Владимир Алексеевич РЫБИН

ИНТРИГА

1

Записка пришла с вечерней почтой. Небольшая бумажка в мелкую клеточку, явно вырванная из записной книжки, была вложена в белый конверт. Записка состояла всего из нескольких слов: "Если вы отдадите свою дочь за Петра Колобкова, случится большое несчастье". Я пожал плечами: что значит "если вы"? Разве нынешние молодые спрашивают у родителей, за кого им выходить замуж?

Я бросил конверт в мусорное ведро, сунул записку в карман и решил ничего не говорить своей Светке, чтобы не расстраивать. Но сам забыть о записке не мог. И пока дома пил свой обычный вечерний чай с «Любительской» колбасой, все думал о каком таком несчастье предупреждает благожелательный аноним? Если бы узнать, кто он, тогда можно было догадаться и о том, что грозит молодым, и, возможно, предотвратить это несчастье. Зазвонил телефон. Далекий хриплый голос, не поймешь, то ли мужской, то ли женский, спросил, получил ли я письмо с предупреждением? Я ответил, что получил, и тогда голос сказал:

— Отнеситесь к нему со всей серьезностью.

— Кто вы такой?! — взбеленился я.

— Не имеет значения.

— Очень даже имеет. Что я скажу дочери? Она меня просто на смех поднимет, скажет, что это розыгрыш и только. Знаете, какие нынче дети? Разве они слушают родителей?..

— Мое дело предупредить.

— Предупредить! — заорал я. — Плевать на ваше предупреждение!

Я бросил трубку и тут же пожалел об этом: надо было потянуть за язык этого благожелателя, повыспросить.

Странно было то, что меня вроде бы всерьез не расстроили ни записка, ни звонок. Что могло случиться? Какие тайные силы заинтересованы в том, чтобы моя дочь осталась старой девой? Кому это надо? Слишком несерьезны казались такие интриги в наши дни, слишком это походило на набившие оскомину зарубежные детективы.

И тут мне пришла в голову мысль: дело, может, вовсе не в том, чтобы Светка не вышла замуж, а в том, что кому-то очень нужно, чтобы ее парень, которого я никогда не видел и о котором знал только, что он существует, некий Петр Колобков — не женился на Светке? Значит, заинтересованными лицами могли быть родители или кто-либо из родственников жениха. Вот когда я пожалел, что не удосужился до сих пор познакомиться с Петром и его родителями. Все казалось — успеется, все думалось — неудобно напрашиваться. Ведь пока парень и девушка ходят друг за другом, это еще ничего не значит. Женихаются все, а женихом и невестой становятся немногие. В наше время серьезные разговоры с родителями начинаются лишь после того, как молодые подадут заявление в загс. А Светка с Петром, насколько мне было известно, ни до чего серьезного еще не доходились.

Снова зазвонил телефон, и я кинулся в прихожую, думая, что это опять тот аноним. Но в трубке раздался радостный голос Светки:

— Пап, как ты там?

— Где ты гуляешь до сих пор?! — закричал я на нее.

— Не сердись, пап. Ты поел?

— Не дожидаться же мне, когда ты явишься. Если бы я тебя дожидался, давно бы уж с голоду помер.

Светка засмеялась, словно я сказал бог весть какую веселую штуку.

— Не злись, пап. Послушай, я хочу тебе что-то сказать…

— Сейчас же приходи домой. Дома поговорим…

Я первым демонстративно положил трубку, но легче мне от этого не стало. Я уже догадывался, что она хочет мне сказать, но было неприятно от того, что это ее сообщение совпадало с получением записки и тем самым как бы подтверждало серьезность угрозы. Я включил телевизор, пытаясь отвлечься от невеселых мыслей, но и это не помогло.

Как и следовало ожидать, на Светку мое требование не произвело никакого впечатления и она явилась домой даже поздней, чем обычно, — в половине двенадцатого. Явилась не одна, а в сопровождении здорового парня с бегающими глазами. Парень разделся в прихожей без спроса, видно не впервые, надел мои шлепанцы, одернул пиджак и, подталкиваемый Светкой, шагнул в комнату. И застрял в дверях, внимательно разглядывая потолок. Я уж хотел спросить, не маляр ли он, что так интересуется побелкой, но тут у него из-за спины вынырнула Светка, подтолкнула парня и заявила:

— Пап, а я выхожу замуж. Вот за Петьку. Мы уже и заявление подали.

— Догадываюсь, — вздохнул я и убавил звук у телевизора.

— Ты не можешь догадываться, — почему-то обиделась Светка.

— Конечно, в наш просвещенный век родителям о таких вещах полагается узнавать последними. Но мне сообщили…

— Кто сообщил?

— Вот об этом ты узнаешь последней.

— Пап, я умру от любопытства.

— До свадьбы заживет, — сказал я и совсем выключил телевизор.

— Я говорила, что мой папка — первый ехида на всю Москву, — сказала Светка своему жениху и зачем-то снова толкнула его кулачком в бок.

— Ты в папу, — глубокомысленно изрек жених, и я услышал, что у него приятный баритон. Удивительно много можно узнать о человеке по первой фразе, по подбору слов, по интонации, по едва уловимой модуляции звуков. По всему во этому я понял, что парень ничего себе, добрый, стеснительный и, похоже, неглупый.

— Пап, ты бы поговорил с ним. Все-таки он твой будущий зять.

— Чего теперь-то говорить? Теперь деваться некуда — надо к свадьбе готовиться. А наговориться еще успеем — вся жизнь впереди.

— Все равно поговори. — Она толкнула жениха на стул возле меня и убежала, крикнув из-за двери строгим голосом, удивительно похожим на голос покойной матери. — Разговаривай с папой! Не молчи!

Мы сидели и смотрели друг на друга: я с откровенным любопытством, он — не зная куда девать глаза.

— Ну-с, разговаривайте, молодой человек, — сказал я. — Привыкайте выполнять приказания.

Он передернул плечами, и мне показалось, что у него сейчас вырвется: "Мало ли что. Приказывать все горазды" — или нечто подобное. Но парень сдержался, только чуточку побледнел. И вдруг сказал совершенно спокойным голосом:

— Сергей Сергеевич, вы извините Свету, что не сообщила о нашем решении заранее. Но это серьезно, поверьте.

Я с любопытством посмотрел на него. Он все больше нравился мне, этот парень. Видно, не слюнтяй какой-нибудь вроде тех, что околачиваются по вечерам у кафе-мороженых. Но никак не мог я взять в толк, что с моей легкомысленной избалованной Светкой может быть связано что-то серьезное. И если бы не записка…

— Вы кто? — спросил я его.

— Я сын Егора Ивановича Колобкова, — не без самодовольства ответил он.

— И только?

— Академика Колобкова. Светлана говорила, что вы моего отца знаете и уважаете.

Это было любопытно. Парень-то, видно, не промах, сразу с козырей пошел, чтобы, значит, больше вопросов не задавали.

— Академика Колобкова я знаю. Не лично, к сожалению, но наслышан. А вас, извините, пока что нет.

— Теперь, как вы сами сказали, — деваться некуда. Еще узнаете.

— Мне бы хотелось узнать сейчас. Как говорится, предъявите документы.

Сказал я это просто так, но парень понял буквально, поколебавшись, полез в карман и подал мне зачетную книжку.

Пришлось продолжать игру, которую я сам ненароком начал. Внимательно, страницу за страницей, стал изучать зачетку. Учился он в том же институте, что и Светка, и тоже на четвертом курсе. Отметки были так себе, весь спектр, от пятерок до троек. В общем, все было в точности, как у моей дочери. Потому они, видать, и приглянулись друг другу.

— Значит, скоро диплом? А там куда? На ударные стройки?

— Куда пошлют.

— Ну не скромничайте. Известно же, куда могут послать сына академика Колобкова.

Он промолчал, никак не отреагировав на мою иронию. И опять я отметил, что парень, видно, не трепло, с выдержкой. В глубине души я был рад такому обороту дела: не раз со смутным беспокойством подумывал о том времени, когда Светка после института упорхнет из Москвы, оставив меня одного. Тогда поневоле, хочешь не хочешь, придется жениться. Ибо телевизор выручает только тех, кто хоть иногда кого-то ждет.

— Скажите, — перешел я на серьезный тон. — А ваши родители знают об этом?

— Знают.

— Тогда понятно.

— Что понятно?

Я не ответил. Я думал о том, что семья академика, как видно, возражает против такого неравного брака. Кто для них Светка? Дочка старого вдовца, не имеющего ученой степени и потому не мечтающего подняться выше должности старшего инженера в своем отделе. Изобретений — кот наплакал, открытий нет, перспектив никаких…

— Отец не возражает против нашей женитьбы, — сказал он, словно подслушав мои мысли.

— А мать?

— Мама? Что вы, она возражать не будет.

— Она что, не знает об этом?

Парень как-то непонятно замялся, и я, так и не дождавшись ясного ответа, сказал:

— Мамы — народ загадочный. В таких случаях они ведут себя непредсказуемо.

— Что я, маму не знаю?! — горячо возразил он.

Тут вошла Светка, и мы оба, забыв о нашем разговоре, с удивлением уставились на поднос, который она держала в руках. Помимо трех чашек чая, были тут горячие пирожки на тарелке, ресторанный деликатес — разрезанные пополам вареные яйца с горсточками красной икры и три маленькие рюмочки с коньяком.

— Я думаю, хватит, ведь ночь уже…

— Когда ты успела? — удивился я, рассматривая пирожки, от которых шел ароматный пар.

— Сожалею, но должна тебя огорчить, папочка: все это — кулинария. Я только разогрела.

— Кулинария! — повторил я и посмотрел на блаженно улыбающегося будущего зятя. — Запомните это слово, молодой человек. С ним вы будете ложиться спать и просыпаться. Это будет самое популярное слово в вашей семье. Или я ничего не понимаю в женщинах.

— Ты ничего не понимаешь в женщинах, папочка.

Я изумленно посмотрел на нее, и душа моя затосковала: так Светка сейчас походила на свою мать, умершую в тот самый день, когда дочка появилась на свет. Всю жизнь я чувствовал себя виноватым в смерти Вали. Я любил ее, слов нет, очень любил. Теперь, спустя двадцать лет, я это знал твердо. Я знал это всегда, и потому, наверное, так больше и не женился. Когда знаешь, что любишь, разве можешь полюбить еще кого-то? Я не турок, чтобы любить сразу нескольких.

Мы просидели еще час, и я все думал, мучился, куда теперь девать своего "почти зятя"? Ведь уже ночь, транспорт не ходит. Не оставлять же его ночевать в одной комнате со Светкой? Ведь "почти зять" это еще не зять. И я заикнулся насчет такси, собираясь предложить ему денег, на дорогу. Но он догадался сам, еще раз внушив к себе уважение. Встал и начал прощаться, сказав, что на такси у него деньги всегда имеются.

2

Утром мы проспали. Я, как обычно, понадеялся, что Светка меня разбудит, а она, как обычно, понадеялась на себя и не завела будильник. Проснулись, когда уже не оставалось времени даже позавтракать. Мне надо было на работу. Светке на вокзал за билетами на поезд: вечером они уезжали в стройотряд.

Коллеги по отделу встретили меня, опоздавшего и явно помятого в спешке, кривыми ухмылками. Подначки по любому поводу были у нас в ходу, но сегодня мне все казалось, что ухмыляются они со значением, и я присматривался к людям, стараясь угадать, кто из них придумал этот розыгрыш с угрожающей запиской и зачем?

Подошел старый друг мой Игорь Старостин, подсел рядом на стульчик.

— Ты сегодня вроде как не в себе. Что-то случилось?

Поколебавшись, я показал ему записку.

— Дело серьезное, — сказал Игорь. — Тут надо подумать.

— Так думай. Это от тебя и требуется.

— А ты сам думал?

— Со вчерашнего дня только этим и занимаюсь.

— Да… дела… Ты кому-нибудь показывал записку?

— Только тебе.

— Тогда вот что, давай составлять списки.

— Какие списки?

— В кино милиция в таких случаях всегда составляет списки людей, которые могли написать записку. И машинок…

— Машинок?

— Ну да, пишущих. Записка-то напечатана на машинке.

Из пишущих машинок, известных нам, была только одна — наша отдельская «Москва». Но она так картавила, вместо «р» печатая «о», и буквы у нее так безбожно косили, что отвергли ее даже без сравнения текстов. Со списком людей разобрались не так быстро. Сначала набросали целую страницу имен. Потом прикинули и повычеркивали их одно за другим: тот не додумался бы, другой не мог знать о Петре, третий не пошел бы на такую пакость. Остались только родственники жениха, которых мы не знали.

