Геннадий Абрамов

Ни за грош

Криминальная повесть

Часть первая

ФИРМАЧИ

1

…тяжко, сипло дышал, мял, срывая дерн, месил сапогами жирную землю, налегал плечом и тянул, толкал, раскачивая березовый ствол с обломанными ветвями, отдирая, отламывая прибитый к нему дорожный знак, и снова гнул, выворачивая на стороны, чертыхаясь, спеша — и вырвал наконец, выдернул, и пошел, яростно вскинув на плечо обрубок, туда, к поляне у озера на краю леса, где наглые крики, стон и чей-то умоляющий голос, и лай, и взвизги собаки…

С запада, закрывая солнце, наползало грозовое облако.

Небо меркло.

— Мать моя буфетчица! Катюха!

Андрей открыл ей, еще сонный, в халате, с надкусанным бутербродом в руке. Она улыбнулась: «Привет», и проскользнула мимо. Высокая, стройная, свежая.

Сняла на ходу шляпку и плюхнулась в кресло у журнального столика.

— Кофе в этом доме дают?

Он наблюдал за ней искоса, гадая, зачем она здесь.

Обманщица, он ей не верил. Лицо спокойное, строгое, распущенные волосы, надменный профиль. Как всегда, модно, эффектно одетая. Она сидела, закинув ногу на ногу, выстукивая туфелькой ча-ча-ча.

Андрей подогрел на кухне кофейник, принес еще чашку — для нее. Она жадно отхлебнула и закурила, а он склонился над нею и обнял.

— По делу, Бец, — сказала она, сердито убирая плечо из-под его рук.

— Жаль, — ухмыльнулся он, оглаживая спинку кресла. — Я к тебе тоже не с пустяками.

Он смотрел на нее сверху, из-за спины, все больше волнуясь. Попалась, птаха. Мстительного чувства уже не унять. Она явилась без звонка, не предупредив, и сейчас ему все равно, какое дело ее привело. Вот она здесь, бесстыдно-дерзкая, сидит и пьет кофе, выставив напоказ полные бедра, и курит, не подозревая, что время реванша начало свой отсчет. Она причинила ему боль, когда спокойно пользовалась его услугами, а потом ускользала, играючи, как будто так и надо, как будто он обязан ее выручать. Липкие шепоты. Задетая гордость. И, несмотря ни на что, горькое обожание в течение последних полутора лет. Она не могла не видеть, не знать. И смеялась, смеялась. И в эту минуту он не чувствовал ничего, кроме одной безоглядной решимости.

Она погасила сигарету, а он собрал в пучок ее вьющиеся волосы, наклонился и поцеловал в шею. Она поднялась и отпрянула. Он настиг ее, стиснул и резко развернул лицом к себе. Она все поняла. Выставила локти, толкая его в грудь, молча, с гримасой отвращения, отчаянно перегибаясь в талии. Он прижимался теснее и зло улыбался, давая понять, что сопротивление, его только бодрит. Руки ее, дрогнув, ослабли, она обреченно запрокинула голову, а он дурел от запаха ее тела, от духов «Клима», которые она обожала. «Катя, Катенька». Рывком расстегнул «молнию», выдрализ-под пояса майку и, уткнувшись, заплямкал, целуя полные теплые груди. Она схватила его за волосы, а он легко поднял ее на руки и понес. Зацепился за ножку кресла, и они с грохотом повалились на ковер, опрокинув напольную вазу. «Больно? Где?» — спрашивал он виновато, и она с размаху, скривившись от досады и боли, влепила ему пощечину, а он улыбнулся, тряхнул головой: «Живая…»

И нотом, когда они лежали на ковре, усыпанном искусственными цветами, подложив под голову скомканный халат Андрея, и курили попеременно одну сигарету, Катя, восхищенно рассматривая его мощные бицепсы, спокойная, румяная, сказала:

— Щедра природа. Но не во всем.

— Ты, мать, на грубость нарываешься?

— Росточку бы тебе.

— А то?

— Был бы мой.

Он покосился на нее:

— Тигрица. Зачем пришла?

— Выручи.

— После.

— Волнуюсь, Бец.

— Начинается.

— Нет, правда. Очень серьезно. В пятницу. Максим и Славка. Ну, ты их знаешь. Агафон и Притула.

— Тусовщики твои.

— Видик. На выходные. У Славки отец дом в деревне купил. Туда. Телевизор есть, а приставки нет. Кассеты. На «Жигулях». Отвезем и привезем. И меня звали, но я отказалась.

— И ты дала?

— На Бежара купилась.

— Чей «Жигуль»?

— С ними третий был. Они его звали «Серый».

— Серега?

— Не знаю. Впервые видела. Тощий такой, противный, лохматый.

— Лопухнулась.

— Через неделю родители приволокутся, что я им скажу. Они же меня четвертуют.

— И справедливо.

— Сегодня вторник. Ни Макса, ни Славки. Я очень волнуюсь. И звонить не могу больше — мать у Славки опсьхела совсем, бросается.

— А чего не скатаешь? Далеко дом?

— Ой, я чувствую. Знаю. Что-то случилось. Боюсь, Бец. Они бы позвонили.

— Не было печали, — сказал он недовольно.

И встал.

— Аида окупнемся.

Катя надела шапочку, чтобы не мочить волосы.

Под душем они целовались.

— Позвони, ягодка, — попросил Андрей, укутывая ее в большое мохнатое полотенце. — Как ее — Клавдия?

— Лй-йй, — заверещала она. — Выручишь?

— «Дауны» она еще шьет?

— Для тебя, повелитель?

— Не. Сорок шестой. Третий. Или второй — все равно.

— Господи! Да конечно.

Катя тут же набрала номер.

— Клавдия Петровна? Здрасьте. Катя… Ничего…

Нормально… Да. Мальчик один. Великолепный… Был у вас, свой, не беспокойтесь… Сорок шестой, рост не имеет значения… Есть?.. Как я рада… Сегодня? — Она вопросительно посмотрела на Андрея.

— Сейчас.

— Да. Заедет на минутку, хорошо? Вы уж поласковее с ним. Он хороший. Спасибо… Ваша должница…

Всего доброго.

— Можешь, — сказал он. — Уважаю. Где деревня?

— Адрес в куртке, в кармане. И как проехать.

— Ишь ты. Была уверена?

Она рассмеялась и чмокнула его во влажный лоб.

— И поцелуями покрою уста и очи, и чело.

— Смотри, Катерина. Со мной эти игры не проходят.

— Мне нравится, когда ты такой подозрительный.

— Осторожный. Шеф говорит, в победителях — люди осторожные.

— Разлетелись?

Он кивнул.

Катя быстро оделась. Подкрасилась.

— Клавдию там обними.

— Хулиганка.

— И, пожалуйста, не хами про меня за моей спиной.

— Сие зависит не от нас.

— Вот как?

Он проводил ее до порога. Обнял.

— Сиди на приколе. И по телефону не трепись.

Буду звонить.

— Как скажешь, мой повелитель.

Притворив за ней дверь, он подошел к окну и слегка отодвинул штору.

Так и есть.

— У-уу, телки.

Во дворе стояла серая «Волга». Катя вышла из подъезда, и навстречу ей из машины выскочила Маринка. Он сразу узнал ее — известная киноманка, корявая, размалеванная, с «петухом» на голове. Какое-то время они препирались. Марина ругалась, Катя оправдывалась, и по жестам ее выходило, что раньше вырваться она никак не могла.

Обе сели сзади — стало быть, с шофером. «Волга» фыркнула и укатила.

Интересно. Учтем. Накололи — прибью. Изомну, как цвет. Не выйдет. Со мной этот номер не пройдет. Пришпилим. На доске почета распну.

2

За рулем была женщина. Очень приятная, лет сорока, волосы с проседью (натуральной), в строгом костюме.

— Торопимся жить? — поинтересовалась.

— А вы — водило?

— Простите, не поняла.

— Ну, кем работаете?

— Пытаюсь чему-нибудь научить красивых бездельников.

— В школе?

— Обижаете. Берите выше.

— Профессор?

— Увы. Пока доцент.

— И еще подрабатываете?

— То есть?

— Ну, на тачке?

— Вот вы о чем, — она улыбнулась. — Конечно.

— Толково. Деньги всегда нужны.

— А вы, извините, студент?

— Теперь вы меня обижаете.

— Вот как? Не хотите учиться?

— В институте? Зачем? Есть выбор: принцы и нищие. В шалаше может быть только ад. Кому-то нравится — я не возражаю.

— По-моему, нищие как раз те, кто не получит настоящего образования.

— Образование я и так получу.

— А вы не путаете образование с чем-то еще?

— Я давно уже ничего не путаю.

— Самоуверенно. Если не сказать, нахально.

— А что плохого — быть уверенным в самом себе?

— Во всем хороша мера.

— Чуть помедленнее, кони. Прибыл. Спасибо за лекцию. Здесь сбросьте. Ага, у будки.

Достал бумажник, чтобы расплатиться.

— С нищих не беру.

— Ошибаетесь. Я не нуждаюсь.

— С представителей королевских кровей — тоже.

Нам было по пути.

Он понял, что денег она не возьмет. «Надо так лажануться». Наверное, она их вообще ни с кого не берет.

— Всего доброго, молодой человек. Желаю успехов на поприще самообразования.

Ему вдруг захотелось ей сделать приятное.

— Вот, — протянул ей визитную карточку. — Возьмите.

Она прочла: «Андрей Гребцов». И номер телефона.

— Вам понравилось, как я вожу машину?

— Если кто-то обидит. Кооператив экстренной помощи.

— Помощи? Батюшки, дожила. Неужели у нас есть такой кооператив?

— Неформалы. Только для вас.

— О, я противница всяких привилегий. Всего хорошего, молодой человек.

3

«Недоделок, — ругал он себя, пока шел дворами, — Трепло».

Взбежал по лестнице на четвертый этаж. Проверил дыхание, сосчитал пульс. В форме. И позвонил.

Клавдия Петровна долго и нудно разглядывала его в дверной глазок.

— Профиль, — ворчал Андрей. — Анфас. На кнопочке отпечатки пальцев. Андрей. Катя вам звонила.

Она впустила его в прихожую. И накинула цепочку.

Плоская, как доска, в стеганке, протертых нарукавниках и с вечным «Беломором» в зубах. Угрюмая. И молчальница образцовая — он был у нее несколько раз и не помнил, чтобы она произнесла что-нибудь вслух, кроме цены. А швея — класс. Фирма.

Не сказав ни слова, протянула ему продолговатую коробку, перевязанную лентой.

— Сорок шесть?

Она смотрела на него, как на пустое место.

— Отлично, — сказал он. — Беседа прошла в теплой, дружеской обстановке.

Отсчитал две сотни, поблагодарил и откланялся.

Чертова старуха. И запах. Несет чем-то. Такой навар имеет, а ходит, как драная кошка.

Вот стану миллионером, сотворю себе чего-нибудь из чистого золота.

Как Пресли.

4

В такси сел сзади. Болтать не хотелось. Прикрыв глаза, перебирал в памяти подробности утреннего свидания.

Ха! Сходи погуляй, на белый свет позевай.

Обалдеть девочка. Реванш состоялся.

— Уснул? — оглянулся таксист. — Окружная.

Въехали в поселок, и тут он показывал, куда свернуть. К матери заезжать раздумал — после, на обратном пути. Успеем настроение испортить. Сначала в гараж, к дяде Коле.

На чай таксисту отстегнул щедро — у того аж набок повело скулы и, как у мелкого хищника, которому подвалило неожиданное счастье, затрепетала и зашлась душа. Пацан все-таки, а сыплет, как мандариновый король.

— Все правильно, шеф, — наслаждался Андрей. — Гадом быть, никакого накола.

Это была его слабость — не просто шикануть, а так, чтобы еще и немножко пришибить. Удивить, поразить.

Пусть помнят. Пусть знают.

Дядя Коля, как всегда, возился со своим допотопным «Москвичом».

Андрей понаблюдал за ним издали. Клевый старик.

Спокойный, золотые руки. Лучшего соседа не найти.

Если в силах сделать — никогда не откажет. Хорошее сердце, добрый. Правда, голова пустая — ну не все же сразу одному человеку.

— Привет, дядь Коль.

— А, Андрей. Здравствуй. Как дела?

— Дела у прокурора, дядь Коль.

— Мать твоя опять сорвалась.

— Зараза, — Андрей с досады пристукнул кулаком по бедру. — Увезли?

— Дома пока. Зайдешь?

— Не. Попозже. Когда вернусь.

Припрятал коробку в гараже. Переоделся. И вывел мотоцикл.

В сердцах шваркнул по педалп.

— Дядь Коль? Я тебе что-нибудь должен?

— Нет! По сентябрь рассчитались!

Со стороны могло показаться, что они не разговаривают, а бранятся.

— Напомни тогда!

— Кати! Тарахтишь больно.

— Часа через два будешь?

— Если обедать отойду! А так — здесь!

— Годится.

Поднял мотоцикл на дыбы, дал круг почета, прощаясь, и вдруг резко затормозил и спешился.

— Расстроил ты меня, дядь Коль, — сказал, ставя мотоцикл на рога. — Ну, что мне с ней делать?

— Попроведап хоть.

— Живем не живем, а проживать проживаем.

— Крест твой. Терпи.

— Да она мне всю молодость искалечила!

— Родителей, сынок, не выбирают.

5

Она сидела на полу, прислонившись спиной к неприбранной кровати, раскинув ноги. Хмельная тяжелая голова се тянула книзу. Без обуви, в дырявых чулках.

И телогрейку не успела снять — уснула.

— Что ж ты со мной делаешь, а?

Лицо опухшее, в кровоподтеках.

— Звезданулась обо что-то… Чтоб тебя черти съели.

Прибил бы.

Он приподнял ее и усадил на кровать. Похлопал по щекам.

— Очнись, ма. Слышишь? Очнись.

Она приподняла отяжелевшие веки и мутно, непонимающе посмотрела на сына.

— Я это. Я.

Она угрюмо набычилась и замахала руками.

— Во лепит… Кого ты бить собралась?.. Дает. Ну, валяй — подешевело… Успокойся! Врежу! Тихо! Не узнала, что ли? — поймал ее за руки, она пискнула и задергалась, тыкаясь лбом ему в грудь, буйно сопротивляясь. Слушай, ма. Заработаешь. Не выводи меня.

А ну — прекрати! Смирно! — стиснул ее за плечи и потряс. — Да очнись ты, е-мое! — Ока брыкалась, отпихивая его от себя, и он наотмашь ударид ее пс лицу. — Дубина… Ух, свалилась на мою голову! — Она пьяненько заскулила к извернулась: сползла вместе с подушкой на пол и голову сунула под кровать. — Куда? Я те залезу. Вылазь! Вставай! Подымайся, говорю! поднял и прижал к себе. — Вот. Так-то лучше. А то — ишь, драться. Я те подерусь, — она уже не буйствовала, она, смирившись, плакала. — Ладушки, ладушки, где были, у бабушки… Так, маманя. Давай телогреечку… снимем.

Не возражаешь?.. А платок тебе зачем? — поднял на руки, как малого ребенка. — У-тн, махонькая. У-тютю. Ты моя ненаглядная. Пойдем баиньки, ладно? Пойдем, — оправив постель, уложил ее, укрыв одеялом.

Принес воды. Напоил. Поцеловал в исцарапанную щеку. — Баю-баюшки-баю, не ложнся на краю. Спи. Глазки — хоп. И на бочок. Где у нас правый бочок? Правильно, молодец. Вот и спи.

6

Когда-то, еще до армии, за мотоцикл душу бы заложил, если что. Езду любил без памяти. Лихую, не пресную, обязательно с риском. Ух, давали они тогда ночами стране угля.

А теперь остывать стал. Вот и «Ява» своя, новенькая, а просто так, чтобы покататься, уже и не брал.

Да и времени нет. Делами они ворочали покрупнее.

И все-таки, когда нужда заставляла, когда выводил дружка из гаража дяди Коли, и прыгал в седло, и чувствовал, как он послушен, как молодо взрезывает, все обмирало внутри и сердце екало. Сами собой расправлялись плечи, и он чувствовал, что снова свободен и уверен в себе, и горд. Припоминалось былое, и хотелось, как прежде, побеситься, поозорничать, лихо поегозить на дороге, подрезая ленивые грузовики, обходя то слева, то справа, прямо по обочине, окатывая пылью чопорные легковухи.

И сейчас, мчась по знакомому шоссе, он сбавлял до восьмидесяти только в населенных пунктах. Ну, и там, где посты, конечно — и не потому, что боялся просечек (шеф немедленно достал бы ему новый талон), а просто неохота было со служаками разговаривать.

Проскочил Балки, Зякино и свернул налево, как у Катерины на схеме нарисовано. Сбавил скорость, и давай прочесывать местность, деревню за деревней. Едва не промахнул. На истерзанном щите: «П…во…е», и он догадался — Привольное. И по приметам сходится — изб двенадцать по обе стороны от шоссе. И дом достроенный на околице, через три от магазина.

Свел мотоцикл в кювет, припрятал в кустах бузины, чтоб не отсвечивал. Ткнул калитку — не заперто. Вошел за ограду. На цыпочках. Осмотрелся. Точно — они.

Только они так гадят. Где живут, там и гадят — стиль, не спутаешь. Пачки «Кэмэл» недокуренные, бутылка коньячная на крыльце — пустая. То ли ветром ее катает, то ли доски от шагов проминаются. Дверь на веранду расхлебенили. И здесь уютный бардачок.

— Эй, Тула!

Ни звука. Как вымерли. И в доме пусто. А запах жилой, вонько. Камин масляный — теплый.

— Агафон! Славка!

Вилку из розетки выдернул.

— Эй, бездельники! Я это! Бец! Дрюня!

Шляются, что ли? Не могли же они уехать, дом не заперев? Или могли? «Жигуля» не видно, а пешком они не ходят. Халява их разберет. Может, в соседний поселок укатили? За жратвой?

Быстренько по углам посмотрел — где телик? Нету.

Влез по винтовой лестнице на второй, голову в дыру сунул. И тут как после погрома. А телик стоит, родной.

Пошарил вокруг — нет приставки. И, похоже, не было.

Не включали. Пыль на телевизоре ровная, толстая. Никто не прикасался, ежу понятно.

Вот где искать обормотов?.. Ха, дружбан у них…

Может, передрались?

Вышел за калитку и призадумался. С чем к Катьке явлюсь? Ни одного козыря на руках. Бэ, мэ?

И решил — а, чего нам. Разведаем.

Перебежал дорогу и по нахалке ткнулся в резную калитку.

7

А дом — офонареть можно. Ладненький, как игрушечный. Под «терем-кафетерем». Видно, с руками ктото живет. С душой сработано. Резьба — закачаешься.

Побарабанил.

Глухо.

Глянул в щелку — бабка по двору ходит. Что-то делает, озабоченная. Корыто у нее деревянное. Не то скребет, не то отстирывает. И виду не подает — глухая тетеря.

— Мамаша! Отопри на минутку! Спросить надо!

Забурчала:

— Какая я тебе мамаша?

Приковыляла — злая, ужас. Брови к носу, а нос вислый. И еще сильно глазами косит.

— Аа, еще один. Нехрист лохматый. Явился!

— Здравствуйте, уважаемая.

— Всех бы туда!

— Куда, бабуня?

— Чертям на съеденье! — тычет — в руках тряпка какая-то, вроде гимнастерка скрученная. — Чтоб духу вашего на земле не было!

Оглянулся:

— Мать моя буфетчица.

Как же сразу-то не заметил?

Отсюда, с этой стороны шоссе, хорошо просматривалось поле за околицей. За полем — плешивый взгорок, а по бокам желтый с прозеленью лес. Видно: что-то случилось. «Скорая» торчит — до пояса. Чумоход, крыша одна. И народ толчется, зеваки.

— Тихо, бабуня. Понял. Не озоруй. И не гляди, как змея из-за пазухи.

— Я тебе погляжу сейчас! Я тебе погляжу!

— Залетный я. Нездешний. Доходчиво объясняю? Проездом, случайно — во, каска, шлем.

Она замахнулась тряпкой.

— Глаза бы вас, чертей, не видали!

— Меня и не было, — он отскочил как ошпаренный. — Доброго здоровьичка. Пока.

8

Краснощекая продавщица, уложив на прилавок груди, распирающие ее белый халат, в охотку судачила с товарками — как раз по интересующему его делу.

— Небось из Жигалова кто.

— Да ну?

— Звери.

— А ты сама-то видела?

— На страсть такую глядеть…

— Вот и я — померла бы от страха.

— Ваня Вострикова рассказывает — одному полбашки отсекли.

— Врешь.

— Да чтоб мне всю жизнь по бехээсам сидеть.

Полюбовавшись на пустой прилавок, Андрей незаметно вышел.

9

По утоптанной дорожке, надвое перерезающей поле, пошагал к лесу. На ходу снял куртку, скатал и засунул под ремень, каску положил между картофельных грядок и приметил место — яркие, чего маячить. Чем ближе подходил, тем сильнее волновался. Вроде не трус, а страх до костей пробирает. Лезет под рубаху, ничем не выгонишь. И ноги как будто идти не хотят.

Поле поджимал, цепляя грядки, подростковый лесок, а левее, как на взгорок поднялся, увидел озерко.

Небольшое, уютное, как бы к лесу ластится. Берега утоптанные, сходы к воде, общипанные редкие кустики — живое, значит, купаются. «Скорая» на дороге.

А милиция — на той стороне, в ложбинке, где трава не повяла. Метрах в сорока — голоса слышно, бригада следственная, фотографируют. А правее, в болотце, что за ложбинкой, глазеют, стоя на кочках я обхватив деревья, пацаны деревенские, женщины в колпаках и фартуках, Наверно, поварихи из дома отдыха. Еще приметный мужик, бородатый, как монах, в старом плаще и зеленой шляпе — похоже, сторож или истопник.

Приманил к себе парня.

— Что тут?

— Убийство, — зашептал. — Двух сразу.

— Женщин?

— Не. Городских, дачников.

— Пенсионеров, что ли?

— Не. Старики летом ездили. И то редко. А как лето кончилось, эти стали. Они с позапрошлого года у Матрены дом откупили, перестроили, ну и ездили. Молодые еще. Один — сын. Может, по двадцать лет только. Или по девятнадцать. Максим, а другой Славка.

Мы у них музыку через забор слушали.

— Клевые записи?

— Класс.

Парень был тупой и крепкий — как лозунг.

— Пойдем поближе посмотрим.

— Не, — замотал нечесаной головой.

— Пойдем, Чего ты?

— Ну их. Что я, совсем, что ли?

— Герой Покойники, они смирные.

— Ага. Вот сам и иди.

— А где третий?

— Чего?

— Мне старуха в магазине сказала. Трое. На «Жигулевиче».

— Слушай больше. Брехня. Машина, точно, стояла.

