнать его было невозможно, только в жизни он выглядел куда открытее и симпатичней, чем в кино. Гамнат мне сразу понравился, киношный образ уплыл куда-то вбок, словно никогда и не существовал.

– Вот он я, – произнес Гамнат, усаживаясь на пол. Двигался он ловко и мягко, будто каждое движение доставляло ему удовольствие.

– Таня правда ищет, – сказал Мирза. – Знаешь, где правда?

– Нет правды на земле, – улыбаясь, процитировал Гамнат, – но правды нет и выше.

– Так нет правда? – переспросил Мирза.

– Я не встречал, – пожал плечами Гамнат. – Надо Абая спросить.

– А я говорю вам – есть правда. Меня слушай, я знай. Я правда.

Воцарилась тишина. Спустя минут десять Мирза приказал Гамнату.

– Ты с Таня побудь, она бегать любит, милиция приведет. Говорить надо, качать не надо. Юнона обижаться, зачем обижать красивый женщин?

Снова курили, Мирза медленно переводил взгляд с одного из сидящих на другого, словно прощупывая, просвечивая внутренности. Он напоминал большую сову, даже мигал похоже. Каждый, на кого падал взгляд, потом признавался, будто чувствовал, как внутри кто-то прохаживается на мягких лапах.

Спустя час перешли в комнату, Толик принес остатки лепешек, вареную картошку, помидоры, халву, конфеты. Перекусили, Мирза приказал занавесить окна и ложиться спать. У каждого было свое место, я осталась в замешательстве стоять возле двери.

– Сюда ходи, – Мирза показал на ковер рядом с собой. – Ложись тут.

– А Гамнат?

– Спать у меня, говорить с Гамнат.

Откатили от стен свернутые валиками одеяла, расстелили, улеглись. Снова воцарилась тишина, на сей раз напряженная. Словно все чего-то ждали. И оно не замедлило последовать.

– Вирга, ко мне ходи, – приказал Мирза. – Раздевайся.

Дальнейшее напоминало сцену из порнофильма, с одним лишь исключением, что никто из присутствующих не воспринимал происходящее, как сексуальный контакт.

Мирза подмял Виргу, развалив пополам, будто курицу на сковородке, его голые ягодицы мощно двигались перед моим лицом. Вирга дрожала и ойкала, не останавливаясь, словно в истерике. Ее глаза, на откинутой в сторону голове смотрели прямо в меня, не замечая, не видя. От толчков Мирзабаевых бедер Вирга покачивалась, раскинутые груди студенисто вздрагивали.

«Качать, – мелькнуло у меня в голове. – Вот оно откуда – качать». Потом я спросила у Вирги, что она чувствовала, лежа у всех на виду под Мирзой:

– Я держала поле, – ответила Вирга, – впускала в себя Космос. Меч Мастера пронизывал меня насквозь. Вечность огненным цветком раскрылась в моем темени. Я никогда не делала такого цветка. Это был один полюс, холодная вечность с белыми искрами звезд. А другой горячим горлом жизни трепетал во мне мечом Мастера. От минуса к плюсу протекал ток, и я содрогалась, точно на электрическом стуле.

– Ты видела меня рядом?

– Нет, я вообще никого не видела. Какие-то иероглифы вертелись перед глазами, пирамиды, человеческие лица на звериных туловищах. Мирза уже соединялся со мной: накануне вечером, ночью и утром, но такого не происходило. Потом Мастер взорвался во мне, будто огнем опалил, и я улетела прямо в Космос. Жаль только, что ничего не помню, но было мне там хорошо, как никогда в жизни.

Спустившись с Вирги, Мирза обтерся ее трусиками, взглянул на перекошенное лицо Видмантаса и приказал блондинке.

– Видмантас ложись. Видмантас тяжелый. Помогай Видмантас.

Блондинка перебралась к Видмантасу, быстро сбросила одежду и замерла. Вирга, продолжая дрожать, оставалась в той же позе с поднятыми вверх ногами.

– Таня, Вирга вода давай.

Я выбежала из комнаты: в прихожей стояло ведро, покрытое деревянной крышкой, а в нем вода из колодца. На крышке лежала большая эмалированная кружка, по краям эмаль отбилась, и черная изнанка прочерками проступала сквозь белую облицовку.

Я опустила Виргины ноги вниз, смочила губы, потом влила в приоткрывшийся рот несколько капель.

– Качай женщина, – громко приказал Мирза Видмантасу. – Как я качай.

Спустя минуту сцена повторилась, но выглядела, словно любительский спектакль после премьеры в Большом театре. Видмантас дернулся несколько раз и начал сползать, блондинка, явно ожидавшая большего, удерживала его, не разжимая ноги, и с надеждой смотрела на Мирзабая.

– Ты зачем сюда приехала? – вдруг закричал на нее Мирза.– Ты проститутка! Убирайся! Вон пошла.

Ничего не понимающая блондинка отпустила Видмантаса, он соскочил с нее, как ошпаренный, и откатился в сторону. Блондинка, совершенно не стесняясь своей наготы, откинула волосы на спину и села. Фигура у нее была просто потрясающая: большая грудь, широкие бедра, узкая талия. Правда, молодость осталась далеко за плечами, но держалась она как женщина, привыкшая к мужскому вниманию и знающая себе цену. Почему блондинка оказалась в нашей компании, я и так и не узнала: кажется, ее прислал кто-то из ленинградских знакомых Игоря.

Мирза натянул брюки, подошел к ней и ударил по щеке.

– Проститутка! Вон ходи!

Вирга застонала, приходя в себя, я посадила ее, прислонив спиной к стене, прикрыла одеялом и дала в руки кружку. Блондинка за это время успела одеться и стояла посреди комнаты.

– Забирай вещи,– не успокаивался Мирза. – Вон!

Блондинка отвернула одеяло, достала из-под него сумку, и выскочила из комнаты.

– Видмантас! – Мирза показал на него пальцем. – На автобус посади и смотри, пока уедет. Тогда назад ходи. Понял?

– Понял! – кивнул Видмантас и побежал вслед за блондинкой.

Вирга оделась, и смотрела на окружающих уже нормальными глазами.

– Мы правда ищем, – сказал Мирза, усаживаясь рядом со мной. – Наш путь прямо в Космос. Качать жену надо. Муж качать надо. Мужчина не хватает, в Крым поезжай. Кавказ поезжай. Мирза не поезжай. Проститутка!

Он откинулся на спину и протянул руку Вирге.

– Массаж делай.

Спустя несколько минут Мирзабай заснул, и от его спящего тела по комнате начала разливаться почти физически ощущаемая дрема.

– Такому не учатся, – раздался отчетливый шепот Игоря, – с таким рождаются. Давайте спать, ребята.

И действительно, все заснули; я держалась дольше остальных, рассматривая счастливое лицо Вирги, нахмуренный даже во сне лоб Игоря, по-детски свернувшегося калачиком Толика. Происходящее было выше моего понимания, оставалось только плыть по течению и наблюдать.

Обида на Абая не стихала, он опять обвел меня вокруг пальца, словно маленькую дурочку. Играть с ним в открытую, с протянутым сердцем было невозможно: из любой ситуации он выходил победителем. Поэтому его называют Мастером, а меня ученицей. Ну, да ладно, я тоже научусь, я упрямая, я все высмотрю, все выгляжу, фиг потом меня проведете…

Спали недолго, минут сорок, Мирза проснулся первым и шумно вышел из комнаты. За ним подались остальные, снова сидели в беседке, курили. Закатное солнце щекотало узорные листья винограда, обвивавшего стены беседки, где-то далеко звенел колокольчик, синий дымок сигарет пробивался сквозь щели в крыше, растворяясь в вечереющем небе.

– Таня, – вдруг вспомнил обо мне Мирза. – Гамнат ходи, с Юнона говори. Если Гамнат качать захочет, – он хитро прищурился, – Гамнат не давай. Скажи, Мирза запрещать. Ходи, ходи.

За порогом дома я наткнулась на Видмантаса. Он сидел, прислонясь к стене, его лицо, обычно спокойно-равнодушное, искажала гримаса страдания.

– Проводил? – поинтересовалась я, опасаясь, как бы Видмантас не заговорил о Вирге.

– Не совсем, – ответил Видмантас.

Оказалось, что прежде чем выполнить приказ Мирзы, он рассказал обо всем Абаю и тот забрал блондинку к себе в комнату. Я увидела ее только следующим утром, совершенно ошалевшую, со счастливыми глазами. Видмантас вел ее к автобусной остановке: в конце концов, указание Мирзы он выполнил.

Гамнат с Юноной жили в отдельном флигеле, но, прежде чем отправиться туда, я пошла искать туалет. Им оказалась небольшая будка над ямой, когда-то вход занавешивал кусок ткани, но Мирза велел ее убрать, и теперь сидевший на корточках оказывался нос к носу с партнером, ожидавшим его на бревнышке, перед будкой. Расстояние от бревна до входа в будку не превышало метра, так что ноги ожидающего почти упирались в лицо справляющему нужду.

На бревнышке сидел один из москвичей, значит, внутри кто-то был, я отошла за куст винограда и стала ждать.

– Бумага есть? – вдруг спросил москвич, обращаясь к сидящей в будке.

– Есть, но мало.

Я узнала голос Юрате.

– Сейчас, листьев нарву.

Он подошел к ближайшему кусту, сорвал с него несколько листочков и передал внутрь.

– Спасибо.

Юрате вылезла наружу и принялась поправлять одежду, видимо, внутри не хватало места. Москвич жадно смотрел на ее ноги, в его взгляде можно было прочитать все, кроме духовности.

– Слушай, – сказал он, запуская руку между ногами Юрате. – Давай здесь, не могу ждать до ночи.

– Нет, – игриво вывернулась Юрате, – только ночью и только возле Мирзы.

– Да какая разница, – настаивал москвич. – Что днем, что ночью, процесс-то один и тот же.

–Зря ты так думаешь, – возражала Юрате. – Днем это будет обыкновенная случка, а ночью, рядом с Мастером, духовный поиск.

– Не понимаю разницы, – не соглашался москвич, пытаясь ухватить Юрате за грудь.

– Мужу пожалуюсь, – грозила Юрате, закрываясь руками.

– Мужу не до тебя, ему сейчас новую партнершу подсунули. Ну, давай же, тебе ведь понравилось ночью, а сейчас еще лучше будет.

– Какой нетерпеливый! До темноты два часа осталось, не расплавишься.

– Кто его знает, с кем ты будешь, когда темнота наступит. Может, тебя к Абаю пошлют, может к кому другому. Подумай, возможно, другого шанса не представится: или сейчас, или уже никогда в этой жизни.

Я вышла из-за куста, и пошла к уборной. Москвич опустил руки и отодвинулся в сторону, Юрате, как ни в чем не бывало, поправляла кофточку и юбку.

– Ты все еще одна? – спросила. – Не нашли тебе пару?

– Космос моя пара, – сказала я, втискиваясь в будку. – И я хочу остаться с ним наедине, когда присяду на корточки.

– Ух! – фыркнул москвич, – какие нежности. Деликатного воспитания дамочка!

– Пойдем! – Юрате потянула его за рукав. – Это наша Таня, ты с ней поосторожнее.

– А что? – продолжал улыбаться москвич, – заколдует?

– Заколдует, не заколдует, а неприятности наживешь. Сам Игорь ее боится. Пошли.

Они ушли, а я от неожиданности замерла над зловонной ямой. Значит, Игорь меня боится. Вот так штука, вот так новости! Хорошо это или плохо, правда или очередная раскрутка? Но забавно, забавнее некуда!

Дверь в комнату Гамната и Юноны была прикрыта, возможно, они еще не проснулись после дневного сна. Я осторожно постучала.

–Заходи, Таня, – донесся из-за дверей голос Гамната.

Жилище артистов как две капли воды походило на комнату, в которой мы спали: голые стены, ковер, скатанные валиком одеяла, две дорожные сумки, и больше ничего. Посреди белел развернутый достархан.

– Садись, – Гамнат указал на место возле достархана. – Чай будешь?

– Буду.

Юнона налила в чистую пиалу крепкого зеленого чая, приподняла салфетку, под ней оказалась тарелка с голландским сыром, хлеб, нарезанный ломтями, немного масла в запотевшей стеклянной масленке, брынза на блюдечке, печенье.

– Угощайся.

Вблизи она не казалась столь ослепительно красивой, лицо было осыпано веснушками, лоб и верхняя губа блестели от пота: как видно, она только что допила свой чай. Но хорошее у нее было лицо, открытое и благожелательное, и Гамнат сидел спокойно, располагая к разговору. Я положила ломтик сыра на хлеб, откусила, запила чаем.

– Тебя Мирза разговаривать прислал, – спросил Гамнат. – Вопросы, наверное, есть, сомнения?

– Хватает.

– У всех хватает. Тот, кто идет, у того всегда есть вопросы.

Тут я не удержалась и спросила:

– Гамнат, а почему вы снимаетесь в таких плохих фильмах?

– О, какой хороший вопрос! – Гамнат улыбнулся. Даже тени смущения не пробежало по его лицу: этот человек умел принимать удары, не закрывая глаз.

– Во-первых, Танюша, давай договоримся: мы все – ученики Мирзы и Абая, говорим друг другу «ты». Договорились?

– Договорились.

– А во-вторых, кино, это очень сложная, а местами и грязная система отношений, уловок, взаимных обязательств, личных предпочтений и просто удачи. Не всегда все получается, так, как ты хочешь. Если выбор стоит между тем, чтобы смириться с порядком вещей, и тем, чтобы впасть в душевное смятение – выбери первое.

– Еще чаю? – спросила Юнона, заметив, что моя пиала опустела.

Хорошо мне стало сидеть, разговаривать не спеша; симпатия теплым лисенком грела живот. Гамнат начал рассказывать о себе, про кино, о том, как встретил Юнону и увез ее в ЗАГС прямо с киносъемок на старенькой машине, о карате – духовном пути силы. Тут я прервала его повествование.

– Мне всегда казалось, будто карате не более, чем мордобой. Во всяком случае, тот единственный фильм, который мне довелось посмотреть, ни о чем другом не свидетельствовал.

– А, это ты о «Бродягах», – сходу подхватил перчатку Гамнат. – Там действительно, один мордобой. Но это не есть карате. Давай, я тебе кое-чего покажу.

Он легко подскочил, сбросил футболку и сделал несколько разминочных движений. Тело у него было без выпуклых, рельефных мышц, а гладкое, точно вылитое из металла, вернее из плотной резины. Палец, если ткнуть в такую, углубляется на несколько миллиметров и замирает, будто упершись в камень.

Юнона достала из сумки спичечный коробок и поставила на подоконник. Гамнат подпрыгнул и нанес удар, рука остановилась на порядочном расстоянии от коробка, но он отлетел назад и, ударившись о стекло, развалился на две части.

– Ого, – заметила Юнона, – на этот раз ты у Мирзы основательно зарядился.

– Ты воздухом толкаешь, – не согласилась я. – Создаешь направленную струю, она и отбрасывает коробок.

– Попробуй, – предложил Гамнат. – Помахай.

Юнона достала новый коробок, я размахнулась и повторила движение Гамната. Коробок не шелохнулся. Я снова размахнулась, и на сей раз остановила руку почти вплотную к коробку. Тот же эффект.

– Смотри, – Гамнат отодвинул меня в сторону и повторил прыжок. Коробок снова отлетел к стеклу, но остался цел.

– Настоящий удар наносится не рукой, а энергией, летящей впереди руки, – произнес Гамнат, усаживаясь на ковер. – На определенном уровне продвижения боец превращается в философа, энергия Космоса меняет, прежде всего, внутреннюю сущность каратиста, и тогда, выходя на бой, он думает уже не о физическом уничижении противника, а о его моральном преображении.

– Карате как философия мордобоя, – иронически хмыкнула я.

– Тот, чья цель мордобой, далеко не продвигается, – ответил Гамнат. – К сожалению, по-настоящему продвинутых людей в карате почти нет. Оттого я и ушел к Мирзе и Абаю.

– Скажи, – спросила я, резко меняя тему, – почему Мирза и Абай «качают» своих учениц? Неужели нельзя по-другому?

– Знаешь, о чем я попросил Абая в нашу первую встречу? – ответил Гамнат. – Я попросил его избавить меня от подчиненности сексу, от привычного для любого мужчины оценивающего хотения любой женщины. И знаешь, что он мне ответил?

Я промолчала. Зачем отвечать на риторические вопросы?

– Эротический крючок самый крепкий. Соскочить с него непросто. В паре Мастер– ученик Мастер играет роль зеркала, возвращая ученику его отношение к миру. Только мир учит долго и больно, и не всякий способен понять урок. Мастер сжимает учебу и преподносит в доступной ученику форме. Смотрись в Мастера и меняй себя.

– Так что получается – все ученицы хотят Мирзу и Абая?

– Конечно! Неужели ты думаешь, будто Мастерам нужен секс? И, если нужен, то в таких неимоверных количествах?

Я чуть не задохнулась, выражаясь возвышенным языком литературы – в зобу дыханье сперло. Значит, я сама к Абаю прицепилась, сама хотела «сорить» у Мирзы, Толик сам захотел ложиться под Йллу, вообще, вообще, вообще все дело наших собственных рук и мыслей. Сами детки виноваты! Здорово придумано, ничего не скажешь!

– Согласен, трудно сразу переварить, – сказал Гамнат, – ты поживи, подумай, посмотри на Мастеров. Понимание придет следом. Только не делай поспешных выводов, дай воде отстояться. И еще одно запомни: все, что делаешь, делай добровольно. Наше ученичество – это свобода в подчинении и подчинение при полной свободе. Когда ты с радостью подчиняешь собственную силу воле Мастера, барака осеняет твою голову.

– Что такое барака?

– Благословение, благодать. Начало просветления.

В дверь постучали, и на пороге возник Толик.

– Таня, пора спать. Мирза зовет.

– Спокойной ночи, – Юнона ласково прикоснулась к моей руке.

– И вам. Спокойной ночи.

Не успела затвориться дверь, как Толик обнял меня в сумраке коридорчика, обхватил, прижался всем телом и зашептал, обжигая ухо своим воспаленным дыханием.

– Танечка, Танюша, я люблю тебя, приходи ночью в беседку, я так соскучился, сил нет смотреть на тебя и виду не подавать, приходи, очень тебя прошу.

Вот же глупый мальчишка! Я не стала вырываться из его рук, а прошептала в ответ:

– Нет, нет, Толик, я люблю Абая. Забудь, один раз было, и все. Больше не будет. Забудь.

– Его все любят, – продолжая сжимать меня в объятиях, шептал Толик. – Ему наплевать на тебя, у него каждую ночь другая, а я тебя люблю, только тебя и всегда буду любить, понимаешь, всегда, только тебя, тебя одну!

– А если Мирза узнает, не боишься? Кстати, откуда он узнал?

– Да я сам ему рассказал. Он спросил: – Таню по дорога качал? – я и признался.

– На этот раз он пошлет тебя туалет чистить, – я попыталась высвободиться, но Толик не отпускал, все сильнее прижимая меня к стене. Его бедра начали ритмически двигаться, а дыхание участилось: он терся об меня, словно медведь о дерево, судя по всему, собираясь довести дело до конца, но тут за дверью зашуршало, раздался голос Гамната, и Толик резко отскочил в сторону. Я сорвалась с места и, спустя несколько секунд, вошла в общую комнату.

В комнате стоял характерный запах секса, Юрате, прикрываясь одеялом, лежала возле Мирзы. Халат на Мастере был запахнут, но, судя по лицам учеников и глупой улыбке Юрате, надел он его за несколько секунд до моего появления.

–Таня, ест правда? – спросил Мирза, указывая пальцем на место рядом с собой. – Гамнат ученый, Гамнат артист большой. Нашел правда?

Я отрицательно покачала головой.

– Завтра Абая спроси, – сказал Мирза, протягивая мне руку, – теперь массаж делай. Толик, свет гаси. Всем спать.

Я долго лежала, разминая пальцы Мастера. В комнате стояла густая темнота, наступившую тишину заполняло пыхтенье: новоявленные пары, подогретые увиденным, осуществляли более близкое знакомство.

Заснуть не удавалось; Гамнат и Юнона живут в отдельной комнате потому, что справились с желаниями? А Игорь остался здесь, значит – он не справился? Видимо так, иначе Юрате не лежала бы рядом с Мирзой. А кто сейчас с Игорем? Впрочем, какая мне разница, пусть Юрате об этом думает, сам факт его присутствия в нашей комнате переводит Игоря из разряда Мастеров в ученики. Но я ведь и раньше так думала, я и раньше относилась к нему.… Нет, относилась, иначе бы не позволила делать с собой то, что позволила. Позади, теперь-то все позади, картина просветляется, эмоции выпадают в осадок, да здравствует солнце, да здравствует разум!

Эта блондинка с Абаем! Душила бы, душила бы всех блондинок, одну за другой! Интересно, чем они сейчас заняты? Как чем, ты не понимаешь? Встать, прокрасться в его комнату, закатить Абаю звонкую оплеуху, одну, другую, третью! А потом ей, и вцепиться в волосы, исцарапать в кровь лицо, разорвать губы!

Ух, понесло, ты сошла с ума, ты определенно поехала! Немедленно спать, отодвинуть в сторону эмоции и мысли, и спать. Спать, кому говорю. Прекрати плакать. Спать…

Ночь прошла неспокойно: несколько раз меня будил шепот Мирзабая: – Сори, сори!

Испуганно сжимаясь в клубок, я укрывала голову одеялом, но, спустя несколько секунд, разобрав приглушенное чмоканье, с облегчением понимала: обращались не ко мне.

Утром, после умывания, изматывающей очереди в будку и напряженного переглядывания супругов, распределенных по разным парам, все собрались в большой комнате – завтракать. Гамнат и Юнона не появлялись, их особое положение проявлялось и в этом, зато рядом с Мирзой оказался Абай. Я заглянула ему в глаза, он приветливо улыбнулся, поздоровался и тут же перевел взгляд на Юрате. Каков негодяй! Я уже собралась швырнуть ему в лицо тарелку с жалким завтраком, но в последнюю секунду сдержалась. Билет куплен, и кино нужно досмотреть до самого конца, до надписи «конец фильма».

После еды Мирза указал пальцем на Вилию, Андрэ, Витаса и коротко распорядился.

– Домой.

– Как, уже все? – удивилась Вилия.

– Четыре дня пожили, – ответил Абай, – и хватит. Тут не курорт. Поезжайте домой, чемодан разбирать.

Вилия, снаряжая меня в первую поездку, часто повторяла: встреча с Мастером, как чемодан. Привозишь его домой и долго распаковываешь, раскладывая каждую вещь на место.

Вот оно и вернулось к ней, любимое изречение. Отъезжающие собрали сумки, подошли к Мирзе и Абаю, под высокую руку прощаться, затем обошли вокруг комнаты, целуясь с каждым, сидящим на полу. Прижимаясь к моей щеке, Вилия шепнула:

– До скорой встречи!

То ли она намекала, что и меня быстро спровадят, то ли действительно желала встретиться и поговорить в домашней обстановке – так и осталось загадкой.

Посидели, помолчали. Абай получил новую девушку, вильнюсскую Герду и удалился с ней на свою половину. Сволочь! Мирза достал из-под одеяла две бутылки водки, схватил, не глядя, чью-то сумку у стены, вытряхнул содержимое и вложил бутылки. Потом добавил к ним пиалушку, встал и буркнул:

– Купаться пошли.