— Может, плюнуть на все это? — предложил Игорь. — Когда что-нибудь случится, тогда узнаем.

— Соломоново решение.

— Да нет, — Игорь смущенно почесал подбородок, — это скорее по-русски. Когда не знаешь, чего делать, лучше ничего не делать.

— Что не делается, все к лучшему?

— Вот именно, не «ни», а «не» делается. Не что бы ни делалось, а совсем не делается…

Словно обрадовавшись возможности отвлечься, мы принялись горячо обсуждать эту лингвистическую тонкость языка. Но тут подошел начальник отдела, Валентин Пилипенко, Липа, как его за глаза все называли, поинтересовался, не кроссворды ли мы решаем в рабочее время? Кроссворды решать на последнем профсоюзном собрании было запрещено. Увидев чистые листы бумаги, он ушел, успокоенный.

— Да иди ты… — горячо сказал Игорь, и я было обиделся, подумав, что друг ни с того ни с сего начал ругаться. Но он, помедлив, добавил: — Иди прямо домой к этим Колобковым. Все сразу и выяснится.

— Откуда я знаю, где они живут?

— Спроси у Светки.

— Так они как раз сегодня уехали. В свой студенческий отряд.

— В адресном узнаем, чего проще. — Он направился к нашему отдельскому телефону и, махнув рукой, вернулся. — Безнадежно: телефон академика не дадут… Институт! — спохватился он. — Колобков же — директор института. И снова махнул рукой. — Не простой это научный институт. К тому же у Колобкова секретарша — стена, от всего мира его отгородила.

— Ты откуда знаешь?

— Там у меня приятель работает, рассказывал.

— Позвони этому приятелю. Он должен знать телефон своего директора.

— Наивный человек. Телефон-то через секретаршу, а она костьми ляжет, а не соединит.

— Тогда вот что. Попроси своего приятеля, пусть он мне выпишет пропуск. А там я уж прорвусь к секретарше. Еще ни одна женщина не отказывалась от духов и комплиментов.

Игорь внимательно посмотрел на меня.

— Ты холостяк, тебе лучше знать.

— При чем тут холостяк?

— Это я так, не придирайся. А вообще-то неплохо придумано. Я всегда говорил: голова — хорошо, а больше — лучше…

Игорь был в своем амплуа, но это меня уже не интересовало. Желание теперь же, сегодня же прорваться через всех секретарш к академику Колобкову целиком завладело мною. Мне казалось: стоит только переговорить с этой высокочтимой семьей, и все сразу встанет на свое место…

Если бы знать, как я тогда ошибался!

В институт я попал без особых трудностей, до приемной директора дошел без каких-либо препятствий, а секретарша оказалась сама любезность. Предварительно я выяснил, что зовут ее Зоей Марковной, что любит она розы, только розы, и еще трюфели с орешками. Всем запасся, но ничего не понадобилось. Едва я сказал, что мы с ее шефом в скором времени породнимся, как она сама принялась угощать меня какими-то конфетами, по-видимому, тоже дареными, поскольку коробка, которую она выложила на журнальный столик, была не раскрыта. Потом на столике оказались бутылка пепси-колы и высокий хрустальный, явно гостевой, бокал. Один.

— А вы? — наивно спросил я.

— Угощайтесь, — неопределенно ответила она и тяжело пошла через всю приемную к резной двери, за которой, как я догадывался, и находился кабинет директора института академика Колобкова. Была Зоя Марковна весьма габаритна, и меня проняло неожиданное любопытство: застрянет она в дверях или не застрянет?

Она прошла удивительно легко, и я, оставшись один в обширной, залитой солнцем приемной, развалился по-домашнему в глубоком кресле, принялся оглядываться. Оглядывать, собственно, было нечего — все здесь было, как во всех больших приемных: стулья для страждущих, ковер на полу, письменный стол секретарши с небольшим столиком сбоку, на котором стояла огромная, под стать Зое Марковне, пишущая машинка. Самым экзотичным местом было то, где находился я: неожиданный для приемной гостевой уголок с двумя глубокими креслами и чистейшим полированным журнальным столиком. Получилось, что сейчас, пока в приемной никого не было, самой большой достопримечательностью был я сам с бутылкой на столе, с бокалом в руке. И я развалился, как хозяин, налил пепси-колы, отпил, принялся сквозь хрусталь изучать люстру на потолке.

Секретарша, видно, была толковая, знала, как помочь людям сбросить с себя скованность. Усадить человека в глубокое кресло, поставить перед ним бокал и уйти.

В дверь постучали, и я, ни о чем не задумываясь, крикнул обычное: "Войдите!" Вошла невысокая женщина, и я чуть не рассыпал конфеты, так она показалась мне похожей на мою покойную Валю. Через секунду я рассмотрел, что ничуть она на нее не походила, — совсем другие глаза, овал лица, нос, губы, но потрясшее меня в первое мгновение впечатление не проходило.

— Прошу вас, — сказал я, вставая и указывая на соседнее кресло.

— А где… Зоя Марковна? — Она была сурова, но в глазах ее что-то блестело, то ли улыбка, то ли насмешка.

— Зоя Марковна просила вас пока угощаться. — Я протянул через стол раскрытую коробку конфет. — Она сейчас придет.

— Что-то не похоже на Зою Марковну. Вы ее недавно знаете?

— Пять минут назад познакомились.

— Пять минут?! Тогда, видимо, она вас хорошо знает.

— Почему вы так считаете?

— Иначе бы всего этого… — Она показала на стол и решительно покачала головой.

— Неужели такая строгая?

— Хитрая и недобрая. — Женщина прошептала это как-то доверительно и тут же покраснела. — Не со всеми, конечно.

— А вы кто? — спросил я, тронутый этой доверительностью.

— А вот этого я вам не скажу. Кушайте конфеты. — Она повернулась и вышла.

Я выскочил в коридор, но женщина была уже далеко. Бежать следом было неудобно. Остановил очкастого сотрудника в белом халате, который, как и все в этом доме, мчался куда-то с круглыми от целеустремленности глазами.

— Извините, как зовут вон ту женщину?

— Валя, — сказал он, даже не посмотрев в конец коридора.

— Валя?! — изумился я.

— Да, а что? Валентина Игоревна.

— А фамилия?

— Да, я вас понимаю. — Сотрудник, казалось, только теперь очнулся от своих забот и посмотрел на меня молодыми колючими глазами. — Калинина ее фамилия. Ка-ли-ни-на…

"Ага, запомним, — радостно думал я, усаживаясь в свое глубокое кресло. — Главное, что она напомнила мне мою Валю и что ее тоже зовут Валей. Остальное выясним…"

Дверь приоткрылась, и в ней показались треугольные очки.

— Еще могу сообщить, что она не замужем.

— Благодарю вас, — растерянно пробормотал я.

— Рад помочь человеку…

В этот момент открылась дверь кабинета, и очки мгновенно исчезли.

— Кто это не замужем? — игриво спросила Зоя Марковна, выходя из кабинета.

— Приходила тут одна женщина.

— Кто такая?

— Не знаю. Она не назвалась.

— Та-ак!.. Имя ее вас не заинтересовало, а вот замужем ли она… Да вы, оказывается, не промах…

— Что вы, Зоя Марковна…

— Я не в осуждение. Все мужчины хотят любить, все женщины хотят, чтобы их любили.

— Зоя Марковна!..

— Ладно, это не мое дело.

Она быстро вытерла стол бумажной салфеткой, кинула в рот конфету и тяжело уселась на свое место.

— Егор Иваныч меня примет? — осмелился напомнить я.

— Может быть. Только ждать надо, он сейчас занят. — Она быстро повернулась на своем вертящемся стуле и заговорила, доверительно понизив голос: — Я бы на вашем месте не стала ждать приема. Вы кто — простой проситель? Вы — родственник. Так идите по-родственному, домой…

— Я не знаю, где они живут.

— Дочка-то знает?

— Должно быть, знает. Только они уехали сегодня со стройотрядом. Заявление в загс подали и уехали.

— Уехали. — Она произнесла это таким тоном, словно отъезд молодых ее весьма озадачил. И тут же заулыбалась обрадованно, быстро заговорила: Это ничего, что уехали. Вы сами дом найдете, я адрес дам. Идите прямо сейчас, с матерью пока поговорите, а потом Егор Иваныч подойдет…

— Может, сначала позвонить?

— Зачем звонить, идите прямо так, без предупреждений. Предупрежденным людям трудней в душу заглянуть… Сюда тоже можете приходить. Я вам пропуск выпишу. На неделю хватит? Но лучше домой…

Я слушал ее и удивлялся: как точно она угадывала желания. И верно: очень нужно было мне нагрянуть внезапно, чтобы, так сказать, заглянуть в душу моим будущим родственникам, угадать по их поведению, кто из них не желает этого брака и почему? Я восхищался Зоей Марковной: что значит опытная секретарша, с полуслова людей понимает…

Идти сразу я не решился. Подождал вечера, чтобы нагрянуть, когда отец и мать Петра Колобкова оба будут дома, посмотреть сразу на обоих, угадать по их поведению, сговорились они не выдавать сына за Светку или действуют втихую друг от друга.

Дом, где жили Колобковы, находился в глубине зеленого скверика. Когда я шел к подъезду, спрятавшемуся под широкий, ставший модным в последнее время козырек, заметил за кустами какого-то парня с фотоаппаратом. Не обратил на него внимания, но, когда открывал дверь, обернулся и увидел, что парень фотографирует подъезд, а стало быть, и меня тоже. Подивился вначале: надо же, как охраняются академики, каждый гость — в картотеку. Подумал я так только в первый момент, потому что тут же и решил, что парень фотографирует вовсе не меня, а дом. Нынче людей с фотоаппаратами развелось больше, чем с какими-либо другими рабочими инструментами, нынче мода снимать все подряд от козявок до небоскребов. Даже некоторые поэты, как говорят, отчаявшись выразить эпоху словами, хватаются за фотоаппарат.

— Вы к кому?

Только тут, ослепший после улицы, я разглядел в закутке под лестницей бабушку в пенсне. Она сидела на продавленной кушетке, закутанная в шаль, и пила чай из кружки.

— Мне к Колобковым.

— А их нету никого.

— Как это нету?

— А так вот и нету, — раздраженно сказала бабушка. — Не вы первый спрашиваете. Только что кто-то приходил, тоже не поверил, пошел проверять на пятый этаж. Еще лифтом хлопнул…

Я вышел, не дождавшись конца ее монолога. Отправился искать какое-нибудь кафе, чтобы переждать там. К тому же пора было ужинать, а идти в гости голодным я не мог.

Вернулся к дому часа через полтора, пошел наверх, не спрашивая бдительную старушку. Да я, как видно, ее больше и не интересовал: один раз видела, и ладно. Поднялся на пятый этаж пешком, позвонил у дверей. Долго никто не открывал, потом послышалось какое-то шуршание, и я увидел перед собой, как мне показалось в первый момент, совсем старого седого человека в пижаме с отекшим больным лицом.

— Вы ко мне? — спросил он совсем не вяжущимся с его внешностью молодым голосом.

— Я отец Светы.

— Какой Светы?

— А Петр сказал, что вы обо всем знаете.

— О господи! — всплеснул он руками. — Извините, ради бога. Входите, да входите же. Раздевайтесь. Вот здесь. И проходите в гостиную, будьте как дома. Я сейчас.

Он исчез за одной из дверей, которых, как мне сразу показалось, в этой квартире было множество. От прихожей шел длинный коридор, упирающийся в стеклянную дверь с матовым изображением самовара. Там, должно быть, была кухня. Дверь в гостиную, ближайшую к прихожей, была открыта, и я несмело вошел в нее, огляделся. Сразу возникло ощущение, будто я здесь уже бывал. Так случалось у меня в командировках. Приедешь в чужой город, выйдешь на привокзальную площадь и начинаешь думать, что ты здесь уже был. И начинаешь вспоминать: неужели был да забыл? И наконец соображаешь, что планировка привокзальной площади или какая-либо архитектурная деталь, или еще что-то точно такие же, как в другом, знакомом, городе.

Я не успел разобраться, что именно в этом доме было мне знакомо. Вошел академик Колобков, одетый, как в лучших домах при приеме важных гостей.