— Светлая?

— Белая, а по бокам грязная. Не. Двое их. Мы на великах гоняли. В субботу и воскресенье.

— Подсматривать нехорошо.

— Больно надо. У них музыка хорошая.

— А машина? Давно уехала?

— Она разве… уехала?

— Пинкертон. Не заметил?

— Мы на карьерах купались.

— Когда их? Сегодня?

— Ага. Недавно. Вчера мы тут проезжали. Темнело уже. Сторож с собакой гулял, и больше никого.

— Ладно, дай пять.

Парень напрягся и помрачнел.

— Дрожи дальше, — Андрей пожал его потную вялую руку и отошел.

Точно — они. Штаны Максима, клетчатые. Он часто в них ходил. Голова то ли есть, то ли нет, не разглядел. Колеса мешают, люди. Далековато. А может, в выемке так лежит. У Славки колено голое. Лицо, голова — все под коркой кровяной, и трава вокруг грязная, бурая.

Подкрался поближе, но милиционер заметил и отогнал.

— Нельзя. Уходите.

— Сволочи. Кто их?

— Проходи, парень. Нельзя. Уходи отсюда.

— А кто их? Нашли?

— Я кому сказал?

— Ухожу, ухожу.

Пухлая сизая туча, нависая над озером, угрожала дождем.

Небо меркло.

10

В сыром полуподвале, приспособленном под зал занятий атлетической гимнастикой, не выветривался запах нота — хотя фрамуги даже зимой были настежь.

Ребята взмыленные. Севка жал с груди лежа, по блинам — килограммов семьдесят. Молодец. Иван качал на тренажере спину. Лицо его, когда увидел в дверях Андрея, дрогнуло. Выдохнул:

— Обожди.

— Работай, работай.

Яшка сидел в углу на своей тележке и с пола заваливал на обрубки пудовую гирю.

Андрей поставил рядом с ним коробку на попа. Потрепал за кудри.

— Тебе. С годовщиной.

Яшка смутился.

— Спа… па… сибо, — когда волновался, он заикался сильно. — Раз… разз… денешься?

— В душ с вами схожу. Не отвлекайся.

Обошел зал, посмотрел, как работают другие. Поздоровался за руку с тренером.

— Сачкуем?

— Дела, Олег Матвеич.

— Не принимаю. Если для тебя что-то важнее — прощай. Только так.

— Ох, и крутой же у вас характер, Олег Матвеич.

— Уходишь?

— Сам — ни за что. Пока не уволите, помозолю вам глаза.

— Канителиться не в моих правилах. Даже с тобой.

— Знаю, Олег Матвеич. Вы уже говорили.

Андрей разделся, и в душевой занял дальний отсек.

— Здорово, лейтенант! — Севка влетел первьэм. — Где пропадал? Целый день названивали, аж диск раскалился.

— Надо обсудить.

— Есть что-то для неленивых?

— Может быть.

— А я? А мне? Я тоже хочу! — улыбался Иван, стягивая через голову липкую, пропитанную потом майку. — Сев, мочалка у тебя?

— В сумке.

Они мылись под одним соском. Зашумела вода и и соседних отсеках — и там жали-сь по двое, по трое. Душевую заволокло паром.

— Гребцов! Ты здесь?

— Он вышел, Олег Матвеич.

— Отставить разговорчики. Андрей! На минутку!

— Пупок промою!

— Некогда мне!

— За ухо прихватили! Не могу!

— Кончай свои шуточки!

— Они не «антеи», Олег Матвеич, они бандиты, — Андрей подошел, потирая ухо, — Накачали на мою голову.

— Я по делу.

— Весь внимание, Олег Матвеич.

— Ты мне такую достать не можешь?

— Вы о чем?

— Да вот.

В дверях душевой сидел на тележке Яшка в новенькой куртке. И улыбался. И благодарно смотрел на Андрея.

— А, это, — Андрей обошел Яшку, завернул полы куртки, чтобы не волочились по полу. — Чуть велика.

— Ннн-нет, — с чувством возразил Яшка.

— Сойдет. Чудь подтянем, и порядок. Главное, в плечах тик в тик, верно?

— Ддд-да.

— Ну что? — спросил тренер. — Сделаешь?

— Боюсь, не потянете, Олег Матвеич.

— Сколько?

— Страшно сказать, Олег Матвеич. Три штуки.

— Сколько-о-о?

— Меньше никак. Фирма.

— Хамье. Убийцы. Ну дерут! — Тренер отвернулся и рубанул кулаком по косяку. — Сволочи! За горло взяли. Дышать не дают!

— Правильно, Олег Матвеич.

— Передушил бы. — Лицо тренера сделалось малиновым, и чтобы разрядиться, он измордовал боксерскую грушу.

— Ну? — улыбнулся Яшке Андрей. — Доволен?

— Ттт… такие дденьги.

— Вы как сговорились сегодня. Все меня обижают. Разве дареному коню в зубы смотрят? А, Яш? Это же от всех нас. Скинулись. Что деньги. Ерунда. Тебе же нравится? Вот и носи.

— Иззз-вини.

— На семь кабак заказан.

— Ггг-де?

— «Раджив Ганди»… Эй, бойцы! Намыль имениннику шею!

— Пусть идет!

— А К-кк-атя ббу-дет? — спросил Яшка. И густо покраснел.

— Приказывай. Для тебя — из-под земли достанем.

— Ддд-остань.

— Ну, Дон Жуан! — развеселился Андрей. — Казанова-восемьдесят.

11

Севка привез его на такси, а Иван встретил, посадил на загривок и внес. С креслом решили не связываться, и обратно — так же, сдадут отцу с рук на руки.

Яшка был счастлив. Нарядный, радостный — в белой рубашке с галстуком, а поверх новая куртка, воротник поднят, мех струится, играет, округло обтекает тонкую шею, рукава закатаны на два оборота. На коленях букет алых гвоздик — Кате приготовил.

Официант принес шампанское и закуски — молодой парень, а уже распаренный на казенных харчах, с почти женской грудью, приторно вежливый от предвкушения чаевых.

— Приятного аппетита.

— Привет «агропрому».

— Горячее?

— В восемь ноль-ноль.

Иван бесшумно открыл шампанское, разлил по фужерам.

— Клюкнем, — сказал Севка. — Без раскачки.

За него.

— А потом за свободу. Весь вечер.

— Мальчики! Мальчики! — к столику пробиралась Катя. — А дама? Как можно?

— Бабье, — заворчал Иван. — Выпить спокойно не дадут.

Яшка сиял.

— Поздравляю, — сказала Катя и выложила на стол книгу «Воздушные пути». — Желаю тебе, милый Яшенька, всего-всего, — наклонилась и поцеловала в губы.

Яшка протянул ей букет.

— Как? — Она удивилась притворно. — Мне?

Ну, мальчики. Я не стою.

— Бери, бери, — грубовато сказал Иван. — Пока дают.

Севка подставил еще один стул. Катя сняла шляпку и села. Андрей наполнил вином еще один фужер.

— Давай, Иван, — сказал Севка. — Загни тост.

— При дамах я — пас.

— Мизантропический.

— Не.

— Боишься, что ли?

— Да они хуже чумы.

— Ладно, — сказал Андрей. — За него. За ум его. И душу. Может быть, мы вместе не стоим его одного.

Ребята притихли.

Чокнулись, выпили.

— Люблю повеселиться, — сказал Севка, набрасываясь на закуски.

— Опухнешь с голодухи.

— Яш, — сказал Андрей. — Позволь, я уведу твою даму.

— Ссс-совсем?

— Что ты. За кого ты меня принимаешь? На пару слов. Не волнуйся, насчет барахлишка.

Катя поднялась и чмокнула Яшку в щеку.

— Скоро вернусь. С ним я в безопасности. Мальчики, присмотрите за моей шляпкой, пожалуйста.

— Лебедям подбросим.

— Грубиян.

12

Внизу, под выносным балконом ресторана, одиноко и незаметно жил несчастный пруд. Под бликами света застойная вода его казалась искусственной, неживой, дальше к центру она жирно темнела. Зеленоватая мутная ряска тянулась дугообразно от ресторана к ближним липам. Грязно светлели окурки, огрызки, куски недоеденного хлеба. Утки сбились к домику, а два черных лебедя, потеряв природную гордость, выпрашивали подачку, плавая вдоль берега.

— Был?

— Пока все в тумане. Твои тусовщики — в дупель. Не жди. Очухаются, приползут. Если очухаются. Хуже другое. Третий, Серый, как ты говоришь, смылся. Умотылял. Ни «Жигулевича», ни приставки. Кто он?

— Понятия не имею.

— Допустим. Он их поил. Как я понимаю, о целью. Ворюга. Почерк знакомый. Втихаря. Сидел и носа не показывал. Пока не подсидел. Налакались твои клиенты вусмерть, а Серый не пил, в фикус сливал.

— В какой фикус?

— Африканский такой, в деревянной кадушке.

— Мне про фикус Максим ничего не говорил.

— Тепа ты все-таки, — засмеялся Андрей. — Да мимо проносил!.. Они грамотные. Дождался, стырил и укатил. Думаю, прошлой ночью.

— Мать меня прикончит.

— Так тебе и надо. Одни шляпы на уме. А ум — в шляпе.

— Я сейчас обижусь.

— Зря. К критике надо относиться терпимо, сейчас даже партию к этому призывают. Ум, честь и совесть нашей эпохи… Я тебе сколько раз говорил: думай сначала, а потом делай.

— Уйду, Бец.

— Да подожди ты, не шебуршись. Загнать он еще не успел. Я тут пытался кое-что о нем разведать. Темный, гад. Но — здесь. Чую — здесь он, рядом. Ты давай, припомни. Сейчас все важно. Каждая мелочь. Припомни. Как одет, что говорил. Походка.

— Молчал.

— А подружки твои? Не знают?

— Все. Пропала я. Родители съедят. Загрызут.

— Спроси у Маринки.

— У кого?

— У Маринки.

— Она-то здесь при чем?

— Учти, — пригрозил Андрей. — Расколю.

— Не придумывай, пожалуйста, — Катя тряхнула головой и зашвырнула сигарету в воду. — Не хотела говорить, потому что обещала… Его Боб знает, маклер на ипподроме. И еще Кера, бармен.

— В кабаке? Где именно? Место?

— Не знаю. Честное слово. Он на Калине стоял, недавно уволился. Куда не сообщил.

— Привираешь — зачем? Мне — зачем? Не хочешь, чтобы нашли, так и скажи. Нам-то на фигa?

— Что ты? Ну, что ты?

— Еще?

— Нет… Не помню.

— Вот что, Катерина. Дело серьезное. Крупнее, чем я думал. Поумнеешь позвони. Поняла? Сразу же.

— Будешь искать?

— Именинник у нас ревнивый, — уклонился от ответа Андрей. — Пойдем вниз.

— Ты так со мной обращаешься… ужасно… как будто ничего не было… утром.

— Привыкай, — Андрей приобнял ее. — Мухи отдельно, котлеты отдельно.

— Ты был такой… нежный.

— Спускайся. Посиди с Яшкой, ладно? А бойцам скажи, пусть сюда лезут. Жду.

13

— Яшка дуется, — сказал Севка.

— Ничего, — сказал Иван. — Стишками побалуются.

— Тихо, мужики, — сказал Андрей строго. — Совет в Филях.

— Ух, — обрадовался Севка.

— Правильно: когда риск минимальный. Шеф настаивает — когда минимальный.

— Мокруха?

— И да, и нет. Прокатился сегодня, видел. Двоих наповал.

— И хорошие были люди?

— Да в том-то и дело! Катькины придурки — Максим и Славка.

Иван присвистнул.

— Полный атас, — сказал Севка. — Пошли шампанское допивать.

— Катька в курсе?

— Сдурел?

— Ну, мало ли.

— Значит, так, — сказал Андрей. — Что я понял. Уложил их какой-то псих, и это нас не касается. А приставку свистнул другой, и вот он меня очень интересует. Руки чешутся.

— Не понял, — сказал Севка.

— Поехали втроем. На дачу. У Катьки отцыганили приставку.

— А, у Катьки.

— Третий — на «Жигулевичах». Кличка Серый. Думаю, в законе. Напоил дураков и смылся. По всем приметам — прошлой ночью. А Максима и Славку — сегодня. Прямо к моему приезду. Я там на бригаду напоролся. Следователь, «скорая». Даже с мильтоном мило побеседовал.

— Засекли?

— И что?

— Плохо.

— Сам знаю. Поздно сообразил. Да я и раньше наследил — когда приставку искал. И мотоцикл — не по небу летает. К соседке в гости набивался. Запомнили, конечно. Разнесут.

— Будут искать?

— Не исключено… Там дождь собирался… Хотя… Если и был, все равно…

— Аида шампанское допивать.

— Иван! — вспыхнул Андрей. — Врубайся. Думай… Что мы имеем на этот час?.. Да, могут найти. Могут. И что? Пройду свидетелем. И пусть… А с другой стороны? Пока прочухаются, туда, сюда — месяц ухлопают, не меньше. Мы бы за это время…

— А, — махнул Севка, — где наша не пропадала. Давай.

— А ты? Что скажешь?

— Гиблое дело.

— Спиноза, — подковырнул Севка.

— Может, этот Серый и убил, откуда мы знаем?

— Проверим, — сказал Андрей. — Что мы теряем, кроме цепей?

— Не договаривались… чтоб с убийством.

— Поплыл, — сказал Севка. — Мы же с тобой не убивали, ты что?

— Пришьют. Не знаешь, как у них делается?

— Потому и говорю — риск.

— Все, — решился окончательно Севка. — Я — за.

Иван помедлил.

— Ну… и я тогда.

— Порядок, — Андрей радостно стиснул Ивана и потряс. — Завтра, как солнышко встанет — у меня. Отловить, братка, надо быстро. Напор и натиск. Найдем, и заляжем.

— А шеф когда возвращается?

— Двадцатого, в девять сорок. Внуково.

— Времени куча.

— Успеем.

— Смотри-ка, — сказал Севка и показал вниз. — Яшка-то наш раздухарился.

— Ему ни гугу.

— Само собой.

— На брудершафт пьют! — Севка по-разбойничьи свистнул, перемахнул через поручень и повис над водой, раскачиваясь на одной руке.

Внизу охнули.

— Яш! Оставь горло промочить!

Какая-то слабонервная завизжала.

— Шутка, граждане!

Севка ловко подтянулся.

— Надо же снять интеллектуальное напряжение.

— И как — снял?

— Не-а.

И они, рассмеявшись, стали спускаться вниз.

Часть вторая

ОТШЕЛЬНИК

1

Простоволосый, в старом с заплатами плаще, он стоял на коленях, нервно вскидывал седую голову и жадно, с надеждой, всматривался сквозь ветви, шевеля тонкими бескровными губами. Вымаливал что-то, казнясь.

А потом медленно опускался на колени, дрожащими руками оглаживал свежий могильный холм, и, когда склонялся совсем низко, пышная, в оклад всего лица, длинная борода его цепляла влажные земляные крошки.

Рядом, под старым кленом, лежала его мятая зеленая шляпа замасленным исподом вверх и под полуденным солнцем исходила паром.

Следователь Кручиннн наблюдал за ним, стоя неподалеку, за деревом. Он вовсе не собирался подсматривать, подслушивать или скрывать свое присутствие — он намеренно искал встречи со сторожем, и не его вина, что он застал его здесь за столь печальным занятием.

— Прости… Прости меня… Если можешь… Не уберег… Плохо… Часто вижу во сне… Дружище… Ужасно… С этим жить… Ужасно… Прости меня… Прости…

Поднялся с колен. Оббил порчины брюк.

— Прощай… До завтра. Я приду.

Поклонился в пояс.

— Алексей Лукич? — окликнул его Кручинин. — Изместьев?

Сторож вздрогнул. Настороженно осмотрел следователя, поднял и надел шляпу.

— Извините. Я понимаю, некстати. Но пугать вас я не хотел.

— Ничего, — Изместьев был раздосадован и не скрывал этого. — Никак не привыкну к нашему отечественному…

— Хамству, вы хотите сказать?

— Вероломству.

Кручинин потупился, предвидя нелегкий разговор.

— Мне хотелось бы побеседовать с вами, Алексей Лукич. Здравствуйте. Вот мое удостоверение.

— Здравствуйте. Я видел вас, помню. Вы даже о чем-то спрашивали меня. Кажется, Виктор?..

— Петрович.

— К вашим услугам.

— Не возражаете, если мы немного пройдемся?

— Охотно.

Они вышли на тропу и неторопливо двинулись в глубь леса. Кручинин достал из кармана пиджака три металлических шарика, ловко подбросил их один за другим, поймал и дробненько рассмеялся.

Сторож удивился.

— У вас первая профессия — клоун?

— О, нет. К сожалению, здесь я любитель, — сказал следователь. Догадываетесь, почему я за вами подсматривал?

Изместьев пожал плечами.

— По долгу службы, наверно. Вам же надо найти виновника.

— Или виновников.

— Их и искать не надо, — сухо сказал Изместьев. — В той жизни, какую мы с вами ведем, нет человека, который не был бы виноват.

— Я правильно понял? Вы отказываетесь помочь следствию?

— Не отказываюсь — вряд ли смогу… Что вас интересует? Если у вас только один вопрос: кто именно? — то мы напрасно теряем время.

— Алексей Лукич, вы знали потерпевших?

— Избави бог.

— Мы опросили работниц дома отдыха. Все они утверждают, что вы могли их видеть. Говорят, что вы регулярно, в одно и то же время, гуляете у озера.

— Так и есть.

— Значит, видели их?

— Конечно. И не раз.

— Видели, но не были знакомы?

— Не имел чести, — раздраженно сказал Изместьев.

— Ив тот день, во вторник — тоже видели?

— Свела нелегкая.

— Что же вы мне сразу не сказали? Тогда же, когда мы осматривали место происшествия?

— Вас тогда интересовало совсем другое.

— Алексей Лукич, — Кручинин подбросил шарик, — не ожидал от вас. Расскажите, при каких обстоятельствах?

— Встретились?.. Днем. Примерно в полдень… На буднях там, у озера, обыкновенно никого нет. Пустынно, покойно. Вода — чи-и-истая. Лагерь уехал. Хорошо… Я уже обошел озеро, хотел углубиться в лес, и тут они меня окликнули… Они лежали в траве. Рядом магнитофон, бутылка спиртного, кажется, коньяк. Явно скучали. Они из тех, кому скучно с самим собой…

2

На поляне играла музыка.

— Эй, мужик! — позвал Агафонов. — Эй!

— Слышь! — Притула вскочил. — К тебе обращаются? — догнал и грубо развернул сторожа за плечо. — Охамел тут совсем на природе?

— В чем дело? Чего вы хотите?

— В глаза дать. Желаешь? Могу.

— Кончай, — сказал Агафонов приятелю. Лениво поднялся и подошел. Извини, батя. Ты не сторож случайно?

— Случайно — да.

— Ходишь здесь, бродишь, «Жигуленка» не видал? Белый, грязный такой, весь заляпанный, не видал?

— На пляже?

— Ты из деревни?

— Нет.

— А откуда?.. Ну, ладно, неважно. Вон наша деревня. Привольное. Видишь? Второй дом с краю. Наш. Там через Оксану Сергеевну, секретаршу какой-то темной конторы.

Это их слегка обижало. Не очень, но обижало.

Слегка.

3

— Отпустили, слава богу.

Кручинин неожиданно подмигнул.

— Вы рассказали все?

Изместьев не понимал этого человека, не чувствовал.

Озадачивали странные ужимки следователя, неестественная для его возраста резвость, походка попрыгунчика, шарики и, главное, неприятный, сухой, дробно-взрывчатый смех в самом, казалось бы, неподобающем месте.

— Кое-что опустил, — признался он, досадуя на самого себя. Несущественное.

— Вы думаете? — Кручинин построжел лицом и заговорил по-военному жестко. — Нет, Алексей Лукич. Так у нас ничего не получится. Я хотел бы избежать официальности. По крайней мере, с вами. Повестки, протоколы и прочее. Давайте внесем ясность. Я не понимаю. С одной стороны, я вижу, вы хотите что-то мне сообщить, как вы считаете, для вас важное. А с другой… явно умалчиваете. В чем дело? Иначе мы долго будем ходить вокруг да около смеха. Зачем? Странная ситуация. И бледна и нездорова там одна блоха сидит, по фамилии Петрова, некрасивая на вид. Я знаю, что вы знаете больше, чем говорите. И вы знаете, что я пришел к вам не с пустыми руками. К чему нам икарийские игры, Алексей Лукич? Мне кажется, вы должны быть заинтересованы в том, чтобы помочь следствию. И я предоставляю вам такую возможность. А вы? Почему не идете навстречу?

— Прошу прощения, Виктор Петрович. Я сам неловко себя чувствую. Но, поверьте, иначе не могу. Понимаете? Не могу.

— Чепуха какая-то. Жареная рыбка, маленький карась, где ваша улыбка, что была вчерась?

Изместьева начинали раздражать эти прибаутки, эти дурацкие, совершенно неуместные стихи. Он вопросительно посмотрел на следователя, но на лице его нельзя было прочесть ничего, кроме солдафонской строгости, холода и отчуждения.

— Видите ли, я вам сочувствую, — сказал он, сдерживая себя. — Нет, бога ради, не подумайте, что я слишком высокого о себе мнения, чересчур высокомерен, заносчив или обуян гордыней. Вовсе нет. Так уж случилось: я нахожусь внутри ситуации, а вы снаружи. Мы по-разному смотрим.

— И что? — Кручинин подбросил шарик. — Трудно жить на белом свете. Это не довод.

— Больше вам скажу. У вас будут затруднения. И немалые. Причем не профессионального характера. Отнюдь. Скорее морального, нравственного… Если я, конечно, в вас не ошибся.

— Советуете?

— Если хотите, да.

— И как, по-вашему, я должен поступить?

— Откровенно?.. Нет, я понимаю, что нереально. Но… лучше всего — прекратить расследование. Закрыть дело.

Кручинин коротко рассмеялся — как перепуганный жеребенок.

— Вы предлагаете мне пойти на прямой подлог?

— Я бы назвал иначе. Смелый, решительный поступок. Во имя того, чтобы восторжествовала не та, ваша, узкопрофессиональная правда факта, а Истина. С большой буквы. Не мне вам говорить, что система правосудия у нас далеко не совершенна. И те нормы, на которые опираются суды при выборе наказания, зачастую — анахронизм, а порой и просто не выдерживают никакой критики. Я сейчас говорю о тех случаях, когда человека, уже наказавшего себя, машина правосудия давит окончательно. Она добивает лежачего, что по всем моральным сеткам — всегда безнравственно.

— Преступник должен быть наказан.

— Безусловно. Неизбежность, неотвратимость наказания — лучшая профилактика. Во всяком случае, иного способа пока не изобрели. Другое дело, как это осуществляется на практике, в определенной общественной среде.