Мы вышли из ворот и двинулись по улице. Мирза шел первым, за ним, ступая след в след, остальные. Шли быстро, в направлении противоположном остановке автобуса, жара стояла на земле, пот проворно пробивал кожу и горячими струйками струился вдоль позвоночника. Куда купаться, где, и купаться ли, кто знает, какую процедуру имеет в виду Мастер ордена Менкалинанан?

Улица закончилась, дальше простирались поля, засеянные табаком. Некоторое время мы шли по обочине шоссе, а затем Мирза резко свернул в сторону и по узкой тропинке двинулся прямо через поле. Тропинка привела к небольшой купе деревьев, Мирза выбрал место в тени и уселся так, чтобы табачные кусты заслоняли нас от проезжающих по шоссе машин.

Невидимые птички пересвистывались в кроне, шелестели листья, ветерок освежал раскрасневшиеся лица. Мирза достал бутылку, ловко сорвал крышку, налил полную пиалу и выпил. Налил вторую и передал по кругу. Водка была теплой, горькой и острой, закончив бутылку, Мирза откупорил следующую и вновь пустил пиалу по кругу. Жара, чересчур легкий завтрак и теплая водка быстро сделали свое дело, я захмелела, наверное, так же, как остальные.

Мирза взял бутылки, разбил их о ствол дерева и поднялся.

– Пошли!

Мы снова выстроились в шеренгу и двинулись дальше. Меня слегка шатало, ноги цеплялись одна за другую. Тропинка закончилась и мы оказались на краю небольшой ложбины, видимо русла реки. Сейчас от нее остался ручеек, и кто-то устроил запруду, набросав веток, обломки стволов, какие-то сучья, тряпки. Перед импровизированной плотиною образовался небольшой пруд, к нему решительно направился Мирза. Подойдя к воде, он сбросил с себя одежду и с шумом рухнул.

Пруд оказался мелким, по пояс, вода желтой и мутной, но даже такое купание сулило прохладу. На берег полетела одежда: джинсы вперемешку с юбками. Наготы уже не стеснялись, утренние посиделки перед будкой отбили скромность, точно теннисный шарик ракеткой, далеко за черту привычных понятий.

Я тоже, начала было разоблачаться, как вдруг вспомнила о придуманных «месячных». Увы! Залезть в пруд означало разрушить легенду и тогда… Не-е-ет, я лучше пережду.

Впрочем, пруд уже заполнился до предела, опьяневшие от теплой водки, горячей воды и палящего солнца, «друзья» начали шалить, словно сорвавшиеся с уроков пятиклассники.

Мирза выбрался из воды и во всеоружии наготы подошел ко мне, уселся рядышком.

– Кровь много идет? – спросил он заботливо.

Я кивнула.

– Пройдет. Один день, еще один и пройдет. Гамнат качать тебя хотел, – Мирза хитро прищурился, – а я не разрешай. Юнона обидится. Хороший женщин Юнона?

– Очень хорошая.

– Хочешь Юнона качать?

– Нет. Я женщин не качаю. Я и с мужчинами не очень. Я вообще не по этой части. Только у вас распустилась.

– Кровь кончай, найдем тебе подходящий пара. Свадьба сделаем. Хочешь за Толик? Замуж хочешь?

– Не хочу.

– Почему не хочешь? Хороший Толик.

– Я за Абая хочу. Выдай меня замуж за Абая.

– Абай нельзя. Абай секретный.

– Почему нельзя? Почему за кого хочу нельзя, а за кого не хочу можно?!

– Опять правда искать? Нет правда, Танюша. В мире нет правда. У меня есть. Меня слушай.

– Я и слушаю. Я и прошу – выдай меня замуж за Абая.

– Нет, – Мирза отрицательно покачал указательным пальцем. – Он больной.

– Абай больной?

– Больной. Голова у него больной. Нельзя тебе с ним.

«Друзья» вылезли из пруда и обступили нас. Прямо напротив моего лица закачались мечи, вперемежку с треугольными щитами. Я поспешно поднялась.

– Быстро одеваться, – приказал Мирза. – На автобус поедем. На святой место поедем. Если хорошо молится на святой место – бараку получать можно.

Всю обратную дорогу я размышляла, почему Мирза принял на веру мое вранье. В тесноте нашего общежития, полной открытости туалетных дел, умывания, спанья вповалку, даже обыкновенный человек легко мог вычислить обман. А Мирза, Мастер, перебирающий нити, ведущие от души ученика в Космос, как он не заметил отсутствия «месячных»? Не мог не заметить! Значит, принял игру, согласился, понял! Понял или, опережая на шаг, подготовил ответ?

Размышления мои закончились ничем, но скоро, очень скоро, картина прояснилась, и я в полной мере смогла оценить отклик Мастера. Суровый отклик.

Действительно, возле дома нас поджидал автобус. Водитель и его помощник разговаривали с Гамнатом, их лица выражали глубочайшее почтение. Все шумно расселись: Мирза впереди, рядом с Гамнатом, за ними Абай с Юноной. Гамнат поднялся со своего места, стал в проходе.

–Товарищи, – громко сказал он. – Сегодня мы выезжаем на место съемок. Прошу быть внимательными. Каждый выполняет свою функцию, вечером, после окончания поездки соберемся на производственное совещание.

Эту лапшу он гнал для водителя и его помощника, ну, заодно и нам напоминал, чтоб не забыли. Автобус выскочил из деревни и долго катил среди полей, усаженных табаком, мимо живописных рощ, домиков на фоне отрогов Тянь-Шаня, окутанных вуалью перистых облаков.

Вдали, на одном из холмов показалась мечеть, автобус свернул с шоссе и начал пробираться вдоль проселка. Перед холмом он на несколько секунд притормозил: дорога круто уходила верх, и водитель примеривался, как преодолеть подъем. Тут меня дернуло.

– Останови автобус, – попросила я Мирзу. – Дай мне подняться пешком.

– Зачем?– удивился Мирза. – Сиди автобус, езжай спокойно.

– Нет, хочу ногами, сама хочу.

Мирза что-то сказал водителю по-узбекски, автобус остановился, и я выскочила наружу.

Подъем оказался крутым и нескончаемым, настоящий туристский «тягунчик», в конце которого падаешь, вытянув язык. Солнце палило нестерпимо, хотелось пить, кузнечики звенели в сухой траве, желтое здание мечети с небольшим минаретом постепенно приближалось. Не знаю почему, но я была уверена, что на вершине холма меня поджидает откровение, только его нужно заслужить болью в ногах и потом.

– Паломница явилась, – насмешливо сказал Абай. Все сидели под стеной, в короткой, словно мини-юбка, тени до колен.

–Таня особенный, – поцокал языком Мирза. – Таня удивительный и настоящий. Нет другой, как Таня.

От его слов мне стало холодно. В чем я ошиблась? Ошиблась ли?

– Садись, – приказал Мирза. – Как все будь. Садись под стена.

Абай отпер двери, и мы вошли внутрь. Это была старая, давно закрытая властями суфийская мечеть, совершено пустое здание с растрескавшимися стенами. Абай рассказывал ее историю, называл имена, но подробности ускользали от моего внимания, я ждала откровения, а оно не приходило.

Мы вышли из мечети и разбрелись вокруг здания. Ферганская долина лежала перед нами: зеленые кущи садов, квадратики коричневых полей, дрожащий воздух, черные черточки орлов, парящих в мареве жаркого неба. Я завернула за угол мечети и пошла по тропинке прямо возле стены. Шла медленно, продираясь сквозь заросли засохшего кустарника; судя по всему, по тропинке давно никто не ходил. Горько пахло полынью, юркие ящерицы, нервно подрагивая хвостами, разбегались по щелям между камнями. Перед небольшой треугольной площадкой в стене оказалась ниша, наподобие встроенной арки, а в ней немного тени. Я улеглась на горячую землю, закрыла глаза и попыталась уснуть, в надежде, что откровение посетит меня во сне.

– Не спи, – раздался голос над ухом. – На черный день сохрани себе маленький сон. А сейчас – не спи!

Передо мной стоял Гамнат.

– Пошли скорее, увидишь молитву Мастеров.

Мы быстро проскочили тропинку и вошли в мечеть. Там было сумрачно и пусто, желтые квадраты света, лежавшие на полу от двух окон, не заполняли объем. «Друзья», утомленные водкой, купанием, поездкой, разбрелись, в мечети остались только Мирза и Абай. В углу кто-то сидел на полу, сжавшись в комочек. Присмотревшись, я узнала Юнону. Гамнат подошел к Мастерам, а я присела рядом с Юноной. Она сидела молча, напряжено уставясь в спины мужчин, ее глаза в сумраке мечети влажно блестели.

Последовав ее примеру, я тоже принялась рассматривать молящихся и вдруг поняла, что больше не смотрю на Абая, как на Мастера. Я видела в нем обманувшего меня мужчину, обожаемого негодяя, я готова была бить его по щекам или целовать ноги, а может, и то и другое одновременно. Его склонявшаяся в намазе спина вызывала во мне бурю противоречивых чувств, он был моим возлюбленным, любимым, любовником, но никак не Мастером.

Мирза, несмотря на то, что спала я с ним куда больше, чем с Абаем, страшил меня по-прежнему, его коренастая фигура внушала опасения, тревогу и даже страх.

Страх усиливался, переливаясь в нутряную, глубинную тоску, тоска перешла в отчаянье, мои внутренности мелко дрожали, вибрация начиналась чуть ниже живота и, сотрясая тело, упиралась в подбородок. Жить было немыслимо, невозможно и незачем, если бы я могла в ту минуту прыгнуть под поезд или повеситься, то сделала бы это, не задумываясь, не колеблясь, лишь бы остановить тоску и нудь.

В своей прошлой, додуховной жизни, я размышляла о самоубийцах и не могла понять, как по своей воле можно оставить наш сияющий мир и погрузиться в черную пучину небытия. Тогда, в сумраке мечети, рядом с трясущейся от страха Юноной, я поняла, ощутила и пожалела несчастных, попавших на крючок силам разрушения.

Ища поддержки, я протянула руку, Юнона, повинуясь такому же чувству, подставила открытую ладонь, наши пальцы соприкоснулись и тут же разлетелись в разные стороны: между ними проскочила маленькая молния. Разряд оказался настолько сильным, что слегка обжег подушечки безымянного и указательного, несколько дней подряд я ощущала боль при каждом прикосновении.

Но разряд принес облегчение; Юнона перестала дрожать, вибрации в моем животе тоже утихли. Чтобы немного успокоиться, я перевела взгляд на желтый проем окна. И него доносилось тугое гудение ветра, словно там, в бархатной синеве неба кружился огромный шмель, не решаясь залететь внутрь. Золотые клубы горячего воздуха порывами вливались в проем и, рассеиваясь по мечети, осыпали ее танцующими блестками бараки. Все плохое осталось там, за стенами, а хорошее вместилось тут, внутри, рядом с молящимися Мастерами.

Я вновь посмотрела на Мирзу и Абая и вздрогнула. Их фигуры окутывал черный туман: мерцающая бездна клубилось вокруг голов, скользила по спинам, танцевала у щиколоток. Испугавшись, я бросила взгляд на Гамната – с ним все было в порядке, ровное сиреневое свечение тонким ореолом облегало его голову. Вернувшись к Мастерам, я опять вздрогнула – тьма исчезла.

«Показалось, – решила я. – После яркого света окна колбочки, в сумраке мечети не переключились на палочки, или наоборот – вот и показалось».

За дверью послышался голос Игоря, несколько человек ввалились вовнутрь, и зыбкая атмосфера предощущения чуда тут же рассыпалась.

– Мастера молятся,– строго заметил Гамнат. – Постарайтесь совпасть.

«Друзья» сразу уселись на пол: кто принял позу лотоса, кто принялся выполнять «огненный цветок» и пошла привычная лабуда, хорошо знакомая по Вильнюсу. Я тихонько поднялась и, стараясь не шуметь, выбралась из мечети.

Со всех сторон площадки собирались «друзья», ныряли внутрь и включались в духовный поиск. Мне было грустно, обидно, больно и сладко: цветные запахи Ферганской долины плыли вокруг, словно ожившие ноты, пряные на вкус и нежные на ощупь.

Кто-то положил руку на мое плечо. Я обернулась.

– Не расстраивайся. Таня, – Юнона чуть сжала пальцы. – Ты идешь своей дорогой, ты другая, и путь у тебя другой. Не расстраивайся.

Горячий воздух быстро подсушил слезы, когда Мирза, а за ним все остальные выбрались из мечети, я совсем успокоилась и была готова к дальнейшим приключениям. И они не заставили себя ждать…

Абай поднялся в автобус последним. Уже стоя на ступеньках, он обернулся, протянул в сторону мечети раскрытые ладони, сложил их ковшиком, и, словно зачерпывая невидимую субстанцию, поднес к лицу.

Спустившись с холма, мы долго ехали по долине, пока не оказались на берегу горной речки. Ледяная вода сердито бормотала, с головокружительной скоростью проносясь мимо берегов, усеянных черными валунами. Мирза около километра шел у самой кромки, выбирая место; в конце концов ему приглянулась лужайка возле небольшого порога. Налетая на камни, река свирепо шипела и пенилась, водяная пыль, переливаясь всеми цветами радуги, висела в воздухе.

Подъехал автобус, шофер с помощником достали из багажника большой казан, продукты, набрали воды прямо из речки и под руководством Гамната принялись варить плов. Мы расселись двумя кружками: в большом – Мирза и «друзья», в малом – Абай, Герда, Юнона и я. Гамнат приходил и уходил, то, примыкая к общему молчанию, то, снова заводя веселую перебранку с шофером.

– Ферганская долина, – негромко заговорил Абай, – родовое поместье суфиев. Раньше тут были целые суфийские деревни, медресе, тайные школы. Суфии неспроста выбрали это место – Ош самый эзотерический город Средней Азии. Его покровитель – царь Сулейман, гора, которая в центре города так и называется – гора Сулеймана. Когда-то он прилетал сюда на ковре самолете, и трон свой, по преданию, скрыл в недрах горы. Вы обратили внимание на лозунг у самой вершины?

– Да, – я кивнула головой. – Громадные белые буквы.

– На том месте, – продолжил Абай – стоял домик, небольшое медресе. В нем просветлел Бабур, завоеватель Индии. Аллах послал ему миссию и указал, как ее выполнить, здесь, на горе Сулеймана. При советской власти медресе разрушили, от него остался только фундамент. Хаким, хозяин дома, в котором мы остановились, когда-то учился в этом медресе. Впрочем, он ведь сеид, потомок Магомета. У них учеба проходит не так, как у простых смертных.

– А как? – поинтересовалась Герда, закуривая очередную сигарету. Курила она непрерывно, и табачный дым, перебивая запах свежей воды, тянущийся от реки, начал меня раздражать.

– В одной из комнат медресе ставили палатку из белого шелка. Сеид, предварительно постившийся сутки, уединялся в ней на два дня. Без еды и питья, не выходя из палатки. Почти сразу он впадал в транс – в трансе его посещали небесные посланцы Магомета, обучая тайнам Корана и скрытым заповедям ислама. Особо успешных учеников, говорят, навещал пятый имам. Но это лишь слухи. Вообще, все, что касается учебы сеидов, основано исключительно на слухах. Сами они никогда не раскрывали подробностей, рассказы же тех, кто наблюдал за происходящим со стороны, далеки от истины.

Хаким – последний суфий в известном роду, его дети отошли от веры, превратились в простых дехкан. Я пытался расспрашивать его про палатку и визит имама, но он отмалчивался. Сказал лишь, что посещение напоминало сон, очень явный и отчетливый сон, абсолютно походивший на реальность.

Абай продолжал рассказывать, а я ощутила, как мои веки слипаются. Дым от сигарет Герды ел глаза, я отползла в сторону, опустила голову на траву и заснула.

Во сне, наверное, под впечатлением рассказа Абая, мне привиделся старец в белой чалме, белом халате и с кинжалом, в богато украшенных золотом ножнах на поясе. Он испытывающе глядел на меня, постукивая ногтями по ножнам. Пальцы у него были длинные, коричнево-темного цвета, ногти аккуратно заправлены, наподобие когтей. Их постукивание напоминало перекличку вагонных колес. Брови старца низко нависали над глазами, крючковатый нос походил на клюв, и вообще весь он смахивал на хищную птицу, готовую сорваться с места и растерзать добычу.

Взгляд у него был недобрый, улыбка острая, губы, как ниточки, и смотрел он прямо в середину моего сердца, словно втыкая ледяную иглу. Не отводя глаз, старец оторвал от ножен коричневый палец и погрозил мне. Жест был страшен, я подняла руки, чтобы прикрыть лицо и с ужасом обнаружила их отсутствие. Вместо рук по бокам туловища болтались обрубки, заканчивающиеся там, куда раньше доходили рукава летней блузки.

Я проснулась в поту, сердце колотилось от страха, ноги дрожали. Опустив руки в холодную воду реки, я попыталась смыть сновидение, но оно не уходило: лицо старца, его змеиная улыбка струились перед глазами.

– Нехорошо спать на солнце, – пожурил меня Абай. – Сны дурные могут присниться.

Еще под впечатлением от увиденного я рассказала Абаю про старца. Он долго выспрашивал подробности, уточнял детали, потом задумался.

– Знаешь, кого Таня сейчас видела во сне? – спросил он подошедшего Гамната. – Хасана, Старца Горы.

– Горы Сулеймана? – уточнила я.

– Если бы, – усмехнулся Абай. – Слышала про ассасинов?

– Читала.

– Хасан – основатель ордена. Мечеть, в которой мы молились, построена его последователями. Их потомки до сих пор живут в Ферганской долине. Давно разрушен Аламут, от ордена остались одни воспоминания, но ассасины все еще ждут человека, который придет и скажет тайное слово. Говорят, в каждом поколении он приходит – иногда из Афганистана, иногда из Ирака, и горе тому, кто не выполнит его приказания.

– А я читала, что это быльем поросло, – вмешалась Герда. – Старые-старые сказки.

– Мы рождены, – усмехнулся Абай, – чтоб сказки сделать былью. Так говоришь, пальцем он тебе грозил?

– Да, грозил.

– Дела.… Однако плов готов, пошли обедать.

Достархан расстелили прямо на траве, огромное блюдо с пловом поставили посредине, уселись вокруг него одним кругом. Мирза налил водку в пиалу, выпил сам, ухватив двумя пальцами горсть желтого, сочащегося жиром риса, отправил в рот. Его движения в точности повторили по очереди все, сидящие в круге. Гамнат и Юнона водку пить отказались.

– У нас выступление вечером, не сможем работать.

Круг замер, ожидая «раскрутки» непокорных, но Мирза молча ткнул пальцем в следующего.

Особенно вкусным оказался чеснок, сваренный целиком, вместе с кожурой. Мирза разрывал каждую головку на части и оделял друзей. Мне он бросил целую.

– Ешь, Таня. Кровь много ходи, здоровье лечить надо.

Плов доели, пустые бутылки Мирза приказал разбить о камни, шофер залил угли костра водой, и автобус покатил обратно, сквозь пламенеющую под лучами закатного солнца Ферганскую долину, мимо маленьких уютных домиков, в которых потомки ассасинов ожидали появления человека с тайными словами на устах.

Вернувшись, мы разбрелись по усадьбе: некоторые пары отправились к будке, другие уселись в беседке, Абай вместе с Гердой удалились на свою половину, а Мирза с оставшимися «друзьями» пошли в комнату. Я тоже, было, двинулась за Мирзой, но он остановил меня.

– Гамнат ходи. Гамнат большой артист, к нему ходи.

Гамнат, к моему удивлению, даже обрадовался.

– Вот и хорошо! Съездишь с нами на выступление, развеешься.

Пока он с Юноной переодевались, я сидела на крылечке и размышляла над словами Мирзы. Что он имел в виду? Что я такая же актриса, как Гамнат? Значит, он раскусил мою игру и гонит меня. Но с другой стороны, Гамнат и Юнона – избранные ученики, преторианцы, находиться вместе с ними – скорее награда, чем наказание. И чему обрадовался Гамнат? Неужели ему так интересно мое общество? И от чего развеяться? От видения в мечети или от угрозы Хасана?

Ответ ни на один из вопросов так и не всплыл в моей голове. Гамнат и Юнона, одетые по-концертному, вышли из комнаты, за воротами нас ожидала «Волга» директора кинотеатра. До Оша доехали минут за двадцать, водитель не обременял себя соблюдением правил и несся на огромной скорости. У входа в кинотеатр машину поджидал лично директор и с почетом проводил дорогих гостей в свой кабинет, подготовиться к выступлению.

– Наш администратор, – представил меня Гамнат, и директор с уважением протянул липкую ладонь.

Свободных мест в зале не было, сидели на ступеньках, приставных стульях. Гамнат вел вечер легко, публика ловила каждое слово, охотно отзываясь на шутки. Демонстрировали отрывки из фильмов, в том числе уже виденных мною, и я, к собственному удивлению, нашла их вовсе не такими дурными, как помнилось. Видимо обаяние Гамната изменило мое отношение к ним. По залу прокатывались душные волны обожания, я чувствовала их кожей, словно надо мной проносили включенную рефлекторную лампу. Гамнат их тоже чувствовал; когда, по моим расчетам, лампа достигала подмостков, он неуловимо преображался. Легкие шаги, которыми он мерял сцену, рассказывая и показывая разные эпизоды из актерской жизни, превращались в прыжки, так, будто он хотел подпрыгнуть от распиравшей его энергии и, пробив крышу кинотеатра, унестись в ночное небо.

После выступления, пока Гамнат и Юнона переодевались в кабинете, директор протянул мне конверт.

– Как договаривались. Можете не пересчитывать, все точно.

– Добре, – ответила я, сходу перевоплощаясь в администратора.

Толпа у входа в кинотеатр не рассеивалась, мы вышли через заднюю дверь, и директор лично отвез нас к приятелю Гамната. В машине я молча передала Юноне конверт, она так же молча спрятала его в сумочку.

Приятель жил во дворе, образованном небольшими домиками. Перед каждым домиком был палисадник, мы сидели в одном из них на толстом ковре, пили чай, немного водки, закусывая ягодами с огромных виноградных гронок. Луна висела над нашими головами желтая, словно лампа.

Разговор шел о каких-то знакомых, неизвестных и плохо понятных мне делах, и скоро я перестала слушать, погрузившись в свои бесконечные подсчеты и размышления: кто-кому-когда-что сказал и как-он-почему-зачем ответил.

С моей точки зрения, большинство людей, и я в числе этого большинства, постоянно проигрывают в жизни, неправильно решая ежедневные ситуации. К сожалению, моих аналитических способностей хватало только на видение неправильности. С тех пор прошло много лет, но я ничему не научилась: набитых шишек, увы, недостаточно для преодоления пропасти между наблюдателем и советчиком. Хорошим советчиком, а не болтуном-всезнайкой.

Из глубины размышлений меня вывел разговор о домике Бабура. По словам друга Гамната, на вершине горы собираются построить телевизионную антенну, одна из опор должна вонзиться точно в развалины медресе. Поэтому остатки фундамента снесут, на их месте выроют глубокий котлован и зальют бетоном.