— Ну, давайте знакомиться, — сказал он. — Наши дети, кажется, собрались нас породнить. Вы не против?

— Нет. А вы? — тотчас спросил я, решив, что момент для «сакраментального» вопроса самый подходящий.

— Ну что вы! Светлана девушка умная, она моего шалопая, кажется, возьмет в руки.

Я рассмеялся, и академик удивленно воззрился на меня.

— Вы другого мнения о своей дочери?

— Что вы! Светка молодец. Только, когда я познакомился с вашим сыном, то подумал, что вот, наконец-то, нашелся серьезный человек, который сумеет взять в руки мою стрекозу.

Академик засмеялся.

— Значит, два сапога — пара. Ну, бог даст.

Тут я поднял глаза и прямо перед собой увидел такое, от чего даже привстал. В белой рамочке висела фотография хорошо мне знакомая. На ней была изображена смеющаяся девушка в венке из ромашек. Больше двадцати лет назад эта самая девушка подарила мне в точности такую же фотографию с надписью, в которой она клялась в своей вечной любви ко мне. Ту фотографию я давным-давно потерял, но имя девушки забыть не мог — Аня Солнцева, Анька-Солнышко, как все звали ее тогда. Не мог забыть я и той исступленности, с какой Аня преследовала меня, влюбившись, как сама грустно признавалась, по уши. Я тогда чуть было не поддался ее нежностям. И если бы не встреча с Валей, ставшей вскоре моей женой…

Колобков проследил за моим пристальным взглядом, обернулся, затем встал, нежно погладил стекло, под которым была фотография, и сказал удовлетворенно:

— Это моя жена, мать нашего Петра.

— Н-да, судьба играет человеком, — только и мог я выговорить.

— Вы ее знаете?

— Знал. Мы учились вместе.

— Это же прекрасно! — воскликнул он. И вдруг засуетился, побежал к двери. — Раз так, будем пировать. Чем бог послал.

Бог послал нам початую бутылку французского коньяка «Наполеон», красную икру, финский сервелат, пирожные из холодильника и болгарские яблоки.

Мы пили «Наполеон» — не столько пили, сколько нюхали, ибо академик вообще был непьющий, а мне поневоле приходилось подражать ему, болтали о всяких семейных мелочах, и я все думал, почему Аня так категорично выступает против женитьбы своего Петра на моей Светке? В том, что записку написала именно она, я теперь нисколько не сомневался: мстила за прошлое мое равнодушие к ней или просто не хотела, чтобы прошлое возвращалось в новом качестве.

— А где же хозяйка? — осмелился спросить я, когда мы «унюхали» бутылку едва не наполовину.

— Уехала в санаторий.

— А Зоя Марковна сказала, что она дома. Разве секретарша не в курсе ваших семейных дел?

— От Зои Марковны ничего не скроешь, — засмеялся Колобков. — Но тут она проглядела. Больно уж быстро Анечка собралась. Предложили путевку в санаторий «Россия» в Ялту. Горящую.

— О помолвке она знает?..

— А как же. Накануне Петр со Светланой пришли и огорошили: подали, мол, заявление в загс. А на другой день как раз эта путевка подвернулась…

Теперь я и вовсе не сомневался: никакой горящей путевки не было. Просто она, узнав, чья дочь ее будущая невестка, умчалась, чтобы не видеть меня. Для жены академика разве не найдется «горящей» путевки? Уехала, написав записку, чтобы я сам, убоявшись неведомой угрозы, своими руками разрушил счастье дочери. До такого мужику не додуматься.

Я слушал ничего не подозревавшего будущего свекра моей дочери и думал о том, каким образом отпроситься на работе, чтобы теперь же, не медля, съездить в Ялту, поговорить с будущей свекровью. Ставить об этом в известность, как видно, безмерно доброго и не больно-то крепкого здоровьем Егора Иваныча я не видел нужды. Потребовалось бы рассказать ему все. А этого мне не хотелось. Кто знает, какую смуту внесло бы это в устоявшийся быт семьи Колобковых…

3

Больше двадцати лет назад это было, а вспоминалось, как вчерашнее. Троллейбус миновал обрывы над Гурзуфом и подходил к колоннаде Никитского ботанического сада. За густыми зарослями сосняков и дубняков густо синело море, а я видел то, чего нельзя было увидеть с этой дороги, — обширные каменистые пляжи Ай-Даниля, пустынные, поскольку в ту пору добраться сюда можно было только по крутым горным тропам. Курортники и двадцать лет назад не любили далеко ездить, а туристов тогда было еще не так много, и потому мы наслаждались в Ай-Даниле тишиной и уединенностью.

Славное было время. А может, потому и славное, что давно было, в те времена, когда каждый из нас чувствовал себя подобно камню в раскрученной праще, рвущемуся в свободный полет. С кем этого не бывает после выпускных экзаменов, и каждому, наверное, кажется, что такое случается только с ним одним накануне неведомой жизни, большой и непременно значительной.

На ялтинском автовокзале, как всегда в курортный сезон, было столпотворение: сотни людей топтались возле касс, возле темного зева подземного перехода. Одни искали удобные и дешевые квартиры, другие выгодных квартирантов. Мне нужно было остановиться в Ялте на три дня, но я сказал, что плачу вперед за неделю, и скоро нашел добрую тетушку, которая повела меня куда-то в гору.

— На Цветочную улицу, — горделиво сказала она.

Цветочная улица оказалась и без цветов, и даже без зелени. Я сделал вид, что весьма доволен и улицей и комнатой: не для того приехал сюда, чтобы наслаждаться южными красотами.

Было еще довольно рано — летел ночным самолетом, поскольку в эту летнюю пору на дневной самолет достать билет практически невозможно, — и потому я решил сейчас же, не откладывая, отправиться искать санаторий и мою, то есть давно уже не мою Аню, отдыхающую в нем. И по пути зайти на почту, дать телеграмму Игорю Старостину, как уговорились, сообщить ему адрес, где я остановился на эти дни.

Искать долго не пришлось: уже через пятнадцать минут таксист доставил меня к широким, настежь распахнутым воротам санатория. Но ворота раскрыты были, как видно, не для меня: едва я шагнул в них, как из каменной будочки, стоявшей сбоку, выскочил бодрый дяденька, потребовал предъявить курортную карту. Я пробормотал что-то насчет того, что курортная карта находится там…

— Где там? — сердито спросил дяденька, возраст которого я никак не мог определить: вроде бы старый, но по энергичности — молодешенек.

— Вы прекрасно выглядите, — пропустив вопрос мимо ушей, сказал я. Вот что значит жить на курорте. А ведь небось воевали?

— Конечно, воевал, — еще более оживился он.

— А мне не довелось. А вот здоровье — никуда.

— Из какого вы корпуса?

— Из первого, — уверенно сказал я, решив, что, если есть номера корпусов, то уж первый-то обязательно присутствует.

— Ну, идите. Только в другой раз курортную карту не забывайте. Сами понимаете, строгость нужна…

Дальше я шел спокойно: никто ни о чем меня не спрашивал. Так дошел до большого здания, построенного еще до того, как архитекторы изобрели теорию, по которой, чем тесней человеку, тем для него лучше. В обширном центральном вестибюле ко мне вышла добрейшая дежурная медсестра в таком поразительно белом халате, словно его только что вынули из отбеливателя, спросила, не больной ли я, приехавший лечиться. Я сказал, что мне нужно, и узнал, что все больные в этот час находятся на пляже.

— На пляж можно спуститься по тропе, а можно и на лифте, выводящем прямо к дежурным пляжным медсестрам.

Я предпочел открытую тропу, чтобы без нужды не информировать дежурных медсестер.

Санаторный пляж оказался полупустым. Возле кабинетика медсестры стоял большой белый самовар, рядом с ним за столиком сидела пышущая здоровьем больная тетя, пила чай. На раскаленной кафельной площадке парень и девушка, тоже, надо полагать, больные, азартно играли в бадминтон. Под навесом двое мужчин с такими большими животами, что трудно было понять, как на них держатся плавки, играли в шахматы за широким, разграфленным клеточками шахматным столом. Человек пятнадцать лежали на топчанах под навесом, столько же жарилось на лежаках, брошенных прямо на бело-розовую гальку. Вот и весь народ. Для ялтинского пляжа в разгар сезона, прямо скажем, маловато. Но мне и этих хватало, поскольку даже среди этих немногих я никак не мог углядеть свою Аню.

Потом до меня дошло очевидное: от прошлой Ани, пожалуй, осталось одно имя, и надо смотреть не только на молодых, но и на всяких. Чтобы не затягивать время до обеда, я встал и пошел вдоль топчанов, бесцеремонно разглядывая людей. И вдруг увидел ее. Она шла мне навстречу, на ходу поправляя купальную шапочку. Была она не то чтобы толстой, но и далеко не тонкой, как прежде. И лицо ее как-то опустилось, словно кожа за последние двадцать лет потяжелела, и волосы стали вроде как светлее. Когда она прошла мимо, не узнав меня, я разглядел, что светлота эта — от первых нитей седины.

Она сошла по лесенке на бетонный волнорез, постояла в тени и начала спускаться в воду. И поплыла медленно, словно нехотя.

Я тоже пошел к лесенке, решив, что лучшего места для первой встречи, чем в море, не сыскать. Вода показалась в первый миг обжигающе холодной. Когда немного улеглось дыхание, я поплыл к Ане; отворачивая лицо, стараясь делать вид, что плыву не к ней, а просто мимо нее.

Она не сразу обратила на меня внимание. Но вдруг глаза ее остановились на мне, расширились в испуге, и она начала медленно погружаться в прозрачную голубизну.

— Аня! — крикнул я. — Что ты?! — Быстро поднырнул, подтолкнул ее к поверхности, но она, недвижимая, снова начала тонуть. Тогда я подхватил ее, прижимая к себе и загребая одной рукой, поплыл к берегу.

Не успел я вынести ее на берег, как откуда-то взялся фотограф, суетился, снимал со всех сторон, приговаривая что-то о спасении утопающих, о какой-то газете, где будто бы ждут не дождутся сообщения о моем героическом поступке.

Аня лежала с открытыми глазами и, как я сразу понял из реплик медсестры, отделалась лишь испугом, не успев наглотаться воды, потому что потеряла сознание раньше, чем начала тонуть, и потому, что я, на счастье, оказался рядом.

Увидев меня, уже чуточку порозовевшая Аня снова смертельно побледнела, и глаза ее сделались круглыми, полными какого-то, никогда мною у нее не виданного, выражения тоски.

— Что ты, Аннушка, что ты! — бормотал я, присев возле нее на корточки.

Она подняла руку, дотронулась до моих волос, и я послушно опустил голову, прижался губами к ее холодному виску.

— Что ты, Ань?!

Когда поднял голову, то увидел, что она плачет. Слезы, редкие и крупные, набухали в уголках ее глаз и, сорвавшись, быстро скатывались к ушам.

Люди расходились медленно, словно были недовольны, что так быстро все кончилось. В конце концов возле нас остались только медсестра да фотограф, все прыгавший вокруг, искавший выигрышные точки.

Я помог Ане одеться, и медсестра решительно взяла ее под руку, намереваясь сопровождать. С трудом мы уговорили ее оставаться на своем месте, заверив, что сами дойдем и там, наверху, в санатории, сразу же заявим о случившемся дежурному врачу.

Мы вышли на ослепительно яркую под полуденным солнцем раскаленную площадку. Неподалеку нависала над кипенью деревьев белая громада санаторного корпуса. Дойдя до первой скамьи, опустились на нее. И тут Аня горячо заговорила:

— Разве так можно, ну разве можно так неожиданно! Чуть меня не утопил.

— Извини, — промямлил я. — Хотел как лучше…

— Господи, ничуть не изменился! — воскликнула она. — Сколько помню, всегда хотел как лучше, а получалось…

— По-разному получалось.

— Знаю я твое разное.

— Откуда ты знаешь? Мы же столько не виделись.

— Это ты меня не видел. А я о тебе всегда все знала. И как Валя умерла, и как ты один с дочкой мучился…

Нет, не похожа была вся эта история с угрожающей запиской на месть за старое. Не было в Ане злобы. Но кто-то ведь написал записку? Зачем?

Она поднялась.

— Пойду я, обедать уже пора.

— Я подожду…

— Нет, нет, отдохни сегодня. Ты же отдыхать приехал?

— Я к тебе приехал, — вырвалось у меня.