— Вы хотите сказать, что наш преступник уже достаточно наказан?

— Не ловите на слове. — Изместьев замялся. — Я не утверждал, что знаком… Стало быть, и знать не могу, достаточно он наказан или нет. Теоретическое рассуждение, не больше.

— Ах, теоретическое. И на том спасибо. Должен сознаться, так далеко я пока не заглядывал.

— Я вам подсказал?

— Намекнули.

— Нечаянно.

— О, да, — рассмеялся Кручинин. — У вас, насколько мне известно, городская прописка?

Изместьев отвел глаза.

— Виноват… Никак не соберусь.

— Давно в берлоге?

— Около трех лет. Не беспокойтесь, я все улажу.

— Семейные неурядицы?

Изместьев ответил не сразу.

— Пожалуй… Если важно, я поясню.

— Будьте так любезны.

— Жена… Она уверена, что я не выдержу и рано или поздно вернусь. Короче, развода не дает, а мне бороться с нею скучно. Да и времени жаль… Понимаете, — заметно волнуясь, сказал он, — у нас погиб сын. В армии… Несчастный случай… И вот… кризис… разлад… Мы перестали понимать друг друга.

— Извините.

— Ничего… У вас служба.

— Так и живете в сторожке?

— Когда холодно — да. Но, вообще говоря, у меня нет повода, чтобы быть недовольным. Надеюсь, как и у местного начальства — быть недовольным мною… Все-таки полторы ставки… И напарника устраивает… Рядом с лагерем у министерства небольшой дачный поселок, за которым я тоже присматриваю… Комната и веранда. До глубокой осени. Я очень рад.

— И все время один?

— К великому удовольствию.

— Не скучаете по городу? По удобствам? По друзьям?

— Откровенно?.. Нет. Я привез с собой книги. Отличная фонотека. Приемник, магнитофон.

— Такие, как вы, сейчас называют себя «невостребованными временем».

— В принципе правильно.

Кручинин снова подмигнул. И спросил ласково:

— Насколько мне известно, товарных невостребованный, вы проживали здесь не один?

— Что вы имеете в виду?

— У вас был друг.

— Ааа, — не сразу догадался Изместьев, — вот вы о чем… Да-да, вы правы… Цыпа. Цыпочка моя… Я взял его с собой, когда покинул город… Простите. Мне трудно об этом говорить… Вы, конечно, вправе думать все что угодно, но самые большие трудности у меня сейчас оттого, что ее пет рядом. И вряд ли кто-нибудь сможет меня понять… Только тот, кто сам испытал нечто подобное.

— Сильную привязанность, вы хотите сказать?

— Нет, Виктор Петрович. Любовь.

Кручинин подбросил шарик.

— Неприятно в океане почему-либо тонуть — рыбки плавают в кармане, впереди неясен путь… Все-таки придется рассказать. Я вас намеренно не торопил.

— Да-да. Понимаю… Вам нельзя обойти… А умолчал по двум причинам. Изместьев вздохнул. — Тяжко вспоминать… Сначала сын… Теперь вот она… Чемто я прогневил небо… А во-вторых… это не приблизит вас к разгадке. Дело, повторяю, у вас очень простое. И вместе с тем необычайно сложное. Всей душой вам сочувствую. Мне кажется, что вы, несмотря iia любовь к сомнительной поэзии, человек порядочный. Честный.

— В его органах кондрашка, а в головке тарарам… Мы с вами встретились на опушке. Там еще приметное дерево. Клен. У него ветви странно переплелись.

— Вы заметили?.. О, это удивительное дерево… Я прежде считал, что столь круто менять направление жизни только люди в состоянии. Оказалось, что и дерево тоже. Удивительно. Какой излом! Невольно начинаешь думать, что и растения обладают чем-то — если не разумом, то… свободной волей, что ли. Во всяком случае, рефлекс цели у них, несомненно, присутствует. Интуитивное знание. Принцип целесообразности…

— Мандибулы и педипальпы, — перебил Кручинин. — Под деревом похоронен ваш пес?

Изместьев кивнул.

— По кличке Цыпа?

— Полное имя Прннципиалка… По характеру — достаточно точно.

— Неопределенной породы?

— Отчего же неопределенной? Чистая дворянка.

— Рослая? Злая?

— Нет-нет, что вы. В холке сантиметров сорок. Примерно со спаниеля. Безобидное существо. Квадратненькая, черно-белая, с бурыми подпалинами. Как все дворняжки, трусовата. Веселая. И очень принципиальная. Ей шел седьмой год… Да, верно. В ноябре бы исполнилось семь. Цветущий возраст.

— И блоха мадам Петрова, что сидит к тебе анфас, — продекламировал Кручинин, уверенно и изящно жонглируя тремя шарами, — умереть она готова, и умрет она сейчас… Алексей Лукич, я примерно догадываюсь, как она погибла.

— Знаю, — Изместьев помолчал. — Мы обходили озеро. Как всегда. Цыпа забегала вперед или немного отставала. У нее свои интересы на прогулке. Но все время на виду. Незримый поводок. Она прекрасно меня чувствовала, даже на расстоянии… Обошли озеро и направились в лес. И тут они окликнули…

4

На поляне играла музыка.

— Мужик! — позвал Агафонов. — Эй! Обожди!

— Але! Не слышишь, что ли? — Притула догнал и грубо развернул сторожа за плечо. — К тебе обращаются.

Цыпа недовольно залаяла.

— В чем дело? Что вы хотите?

— Заехать тебе разок промеж глаз… Чтоб лучше слышал.

— Свянь, — сказал Агафонов приятелю. Лениво поднялся и подошел. — Извини, батя. Все нормально. Ты кто? Не сторож случайно?

— Цыпа. Помолчи… Чем могу быть полезен?

— «Жигуля» не видал? Белый такой, весь заляпанный, не видал?

— Здесь?

— Не шути, мужик, — сказал Притула. — Мы на взводе.

— Сам из деревни?

— Нет.

— Ладно, — сказал Агафонов. — Неважно. Вот оно, Привольное. Видишь? Вторая хата с краю. Там «Жигуль» стоял. Три дня. А сейчас нету. Как испарился, понимаешь? Накололи, зараза. Утром. Или ночью.

— У вас украли машину?

— Ну, — сказал Притула. — Допер.

— Сочувствую.

— Ты же ходишь тут. Не видел, когда уехала?

— А сами вы? Не слышали?

— Спали мы, батя, — сказал Агафонов. — Черт.

— Ночью, молодые люди, я тоже сплю. Утром делал обход. Привольное — не мой объект. И при всем желании я не мог увидеть, что кто-то уезжает из вашей деревни. Да и ни к чему.

— А ты кто вообще-то? Правда, сторож?

— С вашего разрешения, я пойду?

— Хрен старый. — Притула, вспыхнув, схватил сторожа за отвороты плаща. — Не люди мы, да?

Цыпа залаяла взахлеб.

— Интеллигент вшивый. Ууу. Так бы и чпокнул, чтоб башня съехала.

— Тихо ты, тихо, не заводись.

— Заткни собаку!

— Сами успокоитесь. Она и перестанет.

— На нервы действует. — Притула поднял палку. — Прибью, гадина!

— Кончай, — Агафонов присел на корточки и стал приманивать собаку. Кыс-кыс. Иди сюда. Иди. Ко мне. Кыс. Не бойся. Ну. Ну, психованная. Растявкалась. Иди ко мне. Иди.

— Цыпа! — громко приказал Изместьев. — Не подходи!

— Закрой варежку! — Притула вздернул его за шиворот.

— Цыпа! Убегай! Уходи!

— Умолкни, говорят тебе! Тварь.

— Цыпа! Домой! Беги домой! Домой!

Притула рванул сторожа на себя и подсек. Свалил и подмял под себя, дыша перегаром в затылок.

— Лежи… И не питюкай.

Агафонов гонялся за собакой.

— Прошу вас. Что вы хотите? Пожалуйста… все, что угодно. Не трогайте собаку. Прошу вас.

— Заныл!

— Прошу вас. Что мы вам сделали?

— Разговариваешь плохо… Ша, булыжник на шею и зашвырнем. Как думаешь, выплывет?

Неподалеку в кустах взвизгнула Цыпа.

— Не делайте этого. Прошу вас. Не надо.

— Помалкивай, дохлятина. Во — понял?

Пес взвизгнул и заскулил.

— Прошу вас. Ну, я вас очень прошу.

— Лафа.

— Славка! — вскричал Агафонов. — Отвал!

— Притула испуганно завертел головой. Пихнул сторожа в шею и отскочил.

— Все, мужик… Сам довел. Сам!

— Славка! Рвем когти!

— Цыпа, где ты? Цыпонька моя… Что они с тобой сделали?.. Цыпа… Девочка…

5

Иван и Севка примчались на мотоциклах раненько, как и договаривались.

Андрей уже был на ногах. Бодрый, в своем любимом восточном халате. Впустил и предложил кофе.

— Подруге лейтенанта — привет, — сказал Севка.

Иван фыркнул — на тахте лежала под одеялом Катя, курила и читала «Огонек».

— Доброе утро, мальчики.

— Плохая примета.

— Кончай, — сказал Андрей. — Пора тебе, Иван, менять взгляды.

— Пусть наши классовые враги их меняют.

— Женоненавистники — ущербные люди.

— Как и хахали, — парировал Иван.

— А Яшка? — спросил Севка.

— Он очень милый, — ответила Катя.

Иван злился.

— Ваше дело, мадам, губки подкрашивать.

— Мне уйти?

— Ни в коем случае, — улыбнулся Севка. — Просвещайся, пожалуйста.

— Иван, — Андрей покачал головой. — Ну, чего ты?

— Мы так не договаривались. Работа есть работа.

А ты? Развел тут…

— Пей кофе, — сказал Андрей. — Она нам кое-что задолжала.

— От баб один вред.

— Повторяю. Для глухих. За ней должок.

— Новости? — удивилась Катя.

— Видишь? — горячился Иван. — Она даже в постели врет!

— Ванечка, — сказала Катя, сощурив блеклые неподкрашенные глазки. — Я тебе сейчас всю рожу расцарапаю. Выведешь.

— Валяй.

— Ладно, все. Перебрех заканчиваем. Время — деньги, — недовольно сказал Андрей. — Катерина, у меня к тебе тот же вопрос. Где Маринка?

Катя отложила журнал.

— Я ей не мать.

— Подумай. Не спеши. Твое упрямство — тоже ответ.

— Точно, — сказал Севка.

— Ну, не знаю я! Не знаю!

— Огорчаешь, девонька моя. Я не спрашиваю у тебя точный адрес. Но кое-что ты могла бы нам сообщить. Я узнавал. Дома не живет. Вот уже больше двух месяцев. Чем занимается? С кем? Я видел, она раскатывает на такси. На какие шиши?

Катя потупилась. И тихо сказала:

— Любовник.

— Об этом я уже догадался. Кто? Где обитает?

— Хвалилась, что на шикарной даче. Я там не была.

— Имя? Чем занимается? Возраст?

— Кажется… не то Антоном его называла… не то Артемом. Не помню.

— Фамилия?

— Это все, что я о нем знаю. Честное слово.

— Честное слово, — хмыкнул Иван. — Не смешила бы народ.

— Два месяца… Уголовник? По амнистии вышел?

— Ой, ну откуда я знаю?.. Пристали… как на Лубянке.

— Проверим, учти. Вспомнишь еще что-нибудь — мы на проводе.

— Ерунда какая-то, — сказал Иван. — И мы этой врушке помогаем?

— Да, Катерина, запомни. Разговор при свидетелях.

Правду сказала — извинимся, прости. Нет — пеняй на себя.

Севка хихикнул:

— Пощады не жди.

— Противные, — от злости захныкала Катя. — Противные. Не надо мне ничего! — Она выпрыгнула из постели, подхватила одежду и убежала в ванную. — Не надо! Не хочу! Не хочу!

— Истеричка, — сказал Севка. — Дурдом.

— А я ей и сейчас не верю, — сказал Иван.

— Однако, братцы. Кажется, перебдели немного.

— Штучка. Та еще.

— Друзья называются. — Катя выбежала из ванной. — Пошли вы все к черту! Не хочу! Ничего не хочу!

И шандарахнула дверью.

— Отлично, — сказал Иван. — Теперь можно и поговорить.

— Звякну в парк, — сказал Андрей. И набрал номер. — Марь Николавна! Здрасьте, Гребцов говорит.

Андрей.

— Андрюшенька, голубчик ты мой, — отозвался радостный женский голос. Здравствуй, сынок. Все хорошо? Помогаете?

— В меру сил.

— Ну, я рада. Береги себя, будь осторожен.

— Марь Николавна.

— Аюшки?

— Мне бы…

— Сделаем, голубчик ты мой дорогой.

— Только водплу не матерого, Марь Николавна.

— Молодого, смекалистого. Подберем, золотой. Да неужели я для тебя такого дела не сделаю?

— На. Маросейку, Марь Николавна. Где Петроверигский.

— Записываю. Через час тебя устроит, сыночка? Сутки? Двое?

— Примерно.

— Если больше — позвони. Я сменщицу предупрежу.

— Аккордно?

— Ох, Андрюшенька, о чем разговор? Парня пришлю толкового, с ним и договоришься.

— Спасибо, Марь Николавна.

— Счастливо, сыночка. Всегда выручу. Не забывай старушку. И будь осторожен.

Андрей не успел положить трубку, а Иван уже заворчал:

— За фигом яам такси? Что мы, сами без этих крохоборов пе справимся?

— Ага, Андрей, — поддержал Севка. — Дерут же, оглоеды. Хуже, чем государство.

— Станем жмотами, — спокойно возразил Андрей, — пиши пропало.

— Да не жмоты мы!

— На ветер неохота.

— Все. Поезд ушел, — жестко сказал Андрей. — Мотоциклы на ходу?

— Звери.

— Значит, так. Иван, сгоняешь на ипподром. Сегодня там есть что-нибудь? Ну, неважно. Потолкайся. К наездникам протырься — обязательно. Только на молодых кобылок не заглядывайся, а то все дело угробишь. Маклеры знают бармена. Где-то на Калине ошивался. Сев, а ты — в общепит. Лучше — официанточки. Ну, не мне тебя учить. Прочеши, сколько успеешь… Да, чуть не забыл. Ни Артема, ни Антона не называть. Спугнем — заляжет, не найти. Нужен бармен. Промышляет видео. Найдем вытянем и этого гада.

— А ты?

— Кабаки пощупаю. Здесь, в центре. Он где-то поблизости. Чую.

— Сбор?

— К двум.

— Обедаем в Буде?

— Посмотрим. Еще вопросы есть? Нет? По коням!

6

— Странно, Алексей Лукич. Вы говорите, убежали. А как вы объясните, что их нашли на том же самом месте?

— Вернулись, вероятно.

— Зачем?

— Ну… что-то забыли… В спешке.

— Вы серьезно?

— Не знаю, — раздраженно сказал Изместьев. — Вернулись, не вернулись. Пропади они пропадом! Что мне до них?

— Ничего. Уже — ничего.

— Простите. Я забылся.

— Алексей Лукич, — ласково спросил Кручинин. — Неужели не чувствуете, что теперь, когда вы уточнили свой рассказ, подозрение падает на вас?

— На меня? — удивился Изместьев. — А, ну да. Они мою собаку, а я… Око за око.

Кручинин странно подпрыгнул, развернулся, перегородив Изместьеву дорогу, и закачался с пятки на носок.

— Их оглушили. Били чем-то тупым и тяжелым. Может быть, обухом топора. Удары страшной силы. Они скончались сразу же, однако убийца продолжал их наносить.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга в упор. Глаза Изместьева потемнели и налились отпором и гневом.

— Невменяем? — едва сдерживаясь, тихо спросила:

— Ну, почему. Раздражен, зол.

— Состояние аффекта?

— Не исключено.

— Вог зиднте. Это смягчает вину… И потом, кто знает, может быть, он защищал достоинство свое и честь.

— Браво, — рассмеялся Кручшшп. И подмигнул. — Вы защищали свою честь?

— Перестаньте, Виктор Петрович. Я похож на убийцу?

— А вы знаете человека, который действительно похож?

— Нет, вы и впрямь?.. Считаете, что я… Я? Что я мог?

— А почему бы и нет, Алексей Лукич? Сложно жить на этом свете.

— Перестаньте… В конце концов… просто оскорбительно.

— Вот как? Оскорбительно? А лгать? Скрывать? Недоговаривать? Вы добиваетесь, чтобы я привлек вас, если не за убийство, то за лжесвидетельство?

— Извините, Виктор Петрович. Я устал.

— Почему вы упорствуете?

— Я уже объяснял.

— Неубедительно.

— Иначе не умею, — раздраженно сказал Изместьев и отвернулся. — Устал я — неужели не видите? Устал… Устал.

— Извините, если что не так, — ласково сказал Кручннин. — Я не мучитель. И не Захер-Мазох какойнибудь. Самому противно. Будьте здоровы. Но я не прощаюсь. К следующей нашей встрече, пожалуйста, приготовьте что-нибудь поосновательнее, — он подбросил шарик и продекламировал: — Все равно надежды нету на ответную струю. Может, сразу к пистолету устремить мечту свою?

И, пританцовывая, пошел прочь.

— Фигляр, — процедил сквозь зубы Изместьев, глядя ему вслед. — Экспонат с Канатчнковой дачи.

7

— Вы кто по профессии, Алексей Лукич?

— Сторож.

— Браво, — улыбнулся Кручинин. — Не правда лп, в действительности все совеем не так, как на самом деле?

— Совершенно верно. На самом деле инженер-механик. Технический вуз. Специалист, как выяснилось, никудышный… Затем… немного самообразования — в основном по части гуманитарной. Пробовал переменить профессию. Писал. Два рассказа даже напечатал.

— Больше не пишете?

— Рассказов? Нет, не пишу.

— Если не секрет, почему?

Они прогуливались по лесной тропе. День был приятный, ласковый, мягкий. Красиво вокруг, тихо, значительно.

— Лучшее, что Россия дала миру, — подумав, ответил Изместьев, — литература прошлого века… Как они говорили тогда. Недостаточно иметь талант, знания, ум, воображение. Надо еще, чтобы душа могла возвыситься до страсти к добру, могла питать в себе святое, никакими сферами не ограниченное желание всеобщего блага… Возвыситься от страсти к добру. Желание всеобщего блага… Я не возвысился.

— Но стремитесь?

— По мере сил.

— И есть надежда?

— Как же без надежды? Нельзя. Без надежды, Виктор Петрович, человек убывает. Хворает, гаснет… Минутку, — он жестом приостановил Кручинина. Слышите?

Неподалеку, за молодым сосняком, слышались внятные команды: «Встать! Лечь!», щелканье затворов, топот.

— Что с вами? — удивился Кручинин.

— Тсс… солдаты.

— И что из того? С чего вы переполошились?

— Давайте посмотрим. Одним глазком. Прошу вас. Это не займет у нас много времени.

— Пожалуйста, — сказал Кручинин, искоса, с новым интересом поглядывая на Изместьева. — Я просто не понимаю, что вас тут может так занимать?

— Захер-Мазох, — сказал Изместьев.

Они обошли сосняк и остановились на краю еветлой полянки, откуда хорошо было видно, как солдаты занимаются строевой подготовкой. Командовал пухлощекий лейтенант с зычным натренированным голосом.

Изместьев смотрел жадно, с замиранием сердца и странно согнувшись, как будто подсматривал за чем-то, что видеть стыдно или невмочь.

Кручинин был поражен.

— Что с вами?

— Не поверите, душа обмирает, когда их вижу… За что?.. Кто мне объяснит — за что? За что гибнут наши мальчики?

— Вспомнили сына?

— Мир безумен. Понимаете? Безумен.

Кручинин мягко взял его под руку и повлек за собой.

— Пойдемте, Алексей Лукич. От греха.

Какое-то время они шли молча, и следователь видел, что Изместьев все еще там, все еще ловит стихающий голос лейтенанта, сапожный шварк и щелк затворов, и видел, что ему это доставляет боль.

— Ну? Успокоились?

— Да-да, простите… Нельзя злиться на свое время без ущерба для самого себя… Разумно… А я порой бываю злым. До безрассудства. Задыхаюсь от обиды и гнева.

— Сын?

— Не только… Растет несогласие, недовольство. И это — как пытка. Пытка несогласием.

— Невостребованный вы наш.

— Напрасно иронизируете. Неуместно и глупо, простите мне мою откровенность.

— Ничего, с этой стороны я защищен… Скажите мне, в чем суть ваших расхождений? Чем вам время наше не угодило?

— Долгая история.

— А мы куда-нибудь спешим?

— Вы… действительно хотите?

— Арестую. И не выпущу до тех пор, пока не расскажете.

— Что ж, — горько усмехнулся Изместьев, — может быть, именно вам, следователю… Ваша профессия — недоброй славы.

— Обещаю вам, Алексей Лукич, — улыбаясь, еказал Кручинин. И подмигнул. — Никаких показательных лтрвцессов.

— Времена изменились?

— Разве в этом дело?

— Хотите сказать, что вы человек с убеждениями?

Кручинин подбросил шарик.

— Недороги теперь любовные страданья — влекут к себе основы мирозданья.

— Не понимаю вас… Какой-то вы скользкий.

— Тем не менее, слушаю вас внимательно.

Изместьев вздохнул и подобрался, как перед прыжком.

8

Андрей сунул в лапу ресторанному вышибале, и они проскользнули внутрь.

Зал был заполнен на треть. Попахивало шальными деньгами и жареным мясом. У музыкантов заканчивался перерыв, они подстраивали аппаратуру. По ковровым дорожкам неслышно сновали вышколенные мальчики-официанты, а над столами, занятыми своими посетителями, стлался, завиваясь в кудри, зарубежный сигаретный дым.

— Там, — показал Севка.

Бармен, усатый, как «песняр», брезгливо скользнул по ним взглядом и ничего не спросил. Андрей ткнул в заставленную бутылками витрину.

— Нам бы к культурным ценностям.

— Новенькие?

— Бедовенькие.

Бармен потеребил рыжеватый отструек бесподобных своих усов. Подумал. И нажал кнопку.

За спиной его мягко отошла узкая низкая дверь.

— Счастье-это когда тебя понимают, — сказал Иван, обходя стойку. — Вы настоящий товарищ.

— Мать моя буфетчица!

— Да-а, — протянул Севка. — Царство уюта.

— И разврата, — фыркнул Иван.

Комната квадратненькая, небольшая. Все очень мило.

Два торшера — полумрак. Кресла, мягкие стулья в четыре ряда. Телевизор фирмы «Сони». Около десяти человек ждали начала-сидели, курили, пили запрещенные коктейли. Две пары танцевали, обнимаясь напоказ.