Меня сильно подмывало спросить, что это за просветление такое, после которого начинается война, гибнут десятки тысяч человек, сжигаются города, исчезают народы. Задать вопрос я не успела, Гамнат вдруг напрягся, его спокойное лицо окаменело,

– Если они только притронутся к медресе, – сказал он, играя желваками, – я своими руками уничтожу тех, кто тронет с места хоть один камень.

Сидящие на ковре мужчины подняли руки и повторили жест Абая: протянув в сторону горы раскрытые ладони, сложили их ковшиком, и, словно зачерпывая невидимую субстанцию, поднесли к лицу.

Затем разговор снова перешел на местные новости, и я уплыла к своим берегам. Спать легли поздно, в открытое окно светила луна, звезды прятались среди листьев шелковицы. Я начала потихоньку погружаться в дрему, как вдруг увидела человека. Он висел над шелковицей, ухватившись за нее, будто ныряльщик за камень на морском дне и внимательно смотрел на меня. Его ноги были подняты вверх, тоже, как у ныряльщика. Я приподнялась на локте, не зная, что делать, он отпустил руку и уплыл вверх. Сон, очередной сон без разгадки….

Проснулась я рано, до рассвета, умылась и вышла во двор. Гамнат разминался на небольшой площадке перед воротами: подпрыгивал, отжимался, приседал.

– А, Танюша! – приветственно помахал он рукой, не переставая приседать. – Как у тебя со спортивной формой, в порядке?

– Вроде ничего, – я пожала плечами. – А в чем вопрос?

– Пробежаться можешь? Если можешь, гарантирую потрясающее зрелище.

– Ради зрелища можно и пробежаться.

– Ну, пошли.

Мы выбежали на улицу и затрусили мимо спящих дворов. Стояла молочная тишина утра, нарушаемая лишь журчанием воды в арыке и пеньем ночных птиц.

Через десять минут неспешного бега мы оказались перед горой.

– Наверх сможешь? – спросил Гамнат.

– Если не бегом, то смогу.

– Полезли!

И мы полезли прямо по глинистому откосу. Взбираться оказалось не тяжело, довольно пологий склон горы густо порос кустами, за ветки которых было удобно цепляться. Дожди проточили в глине множество ложбин и рытвинок, куда плотно упирались ноги.

Взобрались мы минут за двадцать, и, обежав громадные буквы лозунга, уселись на теплом фундаменте медресе. Раскаленные за день камни ночью не успели остынуть, сидеть было приятно и странно. На вершине стояла тишина, еще более глубокая, чем внизу, ее нарушало только посвистывание ветра в ржавых подпорках букв.

Ош покрывал туман, Ферганская долина темнела вдалеке, неразличимая в предрассветных сумерках. Облака уже пламенели, словно на картинах Тернера, глубокая синева неба потихоньку отходила, светлея, наливаясь голубизной. Над горизонтом проявились первые лучи, краешек солнца пробил черную полосу, больше, еще больше – и вот оно полностью поднялось, гигантская желто-красная глазунья.

Туман сник, опал, город выплыл из темноты, заиграл красками мокрых от росы крыш, загомонил, зашуршал.

– Пора, – поднялся Гамнат. – Что бы с тобой не произошло в жизни, помни – ты встречала восход на горе Сулеймана, в медресе Бабура.

Обратно к Хакиму нас отвез приятель Гамната: ехали не спеша, наслаждаясь утренней прохладой, врывавшейся в открытые окна старенького «Жигуленка».

– Вечером мы возвращаемся в Ташкент, – сказала Юнона. – Запиши наш телефон, мало ли…

Мы обменялись адресами, все так походило на начало прекрасной дружбы, что к горлу подкатил ком. Увы, увы!

«Друзья» стояли во дворе, собираясь на купание. Игоря и Юрате не было, как выяснилось, их отправили вчера вечером, даже ночью. Мирза вдруг сел, приказал включить свет, поднял Игоря и велел уезжать. Почему, зачем – никто не понял, да и не пытался: таинственны пути Мастера, непредсказуемы его поступки.

Гамнат подошел к Мирзе:

– Вам пакет! – и протянул конверт, полученный от директора кинотеатра.

– Абай неси, – отвел его руку Мирза. – Абай деньги знает.

Гамнат и Юнона пошли на половину Абая, я пристроилась к «друзьям», Мирза вышел за ворота, мы за ним и двинулись по уже знакомой дороге. Не успели отойти на сто-двести метров, как сзади послышался крик:

– Таня, Таня!

Мирза остановился. Подбежал запыхавшийся Толик.

– Абай просит Таню вернуться.

– Таня, ходи Абай, – распорядился Мирза, обернулся и пошел дальше.

– Ты знаешь, что случилось? – спросила я Толика.

– Не, откуда. Абай велел тебя вернуть, вот и все.

Абай с Гердой сидели в беседке, курили.

«Подзадержалась она у него, – с раздражением подумала я. – Меня так отправил после одной ночи…»

– Знаешь, Танюша, – произнес Абай, не успела я переступить порог беседки. – Не нравится мне все это. Старец Горы просто так во сне не приходит. Тем более – грозит. Уезжай-ка ты побыстрее, уезжай от греха. Дома, в Вильнюсе, он тебя не достанет. А здесь все его. Уезжай. Прямо сейчас, бери сумочку и беги.

Спорить возмущаться, отрицать? Бесполезно! С кем спорить, с Абаем? Что отрицать? Возможность Старца влиять на наш мир из Космоса? Ставить эксперимент на себе, нет уж, увольте.

– Спасибо, хоть предупредил. Больше ты мне ничего не хочешь сказать?

– Больше ничего.

Абай прикрыл глаза, и устало прислонился к стене беседки. Бедняжка! Наверное, тяжело поработал этой ночью!!!

Я выбежала из беседки, быстро нашла свою сумку и, хотела уже выскочит за ворота, как вспомнила о Гамнате. Надо бы попрощаться. На осторожный стук в дверь никто не отозвался. Я постучала еще раз, уже громче. Тишина. Значит – не судьба.

Если б знать тогда, что больше никогда его не увижу, стояла б под той дверью до вечера. Но знание, как правило, приходит слишком поздно, когда уже ничего нельзя изменить.

Я шла к автобусной остановке, кусая от злости губы. Наверное, обида слишком явно проступала на моем лице, идущая навстречу женщина вдруг остановилась и протянула мне огромный розовый персик.

– Съешь, съешь милая. И все будет хорошо.

Я поблагодарила и пошла дальше, а подаренный персик за первым же поворотом выкинула в арык. Кто знает, может эта любезная женщина – потомок ассасинов, посланец Хозяина Горы. Еще заснешь на веки вечные, качайся потом в хрустальном гробу в ожидании добра молодца...

Через сутки я оказалась в Одессе, в своей комнате, рядом с родителями, на улице моего детства. Меня ждал длинный, спокойный отпуск, наполненный книгами, размышлениями о пережитом, неспешном принятием решений. Но не тут то было – через неделю все пошло крахом.

Месячные, о которых так долго говорилось в Оше, так и не наступили. Я внушала себе, что это просто задержка, что так бывает, мало ли, но безмятежный отдых и покой пропали, не успев начаться.

Я никому не стала рассказывать, а набралась терпения и принялась ждать, но и на второй срок ничего не произошло. Сомнения рассеялись – я была беременна. Анализ крови, сделанный по указанию районного гинеколога, Марьи Петровны, знавшей меня с самых первых шагов по багряной лестнице женских беспокойств, однозначно подтвердил мое предположение.

–Почему не бережешься, дурында? – обругала меня Марь Петровна, расшифровав анализ. – Про аборт и не думай, можешь бездетной остаться. Замуж теперь иди, если знаешь от кого ребеночек.

– Знаю, – кивнула я головой. – Только замуж он меня не возьмет.

– Женатый, поди? – посочувствовала Марь Петровна.

– Да нет, не женатый, хуже, чем женатый.

– Хуже не бывает, – ответила состоящая в третьем браке Марь Петровна, и прочитала мне небольшую лекцию о поведении будущей матери.

Просиживая целыми днями на моем любимом Ланжероне, я попробовала взглянуть на события последнего года, как на литературный текст, применив к нему знакомые инструменты анализа. Оказалось, что мои приключения, несмотря на замысловатость сюжета, обладали весьма примитивной фабулой: увлеклась, влюбилась, забеременела, а он не хочет жениться. Добрая треть художественной литературы построена на такой ситуации. Не я первая, не я последняя…

От литературы все это отличалось тем, что я была внутри текста: любила Абая, сердилась на него и носила под сердцем его ребенка. Скорее всего, он и признать младенца не захочет, скажет – Мирза виноват. А Мирза укажет на Толика, он Таня качал, теперь женись. Не-е-ет, лучше я сама как-нибудь разберусь, без подсказок Мастеров и подмастерий.

Родителям я ничего не сказала, и к концу августа вернулась в Вильнюс, жить дальше. После долгих размышлений я решила не решать, предоставив ситуации разворачиваться своим чередом. В конце концов, ребенок от любимого человека, Мастера, не самое плохое приобретение в жизни.

С «друзьями» я решила не общаться, толку от них было мало: слепые котята, мяукающие красивые фразы, не понимая их смысла. Разговаривала я только с Вилией, но ходить к ней в гости избегала, не желая расспросов, рассказов, обсуждений и догадок. Беременность должна была стать явной еще не скоро, я рассчитывала отработать две четверти, а на декретный отпуск уехать к родителям. Им еще предстояло обо всем сообщить, но, как и когда – я пока не представляла. Потом, все потом, – с этой мыслью вставала утром и ложилась вечером, ходила на работу, занималась проблемами быта, читала, прогуливалась по желтеющей с каждым днем горе Гедиминаса.

Закончился сентябрь, октябрь подходил к середине, зарядили осенние литовские дожди, жара Ферганской долины представлялась чем-то немыслимо далеким.

В один из дней, когда серые пальцы дождя с самого утра стучали в оконные стекла, Вилия отвел меня в уголок учительской и голосом, полным затаенного восторга и тайны, произнесла:

– Знаешь, кто вчера ко мне приехал?

– Санжар?

– Нет!

– Толик?

– Нет!

– Мирза?

– Нет! Но почти правильно.

– Абай?

– Он самый! Позвонил по телефону, спрашивает, можно придти? Конечно, говорю, всегда рады, а ты где? А я, говорит, из будки звоню, рядом с вашим домом. Я чуть со стула не упала. Открываю двери – Абай! С каким-то мешочком, мокрый, стоит, улыбается. Проговорили чуть не до утра, он про тебя спрашивал, как живешь, чем занята. После уроков, пошли сразу ко мне, договорились?

Разве я могла сказать нет? Глупый персонаж, ведомый на ниточках всезнающим автором. Глупый, глупый персонаж!

Абай, одетый в джинсы и свитер Андрэ, совсем не походил на таинственного Мастера из каракалпакских степей. Меня он встретил очень тепло, даже поцеловал в щеку. Мы сидели на диване, пили кофе с бисквитами, посыпанными перцем, говорили о картинах Андрэ, о методе деконструкции Деррида, Шонберге, Хиндемите, Упанишадах, словом, вели обыкновенный интеллигентный треп. Абай чувствовал себя в нем, как рыба в воде, живо откликался на замечания, шутил, держался на равных, вовсе не подчеркивая дистанцию. Посреди разговора, когда Андрэ рылся в стеллаже, разыскивая альбом Красаускаса, а Вилия ушла на кухню заваривать очередную джезву, я тихонько сказала Абаю:

– Нам нужно поговорить. По серьезному делу. Только, пожалуйста, без раскруток.

Он промолчал, Андрэ принес альбом, Вилия вернулась с булькающей джезвой, и снова рассыпался бестолковый разговор ни о чем.

Через полчаса Абай откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Все сразу замолкли и в наступившей тишине, сквозь общеинтеллигентное выраженье его лица начали проступать черты Мастера.

– Душно, – сказал он, открыв глаза. Накурили. Хочу на воздух. Таня, составишь мне компанию?

Мы вышли вдвоем, сумерки валились на Вильнюс, словно снег.

– Покажи мне старый город, – попросил Абай.

Мы гуляли по Вильнюсу около двух часов: постояли у ратуши, покрутились по кривым улицам, послушали бой часов на башне перед усыпальницей литовских королей.

Пошел дождь, Абай распахнул зонтик, я взяла его под руку и чуть не заплакала от счастья. Мы прошли мимо университета, поднялись вверх и оказались на треугольной площадке посреди старого города, образованной пересечением трех улочек. На улицах и площадке было пусто, дождь разогнал прохожих, Вильнюс принадлежал нам одним.

Я остановилась под старым фонарем, висящем на цепи, перекинутой наискосок через улицу. Фонарь скрипел, покачиваясь от порывов ветра, стоя под зонтом, мы образовывали перевернутый треугольник, похожий на сечение пирамиды или наконечник стрелы, вонзившийся посреди треугольной площадки.

– Мне от тебя ничего не нужно, – сказала я, глядя в лицо Абая, – но хочу, чтоб ты знал. Я беременна, от тебя, буду рожать. Но мне ничего не нужно. Ничего, кроме твоей любви.

Он закрыл глаза. Желтый, колеблющийся свет фонаря, пробиваясь сквозь черный нейлон зонта, удлинял тени, заострял нос, выделял морщины. Выражение лица Абая напомнило первый вечер в Оше, признание, вырвавшееся из глубины груди.

– Держись подальше от нашей компании, Танюша,– вдруг сказал он, едва разжимая губы.

Я этого ждала, да, этого я и ждала, но все равно во рту стало горько, а ноги налились свинцовой тяжестью. Дождь уютно постукивал по зонту, желтые блики со скрипом метались над нашими головами.

Абай положил зонтик на плечо, неловко прижал его щекой, так, что я оказалась под дождем, стащил с безымянного пальца кольцо и тихо попросил:

– Дай правую руку.

Еще не понимая, в чем дело, я молча повиновалась, он надел это кольцо на мой безымянный палец, перехватил зонтик рукой и поцеловал в губы.

Обратно мы шли молча, тесно прижавшись друг к другу, и не было в моей жизни более счастливых минут, чем во время той неспешной прогулки. Мой любимый, мой муж, мой Мастер, шел рядом, крепко держа меня за руку, а его ребенок, наше общее продолжение, пока еще незримо, но вполне явственно, зрел во мне.

У дома Вилии дождь кончился, Абай закрыл зонтик, и перед самой парадной отпустил мою руку.

– Иди, Танюша. Я тебя позову.

Между самым счастливым и самым несчастным вечером прошло меньше двух недель. Вилия больше не звала меня, видимо, предупрежденная Абаем, а только приносила новости: приехал Толик, прилетел Гамнат, Абай отправил его обратно за Мирзой, прилетел Мирза. Андрэ предложил Абаю остаться в Литве, друзья соберут деньги, купят дом в деревне, на берегу озера, или даже хутор и сделают маленький город Мастеров. Выходные все провели на даче у Валентаса, двое суток раскрутки, гигантское количество водки, бессонные ночи. Видмантас напился и на коленях просил Абая посвятить его в Мастера, а Мирза послал его чистить замерзший туалет, тогда Видмантас обиделся и убежал пьяный в лес без пальто, нашли его через час, совсем синего, но уже трезвого, он не понимал, как очутился посреди леса в домашних тапочках. Приехал Воскобойников с Игорем маленьким, Абай начал собирать гвардию, особый отряд для важной работы. Все туда не попадут, только избранные. Избирать будет Абай, по только ему ведомым принципам.

Самая последняя новость перед трагедией была о вступительном взносе. Вступительный взнос – тысяча рублей, она с Андрэ уже заплатили, Вирга с Видмантасом тоже, не хочу ли я присоединиться?

Нет, я не хотела. Тысяча рублей – огромная сумма, почти годовая учительская зарплата, и, кроме того, деньги мне скоро понадобятся для совсем другой цели. Если Абай, захочет меня увидеть – позовет.

Вилия сделала большие глаза и замолчала, наверное, я не очень трепетно упомянула имя Мастера. «Ну и ладно, – подумала я, – пусть себе дуется». Меня с утра мутило, приступы дурноты сменялись волнами изжоги, поэтому ахи и охи Вилии казались детским лепетом.

Тем вечером я пошла спать рано, как только перестало тошнить, долго лежала, рассматривая танцующие по шторе пятна света. За окном дрожали на ветру уличные фонари, а под одеялом царили тепло и уют.

Мне приснилась Средняя Азия, молитва Мастеров в мечети ассасинов; жар Ферганской долины снова охватил мое тело, и вдруг страх, пронзительный страх вонзился в живот, словно искривленный ноготь Старца Горы. Страх все усиливался, переливаясь в нутряную, глубинную тоску, тоска перешла в отчаянье, физически ощутимое, как нескончаемый гудок паровоза. Я проснулась от голоса Абая, часы показывали глухую середину ночи, мои зубы стучали от пережитого ужаса.

– Таня, – звал голос из-за двери, – Танюша.

Чтобы пробиться сквозь обитые ватой двойные створки Абай должен был кричать во всю мочь, рискуя перебудить соседей – но это я сообразила уже потом, гораздо позже. А тогда, услышав зов, я вскочила с постели и побежала открывать. У двери что-то произошло, мне показалось, будто на мою голову рухнул потолок. Я упала на пол и потеряла сознание.

В себя я пришла, когда серый туман рассвета начал заполнять комнату. Тело затекло, руки и ноги замерзли и плохо повиновались, низ живота болел так, точно в меня всадили раскаленный кол. Я с трудом поднялась, по ногам скользили горячие ручейки: приподняв рубашку, я с удивлением обнаружила катящиеся вниз красные капли. Это была кровь, случилось плохое, нужно в больницу, как плохо жить без телефона, я с трудом оделась, напихала в трусики побольше ваты и заковыляла на улицу. К счастью, прямо рядом с домом ездок запоздалый выползал из такси, водитель окинул меня оценивающим взглядом и спросил: в больницу?

Оказалось самое худшее, то, о чем я не хотела думать – выкидыш. Меня уложили на операционный стол, выскребли остатки, и перевезли в палату – приходить в себя.

Сутки я пролежала пластом, отвернувшись к стене, жить не хотелось, боль не отпускала, и мысли, такие же надсадные, как боль, тоже не отпускали.

От Мирзы и Абая не беременеют – общеизвестный факт. Что же произошло со мной? Слабость Мастера? Любовь? Как я хотела в это верить! Раскрутка? И выкидыш тоже раскрутка? Невозможно, Мастер не может быть так жесток с учеником. Почему не может? В книгах остаются только истории с удачным концом, но ведь, несомненно, были и другие, закончившиеся не столь радостно и духовно. Когда дон Хуан приказал Кастанеде прыгать в пропасть, кто знал, чем закончится прыжок?

Ученик уверен, убежден: Мастер желает ему добра, владеет ситуацией и в конце все обязательно будет хорошо. Чем сильнее вера, тем больше шансов на благополучный исход. Абай цитировал Пушкина: «беспечной веры полн», таким должен быть ученик, чтобы спастись. А если Мастер – не Мастер? Или не совсем Мастер. А ученик верит и прыгает в пропасть! Он спасется? Достаточно ли для спасения одной веры в Мастера, безотносительно к тому, кем на самом деле является объект веры ученика. В книжках написано – достаточно, но можно ли настолько доверять книжкам? Тогда, кому верить, где правда? Мирза говорил: мне верь, – я поверила, и вот результат.

Только на следующий день мне пришло в голову позвонить в школу. Я ведь исчезла внезапно, не оставив телефона, не сообщив причину. Секретарша явно обрадовалась моему звонку.

– Мы уже не знали, где искать: дома тебя нет, соседи не в курсе. Хотели в милицию обращаться…

Узнав, что в больнице я по женской части, она долго пыталась выспросить причину, пришлось аккуратно осаживать ее на дальних подступах. Закончив разговор, я вернулась в постель, уткнулась лицом в стену и заснула.

Говорят, с горем нужно переспать. Я переспала с горем и родила лихо. Оно сидело на кровати у изголовья и тянулось ко мне фиолетовыми пальцами.

Разбудило меня прикосновение к щеке. Я боялась открыть глаза, все еще находясь под властью кошмара. Прикосновение повторилось. Вилия сидела возле кровати и молча плакала, кусая губы, очевидно, боясь разрыдаться во весь голос. Такое сочувствие умиляло.

– Как хорошо, что ты здесь, – неожиданно сказала Вилия. – А мы думали, тебя тоже арестовали.

– Арестовали!?

Честно говоря, сердце мое было неспокойно, я чувствовала, я знала – добром эти игры не кончатся. И Абай видимо подозревал, не зря отправил меня подальше.

Вилия отерла слезы и начала рассказывать, но спокойствие убегало от нее, рыдания то и дело прорывались сквозь струйку сбивчивой речи.

– Играли в карты у Вирги и Видмантаса. Все, кроме Игоря и Юрате, он в командировке, ставит спектакль в Рыбинске. Мирза, Абай, Гамнат, я была, Андрэ, Толик, Игорь маленький и Воскобойников.

– Лицом лысый, Клавдий-Публий? – не удержалась я.

– Нет, – удивленно дернулась Вилия, – с бородой, Владимир Петрович. Абай затеял в дурака играть, дураком каждый раз выходил Мирза. Играли долго, часа два, чай пили, потом водку. Потом пошел разговор о Мастерах новой школы.

– Старые, типа Игоря и Мирзы, – сказал Абай, – уходят со сцены. Орденом Менкалинанан теперь командую я.

Мирза только головой покачал.

– Космос, – говорит, – большой, места всем хватит.

А потом затмение какое-то нашло, я уже не понимаю, как оно получилось, Гамнат что-то спросил, вроде почему, или как. Абай его обвинил в мятеже и малодушии, Гамнат сначала удивился, а потом принял; мол, если Мастер говорит, значит, оно так и есть. Тогда Абай назначил ему наказание – каждый из присутствующих мужчин должен Гамната ударить. Начали с Видмантаса, он чуть хлопнул Гамната по груди, Андрэ тоже, Мирза, словно подчиняясь Абаю, по шее слегка наподдал, в общем – обычная раскрутка. Дошла очередь до Воскобойникова, Абай ему говорит:

– Гамнат сильный, очень сильный, ударь его, как следует, как надо!

Никто и сообразить ничего не успел, как Воскобойников подпрыгнул и ударил Гамната ногой в живот. По настоящему ударил, злобно. Гамнат зашатался, но выстоял, тогда Абай Толику кричит:

– Теперь ты давай, превзойди учителя.

Ну, Толик с разбегу ногой по голове, Гамнат опять не упал, только кровь из уха пошла. Я как сейчас его вижу, стоит, шатается, глаза удивленные, сам не верит, но молчит, терпит: Мастер велел – значит, так надо.

Потом Игорь ударил, потом снова Воскобойников. Они втроем, как волки, кровь почуявшие, набросились на Гамната и били его минут десять, на пол свалили, ногами стали пинать. Я попыталась их оттащить, они мне так локтем заехали, аж к стенке отлетела.

Успокоились, сели отдышаться. Гамнат на ковре лежал, весь распухший, в крови, а Абай опять говорит:

– Только этого мало!

Тут Вирга не выдержала, бросилась на Гамната, телом своим его покрыла.

– Не дам! – кричит, – не дам!

Ее оттащили, начали дальше бить. Я выскользнула из комнаты, побежала на кухню, к телефону, позвонила в милицию. Чувствовала – страшное происходит, неправильное.