— Что-то случилось?! Ах, да, наши дети… Кем я тебе буду приходиться?

— Не знаю.

— Вот ведь как живем, не только о родстве забываем, но и как оно называется — родство.

Она задумчиво пошла прямиком через кусты к видневшемуся наверху зданию санатория. Мы поднялись по каким-то лестницам, вошли в высокий центральный зал, и я, поскольку меня не останавливали, прошел следом за Аней по коридору к ее комнате.

— Заходи, посмотри, как живу, — предложила она.

Комната была небольшая. В прихожей виднелись полуоткрытые шкафчики с одеждой, с другой стороны, за распахнутой настежь дверью, был широкий балкон, на котором, как и в комнате, стояли две кровати.

— Вас тут четверо?

— Двое. Хоть в комнате спи, хоть на балконе.

— А ты где спишь?

— Сегодня я вообще спать не буду.

— И я едва ли усну. Давай побродим ночью?

— Нет, нет, слишком ты меня напугал…

— Напугал?

— Ну… взволновал. Дай мне успокоиться. Завтра приходи, поговорим. Подожди, переоденусь, я тебя провожу.

Она ушла в ванную, а я стоял посреди комнаты, осматривался. В шкафчике лежали книги, а рядом — небольшая записная книжка. Я раскрыл, вынул злополучную записку. Не надо было быть экспертом, чтобы понять: листок вырван именно из этой записной книжки. Рвали его, видно, в спешке, под тугой проволочной скрепкой был зажат треугольный клочок, тот самый, которого не хватало посередине записки.

Сомнений у меня больше не оставалось. Но ничего это и не проясняло. По-прежнему оставался вопрос: зачем Ане нужно было прибегать к столь странному таинственному способу? И тут я понял — зачем. Просто она беспокоилась о себе. Видно, ничто еще не забыто, и она опасалась, как бы наши неизбежные и по-семейному частые встречи не взворошили в ней былое.

"Ну ладно, — решил я, — дам ей сегодня опомниться, а завтра постараюсь объяснить поделикатнее, что все ее беспокойства напрасны: если уж я раньше не искал ее, то могу и теперь, раз уж ей так нужно, избегать встреч. Только пусть она не срывает старые обиды на Светке".

4

В отблесках вечерней зари Цветочная улица выглядела так, словно ее всю разом обмакнули в оранжевый сироп. Фонари еще не горели, и белые стены домов, маленьких и больших, панельных, были в этот час вовсе не белыми. От этого разноцветья, подумалось, и пошло, наверное, название — Цветочная, а вовсе не из-за цветов, которых тут нет.

Мне хотелось только одного — спать. Сказывалась прошлая бессонная ночь. Но едва я увидел хозяйку дома, как сон сразу отлетел: лицо ее было таким, будто ей только сейчас сообщили нечто страшное.

— Вам телеграмма! — сдавленно проговорила она, протягивая мне сложенный листок. — Я даже в кино не пошла, все вас ждала.

— Какое кино?

— Что?

— Кино-то, я спрашиваю, хорошее?

— А, ерунда.

— Тогда выгадали.

— Кто выгадал?

— Да вы же. Пятьдесят копеек сэкономили да плюс два часа. А время, известно, тоже деньги.

— Это время комнаты — деньги, а мое чего стоит?..

Я понял: в кино она не пошла совсем не из-за телеграммы. Видно, ждала возможности поговорить с новым человеком. Это в мои планы никак не входило, и я, церемонно поклонившись, прошел в свою комнату и раскрыл телеграмму. В ней было всего четыре слова: "Срочно позвони мне. Игорь".

Как не хотелось мне мчаться теперь же на центральный переговорный, но ничего не оставалось: я знал Игоря, из-за пустяка он бы не писал: «срочно».

Из Ялты дозвониться до Москвы проще простого. Снял трубку, набрал номер, как дома, и разговаривай. Только успевай бросать монетки в ненасытный зев автомата.

— Ты уже видел ее? — сразу спросил Игорь.

— Сначала объясни, в чем дело, — перебил я его.

— В чем дело, я и сам не знаю. Только я привык верить своему приятелю. Тому самому, из института Колобкова. А он уверяет, что привык верить Вале. Если уж она говорит…

— Какой Вале?

— Он говорит: ты знаешь ее. Валя Калинина. Валентина Игоревна.

Только тут я вспомнил милую женщину, которую угощал конфетами Зои Марковны. Было и радостно, что она снова оказалась на моем пути, и почему-то тревожно.

— А чего она-то? — пробормотал я.

— Это ты у нее спроси, — сказал Игорь игривым тоном.

— Да я ее совсем и не знаю.

— Зато, видно, она тебя хорошо знает, раз просит позвонить.

— Кто просит?

— Ну знаешь!.. Если мужик в твоем возрасте теряет память при упоминании…

— Да не знаю я ее! — заорал я и, оглянувшись на стеклянную дверь, увидел, что вся очередь смотрит в мою сторону. — Не знаю, понимаешь? зашептал я.

— Не слышу! Чего ты там замычал? — сказал Игорь.

— Я видел ее всего один раз. И телефона ее не знаю.

— Телефон я тебе дам. Она мне звонила и просила, чтобы ты позвонил ей.

— Сама просила?!

— Записывай телефон. И звони немедленно. Что-то там важное у нее…

Позвонить сразу я не смог: не хватало монеток. Пока ходил менять деньги, да пока снова стоял в очереди, все билось во мне странное нетерпение поскорее услышать ее голос. Не то, что она собиралась сообщить мне, а именно голос. Словно от того, услышу я его или нет, все и зависело.

Трубку сняли сразу же, будто там, на другом конце провода, специально ждали моего звонка.

— Слушаю вас.

Я тотчас узнал ее голос, хоть разговаривал с ней по телефону впервые в жизни.

— Слушаю вас! — с нетерпением повторила она.

— Это я… Мне дали ваш телефон…

— Да, да, я просила… Вы из Ялты?

— Из Ялты.

— Вы уже виделись?

— Виделся, — сказал я прямо, хотя был полон недоумений и вопросов.

— Жаль.

— Вы уверены, что мы говорим об одном и том же?

— Уверена. Не надо было вам видеться.

— Почему? Вы же ничего не знаете!..

— Я действительно мало знаю. Но мне стало известно главное: есть люди, которые очень хотят, чтобы вы встретились с Анной Петровной. И этим людям я не доверяю.

— Какие люди? О чем вы?.. Никто и не знает, что я в Ялте.

— Ошибаетесь. Боюсь, что даже ваша поездка запланирована ими.

— Ну знаете! — крикнул я и одернул себя: несмотря на всю нелепость ее слов, очень не хотелось мне ссориться с этой женщиной. И тут меня осенило: а что, если ей НЕ ТОЛЬКО ЧТО стало известно, а заранее все она знала. Все, начиная с записки. И я спросил: — Что вас заставляет быть так участливой ко мне?

Я спросил это спокойно, ну, может, самую малость с двусмысленной иронией. Но она точно уловила эту мою иронию, и голос ее сразу как-то похолодел.

— Я не терплю интриг и коварства в любой форме.

— И только?

— Если я скажу "и только", вы поверите?

— Не поверю.

— И не верьте. Но прошу, не встречайтесь больше с Анной Петровной. Это забота не только о вас…

Она бросила трубку. Так мне показалось в первый момент, и я, взволнованный донельзя, вышел из кабины. И только тогда догадался, что не она положила трубку, а я сам виноват — не опустил вовремя очередную монетку. Кинулся было назад, но меня решительно оттеснила заждавшаяся в очереди полная женщина. Через минуту мой пыл поостыл, и я решил что так даже лучше — замолчать на полуслове. Нового она мне едва ли что скажет, а вот заподозрить в легкомыслии и болтливости такая умная и проницательная женщина вполне может.

Тишина на Цветочной улице, как заверяла хозяйка, всегда мертвая, но этой ночью тишина была для меня полна звуков. То под окнами вдруг слышались вздохи, а то бродячая собака зашлась лаем, а то долго не заводилась машина…

Проворочавшись в постели чуть не до утра, я внезапно крепко уснул и проснулся только к полудню. Хозяйка сидела на скамеечке у калитки, словно дожидалась, когда квартирант соизволит встать. Она заботливо напоила меня чаем и все жаловалась, что всю ночь не спала, слушала, чего это я ворочаюсь, не сплю. Хозяйке было, как и мне, чуть за сорок, и была она недурна собой, но я вспомнил об этом лишь следующей ночью, когда летел в самолете обратно в Москву. А тут, полный шерлок-холмсовского нетерпения, все обдумывал разные свои догадки и ни одной не мог отдать предпочтение.

Я мог бы проигнорировать любое предупреждение, но только не ее, Валино. Оно мне казалось весьма серьезным. И потому я пошел в санаторий не как вчера, через главный вход, а снизу, со стороны пляжа. Разделся в уголочке, дождался, когда Аня пойдет купаться, и полез в воду. Сегодня-то она не станет тонуть, увидев меня, сегодня я ей не в новость.

Подплыв к ней, я сказал, что нам надо очень серьезно поговорить, но что на пляже мы не должны встречаться, а встретимся наверху, в санатории, в ее комнате, куда я постучу ровно в половине второго. Аня оглянулась на меня круглыми испуганными глазами, кивнула и заспешила к берегу. А я поплыл в море, полежал на воде, присматриваясь к берегу, пытаясь понять, чего мне надо опасаться, и, ничего не поняв, поплыл к волнорезу. Не спеша вылез из воды, оделся и, все так же подозрительно осматриваясь, пошел по крутой тропе к санаторию.

На крутом повороте тропы я нос к носу столкнулся со вчерашним фотографом.

— Что это вы без фотоаппарата? — весело спросил я. — Или сегодня героических случаев не предвидится?

Он как-то испуганно посмотрел на меня, молча проскочил мимо и, торопливо оглядываясь, пошел, почти побежал вниз по тропе.

Ожидая своего часа, я посидел в беседке, стоявшей над обрывом, полюбовался с высоты ослепительным, как стекло, морем. Потом дошел до пустующей в этот пляжный час биллиардной и сам с собой погонял мячи.

Минуту в минуту в назначенный срок я постучал к Анне. Испуганная, она стояла посередине комнаты, не зная, что говорить, что делать. Я подошел к ней, взял за руки, усадил на кровать, почти не глядя выхватил из шкафчика записную книжку, лежавшую все на том же месте, раскрыл ее там, где был зажатый скрепкой клочок от вырванного листка.

— Зачем ты вырвала этот листок?

— Не знаю.

Она сказала это с такой обезоруживающей искренностью, что я растерялся.

— Зачем ты написала записку?

— Какую записку?!

Я вложил записку в блокнот так, чтобы клочок вырванной бумаги пришелся на свое место, и показал ей.

— Отсюда вырвано?

Она впилась глазами в текст и ничего не ответила. Я ждал, а она то поднимала на меня глаза, большие, полные страха и недоумения, то снова принималась читать.

— Что это? Какое несчастье?

— Вот это я и хотел у тебя узнать.

— Почему у меня?

— Но ведь листок-то из твоей записной книжки! — Ее бестолковость начинала меня раздражать.

— Я ничего не понимаю.

— И я ничего не понимаю. Я хотел бы понять.

— Но что я-то могу?

— Ты хочешь сказать, что не писала этой записки?

— Господи! — только и сказала она.

— И не вырывала этого листка?

— Да ты что?!

— Но кто это мог сделать? Кому ты давала записную книжку?

— Никому не давала… Она все время тут валяется, — нелогично сказала Аня.

Я встал, прошелся по комнате. В распахнутые настежь балконные двери било солнце. Было жарко, но не душно, как всегда в Крыму в летнюю пору. Я налил в стакан воды из графина, выпил с такой жадностью, словно за весь этот жгучий день капли в рот не брал. Потом снова сел напротив Ани, потерянно и испуганно смотревшей на меня.

— Давай сначала…

— Может, это ерунда какая-нибудь? — перебила она. — Ну кому нужно, чтобы наши дети не поженились?

— Может, и ерунда, обычный розыгрыш, только мне хотелось бы во всем разобраться.

— А зачем? — Ей явно хотелось отмахнуться от навалившегося беспокойства. Естественная первая реакция сбитой с толку женщины.

— Хотя бы затем, чтобы потом не жалеть.

— Ты думаешь — это серьезно?

— Сейчас лучше думать, что-это серьезно. Дай бог, если мы ошибаемся. Но если посчитаем это пустяком и ошибемся?..