Дети старше тридцати — не допускаются. Прыщавый официант, по виду недоучившийся школьник, приблизился к ним с подносом, предлагая утолить жажду, Севка благородно ему отказал.

Над дверью зажглась лампочка голубого цвета, и грузный, суровый швейцар впустил очередного посетителя. Тот расплатился и сразу плюхнулся в кресло, поближе к экрану.

— Чужие порядки надо уважать, — сказал Андрей и протянул швейцару «чирик».

Тот вскинул брови эпохи застоя.

— Трое?

— Математик, — сказал Иван. — Илья Муромец, Алеша Попович и Добрыня Серпуховнч.

— Серпухович пусть выйдет.

— Папаша, — укоризненно сказал Андрей. — За ценой не постоим. Но за халтуру — вычтем.

— У нас плата вперед.

— А у нас назад, — сказал Севка.

Швейцар моментально надулся и сипло задышал — словно с детства не переносил дерзости.

За стеной грянул оркестр.

— Спокойно, папаша. Спокойно.

— Лучше послушай музыку.

Официант метнулся к двери, но Севка его отсек, а Иван защелкнул дверь на задвижку.

— Не волнуй публику, вохра.

— Что-оо? — скривился швейцар.

— Папаша, — тронул Иван его за плечо. — Не ошибись.

— Шпана, — зарычал швейцар. — Да я вас… как клопов…

Иван перехватил его руку, вывернул и взял на болевой.

— Аа-аа, — завопил швейцар и грузно повалился между кресел.

Зрители повскакали с мест. Сбились к стеночке, в угол. Севка затолкал туда же насмерть перепуганного официанта.

— Тихо, деточки, тихо. Мы на минутку. У нас тут, — Севка прихватил официанта за утыканный «хотенчиками» длинный нос, — междусобойчик. Давай, малолетка, к доске. Отвечай. Пахан у вас — кто? Бармен? Ну? Что молчишь? А то кол поставлю и родителям сообщу.

— Оставь его! — крикнул Иван, прижимая швейцара к полу.

— Не затягивай сеанс. Мозги вышибу!

Лампочка над дверью горела не угасая. Андрей прихватил швейцара за шкирку, выволок его на середину и прислонил к креслу сбоку.

— Ну что, Драмодел Дармоедович. Поговорим, как в старые добрые времена?

Коряво раскинув ноги, швейцар сидел на полу, поглаживая рукой больное плечо, пряча затаившие месть глаза. Андрей поддернул ему подбородок.

— Здорово, ты бык, а я корова. Надо бы оформить тебе инвалидность. И пахану вашему заодно. Чтоб знал, кому врать. От вранья люди сохнут!

— Дохлятина, — сказал Иван. — Кто божился, что в Ригу уехал?

— Слушай, мужик. — Андрей присел на корточки. — Я — коротко. У тебя три дороги. Налево пойдешь — статья, органы, суд. Направо-кувыркаться тебе инвалидом. Прямо-дрожь и маленькие неудобства. Ну, выбрал?.. Ты нам пошепчешь, где твой дружок, и — пока.

Как в море корабли. Мы вас не видели, вы с нами незнакомы… Что задумался?

— Соглашайся, дурачок, — крикнул Севка.

Швейцар хмуро посмотрел на Андрея.

— Какой… друг?

— Мамонов фамилия. Нехороший человек.

— Тьфу, — выругался швейцар. — Я-то думал.

— Осторожней, папаша, — сказал Иван. — Здесь дети.

Швейцар поманил к себе официанта — Севка разрешил тому подойти.

— Дай.

Послушный мальчик картинно распахнул блокнот и выщелкнул ручку. Швейцар написал адрес.

— Телефончик не забудь.

— Откуда? Там дача.

— Пора знать, папаша, — наставительно сказал Иван. — Если очень надо, дачи тоже телефонизируют.

Швейцар дернул плечом.

— Проще нельзя?

— Пахана благодари! — крикнул Севка.

— Рогом козел, а родом осел.

— Пусть он тебе бюллетень выписывает, — сказал Иван. — И, пожалуйста, верни награбленное народу.

Швейцар не глядя отдал червонец.

Андрей внимательно прочел бумажку с адресом и спрятал в карман.

— Деточки! — обратился он к посетителям. — Не бойтесь, мы заложников не расстреливаем.

— Все, за что заплачено, — сказал Иван, — должно быть съедено и выпито.

Севка пугнул официанта:

— Правильно?

— Общий привет! — Иван выщелкнул задвижку и распахнул дверь.

Бармена за стойкой не было.

9

— Как известно, все начинается с идеи. Без идеи людское сообщество не стоит. Но, как говорил Ленин, идея только тогда становится материальной силой, когда она овладевает массами. Только тогда. Когда овладевает.

— Вы наш человек, Алексей Лукич.

— Теперь посмотрите, что мы имеем. Принципы, положенныев основу нашего государственного устройства, теоретически достаточно основательны и возражения не вызывают. Однако весь ход нашей новейшей истории показывает, что правильные теоретические положения на практике сначала как-то незаметно засоряются, затем видоизменяются, а потом и откровенно искажаются. Причем происходит это все не под влиянием каких-то неизвестных нам внешних сил. А естественно, само собой. Почему?

— Меня окружали привычные вещи, но все их значения были зловещи.

— Простите, вы о чем?

— Продолжайте, не обращайте внимания.

— Структура пирамиды изначально предполагает чрезмерную концентрацию власти. Подчеркиваю: чрезмерную. А всякая чрезмерность, как вы знаете, к добру не ведет. Вот вам простенький пример — для наглядности. Предположим, деньги. Нет денег — человек нищ, гол, слаб, и если душа его не знает высокой духовности (а таких подавляющее большинство), то мировоззренчески он чаще всего раб. Достаточно денег — у человека масса новых степеней свободы, он уверен, силен и знает, что достоинство свое сумеет защитить. Но вот у него много денег, чрезмерно много. И он снова раб. Раб своего капитала… Точно так же и с властью. Чрезмерная концентрация ее приводит к тому, что подменяются цели. Человек становится функционально независимым. Он — функция власти.

— Кручинин подбросил шарик.

— Вам скучно? Вы не слушаете меня?

— Очень внимательно.

— И тогда происходит страшная вещь. Та идея, во имя которой он призван действовать, как бы отдаляется, отделяется от него. Они теперь сами по себеидея где-то там, в вышине, в теории, и парит, а он — сам по себе, он практик, и кресло, которое он занимает, диктует ему систему поведения. У него теперь новая шкала ценностей. Происходит раздвоение, появляется двойная мораль (а двойная мораль все равно что «севрюга второй свежести»), человек делается неискренним. Если неискренний человек исповедует истинное учение, оно становится ложным. Это-из пятого века. Вы меня слышите? Ложным. Истинное — ложным. То есть меняет знак. Целое общественное движение. С плюса на минус.

— Из-за облака сирена ножку выставила вниз, людоед у джентльмена неприличное отгрыз.

— Мне помолчать?

— Ни в коем случае.

— Вы хотите возразить?

— Нет-нет, слушаю вас. Слушаю.

— И тогда… никто не понимает, что происходит. Герой труда, орденоносец, а его в кутузку, потому что — вор. Хозяин края, депутат, а его принародно называют перерожденцем. Правоохранительные органы строят свою деятельность уже не на принципах справедливости, законности, общественного блага, а на основе «телефонного права». Редакции газет, «глас народа», становятся карманными у первого секретаря.

— Волки зайчика грызут.

— Пирамидальная структура, поскольку она поменяла знак, начинает работать не на созидание, а на разрушение. С той же мощью — на разрушение. Потому что практически не встречает сопротивления. Что ей какой-то голос в защиту, скажем, природы? У него же ни силы, ни власти. На наших глазах гибнут моря, поворачиваются реки, исчезают традиции, уничтожаются памятники культуры. И процесс разрушения, распада, естественно, впрямую затрагивает и обыкновенного человека. Нас с вами. Человек делается мелок, зол, завистлив, сварлив, придирчив. Он жонглирует шариками вместо того, чтобы слушать. Утратив связи с прошлым, становится бездуховен. Стремится «иметь», а не «быть» кем-то. Сворачивает с пути вежества, как говаривали в старину, и вступает на дорогу подлога, обмана, изъятия и усечения. Это совершенно новый человек. Другой. Я называю его: человек, умноженный на минус единицу… Вот я хочу вас спросить. Следователя, окончившего цирковое училище. У вас сейчас прибавилось работы?

— Пожалуй.

— А почему?

Кручинин резко развернулся к Изместьеву.

— Потому что не в струю разговорчики в строю!

10

— Кк-Катя? Ппп-ривет.

— Здравствуй, Яшенька. Умничка, как ты вовремя позвонил.

— Ччч-что там?

— Почти ничего не узнала. А в общих чертах — все примерно так, как ты предложил.

— Ппп-пожалуйста. Я дд-должен иметь ин-нф-формацию.

— Да ну их. Лохи. Полудурки какие-то психованные. Бец — тот вообще. Слова из него не вытянешь.

Иван меня ненавидит. И Севку видела — подвез на мотоцикле. Пустой треп.

— А тт-вои? Вернулись?

— В том-то и дело, что нет. Яш, я ужасно волнуюсь, Как ты думаешь, может быть, съездить туда?

— Жж-дем еще дд-день.

— Ой, Яш. Я паникерша страшная.

— Еще дд-день.

— Хорошо, потерплю. Я тебя слушаюсь. Что бы я делала, Яшенька, без тебя?

— Дддд-до сс-свиданья.

— Пока.

11

— Я молю небо, чтобы нынешним руководителям страны хватило проницательности. Увидеть и понять. Поставить точный диагноз. Подчеркиваю: не приблизительный, а точный. У нас с диагнозом часто ошибались, особенно грубо — в последние десятилетия… Хватило бы решительности и сил — вытащить страну из той ямы, в которой она пребывает ныне.

— Нет, вы не наш человек.

— Задача — поменять знак! Общественное движение должно поменять знак!

— А сейчас? Не меняет?

— Человек, умноженный на минус единицу — основание и грани пирамиды. Его пестовали десятилетиями. И он не просто возмужал и окреп, он — забронзовел. И силы теперь недюжинной. Сама сложившаяся система отношений, вся сеть пирамидальных связей — питают его. Что вы? При таких методах, как сейчас, он не перестроится. Просто переждет волну. Потому что он не из тех, кто делает себе харакири.

— Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют, ветер воет на рассвете, волкп зайчика грызут.

— Не понимаю… Кто вы? Защитник омертвелых догм? Примитивный пересмешник? Слепой исполнитель чужой воли? Кто? Чем живете?

— И вы догадываетесь, как победить человека, умноженного на минус единицу?

— Побеждать никого не надо. Было уже. Хватит. Человек должен сам увидеть и осознать. Но для того чтобы он сам увидел, необходимы серьезные структурные преобразования. Революция не на словах, а на деле — сверху или снизу.

— Кругом только и слышу о революционных переменах.

— Пока это всего лишь гул. Слова. Общественное движение может вновь поменять знак — теперь с минуса на плюс — только в том случае, если будут соблюдены несколько необходимых условий. Во-первых, конечно, если идея будет владеть массами. Сама по себе идея — жива, целехонька. Но без веры она — музейный экспонат. Оживить верой идею, поднять человека с колен и направить к общему благу — непременно, чтоб сам шел, своей волей, без понуканий, подстегиваний, призывов — в нынешней ситуации задача архитрудная, но выполнимая.

— Вы наш человек.

— Прежде всего, необходимо усвоить, что вера, или наполнение идеей, противостоит концентрированной власти. Они — антагонисты. Или скорее как в сообщающихся сосудах: чем мощнее аппарат власти, тем слабее вера, тем дальше отстоит идея от живой жизни. И наоборот. Другими словами, необходимо, чтобы каждому живущему в нашей стране — подчеркиваю, каждому на этой несчастной земле — стало наконец ясно, что чрезмерная концентрация власти (она приемлема только в минуты крайние, в пору великих бедствий хотя и тогда не обязательна) — так вот, чрезмерная концентрация власти «неизбежно и неминуемо» ведет к разрушению, к распаду. По всем составляющим, включая человека. Необходимо усвоить простую мысль: наше спасение, выход из тупика — в глобальной, всеобщей децентрализации. Надо заразить человека этой мыслью: если мы не осуществим децентрализации, нас ждет идеологический, экономический, этнический, экологический и какой там еще есть — крах.

— Э, куда хватил. Нет, вы не наш человек. Дамы, рамы, драмы, храмы. Не согласен. Закон о социалистическом предприятии, кооперации. Слияние министерств. Демократизация и гласность. Коренные преобразования на наших глазах. А вы сидите туг… в конуре, и рассуждаете, как о несбыточном.

— Упрекаете в слепоте? В незнании жизни?

— Мечтатель вы. Отшельник.

— Слияние министерств… Нет, Виктор Петрович, это не структурные преобразования. Меняют ступени эскалатора. И с каким скрипом… Ну, как вы не понимаете? На редьке ананаса не вырастишь! Если пирамида сохранится — а она пока незыблема, то все равно рано или поздно новый первый секретарь райкома или обкома станет генерал-губернатором, единоличным и полноправным хозяином края. Неизбежно и неминуемо. И мы вновь будем удивляться через несколько лет — надо же, такой кристально чистый человек, и вдруг — перерожденец.

— Лев рычит во мраке ночи, кошка стонет на трубе. Жук-буржуй и жук-рабочий гибнут в классовой борьбе.

— Я вижу, вы поклонник абсурда. Правильно, наш человек? Или это называется «черный юмор»?

— Значит, вера. Так. Децентрализация власти. Все?

— Из того, что я здесь наговорил, главное вот что: общественное движение может менять знак. Это принципиально. Что же до деталей… Нет, разумеется. Не все… Направляющее планирование вместо директивного. Перестань работать на предполагаемую войну — почему непременно мы должны противостоять проклятым милитаристам? Почему мы вообще должны кому-то противостоять? Это же установка на истощение.

— А вы разве не знаете почему?

— Э, Виктор Петрович. Школьные положения здесь не годятся. Многое просто устарело, превратилось в теоретическую труху.

— А ваши — годятся?

— Я ни на чем не настаиваю. Я всего лишь подаю голос.

— Понимаю.

— Еще иные, гораздо более свободные межнациональные связи, и не только внутри страны. И многоемногое другое. Вы знаете, что означает слово «культура»? В словарях: возделывание, обработка почвы, уход за ней. Но самое точное значение слова, которое вы не встретите ни в одном нашем словаре: упорядочение. Вдумайтесь — упорядочение. Иначе говоря, культура — одна из тех мощных сил, которая противостоит хаосу, распаду, разрушению. 1–1 не та ли забота у нынешней перестройки?.. Нет, Виктор Петрович, наш вы человек. Если мы желаем добра и здоровья своей Родине, то, конечно же, должны все сделать для того, чтобы культурные ценности хотя бы не уничтожались. Восстановить разрушенный культурный слой — важнее, по-моему, сейчас задачи нет. И вы, и я, и все мы должны работать на это, на восстановление культурного слоя, потому что иначе расти будут одни сорняки.

— Умереть теперь готова и блоха, мадам Петрова.

— Возьмите проблему невостребованностк талантов, над которой вы тоже порядочно иронизировали. Если не ошибаюсь, мы единственная страна в мире, которая до сих пор отторгала талантливых людей. В советский период, я имею в виду. Вавилов, Бухарин, Тухачевский, Пастернак, Мейерхольд, Чаянов, Худенко — практически во всех сферах. А талант — это же способность видеть незримое, направление общественного развития в том числе. Уникальная способность генерировать свет, отвоевывать у тьмы все новые и новые пространства, новые прекрасные обиталища и дарить их людям, делать души зрячими. Скажите, кому плохо, если талантливый человек вовремя увидит и подскажет? Стране плохо, Отечеству? Народу, жителям страны, человеку? Нет. Плохо только винтику на гранях пирамиды — только человеку, умноженному на минус единицу.

Кручинин помрачнел.

— Довольно… Я правильно понял? Человек, умноженный на минус единицу, — человек с двойной моралью.

— Удобный проводник сил зла.

— Но мораль у него двойная? Так?

— Может быть, и тройная, и четверная. А точнее — ее нет вовсе.

— Значит, — подмигнув, сказал Кручинин, — вы тоже человек, умноженный на минус единицу.

— Здрасьте вам, приехали, — изумился Изместьев. — Поговорили называется. С чего вы взяли?

— Вернемся к нашим баранам, — жестко сказал Кручинин. — Я внимательно вас выслушал и должен сказать, что теория ваша вредная. Я бы даже сказал, социально опасная. Ваше дело, конечно, соглашаться или не соглашаться. Но мой вам совет: держите свои мысли при себе. Еще лучше — выкиньте всю эту чушь из головы. Записали — уничтожьте.

— Но, Виктор Петрович. Душа умирает. Душа умирает в каждом из нас, если мы видим и молчим.

— Что-то там у вас, конечно, есть, — примирительнее сказал следователь. — Правда, путаное. Нечеткое. И главное, несвоевременное — зачем вперед батьки в пекло? Можете помешать… В общем, как хотите. Но я вам рекомендую — уничтожьте.

— Никогда не понимал запретительных акций. Какой смысл? Все равно рано или поздно прорвется, никуда не денешься. Можно, конечно, запретить не замечать гору, которая у всех под носом, но надолго ли? Другое дело, если бы вы сказали, что все наши умствования, вся паша так называемая работа мысли — ничто перед величием и мудростью живой жизни, природы. Что человек — только продукт ее, и теории его — продукт продукта. Что все его потуги на царствование, на верховную власть над ней — от невежества и гордыни. От неразвитости души.

— Человекобог, а не богочеловек?

— Именно.

— И тем не менее прислушайтесь. Не надо сейчас. Ни к чему.

— Истина сноснее вполоткрыта, как говорил дедушка Крылов?

— А что вы думаете? — подхватил Кручинин. — Он прав. Когда такая рубка идет — вдвойне. Втройне прав.

— Жаль.

— Ну, я вас предупредил… Кстати, о знаках. Там, у озера, мне говорили, был дорожный знак… «Сквозной проезд запрещен». Или «кирпич». Стоял несколько лет и вдруг исчез.

— Очередное головотяпство. Зачем там дорожный знак, когда ни одна машина проехать туда не может.

— Почему он исчез, по-вашему?

— Понятия не имею.

— Сам знак мы нашли. Он согнут, помят. Л вот столб, на котором был прибит, исчез.

— Вопрос не ко мне… Там не столб. Заломалн молодую березу, врыли. Делают что хотят. Чтоб мотоциклисты не катались. А они все равно ездят что им какой-то знак?

— Скажите, Алексей Лукич, — спросил следователь, лукаво улыбаясь. — А тот плащ, в котором вы были в тот день… он сохранился?

Изместьев бросил быстрый взгляд на следователя.

— Он на мне.

— Разве?

Изместьев взорвался.

— Что вы хотите сказать?

— Нервничаете, — Кручинин подбросил шарик. — Неосторожно, Алексей Лукич, ох, как неосторожно. Нет тайного, что не стало бы явным.

— Я уже объяснял. — Изместьев был явно взволнован, ему никак не удавалось взять себя в руки, и оттого он еще необратимее досадовал на себя. — Ни лгать не хочу, ни свидетельствовать в вашу пользу.

— Потому что правосудие несправедливо?

— Несовершенно.

— А может быть, все дело в другом? — вкрадчиво спрашивал следователь. А, Алексей Лукич? Может быть, вы просто не хотите показаться передо мной тем, кто вы есть на самом деле?

— Я?

— Может быть… исполнилось тело желаний и сил, и черное дело я вновь совершил?

— Перестаньте. Вы в своем уме?

— К сожалению, Алексей Лукич, вы у меня не один. Надо прощупать молодежь. Причем срочно. Иначе разбегутся, — и резко развернулся к Изместьеву. — Правду! Говорите правду! Ну?.. Где топор? Куда вы спрятали плащ? Быстро! Правду!

Они зло смотрели друг на друга. Изместьев побагровел — дышал тяжело, сипло.

— Аа, — махнул он и быстро зашагал в сторону дачного поселка. — Подите вы…

— Куда же вы? — рассмеялся Кручинин. — Алексей Лукич, голубчик?

— К дьяволу!

12

Они отпустили частника у центральных ворот дачного поселка. Дальше пехом.

Улица вилась по краю леса, номера прыгают, фонари разбиты.

— Шесть. Она.

— Не слабое сооружение.

— Однако на кладбище ветер свищет.

— Это еще надо проверить.

Они перемахнули через забор.

— Мать моя буфетчица, опять накол?

— Вскроем.

Окна плотно зашторены, ставни на зиму не забиты.

— Непруха.

— Tec, — прошептал Иван.

Андрей приложил ухо к двери.

— Есть! — и задергал. — Открывай!

— Чего надо?

Голос скрипучий, ломкий — обитатель дачи явно не рад был непрошеным гостям.

— Открывай! — Андрей затряс дверь так, что в ближайших окнах пискнули стекла. — Ну?

— Чего надо?

— Шоколада!

— Проваливайте, откуда прпшлн.

— Ты, что ли? Артем? Ну, кидало, божий одуванчик.

Обыскались. Слышь, давай без шума.

— От кого?.. Я вас не знаю.

— Открывай! Ну!

— Я принимаю по утрам… Завтра.

— Высадим!

За дверью замолчали. Затем неожиданно в замке хрумкнул замок, и правая створка с писком отошла и шмякнулась о перильце крыльца.

Севка первым шагнул в темноту.

— Как у чукчи.

— Не жмотничай! Зажги свет!

— Эй! — позвал Иван. — Ты где?

Внезапно под высоким потолком вспыхнула люстра, и они увидели справа у стены узкоплечего длинноволосого парня в джинсовой паре. Двумя руками он сжимал пистолет.

— Стоять! — визгливо вскричал он. — Стоять!

Андрей почесал у виска.

— Арте-е-ем. Золотой.

— Стоять!

— Ну, ты даешь.

— Дверь! — показал пистолетом Мамонов.

— Убери игрушку, — сказал Андрей. — Спрячь.

— Дверь!

— Понял, — Иван плотно прикрыл дверь.

— Лицом к стене! Живо! — командовал Мамонов. — Все! Лицом к стене!

— Не дури.

— Руки! — кричал Мамонов. — Выше! Все!

— Арте-е-ем. Ты чего?

— Барахла насмотрелся, — сказал Севка.

— Преклоняться перед Западом, — сказал Иван. — Это ж курам на смех.

— Молчать! Руки!.. От кого? Что надо?

— Разорался, — Андрей зло развернулся и двинулсч на Мамонова. Придурок. Сходку захотел? Чтоб народ привалил?

— Стоять! — отступая, взвизгивал Мамонов. — Я говорю: стоять!

— Дай сюда.

Мамонов трусливо пятился.

— Нет! Не подходи!.. Я тебе… Я…

— Кончай понтярить. Дай сюда.