Милиция быстро приехала, Абай велел не открывать – Толика у дверей комнаты поставил, сторожить, но Видмантас рванулся, отпихнул его в сторону и впустил.

Вызвали «скорую», увезли Гамната в больницу, да поздно – он умер через два часа. Нас всех доставили в отделение, допрашивали до самого утра, когда протокол написали, меня и Виргу отпустили.

Мужчины теперь в тюрьме, в Лукишках, что будет, я не знаю. Я вообще ничего не знаю, не понимаю, я как сумасшедшая, хожу по комнатам, руки дрожат, боюсь на улицу выйти. Вчера секретарша позвонила, тебя искала, спрашивала, не знаю ли где ты? Я решила, что и тебя посадили, а сегодня, когда к ней перезванивала и врала, будто грипп, она мне про тебя рассказала.

Вилия перестала сдерживаться и заплакала, я тоже зарыдала, и так мы плакали, наверное, час или два, пока не пришла медсестра с обедом.

– Да не убивайтесь вы так, – сказала она, выкладывая на столик поднос с тощим больничным обедом. – Молодая еще, родишь.

Вот и все. Из больницы я вышла через три дня, в полном недоумении и растерянности. Сразу поехала к Игорю, не к Мастеру, а к участнику, просто старшему и более опытному человеку.

Мы пили чай на кухне, долго разговаривали о пустяках, делая вид, будто ничего не случилось. Потом Игорь замолк, посмотрел на меня очень тепло и дружелюбно и сказал.

– Да, старушка, попали мы в историю. Но ты-то в ней с самого краю, так что, если в милицию вызовут, ни в чем не сознавайся и ничего не рассказывай. Твои поездки носили чисто развлекательный характер, отдых такой, туризм. В момент убийства ты была далеко, а все остальное – острова. И вообще я тебе советую, ты ведь в нашей компании человек новый, совсем недавно пришедший. Уйди на дно, ни с кем не встречайся, ни к кому не ходи, ежели к тебе придут – двери не открывай. Пропусти вал над головой, а как наступят лучшие времена – поговорим.

Но лучшие времена так и не настали. Спустя несколько дней, около девяти вечера ко мне позвонили. Я осторожно приоткрыла дверь и заглянула в образовавшуюся щель. За порогом стояла Юнона.

– Таня, это я. Ты можешь мне помочь?

Лицо Игоря возникло перед моими глазами. Не знаю, чем объяснить мое поведение, страхом, дурью, малодушием, но я совершила поступок, которого стыжусь до сих пор и не знаю, как избавиться от стыда.

– Нет, – сказала я, и начала закрывать дверь.

– Таня! – воскликнула Юнона, – ты хоть знаешь, где найти Виргу?

– Не знаю.

– Жаль, я так на тебя рассчитывала.

Юнона резко обернулась и ушла, прежде, чем успела закрыться дверь. Я вернулась в комнату, побродила по ней несколько минут и вдруг сообразила, что наделала. Наскоро набросив пальто, с трудом застегнув дрожащими руками молнию на сапогах, я выбежала на улицу.

Шел снег; крупные хлопья медленно валились вниз, покрывая выбоины, грязь и трещины тротуаров. В желтом свете фонарей улица выглядела сказочной, только роль злой волшебницы в этой сказке досталась мне.

Юнона исчезла, я искала ее больше часа, но безрезультатно. Когда на Высшем суде мне предъявят тот вечер, я низко склоню голову и соглашусь с любым наказанием.

Через две недели меня вызвали в Комитет государственной безопасности, на допрос. Значит, властям дело показалось серьезным, коль скоро его передали в КГБ. Я решила молчать, как Игорь советовал.

Следователь, молодой, интеллигентного вида литовец, говорил по-русски с легким акцентом, удивительно похожим на произношение Видмантаса. Улыбался он приветливо и держался непринужденно, и вообще, по всем данным, запросто мог сидеть на ковре рядом с камином. Для начала следователь выложил на стол пачку фотографий и предложил ознакомиться.

Я принялась перебирать снимки и чуть не охнула. Вот Мирза, я и Толик стоим на шоссе, поджидая автобуса до Нукуса, вот компания «друзей» купается в запруде, а я Крошечка-Хаврошечка, одиноко сижу на берегу, вот я с Гамнатом трусцой бежим по утреннему Ошу. Получается, нас хорошо пасли, отслеживали каждый шаг? Что же я могу добавить, если им все известно?

– Послушайте, – сказала я, возвращая фотографии на место, – если вы такие умные и всеведущие, почему вы допустили убийство? Почему не остановили, не ворвались, хотя бы не позвонили в дверь?

– Мы не всемогущи, – развел руками следователь. – Такого поворота событий никто не ждал. Черт знает, почему оно случилось. В этом мы и хотим разобраться. С вашей помощью.

– Вы правы – черт знает. Но не я. Мне нечего сказать. Я не была там той ночью, я вообще почти прекратила все связи с Мирзой и Абаем.

– Вам говорили, будто от них не беременеют? – спросил следователь.– Ведь говорили, правда?

Я, как дура, кивнула головой.

– Хочу вас разочаровать, почти все женщины, побывавшие в сакле Мирзы, прошли процедуру, недавно перенесенную вами. Кто по своей воле, а у кого само получилось. Вас просто использовали, сексуально использовали. Понимаете?

Я понимала. Он хотел разозлить меня, разозлить и вызвать обиду на Абая, а потом вытащить нужные ему сведения. Нет. Ни за что.

– Ну, как хотите, – спустя полчаса сказал следователь, уразумев, наконец, что говорить я не собираюсь. – Только учтите: такое поведение несовместимо с высоким званием советского педагога. Вы меня понимаете?

Я кивнула, хотя в тот момент плохо соображала, о чем он говорит. Понимание пришло через неделю, когда директор школы, вызвав меня в свой кабинет, вежливо объяснил, что работа по воспитанию подрастающего поколения несовместима с моим образом жизни, и поэтому он просит меня подать заявление и оставить пределы вверенного ему учреждения.

Я уволилась и вернулась в Одессу. После года безуспешных попыток найти работу – меня не хотели брать ни в одну школу, несмотря на явную нехватку учителей, – устроилась на полставки в Музей, чуть ли не пыль с картин вытирать. Там и работаю по сегодняшний день. Наш челн раскололся, но, хоть гроза и выбросила меня на берег, жизнь не задалась, пошла вкривь и наперекосяк, и винить я могу только саму себя. Свое любопытство.

– А что произошло с Мирзой, Абаем? Чем кончилась вся эта история? – спросил я.

Таня глубоко вздохнула, и устало провела ладонями по лицу.

– Был суд, Абай получил пятнадцать лет строго режима, Воскобойников тринадцать, Мирза двенадцать, Игорю маленькому и Толику дали по восемь, Андрэ и Видмантасу два.

С тех пор прошло восемнадцать лет, Мирза вышел, живет в Ташкенте, Игорь большой купил ему дом, дела у Игоря идут хорошо, он все еще Мастер, как видно, людей, боящихся жить самостоятельно, всегда хватает. Что стало с Воскобойниковым, Игорем маленьким и Толиком, я не знаю, моя связь с Вильнюсом и «друзьями» прервалась навсегда. Абай умер спустя шесть лет от туберкулеза, умер сам или ему помогли, неизвестно; рассказывали, будто Юнона поклялась, что живым Абай из тюрьмы не выйдет. Вокруг Мирзы опять собираются люди, величая его пиром, человеком, близким к Богу, дервишем, Мастером. Глупцы не умирают, а только меняют друг друга.

Она умолкла. Впервые за несколько часов в комнате повисло молчание.

– Таня, – разорвал я давящий круг тишины, – как вы думаете, для чего они убили Гамната?

– Я сама не понимаю.

Она сморщилась, словно от боли. Морщинки, будто полоса ветра на воде, мелкой рябью осыпали ее лицо, и снова разгладились.

– Все прошедшие годы я пыталась разгадать: зачем Абаю понадобилось это убийство? Смерть Гамната была ненужной, бессмысленной, она противоречила всякой логике, спутала игру, перемешала карты. Гамнат – самый преданный, самый богатый и самый известный из учеников, одним своим именем открывал перед Абаем огромные возможности. И почему Мирза не остановил избиение, ведь скажи он хоть слово, все бы прекратилось в ту же секунду. А убийство моего ребенка, как оно связано со смертью Гамната?

– Может быть, Гамнат им мешал? Он ведь был харизматичен, его любили, завидовали.

– Нет, нет, исключено. Да и не стал бы Абай из-за такого убивать. Вообще, убийство и Абай – это совершенно противоположные вещи. Он излучал добро, сострадание, бросался на помощь каждому. Помните наш разговор в квартире его родителей? Тогда маска гуру упала с его лица, и под ней оказался страдающий, одинокий человек. Он не врал, я точно знаю, невозможно так ловко врать, столь искусно притворяться.

– Можно, Таня, еще как можно. Вам трудно быть объективной, вы ведь любили его.

– Любила.… И до сих пор люблю. Несмотря ни на что. И с годами у меня возникло некое объяснение, тому, что произошло.

Она замолкла и поглядела мне в глаза, словно оценивая, стоит ли делиться сокровенной тайной.

– Я думаю, что, начиная игру с Силами разрушения, люди, в конце концов, становятся игрушкой в руках этих Сил. Космос, или кто там еще, люто подшутил над Абаем. Его поманили, завлекли, а потом использовали, насладившись возникшей энергией злобы.

Иногда мне кажется, будто к дому Вилии была приставлена невидимая воронка, сквозь которую Силы высосали до дна черную экспансию смерти. Смерть для них лакомство, любимая пища, они ищут, они создают ее, влияют на умы, устраивая перевороты, провоцируя войны. Силы Зла забрали моего любимого, убили мое дитя, разрушили мой мир.

– То, что вы говорите, Таня, похоже на правду. Не на всю, конечно, но на правду. Экстрасенсорные супер-способности иногда оказываются западней, ловушкой, подстроенной Злом. Это вы поняли верно. Про все остальное я должен подумать: картина, нарисованная вами слишком сложна, чтобы разобраться в ней с помощью одной беседы.

Таня отвернулась. По внешнему карнизу окна, суетливо вспархивая крыльями, топтались голуби, словно прислушиваясь к нашему разговору. Происшедшее сильно повлияло на психику Тани, и немудрено, ведь само Зло прошло рядом с ней, ударило, вертануло волчком и отбросило в сторону. Так она вертится до сих пор, не в силах остановить безумное кружение, выйти из мертвого круга вопросов без ответов.

Что я мог сказать ей? Что люди опять оказались не добры и мудры, а жестоки и глупы? Что похоть и жажда власти по-прежнему сводят их с ума, отбирая немногие крупицы здравого смысла? И что спасти человечество способна лишь психометрия, но ее мир не принимает всерьез. Мир слишком мал, чтобы вместить мудрость психометрии, и поэтому он смеется ей в лицо, грубым смехом нищего, принявшего подаренный ему бриллиант за дешевую стекляшку.

Таня сидела передо мной, откинувшись на спинку кресла, чуть вытянув ноги в черных полусапожках. Кожа на квадратных носах сбилась и, хоть поврежденные места были тщательно закрашены кремом, но поверхность блестящей после «бархатки» кожи в подкрашенных местах сникла, ровный бег глянца нарушали матовые провалы ссадин. На никелированных пряжках чернели остатки ваксы, обидное упущение, сводящее на нет усилия чистки, правый каблук был стоптан, набойка вытерлась почти до кожи, еще немного, и понадобится солидный ремонт. В Реховоте уже давно перестали чинить обувь, попросту выбрасывают износившуюся пару и покупают новую, сапожник – умирающая профессия. В Одессе, судя по Таниной обуви, перспективы у представителей этого ремесла более благоприятны.

Длинная юбка почти прикасается к обрезу полусапожек, оставляя небольшую щель, сквозь нее видны чулки, или гольфы, или колготки – разобрать невозможно. Есть несколько видов чулок, дорогие, как правило, гладкие, телесного цвета с искрой, плотно облегающие ноги. На Тане мутноватые, с хаотично разбросанными рисками, наверное, самый дешевый сорт. Почти убежден, что пальцы давно проделали в них небольшие отверстия, сквозь которые поблескивают ногти. Возможно поэтому Таня, в отличие от Лоры, не сняла полусапожки, хотя на вид обувь выглядит отсыревшей.

Юбка темно-зеленая, твидовая, приятной на взгляд фактуры. Достаточно свободна, чтоб не подчеркивать фигуру, но и вполне узка, чтобы не разметываться при быстрых движениях. В твиде симпатичны выступающие бугорочки, образующие затейливый рельеф, особенно когда материал натянут, как сейчас, коленями Тани.

В юбку заправлен черный свитер гольф, с воротником под самое горло, тонкий поясок темно-зеленой кожи ладно отделяет верхнюю часть от нижней. Застежка на поясе – две серебряные змеи, переплетенные то ли в схватке, то ли в любовном объятии.

Руки покойно лежат на подлокотниках кресла, ровно подстриженные ногти покрыты бесцветным лаком, безымянный палец правой руки украшает серебряное кольцо. На кольце орнамент: три ниточки, выходящие из одной точки, за ним значок, напоминающий зеркальное отражение номера и рогатка, с кокетливо отставленным вбок хвостиком. Дальше не видно, мизинец прикрывает.

Затрещал телефон. Надо попросить М. Стороженко заменить аппарат. Этот музейный экспонат слишком беспощадно трезвонит.

– Товарищ!– Мотл слегка обеспокоен. – Товарищ, ты на часы смотришь?

Ого, без пяти три. Он ведь предупреждал – ровно в три уезжаем в Николаев.

– Хорошо, Мотл, я скоро.

– Не скоро, а прямо сейчас. Жду тебя в фойе. Хоп, товарищ.

– Хоп.

Пока я говорил, Таня поднялась с кресла, надела курточку.

–Я сама уже все поняла, пока рассказывала, – она благодарно посмотрела на меня, словно получила исчерпывающий ответ на свои вопросы. – Меня ведь никогда так не слушали. Вы как зеркало: заглянула, увидала себя и поняла. Спасибо, спасибо большое!

Таня прильнула на мгновение к моему плечу и, резко повернувшись, выбежала из номера. У меня на щеке медленно остывал отпечаток ее губ.

Надо бы в душ, но когда? Ладно, один раз можно обойтись своими силами. Я оделся и не спеша, вышел из номера. За дверью с пылесосом наизготовку стояла коридорная.

– – Звыняйте, я чэкаю, чэкаю, щоб не завадыты, – она посмотрела на меня с нескрываемым уважением. – Хотила вжэ постукаты, та жинка выйшла.

– Пожалуйста, пожалуйста, я ухожу.

Толстая ковровая дорожка, тщательно вычищенная, мягко вбирала подошвы моих ботинок.

«Н-да, у меня начинает складываться сомнительная репутация; второй день подряд запираюсь в номере с женщиной, и каждый раз с другой. Но ничего не поделаешь, люди всегда льнут к психометристам, об этом предупреждал еще Ведущий нашего курса в реховотской школе. Предупреждал и предостерегал:

– Психометрист – тот, кто прислушивается. Слушать вас учат и научат, но, как и всякий духовный инструмент, умение слушать нужно скрывать. Человечество страдает от отсутствия внимания, или от кажущегося отсутствия внимания. Все хотят говорить и почти никто – слушать, поэтому желающие высказаться слетаются к человеку, обладающему столь редкостным умением, словно пчелы на мед. Большую часть вы просто обойдете, отринете, но с некоторыми придется вести разговор, и тогда вы должны уподобиться толстому ковру: речь рассказчика мягко утопится в толще вашего внимания, а затем, осторожно вытолкнется наружу. Впустить в себя другого человека означает разделить его судьбу, принять, перетащить часть его наказаний и заслуг. Психометристы не нуждаются ни в чужих заслугах, ни, тем более, в чужих наказаниях, они идут своей дорогой. Они другие, и путь у них другой.

Тогда, много лет назад, Ведущий казался мне просветленным мудрецом, а каждое слово его – истиной. Впрочем, так оно и должно быть, иначе невозможно ничему научиться. Сегодня, спустя жизнь, я смотрю на вещи иначе и дорого бы дал за возможность поговорить с Ведущим. Но где он, в каких краях ищет просветления, у какого Мастера пытается пробить толщу, отделяющую нас от Космоса.

Я закончил мысль и невольно вздрогнул. Насколько, все же, похожа лексика и риторика шарлатанов на подлинное учение, действительно, как обезьяна на человека. Сколько раз на своих лекциях я повторял ученикам это сравнение и вот, только сейчас, на собственном опыте понял, как оно верно. На собственном опыте? К счастью – на опыте Тани, я бы вряд ли попался в такую ловушку, даже в Танином возрасте. Кстати, события, о которых она рассказывала, произошли восемнадцать лет назад. Тогда, после окончания университета ей было примерно двадцать два, двадцать три, значит, сейчас за сорок. Никогда бы не сказал, меньше пятидесяти ей дать невозможно!

Мотл разговаривал по сотовому телефону, увидев меня, он взмахнул свободной рукой в знак приветствия и, сложив пальцы щепотью, покачал сверху-вниз – подожди, мол, минутку. Я отправился сдавать ключ.

М.Стороженко устало улыбнулась из-за стойки.

– Вы отсюда вообще не уходите? – спросил я, протягивая тяжелый брелок.

– Иногда, – на сей раз, улыбка усталой блондинки показалась мне несколько вымученной. – Случается и ночую здесь, – она кивнула на маленькую железную дверь в стене, украшенную яркими плакатами авиационных компаний. – Раньше в гостинице работало пятьдесят человек, после приватизации осталось десять. Четыре уборщицы на восемь этажей, две горничные, два охранника и две девушки на приеме. Сменщица моя сейчас болеет, вот и приходится не уходить с работы сутками.

– А муж? – задал я провокационный вопрос. – Муж не жалуется?

– Не жалуется, – вздохнула блондинка. – Мы давно развелись, он теперь на другую жалуется. Дочка вот хнычет, маму видит редко. Хорошо еще, что бабушка с дедушкой пока в силе, растят ребенка.

– Ну, вы хоть деньги зарабатываете, – уважительно произнес я, –сверхурочные, наверное, хорошо оплачиваются.

– Да какие там деньги! Еле хватает на еду и одежду. Дождешься милостей от Бачея!

– От кого?

– О хозяина гостиницы, Бачея. Держит всех на коротком поводке, знает, сколько глаз на это место зарятся! Так моя жизнь и проходит в одиночестве: с такой работой ни замуж выйти, ни друга завести! А он, хоть бы добавил немного, подарок какой иногда кинул! Только рыщет, сердитый, по гостинице, будто кроме постельного белья тут есть, что украсть. Потом в кабинет приглашает, на беседу о трудолюбии, а сам за пазуху норовит заглянуть.

Разговор с блондинкой принял многообещающий поворот, она уже приготовилась раскрыться передо мной, словно устрица, и продемонстрировать жемчужину души, но тут подошел Мотл.

– Вижу, товарищ, что беседы с женщинами тебя не утомляют!

– Отчего же, – я двинулся от стойки к выходу, негоже мадам Стороженко наши разговоры слушать. – Утомляют, только не сильно.

– А я тебя предупреждал: Таня может заговорить до умопомрачения, – ворчливо упрекнул Мотл. – Зачем соглашался?

В его голосе проскользнул огонек скрытой ревности, и мысль о его романе с Таней вновь всплыла в моей голове, но я оттолкнул ее обеими руками.

–Стой, – продолжил Мотл, останавливаясь перед самой дверью. – Прежде чем усядемся в транспорт, хочу тебя предупредить. Заведующий центром выделил для твоей поездки свою машину вместе с шофером, так что поедем удобно, но учти – шофер – бывший майор КГБ.

– Небось, из отдела по психометрии?

– Молодец, догадался! Именно оттуда. Когда органы разогнали, он со товарищи оказался на улице и пошел устраиваться по специальности. А по его специальности только с криминальными структурами иметь дело. Тут как раз Международный конгресс психометристов открыл в Одессе филиал, он и кинулся к нам, своим бывшим подопечным. В бытность майором зла он никому не чинил, так, мелко пакостил по долгу службы, зато право на ношение оружия и связи у него остались. Вот его и взяли, со товарищи, кого водителем, кого охранником, кого сторожем. Раньше они охраняли власть от психометристов, а теперь наоборот – психометристов от власти. Дядька он, кстати, совсем даже неплохой. Но мало ли. … Сам понимаешь.

– Понимаю.

Неплохой дядька, приветливо улыбаясь, выскочил из скромной «Тойоты» и протянул руку.

– Николай Васильевич. Это я ведь вас встречать должен был в аэропорту, да Мотл перехватил. Здоровэньки булы!

Рука у него оказалось открытой и теплой, без заднего плана, а старательно надетый картуз психометриста, в сочетании с большой кобурой на правом боку, придавал картине фантасмагорический оттенок.

– Я вашего батьку добрэ пам’ятаю, – радостно рассказывал бывший майор, пока машина выбиралась из города. – Як вин там, у Риховоти псыхомэтричному?

– Хорошо, спасибо. Вы с ним встречались?

– Щоб зустричатыся, так ни, но дело его изучал, я ведь усих псыхомэтрыстив одесских по именам и в лицо до сих пор пам’ятаю.

– И краснодеревщика помните!

– У-у-у, – уважительно протянул майор, – вашего прадедушку. Конечно, большой был человек, не чета нынешним. Какие нынче психометристы, так, трава да цветы полевые, а этот был дуб! Дуб в окружении дубов!

От волнения он плавно соскочил с языка коренной национальности на привычный русский. Я еле удержался от смеха. Николай Васильевич понял, что переборщил, и примолк.

Нет ничего более уютного на свете, чем поездка в автомобиле под дождем. Равномерное постукивание «дворников» напоминает ход часов, монотонный шум ливня, под мостами и деревьями сменяется редкими ударами тяжелых капель о крышу. Вывернутые наизнанку, безжалостно брошенные у обочин, зонтики, похожи на трупы загнанных лошадей. Они не дошли. А мы дойдем, доедем под тихую музыку, шелест воды и тиканье «дворников».

На панели водителя, рядом с пепельницей пришпилен какой-то текст, напечатанный крупными буквами, Присматриваюсь и не верю своим глазам – это же описание медитации, которую начинающие психометристы проделывают, выходя из дома. У более продвинутых упражнение настолько въедается в обиход, становясь частью распорядка, что уже не нуждается в концентрации внимания.

Майор замечает мой взгляд.

– То мне ребята напечатали, – охотно поясняет он. – Как выезжаю из гаража, останавливаюсь и читаю внимательно. Ну, шоб аварии не произошло и прочее такое. Мало ли на дороге, как обернется. Работает сказивка, уже год с ней езжу и, тьфу-тьфу, ни одного наезда.

«Тойота» катит по Пересыпи, слева безжизненные останки одесской промышленности.

– Город мертвых, – кивает Николай Васильевич. – Сотни тысяч людей тут кормились, куда только продукцию не отправляли, в десятки стран мира. А теперь некрополь. Добили державу! – и он еще раз, но уже горестно, покачивает головой.

«Таню я успел отключить, судя по всему, Абай ее закрыл на себя и унес связь за черту реальности. Никакой особой энергетики в ней я не обнаружил: обыкновенная женщина, рядовые способности, и вряд ли когда– нибудь были иными. Такое не меняется, или оно есть, или его нет. А россказни об удивительном даровании – обыкновенная приманка, крючок, на который ловят новичков».