— Да ну тебя! — замахала она руками.

— Сейчас нам надо не в эмоциях наших разбираться, а в фактах. Подумай, кто мог вырвать листок из твоей записной книжки?

— Никто не мог.

— Давай с другого конца. Кто знает о женитьбе Петра и Светки? Я узнал об этом три дня назад. А ты?

— Да… недели не прошло. Вечером они пришли, объявили нам. А на другой день я уехала.

— Почему ты уехала?

— Путевка подвернулась.

— Не ври…

— Вру, — сразу призналась она. — Путевку сама выпросила. Не могла я. Боялась с тобой встретиться…

— Кто знал о твоем отъезде?

— Многие знали. Я тогда же, как достала путевку, поехала к Егору Иванычу в институт, ему сказала, Зое Марковне…

— Зое Марковне? Что ты ей сказала?

— Ну, что уезжаю…

— Больше ничего?

— Ну, что надо мне уехать, вот и уезжаю…

— Пошептались?

— Пошептались, — смущенно призналась она. — Это же Зоя Марковна, она в курсе всех наших семейных дел.

— И в курсе предстоящей женитьбы?

— Конечно. Я же сама ей все рассказала. И про тебя тоже.

— Про меня? Что про меня?

— Что не забыла я ничего. Что нелегко мне будет встречаться с тобой…

— Кто еще об этом знал?

— Никто, — уверенно заявила она. — Никому я больше не могла такого рассказать.

— Значит, Зоя Марковна? Значит, это она вырвала листок из твоей записной книжки?

— Зачем это ей? Да и когда?..

Я взял ее за руки.

— Опомнись, Аня! Речь идет о счастье наших детей. Подумай хорошенько. Может, ты давала свою записную книжку Зое Марковне?

— Не давала.

— Могла она сама взять?

— Не могла… Впрочем, только разве… Когда я забегала в кабинет, то оставляла сумочку в приемной на столике у Зои Марковны. Она еще, помню, переложила ее на стул возле себя.

— Значит, возможность была…

— Но я ничего не понимаю…

— Вот что, Анюта, я сейчас уйду, и больше сегодня мы не увидимся. Не спрашивай ни о чем, потому что я сам ничего не знаю. Просто нам пока не следует встречаться. Поняла?

— Не поняла. Почему не следует? Ты же не уезжаешь?

— Мы встретимся завтра, — сказал я, не отвечая на вопрос. — А пока ты подумай, кто еще мог знать обо всем и написать эту проклятую записку?

— Я и сейчас…

— Не торопись, хорошенько подумай.

Я пожал ей руки и быстро вышел, не дожидаясь ее очередных недоуменных расспросов. Да и что мог ей сказать? На работу я должен был явиться послезавтра, и торопиться мне действительно было некуда. Но не мог я не верить той "проницательной женщине", предупреждавшей об осторожности. Не посчитаться с ней было для меня все равно что пренебречь ею. А это было выше моих сил. И я собирался оставшиеся два дня использовать, как говорится, на полную катушку, поменьше встречаться с Аней, купаться, загорать, снова купаться и снова загорать. И только.

Купаться и загорать труда для меня не составило. Но как было не думать обо всем том, что нежданно-негаданно закрутилось вокруг нас? И получалось, что и купание было для меня не купание, и отдых не отдых. В конце концов я не выдержал и в тот же вечер отправился к Ане. Она сидела в своей комнате, словно ждала меня.

— Я как знала, что ты придешь, — сказала она.

— Вспомнила что-нибудь?

— Ничего я не вспомнила. Но как знала…

— Вот что, Аня, — сказал я, только теперь, экспромтом, решив, что мне надо делать. — Сегодня ночью я полечу в Москву, все равно отдыха у меня не получается. Попробую поговорить с Зоей Марковной.

— Конечно, надо поговорить. Она хороший человек, она все расскажет…

— И нужно показать записку Егору Ивановичу, все рассказать, посоветоваться.

— Все нельзя, — испуганно вскрикнула Аня.

— Почему нельзя? У нас с тобой была искренняя любовь, чистая…

— Стерильная, — невесело усмехнулась она.

— Тем более. Он умный человек, поймет.

— Он больной. У него два инфаркта было.

— Тем более. Хуже будет, если он все узнает от других.

— От кого?

— Не знаю. Ничего не знаю. Я просто боюсь за всех нас, вот и все.

— Ты?! Боишься?! — Она была искренняя в своем удивлении, и я только теперь понял, до какой степени она идеализировала меня.

— Я боюсь неизвестности.

— Я тебя понимаю. Ох, как я тебя понимаю! — горячо воскликнула она, и в голосе ее была никогда мною не слышанная тоска.

5

Как раз в эти дни на Москву навалилась небывалая жара. Даже ночью, сойдя с самолета в аэропорту Внуково, я почувствовал это: душный воздух был неподвижен, над аэродромом пахло сгоревшим керосином. Единственное спасение было в здании аэропорта, где, хоть и не в полную силу, но все же работали кондиционеры. Но, умчавшийся из Ялты, я все еще торопился сам не зная куда, поэтому сразу же ринулся искать транспорт, которого, как обычно в ночную пору, для всех не хватало: на автобусных остановках маялись длинные очереди.

Мне удалось приткнуться четвертым пассажиром в такси, и через час я был уже дома. Блеклый бесцветный рассвет висел над крышами. Под окнами ходила поливальная машина, мочила дорогу. Под ее монотонный гул я уснул крепким сном праведника, не ведающего тревог.

Но тревоги, как видно, только того и дожидались, чтобы я вернулся домой. Приснился мне астматичный хрип умирающего старика, дышащего с размеренными звонкими всхлипами. Еще во сне я понял, что это звонит телефон, взял трубку, но услышал все те же бесконечные звонки. Наконец, понял, что все это мне продолжает сниться, сделал усилие, проснулся окончательно, встал и пошел к стоявшему в коридоре телефону. В окна бил яркий, ослепляющий солнечный свет.

— Ты чего, в ванне сидишь? — услышал голос Игоря Старостина.

— Почему в ванне?

— Сейчас все, кто не на работе, в ваннах сидят. Такая жара.

— Жара?

— Ты что, с неба свалился?

— Ага, я ночью прилетел, спал.

— Не до сна сейчас. Ты звонил Вале Калининой?

— Звонил.

— Ну и что?

— Приеду, расскажу. Дай поспать.

— Ты из Ялты звонил? А ты теперь позвони. Она что-то хочет тебе сказать.

— Ладно. — Я зевнул, положил трубку и пошел досыпать. Даже возможность позвонить этой женщине меня сейчас не волновала.

Сколько проспал, не знаю, только меня снова разбудил телефон. Солнца в комнате уже не было, зато оно вовсю полыхало на кухне, выходящей окном во двор. В первый момент мне показалось, что коридор залит водой, так блестел паркет. Впечатление дополняло то, что ноги липли к полу. Я встал весь мокрый, словно в квартире прошел дождь. Недоумевая по поводу столь странного своего состояния, я босиком прошлепал к телефону и только тут сообразил, в чем дело: в комнате стояла страшная жара, и я был весь мокрый от пота.

— Алло! — сказал я усталым голосом.

— Здравствуйте. Это вы?

В одно мгновение я окончательно проснулся и похолодел от испуга, словно та, что была на другом конце провода, могла видеть меня, сонного, мокрого, почти голого.

— Как вы… разыскали… мой телефон?

— Ну, в двадцатом веке это проще простого.

— Я собирался вам звонить…

— Да, мне сказали, что вы будете звонить.

— Нам надо повидаться, — бухнул я и затаил дыхание, ожидая, что она ответит на такое нахальство.

— Обязательно надо, — сказала она. — Я сейчас могу к вам приехать.

— Вы? Сейчас? Только не сейчас! — Я был ошарашен таким бесцеремонным предложением и напуган тем, что она увидит весь мой хаос.

Она засмеялась, и я как-то сразу понял, что она отлично разбирается и в сказанном и в недоговоренном.

— Тогда приезжайте сами. В институт. Я вас буду ждать.

Я увидел ее еще с дороги. Она стояла за большим, во всю стену, окном институтского вестибюля и смотрела на улицу. Ничего в ней не было выдающегося, но мне казалось, что и белый мешковатый халат сидит на ней как-то по-особенному модно, и ее поза — с руками в карманах — само изящество. Она что-то говорила мне, показывая в сторону входной двери, удивленно раскрывала глаза, снова говорила и смеялась, то ли радуясь моему непониманию, то ли сердясь.

Мы поздоровались как старые знакомые, непринужденно и просто, прошли по каким-то коридорам и оказались в пустой комнате с большим столом посередине, уставленным электроизмерительными приборами, осциллографами и всякой непонятной мне аппаратурой.

— Тут нам никто не помешает, — сказала она, плотно закрыв за собой дверь.

— Секретный разговор?

— Не секретный. Хочу показать вам одну записку.

— Записку?!

— Что вас так удивило?

— Ничего. Просто последнее время я стал бояться записок.

— Я так и думала. Посмотрите-ка.

Она отодвинула какой-то прибор, развернула и положила передо мной лист бумаги. На нем с большим отступом друг от друга были напечатаны на машинке три фразы:

"Знаете ли вы, кто мать вашего будущего зятя?"

"Прежде, чем выдавать дочку замуж, познакомьтесь с родителями Жениха".

"Если вы выдадите свою дочь за Петра Колобкова, случится большое несчастье".

— Что это такое?

— Давайте подумаем вместе.

Я насторожился, но тут же решил, что если эта женщина имеет отношение к тексту, то она знает и о моей записке, и потому таиться нечего. Лихорадочно зашарил в кармане, выхватил бумажник, достал записку и сразу понял, что она и фразы на листке, лежавшем передо мной, напечатаны на одной машинке.

Валя взяла у меня из рук записку, внимательно прочла ее, подняла голову, тревожно посмотрела мне прямо в глаза.

— Это вы нашли в почтовом ящике, — утвердительно сказала она.

— Все-то вы знаете. Я уж начинаю бояться…

Она прервала мой монолог просто тем, что коснулась пальцами моей руки.

— Вы бы лучше спросили, откуда у меня этот листок.

И, не дожидаясь вопросов, начала рассказывать. Несколько дней назад, зайдя в приемную, она увидела, как Зоя Марковна торопливо закрыла пишущую машинку газетой и необычно засуетилась. Никогда прежде не видевшая Зою Марковну такой растерянной, если не сказать, испуганной, она подошла вплотную к столу. Как раз в этот момент звякнул вызов, и Зоя Марковна кинулась в кабинет директора. Но стремительное движение ее грузного тела сбросило газету с машинки, и Валя увидела то, что было напечатано на листке. Тогда она еще не поняла до конца, что означали эти фразы, но почувствовала какой-то подвох и потому вставила в машинку чистый листок и перепечатала текст. Затем все сделала, как было, закрыла машинку газетой и ушла. И уже у себя в кабинете, поразмыслив, поняла, что затевается что-то недоброе против семьи директора института…

Минуту я сидел молча, переваривая услышанное. Интрига, чистой воды интрига! Но зачем? Кому от этого выгода и какая?

— Дайте мне этот листок, — решительно сказал я. — Пойду поговорю с Зоей Марковной.

В тот момент я был убежден, что мне удастся если не вытянуть из секретарши признание, то хотя бы по ее поведению понять что-либо.

До чего же я был наивен в оценке таких людей, как Зоя Марковна!

Она встретила меня не только недружелюбно, но даже враждебно. Косо взглянула поверх машинки и, даже не ответив на мое "Здрасьте!", с ожесточением принялась молотить по клавишам.

— Егор Иваныч у себя? — ошарашенный таким приемом, спросил я.

— Нет его! — резко ответила Зоя Марковна.

— Когда он будет?

— Не знаю.

— Вы и вдруг не знаете? Не поверю, — сказал я это весело, чтобы разрядить обстановку. Но, похоже, только еще больше зарядил ее.

— Я тоже еще вчера многому бы не поверила.

— О чем вы?

— Вы знаете о чем.

— Догадываюсь, — сказал я, ничего, впрочем, не понимая. — И потому хочу задать вам один вопрос. Зачем вы написали эту записку?

Она взглянула на листочек, вырванный из записной книжки, который я положил перед нею на стол, сунула его в какую-то папку и подняла на меня глаза, полные гнева.

— Э, нет, — сказал я, протягивая руку к папке. — Записку-то вы мне отдайте.