— Стоять! — Мамонов зыркнул в стороны и вдруг побежал.

В два прыжка Андрей настиг его, сбил и прижал к полу.

— Отдашь… сволочь.

— Уййй, — застонал Мамонов. — Больно же.

— Хорош ты парень, да ни к черту не годишься, — сказал Андрей, поднимаясь и рассматривая пистолет. — Угадал. Зажигалка, — нажав на курок, щелкнул. — Эй, каскадеры! Кончай с жизнью прощаться!

Сидя на полу, Мамонов корчился от боли и потирал ушибленный локоть.

— Киноман. Перекушал западной пропаганды… Я рад, Артем, что мы в тебе не ошиблись.

— Бельмондо! — гаркнул Иван.

— Жлобье, — стонал Мамонов. — Скоты.

— Пошамать найдется?

Иван проверил под лестницей холодильник.

— Полно!

— Тащи.

Севка с грохотом передвинул стол на середину, под люстру. Вздернул Мамонова с пола, прихватив за ворот куртки, и невежливо усадил на стул.

— Да не дрожи ты. Большая жратва будет.

Иван принес пиво, огурцы, колбасу и хлеб. Отыскал в буфете ножи и стаканы.

— Тебе порезать, хозяин? Или кусочком?

Мамонов бросился к двери.

— Ку-уда-а? — Севка поймал его, смазал по щеке и снова швырнул на стул.

— Присаживайся, кидало. Уважь гостей.

Иван подтащил Мамонова к столу вместе со стулом.

— Погнали, братва.

Севка дорезал колбасы, Иван открыл пиво.

— Так, Артем, — сказал Андрей, открывая торжественный ужин. — У нас к тебе дельце. Понял, звездун ты наш дерганый? Не бойся, мы не из органов.

Иван поперхнулся пивом.

— В натуре, — сказал Севка. — Там не бьют.

— Привольное помнишь? Вот моя деревня, вот мой дом родной. Не забыл еще? А?.. Ты там случайно никого не кокнул?

Мамонов мрачно молчал, опустив голову.

— Знаем, знаем… Извини, мы юноши грубые.

— Что делать, — сказал Иван. — Жизнь заставляет.

— Так вот, Артем. Нам срочно понадобилась машинка. Та самая, которую ты спер. Ты нам ее возвращаешь, и мы — друзья. До гроба… Хочешь бутерброд?

— С колбаской?

— А похмелиться?

— Ты чего блеять перестал, козляк? — Андрей плеспул пивом Мамонову в лицо. — Научили вас врать!.. Смотри сюда, — он с хрустом переломил огурец. — Ручки, ножки. Шейка твоя блатная. Желаешь? И дождь смывает все следы. Обещаем. Сверху как целая, а внутри — хряп, — и он выразительно надкусил огурец.

— Ну? — сказал Иван. — Врубился?

Севка пальчиком, небрежно, поддел Артема за подбородок.

— Будем беседовать? Или будем в молчанку играть?

— Вы, — хриплым осевшим голосом спросил Мамонов, — «голубые береты»?

— Смотри-ка. Заговорил.

— Ну-ну, — сказал Севка. — Что вас еще интересует?

Мамонов пошевелил припухшими губами.

— Кто… навел?

Андрей прислонил ко лбу его огрызок огурца.

— Капитуляция безоговорочная, понял? Условия диктуем мы.

Мамонов уставился в пол.

— Сдал… Жду башлн… Должны подвезти.

— Подними! — рявкнул Андрей. — Подними глаза!

И смотри на меня!.. Так… Быстро повтори, что ты сказал!

— Жду… Должны подвезти.

— Кино смотришь. Слыхал про детектор лжи? А? Сам не пробовал?

Шваркнув по полу стулом, Иван поднялся и согнутой рукой обвел Мамонову шею.

— Кряк — и все. Хана рулю, как у вас говорят. Козлик прощается с нами. Или сомневаешься?

— Не надо, — попросил Мамонов.

— В глаза!

— Чтоб мне пыром брать.

— Врешь… Ну ладно. Растолкую, — Андрей заходил. — Попал ты, голуба. Посмотри на каскадеров — хороши ребята? Да и я, как ты понял, малый не промах.

Драпануть, увильнуть от нас — даже не мечтай.

— Еще никому не удавалось, — прихвастнул Севка.

— Если не врешь, подождем. Пусть подвезут. Пивка попьем.

— С хозяином. В бункере.

— Ты полный идиот, если думаешь, что вырвешься из такой клешни. И будь спокоен, мы возьмем то, что тебе не принадлежит. Плюс проценты, учти. За время. За каждый лишний час. Хорошие проценты, приятель.

Севка хихикнул:

— Бесплатно ишачить — вредно.

— Ага. Здоровье не позволяет.

— Да, золотой, — сказал Андрей. — Я не поверил, — и громко приказал: Встать!

Мамонов испуганно и неуверенно приподнялся.

— Смирно!.. Вот, родненький. Сейчас мы гебя-быстренько разденем. Не бойся — догола. Пересчитаем клавиши. И не очень аккуратно оденем. Извини. Глаза у тебя плохие, князь… Тебе сколько лет? Тридцать натикало?

— Все мои.

— А с виду — пацан.

— Посмотрим, как сохранился. Готов? Вот и хоккей.

— Поехали, — сказал Иван, сдергивая с Мамонова куртку.

Развернув стул, Андрей сел и закинул ногу на ногу.

— Хилый ты, — подтрунивал on. — Недоедаешь? Нищета заела? Плохой аппетит — совесть нечиста.

— Жуть, — качал головой Севка.

А Иван:

— Дряблый. Желтый.

— Нет, Артем, ты не прав. Одной киношкой сыт не будешь.

— Костлявый — тьфу.

— Такая голь, что и сечь неохота.

По мере того как его раздевали, Мамонов менялся в лице.

— Не злись — печенка лопнет.

— Эх, Артем, Артем. До чего ты себя довел. Смотреть противно… Между прочим, у тебя какой болевой порог? Низкий? Или высокий?

— Фашисты, — выдавил Мамонов, по-звериному ощерив зубы.

Андрей погрозил ему.

— Обзываться — нехорошо. Не люблю.

— Фашисты.

— Последний раз предупреждаю. Мной хоть полы мой, да не называй шваброй… Я что говорю-то, дурошлеп? Так отощал, что тебя и женщины любить не будут.

И тут откуда-то сверху раздался звонкий насмешливый женский голос:

— Много вы понимаете про женщин.

Иван и Севка бросились врассыпную. Андрей отпрыгнул в сторону и спрятался за стул, на котором сидел Мамонов.

— Без паники, мальчики. Я проголодалась.

По лестнице с верхнего этажа спускалась Маринка. Она была в длинном узком бархатном платье и ядовито-зеленом парике. В приподнятой руке держала небрежно с отставок, заокеанскую сигарету в длинном мундштуке.

— Мать моя буфетчица, — прошептал Андрей — Марин, ты?

— Не узнал. Она самая.

— Дела-аа… Прямо суперстар.

— Зеленая, — буркнул Иван. — А все равно лахудра…

— Попрошу без грубостей. Вы не у себя дома.

— Извини. Он вашу партию недолюбливает.

— Мягко говоря, — сказал Иван.

Марина спускалась неторопливо, стараясь придать своим движениям значительность. Она явно кого-то представляла, какую-то богатую сильную женщину, хотя на самом деле выглядела смешно и нелепо — к бархатному платью и дамской сигарете «очень шли» кроссовки на босу ногу, длинные шнурки от которых волочились по полу, вспрыгивая и взвиваясь змейками, при каждом ее шаге.

Сигаретой в мундштуке она царственно указала на Мамонова.

— Сделайте, пожалуйста, как было. Мне неприятно.

Севка рванулся на второй этаж — проверить, нет ли там кого еще.

— Прикройся, дистрофик, — Иван швырнул Мамонову куртку и джинсы. Наложницу раздражаешь.

— Прошу к нашему шалашу, — сказал Андрей, предлагая Марине стул. — Мы с вами где-то встречались?

— Пусто! — крикнул Севка.

— Мог бы и хозяйку спросить.

— Доверяй, но проверяй, как любит говорить президент Соединенных Штатов. Пивка вмажем?

— Спасибо. Не откажусь.

— Ты с Катькой?.. Вы что же — в связке? Вместе обтяпали?

— Катерина здесь ни при чем.

— Ой ли?

— Можешь мне верить.

— Бабам? — возмутился Иван. — Верить?

— Пусть он помолчит, — сказала Марина, ткнув мундштуком в сторону Ивана. — Он слишком однообразен.

— Нет, я одного не пойму, — допытывался Андрей. — Славку с Максимом нагреть хотели? За что? Почему?

— С отца потянуть, — подсказал Севка.

— Совсем уже…

— Повторяю, — рассердившись, сказала Марина. — Катерина здесь ни при чем.

— Хорошо. По данному вопросу дебаты закончили. Это легко проверить.

Марина взбила на затылке парик.

— Надеюсь, мы будем друзьями. Я слышала о вас. И, признаюсь, была уверена, что работаете вы непрофессионально. Теперь увидела вас в деле и должна сказать, мнение свое изменила. Вы мне понравились, — она кивнула в сторону уже одетого Мамонова. — Дайте и ему пива… Мы поладим, не сомневаюсь. Машинка здесь. Артем не мог поступить, иначе.

— Понимаю. Где жить, тем и слыть.

— Я вам ее дарю.

— Минутку, миледи. Наши условия тебе известны?

— Проценты?.. Озорники… Я полагаю, достаточно будет просто обрадовать Катерину… Если не ошибаюсь, Андрей, ты в нее немножко влюблен?

— Э, нет, голубушка. Так не пойдет. Одно дело — мартовский кот и совсем другое — клиент всегда прав.

Севка встал за спиной у Марины.

— О, прошу вас, — сказала она, снова поправив парик. — Только не это. Мы же цивилизованные люди. Насилие — как можно?

Мамонов, наклонив угрожающе голову, с криком бросился на Андрея. Иван подсек его, встряхнул и снова усадил на место.

— Нервный.

Мамонов морщился и стонал.

— Кранты… Перережу… поодиночке.

— Осторожнее, мальчики. Мой вам совет. Он гордый. И унижения может не простить.

— Этот? Гордый?

— Позавидовал плешивый шелудивому.

Мамонов, взревев, бросился на Андрея, и снова Иван легко его усмирил.

— Хана вам… Не жить… Гадом буду.

— Ух, — рассвирепел Андрей. — Отпендрячить бы тебя. Чтоб словами не бросался.

— Артем, — попросила Марина. — Давай без глупостей. Успокойся.

— Рассчитаемся? — предложил Андрей. — Пока он тут всех не перерезал. По-быстрому?

— Я согласна. Ваши условия?

— Где машинка?

— Комод, — показала Марина. — Нижний ящик. В заводской упаковке.

Севка проверил, вскрыл коробку и кивнул: все точно, она.

— Приятно иметь дело с разумной женщиной.

— Бабье, — не удержался Иван.

— Десять процентов. От общей. Цена государственная. По-божески.

— Пара косых?

Андрей помедлил.

— Три. Поиздержались.

— Чуть в Ригу не укатили, — напомнил Севка.

— Вот именно. А время — деньги. Набежало. Пеня. Все справедливо.

— Можно подумать?

— Нет.

— А если я не приму ваших условий?

— Не советую.

— И меня разденете?

— Мадам догадлива.

— Мальчики! — воскликнула Марина. — Дорогие мои. Мне самой хочется. Мне это доставит только удовольствие.

— Гады, — прошипел Мамонов.

— Ух, надоел. В натуре, Артем. Не нравишься ты мне. Все больше и больше. Смотри, наткнешься рылом, — и показал увесистый кулак. — Видал?

Марина громко, театрально расхохоталась. Резко сдернула зеленый парик и, помахав им как флагом, огладила бритую наголо голову.

— Давайте, мальчики! Вместе! И я, и вы! — и дрыгнула ножкой, потом другой, расшвыривая кроссовки. — Затопим камин. Такая плата вас устроит?

— Нет, — зарычал Мамонов. — Нет.

— Осел золотой, — прижал его к стулу Иван. — Сиди.

Марина вспрыгнула на стол и затанцевала.

— Музыки! Хочу музыки! Где музыка?

— Всем оставаться на местах! — громко приказал Кручиннн.

13

Никто не слышал, как они вошли. Обе дверные створки были распахнуты. На пороге стояли двое — один в штатском, руки в карманах плаща, шляпа сбита набекрень, второй — пожилой, грузный, в форме милиционера. Андрей сразу узнал их — они запомнились еще там, у озера, на месте происшествия.

— На сегодня хит-парад отменяется.

Следователь улыбался, раскачиваясь на каблуках, наблюдал, запоминая новые лица. Он не скрывал, что доволен их общей растерянностью. Затем сделал знак, и милиционер без колебаний подошел прямо к Андрею и цепко взял его за руку.

— В чем дело? — возмутилась Марина. — По какому праву?

— Вы — хозяйка?

— А вам какое дело? Вы кто такой?

— Виктор Петрович. Следователь. Вот мое удостоверение.

— Я неграмотная, — с вызовом сказала Марина.

— Разрешите? — вежливо поинтересовался Мамонов. — Все-таки четыре класса. Одним глазком?

И тут Иван вырубил свет.

— Стоять! — взревел Кручинин. — Всем стоять! — Он метнулся к двери. — Михалыч. Фонарь!

Его отшвырнуло к стене. Возня, стон, картонный треск, что-то упало. Топот.

— Михалыч? Ты где?

Нащупал наконец пупочку на стене. Загорелся свет.

— Та-ак… Ну, что ж. Им же хуже.

На столе в малиновом купальнике стояла лысая Марина, заломив руки за голову, и предовольно хихикала. Под столом, кряхтя и охая, корчился милиционер.

— Помочь, Михалыч?

— Паразит, — ворчал милиционер. — Шею свернул.

— Оружие цело?

— При мне, не беспокойтесь.

— Хорошо.

— Зря вы, Виктор Петрович, садануть не велели.

Хотя бы разок, для острастки. Крышу бы им продырявил, вмиг присмирели. — Михалыч вылез, потирая затылок. — А то ищи теперь.

— Ничего. Сами явятся.

Марина, напевая вполголоса популярный мотивчик выламывалась на столе.

— Эта еще, — злился милиционер, — задницей крутит.

— И блоха, мадам Петрова…

— Я не Петрова.

— Но — блоха?

— Выбирайте выражения, товарищ следователь. А то, знаете, за оскорбление личности…

— Спускайтесь, — приказал Кручинин. — И можете одеться.

— Зачем? Мне и так хорошо. Или я вам не нраилюсь?

— Михалыч от вас без ума. Правда, он предпочитает одетых.

— Извращенец. А вы?

— Когда-то однажды я вас увидал, увидевши дважды, я вас забирал.

— Что-то не поняла. Вы меня приглашаете к себе?

— И побыстрее.

— Наконец-то. Лечу! Ловите!

И она прыгнула Кручиннну на руки.

Часть третья

СТАРЫЙ СОЛДАТ

1

Агафонова похоронили в Долгопрудном. Притулу кремировали в Митине.

День за днем, с разницей в два часа.

В Митино Кручинин послал помощников, в Долгопрудный отправился сам.

Провожали покойного человек двадцать. Пока везли каталку по аллеям к участку, мать Агафонова плакала в голос, а когда опускали гроб, ей сделалось плохо. Из молодежи пришли попрощаться черноглазая красивая девушка, которую родственники покойного называли Катей, и курчавый инвалид в коляске, которого никто из родственников, похоже, не знал и которого Катя называла уменьшительно-ласково — Яшенька.

Прибыл и Изместьев. Во время последней прогулки в лесу Кручиннн сообщил ему о дне похорон, и он приехал, хотя и не обещал. Причем много раньше назначенного часа — и терпеливо ждал, сидя на лавочке у административного корпуса.

Поздоровался издали, кивком. Кручннин из машины не вышел.

Здесь же, на площади у въездных ворот, Катя катала коляску и о чем-то негромко разговаривала с Яшей. По-видимому, они приехали вдвоем, своим ходом. Каким образом, кто им помогал — предстояло выяснить.

Когда прибыл автобус, Кручинин присоединился к процессии.

Изместьев держался особняком, ни с кем не знакомился, за гробом шел одиноко и на почтительном расстоянии. Бросил в могилу горсть земли. Отошел. И еще раз подошел уже после всех. Снял шляпу и постоял со склоненной головой над укрытой венками могилой.

Опустился на колени и трижды перекрестился.

На площади окликнул:

— Виктор Петрович?

— Да.

— Как отсюда добраться до Митина?

— Не успеете, Алексей Лукич.

— И все-таки?

Кручинин смутился.

— Извините, я бы довез… Но дела, вы понимаете?

— Я не прошу вас меня отвезти, я прошу подсказать дорогу. И только.

— На транспорте — сложно. Попробуйте автостопом. На попутках.

— Дорого?

— Помочь вам деньгами?

— Боже упаси.

— До свиданья, Алексей Лукич.

— Прощайте.

По маленькой дорожке, проложенной вдоль шоссе для пешеходов, ехал по направлению к станции Яша в коляске. Катя шла рядом. Они что-то увлеченно обсуждали, и она несколько раз сбегала с дорожки, чтобы сорвать какой-то поздний цветок, поднять крупный оранжевый лист или тронуть рукой мощный ствол старого дуба.

Кручинин уже не сомневался, что на кладбище был кто-то еще наблюдавший и за ним тоже.

2

— Товарищу следователю — пламенный привет.

— Здравствуйте, Гребцов. Я вижу, вы иногда поступаете разумно.

— Очень редко, — улыбнулся Андрей.

На нем был светлый дорогой костюм, белая рубашка, розовый галстук. Волосы аккуратно уложены. Настроен игриво, легкомысленно — причем намеренно легкомысленно, что, сразу заметил Кручинин, стоило ему немалых усилии. Знакомый прием. Почему-то считается, что подобная форма поведения помогает человеку чувствовать себя гораздо свободнее, раскованнее.

Но это ошибка. Все как раз наоборот.

— Вот. Тело вам притаранил. За душу не ручаюсь.

— Пешочком?

— Ноженьки мои. По колени оттоптал.

— Хотите присесть?

— Нет-нет, что вы, Виктор Петрович. Я скотинка подневольная. Как прикажете.

Они неторопливо двинулись по бульвару в сторону Покровских ворот.

— Сегодня арестуете? — спросил Гребцов.

— Погуляем. Там видно будет.

— За мильтона?

— А у вас еще какие-нибудь грешки?

— Навалом, — рассмеялся Андрей. — Хотя бы приставка. Уперли у вас из-под носа.

— Об этом мы тоже побеседуем.

— Виктор Петрович, перед толстяком я готов извиниться. Любая компенсация. Пусть ребра переломает. Не пикну. Любая — кроме тюрьмы.

Да, решил Кручинин, намерен играть под простачка. И пришел подготовленным.

— Расскажите, пожалуйста, о Мамонове.

— Сикилявка.

— И все?

— И этого — много.

— Где он сейчас?

— Виктор Петрович, извините. Меня он больше не интересует. Я падаль обхожу стороной.

— Видеоустановка у него?

— Плохо вы о нас думаете, — усмехнулся Андреи. — Возвращена законному владельцу.

— Марина дала мне сведения только на вас. А те двее, ваши дружки?

— Она правильно сделала, хотя и круглая дура. Они ни при чем. С дедком вашим я сам-нахулиганил. Один.

Кручннин внимательно посмотрел на Гребцова и неожиданно подмигнул.

— И на месте убийства вы тоже были один?

— А! Вот это уже теплее, — прищелкнул Андрей, — Валяйте — разоблачайте.

— Сами рассказать не хотите? Будет и короче, и лучше для вас.

— Не. Будет длиннее. То, что вам нужно, скажу.

— А вы знаете, что нам нужно?

— Примерно… Влип, зараза, — Андрей почесал в затылке. — Но мои личные дела вас не касаются. Закладок не будет. И никаких фамилий. Вам посадить невинного — полтора раза чихнуть. А у меня… остров невезения в океане есть. Вся харя в вате. Жутко неохота, но — придется. Я понимаю. Придется на вашу контуру поработать. Заметьте, бесплатно. А это всегда унизительно. Даже во имя истины, как любят у вас выражаться.

— Что ж, и на том спасибо.

— Да. Сыграем в открытую. Но, Виктор Петрович, никакого благородства. Забыл уже, когда даром работал. Помню только — всегда унизительно.

— Консультировались?

— Не имеет значения, — Андрей нахмурился, помрачнел. — Мне как вас теперь называть? Гражданин следователь?

— Если можно, по имени-отчеству.

— Конечно, Виктор Петрович. Конечно, советовался. Мы не из тех, у кого руки, вися, отболтались. И не из тех психов, которые считают себя умнее других. — Умнее всех на свете. Примерный ученик, — улыбнулся Андрей. — В прошлом босомыга, а теперь ученик. И хотел бы остаться им как можно дольше.

— У вас неплохой учитель.

— Учителя, Виктор Петрович. Между прочим, ивы тоже.

— Вот как? Я успел вас чему-то научить?

— А как же?

— Надеюсь, не врать?

— Ой, Виктор Петрович. Врать. Взаимность вранья — помните? — у классика — первое условие развитого социализма.

— Почти первое. Искажаете, милый мой. Деликатная взаимность. И не развитого социализма, а русского общества прошлого века.

— А мы не русские, что ли?

— Того общества давно не существует — разве вы не проходили этого в школе?

— Ну пусть — почти… Или, как моя матаня говорит: чего не видишь, про то и не врешь.

— Хваткая у вас память.

— Вы не согласны?

— А что еще ваша мама говорит?

— Прибауточница. Она это дело любит.

— Ну что-нибудь? Что запомнили?

— Зачем? — насторожился Андрей.

— Не хотите, не говорите.

— Ну, всякое… Неправдою жить — не хочется, правдою жить — не можется.

— Дамы, драмы, храмы, рамы.

— Не понял старшего товарища, — Андрей озадаченно посмотрел на следователя. — Смеетесь над юношей, попавшим впросак?

— Давайте по делу, — устало сказал Кручинин. — Чем вы занимались в понедельник, 8 сентября? Вспомните. Подробно, с утра и до вечера.

— Алиби? В том-то и закавыка… Измазался по уши ни за что ни про что… Одна надежда на вас, потому и прискакал. А если бы чисто…

— Ищи ветра в поле?

— Бега? Ни в коем случае. Умаслил бы дедка вашего, снял грешок. И с вами — бесконтактным способом.

— Я повторяю вопрос. Что вы делали в понедельник, 8 сентября?

— А ни шиша не делал. Дурака валял. Загорал. Читал. Трепался по телефону. Пилось да елось, да работа на ум не шла. Понедельник. Тяжелый день.

— Значит, в городе? В своей фирме?