Начало смеркаться, мы выехали из Одессы и неслись по дороге, плотно обсаженной кустарником. Летом ветви ольшаника, полные цветов и листьев, образуют живую ограду, но сейчас, осенью, сквозь мокрые голые сучья светились огни деревенских домов, редкие фонари на перекрестках. Промелькнул и сгинул ржавый плакат, наверное, еще советских времен.

«Удвой удой, утрой удой, не то отправим на убой!»

Составители, как видно, взывали к совести доярки, угрожая расправой над любимой буренкой, ежели та не отзовется на призыв. А может, плакат обращался напрямую к корове.

Завеса облаков вдруг разошлась, выглянуло черное небо с остро поблескивающим созвездием прямо по курсу движения машины.

– Звезда полей над отчим домом, – произнес нараспев Мотл, – и матери моей печальная рука.

– Ну, яка тут звезда полей? – отозвался майор. – То ж созвездие Орион.

– Капелла,– мечтательно произнес Мотл. – Звездная козочка.

– Та ни, – поправил Николай Васильевич, – Капелла в созвездии Возничего. У меня по ориентации всегда пятерки были, небесную науку я назубок знаю.

– Возничего, так Возничего, – согласился Мотл. – Другой бы спорил, а я не стану.

Некоторое время ехали молча, иногда серый туман наползал на дорогу, майор сбрасывал скорость и нервно постукивал пальцами по рулю. Впереди появилось ярко освещенное пятно, и скоро мы оказались рядом с группой нарядных строений из белого камня под высокими черепичными крышами. Здания стояли кругом, а посредине возвышалась башня, похожая на маяк, из ее вершины вертикально в небо уходил луч прожектора.

– Это еще что такое? – спросил я водителя.

– Новые украинцы, – хмыкнул он, и в усмешке одновременно отразились пренебрежение и зависть. – Деловары дачи себе настроили. Раньше тут озеро было, лещей хороших брали, окуня опять же, так они, сучьи диты, откупили землю, озеро загородили, забор поставили, ни подойти, ни выйти. Чисто крепость, с хреном посередке.

– Ибетлин, понимаешь, – в тон майору вступил Мотл. – У кого доход меньше десяти тысяч в месяц, вешают на рогах башни.

– Завсегда ты утрируешь, Мотл, – ответил Николай Васильевич. – Никого тут не вешают, разве собакой потравят, ежели через забор полезешь.

– Откуда ты знаешь про Ибетлин? – спросил я, обрадованный эрудицией Мотла.

– Что я, в Реховоте не бывал? Бывал, и не раз, и у главного Мастера Х. упражнения делал, в доме собраний.

– Тебе удалось прорваться в зал?

– Хм, – хмыкнул Мотл. – Было трудно, но я пробрался.

– Кто же тебе рассказал про Ибетлин, ведь о нем почти никто не знает?

–Один твой старый знакомый. Он, кстати, сейчас недалеко от нас.

– В Одессе что-ли?

– Скажем так.

– И кто это?

– Он просил не рассказывать. Ты должен узнать его сам.

– Мотл, перестань меня интриговать, что за детские игры! О ком идет речь?

– Ты должен узнать его сам.

Ситуация начала приобретать забавный характер. Неужели, сам того не понимая, я оказался у цели своего путешествия, и Мотл подает мне знак – Мастер рядом. Впрочем, ничего забавного тут нет, я ведь с самого начала подозревал, что Мотл ведет странную игру: стиль его поведения явно не совпадает с продвинутостью в психометрии. Он все время притворяется, рядится этаким балагуром, чуть не дурачком, дабы избежать лишних расспросов.

Мы выехали на мост через залив, внизу, едва освещенная желтым светом фонарей, свинцово колыхалась ледяная ноябрьская вода.

– Вже Николаев, – сказал майор, тыча рукой в темноту. – Прыихалы.

– А почему темно?

– Та свет экономят.

Поездка по ночному городу производила более чем странное впечатление: электричества не было не только на улицах, но и в домах, громады зданий, освещенные единственно светом проезжающих автомобилей, угрожающе нависали над прохожими, робко пробирающимися в дрожащем свете ручных фонариков.

– Послушай, профессор, – вдруг сказал Мотл, – Ты про Пушкина больше не рассказывай. Выдай из истории психометрии, типа Оливии, или Гамнета. Не засуши публику, ребята тут молодые, полны энтузиазма, не засуши.

«Тойота» остановилась перед помпезным Домом Культуры, построенном в псевдоклассическом стиле, громады колонн уходили в темноту, во всем здании светилось всего несколько окон.

– Я тут обожду, – сказал Николай Васильевич, паркуясь рядом с крыльцом, – на свету. Мало ли какая сволочь болтается, потом чини машину….

«На свету» было явным преувеличением; крыльцо освещала тусклая лампочка ватт на двадцать пять, огромные двери с тяжелыми литыми ручками, изваянные, словно врата, зыбко мерцали в ее дрожащем свете. Вот теперь замысел создателей этого шедевра архитектуры оказался воплощенным в полной мере: окутанное мраком здание действительно напоминало Храм, наполненный таинством, пронизанный ужасом и тревогой.

Аллегория получилась вполне реальной, ведь Культура, несмотря на помпезность постройки и пышность форм, в конечном итоге оставляет человека в темноте невыясненных вопросов, из которой выползают чудовища страстей. Таня не зря обижалась на своих профессоров: промучив ее столько лет, переполнив голову анфиладами вычурных знаний, они выпустили девушку в мир неподготовленной к реальной жизни. Научившись хорошо анализировать тексты, Таня оказалась не в состоянии критически оценить жуликов и шарлатанов, вооруженных знаниями в той области, о которой Таню не удосужились поставить в известность. Впрочем, и сами профессора с легкостью проваливались в западню, накалываясь, точно бабочки на иголку, на меч Мирзы: не зря же Абай говорил, что из докторов и кандидатов наук, перебывавших в их сакле за полгода, можно было бы с легкостью составить научную конференцию.

В здании стоял промозглый, застарелый холод, как видно, на отопление денег тоже не хватало. Огромный холл, совершенно пустой, освещался такой же тусклой лампочкой, как перед входом, у двери, в тулупе и валенках, живописно возвышался вахтер – старый дед, весь обросший седой бородой.

– Куда путь держите? – провозгласил он, демонстративно загораживая дорогу.

– На собрание психометрического общества, – отозвался Мотл. – Неужто вы меня не признали? Я же Мотл, а это наш гость, психометрист из Реховота.

– Признать-то, может, и признал, – сурово отвечал дед, – а спросить положено. Нас тут не на чай-сахар поставили, а службу нести.

Ну-ну, хоть стой, хоть падай! Такие живописные типы остались, наверное, лишь в глухих местах, без света и отопления. Впрочем, его лицо мне откуда-то знакомо, у меня ведь абсолютная память на лица, но вспомнить не удалось. Возможно, просто расхожий типаж, для полного соответствия берданки не хватает.

Мы поднялись на второй этаж. Мотл, придерживая меня за рукав, словно опасаясь, будто я упаду на темной лестнице, негромко сообщил.

– Очень интересный дед, горит психометрией, ходит на все уроки, аккуратно записывает упражнения в тетрадочку, пробует выполнять. Семьи у него нет, свободное от службы время просиживает с ребятами из общества. Продвигаться ему тоже некуда, какое продвижение в его возрасте, разве что к последней черте, но своим присутствием он придает занятиям этакую ретроспективу, солидность, что-ли. В общем, полезный в нашем деле человек.

В небольшой комнате собралось около тридцати девушек и парней, действительно, совсем юных. От их дыхания, свежего тепла молодых тел, воздух нагрелся: большинство расстегнули куртки и пальто, усевшись на стульях в непринужденных, расслабленных позах.

Комната, судя по всему, использовалась для занятий по психометрии; на стенах висели плакаты, объясняющие структуру психики человека, портреты Мастеров, последовательность выполнения упражнений. Словом – обычный кабинет в обычной психометрической школе. Мрак за окнами, тишина полупустого здания и холод промерзших стен придавали хорошо знакомым таблицам новый вкус. Я решил не тратить времени на вступление и, поздоровавшись, сразу пустился в рассказ.

«Это произошло в те давние времена, когда весь юг, все огромное пространство, составляющее Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустыней. Богато и плодородно раскинулась земля, орошенная быстрыми потоками прозрачной воды, крепко цвели на ней пахучие травы, тучами перелетали с места на место выводки диких куропаток. Всем хватало места для счастья на этой прекрасной земле, всем, кроме человека.

По обычаям той нестройной и смутной поры не воздвигали люди ни крепостей, ни замков, а как попало ставили соломенное жилище, думая: «зачем тратить на избу время и деньги, когда все равно снесет ее татарский набег или буйная и бранная толпа запорожского войска»... Жизнь начиналась лишь там, где существовала центральная власть. На севере и западе стояла Речь Посполитая, на востоке – Россия, все остальное оставалось пустынным и неустроенным, будто в начале Творения, и ждало организующего начала.

В одном из небольших городов Речи Посполитой, недалеко от границы с великой степью, под защитой крепких стен и сильного гарнизона, расцвела небольшая община психометристов, выбравшая запрещенное всеми Мастерами направление: милитантную психодинамику. Традиционная позиция психометрии по отношению к окружающему миру была сформулирована еще отцами-основателями: начинающий войну всегда проигрывает. Можно победить в одной битве, в другой, в третьей, но, в конечном итоге, найдется враг сильнее тебя. Выигрывает тот, кто уклоняется от боя, пропуская вал над головой, спокойно занимаясь своим делом и позволяя «великим мира сего» крушить друг друга в беспощадных схватках.

Психометристы города Н., я специально не называю его имя по причине, которая прояснится по мере рассказа, вступили в бой на стороне Речи Посполитой. Удивительные способности, открывающиеся в человеке занятиями психометрией, они превратили в оружие, поставив его на службу польской короне. Чем это закончилось, я сейчас расскажу.

Несколько десятков лет психометристам, называемым в нашей литературе милитантами, удавалось сохранить в тайне свое участие в вооруженных столкновениях. Тогдашний воевода города Н., хорошо понимая, насколько важен фактор внезапности, также тщательно скрывал новое оружие. Милитанты обычно придавались конным отрядам в качестве поваров или конюхов, об их истинном предназначении, кроме сотников, никто не догадывался.

Отряды забирались далеко в степь, преследуя дикие ватаги запорожцев или орды татар. Догнав врага, польская конница, уходя от боя всяческими маневрами, тянула время, дожидаясь ночи. Когда опускалась темнота, милитанты проникали во вражеский стан, и на следующий день козацкие полковники или татарские беи начисто теряли возможность управления боем, подобно Наполеону под Ватерлоо. О причине императорского насморка, я рассказывать не стану, об этом знает каждый начинающий психометрист.

И без того плохо скоординированные толпы козаков или татар, потеряв командование, быстро рассеивались точными ударами конницы. Победа выглядела настолько естественно, что о вмешательстве посторонних сил никто не мог предположить.

Воевода донес об удачном опыте королю, и тот уже подумывал издать специальный указ, приравнивающий общину милитантов к монастырю, с дарованием привилегий, обширных угодий и освобождения от налогов. Разумеется, не бескорыстно, милитанты должны были выставить на королевскую службу десятки бойцов. Перед движением возникла опасность превращения в орден, подобный Тамплиерам, но Космос решил иначе.

В одну из весен весь польский юго-запад сделался добычею страха. Пронесся слух: «Запорожцы! Показались запорожцы!» Все, кто мог спасаться – спасался. Но часто бывало, что козаки возникали в тех местах, где их менее всего могли ожидать, возникали вдруг, являясь ниоткуда, – и все тогда прощалось с жизнью.

Пожары охватывали деревни, скот и лошади, которые не угонялись за ватагой, убивались тут же на месте. Дыбом становились волосы от свидетельств свирепости запорожцев: разбитые о стены домов младенцы, отрезанные груди женщин, содранная с мужчин кожа. Не одни белоснежные руки поднимались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые криками, от которых содрогнулась бы сама земля, земля, но не козацкое сердце. Не внимали мольбам жестокие козаки, и, поднимая копьями младенцев, кидали в огонь к матерям.

– Ничего не жалеть, – приговаривали седоусые полковники, и по слову их совершали ватаги свое хмельное лиходейство.

Невиданным злодеяниям своим всегда находили козаки смысл и оправдание. Коль попадался на их пути татарский стан, говорили, что воюют за святую православную веру, чтоб долго стояла она на погибель всему басурманству. А ежели налетали на польский город или окружали монастырь, то пили сперва по чарке пенной горелки за всех христиан, какие ни есть на свете, а после кляли вражьих ляхов, продажных псяюхов, панских недовертков, жирных ксендзов католических и, перекрестясь, пускали дымом и разором вредное маетство.

По свидетельству историков, в промежутках между набегами козаки почитали скучным заниматься изучением какой-нибудь дисциплины или выполнением какой-нибудь работы: кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях-лугах: все прочее время отдавалось пьяной гульбе – признаку широкого размета душевной воли. То был бешеный разлив веселости, не ограниченной ничем и никем: козаки забывали родных, плевали на свое прошлое, на мать, породившую их, на воспитавшего отца, и не было у них ни угла, ни кола, ни семейства, кроме таких же, как и они, беспечных бражников.

Гульба продолжалась с утра до вечера, пока в карманах звенела возможность, и награбленное в походе добро не стало еще добычей шинкарей и торгашей. А как заканчивалось добро, собирались козаки в новый набег, потому как негоже доброму человеку быть без битвы, и все одно с кем воевать, только бы воевать.

Первоначальная история козаков связана с Черными Клобуками (колпаками) – наемниками, которые несли службу в северочерноморских колониях Генуи или пополняли дружины крымских ханов. В рядах тех и других, заметную роль играли ближайшие потомки Торков и Берендеев, известные летописцу, как народы турецкого происхождения, поэтому принятое ими христианство имело наносной характер. Оттого и недороги были вольному бешенству ни монастыри католические, ни девы монашеские, хоть и звались они христианами и поклонялись тому же богу.

По другой, «звездной» версии, козацкое название запорожцев связывают с козой – нимфой Амалтеей, выкормившей своим молоком маленького Зевса.

– Ходила коза между горами, перевернулась догоры ногами, – поется в одной колядке. Речь здесь идет не о земном животном, а о созвездии Орион, называемом в народе Козарями. Отсюда прослеживают связь между небесными козарями и земными сечевыми казаками – в древности не воинами, а пастухами коз».

Я остановился и внимательно оглядел комнату. Дед вахтер незаметно присоединился к публике и сидел у самой двери, степенно оглаживая седую бороду. Ребята слушали, затаив дыхание. Откуда взялось в этом заброшенном городке столько веры и заинтересованности? Такое не возникает на пустом месте, значит, кто-то неплохо поработал и продолжает работать в Николаеве. Но кто? Неужели Мотл не знает? Поднять такую волну может только профессионал высочайшего уровня, как же он ускользнул от внимания Мотла?

Тут возможны два варианта: либо профессионал сумел укрыться даже от Мотла, а это значит – перед нами Мастер, возможно, тот самый, которого я ищу, либо Мотл все прекрасно знает и в сговоре с ним водит меня за нос. Хотя возможно и то, и другое вместе. Но вернемся к рассказу.

«Для чего я излагаю вам все эти сведения? А вот для чего: с высоты истории, рассматривая события давно минувших дней, нам часто кажется, будто на месте героев повествования мы бы повели себя совершенно по-иному. Ошибки кажутся очевидными, а ответы однозначными.

Но это далеко не так, чтобы понять, почему милитанты решились преступить законы Мастеров, нужно вдохнуть дым пожарищ, услышать стоны посаженых на кол, увидеть слезы мужей, на глазах у которых бесчестили жен и дочерей.

Козаки показались под городом, обложили, перекрыли все входы и выходы, и, протянув вкруг свои телеги, полезли на приступ. Но гарнизон встретил их залпами картечи, в головы козаков полетели горшки с золой и мешки с песком. Не одна буйная голова понурилась, уронив чуприну на сыру землю, многих недосчитались вечером в куренях. Козаки не любили иметь дело с крепостями, вести осаду было не по их части, то ли дело налететь лавой на перепуганных монахов или громить слободу.

– Ничего, паны-братья, мы отступим, – сказал кошевой, подавая сигнал к отходу. – Но будь я поганый татарин, а не христианин, если мы выпустим хоть одного из города! Пусть их все передохнут, собаки, с голоду!

Ватага отступила за телеги и принялась, от нечего делать, разорять окрестности. Горестно наблюдали с городских стен жители деревень, как вытаптывался почти созревший урожай пшеницы, как рубили плодовые деревья, взращенные трудом нескольких поколений, как жгли и разрушали дома. Уничтожалось все, решительно и хладнокровно.

Воевода пригласил к себе старейшин общины милитантов.

– Панове, пришло время настоящего служения. Сами видите: или вместе погибать под козацкими шашками, или битву выигрывать. Давайте решать, как одолеть бандитское скопище.

– Что раньше было, – отвечали старейшины, – теперь не годится. Слишком велики силы козацкие, слишком много куреней, не счесть командиров – всех не упакаешь. Дай, господин воевода, время обдумать.

– Думайте, – согласился воевода, – но знайте, времени у нас мало, можно сказать, совсем нет. В крепость съехались жители окрестных деревень, а провианта и воды в обрез, голод начнется через день-другой. Думайте быстрее, панове милитанты, и хорошо думайте.

Ночью вокруг города запылали костры, то кашевары варили кашу в огромных медных казанах. У горевших костров всю ночь стояла стража, но по козацкой обыкновенной беспечности караульные, вместо дозорной службы, коротали время в рассказах и болтовне. Кривые люльки чадили не переставая, рассказы были полны живою силой, так переплетавшей правду и вымысел, что лишь черт разберет, чи брешет козак, чи правду говорыть.

Часам к трем ночи рассказчики выбивались из сил, люльки гасли, и бритые головы с оселедцями сами собой валились на грудь. Легкой добычей могли стать сонные козаки, да некому было охотиться на них. Лишь несколько теней промелькнули незаметно в лунном блеске ночи и растворились меж телегами.

На следующее утро, как только рассеялся туман и мокрые от росы возы запорожцев озарило восходящее солнце, приказал воевода палить из пушек, установленных на городских стенах. Но козаки, немало пострадавшие в боях от картечи и ядер, с самого начала расположили свои телеги вне досягаемости крепостных пушек. Ядра взрывали землю перед запорожским станом, а горячая картечь, словно манна небесная, усеивала блестящими горошинами зеленый луг между стенами города и бортами телег.

Спустя час запорожцы выяснили мертвые зоны обстрела и принялись за обычное для тех времен молодечество: зубастые на слова козаки выезжали перед стенами, в те места, где не могли угодить по ним из пушек и ружей, и крепко заедались с ляхами едкими словами, рассчитывая разъярить шляхетную спесь и выманить вражину за ворота. Изгалялись кто во что горазд, но выделялся средь них Жила Голощапов, здоровенный, точно вол и горластый, как разбуженный медведь.

Во время набега в Натолию, попал Жила в басурманский плен и продан был в рабство, ломать камень в сыром забое. Но улыбнулось счастье козаку: хозяин приметил его и предложил перейти в мусульманство. Жила не думал ни секунды, и тем же вечером расстилал коврик, исправно совершая намаз вместе с хозяином.

Через несколько дней его перевели из каменоломни на более легкую работу, а спустя год, убедившись, что бывший козак истово выполняет все законы шариата, назначили надсмотрщиком. Несколько лет прожил Жила на рудниках, прославившись жестоким обращением с бывшими единоверцами. Слава о его зверствах дошла до самой Сечи, плевали в сердцах старые козаки, услышав мерзкое имя, щоб згорив той бис клятый, щоб ёго навыворит вывэрнуло, щоб им’я ёго стерлось, а кисткы згнилы живцем.

И вдруг Жила объявился на Сечи, в богатой одежде, с фелюгой, полной разного добра. Все эти годы, как выяснилось, дожидался он заветной минуты, и втихомолку курил горилку, да настаивал ее на крепких травах. А когда пришла пора, напоил Жила псов басурманских, расковал пленников, поднял паруса на самой большой фелюге, груженной отборным товаром, и был таков. Крепко смеялись козаки, над глупостью басурманской и хвалили Жилу за ум и находчивость. И Жила смеялся вместе с ними и клял Туретчину гиблую и султана поганого.

И так ловко и здорово у него получалось, что при первом же набеге пустил его кошевой под стены, глумиться над обидчиками. Не выдержали вражины позорные, открыли ворота и покатились лавой на козака, рты раззявили, сожрем, мол, вместе с чуприной. Да не тут-то было: вылетел из засады Каневский курень и порубал в капусту всю конницу, и вслед за теми, кто пытался спастись в крепости, ворвался внутрь и открыл настежь ворота.

С тех пор свой недолгий козацкий век числился Жила записным остряком и гневливцем, «колядки» его из уст в уста передавались, веселя сердца запорожские. Вот одна из них, сохранившаяся в летописи, возможно, ее он и кричал в свой последний поход под крепостью милитантов:

«Ты, воевода – лях, чорт польськый, и трыклятого чорта брат и товарыш, самого Люцепера секретар. Якый ты в чорта лыцар, колы голою сракою йижака не вб’еш. Чорт высырае, а твое вийськэ пожирае. Каменецкый кат, всёго свiту i пiдсвiту блазень, самого гаспида онук и нашего х$я крюк. Свиняча ты морда, кобыляча срака, рiзницька собака, католыцькый лоб, мать твою въ#б. Теперь кончаю, бо числа не знаю i календаря не маю, мiсяць у небi, год у книзи, а день такый у нас, якый и у вас, за це поцилуй у сраку нас!»

Грозно смотрел воевода с городских стен на Жилу, и кипело белым бешенством его сердце. Но сдержался воевода, не открыл ворота наказать обидчика, а велел быстро снарядить легкую пушечку, на руках затащить ее на самый верх башни так, чтоб козаки не заметили, да пальнуть по охальнику.

Лишь показалось жерло пушечное из верхней бойницы, как закричали козаки:

– Тикай Жила, тикай швидче, пушка, ось пушка на башни!

И погнал жеребца своего Жила, помчался сломя голову, к возам запорожским, да не успел – настиг его залп картечи, рассек шею, вырвал язык и бросил вместе с нижней челюстью под ноги козакам.

Разозлился кошевой, выдернул клок волос из седого чуба и поклялся клятвой страшною, что ни один лях не уцелеет в этом городе: ни старик старый, ни младенец грудной, ни девушка юная – все заплатят жизнью за окровавленный язык Жилы.

И покатили козаки телеги свои, укрываясь за крепкими бортами из дубовых досок, и подобравшись к стенам на ружейный выстрел, принялись палить из пищалей, целясь в пушкарей и все живое. То тут, то там, раздавался вскрик и падали то шляхтич, в разукрашенных доспехах, то рядовой ратник, пораженные запорожской пулей. И продолжали палить козаки, ни на минуту не останавливаясь, все ближе подвигая телеги к стенам.

Махнул рукой воевода и жарко гаркнули пушки, раз, за ним другой, третий, но козаки под защитой бортов не смолчали, а продолжали свое ратное дело с таким пылом и умением, что скоро все поле заволокло пороховым дымом, будто туманом.