Она быстро сунула папку в ящик стола и резко встала.

— Я думала, что вы простой развратник, но вы еще и клеветник!

Я чуть не подпрыгнул от таких слов, но сдержался. Ждал, что она назовет меня клеветником. Но развратником? Почему развратник, при чем тут развратник?! Однако пришлось проглотить оскорбление.

— А вот это вы тоже никогда не видели? — Отступив на шаг, я показал листок, взятый у Вали, и не без злорадства увидел самый настоящий испуг в глазах секретарши. На это я и рассчитывал. Она-то считала, что порвала листок, а он — вот он, напечатанный на ее бумаге и на ее машинке.

— Провокация! — взвизгнула она.

Ну вот, теперь у меня был полный набор ярлыков, но я не расстраивался. На меня ей их наклеить не удастся, ведь я же не здесь работаю. И потому я удовлетворенно наблюдал, как переливаются краски на ее лице, словно цвета побежалости на разогретой железной болванке.

— Я не собираюсь никуда жаловаться. Скажите, что вы хотели пошутить с этой запиской, и дело замнется…

— Клеветник! — снова выкрикнула она. — Развратник!..

— Выходит, дело нешуточное. Но зачем все это? Какая вам-то корысть от того, поженятся наши дети или не поженятся?

— Зато вам сплошная корысть. — Она уже приходила в себя, к ней возвращалась способность говорить нормальным человеческим языком, а не только восклицаниями. — Удобно устраиваетесь.

— Вы о чем?

— Все о том же. Сами кругом в дерьме, а к другим принюхиваетесь?..

Она прямо так, почти спокойно, произнесла эти слова, оглушив базарной терминологией. И я замолк, не зная, что сказать. Было неловко разговаривать с женщиной в таком же тоне, а другие слова все казались сейчас убогими, неубедительными. А она все говорила и говорила, выкрикивала обидное, оскорбительное, и все повышала голос, явно рассчитывая на то, что кто-то услышит из коридора, заглянет, будет свидетелем моего "хамского разговора с женщиной". Так уж принято считать: если женщина хамит, а мужчина при этом присутствует, то, само собой разумеется, он и виноват.

Я понял, что разговора, за которым пришел сюда, сейчас не получится, и потому повернулся и пошел к выходу, преследуемый гневно-грубыми тирадами. Когда закрыл дверь, вздохнул облегченно и понял, что бежал. Позорно бежал с поля брани, воодушевив Зою Марковну видимостью победы.

Мне не хотелось растерянным и беспомощным показываться Вале, и я прямиком направился к выходу из института. Уже из дома позвонил ей, сказал, что переговоры с Зоей Марковной ни к чему не привели, но подробности я расскажу позднее, когда высплюсь. Мне и в самом деле ничего больше не хотелось в этот момент, только спать. Сказывались бессонные ночи, жара, усталость…

6

Выспаться мне снова не дал телефонный звонок. Я унес телефон на кухню, чтобы не мешал, но он звонил так долго и настойчиво, что в конце концов разбудил меня. Я прошел в кухню, взял трубку и услышал взволнованный крикливый женский голос:

— Приезжай, скорее приезжай, скажи сам, как все было. Это неправда, это чудовищная неправда!..

— Кто это? — спросил я хриплым со сна голосом.

— Ты меня не узнаешь?

И тут я узнал — Аня. И удивился ее требованию. Это только в кино люди ездят куда и когда хотят. А в жизни не так-то просто взять и поехать в Ялту. Хотел сказать Ане, что мне завтра на работу, что снова отпроситься вряд ли удастся, но она, словно догадавшись о моих мыслях, выкрикнула нервно, почти истерично:

— Да здесь я, здесь, в Москве!..

— В Москве? Как ты тут оказалась?

— Только что прилетела… — Она заплакала. — Не спрашивай ни о чем, приезжай. Ты должен сам все рассказать…

Трубка зачастила гудками, и я, положив ее, растерянно огляделся. Голова была еще тяжелой. Дома на улице розовели в вечернем солнце. В раскинутую форточку тянул горячий ветер…

Когда я подходил к дому, где жили Колобковы, из-за угла вынеслась белая машина, едва не сбив меня. Я отскочил в сторону, упал, уронив урну, больно ударился о нее боком. Из урны почему-то полилось молоко. Это было так неожиданно, что я первым делом заглянул внутрь и увидел два рваных пакета. Лишь после этого посмотрел вслед машине. Не для того, чтобы запомнить номер, хотя в моем положении это было бы самым естественным. Просто мне не пришла в голову эта мысль, что нужно запомнить номер машины, едва не сбившей меня. Номера я уже не разглядел, зато ясно увидел красный крест на заднем стекле: это была машина "Скорой помощи".

У подъезда стояли несколько пожилых женщин, о чем-то оживленно беседовали. На меня они посмотрели с интересом, словно моя персона могла как-то оживить их беседу.

Лифт не работал. Я поднялся на пятый этаж и остановился в изумлении: обитая черным дерматином дверь квартиры Колобковых была открыта. Заглянул внутрь и, никого не увидев, позвонил. На звонок никто не вышел: и я позвонил снова. Затем вошел в прихожую, прислушался. И показалось мне, что там, в глубине квартиры, кто-то плачет. Прихожая выглядела как-то иначе, чем в тот раз, когда я впервые приходил сюда. Заглядывать в комнаты я не решался и стоял, стараясь понять, что же, собственно, изменилось. И вдруг понял: беспорядок. Именно беспорядок отличал ее от той, убранной, ухоженной, аккуратной, какой она была несколько дней назад. В углу, прямо на полу, валялся плащ, туфли стояли посередине пола носками в разные стороны, а на вешалке висела полосатая пижама.

— Есть кто-нибудь?

Снова никакого ответа.

Тогда я пошел по узкому длинному коридору мимо распахнутых настежь дверей. Беспорядок был повсюду, словно хозяева только что уехали, собравшись в спешке.

В конце коридора на стеклянной двери матово белело изображение самовара. По нему время от времени скользила легкая тень, словно самовар кипел. Я приоткрыл дверь и увидел Аню, стоявшую у окна. Одной рукой она держалась за занавеску, тянула ее, покачивала, словно старалась сорвать и не могла.

— Что случилось? — спросил я, подходя к ней. Она резко обернулась, прижалась ко мне и громко разревелась. За окном был виден кусок улицы и угол, на котором меня чуть не сбила машина "Скорой помощи".

"Скорой помощи"?! Резко, почти грубо я взял ее за плечи, потряс.

— Что случилось?!

Она перестала всхлипывать, но неожиданно обмякла в моих руках, словно из нее вдруг вынули все кости. Подняла лицо, все в красных пятнах от слез, медленно повернула его к столу, на котором между чашек недопитого чая россыпью валялись какие-то фотографии. Я взял одну и увидел Аню. Она стояла вплотную к какому-то мужчине и, запрокинув голову, счастливо смеялась. Рядом росла пальма, низкая, широко растопырившая огромные свои листья, в отдалении темнели глубокие лоджии какого-то большого дома. Снимок был солнечным, резко контрастным, южным. Никогда я не испытывал ревности, а тут кольнуло: ай да Аня, с кем это она? И тут разглядел, что мужчина на снимке я сам и есть. Точно. И было это всего лишь на днях, в санатории. Мы стояли на площадке над берегом и разговаривали, а неподалеку, помню, крутился тот фотограф.

— Я позвонила, а ему… ему плохо, — прерывисто всхлипывая, говорила Аня. — Я прилетела, а тут жара… и эти… снимки. А у него сердце…

На всех фотографиях были только я и Аня. Вот я поддерживаю ее за локоть, вот тяну ее за руки, помогая подняться на склон, вот даже держу за талию, чтобы она не ушиблась, спрыгивая с обрыва, и у Ани такое лицо, словно она и боится чего-то, и ждет не дождется, замирая сердцем от радости. Хорошо поработал фотограф. Были фотографии, где мы рядышком лежим на пляже, где прижимаемся друг к другу, даже вроде как целуемся. Совершенно не помню, чтобы мы прижимались или целовались, тем более полуголыми, как изображено на фото. Впрочем, на пляже и могли где-то коснуться друг друга. Даже точно могли. Когда я выносил ее из воды, конечно же, прижимал к себе. Я не чемпион по поднятию тяжестей, чтобы нести человека на вытянутых руках. И если срезать низ фотографии, оставив в кадре одни только голые плечи, то создается видимость, что люди вовсе голые. Так уж мы, люди, устроены, дорисовываем воображением то, что на снимке-рисунке лишь намечено… Фотограф знал, что делал. А все кричал, что снимки-де позарез нужны для газеты. А они, выходит, вот для чего были нужны.

"Значит, фотограф специально охотился за мной? — мелькнула мысль. Но зачем? Кому понадобилось компрометировать меня да еще таким трудоемким способом? Кинули бы анонимку — испытанное средство проходимцев. Чего ж устраивать слежку?..

Эгоист ты, эгоист! — мысленно обругал я себя. — Подумаешь, персона! Это ж Аню компрометируют, Аню, а не тебя…"

Растерянный, я шагнул к ней, и она шатнулась навстречу, словно я был самой надежной защитой в этой сумятице.

— Что это? Зачем это? Кому это нужно? — спрашивала она, близко заглядывая мне в глаза. А я отводил взгляд, словно и в самом деле был в чем-то виноват, бормотал успокаивающе, что все выяснится, все устроится, все будет хорошо. — Может, я и виновата, но ему-то зачем? У него же больное сердце. Егора-то за что? У него же два инфаркта было…

И тут мы оба вздрогнули, услышав глухое фырканье за приоткрытой дверью.

— Нехорошо, молодые люди. Хотя бы потерпели. Недолго осталось…

Дверь медленно растворилась, и мы увидели притворно улыбающееся лицо Зои Марковны.

— Что вам нужно? — спросил я, едва придя в себя.

— Мне ничего. Я человек посторонний. А вот Егора Иваныча жалко. Довели, долюбезничались…

— Как вам не стыдно! — выкрикнула Аня. — Зоя Марковна, что вы такое говорите?

— Что уж теперь говорить. Теперь уж поздно говорить.

— Уйдите, — сказал я. — Не видите, без вас тошно.

— Я-то уйду, а вы, конечно, останетесь. Как же, того добивались…

— Пошла вон, скотина! — неожиданно для самого себя заорал я и шагнул к ней.

Не знаю, что бы я сделал в этот момент, может бы, выставил ее на лестницу и запер дверь. Или демонстративно ушел бы на ее глазах, чтобы эта дура не распространяла слух. Но инициатива в этом нелепом конфликте, как видно, с самого начала принадлежала не мне. Зоя Марковна неожиданно резво выбежала на лестничную площадку, ударилась животом о перила, навалилась на них и закричала так, что, казалось, голос ее можно было услышать во всех соседних отделениях милиции:

— Юрий Сергеич, Юрий Сергеич, идите скорее сюда!..

И тут я увидел такое, от чего в первый миг просто-таки остолбенел: металлический стояк лопнул, и вся полоса перил перекосилась в одну сторону, и круглая фигура Зои Марковны легко заскользила по образовавшейся горке. Последнее слово «сюда» переросло в звериное "а-а-а!..". Я поймал на себе ее не то умоляющий, не то ненавидящий взгляд, но не двинулся с места. Не знаю, помог ли бы ей, кинувшись спасать, скорей всего ничего бы уже не успел. Но, я, оглушенный гневом на нее, не тронулся с места, стоял и смотрел, как она размахивала руками, словно желая ухватиться за какую-то невидимую преграду, быстро соскользнула с перил и с нечеловеческим воем исчезла в лестничном пролете. В следующий миг весь дом словно бы охнул от какого-то непонятного удара. Я подбежал к оборванным перилам и увидел Зою Марковну на металлической сетке, натянутой на уровне третьего этажа.

Потом я увидел на лестнице незнакомого пожилого человека в черном костюме с галстуком-бабочкой. Человек этот стоял на пролет ниже и, не поднимаясь, кричал мне что-то злое, чего я не мог разобрать за шумом, стуками, криками, внезапно заполнившими дом: люди выскакивали на лестницу, хлопали двери, слышались громкие голоса.

— Вы ее столкнули! Вы ее столкнули! — наконец разобрал я.

— Думайте, что говорите!..

Он отступил на несколько ступенек и снова закричал:

— Все видели: это вы ее столкнули!

— Да она же сама… перила сломала!..