— Маринка трепанулась? — вяло спросил Андрей.

— Где вы ее прячете?

— Тут рядышком, за забором. Петровку знаете? А Лубянку? Ну вот примерно между ними.

— Гребцов, — Кручинин неодобрительно покачал головой.

— У вас не шутят? Учту.

— Прописывались?

— Аренда. На неопределенный срок.

— Квартира?

— Дворец… Не теряйте время, Виктор Петрович, Фирма лопнула. Нет ее больше. С сегодняшнего дня нет. И не было никогда. Фьють!

— До лучших времен?

Андрей рассмеялся.

— От вас зависит.

— От вас — тоже.

— Не. Бобик сдох.

— Решающее слово за шефами?

— Ой, Виктор Петрович, — скривился Андрей. — Замнем для ясности. Меня-то по-глупому отловили. А они вам вообще не по зубам.

— Акулы?

— Ничего подобного. Как раз наоборот. Умные, образованные. Члены партии, между прочим. Всегда помогут, выручат… Ой, да чего там. Они эту нашу жизнь — насквозь. И вдоль и поперек.

— Лучшие люди? Герои нашего времени?

— А, вас не переубедить.

— Подумайте, Гребцов. Филантропия за чужой счет? Сначала нас с вами обирают, обманывают, грабят, сколачивают капитал, а потом из наших же денег нам и помогают — так, что ли? И это называется благотворительностью?

— Виктор Петрович, мне нельзя злиться. Не злись, печонка лопнет. Но вы несете такую чушь… Извините… Никто никого не грабит! Сами несут. На блюдечке с голубой каемочкой. Плата за услуги. Вы за свою работу получаете в кассе, мы — из рук в руки. Вы наемный рабочий и вкалываете на барина, а у нас — иеподневольный раскрепощенный труд. И вся разница… Сказанули грабят. У вас сразу — разбой, грабеж. Как будто по-другому нельзя… Да вы притворяе тесь! Сами знаете: разбоем капитала не соберешь, Надежного капитала, я имею в виду… Надо быть веселым и находчивым. Главное — ум. Мастерство, опыт.

— Надеюсь, вы не станете отрицать, что ваша деятельность противоречит закону.

— Ой, — поморщился Андрей. — Закон. Дуделочка с сопелочкой. Жизнь идет, а закон стоит. Тошнит прямо… Прикажете ждать, когда чиновники прочухаются? Да там такое болото — ракетой не прошибешь!.. Им хорошо, их устраивает. Они же нарочно так сделали, что инициатива наказуема. Винтики им нужны, болтики, шпинделя. А если не тупап? Куда податься? Стена!

— Опасный путь. Так легко оправдать любое преступление. «Все позволено» — вот куда вы себя толкаете.

— Э, фигушки, Виктор Петрович. Немного соображаем. Есть преступления. А есть противозаконная деятельность, которая временно противозаконная. Потому что наверху не чешутся. Плевать им, хата с краю. Думать не хотят. Им людей уважать или там… Родину любить — предписания нет. Скоро отравимся и передохнем все, а им — трын-трава. Им план гони. Любой ценой.

— Послушать вас — прямо патриот.

— И если их вдруг разбудят, — с воодушевлением продолжал Андрей, — мать моя буфетчица! Оказывается, эта деятельность никакая не противозаконная, асамая что ни на есть полезная. Всем полезная, всему обществу… Здрасьте вам, очнулись. Тридцать, сорок лет спали, сажали, давили, выбрасывали людей на помойку, а выходит — ни за что! За то, что шевелились, хотели дело делать, а не с лозунгами маршировать.

— Начитались.

— Ой, бросьте. Пока своя башка варит, не жалуюсь.

Надоело. Закон, закон. Да сейчас вам любой пятиклассник скажет, что закон у нас что дышло… Разве не так?

— Нет, не так.

— Был бы судья знакомый — вот и все ваши законы. Что я, не знаю?

— Отстаете от жизни, Гребцов. Все изменилось.

— Да?.. Не врите хоть вы-то! От вранья люди сохнут!

— С брани… С брани сохнут. А с похвальбы толстеют.

— От вранья — дохнут!.. У меня же информация почище вашей. Вот Трегубову закатали — отшумели, отчитались, даже в «Огоньке» тиснули, а тех, кто бражкой заправлял, кто ив столицы нашей Родины вонючий вокзал сделал — с почетом на пенсию! Как же — нельзя. Они же шишки на ровном месте, для них закон не писан… Вот оно где, зло-то. Здесь… Это раньше — при Сталине, что ли? — слепые были. А сейчас — во, фигушки. Народ все видит и перестает верить.

— Неравнодушие — хорошо… Но мы отвлеклись, вы не заметили? И, кажется, не случайно заговорили на общие темы. Как вы считаете?

— А меня хлебом не корми — дай поговорить с хорошим человеком.

Они огибали пруд. День был серенький, но теплый.

Старушки на лавочках разглядывали прохожих. Молодые мамы прогуливались с колясками, читая на ходу прессу. Дети кормили лебедей.

Кручинин заметил на балконе ресторана одного из дружков Гребцова. Он стоял, облокотившись о перила, и старательно делал вид, что смотрит, скучая, на воду.

— Ваши здесь?

— Не понял.

Кручинин подбросил шарик.

— Увиливаете, зачем? С какой целью? Кто вас этому научил?

— Аа, — отмахнулся Андрей. — Сам с усами… Коситесь… как среда на пятницу. Зря вы. Я не бандит. И кто их там долбанул — не знаю.

— Помогите следствию.

— А я что делаю?

— Философствуете. Комбинируете. Явно с чьей-то подачи.

— А, воду в ступе толочь. Давайте свои вопросы. Про понедельник я вам правду сказал — бездельничал, кайф ловил.

— Как провели день девятого сентября?

— Ну, встал. Сварил кофе. Сел завтракать. Но вы же знаете: спишь, спишь, а отдохнуть не дадут. Влетела Катька припадошная…

Кручинин слушал Андрея вполуха — он уже знал, каким будет рассказ, и на новые подробности не надеялся. И думал: нет, не опасен. К убийству, по всей видимости, отношения не имеет, случилась известная накладка, дорожки пересеклись случайно, однако то, что произошло потом и происходит до сих пор, случайным назвать нельзя. Есть за что уцепиться. И что разматывать есть. И в этой ситуации Гребцов фигура, безусловно, важная. Может быть, видел убийцу, не подозревая об этом. А может быть, знает, догадывается, но молчит.

Вольницу свою боится потерять. На бульваре болтает охотно, а как под стражей? Не замкнется ли? Не озлобится? Пока больше всего его беспокоит фирма. Разумеется, он со своими дружками — пешки в большой игре, и за провал их ждет суровое наказание. Надо дать понять, что фирмой мы займемся попозже. Если вообще займемся. Пусть успокоится хотя бы на этот счет и дружкам передаст… Лихие ребята и без командира вполне могут наломать дров… И Мамонов, Мамонов.

Похоже, они его действительно недолюбливают. И вряд ли были знакомы раньше…

— Скажите, Андрей, — прервал Кручинин рассказ Гребцова. — Почему вы решили, что третьим в Привольном находился именно Мамонов?

— А я и не решил. Я его вообще в глаза не виделкак я мог решить? Кто-то из их шайки. Вот это — точно.

— Почему?

— Почерк… Наш кооператив, Виктор Петрович, давно бы в трубу вылетел, если бы мы таких вещей не секли. А мы, между нами — бригада УХ?

— Удачливых хулиганов?

— Универсальных художников. Отличное обслуживание. Знак качества.

— Н-да, — сказал Кручинин. — Трудно жить на белом свете, — и подбросил шарик. — Вопрос, наверное, праздный. Но все-таки… Вот вы встретились с несчастьем… Ваши знакомые. Беда, горе… Не возникло у вас желание… ну хотя бы позвонить? Сообщить, поставить в известность? Не нас, конечно, мы для вас едва ли не нелюди. Родителей… Есть же у ваших знакомых папы, мамы.

— Глупости. Зачем? Им — труба. И вы приехали, опознали… А позвонить надо было. Позарез. Катьке — чтоб не дрыгалась. Да там автоматы все перекурочены.

— Мы опознали их не сразу.

— Понимаю. Упрекаете. Бесчувственный и все такое. Зря. Когда обратно ехал, боялся, как бы в кювет не залететь. Плелся еле-еле, даже грузовики обгоняли. Помню, еду и ни черта вокруг не узнаю. Вроде знакомое все, а чужое. Дома, деревья. Люди у магазина, алконавты. Другие. Меньше ростом. И не стоят, а колышутся как-то, извиваются…

Брать, решил Кручинин. Пусть посидит, погрызет себя. Неформалам вообще полезно, а с этого неплохо бы еще и сбить спесь. И пусть дружки его побегают, а мы за ними спокойненько последим.

3

В редких лиловатых сумерках на берег озера вышла старуха.

В руках у нее был тугой плотный узел.

Посмотрев внимательно окрест, она обломила березовый сук, оборвала с него ветки, деловито постучала им оземь, примеряя по руке, и медленно двинулась вокруг озера, всматриваясь в прибрежные кусты.

Обошла дважды.

Постояла, вслушиваясь.

Потом села на облюбованный пень и стала стягивать резиновые сапожки. Сдернув чулки, встала, спустила верхнюю юбку и, застегнув наглухо телогрейку, поправив платок, бесстрашно вошла в воду.

Ее белая нижняя юбка пузырилась и надувалась шатром.

Она неторопливо продвигалась вдоль берега, по пояс в воде, щупая палкой дно. Время от времени нагибалась, отворачивая голову, шарила рукой и доставала и отбрасывала корягу. Она прочесывала дно с завидной методичностью.

Не проронив ни звука, прошла в огиб более половины озера, пока не замерзла.

Вышла и поковыляла к месту, где оставила одежду.

Развязав узел, вынула сухую смену. Не спеша переоделась. Натянула детские сапожки, собрала мокрое и, опираясь о палку, с той же спокойной уверенностью зашагала в свою деревню.

С водонапорной башни за нею в бинокль наблюдал Михалыч.

4

— Здорово. Ты один?

— Ннн-нет.

— Без звонка, извини. Прищучили нас. Отец дома?

— Нн-ет.

Они прошли в комнату.

— О, привет, — поздоровался Севка. — Давненько не виделись.

В кресле под торшером сидела Катя.

Иван психанул:

— Гони ее к черту!

— Ванечка. Не заставляй меня думать, что ты в меня безнадежно влюблен.

— Много чести.

— Ишь ты какой.

— Не понимаешь, что ли? Дай мужикам потолковать.

— Красиво, ничего не скажешь. Явились без приглашения и меня же выставляют за дверь.

— Ккк-атя!

— Ничего, Яшенька, я на тебя не в обиде, — она решительно поднялась, бросила в сумку сигареты, посмотрелась в зеркало. — Друзья у тебя, прости меня, Яшенька, хамы.

И гордо удалилась, оставив после себя запах духов «Клима».

— Стерва, — сказал Иван.

— Нн-нет.

— И чего ты с ней в цацки играешь, Яков Михайлович?

— Она чч-чч-чудная.

— И тебя, значит, обаловали. Ну, бабы!

— Ладно, — сказал Севка. — Ты знаешь, что Бец у них?

Яшка кивнул.

— Откуда?

— Нн-не пп-позвонил.

— Он обещал? — удивился Иван. — Обещал тебе позвонить? Если не позвонит, значит, там?

Яшка снова кивнул.

— Фу-ты, — выдохнул Иван. — Думал — она стучит.

— Она тт-тоже зз-знает.

— Ну, ты даешь, — расстроился Севка. — За фигом? На всю Москву разнесет.

— Нн-нет.

— Че делать-то? — Иван плюхнулся в кресло. — И мы сошлись, как три рубля на водку, и разошлись, как водка на троих?

— В натуре, Яш. Ты у нас теперь политбюро. — Иван напел:

— Лечь бы на дно, как подводная лодка, и позывные не передавать.

— Сс-стт-рашно?

— Да ну. Вляпались по дурости. Обидно.

— Ты говори, что делать, А мы подумаем.

— Нн-айти тт-того, кк-то убил.

— Нам?

— А что? — подпрыгнул Иван. — И обменять на Андрюху. Как Интерпол!

— Годится, Яш. Мы запросто. А как? Знаешь?

— Нн-нет.

— Ну вот. Моссовет нашелся.

— Сс-стто-рож зз-знает.

— Бородатый такой? На кладбище сшивался?

Яшка кивнул.

— А может, он и прибил?

— Пп-п-правильно.

— Ух, тряханем! Где он? Адрес есть?

— Вв-вот, — Яшка протянул листок, сложенный вчетверо. — Кк-катя нн-н-нарисовала.

Иван присвистнул.

— Ну, братцы, я вам доложу. Катька в деле? Я уже ничего не понимаю.

— Разберемся, — сказал Севка. — Поехали.

— Па-па-пп-озвоните.

— Ладно.

— Обб-б-язательно.

— Не волнуйся, звякнем. Куда мы теперь без тебя?

— Пропадем, — улыбнулся Иван, приобняв Яшку. — А башня у тебя с секретом. Генштаб ты наш.

— Помчали.

— Нн-ни пп-п-пуха…

— К черту!

5

— Валентин Сергеич? Здравствуйте, Кручинин… Нет, не очень… Агафонова и Притулы… Когда?.. Хорошо…

Надеюсь… Пустяки… В сомненье, говорят, воздержись, однако в данном случае не на пользу… Нет… Совершенно верно… Речь идет о главной улике… Там старуха Тужилина бродит по дну озера, как русалка… Полагаю, орудие убийства… Вы правы, да, именно о водолазе я и хотел посоветоваться… Трудно сказать… Конечно, хорошо бы ее опередить. А с другой стороны, мало ли что взбредет в голову старой женщине?.. Верующая, настроена мистически, испугана… Конечно. Навел справки…

Хопров Павел Никодимыч. Болен, постельный режим…

Да, ветеран войны, человек уважаемый. Но что любопытно — слег именно девятого, во вторник… Не исключено… Непременно… Думаю, в последнюю очередь… Да, и поэтому тоже. Прикован к постели… За Тужилиной?

Присматриваем. Вместе со сторожем, кстати… Вы думаете?.. Дорогое удовольствие — водолаз… Нет, если разрешите, я Гребцова подержу… Совершенно верно. Пусть попрыгают, а мы им сядем на хвост… Хорошо… Понял…

Зайду.

6

Он шел размеренно, прогулочным шагом, заложив руки за спину, любуясь цветом опадающих листьев, игрой света в лесу, провалами глубокого холодного неба.

— Извините, уважаемый.

Иван и Севка, перегородив мотоциклами тропу, сидели бок о бок на угреватом замшелом пне, явно поджидая его.

— Что вам? — спросил Изместьев.

И не узнал своего голоса. Резкий, дикий, первородный страх прострелил позвоночный столб, и вспыхнула, разбегаясь по телу, унизительная липкая дрожь.

— Как вас по батюшке?

— Алексей Лукич.

— А мы — Алеша Попович и Добрыня Серпухович.

— Эстетика повторов, — горько усмехнулся Изместьев. — Очень приятно.

— Не бойтесь — мы не грабители.

— А кто же?

— Голос совести, — сказал Иван, уступая Изместьеву место на пне. Прошу. Покалякаем.

— Спасибо. Если позволите, я постою.

— Дельце у нас к вам деликатное, — сказал Севка. — Агафона с Притулой еще не забыли?

— Простите?

— Те двое, которых вы уложили.

— Еще хоронить приезжали.

— О, — покачал головой Изместьев, — неуловимые мстители… Вы не по адресу, молодые люди. Я всего лишь случайный и не очень важный свидетель, и все, что мог сказать по этому поводу, сообщил следователю.

— В курсе, — Иван жикнул «молнией» под коленом, вытянул из накладного кармана металлическую цепочку и выразительно намотал ее на кулак. Обойдемся без суда и следствия.

— Как во времена императора Джугашвили.

Севка приблизился к Изместьеву и прихватил его за ремень.

— Не стоит упрямиться, уважаемый. И хитрить с нами — не стоит. Не советую.

— Секундочку, — отпрянул Изместьев. — Не понимаю. Что происходит?

— Илью нашего, Муромца, взяли.

— Сами, лентяи, найти не могут, вот и припаяют первому встречному.

— У них же статистика. Он, не он — один хрен.

— Погодите, погодите, — взволнованно произнес Изместьев. — Если я правильно понял… Кручинин арестовал вашего товарища? И предъявил ему обвинение?

— Ну.

— Это правда?

— Послушайте, как вас там…

— Алексей Лукич.

— Вы лично нас не интересуете. Своих дел по горло. Но так случилось, что на узкой дорожке нам не разойтись.

— Ломать ребра не хотелось бы. Но…

— Сломаем, — сказал Иван. — Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою.

— Уважим, — подтвердил Севка.

Изместьев напряженно думал. Он не сомневался: угроза нешуточная. Парни дерзкие, решительные, уверовавшие в свою силу, и, если на самом деле все так и обстоит, как они говорят, если Кручинин заключил под стражу их дружка, ждать можно самого худшего… Что они хотят, зачем явились к нему, догадаться нетрудно…

Но как это сделать? Как?

— Стало быть, ваша цель, молодые люди, вовсе не в том, чтобы набить мне морду ни за что ни про что?

Или сломать парочку ребер? Правильно? Я в верном направлении думаю? Ваша цель — найти с моей помощью настоящего убийцу?.. И потом сообщить куда следует?.. Или?.. Вы хотите сами сдать его?.. А может быть, сразу и обменять на вашего товарища?

— И поскорее.

— Прекрасно, — рассмеялся Изместьев. — Но как вы это себе представляете? Конкретно — как? Допустим, вы его нашли. А дальше? Привезли на Петровку?

Вот он, милостивые господа, судите, мы его нашли и обезвредили, а вы нам за это верните друга — так, что ли?

— Не ваше дело.

— Смешно. И наивно. Неужели вы всерьез полагаете, что все так просто?.. Нет, я понимаю ваши затруднения и хотел бы вам помочь. Но подумайте. Кто он?

Где находится? Отдаст ли себя в ваши руки? По силам ли вам? Сознается или нет? И если сознается вам — не откажется ли там, у Кручинина? Как вы его доставите — связанным на мотоцикле? Как объясните свои действия? И не кажется ли вам, что задуманная операция скорее вызовет недоверие к вам, чем к преступнику?

Что скорее вы присоединитесь к Илье Муромцу, чем Илья Муромец к вам?

— Болтовня, — мрачно сказал Иван.

— Шаманит, — согласился Севка.

И стиснул Изместьеву кисть.

— Минутку. Одну минутку. Я все объясню.

— Валяй, — Иван раскрутил цепочку и резанул ею со свистом воздух. — А то баки заговаривать мы все мастера. Ну?

— Видите ли, в чем дело, — медленно произнес Изместьев. И вдруг решился. — Хорошо. Пусть будет повашему. Я действительно знаю, кто это сделал.

— Давно бы так.

— Пожалуйста, отпустите руку… Больно. Я все скажу.

Севка ослабил хват.

— И чего упирался?

Изместьев вздохнул.

— Все не так просто, молодые люди… Дело в том, что виновный одновременно еще и жертва. Вы понимаете? Он уже достаточно наказан.

— Кто?

— Не торопите меня. Я принял решение.

— Кто?

— Позвольте объясниться. И для вас, и для меня это очень важно, поверьте. Спешка к добру не приведет.

— Ладно. Только по-быстрому.

Изместьев опустил голову. Помолчал.

— Погибаю, молодые люди… Перед вами живой труп, — он сказал это с болью, тихо и веско, и парни притихли. — Я был талантлив… А теперь… пуст… Выжгло внутри… Ненависть разрушительна… Я только недавно понял, что даже кромешников нельзя ненавидеть…

К сожалению, слишком поздно… Мне казалось, что, ненавидя их, я радею за Отечество. А получилось — терял зрение, душу. Слеп. Медленно, постепенно слеп. Я не заметил, как что-то тугое и страшное разрослось во мне.

Что-то неотвратимое и гибельное. Как саркома… Это была медленная смерть… Да-да, не удивляйтесь, перед вами — мертвец. Человек, пожравший самого себя…

Ни света уже, ни добра. Ничего высокого или святого…

Пыль и пепел. И дрянь, вот что во мне осталось… Прошу вас, запомните мои слова. Я никому не говорил.

Вам — первым. Зачем? Может быть, поймете. Когданибудь, попозже… Так низко пасть редко кому удавалось… И все-таки, — снова горько вздохнул он, — хочется жить… Какая издевка… Уже ни на что не годен, кроме подлости и предательства, все омертвело внутри, а жить хочется. Ужасно хочется жить.

Изместьев смолк.

— Ты что-нибудь понял?

— Не-а.

— Может быть, молодые люди, вы пришли своевременно. Будь что будет… Однако и вам предстоит сделать выбор. Вы готовы?

— Он еще спрашивает. Как пионеры!

— Не торопитесь, мальчики. Это серьезно. У вас есть время подумать.

— Ну, сколько можно молоть языком? — раздраженно сказал Севка. Надоело. Где он?

— И все-таки подумайте, — настаивал Изместьев. — Я конченый человек, а вам еще жить да жить.

— Испугал ежа.

— Не догадываетесь?.. А сложность вот в чем, молодые люди. Мало показать вам его. Надо еще, чтобы у вас были неопровержимые доказательства его вины.

Вы согласны?

— Ха! Припрем — сознается.

Изместьев грустно покачал головой.

— Не тот случай.

— А че такое-то?

— Придется допросить. Причем не просто допросить, а, я думаю, по методу профессора Лурия.

— Нам?

— Именно. Нам троим. Больше, как вы понимаете, некому.

Иван присвистнул.

— Ни фига себе.

— Иного способа я не вижу… Решайте. Вот почему я вас не торопил. Еще и по части морали дело более чем сомнительное.

— Сядем, что ли?

— Не думаю. Вряд ли… Все-таки мы поможем следствию. Без нас они бы никогда не получили доказательств его вины… Хотя… самостоятельность в подобных случаях, конечно, недопустима.

— А что за метод? С чем его едят?

— Пойдемте. Сначала ко мне — нам понадобится магнитофон. Поговорим, обсудим детали, распределим роли. То, что мы задумали, настолько важно, что без предварительной подготовки нельзя. Мы же должны успешно провести эксперимент, не правда ли? Пойдемте. Если случится так, как я предполагаю, если все пойдет гладко, вы сегодня же отвезете следователю кассету. В обмен на вашего товарища.

— Я чего-то не врубаюсь, — сказал Иван.

— Ладно, пусть, — сказал Севка, поднимая мотоцикл. — Темнит, ему же хуже.

— Идемте, молодые люди. Идемте. Дорогой все объясню.

7

Она пригладила ему кудри.

— Хороший… Ты очень хороший.

Он прижал ее руку к груди. Она засмущалась.