Так сражались стороны до полудня, пока не устали и отодвинулись назад возы запорожские, хоронить мертвых, пищали чистить да кашей силы крепить. И поляки сошли со стен, оставив дозоры, и принялись подсчитывать убытки: кто убит, кто ранен, кто от страху сбежал.

Воевода пригласил на совет старейшин милитантов, выслушал их план, долго расспрашивал, недоверчиво качая головой, но все ж согласился.

– Быть по вашему, – сказал он, бросая перчатку на пол, – хоть странным кажется мне такое дело и диким, да не грех попробовать. Хуже не будет.

Спустя час протяжно заревели трубы, приоткрылись крепостные ворота и вышли из них два почтенных горожанина с белым флагом. Неспешно, ступая важно и чинно, приблизились они к запорожским укреплениям и попросили провести их к кошевому.

– Вэльмэшановный панэ, – начал старший из них, кривя голову в поклоне,– воевода шлет тебе письмо и просит дать ответ, по возможности немедля.

– Немедля нехай черти язык ему проткнут раскаленным вертелом, – ответствовал кошевой, принимая письмо. – Позовите писаря, пусть поглядит, что кляти ляхы знову прыдумалы. Отож я глазами ослаб, не бачу закорючки ци хрэновы.

На зрение кошевой грешил напрасно, видел он по-прежнему хорошо, но разбираться в закорючках его с детства не обучили, а потом стало как-то недосуг.

Прибежал писаренко, канцелярская душа, в свитке, закапанной чернилами, и споро огласил просьбу воеводы до пана кошевого отойти со своим войском от города и позволить духовенству, шляхте, мещанству и всем прочим жителям спокойно продолжить свое христианское существование

– Ишь, собака, – покрутил ус кошевой, – существование, говорит, христианское. Вспомнил, як припекло.

Через полчаса парламентеры были доставлены к воротам и спущены с коней. Стоять на ногах они не могли: едва коснувшись земли, рухнули навзничь. Козаки хлестнули скакунов и в минуту умчались за пределы досягаемости пищалей. Стража открыла ворота и подбежала к парламентерам. Зрелище, открывшееся их глазам, потрясало: кожа, спущенная от коленей до щиколоток, была намотана на ступни, а голое мясо густо покрывала крупная соль.

Вечером, и без того беспечные запорожцы, вовсе потеряли бдительность. Если противник просит мира – значит, боится, а, следовательно, не станет атаковать. Долго разносились среди костров хвастливые голоса козаков. Нескончаемо похвалялись они друг перед другом, «розповидая» о походах в Натолию, о жарких схватках с крымскими Гиреями, о разграбленных и пущенных по ветру городах ляхов. Но вот угомонились самые беспокойные, угасли костры, и глубокий сон навалился на лагерь. Храп раздавался такой, что шевелились листки на кустах, трепетала вольная трава, перепугано носились над станом летучие мыши. И только месяц, как всегда спокойный и ласковый месяц, взирал с черной высоты небес, да прохладный ветерок шевелил чубы на буйных козацких головах.

– Диты, диты, – казалось, говорил месяц. – Що ж вы такэ з собою робытэ, диты?

Никто и не заметил, не услышал, и не почувствовал, как тихонько приоткрылись створки крепостных ворот – и почти вся община милитантов, бесшумно перебравшись через поле, просочилась меж возами. Эх, вы седые полковники, молодые витязи, храбрые воины! Как обманул вас польский воевода, где были ваши глаза, ваш опыт, смекалка и сноровка! Словно пьяных свиней взяли вас врасплох, беззащитных и беспомощных…

Поднявшееся поутру солнце озарило странную картину: весь запорожский лагерь спал, раскинувшись и разметавшись, словно в самые сладкие минуты вечернего засыпания. Козаки все до одного богатырски храпели, не обращая ни малейшего внимания на мух, припекающее солнце и польское войско, окружившее возы. Между спящими прохаживались милитанты, и, стоило запорожцу приподнять голову или начать тереть глаза, как тотчас же оказывался рядом один из членов общины и погружал беспокойного козака в глубокий сон.

Около десяти часов началась расправа. Запорожцев будили по одному, и подводили к высокому обрыву над рекой. Ничего не понимающему спросонок козаку задавали два вопроса:

– Православную веру исповедуешь?

– А як же, – отвечал козак.

– А ну, перекрестись.

И крестился запорожец по-православному, не по-католически. Тут же хватали его дюжие гайдуки, высоко подбрасывали вверх и швыряли с обрыва прямо в волны реки. Жалобный крик поднимался над волнами, но суровые гайдуки только смеялись, видя, как козацкие ноги, в перепачканных, воняющих мочой шароварах, болтались в воздухе. А ксендзы польские, стоявшие подле гайдуков, не замолкая, служили погребальную молитву, потому как, хоть запорожцы бандиты и разбойники, а все ж души крещеные и полагается им поминание согласно христианской вере.

Удачливые козаки, ударившись о воду, камнем шли ко дну, менее счастливые выплывали, поднимая над водой головы с обвисшими усами. По реке шныряли лодки с гайдуками, завидя похожую на сома, запорожскую голову, стремительно неслись к ней и разбивали веслами. Потемнела от крови прозрачная вода, далеко по течению разнесло вздувшиеся трупы, до самой Сечи доплыли они, страшным свидетельством позора.

Когда доставали их из реки запорожцы, то пытались опознать: чи то Пэрэпэлыця, чи Сагайдак, чи Шыло, да распознать не удавалось; разъели раки щеки козацкие, высосали глаза налимы. Так и похоронили, безымянными, на берегу Хортицы.

Большая досталась полякам добыча: сотни волов, лошадей, телег, великое множества военного припасу. О победе отписал воевода города Н. королю польскому и милитантов не забыл упомянуть, но и без его упоминания разнеслась весть о силе необычайной по всей Речи Посполитой.

Но, как написано в наших книгах: начинающий войну всегда проигрывает. Не прошло и нескольких месяцев как под стенами города оказалось новое войско запорожцев, во много раз больше первого. Весть о невиданной расправе всколыхнула всю степь, тысячи, уже успокоившихся было козаков, всполошились, точно жеребцы, при виде молодой кобылки, срочно сменив вола и плуг на коня и ружье, отправились в полки. Пришли арендаторы с правого берега Днепра, явились битые батогами холопы с левого; одним словом, собрались в буйном неустройстве своем представители той огромной массы, которой в будущем предстояло сложиться в народ и государство.

Воевода срочно отправил гонцов к королю с просьбой о помощи, но тому в тот момент было не до города Н., очередная свара сановных шляхтичей в сейме занимала его куда больше судьбы нескольких десятков тысяч подданных.

– Разбирайтесь сами, – гласил высочайший ответ из Варшавы. – Войска для подмоги у меня нет.

От бесчисленных костров запорожцев, ночью стало видно, как днем. Атаковать казаки не собирались, плотно обложив крепость, они ждали, пока голод сделает свое дело. Спустя неделю воевода отправил в стан посланца, для переговоров.

– Ничого нам нэ потрибно, – объяснил кошевой, – тилькы выдай отих гадов поганых, сэкту непотрибну. Усих, с жинкамы, с дитямы, усих. А як выдашь, зразу видийдемо вид миста.

Кошевой вытащил из-под рубахи нательный крест и клятвенно приложил его к усам. За ним этот жест повторили полковники, стоявшие позади кошевого. Участь милитантов была решена.

Старейшины сумели распознать надвигающуюся беду. Откуда придет напасть, никто не знал, но общее направление мировых линий сулило несчастье. За два дня до конца были собраны все книги и записи, поясняющие практику милитантной психодинамики – попав в чужие руки эти сведения могли стать страшным оружием. Глава общины запрятал библиотеку в надежном месте, а карту зашифровал, сложив стихотворение.

Свидетель Космос: только тот,

Кто разумом со мной сравнится,

Сей клад бесценный обретет,

А с ним – и славу ясновидца!

Итак, запомни: столп огня

Исходит от того строенья,

Чей предок среди бела дня

Погиб от языков смешенья:

Пронзая полночи перстом

Седьмого месяца начало,

Он остановится на том,

О чем душа моя молчала.

На той же глубине, что я,

Сокровищ залежи таятся:

Надеюсь, что рука твоя

Их сбережет от святотатца! [3]

Вечером воевода вызвал старейшин на совещание.

– Что будем делать, пановэ?

– Козаков слишком много – ответили старейшины, – сразу не справиться. От такой туши придется отрезать по ломтю.

– Сколько на это понадобится времени?

– Несколько месяцев.

– Столько у нас нет, пановэ. Голод начнется через неделю. Идите и думайте, как будем спасаться.

Старейшины разошлись по домам, а спустя несколько часов, глубокой ночью, группы гайдуков ворвались с разных концов в квартал милитантов. К утру все было закончено, крепостные ворота распахнулись, и оттуда поползла длинная вереница телег. На телегах лежали вповалку связанные, раненные и убитые милитанты. Мужчины, юноши, женщины, старики, дети: вся община, как потребовал кошевой. Обоз медленно преодолел расстояние до козацких возов и замер, ожидая решения своей судьбы.

Судьба его оказалось настолько страшной, что рассказывать об этом я не могу. Козаки устроили из мучений и казней представление, прямо на виду у поляков и смотреть на него сбежалось все население крепости, от мала до велика.

В тот грубый век казни составляли чуть ли не единственное развлечение не только для черни, но и для аристократии. На стенах рядом, но, не смешиваясь, расположились благородные панночки и посудомойки, седоусые шляхтичи и босоногие пацанята. Юные девы, от вида мыши, прыгающие на лавку, и, тряся молодыми грудями, дрожащие на ней пока грозное животное не сочтет нужным удалиться, вырывали друг у друга подзорные трубы, дабы не пропустить подробностей насилия и мучений.

В пылу представления никто не услышал, как с противоположной стороны крепости прозвучал взрыв, сорвавший с петель створку ворот, и козацкий отряд ворвался внутрь. Спустя несколько часов недавние зрители обратились в участников представления, на той самой сцене, которую они разглядывали с такой жадностью.

Клятву бывшего кошевого запорожцы исполнили с максимальной тщательность – население города, составляющее десятки тысяч человек, было вырезано полностью, имущество разграблено, многие кварталы сожжены. Не скоро заселилось это место, десятилетия витал над ним дух разрушения и проклятия.

С тех пор минули века, возникали и пропадали государства, королевства сменялись республиками, республики – диктатурами, завоеватели приходили и уходили, а книги милитантов так и остались ненайденными. Секреты милитантной психодинамики, одна из наиболее тайных страниц в психометрии, они известны только Мастерам и передаются самым проверенным и достойным ученикам, не способным употребить попадающее в их руки могущество для собственных нужд. В каждом поколении находятся горячие головы, пытающиеся отыскать библиотеку милитантов. В городе Н. постоянно ведутся розыски, не только психометристами, но и учеными, историками, просто любопытными. Но, я надеюсь, что старейшины укрыли библиотеку достаточно надежно».

Большие часы на противоположной стене, за спинами ребят, показывали девять, пора было заканчивать лекцию. Слушали они хорошо, вообще, хорошие ребята, откуда только такие берутся, на пустом месте, из ничего. Психометрия жива, как ни травили, как не изгалялись над нами враги, а психометрия жива и блестящие глаза, глядящие на меня с таким доверием, главное тому подтверждение.

«Своей трагической судьбой милитанты уберегли психометрию от соблазна непосредственного вмешательства в дела этого мира, а главное, преподали урок тем, кто пытается использовать духовные силы для собственных нужд. Совершенство и покой должны, прежде всего, воцарится в душе человека. Лишь достигнув собственной цельности можно приниматься за переделывание других. И вот чудо, с вершины горы мир выглядит вовсе не так, как представлялось в начале духовного путешествия, он куда более гармоничен и справедлив, чем можно было предположить. У самых страшных трагедий есть основания и цель, ни одна капля крови не проливается понапрасну, ни одна детская слеза и молитва не пропадают втуне. Космос – место мира, а не наоборот, а это означает, что даже то, сколько раз перевернется на ветру сорванный с дерева листок, определяется Космосом».

Из Николаева мы возвращались в кромешной темноте, рассекаемой только светом фар нашей «Тойоты». Не останавливаясь, моросил дождь, его шум, сплетаясь с тихой музыкой, включенной Николаем Васильевичем, убаюкивал. Говорить не хотелось, за два часа лекции я порядком выложился. Кроме первого слоя повествования, мне пришлось держать поле, показывая тем, кто уже способен разглядеть, как оно выглядит. Некоторые заметили его, наверное, впервые в жизни.

Вообще работать в Николаеве оказалось легко, каждое мое движение получало поддержку, словно прыжок на батуте. Или место там такое особенное, или кто-то помогал мне. Но кто? Только не Мотл, его я несколько раз зондировал, Мотл сидел тихо, а из ребят до такого уровня никто не добрался. Значит, просто показалось. Впрочем, есть еще один вариант, немыслимый, невозможный: среди присутствующих находился Мастер, закрытый так, что я его не заметил.

В зеркале заднего обзора показались фары догоняющей нас машины. Огни стремительно приближались, водитель, наверное, гнал, как сумасшедший. Мотл вдруг резко обернулся, несколько секунд тревожно вглядывался в надвигающиеся огни и вдруг приказал решительным тоном.

– Николай Васильевич, поддай газу! Жми, жми на всю катушку.

«Тойота» рванулась вперед, стрелка спидометра прыгнула к отметке сто, резво перескочила ее и приостановилась на ста двадцати. Огни в зеркале застыли – как видно, скорости сравнялись.

– Жми, Николай Васильевич, жми! – не успокаивался Мотл.

Скорость подскочила до ста семидесяти, так нестись ночью по темной дороге весьма небезопасно, без причины Мотл не станет рисковать. Кто мчится за нами: бандиты, милиция, ночные птицы неизвестной окраски? При нынешних порядках на Украине – все возможно.

– Мотл, что происходит, Мотл? – спросил я. – Мы убегаем или гонимся?

– Убегаем, – ответил Мотл. – Свечение за нами, это огни на шляпе смерти. Если они нас догонят – все, конец.

Ну-ну, вот так игры у одесских психометристов! Ежедневное общение с покойниками явно не пошло Мотлу на пользу.

Фары в заднем стекле начали слабеть, мы явно отрывались, еще бы, кто решится лететь ночью на такой скорости, а спустя несколько минут исчезли совсем.

– Ты видел, откуда они взялись? – спросил Николай Васильевич, плавно замедляя бег машины.

– Нет, я дремал, – ответил Мотл. – Они всегда возникают неожиданно.

Мне казалось, будто я сплю, серьезные, взрослые люди разыгрывали передо мной дурацкое представление, явно заимствованное из какой-нибудь шаманской книжки. Наверняка, они ждут моей реакции! Пусть ждут. Я поудобнее устроился на сидении, уставился в ночь и, пытаясь переключиться на свои проблемы, незаметно для самого себя заснул.

Меня разбудила резкая остановка машины. За стеклами простиралась все та же безграничная тьма, небольшой отрезок дороги, освещенный фарами, блестел словно лакированный. Косые полосы дождя танцевали и переливались на свету. Николай Васильевич, шепча проклятия, вылезал из машины.

– Что случилось, Мотл?

– Шину прокололи.

– Николай Васильевич, вам помочь?

– Та ни, я сам справлюсь. Чего зря мокнуть, сидите себе.

Он достал из багажника фонарь, инструменты, вытащил, кряхтя, запаску, поднял машину вместе с нами домкратом и принялся менять колесо. Дождь колотил по его плечам и лысеющей голове, капли, словно слезы, катились по щекам. Несколько лет назад такая картина показалась бы фантасмагорией: два психометриста слушают музыку в уютном салоне, а майор КГБ меняет колесо под дождем…

Николай Васильевич остановил «Тойоту» прямо перед входом в гостиницу.

– Ну, передавайте там привет батьке, коли помнит меня. Счастливого полета.

– Помнит, конечно, помнит, – отозвался Мотл. – Такое не забывается.

– Обязательно передам. Мотл, завтра ты подкинешь меня в аэропорт? Самолет в три.

– Если Космос позволит. А так никаких проблем. Хоп!?

– Хоп!

Часы в холле гостиницы показывали половину двенадцатого, М. Стороженко улыбнулась мне домашней улыбкой и протянула ключ и конверт.

– Вам передали, сказали, что родственник. Такой солидный мужчина, в кожаной куртке. Ежели что понадобится – звоните, я на дежурстве до утра.

– Спасибо, спасибо.

Н-да, солдат всегда солдат, что уж такое может понадобиться посреди ночи? Ну, впрочем, какое мне дело, у нее свои цели, у меня свои.

Конверт я открыл в лифте.

«Рвешь когти, не простившись? Не по-родственному поступаешь! Завтра, в девять я у тебя, покатаемся по Одессе. Встречи отмени, поздняк метаться. В аэропорт тебя отвезу. Феликс».

Сейчас три часа, все это время я работал не останавливаясь, записывая рассказ Тани и события ушедшего дня. День выдался непростой, толстая тетрадь, выделенная для дневника, почти заполнена. Нет сил ни думать, ни подводить итоги, самое лучшее – почитать перед сном историю реховотской крепости, но и она не идет на ум.

Медленно перелистывая страницы, я пробегаю эпохи: арабы, самаритяне, плиштим, гиргашим, каслухим, кафторим. След уходит в ханаанские времена и теряется после Ога, царя Башана. Ог – один из последних представителей перебитого в войнах племени великанов, до того, как воцарится в Башане, проживал в районе Реховота. Железная кровать, сохранившаяся в подвалах крепости, очевидно, принадлежала ему.

В манускриптах Лондонской библиотеки я разыскал намеки на воздушную битву сынов Ога с первыми психометристами, а из рукописей Каирской генизы можно сделать вывод, будто царь Соломон научился понимать язык зверей и птиц только после ночи проведенной на железной кровати Ога.

И, наконец, царица Савская проделала весь огромный путь из Сабы в древний Израиль лишь для того, чтобы околдовать царя Соломона и получить доступ к железной кровати. Но царь разоблачил ее ужасную суть. По слухам, царица носила длинное платье из-за кривых ног, густо поросших волосами. Мудрый Соломон хитростью заставил красавицу приподнять юбку, и, к изумлению царедворцев, обнажились отвратительные козлиные копыта! Женщина-коза была живой богиней козлопоклонников Сабы, зримым воплощением сил зла. Если бы она добралась до кровати, последствия для мировой истории могли оказаться самыми ужасными.

Увы, все эти сведения ничем не подтверждены и носят характер былин, или, выражаясь точнее – бабушкиных сказок. Их можно с эффектом употребить в лекции для начинающих, но не более. И хоть в искаженном виде они вошли в фольклор многих народов, но серьезное исследование должно опираться только на достоверные факты. Видимо, мне придется вычеркнуть эти истории из рукописи.

Великаны унаследовали от своих предков, участвовавших в построении Вавилонской башни, способности к телекинезу и левитации. Башню поднимали с помощью этих знаний, и после ее разрушения рассеянные по всему свету строители унесли с собой крупицы умения, которым обладали уничтоженные жрецы. В той или иной форме рассыпанные искры былого пламени легли в основу разных культов и учений. Практические навыки давно позабылись, от искр остались лишь бледные отблески, но даже их хватает, чтобы дурить голову простакам, слетающимся, подобно мотылькам, на огонек мистики.

Менялись эпохи, цари, империи, возникали и пропадали религии, неизменным оставалось только одно: под разными звездами и на разных языках человечество самозабвенно уничтожало само себя, изыскивая самые изощренные способы и формы. Веками накопившиеся злоба, ненависть и страдание уподобили ноосферу Земли саду, беспорядочно заросшему сорняками. Разобрать, распутать, расчистить этот сад не под силу ни одному садовнику.

В каждом поколении Мастера пробуют спасти тех, кто сам пытается поднять голову, благодаря их усилиям сквозь бурьян иногда пробиваются цветы. Земные дела по природе своей отдаляют человека от Космоса, – в этом суть земных радостей. Но если удается возвысить их так, дабы не отчуждали они душу от Космоса, а соединяли ее с ним, то тогда эти радости сами становятся частью высшего Единения. И чем больше наслаждение, доставляемое Единением, тем глубже проникает человек в сияющий мир. Все, что доселе служило преградой: пища, сон, физическая близость – обращается в крылья. Не бывает большего проникновения в Космос, чем такое.

Шарлатаны, с которыми столкнулись Лора и Таня, наверняка слышали о Единении и, возможно, пытались достичь его, но своими способами. Увы, тропинка слишком узка, чтобы пройти по ней без точного расчета: куда и как ставить ногу. Расстояние, отделяющее высшее Единение от нижайшего прегрешения тоньше волоса. Идти по тропинке без психометрии невозможно, губительно.

Да и с психометрией лишь единицам удается построить дом, в котором еда и питье крепят связь с Космосом. Сколько лет я пытаюсь с Верой хотя бы раз прикоснуться к Единению, но безрезультатно. Цель за все прошедшие годы не только не приблизилась, а, похоже, ушла еще дальше.

Я отложил в сторону перо и подошел к окну. За отдернутой шторой – Одесса, темный, глухой город. Тускло светятся окна домов, все остальное погружено во мглу. Темна Пушкинская, погасли ее знаменитые гирлянды в кронах платанов, черной громадой высится Оперный. Только напротив меня ярко освещена зеленая крыша исламского центра.

Знаешь, пришло время сказать самому себе правду. Возможно, для этого Космос и вернул тебя в родной город, к началу твоего духовного путешествия.

Ни черта у меня не получилось, ни с семьей, ни с психометрией. Я думал, будто мои знания помогут вести за собой Веру, а получилось наоборот. Нельзя строить семью на обмане, внушение – зыбкий фундамент для прочного здания. Ты ведь повел себя в точности, как Мирза, с той лишь разницей, что Мирза зомбировал женщин для кратковременных утех, а ты решил заполучить Веру навечно.

Возможно, твой случай еще хуже: в конце концов, из своей сакли Мирза отправлял их спустя несколько дней, и весь ущерб ограничивался эмоциональным срывом или, максимум, небольшим хирургическим вмешательством. Ты же захотел не только Верино тело, но и ее душу. Захотел и получил! И душа эта, словно пушечное ядро, потянула тебя вниз, в холодные глубины. А тело…

Какое там высшее Единение, ты давно позабыл, что такое нормальная близость, ежедневный хлеб заурядных пар превратился для нас в диковинное лакомство. Вера, чудесная, трепещущая Вера обернулась в холодного, чужого человека, с трудом переносящего мое присутствие. Не то, чтобы до аэропорта проводить, даже позвонить не соизволила! Как укатила на очередную запись в Иерусалим, так и болтается там вторую неделю!

Пока я тащил на себе нашу связь, вел жену, словно козочку на веревке, все было нормально. С годами козочка, по моему же настоянию, примерила на себя упражнения, полистала книги, научилась ставить защиту и, превратившись в дикую козу, прыжком соскочила с тропинки, ломанув через кусты, куда глаза глядят. Лишь бы от меня подальше. От мучителя-дрессировщика….