Тут Зоя Марковна, видимо очнувшись от падения, снова громко запричитала, лежа на сетке, и человек с неожиданной для его возраста прытью поскакал по ступенькам вниз.

— Что тут за шум? — спросила Аня.

— Кто это? — в свою очередь, спросил я, указав на бегущего по лестнице человека.

— Это же наш Юрий Сергеич.

— Кто он такой?

— Профессор Ровнин, заместитель Егора Ивановича.

— Чего он-то здесь? Чего им обоим тут надо?

— Наверное, решили, что с Егором Иванычем несчастье, вот и пришли.

— Ты звонила в институт?

— Нет, не звонила.

— Откуда же они узнали? Егора Иваныча только что увезли, перед моим приходом. Я видел машину "Скорой помощи"…

— Я не знаю…

— Зато я знаю.

Сказав это, я замолк, не решаясь высказать смутное подозрение, вдруг поразившее меня. Аня дышала мне в затылок, ждала. А я молчал. Да и что мог сказать? Что все случившееся за последние дни разыгрывалось по хорошо обдуманному сценарию? Что даже моя поездка в Ялту, как сказала Валя, запланирована этими «сценаристами»? Что главные исполнители этого спектакля — я и Аня, а главная жертва — Егор Иванович Колобков? Не просто как человек, а именно как академик, директор большого научного института. Кому-то было нужно свалить его. Всего скорей этому вот Юрию Сергеевичу, который теперь наверняка на правах заместителя займет его кабинет. И мы блестяще справились со своими ролями. Кто-то, видно, хорошо знал меня, если решил, что я, получив угрожающую записку, не выброшу ее, а потеряю покой. И побегу к родителям моего будущего зятя, и встречусь с Аней, разбужу в ней былое чувство. И она, не справившись с собой, даст мужу повод для ревности. А ревность, если ее еще подогреть, — хорошая основа для сердечных волнений. А сердце и без того едва стучало, ослабленное двумя инфарктами. Третий инфаркт — это почти верная смерть, или, в крайнем случае, — полный отход от дел. А это значит, для кого-то освобождается пост руководителя важного научного института, а может, и вакансия академика.

Все было сделано для того, чтобы нашими же руками убить нашего же человека. Вот как бывает: убитый есть, а убийц нету. Нету убийц! Нету?.. Но ведь ты знаешь, что они есть!.. Что толку, что знаешь, к ответственности-то не привлечешь. А вот он, респектабельный Юрий Сергеевич, вполне может привлечь меня к ответственности. Многие слышали, как он кричал: "Столкнул!" Да если еще Зоя Марковна подтвердит это же! А она подтвердит, можно не сомневаться… Посадить не посадят, а голоса, как обвинителя, лишат. Кто поверит во всю эту галиматью с запиской, с угрозами, с беспокойством отца, рискнувшего доискиваться правды у женщины, когда-то безумно любившей его? Записка напечатана на машинке Зои Марковны? Но поди докажи, кто ее напечатал… Нет выхода. Никакого. Тупик. Борьба с собственной тенью.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове, должно быть, за какие-то секунды. Потому что Аня все стояла у меня за спиной, дышала в затылок, ждала чего-то. А внизу все скрипела металлическая сетка, с которой, причудливо причитая, выбиралась Зоя Марковна.

Ничего не сделаешь.

— А хотя бы и ничего! — сказал я, и Аня отшатнулась, обошла меня, вопросительно заглянула в лицо. Потом, словно спохватившись, бросила взгляд на оборванные перила и, охнув, побежала вниз по лестнице.

— Не ходи туда, — сказал я.

Она остановилась, оглянулась,

— Ничего не сделалось твоей Зое Марковне. К тому же там есть помощники. А выслушивать оскорбления тебе ни к чему.

Но она все же побежала вниз. А я пошел на кухню, стал рассматривать фотографии. Потом увидел на полу смятый конверт без марки, без каких-либо почтовых знаков. На конверте было напечатано: "Полюбуйся, как проводит время на курорте твоя жена. С этим мужиком она спала еще до тебя, двадцать лет назад, и при тебе спала, а ты, как все мужья-рогоносцы, пребываешь в блаженном неведении. Так узнай же, старый дурак!"

Меня трясло от бессильной злости. Куда-то надо было идти, что-то делать. Пусть я ничего не докажу, но с кем-то поговорить о случившемся было просто необходимо. Институт, которым руководит академик Колобков, занимался не пустяками, а весьма серьезными проблемами, имеющими государственное значение. Если бы кто-то сломал прибор, это рассматривалось бы как попытка сорвать важный опыт, как вредительство. А ведь научный институт не только приборы да машины, это прежде всего головы, умы. И если выводят из строя первую из них, если делается попытка подменить ее другой, значит, в этом кто-то заинтересован. Шкурничество? А только ли шкурничество? Может, тут затрагиваются и государственные интересы?

Я собрал фотографии, аккуратно сложил их в конверт и спрятал в карман. Я еще не знал, что именно предприму, но был уверен: предприму обязательно…

Был поздний вечер, когда я вышел на улицу. Не следовало оставлять Аню одну, но и ночевать в доме Колобковых я не мог: кто знал, на какую еще пакость способны интриганы? Небо над домами полыхало сочным закатом, и от этого вся Москва, как и Ялта два дня назад, казалась погруженной в оранжевый сироп. Фонари в пору белых ночей не горели, и нечему было разбавить эту краску, залившую город.

Из дома позвонил Ане и неожиданно услышал ее смех. Страшно испугался за нее, но она, словно поняв мое состояние, заговорила быстро, заторопилась рассказать, что буквально минуту назад ей позвонил врач и успокоил: у Егора Иваныча ничего страшного. Она радовалась, не отдавая себе отчета, что при инфаркте ответ "ничего страшного" означает простое утешение. Но я не сказал этого: пусть успокоится…

И снова меня разбудил телефонный звонок. С трудом проснувшись, не открывая глаз, я прошел в коридор и услышал в трубке испуганный Светкин голос:

— Пап, что случилось?!

— Ничего не случилось. Ты откуда?

— С вокзала. Мы приехали…

— Почему приехали?! — Очень некстати был их приезд, очень.

— Тетя Аня телеграмму прислала.

— Тетя Аня? — Ну конечно же, догадался я — для Светки она тетя. А я для Петьки — дядя. Дядя! Я оглядел в зеркале свою опухшую со сна небритую физиономию с морщинами на лбу и у глаз. — Она что, вызвала вас?

— Пап, проснись. Конечно, вызвала, раз приехали.

— Что она вам написала?

— Счас… — В трубке зашуршало, и я услышал приглушенное: — Петьк, дай телеграмму… Вот… "Срочно приезжайте, случилось большое несчастье". Какое несчастье, пап?

— Да ничего серьезного, зря вы всполошились… — Я тянул, стараясь придумать что-нибудь поубедительнее. — Егор Иваныч заболел.

— Серьезно?

— Врач говорит: ничего страшного.

— Почему же она так написала?

Я и сам хотел бы знать — почему? Успокоил же врач… Или она отправила телеграмму до того, как ей позвонил врач? Иначе бы она не написала "случилось большое несчастье"… "Случится большое несчастье" вдруг вспомнил я записку. И даже не поверил догадке: и там и тут одни и те же слова.

— Приезжай домой, — торопливо сказал я Светке.

— Не, я поеду с Петькой.

— Тащи его сюда. Нечего среди ночи волновать Анну Петровну.

— Так она сама…

— Приезжай, тебе говорят!

Я положил трубку и тут же принялся набирать номер Ани. Но уже набрав двойку, сам еще не осознав почему, начал крутить совсем другие цифры.

— Слушаю, — послышался в трубке старческий голос. — Кто это среди ночи?

— Мне бы Валентину Игоревну.

— Ишь ты, "мне бы". Днем надо звонить, молодой человек.

— Да я уж не молодой.

— Не молодой? Тем более…

— Слушаю, — вмешался Валин голос, и я по похожести интонации понял, что разговаривал с ее матерью. — Это вы?

— Почему вы решили, что это я?

— Больше некому.

— Некому?! — Выкрикнул я это восторженно, и она рассмеялась.

— Представьте себе. Так что случилось?

— Вы знаете, что Егор Иваныч в больнице?

— Я знала, что его положат, три дня назад.

— Откуда? Он же только вчера…

— Я вам потом расскажу.

— Может, вы знаете и о фотографиях?

— Да, знаю. Я вам говорила: будьте поосторожней.

— Откуда вы все знаете? — Меня обдало холодом: неужели она замешана в этой истории и все ее прежние слова — игра?

— Вечером я звонила Анне Петровне.

— Тогда вы, может, и о телеграмме знаете? Она детей вызвала.

— О телеграмме не знаю. — Валя помолчала немного и добавила: — Это не она посылала.

— Кто же тогда?

— Боюсь, что снова Зоя Марковна.

— Зачем детей-то?

— Она же не знает, что у Егора Иваныча ничего страшного. Она думает у него инфаркт. Третий инфаркт. Понимаете?

— Ей хочется добавить ему страданий?

— Вот именно. Когда человек на грани, достаточно любого дополнительного толчка.

— Ну и гадина! — вырвалось у меня. — Верно вы говорили…

— А дети что, уже приехали? — перебила она меня.

— Звонили с вокзала. Я сказал, чтобы ехали ко мне.

— Правильно сделали. Анна Петровна из боязни, что дети узнают о фотографиях, может наделать глупостей. Ее надо подготовить. Я это сделаю.

— Вы?..

— Я позвоню ей и все объясню. Прямо сейчас. Она должна сказать детям, что посылала телеграмму. Да, да, придется взять это на себя. Пусть скажет, что испугалась за Егора Иваныча и послала телеграмму. А уж потом узнала, что ничего страшного. Только так, другого выхода нет…

Я слушал и млел от восторга. Такая женщина! Любую паутину враз распутает.

— Что вы молчите?

— Я не молчу, я восхищаюсь вами.

— Раз пошли комплименты, значит, говорить больше не о чем.

— Как же не о чем? — Мне очень не хотелось, чтобы она вешала трубку.

— Не о чем, не о чем. Успокойте детей и ложитесь спать. Еще только светает.

Положив трубку, я подошел к окну и долго смотрел на улицу, словно побеленную близким рассветом. По улице прошла поливальная машина, наполнила тишину гулом и плеском. Но сегодня поливальная машина была вроде бы ни к чему: не бледное, как вчера, а сочное, розовое небо над крышами обещало перемену погоды.

Молодые приехали на такси, оживленные, разговорчивые. Я кое-как уговорил их никуда пока не рваться, а хорошенько выспаться с дороги, поскольку — и это был единственный аргумент, приходивший мне в голову, утро вечера мудренее. Светка скоро затихла в своей комнате, а Петр все сидел у телефона, пытался дозвониться матери. Но телефон был занят — как видно, Валя все втолковывала взволнованной Ане, что к чему. Наконец я догадался высказать идею, что телефон, по-видимому, неисправен, и чуть ли не силой уложил Петра спать. И тот сразу уснул, едва прислонившись к подушке, — видно, измаялся в дороге.

Солнце уже заглядывало в комнату, когда и я тоже с наслаждением вытянулся на своей постели. Потом встал, поплотнее задернул шторы и снова лег. Последней мыслью было самоуверенное, как всегда в полусне, предположение, что если просплю, то как-нибудь отговорюсь в отделе, что начальник меня, несомненно, поймет и не осудит, поскольку у меня такое дело… Какое именно дело я собирался ему объяснить, этого я не успел додумать, провалился в сладкую теплую пустоту…

— Пап, ты не проспал? — Светка в тонком халатике трясла меня за плечо. — Уже половина одиннадцатого.

— Конечно, проспал, — сказал я, с трудом раздирая глаза.

— Так беги скорей.

— Бегущий одиночка смешон. Бегать надо вместе со всеми, или уж не бегать вовсе. — Когда хочется спать, все мы, как дети, впадаем в разглагольствования, стараясь оправдать свою лень.

— Как же ты?!

— Да уж как-нибудь.

Я добрался до телефона, дозвонился Игорю, попросил его похлопотать перед начальством, чтобы дал мне сегодняшний день за свой счет, за счет отпуска, за будущую отработку или как угодно. Игорь сказал, чтобы я не беспокоился, и я действительно перестал беспокоиться, потому что знал своего приятеля: если сказал — не подведет, и заперся в ванной, чтобы сначала под горячим, а потом под холодным душем окончательно прийти в себя.