— Не надо, Яшенька… Ну, что ты.

Большие черные глаза его поблескивали. Он смотрел на нее снизу, сидя в инвалидной коляске, смотрел умоляюще, безнадежно.

— Не надо, — она высвободила руку. — Прошу тебя.

— Ккк…атя.

— Яшенька. Ну, не надо. Я сейчас разревусь.

— Ка-к-катя.

— Ты же умница. Ты все понимаешь.

— Ккк-катя.

— Я плохая, Яшенька. Я ужасная. Я хуже всех на свете.

В дверь неожиданно позвонили.

— Ннн-нет, — он стиснул подлокотники креслакаталки.

А она вскрикнула:

— Кто там? — и торопливо выбежала в прихожую.

— Если не ошибаюсь, Катя?

— Да, — удивилась она. — Добрый день.

— Здравствуйте.

На пороге стоял Кручинин.

— Квартира Беловых? А Яша? Он дома?

Она кивнула.

— Извините, что не предупредил звонком. Но дело неотложное. Всего несколько минут. Вы позволите?

— Пожалуйста, — растерянно пробормотала она. — Сюда.

— Старшего нет?

— Скоро должен вернуться.

— Пожалуй, так даже лучше.

Они прошли в комнату.

Катя встала у окна — колючая, настороженная.

Кручинин поздоровался с Яшей за руку.

— Надеюсь, представляться не надо? — Он покачался на каблуках. — На всякий случай, Виктор Петрович, — и дробненько рассмеялся. — Не пугайтесь, я дяденька смирный. Лев рычит во мраке ночи, кошка стонет на трубе, жук-буржуй и жук-рабочий гибнут в классовой борьбе. Ну что, братцы-нолики, побеседуем?

Яшка выглядел совершенно спокойным, а Катя смотрела на следователя с нескрываемой неприязнью.

— Хорошо, помолчим, — сказал Кручинин, с улыбкой поглядывая то на одного, то на другого. — Однако не будем терять времени. Тем более, когда оно дейстствительно дороже денег.

— Не понимаю, — сказала Катя. — Зачем вы пришли?

— Объясню. По роду службы мне необходимо коечто уточнить. А поскольку зарплата у меня маленькая и сам я крайне нерадив и работать не умею, я пришел за помощью к вам. И любую информацию готов оплатить щедро.

— О чем вы? Какую информацию?

— Ну, где, например, ваши друзья. Надеюсь, вы знаете, о ком я говорю? Добрыня Никитич и Алеша Попович. Или, в миру, Иван и Всеволод. Чем заняты. Сейчас. В данную минуту.

— Ааа… Анн-н-ндрей?

— Не волнуйтесь, Яша. Он в полной безопасности. Его не пытают, не бьют. Ведет себя по принципу: нападение — лучшая защита. В меру нахален, как большинство его сверстников, и чересчур уверен в себе. Пока. Мера пресечения определена ему достаточно легкая. Не страдает. А вот активность его дружков меня беспокоит… И вопрос к вам, Яша. Они решили выручить Гребцова, сделав за нас нашу работу? Я верно разобрался в ситуации?

Яша опустил глаза и энергично замотал головой.

— Жаль, — сказал Кручинин. — Очень жаль, — и подбросил шарик. — В таком случае у меня к вам уже не вопрос, а просьба. Объясните им, пожалуйста. Не мне, а им. И как можно скорее — если не хотите их потерять. Сообщите им следующее. В убийстве Гребцова никто не собирается обвинять. Это говорю вам я. А меня пока от ведения дела никто не собирается отстранять. Если подтвердится, что он любитель и не связан с профессиональными мафиози, как, впрочем, Иван и Всеволод, не исключено, что наказание будет символическим. Во всяком случае, для него пустяковым. Михалыч у нас человек незлопамятный, отходчивый, писать хотя и умеет, но отказывается, к тому же Гребцов перед ним извиняется восемь раз в сутки… Но если, дорогие мои… Если его приятели, выручая своего лейтенанта, снова прибегнут к насилию или еще что-нибудь подобное выкинут, предупреждаю: я им не завидую. И, конечно, рикошетом это сильно ударит по Гребцову. Вы меня поняли?

Катя закурила. Спросила:

— Решили бороться с рэкетом?

— А вы не советуете?

— Бесполезно.

— Разрешите узнать, почему?

— Поговорите с Яшей, он вам объяснит. Потому что народу выгодно.

— Народу? — рассмеялся Кручинин.

— Может быть, я неудачно выразилась. Тем, кто живет за счет дефицита. Или не так: в условиях дефицита. Частнику выгоднее заключить договор о безопасности, чем быть ограбленным. За сотню в месяц.

— К сожалению, вы правы. Имеем. Со времен застоя, как сейчас говорят.

— Снова ошибаетесь.

— Да ну?

— Никакой не застой, — заспорила Катя. — Если хотите знать, это было во время гражданского неповиновения.

— Как-как?

— Гражданского неповиновения. Тихого или громкого. На всех этажах.

— Впервые слышу.

— А вы поговорите с Яшей.

— Непременно, — Кручинин качнулся на каблуках и продекламировал: Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют, ветер воет на рассвете, волки зайчика грызут… Легкий презент, — он протянул растерянной девушке шарик. — И моя визитная карточка. Пожалуйста, без стеснений. Времена меняются, молодые люди. Не дайте застрять ребятам в эпохе гражданского неповиновения. Яша, привет отцу. Будьте здоровы.

— До свидания.

8

— Атас, — восхитился Иван. — Особнячок отгрохал как азиатский секретарь.

Севка не верил:

— Своими руками?

К дому Хопрова они подошли в сумерках. Подзадержались в сторожке.

Изместьев стриг бороду, укорачивал усы, брился, искал куда-то запропастившуюся кепку, подробно рассказывал, объяснял, вводил их в курс дела, и перед самым уходом они немного перекусили.

— Эй! Хозяева!

На стук в дверь долго никто не отзывался. Наконец услышали шарк и недовольный женский голос:

— Кто там?

— Откройте! Милиция!

— Тьфу, пропасть.

Дверь им отворила корявая старая женщина с вислым носом. В руках она держала зажженную керосиновую лампу и смотрела на них раздраженно и зло.

— Ну? Чего надо?

— Евдокия Николаевна? — доброжелательно поинтересовался Изместьев. Тужилина^

— Ну?

— Алексей Лукич, следователь.

— Черти вас носят. Приходил уже от вас, тоже сыщик, все вынюхивал.

— Да-да, Кручинин Виктор Петрович. А это наши молодые сотрудники. Прошу познакомиться.

— Поздно мне знакомиться. Чего надо?

— Поговорить, Евдокия Николаевна. Поговорить.

— Некогда мне с вами разговаривать.

— Хозяйка, — вмешался Севка. — Вы чего-то недопоняли. К вам пришел следователь. Из прокуратуры.

Просто так, в гости, следователь к незнакомым людям не ходит. У нас к вам дело. Мы же могли вас вызвать, вы понимаете?

— А ты что за прохвост? Ишь, учить вздумал. Без сопливых разберемся.

— Мы в доме Хопрова? — спросил Изместьев. — Павла Никодимыча?

— Ну.

— А сам хозяин? Дома?

— А то вы не знаете! Болен он. Захворал.

— Можно к нему?

— Нельзя!

— Нам необходимо посмотреть на него.

— На кой? Хворый, он и есть хворый. Чего глазетьто попусту?

— Евдокия Николаевна, — снова не выдержал Севка. — Андрей Лукич вам объяснял. Мы здесь по важному делу. И хорошо бы не мешать нам, а помогать.

— Да иди, иди, черт настырный. Помощницу нашли.

Она поставила лампу на широкий самодельный стол и отошла к плите.

— Почему света нет? — поинтересовался Иван.

— Лампочка перегорела.

— Может, ввернем?

— Ступай к себе и вворачивай.

— Он там? Тоже без света?

— Обождите маленько. Покормлю хоть.

Она что-то наскоро приготовила. И толкнула ногой дверь.

В комнате горел свет. Они вошли вслед за хозяйкой и сгрудились у порога.

В дальнем углу, за белоснежной русской печью, держал на широкой деревянной кровати у окна немощный больной старик. На нем была байковая рубашка в шашечку, голову прикрывала лыжная шапочка. Глаза его из-под опущенных век смотрели на вошедших безо всякого выражения.

Помимо резной мебели, фигурных подоконников, всевозможных этажерок и полочек, массивного киота из черного дерева в красном углу, эта большая светлая комната поражала еще и разумностью планировки, а также прибранностью, ухоженностью и чистотой.

— Хорошо у вас, — сказал Изместьев. — Красиво.

Чисто.

— А как же?

Тужилина пододвинула к кровати одноногий разлапистый табурет. Села.

— Поесть тебе надо, Пашенька. Слышишь? Поесть, миленький, — она осторожно поднесла к губам больного кружку с молоком. — Ну вот. И славно. Пей, пей.

Чего-чего, а этого вволю. Спасибо. Татьяна не забывает.

Пей, миленький, пей. Хорошо, — кончиком платка вытерла больному губы. И пожуй маленько. На-ка…

Ну, что ты, Пашенька. Нельзя. Так и ослабнуть недолго.

Надо поесть. Откуси. Ну, чуток. Кусочек… Нехорошо так, Пашенька. Ей-богу, нехорошо. Вот гости из милиции — что они скажут? Нам с тобой поправиться надо.

Сидишь сиднем, — Тужилина неожиданно всплакнула. — Господи, Пашенька. Вояка ты мой… Пожалей старую… Бубнишь и бубнишь, не разбираю никак…

Хоть словечко бы… Измучилась я без тебя, Пашенька.

Вставай уж… А ну как не выхожу? А ну как на руках отойдешь?.. Господи, грех-то какой, — больной медленно поднял руку, растопырив корявые пальцы. — Ну-ну, не буду. Сглупа. Прости, милый. Не серчай, — она промакнула рукавом слезы на щеках и пощупала под одеялом. — Сухонько там? А то переменю… Ну-ну, не серчай. Не хочешь, и не надо. Потом поешь, правда? Вот гости уйдут, и поешь. Ну сиди. Лежи, отдыхай, — она встала и торопливо перекрестилась, обернувшись к иконам. — Господи. За что наказал?.. Мочи нету.

— Пропала речь? — спросил Изместьев.

— Плохой совсем, — горестно ответила Тужилина. — Гудит да мямкает, а о чем, не всегда и поймешь.

— Но слышит?

— В разуме…

Они перешли на веранду. По сигналу Изместьева Севка надавил на клавишу — включил магнитофон на запись.

— И когда это случилось?

— Ранен он был. Контужен. В войну. Маленько запинался, когда разволнуется… А тут и вовсе.

— Когда — вовсе?

— Не помню, милок.

— И все-таки. С какого времени вы перестали понимать, о чем он говорит?

— Да уж порядочно.

— Со вторника? С девятого числа?

— Может, и со вторника.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить.

— Ни к чему мне, милок. Я их, дни-то, давно не разбираю.

— Примерно — неделю назад?

— Примерно?.. Может, и так.

— А почему врача не вызвали?

— Их дозовешься, — с сердцем сказала Тужнлина. — А придет — костолом… Только хуже наделает.

Или в карету упрячут. А то и вернут — в гробу.

— Хотите, я вызову?

— Себе вызывай! А мы уж как-нибудь… прежде смерти не помрем.

— Лечите?

— А ты как думал? Бросили?

— Травами? Отварами?

— И травками. Где и сальца нутряного вотру. Припасла. Заговор знаю.

— И помогает?

— Прицепился, — всплеснула руками Тужилина. — Тебе какое дело? Ты кто мне — сват?

— Ему уход нужен…

— Ага. А я, значит, его брошу… Не бойся, не обижен. Вон на руках таскаю, а он не грудной. Кто ж так в: больнице за ним ходить станет? Швырнут на грязную койку, да и позабудут.

— Извините, Евдокия Николавна. А вы ему — кто?

— Баба с возу.

— Я интересовался в деревне… Последние шестьсемь лет вы проживаете здесь постоянно… У меня верные сведения?

— Наболтали, паразиты.

— Без прописки?

— Арестовывать будешь? Или штраф пришлешь?

— Не сердитесь, Евдокия Николавна. Меня интересует характер ваших отношений.

— Какой еще к шутам характер?.. Два старика. Помогаем друг дружке вдвоем все ж полегче. Его дети бросили, разъехались по БАМам своим да по тундрам, а у меня и вовсе никого не осталось. Всех родичей пережила, никак не помру. Из Барановки я. Тут недалеко, верст пятнадцать. Там дом у меня пустой стоит. Давно б продать надо, да Пашенька не советует. Пенсию там получаю.

— Почему не зарегистрировали брак?

— Ту-у — брак. Еще спроси, почему венчаться не пошли. Милый ты мой. Того и гляди, со дня на день хлопнемся. Мы ж не живем, мы смерти дожидаемся…

Если Пашенька вперед помрет, я одна и часу жить не стану.

— А дом у вас справный.

— Да чего ж ему не быть справным? Не ленивые мы, копаемся помаленьку. Пашенька дерево любит. Чуть полегчает, сейчас опять пилить да строгать, опять себе напридумает. Тем и держится. А так-то он хилый. То спину прихватит, то ноги не ходят. Вот и отпаиваю.

— На память не жалуетесь?

— Да какая память, милок? Ни капельки не осталось.

— Скажите, Евдокия Николавна, в тот день, во вторник, Павел Никодимыч из дома уходил?

— И тот все про вторник спрашивал… Не знаю, милок, не помню. У нас заведено — дачники после выходных съедут, он утречком в лес ходит.

— Зачем?

— Своя у него надобность. Любит. Вот и ходит.

Грибков наберет, ягод… Глядишь, какую осинку припрет.

Сам еле живой, а прет…

— Таким образом и отстроился?

— Ах, нехорошо думаешь, — осуждающе покачала головой Тужилина. — Тот, что до тебя приходил, аккуратнее спрашивал… Ветеран он у нас. Человек заслуженный, ему и выписывают. И трактор дадут… Он по любви строит.

— В лес ходит — с топором?

— А?

— С топором, спрашиваю?

— Как же без топора, ежели надумал срубить? С ним.

— А сейчас он где?

— Кто?

— Топор.

— Аа… Топор-то… Здесь, где ж ему быть. У сарая на чурбачке. Я завчорась курицу им зарубила.

— У вас и куры есть?

— Держим… Бульончик сварила. И второе Пашеньке… Да он, видишь, не ест ничего. Измучилась.

— Мы посмотрим на топор, вы разрешите?

— Валяй гляди, коли делать нечего… Там заодно полешко мне разруби, а то не совладаю никак. Сучковатое попалось.

— Полешко?

— Я говорю, может, подтопить придется. Вон у тебя помощники какие бравые — расколют?

— Хорошо. Чуть позже. А пока вот что скажите мне, Евдокия Николавна. В тот день, когда слег, Павел Никодимыч принес что-нибудь в дом?

— Не донес. По дороге бросил. Бегала — подобрала. Березка молоденькая.

— Тоже у сарая лежит?

— Не, милок. Распилила да сожгла. Ему она ни к чему, а мне мешалась. Сухонькая. Я ее мигом, — Тужилина вдруг осеклась и встала руки в боки. — А чтоито ты мне все мелкие вопросы задаешь? Ишь, какой дотошный. Про березку, про топор. Зачем тебе?

— Хорошо. Будут вам вопросы и покрупнее, — Изместьев пересел поближе к свету, к лампе.. — Вы сказали, Павел Никодимыч воевал?

— У, орденов — на подушке не помещаются.

— И характер — боевой, соответствующий?

— Может, и был когда. А теперь… на печи воюет. С тараканами.

— Какой он? В двух словах. Злой? Добрый? Жадный?

— Что ты. Окстись — какой злой. Не-е-ет. Он жалостливый… Может, и вспыхнет иной раз… Сердится, когда обижают.

— Вас?

— Зачем меня? Я сама кому хошь… так махану, что не обрадуется.

— Стало быть, сердится? Не может видеть, когда с кем-нибудь поступают несправедливо?

— Вроде так. Верно.

— И как в таких случаях поступает?

— Кипит… Ой, да куда ему. Думает, воевало не растерял. Пошумит, да и за бок схватится.

Изместьев приподнялся.

— Евдокия Николавна, мы немного побеседуем с хозяином дома? Не возражаете?

— Он же, — запнулась Тужилина. — Иль из памяти вон?

— Не волнуйтесь, мы не забыли.

— Милок, — не на шутку встревожилась она. — Ты и впрямь что-то худое задумал?

— Нам необходимо побеседовать.

— Это как же — больного терзать?

— Не повредим, — сказал Севка.

— Э-ка, не повредим. Нет! — отрезала она. И ускользнула в комнату, прикрыв за собой дверь. — Нельзя! Не пущу!

9

— Стало быть, так, — выключив магнитофон, негромко сказал Изместьев. Приступаем к самому главному. Напоминаю. Действовать осмысленно, сообща…

И еще немного теории. Преступлению всегда сопутствует аффект. Если преступник новичок — а в этом у меня уже нет сомнения, — то в психике его под влиянием аффекта происходят существенные отклонения. Изменяется мыслительный процесс, скорость и правильность ответов, реакций организма, по-другому распределяется внимание, иначе закрепляются и сохраняются навыки и тому подобное. И, что особенно важно, остаются следы преступления. В заметной форме. И наша с вами задача — вызвать аффективные следы, суметь проследить ик и зафиксировать.

— Не потянем, — сказал Иван.

— И откуда вы все знаете? — Севка весь вечер восхищался новым знакомым.

— Набор слов, — продолжал Изместьев. — По очереди, строго по одному. Там, в сторожке, вас интересовало, зачем я исписываю лист. Причем разными, будто бы не связанными друг с другом словами. Теперь понятно?.. Он отвечает. Тоже словом. Любым. Первым попавшимся, какое придет в голову. Мы с вами фиксируем время и степень волнения… Метод ассоциативный… Если предъярляется обыкновенное слово, не связанное с печальным событием, то и отвечает он обыкновенно. Строго детермннированно-здесь нет ничего случайного… А вот когда предъявляется слово, которое вызывает аффективное воспоминание, тогда, во-первых, все сильно тормозится. Во-вторых, ответ с явными признаками возбуждения. Заминки, многословие. Ответ, как правило, примитивнее, чем обычно. И в-третьих — окрашенная реакция… Кроме того, словесный ответ напрямую связан с мышечным действием. Надо бы измерять еще и усилие — например, нажим руки. Простенький прибор. При возбуждении сила сжатия увеличивается, и стрелка дрожит, скачет или плавно идет вверх. К сожалению, прибора у нас с собой нет, и поэтому, Ваня, возьмешь его руку в свою — вот так — и последишь, что с нею будет происходить. А ты, Всеволод, помимо магнитофона, будешь еще и записывать его ответы.

— Он же не говорит.

— Это моя забота, В крайнем случае, постараюсь прочесть по губам. Ваше дело — точно фиксировать. Вот ручка, бумага. И не забудьте про магнитофон, надо вовремя перевернуть кассету… Кажется, ничего не упустили… Пошли?

— Что-то неохота, — замялся Иван.

— Вот это новость. Почему?

— Фигня какая-то.

— Ага, — смущаясь, поддержал приятеля Севка. — Вообще-то похоже на издевательство.

— Ну, богатыри, — возмутился Изместьев. — Приехали… Я же вас предупреждал.

— А если окочурится?

— Исключено.

— Да ну, — упрямился Иван. — Неохота.

— Послушайте, молодые люди. В конце концов, это необходимо прежде всего вам. Подумайте хорошенько. Иного способа доказать его вину нет.

— А мы не видели, как он убивал.

— Еще не легче… Вы мне не верите? Тогда зачем мы сюда пришли?

— Да верим, — кисло сказал Севка. — Верим.

— Ведь главное, чего мы добиваемся: его почти наверняка не смогут судить. В результате — некого судить! Вы понимаете? Не-ко-го!

— Ладно, — сдался Иван. — Аида.

И они понуро направились в комнату.

10

Тужилина молилась в красном углу.

— Евдокия Николаевна, нет ли у вас каких-нибудь дел по хозяйству?

Тужилина за спиной показала Изместьеву кукиш.

— Понятно, — сказал Изместьев. — Бастуем, — и пододвинул табурет к постели больного. — Павел Никодимыч? Как вы себя чувствуете?

Иван устроился с магнитофоном у изголовья, а Севка, оседлав лавку у окна, старательно разгладил перед собой лист бумаги и в ожидании начала смачно прихлопнул его ручкой.

— Господи, — прошептала Тужилина. — Что надумали?

— Я попрошу вас выйти.

— А что ты распоряжаешься? Ишь. Я в своем доме нахожусь.

— Никто не должен нам мешать. Ни вопросов, ни просьб — ничего. Тишина мертвая, как во время операции. Вы способны выдержать, Евдокия Николаевна?

— Черти вас принесли.

— Все! Тишина! — Изместьев склонился к больному.

Иван включил магнитофон.

— Павел Никодимыч, вы меня слышите?.. Извините, что беспокоим, но дело неотложное… Помогите следствию… Человек вы с опытом. Воевавший… Нам необходимо выяснить… что с вами случилось?

Бескровное лицо Хопрова оттеняла испуганная улыбка. Он не понимал, ни кто перед ним, ни что происходит.

— Хорошо. Мы поступим следующим образом… Вы меня слышите?.. Я буду называть вам слова. Строго по одному. А вы попробуйте ответить. Спокойно. Как сможете. А я постараюсь понять… На каждое мое слово.

Очень просто. Ну, например. Я говорю «небо», а вы — «голубое» или «чистое», или «с облаками». Первое, что придет вам в голову… Договорились?

Тужилина бессильно опустилась на табурет:

— Что хотят, то и творят… Власти называются.

— Итак, Павел Никодимыч. Никакого волнения.

Мой помощник возьмет вашу руку… Так. Великолепно… Начнем. Первое слово: «стол».

Хопров пусто, непонимающе смотрел на Изместьева.

— Я говорю: «стол». А вы должны ответить — какой. Или как стоит. Все равно — дубовый, широкий, колченогий. Любое слово, какое взбредет вам в голову. Первое попавшееся. Ну? «Стол».

У больного дрогнули губы.

— Так. Очень хорошо, Павел Никодимыч, — Изместьев почти накрыл собою Хопрова, впившись глазами в его вялые губы, жадно, алчно вслушиваясь в невнятные робкие звуки. — Кажется, уловил… Записывайте, Никитич: «сам». Правильно, Павел Никодимыч? Вы сделали стол своими руками?

Глаза Хопрова медленно оживали. Он благодарно, е легким удивлением посмотрел на Изместьева. И впервые — вполне осмысленно.

— Браво. Лед тронулся. Дальше «окно».

Тужилина истово перекрестилась несколько раз.