Наши отношения вряд ли можно назвать семейной жизнью. Вернее – нельзя назвать. А без жены психометрист, как птица без крыльев. Для продвижения необходимо ежедневно прикасаться к другому виду связи с Космосом. Женщина – сосуд, в который вливается мужская энергия, преобразуется, облагораживается и, возвращаясь обратно к мужчине, поднимает его на следующую ступеньку. Вера презирает мои игры, пока я с ней, дорога наверх закрыта наглухо. Когда в голове туман – в сердце ненависть. Горький итог неудачного супружества…

Тот, кто с самого начала выбирает кривую дорогу, может жаловаться лишь на самого себя. Я использовал психометрию в личных целях и вот, пожинаю скорбные плоды своеволия. Главная задача психометриста – найти Мастера – так же далека, как в самом начале пути. Если не дальше. Тогда, в реховотской школе, рядом с Ведущим, мне казалось, будто цель совсем рядом. Только казалось!

Но одно я понял совершенно точно: никогда и никто не был мне ближе Ведущего. Жаль, что он исчез так бесследно…

Мой учебник – такая же дешевая популяризация, как и песни Веры, размен золотых червонцев на медные грошики. Мы стоим друг друга, не даром прожили столько лет бок о бок.

В общем-то, ничего, кроме позора и унижений, учебник мне не принес. Благодарные отклики толпы не в счет – все решает мнение узкого круга специалистов, а узкий круг встретил учебник весьма неодобрительно.

Теперь главное: отдел «железной кровати». Чем ты занят, мой дорогой, кому помогаешь? Новоявленным милитантам, очередной попытке загнать психометрию в прокрустово ложе государственности. Ты ведь знал мнение главного Мастера Х., но тебя оно не отпугнуло: хорошая зарплата плюс доступ к архивам перевесили запрет.

Ладно, если бы добился на этой дороге впечатляющих результатов, так нет! Корпишь в архивах, собираешь бумажки, пишешь обзорные статьи. Ради этого стоило взбираться на гору? Какой из тебя психометрист? Да никакой, признайся честно, ни-ка-кой! Впору заплакать, от бессилия перед каменной стеной, отделяющей меня от Космоса. Даже железная кровать не помогла.

Железная кровать… Я стараюсь не касаться этой темы, отодвинув ее в самые пыльные заколки памяти. Но что было – то было.

На третью зиму в Реховоте, когда мы еще жили в отдельном домике, я вдруг ощутил, что ночные бдения больше не приносят результата. К тому времени мои чувства сильно обострились, и поле Веры, даже спящей, мешало сосредоточиться. Помимо Веры, я ощущал поля соседей, а пьяное ухарство возвращающегося из паба запоздалого гуляки, выбивало меня из концентрации до самого утра.

Порыскав по окрестностям Реховота, я обнаружил на окраине заброшенный апельсиновый сад. Он начинался сразу за психометрической школой и тянулся до самой Нес-Ционы. Старые деревья продолжали плодоносить, но собирать и продавать апельсины стало нерентабельно – на рынке появились новые сорта, куда более сочные и красивые.

До сада приходилось добираться на велосипеде, я оставлял его у ограды из старых, растрескавшихся камней, полных пор, уютных расщелин и трещин, и пешком забирался в глубину сада, беспорядочно заросшего сорняками. Кусты черных колючек врастали в мягкие стебли лопухов, подорожник стелился перед чертополохом, вдоль влажного ствола мальвы карабкался вьюнок, бугенвилия опиралась на кактус, роняя лепестки на его иглы. От ограды уходили разбегающиеся тропки, с трудом различимые в зарослях даже при ярком свете луны, по ним я бродил до тех пор, пока лучи солнца не падали на вершину водонапорной башни, высящейся посреди сада.

Черная ночью, она краснела с появлением голубого сияния за горизонтом, когда небо начинало приобретать перламутровый оттенок, подобный чешуе только что вытащенной из моря рыбы. Несколько минут вершина была совершенно красной, затем, когда первые лучи выскальзывали из-под горизонта, она желтела, а выбоины между старыми камнями наливались чернотой. С появлением краешка солнечного диска красный цвет исчезал, желтизна коричневела, затем чернела, и когда восход полностью освещал башню, она приобретала свой естественный, черно-коричневый, с бурыми проплешинами, вид. Я садился на велосипед и ехал домой – завтракать.

Да, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь, не настоящий, как в Одессе, а игрушечный, приличествующий скорее сентябрю. С годами я привык и страдаю теперь от холода даже когда на улице плюс пять, но та зима вызывала у меня только снисходительную улыбку.

Над Реховотом прокатилась буря. Ветер завывал за окнами, кроны деревьев колыхались, словно стада взъерошенных волн. Мне пришлось остаться дома, но на следующую ночь я обнаружил в саду многочисленные изменения. Часть ограды рухнула, некоторые деревья вырвало с корнем, другие потеряли большую часть ветвей. Пробираясь по тропкам, засыпанным листьями и сучками, я наткнулся на собаку. В зубах она держала кусочек какой-то падали и, завидев меня, злобно оскалилась.

– Успокойся, мне не нужна твоя еда, – сказал я собаке, но та, не поверив, продолжала рычать.

Я отвернулся и пошел в другую сторону, а собака метнулась к поваленному дереву и исчезла между корней.

Пойдя еще несколько метров, я сообразил, что исчезать ей, собственно, некуда: кроме нескольких кустиков чертополоха возле бесстыдно вывороченных из земли корней, вокруг было пусто.

Заинтересовавшись я вернулся, и, подойдя вплотную к дереву, замер: из черной дыры в земле исходил отчетливый запах подземелья.

К тому времени я еще не стал специалистом по истории реховотской крепости, кроме общей информации о «железной кровати» и связанных с ней чудесах я ничего не знал. В среде учеников нашей школы то и дело возникали разговоры, но тема не пользовалась популярностью среди психометристов. Такое отношение к ней определил Главный Мастер Х., ведь именно он, в знаменитом разговоре с Бен-Гурионом, потребовал замуровать все входы в подземелье и настоял на полном запрете исследований и раскопок.

Наверное, настоящий психометрист в такой ситуации прошел бы мимо подземелья, как проходят мимо прочих соблазнов, но я был испорчен художественной литературой – прочитанные небылицы бродили в моем организме, словно вирусы, бередя кровь и будоража воображение.

Спускаться вниз ночью я не решился, поэтому замаскировал вход обломанными ветвями и поспешил домой. Вооружившись лопаткой, фонарем и топориком я вернулся в сад на рассвете и немедленно устремился за приключениями.

Спустившись в дыру, я обнаружил, что корни упавшего дерева вывернули несколько камней из верхней части подземного хода. Дожди успели намочить только небольшую часть пола, прямо под дырой, а дальше, насколько доставал фонарик, простирался сухой коридор, облицованный плитами из обтесанного базальта. Коридор уходил в обе стороны, и я, не раздумывая, устремился в ту, где когда-то располагалась реховотская крепость.

Спустя несколько минут пятно дневного света скрылось из виду, и наступила тишина, плотно закладывающая уши. Страха я не испытывал, психометрист вышедший на мой тогдашний уровень, уже умеет распознавать опасность задолго до ее объективации. В подземелье было безопасно, судя по полю, тут уже много десятков лет не ступала нога человека.

Через десять минут ход закончился, и я оказался в большой пещере, абсолютно пустой. Потолок и стены покрывала копоть – следы пожара, уничтожившего крепость. Под копотью проступали вырубленные в камне рисунки, но разбирать, что они изображают, я не стал.

После недолгих поисков, я обнаружил лаз в углу пещеры и, основательно испачкавшись, переполз в соседнюю. В отличие от предыдущей, она представляла собой не вырубленное в скале помещение, а каземат, сложенный из огромных блоков.

С бьющимся сердцем я снова нырнул в лаз и переполз в третью пещеру. Железная кровать была рядом, я это чувствовал, я был уверен и не ошибся. Правда, до нее мне пришлось преодолеть еще с десяток казематов, как следует поработать лопаткой, расширяя лазы и до крови ободрать локти и колени.

Вот она – в точности, как описывали в рассказах. Металл по внешнему виду напоминал нержавеющую сталь. Спинки украшал затейливый узор из виноградных листьев, вперемежку с головами баранов. Кровать покрывал толстый слой пыли, я сдул, счистил ее, как мог, и улегся.

Зачем я это сделал? Тогда мне казалось, будто кровать, словно трамплин, подбросит меня к самому концу пути, поможет проскочить годы ученичества. Но я ошибся.

Прошло полчаса, или час, или три – время исчезло. Я не спал, уснуть в такой обстановке оказалось невозможным, но странные мысли клубились в моей голове.

Мне почудилось, будто я превратился в кровать, ту самую, на которой лежал. Мироздание кружилось вокруг меня: звезды, солнце, луна. Железо оказалось теплым, с душой; грело, слова всякие нашептывало. И звезды шептали свое, и солнце свое, и луна свое. Смысл слов не задержался в моей памяти, осталось лишь ощущение: сквозь толщу обгоревших камней подземелья на меня грустно смотрела Вечность.

В саду я оказался только под вечер, солнце прикоснулось к вершинам апельсиновых деревьев, их длинные тени, словно указательные пальцы, угрожающе тянулись в мою сторону. Где-то за оградой стеклянно зазвонили часы. Бом-бом-бом – шесть ударов. Голубь спорхнул с куста и, зашумев крыльями, перелетел на водонапорную башню.

Два недели я не возвращался в сад: ждал изменений, чутко прислушиваясь к работе своего организма. Но ничего не произошло, просто совсем, абсолютно, ни на йоту.

«Наверно потому, – думал я, – что заснуть по-настоящему все-таки не удалось».

И я вернулся, с твердым намерением дождаться крепкого сна, даже если придется провести в подземелье несколько суток. Но Космос решил по-другому.

Уже на подъезде я услышал рычание моторов, а когда, завершив свой изгиб, дорога вывела меня из-за холма, мои руки ослабли и велосипед, завиляв, рухнул на асфальт. Не веря своим глазам, я вскочил на ноги. Сада не было, на его месте, надсадно гудя, ползали бульдозеры, разравнивая поверхность, рабочие в оранжевых спецовках деловито вбивали в землю рейки с табличками. Спустя несколько минут все стало на свои места – на месте заброшенного сада муниципалитет Реховота решил построить стадион.

Есть двери, что открываются только один раз. Успел – значит, успел...

Прошли годы, но влияние кровати так и не проявилось, словно не было часов, проведенных в полудреме на ее железной спине. Возможно, посеянные семена дожидаются своего часа в глубине моей психики. Организм постоянно меняется, иногда стресс или значительные физические усилия могут пробудить дремлющие под спудом силы.

О своем приключении я не рассказал даже отцу, сначала от желания поразить неожиданным результатом, а после – стыдясь упущенной возможности. В общем-то, оно – мои тайна и надежда. И я не устаю искать, не устаю толкаться в разные двери, хотя все они, до сих пор, оказывались закрытыми.

Толкаться… Да ты не вылезаешь из библиотеки, прогулка по подземелью – твой единственный поступок, все остальное – умозрительная схоластика! Посмотри на Лору и Таню, слепые котята, а бросились в холодную воду наотмашь, не спросясь! Зато как преобразил их духовный опыт, насколько углубил понимание жизни, улучшил. А ты? Сидишь на берегу, перелистывая страницы, так и не решаясь на поступок.

На берегу… Скорее, в зрительном зале. Странно все это выглядит: намеки Мотла, рассказы женщин. Половину своего времени в Одессе я выслушиваю женские истории, и какие! Меня не покидает ощущение, будто я зритель, вернее, сидящий в зале участник спектакля, построенного умелой и жесткой рукой. Рукой Мастера? Очень может быть. Но кто он, этот таинственный режиссер?

Мотл? Вполне вероятно. За время нашего недолгого знакомства он успел произнести несколько фраз, которые, вполне можно расценить, как приглашение в ученики. Но Мотл – Мастер!? Трудно поверить!

Лора или Таня? Из Лоры может получиться хорошая жена психометриста, но не более, хотя и это ох, как немало.

Скорее Таня.… Но с Таней есть некая закавыка: образ ученицы Абая и Мирзы плохо стыкуется с манерами взбалмошной дамочки, произносящей возмущенные тирады на моей лекции и упоенным щебетанием экскурсовода Художественного музея. Словно три разных человека или… или три разные маски, каждая для другой ситуации. Если она их меняет специально, то это действительно похоже на работу Мастера.

Характер каракалпакской Тани чем-то напоминает характер Оливии, единственной женщины-Мастера за многие века психометрии. Те же самостоятельность суждений, понимание людей, хорошая энергетика. Рассказанная ею история, по сути, отражение истории моих отношений с Верой. Не в том ли состоит одна из функций Мастера, показать ученику его истинное лицо? Если так – Таня с задачей справилась. Себя, как в зеркале я вижу…

Нет, трудно представить. Для Мастера Таня слишком заполошна, эмоции в ней явно преобладают над разумом. Хотя, возможно, и это маска игра, туман над водой. Меня очень ловко водят за нос, но кто, кто?!

Удачнее всего мы обманываем самих себя. Сколько раз я повторял эту фразу на лекциях, а применить, примерить ее на лектора так и не удосужился. Моя жизнь – не более чем ловкий обман, в котором дурак и дурилка одно и тоже лицо: ваш покорный слуга, пишущий эти записки…

Уснуть так и не удалось: отложив перо, я до рассвета изучал собственный дневник. Понимание забрезжило вместе с первыми лучами солнца, но, опасаясь быстрых решений, я отодвинул записи в сторону и принялся за упражнения.

Упражнения пошли плохо, я все время думал о Вере. Не увидеть ее больше, не прикоснуться, не услышать голос – невозможно, немыслимо. От нашей любви осталась только страсть, чувственная, физическая оболочка, но разве этого мало? Впрочем, я постоянно говорю только о себе, Вера меня, скорее всего, просто ненавидит.

Ровно в девять раздался звонок.

– Красивый, ты готов?

– Доброе утро, родственник.

– Доброе, доброе. Вали вниз, поедем подкрепляться.

– Опять в ресторан?

– А то куда, какой разговор без накрытого стола.

– Так ты же покататься хотел, посмотреть?

– Сначала покатаемся до ресторана, а там посмотрим. Спускайся уже, нудный!

После бессонной ночи вид у меня был не самый приятный.

– Ты не болен? – участливо спросил Филька, сжимая мою руку. – Мужчина бледный со взором горящим. Может, полечимся?

– А чем ты лечишь?

–Да у меня одно лекарство, – засмеялся Филька, – перепихнин с повторином. Помогает железно. Ты, поди, забыл, вкус таких капель?

Попал в точку, негодяй! Сначала Вера прекратила меня баловать, потом утешать, потом любить, а потом вообще перестала спать в одной постели. Но это – как бы мои личные заботы, знать о них, а тем более видеть по лицу, никто не должен. Филька или угадал, или разгадал.

Если просто попал, то не страшно, отшучусь, и все. Он ведь постоянно говорит об этом, вот и угодил с разбегу в десятку. Но если разгадал, то мои дела плохи: тогда понятно, почему со мной откровенничают молодые свободные женщины.

–Послушай, доктор Айболит, прибереги свои рецепты для бармалеев. Времени у нас немного, если кататься, то немедленно.

Встроиться в Филькин поток оказалось довольно простым делом, всего за несколько минут я перешел на его лексику и стал подыгрывать, изображая слегка лопоухого простачка. С таким типом личности Филька чувствует себя уверенно, а значит, будет вести себя свободно. Честно говоря, его откровенность мне ни к чему, но наработанная годами психометрическая привычка говорить с каждым человеком на его языке включилась автоматически.

– Где вчера пропадал? – Филька распахнул дверь джипа. – Я тебя полдня вызванивал.

– В Николаев ездили, встреча с молодежью.

– А-а-а,– протянул Филька, рывком снимаясь с места. Джип вильнул перед носом отчаянно забибикавшего «Жигуленка» и встроился в поток машин.

– Николаев хороший город. Я в нем филиал открываю: «Шведский стол из Одессы». Ты там успел с кем-нибудь познакомиться?

– Откуда? Лекцию прочитал и обратно.

– А-а-а, – снова протянул Филька. – Я человечка надежного ищу, дела вести. Работы немного, надзор да учет, а бабули хорошие. Главное, чтоб положиться на него можно было, и чтоб в Николаеве жил. Нет такого на примете?

Я даже усмехнулся.

– Филя, это я у тебя спрашивать должен, ты же тут акула местного масштаба.

– Ладно, проехали, – Филька, небрежно, одним пальцем, вписывал джип в прямые углы перекрестков. Осенняя Одесса катилась мимо, увядшая, словно старая песня.

Перед шлагбаумом, закрывающим въезд на Морвокзал, Филька остановился. Из будки вышел увесистых размеров парнишка и, помахав рукой, протянул ладонь к открытому окну.

– Все толстеешь? – спросил Филька, вкладывая купюру в ладонь. – Сколько уже набрал?

– Тебе столько не прожить, – осклабился парнишка.

– А мне и не надо. Больше ста живут только верблюды.

Парнишка вернулся в будку, шлагбаум пошел верх, и мы неторопливо въехали на территорию порта.

– Зачем шлагбаум? Пиратов опасаетесь? – спросил я, открывая окно. В кабину джипа ворвался крепкий запах настоянной на мазуте соленой воды, водорослей, умирающих на сваях причалов, пеньковых канатов, ржавчины, свежей краски

– Как это зачем? – удивился Филька. – Да ты знаешь, какие миллионы тут плавятся? Вот добрые люди и поставили вратарей, рванину фильтровать.

– А кто они, твои добрые люди?

– Те, у кого есть деньги. Те, кто живут и дают жить другим. Те, кто, если хочешь, спасают Украину. Не воры и не бандиты, а деловые люди, желающие спокойно заниматься своим бизнесом.

– Где-то я уже слышал нечто похожее. А-а, Паша – муж Лоры так выражается. Ты, вроде, говорил, будто он прогорел?

– Ошибочка вышла. Мне бы так сгореть, как тот Паша, – Филька остановил джип возле здания Морвокзала. – Сейчас объясню. Посмотри направо.

–Смотрю. Морвокзал. За последние пятнадцать лет он мало изменился.

–Дальше, дальше смотри.

Дальше, у причалов, словно первоклашки на школьной линейке, ровно стояли корабли. Некоторые из них были настолько огромны, что даже не покачивались на мелкой волне, их борта, покрытые потеками ржавчины, уходили высоко в небо. Над причалами со скрежетом проворачивали свои шеи железные цапли – разгрузочные краны.

– Видишь причал?

– Вижу.

– Он принадлежит Гришане, корифану новой Пашкиной бабели. Тут в день больше баксов молотят, чем я за весь год. Пашу, похоже, в дело взяли, вот он и продает свои магазины. Мы вначале решили, будто сгорел мальчик, а выясняется – в гору пошел.

– Я познакомился с его женой. Очень милая женщина.

– Дура набитая. Сначала Пашенька поднял на лыжи весь наличный состав одесских проституток, потом всех согласных с его хреном бабелей, а когда пришла пора жениться, выяснилось, что за него ни одна здравая девка идти не хочет. Вот и пришлось ему похищать из-за парты несмышленую малолетку.

– Да, а мне показалось, там любовь была, химия. Зачем ему иначе жениться?

– Ему, может, и незачем, но статус требует. Серьезный деловой человек должен быть женат. Это солидно, это успокаивает. Неужели ты не понимаешь, психолог!? Дорогой, но неброский костюм, дорогие зажигалка, авторучка, одеколон. Жена, семья, выезд на природу с коллективом – клиент хочет быть уверен, что доверяет накопленное не шантрапе, а солидному человеку.

– Значит, жена – аксессуар бизнеса, типа зажигалки?

– Запомни, у настоящего делового человека все аксессуары бизнеса. Н-да, привез Пашенька дурочку из-за границы, а прыти не умерил, по-прежнему таскался, как до женитьбы, только с опаской: то есть, за тишину башлять больше приходилось. Жена ему так и не понадобилась, на уровень деловых отношений, где демонстрируют свою половину в вечернем туалете с одолженными бриллиантами, он выйти не успел. А дурочка ничего не замечала, жила в тумане, пока Паша не налетел на настоящую женщину. Она его и захавала, вместе с бизнесом. Паша теперь крепко пристроен, а твоей знакомой скоро придется мотать отсюда, Евка рядом с собой ее не потерпит.

– Как ты сказал, зовут хозяина причала?

– Гришаня, Гриша, очень, очень крутой мужичок.

– Я, кажется, о нем слышал. Это не он пирамиду построил для энергетических опытов?

– Он теперь, что хочешь может строить, хоть пирамиду, хоть Эйфелеву башню. У богатых свои забавы.

– А как он выглядит, не объяснишь?

– Да обыкновенного вида мужчина, на попика похож из-за бороды седоватой.

– Видел я его у себя на лекции. Не произвел, прямо скажем, крутого впечатления.

– Под хипаря Гришаня делается, наивного такого хипарика. Скольких он этим загубил, не счесть. Страшный человек, если попадется на дороге – сверни в сторону или дай задний ход.

– Ну, мы с ним вроде разными путями ходим.

– Пирамиду, построил, говоришь? – Филька покрутил головой и нажал на газ. – Блажит, блажит дядя от скуки и больших денег.

Мы миновали Морвокзал и остановились перед въездом на первый этаж высотного здания,

– Кемпински, – гордо объявил Филька. – Лучшая гостиница Одессы.

Подземная стоянка пустовала, мы оставили джип возле входа в лифт и поднялись наверх, в ресторан. Все в нем отвечало солидному вкусу русского купечества: античные колонны, псевдогреческие статуи холодного мрамора с отбитыми конечностями, фонтан, пальмы, огромные аквариумы с промышленных размеров декоративными рыбами. Большие, ленивые, жирные, они, казалось, символизировали золотую рыбку новой формации: если желание не исполнит, то на обед сгодится.

Красуясь в прозрачной воде аквариума, рыбы медленно и важно шевелили плавниками.

Филька чувствовал себя как дома, усевшись за столик под пальмою, он развалился в кресле, закурил, небрежно уронив на стол пачку сигарет и зажигалку. Официант появился спустя несколько минут.

– Доброе утро, – приветствовал он Фильку тоном старого знакомого. – Позавтракать или поговорить?

Филька вопросительно посмотрел на меня.

– Поговорить. Ты ведь знаешь, я ем только свою пищу.

– Поговорить, – кивнул Филька. – Мне баночку сока, а брату «Боржоми».

Официант склонил голову в вежливом поклоне и исчез, словно чертями унесенный. Появился он спустя несколько секунд, расставил стаканы, открыл бутылочки, и, пожелав приятной беседы, опять сгинул.

– Слушай, Филька, – начал я для затравки разговора, – если в порту такие большие деньги зарабатывают, почему бы тебе сюда не проникнуть?

– Ха! – усмехнулся Филька и отхлебнул сок. – Тут, милый, отстреливают еще на дальних подступах. Не фигурально выражаясь, а натуральным образом. Знаешь, какая любимая поговорка Гришани?

– Какая?

– Нет такой головы, от которой бы пули отскакивали. Понял?

– Ну, уж ты расписал, просто дикий Запад: пули, головы, уйти с дороги. Ты детективы не пишешь?

– Я в них участвую. Тут каждый день то собака Баскервилей, то золотой жук – не до сочинительства. Но я не о том, мне поговорить с тобой надо по совсем другому поводу.

– Так говори.

– Так я и говорю.

Филька задумчиво повертел в руках стаканчик с соком.