Когда выключил воду, услышал голос Петра в коридоре, разговаривающего с матерью по телефону. Разговаривал он спокойно — как видно, Аня, подготовленная ночной беседой, вела себя нормально. Я вышел, отобрал у Петра трубку, затолкал его, полураздетого, в ванную, заявив, чтобы не смел в таком виде показываться Светке, ибо, как мужчина мужчине могу сказать разлюбит. И когда, проделав все это, приложил трубку к уху, неожиданно для себя услышал всхлипывания.

— Алло, слушаю, — сказал я как можно спокойнее, зная, что Петр сейчас, пока не включил душ, все слышит.

— Как она могла?! — запричитала Аня. — Я с ней всегда по-родственному, а она…

— Все будет хорошо! — бодрым голосом сказал я.

— Что хорошо? О чем ты?

— Мы сейчас позавтракаем и приедем. Все вместе.

— Ты что, не слышишь меня?

— Прекрасно слышу.

— Что-то я тебя не понимаю…

— Что в больнице? — попытался я переменить тему.

— Врач сам звонил, сказал: все хорошо.

— Ну вот, я же говорил…

— Что ты говорил? Нет, я сейчас поеду и все ей выскажу, этой мерзавке. Чтобы не лезла в наши семейные дела.

— Ты что, в самом деле собираешься?

— Я уже собралась. Стою одетая.

— Погоди, — испугался я за нее, — пойдем вместе.

Мне совсем не хотелось сейчас мчаться через весь город только для того, чтобы ввязаться в пустую, наверняка скандальную, женскую ссору. Я всегда робел перед женским натиском, избегал влезать в острые дискуссии, в которых участвовали женщины. Их алогичность в суждениях и взрывная эмоциональность обезоруживали меня. А то, что Зоя Марковна устроит именно такую сцену, я не сомневался. Куда ей было деваться? Не станет же выдавать тех, кто стоял за ее спиной, подговаривал на такое бессердечнее дело. Было ясно как день, что не сама она, не в одиночку разработала этот дьявольский план. Слежка за мной и Аней, посылка в Ялту фотографа — все свидетельствовало о действиях целой группы, своего рода мафии, поставившей ясную цель — угробить, убрать директора института, освободить место для кого-то своего. А где действует мафия, там люди не болтают о ее планах, боятся. И секретарша будет бояться и, даже припертая к стенке, кинется в истерическую атаку, крикливо вывалит всю грязь, которую сама же и замешала. Сама вываляется в грязи, но и Аню выпачкает, и меня, конечно, как главного «прелюбодея». А заодно и Егора Ивановича. Никого не пожалеет. Расчет один: когда все будут выпачканы, тогда уж трудно будет разглядеть, кто на самом деле грязен, а кто чист.

Пока мы ехали да пока шли по коридорам института, пыл у моей Ани, как видно, поостыл. Она тихо вошла в приемную, скромно села на стул у дверей. А я демонстративно уселся в мягкое кресло, положил ногу на ногу, твердо намереваясь не вмешиваться в женский разговор, только слушать. Зоя Марковна вскочила, увидев нас, засуетилась, с трудом выбираясь из тесного пространства за столом.

— Здравствуйте, Анна Петровна! — затараторила она, будто и не было вчерашнего разговора. — Как здоровье Егора Ивановича?

— Не могу вас обрадовать, — холодно сказала Аня. — Ему лучше.

— Вот и хорошо, а мы-то беспокоимся…

Я поражался самообладанию Зои Марковны. Ей же прямо сказали, что не ей бы беспокоиться о здоровье Егора Ивановича, а она хоть бы ухом повела. Такой феномен был для меня в новость, и я с любопытством рассматривал Зою Марковну, сияющую в улыбке, выглядевшую искренне озабоченной.

— Больше, пожалуйста, прошу не беспокоиться! — выкрикнула Аня, и я побоялся, что она не выдержит, расплачется.

— Как же не беспокоиться, Анна Петровна? Это входит в мои обязанности — заботиться о душевном состоянии Егора Ивановича. Он мой шеф, а я его секретарша.

— Он не ваш и вы — не его. Семейные дела Егора Ивановича не входят в ваши обязанности.

— Как знать…

— А так и знать! — Аня уже срывалась, по ее лицу пошли красные пятна. — Вы своими заботами едва не довели его до могилы. Вы подбрасываете записки, пакостные фотографии, вы…

— А вы?! — вдруг грозно крикнула Зоя Марковна. Она снова протиснулась на свое место, села за стол и выпрямилась там в привычной позе неприступного каменного идола. — На себя-то посмотрите… Я, что ли, целуюсь с этим… — Она пренебрежительно кивнула в мою сторону. — Я, что ли, валяюсь с ним на пляже, а может, и еще где-то?..

— Да вы! Да вы!.. — Аня заплакала, умоляюще посмотрела в мою сторону. Я молчал, хотя стоило это мне немалых усилий.

— Я прихожу к Егору Иванычу домой, чтобы проведать больного, и застаю вас с этим, — она снова кивнула в мою сторону, — в объятиях. И это сразу после того, как мужа увезли в больницу. Не стыдно вам?! И детей не для того ли свели, чтобы за их спиной…

— Детей-то пожалейте. Их-то зачем?.. — еле выговорила Аня.

Кто-то приоткрыл дверь, робко заглянул в приемную.

— Закройте дверь! — крикнула секретарша так грозно, что дверь тотчас захлопнулась. — А вы?! Что вы молчите? — повернулась она в мою сторону. Хотели избавиться от меня? С лестницы столкнули? Это вам не пройдет, свидетели есть…

Я медленно поднялся. У меня было огромное безрасчетливое желание и в самом деле, сотворить что-нибудь такое — например, выкинуть это исчадие лжи и злобы из окна. Она по моему лицу, как видно, поняла, что пересолила с оскорблениями, затихла, сжалась за столом. И Аня испуганно уставилась на меня. А я стоял, покачивался с пяток на носки, старался справиться с охватившей меня безотчетной брезгливой ненавистью.

В этот момент дверь распахнулась и в приемную быстро вошел… Егор Иванович. Был он розов и бодр, совсем не похожий на человека, перенесшего хотя бы крошечный инфаркт. Не поздоровавшись, он прошел к своему кабинету, обернулся в дверях.

— Аня, иди сюда! — сказал резко, даже вроде бы грубо. Дождался, когда она робко прошла мимо него, и плотно закрыл за собой дверь.

Зоя Марковна кинулась было к нему, но застряла в узком проходе между столами. Резко отодвинула стол и застыла на месте, увидев входившего в приемную невысокого коренастого человека. За ним неслышно вошла немолодая женщина с цепким уверенным взглядом. Она как-то легко проскользнула мимо Зои Марковны, стоявшей в проходе между столами, уверенно уселась на ее место, принялась оглядывать бумаги на столе.

— Что это вы себе позволяете?! — взвилась Зоя Марковна.

— Все правильно, — сказал мужчина. — Вы переводитесь работать в отдел.

— Как перевожусь? Почему это перевожусь?! Я не хочу…

Зоя Марковна хватала ртом воздух, не зная, как выразить свое возмущение. Я опустился в кресло, с интересом наблюдая за этой неожиданной сценой. Но тут же снова вскочил, потому что увидел в дверях Валентину Игоревну, Валю. Она посмотрела на меня так, словно нисколько не сомневалась, что я должен быть именно тут, подошла, кивнула и села в соседнее кресло.

— Кто это? — спросил я о мужчине, с каменной неподвижностью стоявшем возле Зои Марковны.

— Начальник нашего отдела кадров… Напрасно она ерепенится, приказ уже подписан… А это новая секретарша. Эта порядок наведет…

Наконец Зоя Марковна опомнилась от своего оцепенения, кинулась к столу, начала хватать бумаги. Новая секретарша решительно отстранила ее руки.

— Что это вы себе позволяете?! — сказала строго, в точности таким же тоном, каким эти самые слова только что произносила Зоя Марковна.

— Здесь… все мое!

— Ваше у вас дома. Здесь вашего ничего нет. Кроме губной помады. Она достала из ящика и положила на стол желтый тюбик. — Когда у меня будут вопросы, я вас позову. А пока отойдите.

— Да что это такое?! Что это такое?! Я буду жаловаться! — запричитала Зоя Марковна и вдруг, сорвавшись с места, промчалась через приемную так, что закачались от ветра занавески на окнах, громко хлопнула дверь.

— Принимайте дела, — сказал начальник отдела кадров новой секретарше и тоже вышел.

Секретарша перекладывала бумаги на столе и, казалось, совсем не замечала нашего присутствия.

— Егор Иваныч пришел, — сказал я шепотом.

— Знаю, — спокойно отозвалась Валя.

— Он вроде и не болен вовсе.

— Не болен, я знаю.

— Что вы знаете? — недоуменно спросил я.

— Да все.

— Все?!

— Все, — улыбнулась она, и у меня защемило сердце, так она, улыбаясь, походила на мою покойную Валю. Или это мне только казалось? Ведь столько лет прошло.

— Вы прямо провидица.

Она пожала плечами.

— Да нет, я просто с самого начала все знала.

— С какого… начала?

— Успокойтесь, к вашей записке я не имела никакого отношения. О ней вы первый мне сказали. А вот когда увидела на столе у Зои Марковны злополучный листок…

— Вы тоже мне первому о нем сказали.

— Нет, не первому. Вы, получив записку, почему-то начали свое «расследование» с конца. Нагромоздили подозрений, помчались в Ялту, то есть вели себя точно так, как и рассчитывала Зоя Марковна или кто там за ней стоял…

— Это я уж понял. А что бы вы на моем месте сделали?

— Я бы показала записку тому, кому ее в первую очередь следовало показать, — Егору Ивановичу.

— Но что бы он подумал?!.

— Вы решили пощадить его и только все запутали. Поймите же, правда, какой бы она ни казалась суровой, только правда и открытость способны защитить от интриг. Интриганы как раз и рассчитывают на то, что человек начнет стесняться наветов и угроз, замкнется и никому ничего не скажет. Где недоговоренность, неясность, там раздолье интриганам. Я, когда увидела тот листок, сразу пошла к Егору Ивановичу. И он все понял. И когда получил фотографии, уже ничему не удивился…

— Как не удивился? А инфаркт?!.

— Не было инфаркта. Сердце, верно, пошаливало, но какое больное сердце выдержит такую жару? Врач настаивал лечь на эти дни в больницу, и Егор Иваныч еще до фотографий собирался лечь.

— Зачем тогда жену вызвал? — Я все не мог смириться с мыслью, что случившееся не трагично.

— Да не вызывал он ее. Она позвонила, он сказал, что собирается лечь в больницу, вот она и прилетела.

— Но ведь она же сама мне сказала — инфаркт.

— А что она могла сказать? Примчалась домой, а тут "скорая помощь", а на столе эти фотографии. Что она могла подумать, зная, что у Егора Иваныча было уже два инфаркта… А Егор Иваныч еще накануне мне сказал, что ляжет в больницу. Заодно, говорит, погляжу, как поведет себя секретарша…

— Это вы! — сказал я уверенно. — Вы все так рассчитали, больше некому.

— Почему я?

— У вас ум Шерлока Холмса.

— Ну, вы скажете! — засмеялась Валя. — Это мы вместе с Егором Ивановичем придумали. Хотели вывести интриганов на чистую воду.

— Что же вы Аню-то, Анну Петровну не успокоили?

— Еще вчера вечером все ей рассказала. И этой ночью целый час втолковывала. А утром поехала в больницу к Егору Ивановичу. Тот как узнал, что дети приехали, — сразу на выписку. Сказал: надо гнать интриганку, пока она детям чего-нибудь не наговорила. Врач отпустил, поскольку жара сегодня не как вчера…

— Ну! — развел я руками. — Голова у вас!.. Аж страшно. — И вдруг спохватился: — А вот когда мы с вами впервые увиделись, вы уже догадывались, что к чему?

— Смутно.

— Что ж вы мне тогда не рассказали?!

— Я ведь не знала, что они затевают. А потом… я растерялась.

— Вы? Растерялись?

Она покраснела.

— Ну конечно, разве я могу растеряться. Я же для вас Шерлок Холмс и только.

Сказала она это насмешливо, с чуть уловимой обидой. Я молчал. Я не мог ничего сказать. Хотя прямо-таки крикнуть хотелось: "Не только!.."

Content

Владимир Алексеевич РЫБИН
ИНТРИГА

1

2

3

4

5

6