— Как?.. Не разобрал… «На стене»?.. А, догадался. «Настежь». Записываем: окно — настежь… Превосходно. «Пища», еда.

Хопров чуть слышно подмыкивал, старательно сминая губы.

— «Вор»?.. Нет… «Вертит»?.. Спокойнее, не торопитесь… А… Все-все… Надо же. «Воротит». От еды — воротит… Дальше: «сад»… Так, так… Умница, Павел Никодимыч… «Наш». Ответ — «наш»… Теперь «земля»… Как?.. «Одна»?.. Не угадал… Ааа… «Родная».

Родная земля. Очень хорошо… А вот такое слово, Павел Никодимыч. «Дерево».

По лицу Хопрова пробежала хмурь. Он растерянно смотрел на Изместьева.

— Легкий нажим?

— Да, — ответил Иван.

— Хорошо… Записываем: «дерево».

— Чего? — не понял Севка. — Было же «дерево».

И опять?

— Именно. Не отвлекайте… Следующее слово: «тропа»… Так… Хорошо. Ответ: «ухожу». — Изместьев возвысил голос. — Дальше — «война»!

Хопров насупил брови и взморщил лоб. И отвечал чуть громче.

— Дрожание, — сказал Иван.

— Вижу, вижу… Записывайте: «будь проклята». Записали? Теперь «опушка»!

— Дрожит.

— «Опушка»!

Глаза Хопрова вспыхнули и тотчас потускнели. На лице его медленно, как на фотобумаге под проявителем, проступал страх.

— «Пушки»? Я правильно понял?.. Ясно. Запишите: «пушки»… И еще одно: «березовый знак»!

Хопров резко дернулся. И захрипел.

— Спасибо, достаточно, — быстро сказал Изместьев и положил руку на плечо больного. — Успокоились.

Все хорошо. Успокоились. Вы молодчина, Павел Никодимыч. Там, где задержка с ответом, отметьте галочкой. Напротив слова. Не затруднит? Кстати, и техника может отдохнуть.

Иван надавил на клавишу.

— Пашенька, — сокрушенно закачалась Тужилина, засматривая на кровать. Пашенька, — и вдруг бросилась на Изместьева с кулаками. — Черти с рогами! Мучители! Изверги!

Изместьев был настолько измотан допросом, что даже не защищался нелепо выставил руки и отклонился, оберегая лицо.

— Никитич, — попросил он.

Иван нехотя приподнялся, обхватил разъяренную женщину сзади и стиснул.

— Придется обеспечить безопасность, — сказал Изместьев. — И тишину.

— Попробуем.

Тужилина ругательски ругалась и сопротивлялась отчаянно.

— Бабун-я дорогая, — оторвав от пола, Иван покружил ее, как малого ребенка. — Смирно. Не бузи.

Она рычала, сучила ногами, пыталась его укусить.

— Я кому сказал?

Севка выхватил из запечья веревку, и вдвоем они вынесли ее на веранду.

Вскоре крики там прекратились.

11

— Ничего страшного, Павел Никодимыч. Не волнуйтесь, — успокаивал Хопрова Изместьев, платком вытирая шею, лоб, потные ладони. — Скандал нам сейчас ни к чему. Вероятно, беседа наша не для женских ушей. Вы согласны?.. Пусть Евдокия Николаевна займется хозяйством.

Вернулись ребята. Иван был туча тучей.

— Завязываем, что ли?

— Никитич! Держите себя в руках.

— С тех пор как с вами связался, я только этим и занимаюсь.

— Потерпите, осталось немного. Еще один акт.

— Ладно, Иван, — сказал Севка. — Первый тайм мы уже отыграли.

Иван раздраженно уселся на табурет.

— Ну? Врубать?

— Павел Никодимыч, Вы отдохнули?.. Продолжим?.. Итак: «озеро».

Хопров смотрел на Изместьева пугливо и недоверчиво. — Внимательнее. Прошу вас, Павел Никодимыч. «Озеро»… Так. Хорошо. Спокойнее… «Изгиб»?.. Нет?.. Вот оно что. Записываем, «гибель, гибнет». Слышите, товарищи? Озеро гибнет… Прекрасно. Поедем дальше. «Небо».. Что?.. «Мало»? Как это — мало?.. А впрочем… Запишите: неба — мало… Так. Теперь — «ложь»… Прекрасно… «Противно». Запомним. Вам противна всякая ложь… «Боль»… Так. Пишите: «ерунда»… Замечательно, Павел Ннкоднмыч, очень хорошо, — и снова возвысил голос: — «Молодежь»!

— Нажим.

— Правильно, так и должно быть… Не торопитесь…

«Надо»?.. Что-что?.. «Надо есть»?.. «Хуже горя»?.. Не понимаю, какое-то длинное слово… А, вот оно что. Запишите: «надоела хуже горькой редьки». Про вас, между прочим… Хорошо, Павел Никодимыч. Спокойно. Мы движемся к финишу. Еще немного… «Собака»!

— Дрожит.

— Вижу… «Да». Запишите: «да»… «Сторож»!

— Нажим. Сильный нажим.

— «Низость»!

— Нажим.

— Он отвечает: «да». Все время одно и то же: «да, да»… «Плач»! Плач взрослого человека. «Плач»!

— Дрожит. Сильно. Нажим.

— Он вспомнил. Видите? — воскликнул Изместьев. — Он все вспомнил! Мы были правы! Вспомнил! — Лицо его победно высвстилось. — Запишите: «лай». «Плач — лай»… Ax, какой же вы молодчина, Павел Никодимыч… «Издевательство»!

— Сильное дрожание. Очень сильное.

— «Атака»!

Хопрова качнуло в сторону. Он крупно задрожал.

— Нажим! Сильный нажим!

— «Удар»!

— Он просто каменный!

— «Я». Запишите: «я, я».

В глазах Хопрова мелькнул безумный злой сверк.

С неожиданной силой он выдернул у Ивана руку и, хрипя, попробовал приподняться.

— Хана, — вскочил Иван. — Не могу больше! Пошли вы…

— Достаточно, все, — торопливо заговорил Изместьев. — Все. Это все. Успокойтесь. Извините нас, Павел Никодимыч. Успокойтесь. Прилягте, пожалуйста, — он обнял Хопрова за плечи. — Вы даже не представляете, как нам помогли. Все. Больше не будем. Спасибо вам. Большое спасибо. Ложитесь, отдыхайте. Сейчас придет Евдокия Николаевна…

— Сваливаем?

— Минутку. Там пленка осталась?

— Навалом.

— Запишем сюда же. Недостающее, — сказал Иэместьев. — Чтобы ни у вас, мои дорогие, ни у Кручинина — никаких сомнений. Последний штрих.

12

— Мужик! Эй! Обожди!

— Не слышишь, что ли? — Притула грубо развернул меня за плечо. — Охамел тут совсем?

— В чем дело? Что вы хотите?

— В лоб тебе закатать. Желаешь? Могу.

Залаяла Цыпа. Некстати весьма.

— Свянь, — сказал Агафонов. И мне: — Извини, батя. Нормально. Ты кто? Не сторож случайно?

— Что вы хотите?

— «Жигулевича» не видал? Белый такой, грязью заляпанный. Не видал?

— Здесь? На пруду?

— Сам из деревни?.. Ладно, неважно. Вон наше Привольное. Вторая хата с краю. Там «Жигулевич» стоял. Два дня.

— А сейчас тю-тю, — разъяснил Притула.

— У вас украли машину?

— Допер.

— Сочувствую.

— Ты же ходишь здесь. Не видел, когда уехала?

— А сами вы? Ничего не слышали?

— Спали мы, батя. Черт.

— По ночам, молодые люди, я тоже сплю. Утром делал обход. Тем не менее при всем желании я не мог видеть, кто и когда уезжает из вашей деревни. Не мой объект. Да и видел бы, не отложил в памяти. Ни к чему.

— А ты кто вообще-то? Правда, сторож? Разговариваешь как-то не по-советски.

— Может быть, я пойду? С вашего разрешения. Не понимаю, отчего мои слова так задели Притулу.

Он вышел из себя.

— Мы не люди для тебя, да? Брезгуешь, да?.. Уу.

Чпокнул бы промеж глаз.

— Не заводись. — Агафонов сдерживал приятеля как мог.

— Заткни собаку!

Цыпа, как на грех, лаяла взахлеб.

— На нервы действует!

Агафонов решил ее приманить.

— Кыс. Кыс. Иди сюда. Воротничок сделаем. Шапочку. Не бойся. Иди.

Я закричал:

— Цыпа! Не подходи! Чужой! Цыпа!

— Прикрой варежку!

— Цыпа! Убегай! Уходи!

— Умолкни, тебе говорят! Тварь.

— Цыпа! Домой! Беги, Цыпа! Домой!

Притула сбил меня с ног.

— Лежи и не дрыгайся. — Коньячным перегаром он дышал мне в лицо. Я услышал жалобный собачий взвизг. А потом увидел Агафонова. Он нес мою Цыпу, одной рукой держа ее за загривок, а другой, как намордником, прихватив ей пасть, чтобы она не кусалась.

— То-то же, — Притула пнул меня и отпустил.

— Сволота, — сказал Агафонов. — Представляешь? Цапнула… Больно, зараза.

— Отпустите, — говорю. — Прошу вас.

— Заныл.

— Что мы вам сделали?

— Разговаривать не умеешь.

— И она тоже, — сказал Агафонов. — Сейчас камушек на шею и в воду. Как думаешь, выплывет?

— Лафа, — радовался Притула.

— Не делайте этого.

— Тебя не спросили. Дохлятина. Вшиварь. Во — понял?

— Молодые люди… Предупреждаю.

— Славка! — Агафонов заметил, что я достал поводок.

— А, ты так?

Я бросился выручать пса. Притула подсек меня, сбил с ног. Придавил и стал выкручивать руку. Я вскрикнул от боли.

— Дай я ему врежу! — Агафонов схватил Цыпу за задние ноги и размахнулся. — Смотри, козел!

Цыпа извивалась, визжала и плакала.

— Прошу вас… Не делайте этого.

— Ка-а-ак шарахну сейчас!

Я пополз к нему на коленях.

— Прошу… Только не это… Все, что хотите… Меня. Лучше — меня… Пожалуйста. Прошу вас.

— Во дает.

— Ну, пожалуйста… Я вас очень прошу.

Цыпа охрипла от визга и лая.

— Штуку даешь?

— Что?

— Стольник, чего, — объяснил Притула.

— Деньги? Сто рублей?.. Боже мой, да конечно. Найду. Непременно найду. Я займу.

— Где ты займешь-то? Займет он.

— Сейчас надо, батя.

Я говорю:

— С собой таких денег не ношу. Но я найду. Сегодня же. Можете мне поверить. Соберу. Отдам.

— Не, — сказал Агафонов. — Деньги на бочку.

Тотальное унижение. Я просил их, умолял, уговаривал.

— Пойдемте. Здесь рядом. Отдам все, что у меня есть. Слышите? Все. Деньги, книги, магнитофон, приемник, одежду.

— Ха, — сказал Притула. — Мы пойдем, а там нам — крышка.

— Лесом. Никто не увидит.

Агафонов поднял над головой несчастную Цыпу.

Самое страшное, как я теперь понимаю, что он играл в это, радовался, как ребенок.

— Раз!.. Считаю до трех. Раз!

От безвыходности, от беспомощности я буквально завыл.

— Не-е-ет!

— Два!.. Два с половиной!

— Не-е-ет! — Я катался у него в ногах. — Не-е-ет!

— Два с половиной!.. Три!

Он с размаху ударил ее оземь. Она страшно, коротко взвизгнула. И затихла.

Сердце у меня зашлось. Я перестал испытывать страх. Я должен разорвать их на куски, чего бы мне это ни стоило. Я задушу их. Сейчас. На месте. Вот этими самыми руками.

И тут я сначала… даже не увидел, а скорее услышал… Хряск. Мощный глухой удар. Сзади. По спинам им, по головам. Наотмашь.

Кто? Откуда?

Это было так неожиданно.

Старик. В глазах гнев и безумие, в руках толстый березовый кол.

Крики, стоны. Кровь.

Он добивал их… Мой избавитель… Павел Никодимыч Хопров… Он защищал человека, которого никогда прежде не видел, не знал.

Но тогда я испытывал только ужас… Кажется, чтото кричал. Не помню. Ушел ли я, уполз, убежал? И как вынес Цыпу? Ничего не помню.

Бедный старик…

13

За стеной что-то звякнуло и разбилось.

— Бабуля хулиганит, — сказал Севка. — Хорошо привязал?

— К лавке.

— Сиди. Не убежит.

Изместьев вынул кассету.

— Вот. Теперь вам известно все. Пожалуйста. На ваше усмотрение. Я свое слово сдержал. Можете действовать дальше.

— Сгодится, — Севка сунул кассету за пазуху.

— Приморили, — показал Иван на Хопрова. — Уснул наш хозяин.

— Герой.

— Поехали?

— Минутку, — попросил Изместьев. — Что вы решили?.. Мне важно знать, чтобы как-то располагать своим временем… Приготовиться… Когда вы передадите кассету следователю?

— А хоть завтра.

— Что ж… будь, что будет, — задумчиво сказал Изместьев. — Н-да… Я был на что-то годен в этой жизни… Прощайте, молодые люди. — Он промокнул платком потный лоб. — Кстати, вы смело можете показывать на меня. Я вас увлек, убедил, спровоцировал. Это моя идея — допросить больного старика. Все организовал и осуществил я один, а вы лишь при сем присутствовали. Вы — свидетели, зрители, понятые. Вы следили за тем, чтобы эксперимент проводился по возможности корректно. И только. Договорились?

— Посадят, Алексей Лукич.

— Не беда. Это не самое худшее.

— Нет, Агафон-то, — вспомнил Севка запись на пленке. — Прикол.

— Дым! — вскрикнул Иван.

Севка резко развернулся.

— Писец.

Они выскочили на веранду.

— Дверь! Наружную!

— Вышибай!

— Не видно ни фига!

На полу, привязанная к лавке, суматошно ворочалась Тужилина, пытаясь отползти от разбитой лампы и сбить огонь на горящей одежде. Севка, согнувшись и разгребая руками дым, пробрался к наружной двери и бахнул ее ногой, сорвав с крючка. Иван на четвереньках подполз к хозяйке и, обжигаясь, нащупал и выдернул у нее изо рта кляп. Она долго и глухо кашляла, потом заорала дико: «Аа-аа!» — и он сдернул с себя куртку, и стал лупить ее по бокам и спине.

— Окна! Где ведра? Воды!

— Старик!

Изместьев бросился назад, в комнаьу, быстро наполнявшуюся дымом. Растворил окно и выбросил магнитофон в сад. Хопров очнулся от криков — дым ел ему глаза, он часто моргал, гневно мычал и плямкал губами. Изместьев сгреб его в охапку, снял с постели и бегом понес из дому. На веранде Севка одиа сражался с огнем — обмотав тряпкой руку, срывал горящие занавески, швырял их на пол и затаптывал, выдергивал шпингалеты, распахивал окна. Иван вытаскивал волоком надрывавшуюся криком Тужилину.

Огонь пожирал оконные рамы, стойки. Вспыхнула лавка. Жар, дым, треск.

— Воды! Ведра!

Севка догнал во дворе Ивана, и вдвоем они перенесли Тужилину через дорогу.

— Без толку, — сказал Севка. — Сгорели.

Тужилина как-то странно затихла. Иван приложил ухо к ее груди.

— Живая? — волновался Севка, оглядываясь на горящий дом. — Дышит?

— Вроде, — сказал Иван.

Неподалеку, в канаве, в высокой сохлой траве лежал навзничь Хопроз и водил перед лицом корявыми скрюченными пальцами.

Вернулся с магнитофоном Изместьев.

— Звонить! — кричал он. — Срочно звонить! Пожарникам! «Скорую помощь»!

Пламя прорвалось сквозь крышу, длинно высветив деревню и пустое шоссе. Защелкали калитки в близлежащих домах.

— Допрыгались! — сказал Севка. — Слышь? Кончай.

Обхватив руками голову, Иван сидел рядом с тяжко постанывающей Тужилиной и качался.

— Ты чего? Кончай. Ты чего?

Иван повалился ничком в траву и зло, со стоном, стал рвать с корнем придорожный сорняк.

— Едут, — сказал Изместьев.

Справа, слепя фарами, на большой скорости приближалась черная «Волга». Водитель всполошно сигналил, поджимая к обочине сбегавшихся на огонь.

Метрах в двадцати от горящего дома машина остановилась. Первым на дорогу выскочил Кручинин. За ним Гребцов и еще двое.

— Слышь? — ткнул Севка Ивана. — Андрюху привезли.

— Виктор Петрович! — крикнул Изместьев.

Кручинин немедленно подошел.

— Как вы здесь оказались? А что это? — Он заметил в траве Тужилину и Хопрова. — Что с ними? Живы?

— Поджог совершил я. По неосторожности.

— Пожарников вызвали? А «Скорую»?

— Не успели, — сказал Севка.

— Васин! — обернувшись к машине, крикнул Кручинин. — Возьми Гребцова и ноль-один. Быстро! Остальные — ко мне! Носилки есть?

— Откуда, Виктор Петрович?

— Давай на руках! Тут двое!

— Виноват один я, — снова сказал Изместьев.

— Разберемся, — отрывисто бросил Кручинин. — Куда вы дели бороду? Тоже сожгли?

— Мы поможем? — предложил Иван.

— К машине! Все! Быстро! И ни с места без моей команды!

14

Кончилось бабье лето.

Похолодало. Небо стало тяжелым и низким. Изредка сеял дождь, и день убывал на глазах.

15

Изместьев сильно сдал за последние несколько дней.

Когда все было готово и они приехали его брать, он нисколько не удивился. Казалось, у него не осталось сил не только на удивление, но и вообще ни на что.

В сторожке его не оказалось — хотя дверь была распахнута настежь. Некогда прибранное, чистенькое, аккуратное его жилище теперь выглядело запущеннным — словно обитает здесь горький неисправимый пьяница, которому уже на все наплевать.

А обнаружили они его на той самой поляне в лесу, на которой Кручинин впервые встретился с ним и заговорил. Он стоял у осевшей могилы под кленом, склонив голову, и молчал. Знакомая зеленая шляпа его, лежащая у ног исподом вверх, мокла в сырой траве.

Несомненно, он должен был слышать, как они подходили — сухо постреливал под ногами валежник, вспискивали спицы инвалидной коляски, — однако медленно обернулся лишь после того, как Кручинин его окликнул:

— Добрый день, Алексей Лукич.

Глаза Изместьева были мутны. Изможденный, грязно заросший щетиной, он пусто смотрел на следователя, двух милиционеров со штыковыми лопатами, на Яшу в коляске и Катю, пугливо стоявшую рядом, и хмурил припухлые брови, казалось, припоминая, где их мог видеть.

— Сожалею, что побеспокоили, — сказал Кручинин. — Но что делать, если мы оказались правы. Не только я, но и вот этот замечательный молодой человек в коляске… Помните?.. Исполнилось тело желаний и сил, и черное дело он совершил…

…тяжко, сипло дышал, и мял, срывая дерн, месил сапогами жирную землю, налегал плечом и тянул, толкал, раскачивая березовый ствол с обломанными ветвями, отдирая, отламывая прибитый к нему дорожный знак, и снова гнул, выворачивая на стороны, чертычаясь, охая, спеша — и вырвал наконец, выдернул, хрипло выдохнул, и пошел, яростно вскинув обрубок на плечо, туда, к ним, к поляне на краю озера, где наглые крики, стон и его умоляющий голос, и лай, и взвизги собаки…

— Нельзяя-ааа, — с угрозой сказал следователь. — Как вы посмели… Подставить такого человека…

(…ударил с размаху, одного и другого, сбил сразу, свалил и снова ударил, один охнул, скрючился и пополз на коленях, прячась за придорожный куст, второй катался, обхватив себя, по траве, и выл и скулил, как только что прибитая им собака, и он, не помня себя, снова вскинул обрубок, взревел, и вдруг… оскользнулся, коротко ахнул и сел…)

— Я почти поверил… Вы?.. Считавший себя совестью нации… Такое даром не проходит… Нельзя-аа…

(…и понял Изместьев, что все, они уже поднимались, в крови, злые донельзя, несдобровать и ему, и беспомощному старику, и надо, сейчас, их надо опередить, растерзать, задушить, иначе конец, как их странно шатает, они ему не простят, ни за что не простят бедный старик, он не рассчитал своих сил, белый сидел, бледный, водил корявыми пальцами перед собой, а они уже поднимались, в крови, злые донельзя, — и тогда он нагнулся, и вырвал топор у старика из-за пояса…)

Кручинин поднял шляпу, не спеша расправил поля, сделал в ней выемку и небрежно повесил на сучок.

— Мы приступаем, Алексей Лукич. Не сомневайтесь, все необходимые документы при мне. Санкция на арест, разумеется, тоже.

Он раздраженно дернул плечом, и два милиционера, воткнув лопаты в овершье аккуратно выложенной пирамидки, приступили к эксгумации осторожно, вводя штык не более чем на треть, рассматривая, развеивая рыхлую землю.

— Внимательнее… Внимательнее…

Вобрав голову в плечи, Изместьев неотрывно смотрел, как лопатами перекусывают холм, как он низится, убывает, как увеличивается провал, как милиционеры руками счищают крошево с крышки маленького гроба, как, расшатав, выпрастывают его, вынимают.

— Вскрывайте.

— Не надо, — хрипло сказал Изместьев. — Прошу вас, — и показал: — Там.

Кручинин сам шагнул в яму. Снял горсть земли и, ощупав дно, вынул волглый, испятнанный глинистой слизью плащ, в котором было завернуто что-то тяжелое.

— Топор?

Изместьев кивнул.

— Яша, — сказал Кручинин. — Все подтвердилось.

Вы были правы.

Катя отвернулась — она не могла больше на это смотреть.

— И в ответ на все напевы затоптал ногами в грязь… Что ж, будем заканчивать. Финита ля комедиа.

Изместьев устало поднял руку.

— Два слова… Прошу вас, — говорил он тусклым, ослабшим голосом, медленно подбирая слова. — Думал… не доживу… Спасибо, юноша… Спасибо… Выбор не принадлежит человеку… Небо… простит… Прощайте… У меня к вам… последняя просьба.

— Пожалуйста.

— Разрешите… похоронить Цыпу.

— Конечно. Мы не варвары, — сказал Кручинин. — Приступайте, товарищи. Сделайте для убийцы доброе дело.

Милиционеры переглянулись.

— Так надо.

Они небрежно столкнули в яму гроб. И взялись за лопаты.

Сохлые комья земли гулко застучали о крышку.

Content

Геннадий Абрамов
Ни за грош

Часть первая ФИРМАЧИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая ОТШЕЛЬНИК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть третья СТАРЫЙ СОЛДАТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15