– Есть что-то в нас помимо нас. Или кто-то. Раньше я такого не чувствовал, а чем старше становлюсь, тем сильнее ощущаю. Как бы тебе это объяснить, – он загасил сигарету и несколько раз щелкнул зажигалкой. – Короче, в голову приходят разные мысли, мне не принадлежащие. Будто в моем доме, – он хлопнул ладонью по груди, – за базар отвечаю не только я, но еще кто-то. Возмущается, спорит, соображения свои подкидывает. Ты о таком слышал?

Филькина наивность умиляла и настораживала одновременно. Не может быть, чтобы весь вал психометрии прокатил мимо него совершенно незамеченным. Хотя… ничего удивительного в этом нет.

–Стой! – воскликнул Филька, поднимая руку, точно пытаясь остановить мой ответ. – Молчи. Сначала выслушай меня, а потом критикуй. Билеты перед входом в зал, договорились?

– Договорились.

– Тоска иногда на меня нападает. С самого детства, сколько себя помню. Накатывает вдруг и до того тошно становится, хоть умирай, не сходя с места. Сейчас реже: раз, два раза в год, а юности так каждую неделю пробирало.

Помню, еще в яслях, стою перед шкафчиком одеваться на прогулку, и вдруг как огонь по жилам, из середины ладоней и ног, верх, прямо под ложечку. И сжигает этот огонь все на своем пути, и ничего уже не хочется. А на шкафчике шарик воздушный нарисован, там у всех свой значок был: у кого мячик, у кого флажок, а у меня шарик голубой. Смотрю я на шарик, дитя неразумное, и сам себя уговариваю:

«Ничего страшного, давай оденемся, выйдем на прогулку, на деревья посмотрим, на фонтан, все и пройдет, улетит, словно шарик».

Откуда только слова взрослые в голову дитенку приходили?! Знаешь, на что тоска похожа? На пурпурное покрывало, усеянное по концам острыми зубами. Оно будто разворачивается внутри груди, хватает зубами грудную клетку и тянет, и тянет.… Уф, жуткое ощущение!

А на прогулке лучше всего помогали чугунные цепи. Мы на Соборке гуляли, вокруг памятника Воронцову. Так я на цепь эту валился всем телом, и лежал, раскачиваясь, пока от чугунного холода покрывало не съеживалось, зубы отпускали грудь, а стынь вытесняла огонь. Вот ты, спец по психометрии, как такое объяснишь?

Филька раскурил сигарету, глубоко затянулся, выпустил дым вверх и уставился на меня. Несмотря на грозную гримасу, выглядел он довольно растерянно. Брать его можно было голыми руками.

Главный товар в мире человеческих отношений – сочувствие. Его ищут и домогаются все; деньги, секс, власть, не более чем средства в достижении главной цели – внимания. Человеку в первую очередь необходимо внимание, хотя бы со стороны супруга, желательно – группы единомышленников или поклонников, еще желательнее – народа, или народов. Самые замысловатые замки с легкостью открываются с помощью этой, почти ничего не стоящей монетки – внимания. Однако большинство людей не способны расстаться даже с такой мелочью, и упорно хотят сохранить при себе всю наличность, до последнего медяка, в итоге оставаясь ни с чем.

– Ты рассказываешь, очень интересные вещи, – сказал я Фильке, отрабатывая самый примитивный из всех приемов. – У тебя явно выдающиеся способности, жаль, что ты не занимался психометрией с самого детства, из тебя мог бы получиться незаурядный психометрист, может быть, даже Мастер.

Грозная физиономия Фильки почти не изменилась, но жестко подтянутая к глазам кожа слегка отвисла, выдавая расслабление. Он научился себя держать в деловых играх, Филька, обычно после такого комплимента человек расплывается в довольной улыбке, будто выиграл главный приз лотереи.

– А объяснение твоей проблемы простое и сложное одновременно. Сложное потому, что столь явное раскрытие души встречается редко. Простое, потому, что это явление довольно подробно описано в учебниках. Правда, не на первых страницах и не большими буквами.

Филька обмяк, морщинки на лбу разгладились, сжатые уголки губ разошлись. Нет такой башни, ворота которой не распахнула бы маленькая лесть. Впрочем, лестью мои замечания назвать трудно, я просто уделил внимание своему собеседнику, отнесся к его словам без ставшего уже привычным, предварительного сарказма, и он вознаградит сторицей мое маленькое усилие. В конце концов, стараюсь я тоже для него, дать человеку возможность выговориться, выпустить пар – первейшая задача психометриста. А вот когда он успокоится, раскроет перед тобой сердце, вывернет душу, поверит – тогда и наступает этап проверки. Не пациента – врача. Подготовленную почву можно засеять разными зернами и снять разный урожай. Психометрист раскрывает сердце для пользы больного, шарлатаны – для собственной выгоды.

Устоять перед соблазном направить поддавшуюся душу в удобном для тебя направлении очень трудно, но чем сильнее испытание, тем больше награда. Этот случай не испытание, мне от Фильки ничего не нужно, и «выговариваю» я его исключительно для его же пользы. Так доят корову, съевшую побеги чеснока: доят и выливают молоко.

– Спустившаяся из сияющего пространства в гнетущие рамки «здесь и сейчас», душа тоскует, рвется назад, в небесные чертоги Космоса. Обычно преграда, разделяющая душу и разум, достаточно плотна и тоска почти не ощутима. У тебя же, в силу непонятных мне обстоятельств, толщина перегородки оказалось незначительной и ты смог почувствовать то, чего люди добиваются годами упражнений и тренировок. Со временем тебе удалось нарастить преграду, поэтому приступы тоски возвращаются все реже и реже.

– Получается, тоска и есть конечная цель духовного роста? – возмутился Филька. – На фиг он тогда нужен, такой рост?!

– Тоска у тебя оттого, что устремления разума не соответствуют желаниям души. Когда обе силы направлены в одну точку, то утончение завесы приводит к блаженству, высшей радости.

– Допустим. Проверить трудно, но крючки ты закинул ловко. Тогда слушай дальше.

С тобой хоть поговорить можно, а вокруг меня тундра, тайга зеленая, двух слов перекинуть не с кем. Разговоры как зашибить и на что распустить. Не спорю, это интересно, но иногда хочется другого. Завеса, говоришь, утонченная… Может, и завеса. Да главный разговор не об этом.

В газетах пишут про «советского человека», определения подыскивают, научно, так сказать вычисляют. А я его на своей шкуре почувствовал, на личных бабках.

У нас как получилось – долг перед властью, государством выше долга перед человеком, выше семьи, выше дружбы. А за нее, понимаешь, и умереть совсем не страшно, раньше думай о Родине, а потом о себе. И прочий набор лозунгов осевших на мозги. Варишь кашу с деловым партнером, варишь, варишь, все путем, все на кассу, но как только его перестает устраивать бизнес с тобой, он тут же разворачивается, и был таков. Никаких обязательств, никакого стыда: потому как раньше о Родине, потом о себе, а обо всех остальных в последнюю очередь. Мышление такое воспитали, культуру построили. Теперь понимаешь, почему мне и не хватает родственников, людей, с которыми ты навсегда завязан общей кровью?

«Н-да, этому преуспевающему бизнесмену, как видно, приходится несладко. Особо утешать его я не намерен, в конце концов, каждый выбирает свою дорогу и платит свою цену. Перед Филькой, с его генофондом и родственниками, были открыты любые возможности. Стоило ему только захотеть, протянуть руку, как психометрия развернулась бы перед ним, словно скатерть-самобранка. Но Филька предпочел другие столы и другие яства».

Приободренный моим сочувственным молчанием и одобряющими покачиваниями головы Филька внезапно сменил тему. За время разговора он и сам изменился: исчез жесткий лоск деловара, испарилась жлобская лексика. Передо мной сидел почти нормальный человек, почти нормально толкующий о серьезных вещах.

И все-таки, мне сильно мешали Филькины деньги. Богатство и духовное путешествие – плохо совмещаемые понятия. Старая психометристская поговорка гласит: если хочешь знать, что Космос думает о деньгах, посмотри на тех, кому он их дал.

– Мысли ко мне приходят странные, – продолжил Филька, – о смысле жизни, о душе, о предназначении человека. Вообще, человек мне представляется небольшой ареной, площадкой, на которой действуют три силы: стремление к добру, жажда удовольствий и сила обстоятельств. Мы, как пирамида, с трех сторон одинаково открыты влиянию трех сил. Психометрия твоя об этом говорит?

– Об этом, Филя, целые библиотеки написаны. Ты почти правильно описываешь картину, с той лишь разницей, что сил не три, а две. Обстоятельства – не самостоятельная сила, а функция внутреннего настроя. Ну, да ладно, я ведь тебя пришел послушать, а не сам говорить.

– Случай со мной произошел прошлым летом. Забавный случай, нетипичный. Отдыхал я в Дубровнике, вместе с двумя ребятками. Ну, три пары нашего круга. Красивые места, щедрые и дешевые. Два дня мы из гостиницы не выходили, отсыпались да загорали на гостиничном пляже, а потом кататься начали. На джипах, на лошадях, катер взяли, прогулка вдоль побережья.

Берега там дикие, горы, поросшие лесом, спускаются прямо к берегу. Вода лазурная, прозрачная, видно, как рыба ходит. Полно скал, катер между ними, будто заяц петляет. Вдруг на одной скале заметил я развалины. Старые камни, почернели от времени. И так мне туда захотелось, хоть бросайся в воду и плыви.

– Поворачивай, – говорю чичероне. – Рули к скале.

Он туда-сюда, не предусмотрено, да и ребята упрямятся: на черта тебе эти камни? А я, как вол, хочу – и все.

Короче – поехали. Там пристань небольшая оказалась, ступени, зелеными водорослями поросшие. На скале развалины башни. Чичероне говорит, в ней маяк когда-то был, пару веков назад. Американцы его по ошибке разрушили, когда Сербию бомбили.

В общем, соскочил я на скалу и к башне. Залез на самый верх, глянул на залив и все, прилип. Не могу с места сойти.

– Хочу тут ночевать, – говорю ребятам. – Воды мне оставьте и перекусон какой-никакой, а завтра поутру заберите.

Да ты что, какой шум поднялся! Бабель моя тоже ни в какую. Но ничего, уговорил. Глянул лишь на мобильник, что прием есть, ежели чего, могу позвонить, взял провиант и – к башне.

Просидел я на ней до самого восхода. Вокруг ни души, только я и вечность. Не пил, не ел, лишь смотрел и слушал. Как море синеет, зеленеет, чернеет, как чайки кричат, как солнце садится. На луну смотрел, на звезды, на небо. А часа через три впал в какое-то забытье: вроде сплю, но все вижу. Не сплю, но сны снятся забавные.

Приснилось мне, будто превратился я в башню, ту самую, на которой сижу. И все мироздание крутится вокруг меня: море, звезды, солнце, луна. Камни изнутри теплыми оказались, с душой. Греют, слова всякие нашептывают. А звезды свое твердят, и солнце – свое, и луна – свое. Короче, каждый башней завладеть хочет. И длится эта битва давным-давно, сколько я стою на островке.

Под утро начался прилив, вода поднялась, охватила мои стены снаружи, а небо опрокинулось внутрь башни. Звезды и галактики, будто кубики льда, наполнили меня доверху. Так я стоял, с леденящей вечностью внутри и соленой стихией снаружи, пока не взошло солнце, отхлынули воды, и небо вернулось на прежнее место.

Тут ребята подоспели, сняли меня со скалы.

– Как отдохнул, чумила? – спрашивают. А я только мычу, от космического холода язык отнялся.

Ладно, отпоили меня виски, отогрели женской лаской, и жизнь по-прежнему потекла. Только забыть ту ночь я не в силах, ровно что внутри подстрелили эти галактики. Нет ни покоя, ни удовольствия. Делаю то же, что и раньше, а вкус не тот. Не тот кайф, понимаешь?

– Понимаю.

– Сейчас, – Филька поднялся из-за столика. – Сейчас я тебе кое-чего поставлю. Только ты ничего не говори, просто слушай и все.

Он дурит меня, родственничек. Рассказывает историю просветления, а сам прикидывается простачком-деловаром. Такое не совмещается с перепихнином, холод Космоса неповторимо меняет человека. Он врет или…

Или… или проверяет. Ну конечно, проверяет. Они все в сговоре, Мотл, Филька, Лора, Таня – ловкие актеры на сцене моей судьбы. Но кто режиссер, и где он, где?!

Я чувствовал себя на грани разрыва: встречи и рассказы последних дней наполнили меня доверху. Информация клокотала, словно пар, словно энергия в теле Виолы перед последним взмахом, расплавившим наконечник копья. Для понимания, коренного перелома ситуации, оставалось совсем немного.

Филька не спеша направился к стойке, бросил несколько слов официанту и вернулся за столик. Спустя несколько минут зазвучала музыка. Я сразу узнал ее, любимый мотив Ведущего из реховотской школы. Он часто его напевал, особенно, когда оказывался в затруднительном положении.

Несколько минут виолончель и скрипка осторожно, словно боясь поцарапать смычками, выводили мелодию, а потом вступил женский голос. Конечно, это была Вера.

– Видишь, – довольно заметил Филька, – и мы не чужды.

Напев психометристов в кабаке! Какое чудовищное несоответствие! Мне стало стыдно, обжигающе стыдно, так, что, видимо, порозовели щеки.

– Проняло? – спросил Филька. – Нет, твоя Вера умеет.… Иногда девочки под эту музыку ревмя ревут. Прямо за столиками.

«О, Космос! Рыдающие пьяные проститутки, вот, чего я добился в жизни. И учебник мой работает на таком же уровне. Нет, пора менять жизнь, дальше так продолжаться не может».

Я поднял глаза на улыбающегося Фильку и остолбенел. Вот он, недостающий штрих! Выражение Филькиного лица напомнило мне усмешку Мотла в темноте николаевского Дома Культуры. Мостик ассоциаций причудливо перебросился на привратника, а из Украины в Израиль. Как я мог не узнать сторожа? Это же мой Ведущий из реховотской школы. Вот на кого намекал Мотл, носом меня тыкал, а я, профессор, лекции произносил – пышные цветы пустого словолепия!

Ведущий?! Нет, невероятно, невозможно, немыслимо! Но ведь похож, похож. Вот если бы еще раз его увидеть, заглянуть в глаза, услышать голос…

Филька продолжал плести свои небылицы: жаловаться на жестокий мир, злобных людишек, корыстных женщин, закрытость психометристов, но его слова обтекали меня, как вода нос корабля. Я больше не верил ни одному его слову. Мысли поплыли совсем в другом направлении, и только многолетняя выучка позволила досидеть до конца Филькиного монолога с участливым выражением лица.

Так вот оно как, вот так вот оно и получается, так оно и выходит. Совпали все знаки, и решать нужно сейчас, прямо сейчас, не откладывая.

– Эй, – донесся до моих ушей Филькин возглас, – да ты меня не слушаешь!

– Извини, дорогой, – до самолета осталось четыре часа, а я еще не собрался. Да и попрощаться нужно, Мотлу позвонить, Тане, Лоре.

– Ладно, – Филька небрежно бросил на стол купюру и поднялся, – поехали. Ничего не говори, я уже сам понял, пока рассказывал. Часа тебе на сборы хватит?

–Хватит.

– Через час жду в холле. Но чует мое сердце, ты еще вернешься в Одессу.

Я промолчал.

Джип терпеливо дожидался на подземной стоянке, открыв дверцу, я заметил серебристое сияние под сиденьем. Пальцы нащупали на ворсистом полу круглый предмет и вытащили наружу. Предмет оказался простеньким серебряным колечком, с тремя червлеными звездочками. Меня будто током ударило – колечко в точности совпадало с кольцом из рассказа Лоры. Вот он и пришел ко мне, знак Космоса, да еще какой, гигантский, однозначный знак.

– Откуда у тебя это? – спросил я Фильку, усевшись на сиденье.

– Покажи-ка?

Я протянул колечко.

– Не знаю, – ответил Филька, окинув его взглядом. – Шалава какая-нибудь обронила. Мало их тут болтается.

Он горделиво хмыкнул.

– Хочешь, бери его себе, на память об Одессе.

– Беру.

– Бери.

Мы расстались в холле, я поднялся наверх и срочно дописал эти строчки. Закончив, снова перелистал дневник.

Полет в Одессу, команда украинского судна, люди, показавшееся мне в начале отвратительными, а потом, такими же, как все. Никудышная проницательность для психометриста моего уровня. Я должен был сразу разглядеть за масками настоящие лица, а не поддаваться флеру напускного разврата.

Так и с Мотлом; он ведь скрылся от меня, запутал веером прибауток и острословий. Прошло уже несколько дней плотного знакомства, а я так и не в состоянии понять, что скрывается за его намеками.

Лора, будущая жена психометриста. Она уже созрела, стоит чуть огранить ее, словно алмаз, и она засияет, превратившись в бриллиант чистой воды. Осталось немного, совсем чуть-чуть. Завидую счастливцу, который украсит свою семью такой драгоценностью.

А впрочем…. И я бы мог.… Все сходится: мое лицо в нише пирамиды, колечко из каролино-бугазского детства, ныряльщик. Ныряльщик! Уж не Милорада ли это работа?

Надо лишь решиться, протянуть руку и взять, она ведь согласна, не просто согласна, она хочет, просто призывает взять ее. Чуть больше решимости, и я бы мог…

Но Мастер, Мастер, стирающий свое имя с надгробных плит, Мастер, убегающий от меня, как от чумы. Неужели мы так и не встретимся и все мои поиски не больше, чем ловля пустоты, фата-моргана, дрожащий мираж в пустыне?

Ты гоняешься за ним, подобно Тане и ее вильнюсским приятелям, и поэтому ничем не отличаешься от них. Нет, ты хотел бы думать, будто с тобой все обстоит по-иному, будто разница между ними, начинающими дурачками и тобой, многоопытным, умудренным психометристом, такая же, как между обезьяной и человеком. Да, ты сам, сам возвел поиск Мастера во главу здания психометрии, ты превратил его в основу основ, фундамент всего строения, но ты, ты то сам знаешь, что это не так!

Оттого старые «психи» и не приняли твой учебник, он слишком не совпадал с их представлениями о психометрии. Но зато насколько он совмещается с мировоззрением Абая, как хорошо вписывается в него поведение Игоря Большого, Видмантаса, Мирзы, неизвестного шарлатана в башне над Днестровским лиманом! Сам того не зная, ты подвел психометрическое обоснование под их действия, придал им значение и вес.

Нет, не зря, не зря твой учебник не подпустили на пушечный выстрел к серьезным школам. Твоими почитателями стали начинающие, вслепую бредущие по лабиринту. Им, вслед за тобой, показалось, будто главное в психометрии это найти того, кто принимал бы за них решения, указывал, что есть, с кем спать, кого любить, а кого презирать и опасаться. Но разговор сейчас не о них, а о тебе. Ты ведь давно ждал этих слов, но боялся произнести их, убегал, скрываясь от себя в завалы книг.

Есть в тебе некая ущербность, отсутствие цельности, толкающее на поиски Мастера. Мир шелестит мимо твоих глаз, картины сменяют друг друга, точно в галерее, а ты, бесстрастный экскурсовод, холодно взираешь на них, так же безучастно, как перелистываешь страницы истории Реховотской крепости. Жизнь не оставляет царапин на стеклянной оболочке твоей души, холодно, без любви и ненависти, ты рассматриваешь окружающих, расставляя оценки и вынося суждения.

Вот, вот оно ключевое слово – без любви! Кого ты любил в своей жизни кого?

Веру? Ты хотел ее, это да, желал ее ласк, ее обожания, но любил ли ты ее саму, Веру, такую, как она есть? В центре ваших отношений всегда был ты, Вера лишь заполняла выделенную для нее эмоциональную нишу, утоляя голод чувственности, но не более. Она так и не стала в твоей жизни главным, тем, ради чего стоит поступиться или уступить. Когда она вписывалась в созданные тобой же рамки, ты был доволен, выбивалась из них – сердился. Но ее саму, Веру, ты никогда не любил!

Психометрию? Она для тебя не более чем способ жизни; как научили тебя, так ты и живешь. Психометрия – инструмент, которым ты владеешь, привитые, взращенные отцом знания. Она не самостоятельный выбор, научи тебя отец быть художником, ты рисовал бы картинки, краснодеревщиком – изготовлял бы мебель. Психометрия не стала в твоей жизни заполоняющей страстью, предметом дневных разговоров и ночных размышлений.

Ты никогда не мог отдаться чему-нибудь или кому-нибудь до конца, полностью раствориться в любимой, прорасти, пустить корни и выйти из нее новым человеком. Такое возможно только, когда любишь, а ты не мог, не умел любить. Проклятая раздвоенность, она, только она причина твоих неудач!

Правила психометрии не позволяли тебе серьезно относиться к литературе, а интерес к литературе, порок, впитанный с детства, не давал полностью погрузиться в психометрию. Так ты и живешь, сидя на нескольких стульях, сшитый из множества лоскутков, пестрый, точно тряпичное одеяло. Чтобы перешагнуть на следующую ступень, расплавить наконечник копья, ты должен рассыпать себя на изначальные кубики и сложить заново.

Но как, и где? К привычному типу личности меня приковывает железными цепями реакция окружающих: в глазах всего мира я сотрудник отдела «железной кровати», у меня прочный, годами устоявшийся имидж. И не только у окружающих, я сам намертво приклеен к привычному образу и, чтобы растождествиться с ним, необходимо разрушить все, до самого основания, и его, основание, тоже расчленить, и выложить заново.

Я взрослый, хорошо поживший человек, я многое видел, много учился, разобрался во многом. Одного только я не смог понять – себя самого. Ничего в своей жизни я не сделал ради любви, даже ради любви к самому себе. Любить, вот чему я так и не научился. Нужно попробовать сделать счастливым хотя бы одного человека, одного ребенка, или одну женщину и тогда, возможно тогда распахнутся створки навсегда замурованных ворот. Пришло, пришло время решиться на поступок…. »

Чемодан пассажира, прилетевшего одесским рейсом, долго крутился на вертушке бен-гурионовского зала прибытия, пока его оплавленная рукоятка не привлекла внимание сотрудников службы безопасности. Пластмасса растеклась и обуглилась, будто через нее пропустили ток высокого напряжения. Мгновенное расследование установило, что пассажир прошел регистрацию в одесском аэропорту и вышел на летное поле вместе с другими пассажирами. Осмотр багажа не принес никаких результатов, найденный дневник – толстая тетрадь, исписанная по-русски, была передана в отдел «железной кровати», где и находится до сих пор. О дальнейшей судьбе В. ничего неизвестно, он словно исчез, растворился в хрустальном воздухе одесской осени.

Реховот

2001 –2003 гг.

Примечания

1

Любопытно, что те же самые причины вызвали в 1989 году ошский погром так называемых турков – месхетинцев, по одной из версий потомков переселенных Сталиным чеченцев. Другие этнографы соотносят их с грузинами, принявшими ислам, сами же турки-месхетинцы считают себя самостоятельной этнической группой.

2

Всеподданнейший отчет сенатора Кузминского о причинах беспорядков, происходивших в г. Одессе в октябре 1905 г., и о порядке действия местных властей. СПб.: Летописец, (1907) с.111-220

3

Стихотворение Г.Марговского

Content

Яков Шехтер
Вокруг себя был никто

От автора

6 ноября

История реховотской крепости

7 ноября

История реховотской крепости

8 ноября

История реховотской крепости

9 ноября

Примечания